Александр Маркьянов (Александр Афанасьев)

Наступление. Часть 2

Подмосковье, Струнино

28 ноября 1987 года

Короткий, почти зимний день подходил к концу, унылый и тусклый, как и сама осень. Рано выпал снег, занеся белым покрывалом черную слякоть оттепелей, изжившие себя, гниющие в лужах желтые листья, упавшие с деревьев, уравнял в непостижимом каком то равенстве всю природу, оставив только два цвета — черный цвет деревьев и белый цвет снега. Как было бы хорошо, если бы вот так, белым, еще не тронутым грязью оттепели покрывалом можно было укрыть всю страну, разом отрешившись от содеянного, и начав новую жизнь с чистого, морозно белого листа.

Темнело. В ожидании последней электрички на Москву — на этом направлении она идет из Александрова, Струнино — следующая, десять минут до нее — на перрон толпился, притопывая, прихлопывая, бдительно смотря за сумками и баулами вещей народ. Была осень, коварное с точки зрения климата время года — и студент, вероятно приезжавший погостить, едва ли не казачка плясал, стараясь согреться. Люди не обращали на него внимания — хмурые, сосредоточенные, погруженные в себя, они хотели только одного — быстрее промотать эту ленту дороги, выйти на своей станции, оттолкаться положенное в грязном, драно-дермантиновом кузове желтого Лиаза-скотовоза и, с облегчением, отпереть до щербинки знакомую дверь, отомкнуть чуть заедающий замок — и окунуться в привычную заводь своего угла. Вечернее путешествие по пригородному пути Московской железной дороги эти люди рассматривали как неизбежное зло на пути домой, с хамством, переполненными вагонами, жесткими, изрезанными ножами деревянными лавками общего вагона и удушливым амбре соседа.

Электропоезд не заставил себя долго ждать — длинная, темно-зеленая, мрачная змея выползла из тьмы, разрезая ее ножом прожектора головного вагона, вздохнула с облегчением, раскрывая свои расшатанные двери, поглотила очередную порцию уставшего, едущего домой люда. В вагонах было не протолкнуться, мест, конечно же, не хватало — натолкались уже в Александрове, в Струнно никто не вышел — ехали в основном до Москвы.

Вместе со всеми во второй вагон от хвоста вошел военный — но военный совсем не такой, каким обычно представляют советского военного. Скорее вольнонаемный — замызганное теплое обмундирование без погон и знаков различия, неуставная шапка — позднее ее стали называть «пидорка», но пока это была просто шапка, какой-то потухший взгляд. От военного отчетливо пахло перегаром — не спиртным, а именно перегаром, особый, затхло-противный запах, он появляется, только если пить долго и мощно.

Военный этот не стал толкаться, локтями высвобождая себе место, он так и остался стоять в тамбуре, чуть отодвинувшись в стороне от двери — чтобы не дуло. Поезд тронулся, он не держался руками, но сохранял равновесие, что было нелегко даже для трезвого человека, не говоря уж о запойном пьянице. Стальная змея упорно ползла через мрак, приближаясь к столице нашей родины — Москве, прокуренный голос хрипло объявлял остановки, с стоном и недовольным шипением открывались двери, входили и выходили люди — а ему, этому военному не было до происходящего никакого дела.

Зато было дело наряду милиции. Не так давно в электропоезде произошло убийство — милиционера, решившего пройтись в одиночку по ночному электропоезду, убили, причем не просто убили — а застрелили из пистолета, еще и забрали ПМ милиционера. Теперь милиционеры опасались ходить в одиночку — ходили нарядами по трое, но и спуску теперь ни в чем не давали. Шухер, в общем — вагонные воришки, умудрявшиеся в вагонной толчее за день наколошматить на зарплату среднего советского инженера, кляня беспредельщиков, отсиживались по катранам, гоняя буру уже на спички (денег не было), и прикидывая, когда же спадет волна.

Вот и ту — патруль из одного мента и двух курсантов школы милиции, героически протиснувшись сквозь плотные ряды советских трудящихся в жестко подрагивающем на стыках вагоне — милиционер в это время придерживал рукой кобуру с пистолетом, единственным на троих, в такой толчее и лишиться недолго — вышел в тамбур, с облегчением вдохнул полной грудью пропитанный запахами мочи хлорки и сигаретного дыма воздух. Курильщики — их было трое, под грозными взглядами стражей порядкам потушили свои наполовину докуренные сигареты, менты уже собирались переходить в другой вагон — как вдруг один и курсантов в тусклом свете плафона заметил еще одного пассажира. Потом, вспоминая, он готов был поклясться, что когда они выходили в тамбур — этого человека тут не было. Однако же он тут был — и внимание курсанта привлекло то, что он очень необычно стоял. Люди в тамбуре либо смотрят в окно, либо друг на друга, либо просто стоят спиной к стенке и смотрят на соседнюю. Этот же — стоял лицом к стене, опираясь лбом о подрагивающую зеленую панель.

Курсант остановился. Потом шагнул к гражданину. В конце концов, он был только курсантом, его еще не научили, не искать неприятностей на свою пятую точку, укрывать и подделывать заявления от потерпевших — короче говоря, он еще не стал циником и действительно хотел помогать людям. И потому — он решил вмешаться.

— Гражданин. С вами все в порядке?

Человек не ответил. Будущий милиционер трону подозрительного гражданина за рукав куртки, автоматически отметив запах спиртного. Позавчера отменили «сухой закон», водка появилась, но втрое дороже. Как шутили вездесущие «синяки» — передайте Горбачу — нам и десять по плечу. Ну, а если будет больше — будет то, что было в Польше. Только Горбачу было уже ничего не передать, третьего дня похоронили, как-то неожиданно буднично и суетно, их тогда дернули на Москву, на каждой улице стояли. Слухи ползли…

Тем не менее — нахождение в электричке в пьяном виде повод для задержания. Пятнадцать суток как с куста, а то возрадовались…

— Гражданин. Попрошу документы.

— Не надо документы, дорогой.

Милиционер резко обернулся — в тамбуре стоял военный, с красной повязкой на рукаве, пожилой. Выражение «дорогой» — типично для кавказцев — но военный говорил совершено без акцента.

— В чем дело?

Милиционер, в кильватере которого следовали курсанты, только в соседнем вагоне, уже окунувшись в толпу, заметил что второго курсанта нет — и матерясь про себя рванул назад. Оружия нет, а форма есть… какой дурак придумал… сосунки желторотые, им учиться и учиться еще. Подрежут — поминай, как звали.

— Ковальчук, что тут у тебя?

— Виктор Петрович… — желторотый назвал своего первого наставника на тернистом милицейском пути по имени-отчеству, а не товарищ-капитан как положено — вот этот гражданин документы предъявлять не хочет. И пахнет от него… водкой.

— Не надо документы — уверенно сказал военный с красной повязкой на рукаве — забираю. Мой контингент, на губе проспится. Благодарю за бдительность.

Капитан посмотрел на военного, потом на этого подозрительного мужика. Не нравился он ему — лицо почему-то серое, как на фотографии, не белое — а именно серое. И одежда у него… как с чужого плеча. Но…

Не ищи приключений на свою ж…

— Вы его забираете? — осведомился капитан, затягивая время.

— Да, забираем. Он под дисбат пойдет, не первый раз пьяный, да в самоволку.

Капитан не верил военному. Но и связываться с ним — не хотел.

— Помочь?

— Не нужно.

— Хорошо. Забирайте его. Ковальчук, пошли.

Молодой курсант обошел странного военного бочком, протиснулся в гремящий на стыках переход, чавкнули двери. Электричка, теряя скорость, подползала к следующей станции — это было уже ближнее Подмосковье.

Полковник Цагоев снял повязку, сунул ее небрежно в карман. Посмотрел на часы.

— Пошли.

Они вышли на перрон — здесь было людно, торговали семечками, чуть дальше был переход на конечную автобусов, идущих их Москвы — круговое движение, желтые туши Икарусов, дизельная вонь. Полковник купил у бабки кулек семеек, ссыпал в карман. Задержанного он не держал, просто пошел к спуску с платформы и задержанный последовал за ним. Бежать смысла не было — понятно, что военный патруль — надводная часть айсберга.

Внизу, у чугунной, колокольного вида урны, в тени платформы, полковник остановился, достал жменю семечек, принялся их лузгать, как ни в чем не бывало, бросая шелуху в урну. Люди проходили по тротуару, торопясь или попасть на платформу, или уйти с нее, не обращая внимания на двух стоящих военных никакого внимания.

— Пьешь? — коротко спросил он замызганного.

— Есть немного…

— Пока деньги не кончатся?

— Или пока под электричку не попаду.

Последние дни мельтешили в памяти Скворцова мутной пеленой воспоминаний. Деньги у него пока были… покупал ночью… пил прямо из горлышка. Мутная брага памяти вдруг вскипала, прорываясь безумно четкими, кинематографическими сценами — взлетающий над заснеженным лесом стремительный серебристый самолет, решетка системы наведения Стингера, басовитый сигнал в наушнике — цель захвачена, она даже не подозревает об этом, обычный, не защищенный самолет, резкий толчок, лисий хвост реактивного двигателя, полосующего морозный воздух клинками пламени, вспышка в небе. Крик «уходим» — и осознание страшного, немыслимого, что они сделали, и что теперь должно быть за это. Из-за этого осознания он купил первую бутылку, купил из под полы, у перекупщика, разведенную — навострились. Отойдя, крадучись шуганулся во двор, свернул жестяную кепку, опрокинул в рот воняющую сивухой кристальную струю, дарующую забвение и неведение. Это большая роскошь — забвение и неведение, вот только стоят они раз от раза все дороже и дороже.

— На службу возвращаться собираешься? — поинтересовался полковник — А зачем — устало поинтересовался молодой — дело-то решенное. Раз нашли — давайте, сам, чтобы…

— Ты совсем охренел или как?

В голосе полковника лязгнул металл — Я тебя спрашиваю — ты совсем охренел или как, Скворцов? Тебя отправили на переподготовку на Курсы усовершенствования офицерского состава, для тебя сам командующий место выбивал. Ты до места не доехал, ушел в самоход, ездишь в электричках без билета, воняет от тебя как от последнего забулдыги. И кто ты есть, Скворцов? По тебе не дизель[1] — зона за такое плачет.

— У меня есть билет, товарищ подполковник… — после долгого молчания сказал Скворцов — вот, смотрите…

Цагоев посмотрел на мятый билет — Молодец. Блюдешь советское законодательство, не допускаешь безбилетного проезда. Только я теперь не подполковник, а полковник. А вот тебе — лейтенантом бы остаться за такое.

— А где Шило, товарищ… полковник.

— Шило то? Его раньше тебя нашли, ничего лучше не придумал, как на ридну неньку Украину податься. И заметь — тоже забухал. Что же вы за люди то такие…

— Какие есть, тащ полковник.

— Я тебе не «тащ» — вдруг окрысился Цагоев — я тебе не «тащ»! Меня из за вас целую неделю имеют! Вы у меня еще на пузе поползаете, голубчики. За мной!

До Балашихи они доехали на автобусе — там было большое здание, где изучали способы строительства дорог в разных климатических и временных поясах Земли, само оно находилось на двадцать пятом километре дороги М-7. Ради того, что бы иметь точную информацию о состоянии грунтов в зоне предполагаемого строительства, и прочую информацию, необходимую для строительства — отсюда в разные части света посылали людей. Возвращались — не все.

Среди людей здание — обычную бетонную коробку с большой территорией, огражденной забором из колючей проволоки звали просто — ДорНИИ.

На проходной им пришлось ждать, пока оформят пропуск, вахтер ВОХР подозрительно косился на пьяного забулдыгу, да и форма, в которую был одет полковник Цагоев здесь тоже не приветствовалась по соображениям конспирации. Правда сам полковник работал в первом отделе, поэтому ему — можно было и в форме.

В кабинете на втором этаже, маленьком и обшарпанном полковник молча поставил на стол бутылку Боржоми и вышел. Скворцову Боржоми был весьма кстати — он чувствовал себя убитым и виноватым.

Вернулся полковник скоро, вместе с ним цел Шило в какой-то гражданской телогрейке, понурый и небритый. Увидев Скворцова, он не сдержался — Братуха!

Есть ли что-то более крепкое на этом свете, чем фронтовое братство? Настоящее, когда вместе — всего хлебнули и под пулями полежали, и на ту сторону сходили, и такое сделали, что не расскажешь — и все вместе. Фронтовой братуха — он тебе роднее всех будет, роднее мамы с папой, хоть и кощунственно так говорить.

Полковник дождался конца неуставных приветствий, солидно откашлялся.

— Товарищ полковник! — двое друзей попытались встать по стойке смирно.

— Значит так… архаровцы. Довожу до вашего сведения… учитывая сложную международную обстановку, непрекращающиеся провокации на рубежах нашей родины, возможность дальнейшего обострения обстановки, министром обороны СССР отдано распоряжение о формировании на базу курсов усовершенствования офицерского состава и частей особого назначения, находящихся в оперативном подчинении у ГБУ Экран[2] отдельного полка особого назначения центрального подчинения «Град». Переводится как «Группы активных действий», сведенные в полк. Полк будет находиться в прямом подчинении министра обороны СССР. В личный состав полка зачисляются опытные кадры рядового, сержантского и офицерского состава, прошедшие службу в составе Ограниченного контингента Советских войск в Демократической республике Афганистан, владеющие как минимум одним иностранным языком, предпочтение отдается владеющим английским языком и языками стран Востока.

Цагоев оторвался от чтения по памяти.

— Ты сколько языков знаешь, Скворцов?

— Три, товарищ полковник. Английский, немецкий и пушту. На дари… понимаю, но шлифовать надо.

— Ну вот. Полиглот! А ты, прапорщик Шило?

— Один только, товарищ полковник — мрачно сказал Шило — пушту.

— А что так плохо?

— Не даются мне языки, товарищ полковник. В школе немецкий учил тильки не помню ничего…

— Ну, вот… боевой товарищ тебе поможет язык освоить. Через полгода ты хоть еще один язык, но должен знать так, чтобы от зубов отскакивало!

— Есть…

— Далее… основными задачами полка будет являться обобщение афганского опыта и совместно с соответствующими службами министерства обороны внедрение его в части Советской армии путем проведения теоретических и практических занятий с личным составом частей и контрольных учений, активные действия в странах ближнего и дальнего зарубежья в условиях особого периода,[3] нанесение ударов по противостоящим нам силам в странах капиталистического лагеря. Далее… при наличии положительного опыта от использования полка предусматривается его переформирование в дивизию особого назначения, с приданием сил и средств усиления. Так что любой солдат должен учиться так, чтобы в любой момент быть способным к исполнению обязанностей офицера взводно-ротного звена. Это — как минимум.

Полковник снова прервал чтение.

— Все поняли?

Пакистан…

— Так точно.

— Вот и отлично. Далее. Информация о полке, его численности, вооружении, методиках подготовки, ставящихся боевых задачах и результатах их выполнения является государственной тайной, ее раскрытие будет расцениваться как измена Родине с соответствующими последствиями. За контрразведку в полку отвечаю я, так что болтать и в самом деле не советую.

— Так точно.

— Служить в полку будут только кадровые военнослужащие, званием не ниже лейтенанта и прапорщики. Контракт подписывается не менее, чем на десять лет, выслуга идет год за полтора, в боевых условиях — год за три. При этом — в полк принимаются только добровольцы. Добровольцы — рыкнул полковник — шаг вперед!

Оба друга, Скворцов и Шило шагнули вперед, насколько это позволяли размеры кабинета.

— Вот и хорошо — сказал Цагоев, садись за обшарпанный стол и громыхая сейфовой дверцей — тогда будем оформляться.

Вечером огласили приказ — за длительную самовольную отлучку из части старший лейтенант Скворцов понижается в звании до лейтенанта, Шило — получает взыскание в виде выговора с занесением в личное дело. Понижать Шило было некуда — прапор он и есть прапор.

Оружейники 1

Ташкент

1987 год

Когда то давно, война была намного проще, чем она есть сейчас. Два вида вооруженных сил: пехота и конница. Ну… еще осадные орудия, колесницы, потом пушки появились. Экзотика, типа боевых слонов у Ганнибала. Но суть войны оставалась та же самая: одна армия вторгалась в какую-то страну, другая должна была ее защитить. Где-то они встречались — две армии, на удобном для битвы месте и происходило сражение, в котором одна из армий побеждала, а другая проигрывала. Огромное значение имело мастерство полководца, и намного меньшую, чем сейчас — мастерство индивидуально каждого солдата. Нет, не храбрость, храбрость всегда была нужна на поле боя — а именно мастерство.

Первыми ласточками нового типа войн стали войны в двух странах, находящихся на разных краях европейского континента. И там и там — в России и в Испании — народ не захотел покориться завоевателю и поднял дубину народной войны. И в том и в другом случае — против Наполеона Бонапарта. Испания была оккупирована полностью, в России Наполеон оккупировал один из крупнейших городов — Москву, но ни там ни там удержаться не смог, и закончилось все тем, что казаки вступили в Париж, армия Наполеона была разгромлена полностью, Франция — оккупирована. Сейчас это выглядит смешным — но в те времена Наполеон Бонапарт обратился к Императору Российскому Александру Первому с жалобой на незаконные методы ведения войны, на то что некомбатанты — простые крестьяне, нападают на его фуражиров и убивают их. События 1812 года, вошедшие в историю под названием «Отечественная война»[4] стали первым грозным предупреждением всем, кто вынашивал планы посягнуть на Россию. Посягая на Россию, завоеватели имели дело не с государством и его армией как раньше — а с целым народом. Для Европы это было дико — земли переходили из рук в руки, менялись короли и государства, но никто не начинал против чужого короля войну на тотальное уничтожение. Даже когда начиналось народное сопротивление (например, сопротивление голландцев испанской короне) — оно начиналось как сопротивление против угнетения, а не как сопротивление самому факту оккупации той или иной территории. Россия же всегда жила «не так как все» — и возможно, поэтому в Крымскую, ставшую фактически войной всей Европы против России иноземные захватчики так и не рискнули идти вглубь страны, какой бы слабой она в тот момент не казалась. Остановились — наверное, вовремя, иначе бы вторая отечественная прошла бы тогда, и нет сомнений, чем именно она бы закончилась.

Первая мировая, она же вторая отечественная война выбилась из общей канвы войн тем, что это была единственная в истории человечества позиционная война: все остальные крупные вооруженные конфликты, как до так и после первой мировой были маневренными.

То, что успела забыть Европа за полтора столетия, напомнила ей Россия в сорок пятом — третья или Великая отечественная война закончилась тем же, чем и первая — штурмом вражеской столицы и полной оккупацией государства-агрессора. Вопреки общепринятой трактовке это была не война Германии против СССР (той же России), и не война стран Оси против СССР — это была война всей Европы против СССР. Вся Европа, включая и примкнувшую в последний момент к когорте победителей Францию работала на Третий Рейх, и работала отнюдь не из-под палки. Вся Европа был представлена в ваффен-СС[5] или «зеленых СС», там были национальные полки и целые дивизии. Фактически корпус ваффен-СС стал прообразом, предтечей войск Европейского союза, объединенной Европы. Вообще, первая и третья отечественные войны похожи очень во многом, несмотря на то что их разделяют сто тридцать лет. Ведь и нашествие Наполеона называли «нашествие двунадесяти языков».

Вторая мировая война впервые отличалась широким распространением партизанской войны, прежде всего в тылу стран Оси. Маки во Франции, партизаны в России, четники и титовцы в Югославии — партизанская война внесла неоценимый вклад в разгром фашизма, но в то же время глупо было бы говорить, что партизанщина внесла решающий вклад в разгром фашизма. Если бы не классические боевые действия, ведущиеся фронтами и армиями — партизанское и повстанческое движение в тылу было бы жестоко подавлено.

Кстати, апелляции Наполеона Бонапарта к варварским методам ведения войны почти в точности совпадают с апелляциями западных историков, причем не только немецких в последнее время — что И.В. Сталин, призывая уничтожить всех немцев до последнего все таки поступил нецивилизованно.

Афганская война, та которую вел Советский Союз, стала новым словом в истории войн, по каким-то параметрам ее нельзя сравнивать ни с одной из ведшихся до этого. Ближе всего к этой войне — история ухода Франции из Алжира. И тут и там основными противниками стали исповедующие агрессивный ислам партизаны. И тут и там основным способом ведения войны были диверсии и террористические акты. И тут и там партизаны готовились на территории соседнего государства и получали поддержку извне. И тут и там страна, ведущая войну, попыталась пресечь проникновение террористических групп через границу, создав запретную линию, в Афганистане это была «Завеса», зона минирования и активных действий спецназа, в Алжире это была линия Мориса, зона сплошных укреплений на границе, постоянно патрулируемая.

Разница была только одна — но существенная.

Если посмотреть на Францию и на Алжир — становится понятно, что метрополия просто физически не могла контролировать столь крупную территорию, осаждаемую агрессивными исламистами, Алжир был слишком многолюден и велик территориально. Если же оценить размеры и мощь Союза Советских Социалистических Республик и территорию, которую предстояло контролировать — то возникал только один вопрос: почему мы так долго возимся?

Немалую роль в том что «слишком долго возимся» играла сама местность Афганистана — в отличие от Алжира с его пустынями и плоскогорьем, здесь рельеф местности был настолько сложен, а климатические условия настолько экстремальные, что на большинстве территории страны использовать бронетехнику не представлялось возможным. Тем самым советская военная мощь сразу ставилась в непривычные ей рамки, действия без прикрытия броней и без возможности маневра. Фактически получался замкнутый круг — тяжелейшие потери повстанцев компенсировались постоянным притоком добровольцев «на джихад». В стране существовали десятки укрепленных районов, не контролируемых ни советской армией, и национальными афганскими властями, периодически спецназ их штурмовал, но через месяц их снова занимали душманы, а бомбить было сложно и бессмысленно: обычные бомбы не могли вскрыть пещеры, а применять стратегическую авиацию почему-то было нельзя. Через границу просачивались караваны: благодаря действиям спецназа в рамках операции «Завеса» проходил сначала один караван из двух, потом один из трех — но проходил же! Пустыня Регистан — одни направления, только езди, спецназ постоянно выставлял в ней засады, но в сеть попадалась в лучшем случае половина грузов. Вертолеты и самолеты теперь использовались с опаской: на вооружении душманов появились Стингеры, самонаводящиеся зенитные ракеты, выстреливаемые с плеча. К шестому году войны стало ясно, что противник перехватил и плотно удерживает инициативу, обычными методами действий инициативу себе не вернешь, и даже ввод дополнительного контингента бессмысленен. А новый генеральный секретарь, который очень любил говорить — дал два года на то, чтобы побеждать. Только два — не больше.

На сей раз, это была не просто война. Это была война, словно поднявшаяся из глубины веков, война жестокая, грязная, тотальная. Солдатам сверхдержавы противостояли голодные, завшивленные, жестокие, неграмотные, но фанатично верящие в Аллах боевики. К восемьдесят шестому афганцы, пуштуны среди них составляли меньшинство — большинство составляли наемники, уголовники, переброшенные со всех стран арабского Востока и северной Африки, китайские и пакистанские военнослужащие и сотрудники спецслужб. Те, кто говорит, что это была война афганского народа — заблуждается и сильно, начинавшаяся действительно как война ЧАСТИ афганского народа, к тому времени это была совсем другая война.

По сути это была война средневековья против современности, и самое страшное — средневековье пока побеждало.

Но это было неправильно — средневековье никак не может победить современность. За солдатами ОКСВ, посланниками современности в мире дикости стояла огромная страна. Там дети ходили в бесплатную и превосходную по качеству даваемых знаний школу, потом поступали в институты, и тоже бесплатно, они ходили в кружки в Доме Пионеров и занимались в различных секциях. Советские дети были сильнее тех, кто знал только то, что втемяшит им в голову в медресе полуграмотный, недобрый и фанатичный мулла. Они должны были победить — и, забегая вперед, скажу, что они и победили.

Неправильно будет сказать «войну выиграл один человек», несправедливо хотя бы по отношению к тем, кто навсегда остался в этой проклятой земле. Но в данном случае это было близко к истине — значительный, очень значительный вклад в победу внес всего лишь один человек. Это был очень молодой человек, он не служил в армии по причине сначала учебы в институте, а потом брони, он никогда не ступал на землю Афганистана и никогда не видел живьем ни единого душмана. Однако, его вклад в окончание афганской войны — сложно переоценить.

Молодого человека звали Рамиль Галеев, он был наполовину русским, а наполовину татарином, и родился он в Казани, в большом городе в самом центре огромной страны, в большой и дружной семье. Мужчин в семье было двое, он сам да отец, ведущий конструктор на Казанском вертолетостроительном заводе, одном из пяти[6], что производил винтокрылые машины, боевые и гражданские. У него было целых три сестры и мать, учительница английского языка в самой обычной казанской средней школе. Поскольку у матери-учительницы английского языка сын просто не может не быть отличником по этому предмету — Рамиль вместе с сестрами учился английскому, считай с детского сада и говорил по-английски уже к первому классу. А поскольку отец работал конструктором на заводе — Рамиль нередко бывал на самом заводе. Предприятие считалось режимным, с ограниченным допуском — но в Советском Союзе считалось нормальным и правильным, если образовывались рабочие династии и сын начинал работать там же где отец — да и какой вред может принести обычный школьник? Потому сотрудники ВОХР, стоящие на проходной, когда видели Рамиля — улыбались и пускали его на завод.

В Казани, в отличие от Арсеньева, Москвы и Ростова-на-Дону не было собственного КБ, производили и ремонтировали они вертолеты конструкции Михаила Леонтьевича Миля, конструктора вертолетов, не уступавшего знаменитому Игорю Сикорскому. Милевцы сидели в Москве и Ростове, а их заклятые друзья, КБ Камова, которое отняло у них победу на последнем конкурсе по созданию перспективного боевого вертолета — на другом конце страны, в Арсеньеве. Заводы в Улан-Удэ и Казани были предназначены для того, чтобы производить уже разработанную в других местах продукцию — но КБ в Казани все-таки было. Все дело было в том, что при производстве вертолетов поступали замечания и предложения от потребителей, надо было осваивать новые конструкции, часто приходившие из головных КБ сырыми, надо было оказывать помощь смежникам. Поэтому, часть конструкторов в Казани была из Москвы и Ростова, здесь они были в командировках, а часть — все таки своя, местная. Завод большой, без конструкторов нельзя. Местные, кто работал здесь были больше технологами, чем конструкторами, они больше внедряли и улучшали, а не придумывали новое.

На КБ выписывали большое количество журналов авиационной тематики, некоторые — такие как Helicopters и Flight International Рамиль брал домой и читал от корки до корки, постепенно постигая специфическую техническую терминологию на чужом языке. Работа отца оказала большое влияние и на хобби Рамиля — он ходил во дворец пионеров, в кружок авиамоделизма. Его возможности ходить на авиационный завод, спрашивать каких-то советов у настоящих конструкторов, а также пробитая «шефская помощь» от завода Дворцу Пионеров сделали Рамиля неофициальным лидером и главным конструктором в авиамодельном кружке, там он привыкал работать с разными материалами, просчитывать жесткость конструкций, и самое главное — он понял, что нет ничего недостижимого. Все можно сделать своими руками, а мешает в таком случае — обыкновенная лень.

Естественно, когда он подрос и окончил школу, вопроса «куда поступать» не было — только «Туполевка», Казанский авиационный институт имени А.Н. Туполева. Он располагался на одной из главных улиц Казани в большом, построенном в тридцатые здании. В свое время, в Казань эвакуировали МАИ — московский авиационный институт, и теперь Казань стала одним из центров авиастроения огромной страны. Все-таки во всем можно найти что-то хорошее, и даже в такой жуткой, как тогда была, войне.

Первый раз он задумался над этим в середине семидесятых, когда он еще был простым казанским пацаном, ходящим в школу. Читая очередной номер Flight International, он наткнулся на заметку об американской авиационной технике, применяемой во Вьетнаме. Больше всего его поразил огромный черный самолет, который назывался штурмовиком, но по размерам он никак не напоминал штурмовик, скорее грузовой самолет. Если верить его краткому описанию — то самолет имел несколько пушек и пулеметов и стрелял не вперед, как положено — а вбок, на вираже. Информации про него было мало — но Рамиля это заинтересовало, как любого подростка его интересовали необычные, и выделяющиеся из ряда вещи. Правда, заинтересовало это его в сугубо утилитарном плане — он искал, какую бы модель ему построить.

Вечером он поговорил с отцом — отец как раз занимался в этот момент схожей проблемой. Первоначально вертолет Ми-8 разрабатывался вообще без вооружения, это был чисто десантный вертолет с ограниченной задачей — доставить десант в нужную точку и высадить его. Прикрывать десант должны были другими силами и средствами, в частности для этого был разработан и уже поставлен «на поток» вертолет Ми-24А, так называемая «веранда» и уже разрабатывался новый — Ми-24В, которому в будущем суждено будет прославиться в Афганистане. Надо сказать, что разработка вооружений в СССР происходила не так, как в США, инициативных работ было очень мало, армия сама ставила конструкторов в жесткие рамки, на «инициативки» не выделяли средств. Но Америка, в данном случае воюющая во Вьетнаме оказывала благоприятное воздействие на советскую военную и военно-техническую мысль. Появились во Вьетнаме подствольные гранатометы — значит, и у советского солдата они должны быть, спешно надо поднять тему «Искра», благополучно запоротую несколько лет назад. Автоматические гранатометы — сначала вспомнили запоротый в тридцатых автоматический гранатомет Таубина, которым, если бы ума тогда хватило, можно было бы рассеять толпы прущих на страну фашистов, а нужный гранатомет срочно сделал опытный Нудельман. Если на американских транспортных вертолетах обязательно есть пулеметы — значит, и на наших они также должны быть. Потому, после того, как первые из захваченных вьетнамцами UH-1 прибыли в СССР — в конструкторских бюро закипела работа.

Рамиль тогда назадавал отцу кучу вопросов, отец ответил как мог. Исходя из чего Рамиль понял, что вооружение на летательном аппарате должно в принципе стрелять вперед, потому что отдача компенсируется силами, возникающими при движении летательного аппарата, а при стрельбе вбок невозможно нормально прицелиться, да и отдача, по вектору действующая перпендикулярно вектору движения самолета, на стабильность полета влияет весьма скверно. Все-таки авиаконструкторы мыслили достаточно консервативными категориями и не могли понять, что на огромный и тяжелый транспортный самолет эти силы хоть и будут действовать, но весьма слабо. А на круговом вираже эти силы примерно будут соответствовать центробежным силам, действующим на самолет и легко парируются управлением…

Рамиль нашел еще немало информации, сделал модель, и получил втык за то, что сделал самолет американских империалистов, долгими годами гнобивших и убивавших народ Вьетнама. Увы, но в те годы воспитание детей, равно как и воспитание всего народа отличалось непробиваемой махровой дубовостью. Впрочем — то, что пришло на смену оказалось ничуть не лучше.

Казанский авиационный. Учили там весьма изрядно, как впрочем, и во всем СССР. Сдал сопромат — можно жениться, так тогда говорили. Здесь, в институте, Рамиль уже имеющий немалый опыт работы своими руками, постройки статических и летающих моделей, включился в учебу довольно быстро — но почему-то самолеты ему нравились куда больше, чем вертолеты.

Снова к теме тяжелого боевого штурмовика Рамиль вернулся уже на четвертом курсе, во время производственной практики. Тогда практикантов, равно как молодых специалистов распределяли, можно было договориться с комиссией по распределению, но Рамиль решил, что делать этого не будет, и на Казанский вертолетный не пойдет. Во-первых, чтобы раз и навсегда отвести обвинения в том, что пробивается за счет своего отца, во-вторых — чтобы работать с самолетами, а не с вертолетами. Его распределили в Ташкент, один из авиационных центров страны, на Ташкентское производственное объединение имени В.П. Чкалова.

Тогда Ташкент был настоящей жемчужиной Востока, и не узбекским, а в основном русским городом. Он и раньше то был одним из центров русской экспансии в Среднюю Азию — а в сороковом сюда эвакуировали немалое количество русских из западных регионов страны, и немалое количество предприятий, в том числе и авиационный завод. Здесь была железная дорога, был довольно приемлемый для Востока климат — и город разросся, быстро стал миллионником, обзавелся собственным метро. Ташкент в те годы был истинно многонациональным городом, современным Вавилоном, с широкими, утопающими в зелени улицами, фонтанами, быстро строящимися новыми микрорайонами. В городе было много военных, потому что там располагался штаб Туркестанского военного округа, как и везде на Востоке в городе было много самого разного продовольствия, здесь никогда не знали слова «дефицит». В общем — жить в Ташкенте, в основном отстроенным русскими и для русских, в те годы было ничуть не хуже, чем в Москве.

В Ташкенте Рамиль зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, в отличие от многих других «конструкторов» он изначально с уважением относился к производственникам и технологам, умел работать не только на кульмане, но и руками, умел сходиться с людьми. Поэтому — стоит ли удивляться тому, что после выпуска его курса завод прислал в Казань вызов для него, сразу обещая малосемейку в новом районе Ташкента. Квартир в Советском союзе не хватало, жили и в коммуналках и в общагах, поэтому условия, предложенные молодому специалисту, можно было считать сказочными.

Но вот тогда молодой конструктор уже имел цель и мечту, которая родилась у него именно в Ташкенте. Помимо производства самолетов, в Ташкенте проводили их ремонт всех видов и модернизацию, туда направляли самолеты из Афганистана и Рамиль часто проводил около них время. На самолеты эти, которые невозможно было восстановить в полевых условиях, было страшно смотреть: иссеченные пулями плоскости, дыры в фюзеляже, часто залитая кровью кабина. Советские летчики в Афганистане заходили на цель с малых высот, чтобы бить наверняка и им здорово перепадало, хуже всего были ДШК, одиночные и спаренные, которых у моджахедов было все больше и больше. Старые Су-7 и Су-17, Миг-21 которые использовали в совершенно непривычной для него роли истребителя-бомбардировщика ДШК просто рвал на куски. Тогда то Рамиль — а ему, как будущему авиационному конструктору было противно и дико видеть самолеты в таком виде — задумался над тем, а нельзя ли сделать такой самолет, который будет наносить точные удары по бандитам, находясь вне зоны поражения их основных зенитных средств? Возможно, если бы он знал про Стингеры, он бы плюнул на свою идею, в принципе верную — но про Стингеры он не знал, да и не было в те времена Стингеров в Афганистане, они появились позже, в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом. Тогда-то он и вспомнил об американском АС-130, за модель которого ему нагорело в казанском Дворце пионеров. А поскольку рядом стояли огромные Ан-12 и Ил-76 — он машинально начал прикидывать, где и что поставить.

Распределение же окончательно решило его судьбу — Ташкент и только Ташкент.

Прибыв в Ташкент, Рамиль, почти в одиночку и в свое свободное время, засиживаясь за кульманом до глубокой ночи, принялся за дело.

В качестве основы для задуманного им самолета он решил взять Ил-76, новейший четырехдвигательный оперативно-тактический транспортный самолет, способный перебрасывать по воздуху основной боевой танк. Иного выхода у него не было, потому что другие самолеты на этом заводе сейчас не производились. Возможно, стоило бы взять за основу почти соответствующий по основным характеристикам американскому С-130 антоновский Ан-12, тоже широко применяемый в Афганистане и способный садиться на аэродромы, непригодные для посадки Ил-76 — но в Ташкенте производили именно Ил-76. Потом кстати подтвердилась правильность такого решения: Ан-12 больше не выпускались, а нагрузки, которые должна была испытывать конструкция тяжелого штурмовика при маневрах и ведении огня вызвали бы сильный износ и в конечном итоге разрушение конструкции. Кроме того Ил-76 был оснащен не в пример более совершенным навигационным и десантным оборудованием, системами РЭБ, чем сильно устаревший (пусть и более маневренный) Антонов, и при конструировании принципиально новой для СССР машины оказалось, что почти все для этого самолета уже разработано, оставалось только грамотно скомпоновать. Да и потолок у Ил — двенадцать тысяч метров — был на четверть больше чем у Антонова, что для условий Афганистана, учитывая рельеф местности и постоянную угрозу поражения летательных аппаратов ПЗРК было немаловажно.

Конструирование тяжелого штурмовка Рамиль инстинктивно решил начать от обратного — от систем оружия, которые на нем предполагалось установить. Это было совершенно верное решение — потому что от того зависели требования к десантному отсеку, его размерам, грузоподъемности, жесткости всей конструкции и необходимости ее усиления. От этого же зависела номенклатура систем, какими должен был быть оснащен самолет.

Вопреки общепринятой тенденции, советские транспортные самолеты были вооружены — помнился опыт войны с фашистской Германией, опыт господства Люфтваффе в воздухе, когда мессеры могли появиться в любой момент, и самолет не способный защищаться был бы обречен. У Ил-76 в его военных версиях, в корме находилась кабина с установленной там спаренной автоматической пушкой ГШ-23 калибра 23 миллиметра. И самое главное — если раньше там был стрелок, то сейчас, после модернизации, это была автоматическая, дистанционно управляемая установка, которая управлялась из пилотской кабины. Эти установки и аппаратура из управления была на заводе и в чертежах, и в реальности — значит, у Рамиля уже была одна из основополагающих систем нового самолета, одна из стрелковых установок и система дистанционного управления ею. Нужно было только разработать новую систему крепления и более солидную систему питания. Эта пушка, по-видимому, будет основной, и ее боезапас нужно будет увеличивать в пять, а еще лучше — в десять раз, потому что она будет стрелять не в целях обороны, чтобы отогнать пристроившийся в хвост истребитель — а в целях нападения. Что-то надо было делать и со стволами, увеличивать их ресурс хотя бы до десяти тысяч выстрелов.

Сначала, он хотел поставить две такие системы — но потом передумал. Дело было в том, что оборонительная стрелковая установка была сконструирована на базе очень слабого снаряда: в гильзу снаряда от КПВТ с развальцованным дульцем вставили пулю от двадцатитрехмиллимеровой зенитки. Для самообороны такого вполне хватало, для нападения — нет. Поэтому, вспомнив о том, что на американском самолете было не два, а три калибра — Рамиль решил оставить только одну такую установку.

Можно было установить пулемет ЯКБ-12,7 в качестве основного оружия — но смысла в этом Рамиль не видел. Во-первых — пулемета у него под руками не было, в то время как авиапушка — была. Во-вторых — пулемет ЯКБ конструктивно сложнее и, насколько он знал — отличается капризностью, у него были проблемы с питанием. Третье — молодой конструктор знал об условиях применения боевых и транспортных самолетов в Афганистане, знал про Стингеры и изначально решил рассчитывать только на такое вооружение, которое позволить действовать с предельных высот. По его расчетам, самолет вообще не должен был подвергаться воздействию переносных ЗРК, нанося удары со значительной высоты или ночью. Тогда нужно было соответствующее оружие, даже учитывая то, что пуля или снаряд будет лететь в разреженном воздухе и сверху вниз.

По второй он пока не решил. Вариантов было несколько, средний калибр на советском самолете должен был примерно соответствовать американскому сорокамиллиметровому Бофорс. Это зенитное орудие, широко применявшееся еще во Второй мировой войне, было устаревшим и заряжалось обоймами сверху. В СССР такого орудия не было — но имелись орудия калибра пятьдесят семь миллиметров, точно так же заряжающиеся и точно такие же устаревшие. Зенитная установка калибра тридцать семь миллиметров была еще хуже и вдобавок сильно уступала по мощности. К тому же, закладывать в самолет изначально устаревшие технические решения не годилось, и Рамиль отложил этот вариант как запасной. Оставались только пушечные установки калибра тридцать миллиметров, одноствольные и двуствольные, в основном авиационные, самые разные. По мощности они тоже отличались: у одних систем снаряд весом не доходил до четырехсот грамм, у вторых был около девятисот. Скорострельное оружие, способное заливать огнем пространство у него уже было, требовалось мощное, довольно скорострельное орудие, позволяющее вывести целью из строя короткими очередями с большой высоты. Таким требованиям как нельзя лучше отвечала новая пушка 2А42 конструкции Грязева — Шипунова от боевой машины пехоты. Эта пушка по мощности едва ли уступала сорокамиллиметровому Бофорсу, но в отличие от него она питалась из ленты, даже из двух, и могла переключаться на стрельбу другим типом боеприпасов. Лучшего и желать было нельзя, оставалось только вписать мощнейшее пехотное скорострельное орудие в десантный отсек самолета, так чтобы оно не развалилось при стрельбе само и не развалило самолет. Этого было сложно добиться, при том, что отдача орудия при стрельбе очередями составляла пять тонн, но конструктор полагал, что это возможно. Он достоверно знал том, что именно такое орудие установлено на победителе конкурса на перспективный боевой вертолет, проходящего последние испытания здесь, в горах — вертолете Ка-50.

Можно было рискнуть, и установить на самолет еще одно, более мощное орудие — но Рамиль не рискнул и правильно сделал. ГШ-30-6, авиапушка предельной мощности, посылавшая в цель тридцатимиллиметровые снаряды со скоростью до пяти тысяч выстрелов в минуту обладала отдачей в пять с половиной тонн. Как потом оказалось — отдача ее не слишком превышала отдачу 2А42 — но тут возникла другая проблема. Конструктор просто опасался, что не сможет обеспечить питание этого чудовища. 2А42, имеющая еще и два темпа стрельбы, с максимальным семьсот пятьдесят выстрелов в минуту, казалась ему более подходящей Первые варианты АС-130, конкурента будущего советского тяжелого штурмовика, еще пребывающего на кульмане, не предусматривали тяжелого вооружения, первый самолет вообще был вооружен четырьмя скорострелками калибра двадцать миллиметров и четырьмя вертолетными Миниганами — но сейчас, на последних моделях Спектра пушка была. А поскольку советское вооружение должно было априори превосходить американское — Рамиль задумать сделать то, что до него никто не делал.

Он задумал установить на советский вариант тяжелого штурмовика пятидюймовую гаубицу.

Огромным успехом в Афганистане пользовалась советская буксируемая гаубица Д-30 калибра 122 миллиметра. Она была необычна тем, что в стационарном положении устанавливалась на трехногую станину, и могла свободно вращаться на триста шестьдесят градусов. Точность этой гаубицы была такова, что один старлей на спор с генерал-полковником Дубыниным попал со второго выстрела в зев пещеры высотой примерно метра три, располагавшейся за десять километров от огневой позиции. Душманы тоже боялись таких вот сторожевых застав с пушками, практически никогда не нападали на них, только обстреливали из минометов. Просто 2А42 крепится жестко, отдача гасится в ней дульным тормозом и корпусом машины, а у гаубицы есть, как и у любой артиллерийской установки системы компенсации отдачи. Значит, если удастся установить в самолет 2А42 — удастся установить и гаубицу[7].

Один снаряд — унитар к такой гаубице весил двадцать один с половиной килограмм — в то время как снаряд к американской пушке — четырнадцать. Удар такого снаряда — причем сверху — не могла выдержать ни одна постройка, в том числе укрепленная, и ни один класс бронетехники, даже основной боевой танк. Никто просто не ожидает такого удара сверху… причем в данном случае траектория снаряда будет совсем иной, чем если стрелять с земли. Снаряд будет лететь ответно вниз… по сути можно будет сделать так, за счет соответствующей установки самой гаубицы и наклона самолета при стрельбе, что выстрел будет почти что прямой наводкой. Значит, можно будет добиться особо точного попадания, скажем, разрушить душманский пост с ДШК или ракетной установкой, такие посты очень сложно бить с земли, и куда проще — с воздуха. Можно будет осколочно-фугасным снарядом за пару выстрелов разметать караван. По идее можно будет даже попасть в дом в городе или кишлаке, откуда ведут огонь душманы, не опасаясь задеть остальных.

Конечно, систему тонкого наведения такого орудия, а тем более полуавтоматического заряжания не сделаешь — но она тут и не нужна, по сути.

Второй проблемой была стабилизация и наведение вооружения. По идее, грубая наводка всех систем вооружения должна была осуществляться маневром самолета, но требовалась еще и наводка тонкая, путем поворота стволов. Эта проблема не касалась гаубицы, у нее слишком мощный снаряд, чтобы морочить голову подобными проблемами, а вот остального оно касалось и очень. У 2А42 должна была быть какая-то система стабилизации на цели, такая пушка не могла наводиться вручную, тем более что Рамиль знал о том, что уже существует ее авиационный вариант. Наверное, все это можно было как-то интегрировать в бортовые системы самолета. Тоже самое можно было сделать и с двадцатитрехмиллиметровкой. Вопрос был в том, куда интегрировать. Что должно стать основой системы управления огнем самолета?

Тут Рамилю снова повезло. Вообще, при первоначальной разработке этого проекта ему везло практически во всем, иначе бы он в одиночку не поднял бы то, что не смогли сделать огромные конструкторские коллективы, если бы он изначально взял за основу планер Ан-12, то уткнулся бы в тупики уже трижды. В стандартную комплектацию Ил-76 входила радиолокационный прицельный комплекс «Купол-2», обеспечивающий аэронавигацию и точное сбрасывание грузов. Это и был готовый прообраз системы управления огнем, только он решил на всякий случай его дублировать, поставить еще один комплекс непосредственно для управления огнем. Потом, когда его расчеты перепроверяли — опытные конструкторы ударных самолетов сказали, что он ошибся и технических характеристик этого прицельного комплекса явно недостаточно, чтобы управлять огнем бортовых орудий. Но тогда делом уже занимались всерьез, и ошибку исправили.

Примерно прикинув, каким должен быть комплекс управления огнем, Рамиль принялся просчитывать жесткость конструкции и места установки вооружения. Здесь были проблемы — чтобы обеспечить максимальную точность нужно было жестко закрепить вооружение, а для того чтобы сократить ударные воздействия вооружения на самолет — нужно было придумать какую-либо компенсирующую нагрузки систему. В общем — замкнутый круг получается.

Вот тут то его и дернули к начальству — точнее к главному конструктору Ташкентского авиационного производственного объединения им. В.П. Чкалова, тов. Сидорчуку В.И. Тов. Сидорчук поначалу весьма вежливо поинтересовался, что это молодой специалист сидит до ночи за кульманом, вместо того, чтобы по Ташкенту гулять, девушек искать. Опять таки предприятие режимное, охрана жалуется, что человек то и дело в неустановленное время завод покидает. Время было не тридцатые годы, стахановское движение нынче не в моде, сейчас пять часов — и свободен, гуляй, Вася.

Рамиль особо скрывать ничего не стал, показал расчеты, наброски, открыл, скажем так, мечту своего детства.

А что касается товарища Сидорчука — он был обычным советским инженером, даже… совслужащим, так будет правильно, это целая каста тогда образовалась, до сих пор ее не вытравить. Как и все он был довольно трусливым, ни во что не верящим, безынициативным, потому что инициатива всегда имеет инициатора, умело поддакивающим начальству и не дураком выпить. Просмотрев чертежи, он первым делом хотел выругать молодого человека за расход на всякую ерунду дефицитных чертежных материалов — тогда начал появляться дефицит, то одно пропадало, то другое. Но тут взгляд главного конструктора упал на план-график работы на 1986 год, над которым он бился почитай целую неделю, взглянул на белеющую пустоту в графах, и понял, что если туда что-то срочно не вписать, пусть хоть и глупую инициативку — поимеют уже не инициатора, поимеют его. Дело в том, что последним «громким» конструктором в Ташкентском ПО им. Чкалова был небезызвестный Поликарпов, а потом получилось так, что завод гнал большими сериями чужие разработки, в том числе и Ан-12 там делали. В СССР такое часто бывало — конструкторское бюро есть, а конструктора нет, просто должно быть КБ — значит, есть КБ. А так — можно и неполное служебное схлопотать, а то и вовсе выкинштейн. А тут… затея глупая, Минобороны такое чудо-юдо с артиллерийским орудием на борту не заказывало. Но какой простор для имитации бурной деятельности!

Да к тому же директора недавно вызывали в министерство авиационной промышленности, и там жарили, не только его жарили, всех жарили за пассивность и безынициативность. Директор, вернувшись из Москвы, и отпоив себя коньяком, естественно отжарил Сидорчука, намекнув тому, что если ситуация не изменится, то можно и заявление на стол положить, а если что-то будет… то можно ВТК оформить. Нет, не врачебно-трудовую комиссию — а временный творческий коллектив, была такая форма «неполноценного хозрасчета», первых ласточек новых времен. Собирали, разрабатывали, внедряли, экономисты заковыристым образом считали экономический эффект от внедрений, и часть от него клалась в карман инициаторам. Уже сами эти процедуры свидетельствами о том, что неладно что-то в нашем королевстве, ведь в те же тридцатые, да и в пятидесятые тоже, люди сами улучшали, несли предложения, готовы были домой не уходить только бы сделать, и никаких денег за это не требовали. А сейчас… нет, в самой идее временного творческого коллектива нет ничего плохого, наоборот — это нормально, когда люди продают свои знании и умения за деньги, ненормально только то, что они и зарплату постоянную еще при этом получать хотят. Рискуешь — так рискуй, как при нормальном капитализме. А то и рыбу съесть и…

Нехорошо, в общем.

Сидорчук примерно прикинул в голове контуры ВТК, примерно просчитал, как ему ко всему этому примазаться, и решил, что дело стоит того.

Так Рамиль прямо в кабинете «генерального конструктора» — он еще не был знаком с тонкостями советской научной и внедренческой деятельности, хотя работа тянула на Ленинскую премию в случае успеха — написал служебку на имя своего непосредственного начальника, и делу был дан ход.

Тут Рамилю повезло в который раз. Заместитель генерального конструктора Петр Иванович Ткачев, который еще пацаном в голодных годы уехал в «Ташкент-город хлебный» из Ивановской области да так тут и остался, и на работе которого выезжал Сидорчук, был человеком неравнодушным, и думающим, прежде всего о деле. И так получилось, что именно ему отписал Сидорчук — разобраться проверить расчеты и доложить.

Второй раз повезло в том, что на заводе была целая конструкторская группа из КБ Ильюшина, из Москвы, которая занималась проблемой повышения выживаемости самолета Ил-76 в условиях его применения в Афганистане. Здесь, в Ташкенте, заниматься этим было как нельзя кстати, потому что и целое авиационное объединение под рукой, с вычислительным центром, с каким-никаким КБ, с опытным производством, и Афганистан под рукой, если что-то нужно — слетал и разобрался на месте. Сюда, на заводское поле пригоняли поврежденные в Афганистане самолеты, и целая группа изучала характер повреждений, пытаясь прикинуть контрмеры. Делался «афганский вариант» самолета.

Группа эта — верней ее часть — только недавно побывала в Афганистане и на обратном пути попали в переделку. Считалось, что Стингер не может достать самолет, идущий на предельной высоте — но жизнь опровергла расчеты. В горах сильно разреженный воздух, и поэтому что пуля, что снаряд испытывают куда меньшее сопротивление и летят дальше. По идущему почти на предельной самолету засандалили Стингером, отстрел тепловых ловушек начали поздно, и ракета хоть и не попадала в двигатель, но рванула у хвостовой аппарели, вырвав кусок обшивки. В десантном отсеке началась разгерметизация, пришлось снижаться, пользоваться аварийным кислородным оборудованием и потом отогревать душу большой дозой авиационного спирта. Естественно, большой любви к моджахедам это не прибавило, зато подтолкнуло конструкторскую мысль в нужном направлении.

Самолет решили делать всесуточным, дневные перевозки из-за Стингеров и прочей дряни были уже опасными. Уже были готовы кое-какие нововведения, такие как увеличенные протектированные баки, локальное бронирование кабины, увеличенные в четыре раза кассеты для отстрела инфракрасных ловушек, но теперь решили сделать ход конем. Одно дело, когда самолет днем летит, и ты его видишь — а другое дело, когда он у тебя над башкой гудит где-то, а может это у тебя от излишне выпитого башка гудит. Тут не то что ракетой запулить — тут самолет и обнаружить то сложно.

Поступившие, надо сказать довольно наивные чертежи конструкторов не впечатлили, но после коллизии над Салангом душманам все желали только самой лютой смерти, и предложение оснастить самолет вооружением для нанесения ударов по духам легло на благодатную почву. Тем более, что по слухам КБ Антонова занималось чем-то подобным по заказу пограничников[8] и отставать было нельзя.

Первым делом — за основу взяли не серийный Ил-76, а усовершенствованный, существующий только пока в проекте и в единственно экземпляре на стапелях опытно-конструкторского производства Ил-76МА, то есть модернизированный афганский. Этот самолет отличался повышенной стойкостью к обстрелам и попаданиям ракет, а также новейшей, полностью автоматизированной системой РЭБ с автоматическим же отстрелом помех-ловушек. Это все против Стингеров и обстрела с земли при взлете-посадке, Ан-12 от этого же теряли.

Довольно быстро сконструировали три ложемента для орудий, двадцати трех и тридцатимиллиметровку решили разместить перед задней стойкой шасси и бензобаком, а гаубицу — за ним, у самого хвоста. Для этого даже пришлось немного изменить форму бака.

Как ни странно — многие расчеты Рамиля по определению прочности фюзеляжа и стойкости его к ударным нагрузкам от стрельбы, оказались верными.

Затем начали думать над системой прицеливания. Купол сразу забраковали, система десантирования не годилась для системы управления огнем. Но Афганистан был рядом, и ближе всего к нему оказался Ташкент — а значит, через заводскую гостиницу проходили представители многих авиационных КБ и сопутствующих предприятий — смежников, Ташкент был своего рода перевалочной базой для них. Коллективными усилиями выбрали два новейших, только что появившихся прицельных комплекса которые обеспечивали бомбометание, но их можно было переделать под управление артиллерийским огнем. Либо дневной оптическо-телевизионный прицельный комплекс Кайра с самолета Миг-27, но тогда новый штурмовик сразу лишался всесуточности, либо еще более новый автоматизированный всесуточный прицельный комплекс типа И-251 Шквал, только в прошлом году пошедший в серию.

Особенно впечатлил Шквал. Дневной и ночной каналы, автоматический режим сканирования местности с максимальной шириной полосы сканирования в два километра, автосопровождение выбранной цели, распознавание цели типа «дом» на расстоянии до пятнадцати километров, а типа «танк»- на расстоянии десяти километров. Автоматическое сопровождение цели с постоянным измерением расстояния до нее, телевизионный автомат запоминает образ цели и при промахе самолет может совершить повторный заход на нее без вмешательства пилота. В принципе, мощность Шквала можно было даже увеличить, учитывая, что ставить его нужно было не на Су-25 — а на огромный Ильюшин. Немаловажно было и то, что система могла работать с наземными авианаводчиками, принимая от них целеуказания при помощи наземного лазерного комплекса. Это был уже огромный задел на будущее, к которому только приходили американцы — наведение летательных аппаратом на цель при помощи лагерных целеуказателей, которые несут с собой разведывательные группы и передовые авианаводчики. Проблема была в том, что комплекс Шквал был очень дорогой, и производился исключительно для вооружения Су-25, но в Афганистане, который был совсем рядом, достать можно было все что угодно. Да и московские гости обещали помочь.

Тогда же, в опытном цеху завода, взяв фюзеляж самолета, предназначенный для статических испытаний на прочность, инициативная группа конструкторов взялась за дело уже в металле.

Почти сразу удалось достать и вооружение — гаубицу и пушку от БМП-2, сделано было все по официальному запросу завода, как было указано — в целях проведения испытаний. Запрос был отравлен на командование сороковой армии, там сильно удивились, для чего авиационному заводу нужна гаубица, но завод немало помогал группировке, и поэтому требуемое выдали. И то и другое находилось в несколько разбитом виде на складе трофеев: взяли, когда целый полк афганской армии со всем штатным вооружением перешел на сторону бандитов. Вот такие вот у нас были союзнички, мать их так.

Довольно быстро в фюзеляже прорезали порты для установки систем вооружения, за неделю сварили что-то вроде оружейных тумб для установки. Потом всю эту беду вывезли на полигон Туркестанского военного округа на танковом тягаче и начали из всего этого стрелять, изучая и замеряя нагрузки, приходящиеся на конструкцию. Почти сразу стало понятно, что основные проблемы приносит не гаубица, а тридцатимиллиметровая пушка, у нее было две скорости ведения огня, и если «на малом газу» все было в норме, то «на большом» начинались проблемы, связанные с быстрым усталостным деформированием металла фюзеляжа в месте крепления. Тогда же родилась идея создать не три отдельные установки под каждое орудие в отдельности — а что-то типа единой силовой схемы для всего десантного отсека самолета, принимающей на себя нагрузку при стрельбе и распределяющую ее по большей площади. Как оказалось, решение опять было верным, потом, при производстве первого специализированного Ил-76Ш (штурмовой) эту обвеску даже интегрировали в конструкцию самолета.

Проблемы с тридцатимиллиметровой пушкой привели к тому, что Рамилю выбили командировку — в Тулу. Там то он встретился с человеком, который стал почти соавтором нового самолета.

В Тулу Рамиль приехал пригородным поездом, как всегда поезда не ходили. В засекреченном Конструкторском бюро приборостроения ему предложили подождать, потому что ни одного из генеральных конструкторов нет на месте. Но тут Рамиль проявил свойственную молодым напористость, и, потрясая комсомольским билетом, угрожая написать о волоките в ЦК Комсомола (он уже освоил подобные приемы, и прекрасно знал, как нужно выбивать) выяснил, что Грязев на больничном, а Шипунов — в Коврове, совсем недалеко отсюда, на заводе имени Дегтярева. Почему то авиапушки разрабатывались в Туле, а ставились на производство в Коврове и даже в Ижевске. В Советском союзе это было не редкостью и точно так же разработанный в Ижевске АКС-74У был поставлен на производство в Туле.

Потратив полтора дня, рискуя тем, что ему не отметят командировочное — ведь оно было выписано на Тулу, а не на Ковров — Рамиль добрался до Коврова.

Аркадий Иванович Шипунов, генеральный конструктор, совместно с В.П. Грязевым являющийся автором лучших в мире скорострельных автоматических пушек, к этому времени полностью заменивших пушки всех других конструкторов, доктор технических наук, Герой социалистического труда и лауреат Ленинской премии тоже был первопроходцем и человеком, смело ломающим стереотипы. После войны он пришел в тульское КБП простым инженером и сразу сцепился с асами. Тогда, после прошедшей великой войны, большую часть пушечного вооружения Советской армии составляли конструкции Нудельмана-Суранова, в том числе знаменитые НС-37 и НС-45, на этой теме работало целое КБ Шпитального, работали Макаров и Рихтер. Шипунов и Грязев начали работать в совершенно неожиданном для конкурентов направлении, они начали максимально облегчать пушки. Как говаривал Виктор Петрович Грязев — тяжелая пушка сама себя ломает. Постепенно, с освоением советской металлургией новых марок стали, легкие пушки становились все более надежными, и к концу семидесятых оказалось — что мелкокалиберная артиллерия Советского союза при схожей мощности в два, в три, а то и более раз легче американских образцов.

Шипунова на заводе Рамиль нашел в камере, где производился отстрел новой скорострельной пушки, чуть робея он представился среднего роста человеку со звездой Героя соцтруда на аккуратном сером костюме. Аркадий Иванович кивнул и предложил подождать, пока они закончат испытания, а заодно и кое на что посмотреть.

Рамиль не знал — что именно находится на испытательном стенде, наверное, если бы знал — поберег бы уши. На стенде стояла новейшая скорострельная пушка ГШ-30-6, шестиствольный монстр с темпом стрельбы до шести тысяч выстрелов в минуту. Эта пушка на данный момент стояла только на одном образце советской техники — истребителе-бомбардировщике Миг-27 и предназначалась для борьбы с танками. Мощнее ее была только американская Gau-8, аналогичного назначения пушка, специально под которую был разработан штурмовик А10 — вот только размерами она была с небольшой автомобиль, а советская пушка была легче в разы. На стенде стоял морской вариант ГШ-30, предназначенный для борьбы с противокорабельными крылатыми ракетами вероятного противника.

Пушечный залп, даже при том, что стенд для испытаний был закрытым Рамиля ошеломил, конструкторы то уже были привычными к этому, а вот для него это было шоком. Отдельных выстрелом слышно не было — просто стоящая на стенде пушка вдруг окуталась дымом и пламенем, и раздался даже не рев, а жуткий, бьющий по ушам гул, примерно такой, какой издает работающий реактивный двигатель. Почти сразу же наступила тишина, оглушительная тишина, но Рамиль с трудом подавил желание выбежать из помещения.

Басовито завыла система продувки помещения, конструкторы и производственники, оживленно переговариваясь, пошли в камеру к орудию. Там они пробыли недолго, что-то осматривая — потом одни остались снимать орудие с испытательного стенда, его еще ждала разборка и анализ некоторых деталей — а остальные, в их числе и Шипунов вышли из камеры, и конструктор махнул Рамилю рукой, предлагая идти за ним.

В кабинете, в отделе главного конструктора, Аркадий Шипунов быстро ознакомился с чертежами, взмахом руки прервав пояснения Рамиля. В отличие от некоторых быстро «бронзовеющих» конструкторов и Шипунов и Грязев до сих пор работали сами, стояли и у кульмана, и у испытательного стенда, общались с молодыми, натаскивали их. Потом они изобретут лучший в мире пистолет по соотношению вес/мощность/надежность, это будет ГШ-18,[9] который примет на вооружение Советская армия, притом, что Грязеву что Шипунову будет уже за семьдесят.

Как ни странно — сама идея молодого конструктора маститому оружейнику понравилась, хотя в смысле установленных систем вооружения она была достаточно наивной. Но сама идея- тяжелый самолет с набором пушечного вооружения, была свежей и перспективной.

— Вооружение по какому принципу отбирали? — спросил Шипунов — Ну… двадцать три миллиметра что на заводе было. Тридцать и сто двадцать два — навскидку, исходя из условий применения.

— Я бы выбрал другое. Прежде всего, 2А42 — какие у нее будут цели?

— Скорее всего, одиночные, защищенные. Я прикидывал, что двадцать три миллиметра для групповых, тридцать для одиночных.

— Понятно. А почему не хотите изначально поставить нормальное авиационное вооружение? Вы видели сейчас испытания?

— Да…

— Тридцатимиллиметровая пушка для штурмовиков — истребителей танков. Пока ее установили на Миг-27, но это временная мера. Вероятно, американцы правильно поступили, разработав не вооружение под самолет, а самолет под вооружение. Такая мощная пушка на планере фактически истребителя не дело. Вписать то ее вписали — но теперь при залпе то отказы оборудования, то деформация, то еще похлеще чего. Был случай, когда пилот дал очередь — и потом садился с приборной доской на коленях[10]. В вашем случае, молодой человек, ее можно будет вписать в систему вооружения, тем более я смотрю, вы приняли немалые меры к тому, чтобы ослабить влияние отдачи от вооружения на корпус самолета. Я бы только еще в нескольких местах поставить что-то типа распорок, чтобы укрепить конструкцию.

— А как быть с отдачей?

— Она ненамного больше 2А42, если вы сумели вписать пушку от БМП-2 в самолет — впишется и эта. Проблема, с которой вы столкнетесь при летных испытаниях, будет в невысокой точности пехотной по сути пушки. Нужен именно авиационный вариант. Я бы даже посоветовал морской, потому что на авиационном варианте пушка крепится жестко на конструкции, а на морском она изначально приспособлена под приводы и стабилизатор, ведь приходится вести огонь по высокоскоростным целям. И двадцать три миллиметра я бы тоже посоветовал поставить авиационную, ГШ-23-6. Приводы встанут и под нее тоже. В этом случае у вас получится… скажем при сорокапатронной очереди в цель уйдут сорок снарядов общим весом шестнадцать килограммов и все это за секунду. Учитывая неизбежное рассеивание, тем более при стрельбе с большой высоты получится компактное накрытие… примерно с два кабинета, таких как тот в котором мы сидим. Если применять осколочные снаряды — в зоне поражения не выжить и мыши.

— А как быть с питанием?

— С питанием… На самом деле эти пушки расходуют не так уж и много боеприпасов, просто стрельба идет в сверхвысоком темпе. Если мы говорим про ваш проект — то тут опять таки надо брать морской вариант. Обе пушки нами переделаны не под лентовое, а под бункерное питание. Если в истребителе бункер просто некуда поместить — то тут места хватит вполне, целый десантный отсек самолета. Можно будет взять стандартный морской бункер, а можно будет сделать специальный, еще большей вместимости. Таким образом, у вас отпадет нужда перезарядки в воздухе. Вообще, интересная задача, можно сказать, что вы мне бросили вызов. Оставите чертежи у меня, я надеюсь, они не в единственном экземпляре?

— Нет, конечно…

— Значит, в доле — подвел итог Генеральный конструктор — если нужно, звоните, не стесняйтесь, приезжайте. Верней, прилетайте, в вашем случае так будет точнее. Поможем.

К зиме восемьдесят шестого года удалось достать целых два прицельных комплекса Шквал и установить их на макете самолета. Тульское КБП проработало схему установки боевых систем, для приводов пришлось установить в самолете дополнительный генератор, и усилить всю электрику. Полностью изменили схему установки боевых систем на самолете — крупный и средний калибр перенесли в геометрический центр самолета ближе к пилотской кабине, двадцать три миллиметра отселили к самой аппарели. Продумали схему установки дополнительных баков на самолет и протектирования существующих, чтобы добиться двенадцатичасового патрулирования. Разработали схему дополнительного бронирования кабины и всего фюзеляжа самолета, поставили титановые щитки на открыто расположенные двигатели. Продумали гильзоотвод и принудительный продув салона от пороховых газов. Организовали два дополнительных рабочих места для операторов систем вооружения, и два — для группы перезарядки.

Закончилось это тем, чем в Советском союзе того времени заканчивалась инициатива — наказанием. Дело было весной восемьдесят седьмого года, когда работающая на заводе комиссия (искали где можно компру на среднеазиатских партийных работников, почему то решили прищучить именно их, хотя в других местах еще похлеще чего творилось) выявила значительные нецелевые расходования средств на никем толком не санкционированные (ни заказа от Минобороны, ни разрешения профильного министерства) работы. В итоге: работы законсервировали, кого сняли, кого на строгий выговор. Буквально чудом Рамилю удалось добиться, чтобы пока не резали готовый полноразмерный макет без двигателей, но с полностью готовыми системами вооружений и управления огнем.

Потом в стране все поменялось — на этот раз быстро и круто, без каких-либо предупреждений, и на сей раз без «тяжелых и продолжительных болезней». Слухи шли уже по всей стране, когда вдруг директора ПО им. Чкалова вызвали в Москву. В ЦК партии. И не просто так — а с наработками по тяжелому штурмовику. Собрав за несколько часов все, что можно было собрать, и кого можно было собрать — загрузили все в заводской Ил-18 и полетели…

Первый раз Рамиль, которому тогда не было и тридцати лет оказался в ЦК Партии. Естественно, он здесь никого не знал, их встретили внизу и провели в кабинет в одном из секторов ЦК. Там их встретил среднего роста, полноватый и лысоватый дяденька в очках, довольно приветливый. В его кабинете почему то стояла стандартная для конструкторских бюро большая доска с прицепками сверху для чертежей и большой стол, накрытый клеенкой — для наглядных демонстраций. В кабинете кроме этого дяденьки сидели двое военных, один пожилой в форме с погонами генерала армии, второй поджарый, лет сорока, с аккуратными усиками, ранней проседью в волосах, въевшимся в кожу загаром и глазами, в которых даже здесь, в кабинете заведующего отделом ЦК отражалось пламя наливников, горящих на Каракамарском перевале. Первым был генерал армии Дубынин, новый-старый командующий ОКСВ, вторым — Герой советского союза, полковник ВДВ Валерий Востротин, будущий командующий войсками специального назначения (спецназ) всей Советской армии. Еще там сидели несколько человек, которых Рамиль не знал — люди из КБ Ильюшина.

«Тему» из небытия поднял сам Аркадий Иванович Шипунов, находящийся в хороших отношениях с Юрием Дмитриевичем Маслюковым. После того, как из ЦК поступило распоряжение максимально усилить армию за короткий срок и дать предложения, что можно сделать в Афганистане — Маслюков решил встретиться не с директорами заводов — а с генеральными конструкторами КБ, чтобы выяснить, что они могут предложить. Опытный Маслюков не первый день жил, и не первый день работал в промышленности, и знал, что обычного директора оборонного завода, настроенного «давать план» предложение от отдела генерального конструктора внедрить что либо новое вызывает глубокое уныние от предстоящей переналадки производства, переобучения персонала, внедрения новых технологий. Да и министерство оборонной промышленности не в восторге от всяческих нововведений, ведь опять таки новые курсы в военных ВУЗах, куча новых документов по эксплуатации… в общем, чтобы быстро сделать что-то новое требовался пинок с самого верха.

Рамиль развесил чертежи, коротко рассказал о проделанной работе. Его выслушали, потом хозяин кабинета — он не знал что это Юрий Дмитриевич Маслюков — спросил, есть ли готовые образцы для испытаний. Рамиль ответил, что есть фюзеляж без моторов с полностью установленными системами разведки, вооружения и защиты, в воздух его не поднимали, и разрезать на металлолом не успели. Маслюков кивнул, поднимая трубку, Рамиля попросили подождать в приемной. Потом в кабинет зашел еще один человек, сильно запыхавшийся, а потом все вышли, белые как мел, особенно ильюшинцы. Они, оказывается, работали над этой темой уже три года, и все что они смогли наработать — это конвейер для сброса бомб в десантном отсеке и два боковых контейнера с двадцатитрехмиллиметровыми пушками, стреляющими почему то вперед — видимо, самолет должен был их применять с полого пикирования. Как потом стало известно, Маслюков сказал: поувольнять бы вас всех, паразитов, да если есть образец — работайте дальше. Если бы порезали на металлолом — отдал бы на…, под суд за то, что сначала деньги потратили, а потом в сортир все спустили. Что он сказал ильюшинцам — история умалчивает, им он устроил разнос приватно.

На следующий день закрытым постановлением ЦК был определен срок для финальной отработки машины — месяц. Как во времена войны — впрочем, война шла уже полным ходом[11], хотя были дураки, которые этого не понимали.

Макет был полностью рабочий, устанавливали только двигатели, общесамолетные системы и дополнительное бронирование. Тульское КБП уже установило все системы вооружения, включая новейшую бункерную систему питания. Самолет был готов за десять суток, еще примерно полтора месяца шли ускоренные испытания на полигонах Туркестанского военного округа. Пользуясь поддержкой ЦК и выделенными ресурсами, на самолет установили сразу две системы, на базе переделанного комплекса Шквал — одна отвечала за разведку целей, вторая — принимала разведанные цели на сопровождение, получалось, что одна система вела разведку по курсу самолета, смотрела как-бы вперед, вторая — влево, сопровождала цель при ведении по ней огня. Новосибирск и Екатеринбург к девяностому году обещали еще более совершенные системы, но это было лишь к девяностому году.

А ждать было некогда.

Демократическая республика Афганистан

Провинция Кандагар, пустыня Регистан

Ночь на 08 января 1988 года

К девятому году жестокой, становящейся с каждым годом все изощреннее и изощреннее войны обе стороны начали понимать, что попадают в стратегический тупик.

Советский союз не мог сделать двух вещей: прекратить поток оружия, боеприпасов и моджахедов через границу и уничтожить раз и навсегда укрепленные базы боевиков в самом Афганистане. Только эти две задачи! Вся чушь по «завоеванию сердец», по «политике национального примирения» — все это не более чем от безысходности. Любому, кто ведет боевые действия на Востоке нужно понимать, что на Востоке признают силу, силу и еще раз силу. Афганистан брали дважды, один раз монголы, второй раз — Александр Македонский. И в том и в другом случае страна почти обезлюдела.

Политика же национального примирения, объявленная тогда, когда меры принятые командующим ОКСВ Дубыниным начали давать результат, и кривая наших потерь резко пошла вниз, а кривая потерь духов — вверх, имела просто чудовищные последствия. Лидеры боевиков восприняли попытку примириться как слабость, афганские коммунисты, а такие были, и таких было немало — как предательство. Начавшее затухать сопротивление активизировалось, вожди племен, уже перешедшие на сторону новой власти начали играть в свою игру. В восемьдесят седьмом году в Кабуле произошел первый за всю историю войны полноценный террористический акт — взрыв бомбы, подложенной в кинотеатр. Советская армия готовилась уходить, а афганцы не был готовы принять страну, хотя бы и потому что мы вместо того, чтобы учить и заставлять делали все сами, воевали за афганцев. Теперь армия, пусть и в сокращенном варианте оставалась, лидеры моджахедов почувствовали запах крови, а руководство НДПА вело непонятные интриги, в том числе и против Советского союза. Провал попытки захвата Хоста не остановил, а только разозлил боевиков, а в Пакистане их оставалось немало и, что самое странное — начали подрастать дети беженцев, те которые никогда не знали мира и не жили на родной земле в мире. Эти — взращенные на «стихах меча», на проповедях саудовских проповедников — ваххабитов, вооруженные современным оружием были наиболее опасными.

Но и в движении моджахедов зрел кризис и раскол.

Пешаварская семерка — те, кто выехал из Афганистана беженцами — за долгие годы войны стали богатыми людьми и отдалились от рядовых моджахедов. Каждый из них успел скопить небольшое состояние, вложенное в заграничные банки, каждый из них имел собственный налаженный бизнес, в последнее время начали осваивать дававшую сказочные барыши торговлю наркотиками. Им не нужна была война, верней нужна, но только для того, чтобы по-прежнему получать помощь, большую часть толкать на базаре и класть деньги в свой карман. Пешаварские раисы[12] становились все более богатыми и жадными, все сильнее обострялись противоречия между ними, теперь вызванные не разной трактовкой норм ислама и обвинениями друг друга в предательстве — а контролем за поступающей в страну помощью и сферами бизнеса.

В то же время, война, девятилетняя жестокая война выдвинула новый тип руководителей. Они не были ни пирами суфийских орденов, ни профессорами богословия, ни богатыми людьми — просто они были опытными полевыми командирами, научившимися войне на собственной крови и крови своих людей. Был, например такой человек, который стрелял в шурави, и осколком от гранаты ему вырвало глаз, он повис на нерве. Тогда он оторвал глаз, пожевал глину, взятую со стены мечети, залепил рану и продолжил стрелять в шурави.[13] Все эти люди были гораздо ближе и к беженцам и к моджахедам, они с возмущение воспринимали все новые и новые факты разворовывания помощи, но в душе просто хотели отобрать у пешаварских раисов их доходы и получать их сами. Эти люди были намного опаснее прежних руководителей сопротивления, потому что они призывали воевать не за Афганистан, а за ислам, и отчетливо провозглашали, что даже с выводом советских войск из Афганистана война не кончится, они войдут в Афганистан, сделают его исламским государством, а потом пойдут на север. Ваххабитская пропаганда, щедро разбрасываемая в Пакистане годами, давала свои ядовитые всходы, причем такие, которые пугали и сами пакистанские власти.

В свою очередь ни моджахеды, ни их лидеры не могли сделать ничего, чтобы сократить потери. По-прежнему, в лучшем случае до цели доходил один караван из двух, по-прежнему самолеты сеяли ужас и смерть. Русские применяли новое, еще более страшное оружие — огнемет Шмель. Это оружие было впервые применено в начале восемьдесят восьмого в провинции Нангархар, и моджахеды смертельно боялись его. Это был не привычный гранатомет: один выстрел — и все кто в помещении и в соседних — шахиды. Выживших не бывало вообще, а те кто был в помещении, куда попал снаряд Шмеля сгорали дотла, и похоронить их по обряду не было никакой возможности.

И все равно — караваны шли, и кровавый маховик войны крутился, перемалывая все новые и новые жертвы. Конца этому не было видно: караваны означали смерть, не будет караванов — не будет и смертей.

В один из январских дней восемьдесят восьмого года, ближе к вечеру заместитель командира сто семьдесят третьего отряда специального назначения Игорь Швец спокойно сидел в своем блиндаже — расположение отряда часто обстреливали из минометов — курил купленную в дукане «мальборину» и составлял план боевой работы на январь месяц 1988 года. План боевой работы он должен был сдать несколько дней назад — но не успел, и «батя» крепко взгрел его за это, как его самого до этого взгрели в Экране. Война войной — а бумаги оформлять надо, бюрократия в Советской армии всегда была мощной. Потому то капитан Швец сидел перед большим листом бумаги, над головой на крючке висел фонарь «летучая мышь», и в его свете капитан, матерясь вполголоса, придумывал и вписывал в аккуратные клеточки задания себе на текущий месяц. Любому мало-мальски сведущему в этих делах было понятно, что все написанное — липа. Спецназ действует по наводке: поступила развединформация — проверили, сходили и реализовали, не поступила — можно просто выставиться на вероятном караванном пути, но толку от таких засад чаще всего не было. Но приказ есть приказ, и бумага есть бумага — поэтому старлей вместо того, чтобы учить личный состав или самому сидеть в засаде и ждать духовского каравана — сидел и морщил свой контуженный мозг, пытаясь выдумать что-то, что бы не выглядело полным бредом.

Кто-то, тяжко топая сапогами, спустился по степеням, ведущим в блиндаж и Швец оторвался от писанины, чтобы выматерить вошедшего — он приказал до ужина его не беспокоить, чтобы не спугнуть вдохновение. Но увидел вошедшего — и матерное ругательство, уже вертевшееся на языке на нем и осталось.

— Товарищ майор…

— Потом представления — майор Вахид Сапаров, ранее служивший в этом подразделении замом по боевой, а теперь пошедший на повышение в Кабул, тяжело ступая по полу блиндажа, сделанному из досок от снарядных ящиков прошел к столу, машинально погрел руки над «поларисом», который здесь был скорее от сырости, нежели для тепла, сел напротив старлея — у тебя сколько групп в поле?

— Две, тащ майор. Ефимова и Зинченко.

— Пешие?

— Да…

Помимо пеших были и моторизованные группы — часть работали на Уралах с пулеметами и БМП, часть — на трофейных духовских машинах, вооруженных пулеметами.

— Возвращай. Немедленно. К двадцати двум ни одной души в пустыне быть не должно.

— Дайте вертолеты — автоматически попросил старлей, потому что с вертолетами всегда была большая напряженка, у спецназа отдельных не было и приходилось либо вставать в общую очередь, либо подмазывать спиртом и вещами разгромленных караванов — Называй точки. Сейчас выходи с ними на связь, сообщай в срочной эвакуации.

Старлей положил ручку на стол — план никак не давался и он был рад отвлечься от этой всей нудятины.

— А что произошло, тащ майор? — спросил старлей, когда они уже шли к КУНГу связи — пакистанцы что ли прорываться будут? Зинченко информация реализует, верняк должен быть.

— Бомбить будут — коротко сказал майор — Бомбить?! Это ночью то?

— Ночью, ночью. Поговорку знаешь — меньше будешь знать, проще будет спать. Короче — всех убрать оттуда и точка.

Ударный самолет — он получил неофициальное название Скорпион, потому что именно такой позывной ему присвоили — вылетел с аэродрома в Мары примерно в двадцать один ноль-ноль по местному времени. Там он простоял целый день, его загнали в ангар от любопытных глаз — но слухи уже поползли. Тяжелый самолет, едва взлетев — развернулся и взял курс на юг, забираясь все выше и выше и держа минимально возможную скорость для экономии топлива. Через несколько часов вслед ему должен был вылететь заправщик типа Ил-78, в качестве запасного варианта предусматривалась посадка на аэродромах Кандагара или Кабула. Ночная дозаправка в воздухе была делом рискованным, но до поры до времени светить экспериментальный самолет на афганских аэродромах не хотели. Там предатель каждый второй, и получить магнитную мину на крыло можно запросто.

В кромешной тьме ударный самолет пересек границу, без сирен и тостов — ставших уже традицией для советской авиации. До зоны наблюдения было чуть больше часа полета.

Рамиль сидел в откидном кресле в небольшом салоне за пилотской кабиной, переделанной под управление огнем. Два рабочих места, несколько дисплеев, передающих картинку уже с ночного канала. На трех мониторах — прицельная сетка для каждого из орудий самолета и цифры, отражающие его характеристики. Глухо гудели моторы, закладывало уши от большой высоты, от повышенного содержания кислорода в кабине чуть кружилась голова.

Мечты воплощались в реальность.

А в это же самое время, в сгустившейся тьме караван вышел из своего укрытия посреди пустыни Регистан и двинулся направлением на Гильменд. Караван был большим по современным меркам — целых семь машин груженых выстрелами к гранатомету РПГ и ракетами калибра сто семь миллиметров к китайским шестиствольным ракетным установкам. Все это должно было обрушиться на головы неверных через несколько дней, самое главное было — дойти до кишлачной зоны.

Караван вел Гульбеддин, молодой, но опытный караванщик, проведший уже восьмой караван без потерь. За этот караван ему заплатили десять тысяч афгани и в два раза больше посулили, если он его приведет. Пакистанская разведка вообще щедро платила афганями, потому что наладила их подпольное производство, чтобы вручать их идущим на джихад муджахеддинам, да и вообще пускать в оборот, вызывая у соседей инфляцию. Как ни странно — соседям в голову не приходило так же печатать пакистанскую рупию, хотя проблем бы не возникло.

Гульбеддин, учившийся у других караванщиков знал все секреты ремесла, что до сего дня позволяло избегать беды. Шурави за время войны много чего поняли, и много чему научились. Теперь в первую очередь боялись ночных вертолетов — охотников шурави, они научились прятаться за горами, за складками местности и подкрадываться с подветренной стороны, чтобы создать иллюзию что вертолет далеко. Охотились обычно тройками, найдя караван, бросали САБы, вставали в круг и глушили. Говорили, что у шурави появились вертолеты с восемью пулеметами в салоне, специально для ночной охоты — но Гульбеддин этому не верил. Хвала Аллаху, у вертолетов шурави ограниченный запас топлива, они не могут летать всю ночь и летать далеко от аэродромов — а на попытки шурави устраивать полевые аэродромы с запасами топлива в пустыне моджахеды реагировали жестко: налетали и обстреливали, пока все не загорится. Местоположение стационарных аэродромов знали и обходили такие места десятой дорогой, знали и радиус действия вертолетов, их обычные маршруты патрулирования. Хвала Аллаху, в пустыне легко заблудиться и шурави летали только по хорошо знакомым маршрутам.

На втором месте по опасности был спецназ. Спецназ либо выставлял засады на путях прохождения караванов, либо, что было еще опаснее, маскировался под караванщиков. Все муджахеддины Кветты хорошо знали, что у шурави-иблисов есть несколько машин, таких же как у муджахеддинов, и есть афганская одежда. Хитрые шурави выезжают из своих баз охотиться и убивать, ты видишь встречный караван и готовишься встретить своих братьев по джихаду — а вместо этого на тебя обрушивается шквальный огонь в упор. За базой специальных войск, шурави-иблисов в Кандагаре постоянно следили, и машины перестали выезжать — но шурави-иблисы продолжали сеть страх и смерть на караванных путях, заставляя все время быть настороже. Моджахеды не знали, что теперь иностранные машины — а их было девять — вывозили из расположения в кузовах больших КРАЗов, а потом, уже в пустыне сгружали на землю и помощи сходен, заводили — и очередной караван растворялся в пустыне.

Для того, что сохранить себя и своих муджахеддинов от встречи со смертью, Гульбеддин выслал головной дозор на двух пикапах Тойота, вооруженных ДШК и два скоростных мотоцикла с автоматчиками в качестве дозоров боковых. Хвала Аллаху, у шурави плохая связь, а у них новенькие японские рации, в пустыне они запросто на двадцать километров берут.

Ночное движение через пустыню — дело нелегкое. Есть тут и зыбучие пески, есть и вади, засохшие русла рек, мгновенно наполняющиеся водой во время очень редких, но сильных дождей. Есть мины, есть змеи. Поэтому — караван строго шел по тропе, которую торил головной дозор, отставая от него на три километра, чтобы в случае чего можно было быстро исчезнуть. Гульбеддин сидел в первой машине из небольшого каравана грузовиков — он никогда не садился в машины охранения, понимая, что они будут первыми целями. Сейчас он ехал в старом индийском Мерседесе, загруженном ящиками со снарядами вровень с бортами, а поверх еще и мешками с тканями, на коленях у него лежала карта, составленная пакистанской разведкой при помощи американских спутниковых снимков, а в бок ему толкался автомат. Настоящий советский, не китайский и не египетский, он за него две тысячи афганей на базаре отдал. Поскольку автомат был советский — можно было говорить, что он снял его с шурави в бою, но он этого не говорил. Трижды его караван натыкался нас засады, дважды в них попадал головной дозор и один раз они все — но тогда Аллах уберег, у шурави что-то не срослось, и они успели выскочить из зоны обстрела до того, как заработал АГС. Он был просто караванщиком, не душманом и не моджахедом, он не искал шахады на пути джихада и просто зарабатывал деньги на то, чтобы открыть лавку. По его прикидкам, половина уже была.

Сейчас он оторвался от карты, достал из внутреннего кармана куртки японскую рацию Алинко и начал настраивать ее на защищенный канал. Он знал, что шурави его могут слушать, и потому никогда не называл по связи не имен, ни маршрутов.

Темень была кромешная, лучи фар прыгали, то упираясь столбами в черное, звездное небо, то высвечивая бурый песок впереди машины. Без света ехать было нельзя, хотя свет их и демаскировал. Без света заедешь в пасть самому шайтану.

— Лис, лис, как слышишь? — забормотал Гульбеддин в рацию.

— Аллах Акбар, брат! — отозвалась рация голосом Саутдина, старшего головного дозора, свирепого фанатика, недавно раненого, и поэтому вынужденного подрабатывать караванщиком. Аллах Акбар — значит все в порядке, у них была целая система условных ответов и сигналов.

Точно так же он опросил боковые патрули, которые на скоростных мотоциклах то вырывались вперед, то уходили в сторону — торили дорогу, в общем. У них тоже все было — Аллах Акбар.

Пройдя Саланг, Скорпион снизился, занял эшелон восемь тысяч. Летуны привычно отметились у кабульского диспетчера, потом взяли чуть севернее, выходя на широкую дугу, чтобы пройти над пограничной зоной. К югу местность из горной становилась все более пустынной, самолет снизился до рабочих пяти с половиной тысяч метров. Системы сканирования местности были включены и показывали много чего интересного, но стрелять было категорически запрещено. На будущее — а никто не сомневался, что будущее у этого самолета есть — нужно было придумать схемы опознания «я свой» в кромешной тьме и порядок целеуказания. Вероятно, нужно было что-то типа маяков — вспышек, работающих в инфракрасном спектре или каких-то лазерных приборов.

По самолету никто и не думал стрелять. Ночью душманы спят, потому что спать велел сам Аллах, а русские ночью почти что не летают, их техника ночью слепа. Самолет скользил над разрушенной годами войны страной, в телеобъективах систем слежения плыли дороги, кишлаки, жилые и разрушенные, блок-посты советской и афганской армии. Прошли над знаменитой «кандагарской зеленкой», отнявшей немало жизней — зеленка была жива, в зеленке было движение, но и по зеленке стрелять было категорически запрещено.

Кандагар стоит как бы на языке между двумя реками, отсюда и зеленка, отсюда и пустыня дальше, если идти в сторону афгано-пакистанской границы. От Кандагара на Кветту и далее на Карачи вела приличная дорога, проложенная прямо через пустыню — ее звали американкой. Почему… может потому, что тем, кто хотел в Америку, надо было пройти по ней. А может, потому что ее построили американцы, когда еще был король, и не было войны.

Кто знает…

— Внимание! Входим в зону свободного огня!

Сигнал подал штурман — он находился как бы под ногами у пилотов, в остекленной кабинке в носу самолета. Сделано было так для того, чтобы можно было сажать машину на необорудованные для посадки площадки, ведь машина эта должна была доставлять грузы к самой линии фронта. Сейчас штурман одновременно выполнял роль и передового артиллерийского наблюдателя. Естественно, наблюдение он вел не невооруженным глазом — перед ним был свой дисплей и своя система разведки.

— Я командир, объявляю контроль функционирования!

Команда примерно соответствовала тем, какие отдаются на подводных лодках. Но это и был воздушный линкор специального назначения, чем-то похожий по назначению на артиллерийские корабли Второй Мировой. Еще никогда в истории авиации такое мощное оружие не устанавливалось на самолет.

— Сектор разведки — готов!

На экранах замелькали цифры, изображение задергалось — система проверяла приводы скорострельных пушек.

— Группа наведения готова, питание к орудиям подано!

Хуже всего работать приходилось группе перезарядки. Два человека в дыхательных аппаратах, их единственная задача заключалась в перезарядке гаубицы и устранении неполадок в оружейных системах, если такие отыщутся. Поскольку это был во многом испытательный полет — в группу включили опытного специалиста из ковровского ЗИД, способного разобрать и собрать любую из скорострельных пушек, выпускаемых заводом с завязанными глазами.

Сами пушечные установки и бункеры для их питания закрыть было невозможно, а если бы и закрыли — все равно уши тех, кто находился в десантном отсеке, это бы не спасло. На большой высоте в десантном отсеке царил холод, поэтому в нем установили тепловую пушку, а группа перезарядки была одета как экспедиция на Северный полюс. Пришлось все стенки десантного отсека обивать сначала поролоном, а потом специальной негорючей тканью, потому что в первых полетах все изрядно набили себе шишек, а один человек из группы перезарядки даже сломал ногу. Везде сделали поручни, две пушечные установки среднего и малого калибра оградили решеткой примерно по пояс человеку. Снаряды — а их было ни много, ни мало сто пятьдесят штук — лежали в специальных стеллажах, зафиксированные, чтобы при стрельбе и при перезарядке все не посыпалось в разные стороны, и тем более не взорвалось. Сделали продув отсека и гильзоотводные каналы, причем построенные так, что летящие гильзы не дай Бог не засосало в турбину.

Одно было хорошо — при полете на таком холоде проблемы с охлаждением стволов при интенсивной стрельбе не наблюдались.

Сейчас группа уже зарядила в орудие универсальный, осколочно-фугасный снаряд и вывела все системы в режим ожидания. У каждой из систем сделали пускатель как на станках — стойка, на стойке красная кнопка под крышкой от случайного нажатия. Случайный выстрел на таком самолете мог обойтись очень и очень дорого.

— Группа перезарядки готова, орудия в режиме ожидания.

Индикаторы у каждой из артсистем светились желтым. Что-то типа светофора: красный — нет питания или отказ системы, желтый — есть питание, но нет разрешения, зеленый — есть питание и разрешение, можно вести огонь.

— Принято, разведка — норма, наведение — норма, боевая часть — норма.

Первый пилот самолета, командир первого в СССР воздушного линкора майор Меленчук был награжден орденом Красной звезды, и награжден им вполне заслуженно. Как раз из Кандагарского аэропорта он взлетал, когда навстречу самолету пошла из зеленки ракета. Во взлетном режиме, с горящим двигателем и остальными, работающими за пределом возможного он сумел развернуть машину над огрызающейся огнем зеленкой и посадить ее, вместе с сотней дембелей на борту. Пацаны улетали домой — и было бы совсем несправедливо, если бы им, выжившим в одном из самых жутких мест на земле, пришлось бы погибнуть вот так, в нескольких часах лета от дома. А потом он потерял второго пилота. Сашку Вараву — достал ДШК с горного склона. Сам майор остался жив, но с тех пор имел счеты к духам, и искал возможности поквитаться. Закладывая широкий вираж над пустыней, он искренне желал того, чтобы они не остались сегодня без добычи…

Сейчас основная работа была у штурмана, который одновременно должен был и следить за курсом и искать цели. Первое, что он сделал — это отключил ночной канал, надеясь, что свет фар душманского каравана на черном фоне ночной пустыни сразу будет виден на экране. Так оно и произошло — серая рябь телевизионного экрана внезапно сменилась яркими проблесками света фар.

— Внимание… Разведка — цель по фронту, на десять левее.

— Выполняю, на десять левее…. Выполнено.

— Наведение, мы их видим.

— Разведка, это головной дозор! Две машины! Дальше по курсу!

Штурман тоже немало повидал на своем веку, обучал афганцев, сам немало полетал на спарках[14] и знал, о чем говорит. Две машины — это не добыча, но они предупреждают о том, что добыча рядом.

— Разведка, вижу караван семь единиц.

— Наведение, подтверждаю, караван, семь мобильных единиц, направление двести шестьдесят, дальность семь. Это грузовики!

Одной из проблем — с подобной столкнулись на флоте, когда в его состав вошли противолодочные вертолеты с буксируемой ГСН[15] — кто в вертолете главный. В кабине — пилот, он же командир корабля, но в десантном отсеке — акустики. Цель вертолета — обнаружить подлодку и сбросить торпеды, поэтому по идее главным должен быть акустик, старший акустической группы. Но как его сделать главным, если выживание всего вертолета и всего экипажа зависит от пилота? В США и в Англии поступили по-разному. В американском флоте главный на противолодочном вертолете первый пилот, в британском флоте главный — старший акустик. В советской армейской авиации — а эта махина должна была числиться за ней — главным все-таки сделали старшего оператора наведения, но оговорили при этом, что в случае атаки самолета средствами ПВО право принятия решений автоматически переходит к первому пилоту. Потерять такой самолет от ракеты — последнее дело.

Но тут никто и не собирался стрелять в них ракетами.

— Наведение, наблюдаю семь машин, в кузовах наблюдатели ВНОС[16]! Машины идут под конвоем, головные и замыкающие — легкие автомобили с пулеметами. Колонна вошла в зону поражения!

Переговоры всего экипажа записывались. На всякий случай… если потом придется разбираться, почему забили мирный караван. И такое тоже бывало, и наказывали. А духи специально и гражданские грузы брали в караван, и гражданских — чтобы потом поднять визг о том, что Советская армия убивает мирных жителей. Не было здесь мирняка! И не могло быть — как не может быть непричастного, если в стране идет гражданская война. Только это все никак не хотели понять, даже в Москве.

— Разведка, информацию подтверждаю.

— Наведение, принял решение открыть огонь! Синхронизация… есть синхронизация. Захват и сопровождение головной машины… есть захват головной, есть сопровождение. Управление, прошу вираж для ведения огня Самолет начал крениться, заходя в вираж. Рамиль смотрел во все глаза, и его душу переполняло чувство какого-то чистого, детского восторга. То, про что он читал, что рождалось на его кульмане — теперь воплощалось в жизнь.

— Наведение — орудия один и два в боевое.

— Перезарядка — один в боевом, два в боевом, отказов нет. Синхронизацию подтверждаю.

— Управление — принял. Подтверждаю, индикаторы зеленые, отказов систем нет.

— Наведение, принял, орудия в боевом, жду маневра.

— Управление — захожу на вираж.

— Наведение, есть цель, есть зона, есть захват, есть готовность, есть разрешение, обратный отсчет! Пять-четыре…

Опасаясь неприятностей, Гульбеддин никогда не пренебрегал наблюдателями. Острый глаз и привычное к пустынным звукам ухо даже через шум мотора услышит то, чего не должно здесь быть. Шум мотора, например или рокот винтов подкрадывающегося вертолета.

Гульбеддина начало уже клонить в сон, тем более что в кабине на полную мощь работал отопитель — как вдруг наблюдатель в его машине заколотил прикладом по крыше кабины, предупреждая об опасности. Сон как рукой сняло, палец привычно отщелкнул предохранитель автомата в среднее положение, чтобы огрызнуться очередь по плюющимся огнем барханам.

Но по ним никто не стрелял.

— Стоп! — сказал Гульбеддин в рацию и выскочил из машины. Этим он подписал себе смертный приговор, потому что по остановившейся колонне попасть — проще простого.

Силуэт наблюдателя едва выделялся — серая тень на фоне темного звездного неба.

— Что ты увидел? — спросил Гульбеддин — Прислушайтесь, эфенди!

Гульбеддин прислушался. Он ждал зловещего шелеста винтов вертолета — но вместо этого услышал какой-то далекий, ровный гул.

— Что это?

— Это самолет, эфенди…

— Самолет? И что? — разозлился Гульбеддин — какое мне дело до какого то самолета?! Пусть летит по своим делам?

— Братья говорили, что эти самолеты могут видеть нас и наводить шурави.

— Это днем! О Аллах, за что ты мне послал таких тупых ишаков! Это днем, а сейчас ночь, тупой ты ишак!

Ровный гул прервался каким-то непонятным едва слышным хлопком, самые востроглазые даже увидели вспышку в небе, как будто что-то мигнуло.

— Следующий раз останавливай нас только тогда, когда ты…

В последнюю секунду своей жизни Гульбеддин почувствовал, что что-то не то, он замолчал, чтобы лучше слышать, но услышать уже ничего не успел. Снаряд от тяжелой гаубицы ударил точно в кузов машины, разорвав пополам внимательного наблюдателя, и взорвался. А через долю секунды сдетонировали и ракетные снаряды, которые вез этот грузовик — их был почти что полный кузов. Вспышка — и словно вулкан дохнул адским пламенем, пожирая все, до чего он мог дотянуться.

— Ноль!

Снаряды, для того чтобы долететь до машины потребовалась пара секунд — и машина, захваченная комплексом наведения Шквал, исчезла, а на ее месте появилось светлое облако, которое через мгновение сменилось жуткой яркой вспышкой, от которой потемнела половина экрана.

— О как! — крикнул младший оператор, забыв про дисциплину и про то что все разговоры пишут — снаряды везли, гады!

На экране разгорался пожар, на месте головной машины вообще ничего не осталось, следующие две за ней тоже словно испарились, остальные разбросало как игрушки по ковру.

— Разведка, попадание подтверждаю, головная часть колонны уничтожена, техника горит В этот момент на экране полыхнул вспышкой взрыва еще один грузовик — Управление — из виража вышел.

В десантном отсеке надсадно загудела вентиляция, двое заряжающих извлекли гильзу из орудия и бросили ее в специальный приемник, нажали педаль — и она провалилась куда-то вниз. Затем со всеми предосторожностями, чудом удерживаясь на шатающемся полу, взяли из держателя новый снаряд, дослали его — для этой пушки помимо откатной системы, сваренной из титана, придумали и специальный досылатель, большим рычагом — закрыли затвор.

— Перезарядка — орудие один готово.

Головной дозор на двух внедорожниках с пулеметами в это время спокойно ехал вперед, торя дорогу каравану. В каждой машин было по четыре человека — два стрелка в кузове у дашики, крупнокалиберного пулемета и два человека в кабине. Пикапы были совершенно новенькими Тойотами, неприхотливыми, проходимыми, с дизельными моторами. Они как нельзя лучше подходили для перемещений по пустыне и по ухабистым афганским дорогам, их дизель, большого объема и нефорсированный имеющий в основе дизель от небольшого трактора, мог запросто пройти миллион километров, с ремонтом, конечно. Подвеска была дубовой, рессорной, салон простым. Единственное усовершенствование, какое внесли в конструкцию моджахеды — это поставили турель с дашикой, крупнокалиберным пулеметом в кузов и поручни, чтобы братья, пулеметчик и его помощник могли за них держаться. Да еще повесили бронежилеты на дверцы, чтобы спастись от пуль шурави. При встрече с шурави надежда была одна — на скорость и огонь ДШК. Шурави боялись ДШК, потому что такая пуля с близкого расстояния разрывает человека напополам. Но если у шурави будет хороший гранатометчик — то им уже не уйти. В головной дозор обычно назначали тех, кому нечего было уже терять, кто провинился перед моджахедами и мог только кровью искупить свою вину, или фанатиков, которые только и ждали случая встретиться в бою с шурави. К таким фанатикам относился Шах.

Шах — это было не его настоящее имя, но еще два года его не хвали по другому — был всего лишь двадцати лет от роду, но его безропотно слушались и признавали его старшинство муджахеддины вдвое старше. Он был из худших — это для щурави худших — идейным, фанатиком, готовым без счета убивать и лить кровь, только чтобы в Афганистане и потом по всей земле свершилось совершенство таухида. Его отца убили в семьдесят девятом по приказу Амина, живым сбросили в шахту и сделал это родной дядя Амина, который за несколько месяцев собрал зондеркоманду и моровой язвой прошелся по всему Афганистану. Мать вынуждена была бежать в Пакистан, и на руках у нее были пять детей, причем все как на подбор мальчики, услада глаз отца. Шах был самым старшим — притом, что никого из братьев уже не было в живых.

Али погиб в восемьдесят первом, под Джелалабадом. Он прицелился из гранатомета в наливник муртадов, но выстрелить не успел — пуля советского снайпера сделала его шахидом. В восемьдесят втором, при штурме армией шурави Пандшерского ущелья стал шахидом и Тахер.

Мохаммед погиб в восемьдесят шестом — караван, в котором он шел не дошел до места назначения, и скорее всего их предали, шурави точно знали, где будет идти караван. А в конце восемьдесят шестого года, во время бомбежки шахидом стал и Гаффар.

Согласно нормам и правилам ислама Шах не должен был бросать свою мать и идти на Джихад, тем более что в шариате написано, что младший сын должен оставаться с родителями и заботиться о них — но он пошел. Потому что пока братья воевали — он ходил в медресе, устроенном прямо в лагере беженцев на деньги саудовского короля. Там мулла в черной чалме разъяснил ему и другим пацанам, кто враг и что нужно делать для победы. Враги — это не только шурави, враги все многобожники и безбожники, причем безбожники-коммунисты не так опасны как многобожники. Многобожники — это те, кто поклоняется и подчиняется кому-то, помимо Аллаха. Если ты ходишь на выборы, принимаешь помощь от государства, идешь в суд за правдой, подчиняешься его законам — значит ты многобожник. Если ты приемлешь любые законы кроме шариата, если ты просто общаешься с многобожниками — значит ты сам многобожник. Если ты многобожник — значит ты враг, твое имущество разрешено и твоя жизнь разрешена. Власть, основанная на нормах и правилах шариата должна быть установлена по всей земле, и только когда последний ее клочок будет осенен зеленым знаменем ислама — только тогда спустится черное знамя джихада, и только тогда прекратится война. Пока же на свете существуют многобожники и безбожники — надо убивать.

Шах тогда спросил муллу — а как быть с тем, что мы принимаем помощь от многобожников? Как быть с тем, что мы живем в государстве многобожников. Он спросил это — и сжался, думая, что мулла рассердится. Но он только улыбнулся и сказал: воины джихада еще слабы. Но даже когда они будут сильны — им все равно будет разрешено хитрить, ибо хитрят не они, а хитрит Аллах, а Аллах лучший из хитрецов. Разрешено принимать нусру[17] и от многобожников и от безбожников, но только для того, чтобы обратить ее против них самих же. Если безбожник даст тебе автомат — возьми его, но выстрели ему в спину во имя Аллаха, когда он отвернется. Если многобожники дают тебе оружие против безбожников — обрати же его против безбожных и противных Аллаху коммунистов, ибо одни ничем не лучше других. Победи, установи на многострадальной афганской земле таухид — а потом обрати оружие против неверных, которые тебе помогали, потому что они неверные и значит — должны умереть. Все просто!

Так говорил мулла. А Шах верил мулле.

В нескольких операциях, которых он уже участвовал, он проявил себя как воин до отчаянности храбрый. Когда шурави прижали их огнем из дашики — он один взял две гранаты и пополз навстречу изрыгающему смерть чудовищу. И дополз, и бросил и убил шурави! Он же отрезал головы пленным, которых они взяли, потому что это надо было сделать для устрашения тех, кто приходил с войной на землю, принадлежащую мусульманам.

В последней операции он был сильно ранен — но окреп, поправился. Врач запретил муджахеддинам брать его в отряд, потому что он не вынес бы долгой дороги. Но он все равно нашел себе занятие — стал караванщиком на то время, пока не оправится окончательно. Когда его спросили — а он был уже известным и уважаемым человеком среди муджахеддинов — на какой машине, где он желает ехать, он ответил — там, где я первым увижу шурави.

Схема продвижения машин головного дозора была интересной — они шли рывками. Сначала одна машина под прикрытием пулемета другой быстро ехала вперед, поднималась на какую-нибудь возвышенность и с нее осматривалась. Потом подтягивалась вторая машина, но она на возвышенность не поднималась, она торила колею. Первая же срывалась с места и ехала дальше.

Сейчас головная машина с едва удерживающимся у пулемета пулеметчиком, надрывно завывая мотором, проскочила между двумя барханами, потом попыталась входу въехать на третий. Поначалу все было хорошо — развитые грунтозацепы колес, из которых была предусмотрительно спущена часть воздуха бодро гребли песок, завывал мотор, из-под задних колес вырывались бурые фонтаны. Но уже на самой вершине машина вдруг просела на брюхо, мотор беспомощно взвыл и… заглох.

Сидевший за рулем моджахед беспомощно посмотрел на шаха — Сын осла! Тебе бы только на осле ездить. Как мы теперь поедем?

— Простите, амер. Во имя Аллаха, ведь он всепрощающий — Но я не такой! Вылезай.

Вылезли. Полумесяц — символ ислама — мертво светил над ними нереальным белым светом, заливая серебром барханы.

— И вы тоже вылезайте! Будете толкать!

Моджахеды, составлявшие пулеметный расчет послушно полезли из кузова и в этот момент вдалеке глухо громыхнуло — раз, а через секунду еще раз.

Зарево страшного пожара медленно вставало на горизонте.

— Шайтан — Шах бросился в машину, достал из перчаточного ящика рацию, переключил на вызов — Брат, Брат, это Лис! Брат, отзовись!

Рация шуршала помехами.

— Аллах…

В тот момент с темного неба что-то ударило — как будто струя огня, как молния, только не желтая, а красная — и в полукилометре от них раздался еще один взрыв. На сей раз они все видели — как идущая к ним машина вдруг в одно мгновение исчезла во вспышках разрывов.

— Аллах всемогущий! — выкрикнул кто-то — Шурави! Шайтан-арба[18]! Шурави!

Кто-то бросился бежать, бросив автомат, и Шах выстрелил ему в спину, трусливый моджахед покатился по земле.

— Ракету! Ракету, быстрее!

Больше ничего никому сделать не удалось — осколочно-фугасный снаряд пятидюймовой гаубицы ударил точно в цель, свернуло пламя, и там, где только что была боевая колесница моджахедов, вооруженная пулеметом — остались лишь ее искореженные обломки…

В тот день из Кветты в Кандагар были направлены целых четыре каравана, из них два ложных. Ни один из них до места назначения не дошел…

Над пустыней занимался рассвет…

Духи пустыни, метавшие ночью стрелы и молнии с неба — успокоились, ушли вслед за ночью, исчезли — и на место непроглядной тьме вставал рассвет, розово-красный, тихий, мимолетный. Скоро Солнце пойдет в наступление и захватит все небо, чтобы начался еще один день. И те, кто пережил ночь, опасную, когда вокруг шайтаны с их злыми кознями и лукавыми наущениями — возносят хвалу Аллаху, милостивому и милосердному. А те, кто ночь не пережил — вознести хвалу Господу всех миров не могут, потому что они мертвы и обгорелые куски человеческого мяса, уже привлекшие шакалов — лежат рядом с догорающими обломками караванов. Завтра здесь их уже не будет — в пустыне ничего не пропадает даром, всуе, а мясо, человеческое мясо — лакомая пища для зверья.

Нарастающий с запада рокот заставил шакала, лакомившегося куском мяса недовольно поднять свою острую мордочку и навострить уши. Он был смелым, этот шакал, потому что он был голоден, и несколько дней ему не попадалось никакой пищи, достойной внимания. И он был мудр, этот шакал, потому что, ослабевший от недостатка пищи, услышав в ночи молнию и гром, он понял, что сюда пришли люди. Смешные двуногие великаны, ходящие по его земле и мечущие друг в друга гром и молнии, ездящие на гремящих и дурно воняющих колесницах и летающие на гремящих на все небо птицах. Эти великаны снова истребляли друг друга, и он знал, что там, где эти великаны истребляют друг друга — там всегда остается что-то, чем можно поживиться. Он знал, что великаны бывают опасны, что иногда они злы и могут метать гром и молнии в него — но нужно просто не попадаться им на глаза до тех пор, пока они не уйдут, ведь они всегда уходят, оставляя ему его землю. И он потрусил на грохот, шатаясь от голода, а уже к утру он был настолько сыт, что его теперь шатало от количества съеденного им мяса. Он был сыт на много дней — но, заслышав гремящих птиц, понял, что надо уходить, нельзя брать больше того, чем ты можешь съесть, природа наказывает жадных. Поэтому — старый шакал сыто рыгнул и потрусил в пустыню.

— Зенит, я ноль-полсотни третий, в квадрате двадцать два — одиннадцать, севернее сухого русла подтверждаю наличие каравана. Караван семь единиц, полностью уничтожен, как поняли, прием?

— Ноль полсотни третий, тебя понял. Сообщи, о наличии противника и оказываемом сопротивлении, прием.

— Зенит, противника не наблюдаю, сопротивления нет. Принял решение высадить досмотровую группу, прием.

— Ноль полсотни третий, высадку разрешаю! Приказываю соблюдать осторожность, конец связи!

Майор советских ВВС, уже не раз вывозивший кандагарский спецназ и эвакуировавший его заложил еще один широкий вираж. Иногда духи с забитого каравана разбегаются по окрестностям и могут врезать по садящемуся вертолету, с них станется. Пока он облетал местность — спецназовцы, отлично знавшие, что делать в таком случае, смотрели во все глаза, пытаясь заметить внизу духов.

Но духов не было.

Майор аккуратно притер «восьмерку» на относительно ровную и показавшуюся ему твердой площадку, из вертолета посыпались спецназовцы, разбегаясь в стороны и занимая позиции, чтобы обезопасить посадочную площадку. Следом начали высаживаться пиджаки, у одного из них была иностранная видеокамера.

— Соблюдать осторожность, здесь неразорвавшиеся боеприпасы! — крикнул вслед один из офицеров.

Пиджаки, смотря себе под ноги, чтобы не наступить на что, подошли ближе к большой воронке, которую пока так и не засыпало, не заровняло песком. Вокруг воронки земля была мягкой, ступни проваливались в нее по щиколотку. Везде валялись обгорелые обломки, пахло горелым мясом. Дальше лежали, словно разбросанные карапузом надоевшие игрушки, остовы несколько машин, тоже обгоревших. Было непонятно — чем это тут так поработали, остовы машин даже не давали возможность понять, что это были за машины, настолько все было искорежено.

В небе парили потревоженные вертолетом грифы. Они тоже хотели есть, как и шакал.

Оператор начал снимать…

— Похоже, снаряды везли, Иван Макарович… — негромко сказал один из пиджаков.

— Наверное. Захватили по головной и врезали — а там снаряды оказались. Видите, как все разбросало?

— Немало было снарядов.

— Да, немало. Как замирились, вертолеты-охотники здесь перестали летать совсем. Вот и гонят… караван за караваном…

— Скоро перестанут. Саша, все снял?

— Так точно.

— Тогда по коням. У нас еще одна точка, нам вертолет на два часа дали. Надо успеть…

Пиджаки пошли к вертолету, следом к вертолету побежали, прикрывая друг друга спецназовцы. Ни один из них так и не понял, чем это били здесь, не было ни следов гусениц, ни стрелянных гильз — а тут, похоже били не меньше, чем из танка. Вот только непонятно, откуда взяли танк, но… они уже знали, что этой ночью в пустыне забили четыре каравана, и если каждый забили так как этот… тогда скоро сопротивлению придет конец: душманам будет просто нечем воевать.

И тогда они тоже смогут вернуться домой.

Пакистан, Зона племен

Южнее города Рамзак

14 декабря 1987 года

Объект особого назначения, который строили больше полугода в племенной зоне, назвали Зульфикар. Это название имело сразу два смысла — первое означало имя бывшего премьер-министра страны, повешенного по приказу нынешнего Президента, второе — так, в канонической традиции называют меч, принадлежавший самому пророку Мохаммеду. И то и другое название имело свой потаенный смысл.

Атомная программа Пакистана была неразрывно связана с двумя именами. Зульфикар Али Бхутто, президент Пакистана в тысяча девятьсот семьдесят втором году подписал распоряжение о создании в стране Министерства науки и технологии и расширении деятельности Комиссии по атомной энергии. Сделано это было в свете позорно проигранной третьей индо-пакистанской войны, по ее итогам был утерян восточный Пакистан, старший независимой страной Бангладеш. В третьей войне Индии открыто помогал Советский союз, а по итогам войны Индия приняла решение о развертывании масштабного военно-технического сотрудничества с СССР и не только о закупке вооружения — но и о сборке его на своих заводах. Фактически, с помощью советских военных специалистов Индия создавала современную военную промышленность. Так же, Индия взяла курс на создание национального ядерного оружия, как реакторов, так и бомбы. Насколько к этому делу был причастен СССР — неизвестно, но по некоторым данным первое ядерное испытание Индия провела уже в семьдесят четвертом году — и над Пакистаном нависла уже смертельная угроза.

Вторым человеком, приложившим руку к пакистанскому ядерному проекту, стал доктор Абдул Кадыр Хан, имеющий с определенного времени полуофициальное название — кличку «отец пакистанской ядерной бомбы». По национальности он был пуштун, родился в Индии, но в сорок седьмом году, во время отделения Индии и большой резни перебрался вместе со всей семьей в Пакистан. Резня, которая имела место на территории всей северной Индии, и в которой погибли до миллиона человек произвела на одиннадцатилетнего Абдул Кадыра чрезвычайно тяжелое впечатление, и с тех пор он всеми фибрами души ненавидел Индию.

В шестидесятом году Абдул заканчивает университет Карачи по классу металловедение и с дипломом инженера уезжает в Германию для продолжения обучения. В шестьдесят седьмом году молодой, но одаренный ученый получает немецкий диплом, а уже в семьдесят втором становится доктором наук.

Было ли это внедрение? Да конечно, было. Ориентация Пакистана на американцев была хорошо известна, но после серьезного скандала с израильским атомным проектом старые отмазки уже не проходили, никто в них не верил. А ядерное оружие Пакистану было нужно, нужно было и американцам ядерное оружие в Пакистане, потому что иначе судьба Пакистана могла быть решена в один момент и полчищам Красной армии откроется прямой путь к индийскому океану. Вспомним геополитическую ситуацию того времени: в Афганистане к власти приходит лукавый Мухаммед Дауд, в стране появляются советские военные советники, Индия на волне эйфории от блестящей победы над Пакистаном — «хинди русси бхай-бхай». Что с Китаем — непонятно — Никсон «открыл» его, но что из этого получится неизвестно, хотя уже понятно, что Китай ненавидит СССР как ревизионистов. Сама Америка все страшнее увязает во Вьетнаме, бюджет трещит по швам и становится ясно, что если русские ринутся на север, а индусы навстречу, на юг — то возникнет огромная зона антиамериканского действия, Индия, объединенная с Пакистаном, будет посильнее Китая, СССР сможет представить неисчерпаемые ресурсы, а взамен — получит выход в Индийский океан. Если Черноморский флот СССР будет отстаиваться не в запечатанном пробкой Босфора Черном море — а на индийских базах — он станет кратно опаснее. Он сможет угрожать и шестому и седьмому флотам США, сможет отрезать поставки нефти на тихоокеанское побережье США, сможет поставить под угрозу поставки нефти в Японию, непотопляемый авианосец США у советских берегов. Не допустить создания просоветской оси нужно было любой ценой — поэтому американская разведка и «расчистила» путь перед Абдул Кадыр Ханом. Иначе не объяснить, как пакистанский металлург попал на одну из руководящих должностей в URENKO, германо-франко-голландский концерн, занимающийся обогащением урана.

На то, чтобы подняться до такого уровня, чтобы получить высокий уровень допуска, украсть секретную документацию и с триумфом возвратиться в Пакистан Хану потребовалось три года! В семьдесят втором он пишет докторскую диссертацию — а в семьдесят пятом уже бежит из Голландии на родину со всеми ядерными секретами! На родине его встречают, и сразу дают лабораторию, где ни начинает работу по созданию атомной бомбы на основе обогащенного урана. Параллельно Комиссия по атомной энергии во главе с Муниром Ахмад Ханом ведет работы по бомбе на основе плутония[19].

В 1982 году начал работать завод в Кахуле, он не находился под гарантиями МАГАТЭ и мог производить до сорока пяти килограммов обогащенного урана в год. Были построены исследовательские ядерные реакторы (США и Канадой), которые, вероятно, вырабатывали плутоний (с нарушением гарантий МАГАТЭ). США и Канада поставили в Пакистан ядерное топливо и тяжелую воду. По заявлению бывшего начальника штаба сухопутных войск генерала Аслама Бега работы по сборке прототипа ядерного взрывного устройства началось в 1986 году…

Усиление режима безопасности началось еще несколько дней назад — хотя тайная работа началась несколько месяцев назад. Сотрудники специальных служб Пакистана работали по всем племенам приграничья, собирали информацию, несколько племенных лидеров погибли при загадочных обстоятельствах. Власть здесь всегда не любили — а когда президент приказал подавить мятеж племен африди и шинвари с помощью химического оружия — рассчитывать на любовь и вовсе не приходилось. На Востоке обиды помнят долго, очень долго, а среди пуштунов ходит легенда, как один человек отомстил обидчику через сто лет и отомстив сказал — я поспешил. Поэтому служба безопасности ИСИ, и особая группа охраны президента, составленная целиком из тех, с кем он когда то служил — провела полномасштабную зачистку нескольких особо подозрительных селений. В некоторых были взяты заложники.

Президент прилетел на военно-транспортном самолете в последний момент. Боялся…

Моторы военно-транспортного С130, в который американскими специалистами была встроена специальная капсула, примерно такая же, какая встроена в самолет дл встречи астронавтов с околоземной орбиты все же были слышны, специальные маты, которые были призваны не только защитить салон от огня с земли, но и глушить издаваемые двигателями звуки — со своей работой не справлялись. Этот звук вызывал у президента нудную и мерзкую боль, такую, от которой хочется рвать и метать, только бы вырвать сидящую в голове занозу.

Президент летел в Рамзак, чтобы насладиться величием сотворенного им. Он смаковал этот момент, думал о нем с тех самых пор, как задумал то, что задумал. Он думал, что пещерный змей, рукотворное солнце, подвластное его рукам избавит его от страха. Но вместо этого — страх только усиливался.

Генерал Мухаммед Зия Уль-Хак чувствовал, что теряет контроль.

Страны подобные Пакистану — маленькие, нищие, удерживаемые только военной силой — нуждаются в некоей простоте понятности, сложность и запутанность им противопоказана. Вот есть страна, пусть маленькая, но своя. Вот есть враг, один, простой и понятный — в данном случае Индия. Вот есть враг внутренний — коммунизм, этот враг позволяет проводить репрессии, держать страну в узде одновременно держать в узде саму армию держать ее страхом перед возмездием за свершенное, которое, безусловно, наступит при размежевании.

Удивительно, но когда генерал уль-Хак планировал свою ядерную программу — им двигала не жажда завоеваний, им двигал страх. Простой банальный страх, от которого ядерное оружие казалось этакой панацеей.

Не стало.

Американцы играли какую-то свою игру. Соединенные штаты Америки, страна, которую Пакистан слепо поддерживал все время своего существования — ни разу даже разговора не шло о том, чтобы взять кредит у СССР, купить оружие или пригласить военных советников — теперь играло в какие-то игры, в которых Пакистану не было места. Еще когда Никсон «открыл» Китай — тогдашний премьер Бхутто понял, что пора переходит в другую весовую категорию, иначе будешь просто не нужен. А теперь — верный Ахтар принес папку, от содержимого которой похолодело на сердце. Агент, внедренный в индийскую разведывательную службу РАВ, доносил — американцы ведут переговоры с законным, коммунистическим афганским правительством, на самом верху афганской правительственной машины существует какая-то группа, которая вошла в контакт с американцами и поддерживает его. Суть обсуждаемых вопросов неизвестна — но какие вообще могут быть разговоры у американцев с коммунистами?

А и правда — какие? Генерал уль-Хак знал пословицу американцев — пусть сукин сын — но он наш сукин сын. Запросто могут и переиграть — так что Пакистану при новой раздаче не достанется не только карт, но и места за карточным столом.

Выходили из-под контроля экстремисты. Генерал уль-Хак, хоть и соблюдал демонстративно некоторые нормы шариата, в мусульманской стране иначе нельзя на самом деле был глубок атеистичен и верил в силу приказа, но не в волю Аллаха.

Пакистан всегда служил приютом изгнанником из Афганистана — а бегали еще от короля, проворовавшись, да и сколько переворотов было в этой нищей стране за двадцатый век, сколько крови пролилось — разительный контраст с Пакистаном, где британцы, уходя, оставили общество, где жестко поддерживается порядок. Беглые афганцы нужны были пакистанскому правительству для постоянного поддержания некоего градуса напряженности, неопределенности, для создания постоянной опасности внутренней смуты у соседа, ведь если е не создавать, если афганцы объединятся — быть может, они забудут про разногласия и попробуют силой вернуть отнятую британцами территорию, известную как «зона племен». Когда к власти пришел Хафизулла Амин — генерал уль-Хак, пришедший к власти чуть раньше его вздрогнул — уж слишком опасным, опасно похожим на него казался этот кабульский учитель, прошедший стажировку в США. Именно поэтому — он распорядился пошире распахнуть двери всем, кто бежит от террора и репрессий, создавая новую армию. Поток из Афганистана все нарастал, и генерал уже подумывал над тем, чтобы закрыть границы — но как раз вовремя появились американцы, и генерал нашел отличный способ зарабатывать на беженцах — за счет гуманитарной помощи и требований помощи военной под предлогом наличия советской угрозы. Он же с удовольствием «упал в долю», когда ему предложили крышевать торговлю наркотиками, которую развернул Хекматьяр и другие. Но потом стало происходить то, чего он не хотел и не желал.

Родилось новое поколение беженцев — те, кто пришел в лагерь еще совсем маленьким, тот, кто рос в лагере и никогда толком не видел Афганистан, а только слышал о нем по страшным рассказам старших. Они были одновременно и пакистанцами и нет, они росли на пакистанской земле, но в них не было страха. Они не боялись ни полиции, ни армии, ни бомбежек, не удушающих газов, которыми в свое время генерал угостил пуштунов — они ничего не боялись. Наоборот — муллы из Саудовской Аравии внушали им на своих лекциях ненависть к государству, к армии, к любому порядку, который выстроен не на шариате — а на шариате ли выстроен Пакистан и пакистанский порядок? Они готовились нелегально проникать, бандитствовать, взрывать, убивать — кого?! Да всех! Всех, на кого укажет полуграмотный фанатичный мулла в черной чалме, всех, про кого этот мулла скажет, что он действует не по воле Аллаха! И его тоже да, и его, и генералов, и армию, и государство Пакистан — всех, абсолютно всех. Последних из тех, кто родился без страха — генерал уничтожил в восемьдесят шестом во время подавления восстания африди и шинвари — но сейчас получалось, что взращивая врагов для соседей, он взрастил их и для себя тоже.

Старые главари — Хекматьяр, Халес — уходят, на их месте появляются новые — волки, чьи клыки знают вкус крови. В медресе проповедуют такое, что любой разумный правитель сожжет это медресе вместе со всеми, кто там будет, потому что то, что там говорят, направлено против ЛЮБОГО государства на земле. Но он не может этого сделать, не может приказать — потому что теперь не уверен ни в чьей верности. Слишком много офицеров его армии и разведки прошли через эти лагеря в качестве инструкторов и советников, участвовали в боях в Афганистане — за кого они воевали? За государств Афганистан или за Аллаха?

Пугали собственные генералы. Впервые за все время существования государства Пакистан, он что-то стал значит в международном масштабен, до этого про него упоминали лишь когда они вели войны с Индией и западному миру было глубоко наплевать на все происходящее в Пакистане. Генералы — когда это все только начиналось — были такие же, как и он, грубые, жестокие, атеистичные, антикоммунистичные. Но самое главное — они знали только одну руку. Только одна рука могла их и миловать и карать — это была его рука. Это очень важно, чтобы в стае всегда был один вожак, и он был сильнее всех в этой стае.

А что же было сейчас?

Кто-то — как Рахман — имеет выходы на Ближний Восток, на север Африки, на арабских шейхов, которые за месяц тратят денег больше, чем он зарабатывает за год, и легально и нелегально. На него завязаны поставки оружия, сделки с наркотиками, нелегальные сделки с обогащенным ураном. Его собственные счета за границей, наконец — он их тоже знает, президент не может заявиться в банк как рядовой вкладчик, все равно кому-то придется доверяться. Рахимутдин-хан, еще один человек, которому он раньше доверял почти безгранично — имеет выходы на наркосети, на радикальных исламистов — да на кого он только не имеет выхода. Генерал Хамид Гуль, начальник еще одной разведывательной службы — имеет дела с американцами, дела настолько тесные, что остается только догадываться — а не решена ли уже и его судьба. Все, все они — теперь уже не только его люди. А это опасно. Смертельно опасно.

Но самое страшное происходило на севере.

Обостренным чутьем загнанного зверя генерал уль-Хак понял — конец. Через несколько дней после произошедшего у русских переворота генерал Ахтар лично положил ему на стол справку о новых властителях страны Советов — там была какая-то странная система правления, коллегиально-единоличная, генерал так до конца и не понимал ее суть. Но то, что удалось достать генералу Ахтару, то что к этому присовокупил генерал Гуль, имеющий шашни с американцами и черпающий из этого источника, американцы должны были подкидывать информацию своему агенту — все это услужливо подсказало — все. Конец. Два человека на самом верху. Генерал госбезопасности Алиев и председатель советской разведки Багиров. Оба мусульмане- ни один ни другой не будут принимать как должное то, что происходит в Афганистане, ни одного из них не остановят «нормы международного права» — на Востоке принимают решения совсем по-другому и рассуждают другими категориями. Мусульмане у руля советской правительственной машины — мало кто понял, чем это светит в самом ближайшем будущем кроме генерала Уль-Хака. У себя достаточно насмотрелся. Если они и в самом деле управляют государством — им всем скоро придет конец.

Поглощенный своими невеселыми мыслями, президент страны и не заметил, как самолет совершил посадку — опытный летчик ювелирно притер машину к высокогорной полосе, этот аэродром был одним из самых высокогорных в мире. Он пришел в себя только тогда, когда услышал, как открывается грузовой люк самолета.

Самолет, едва только приземлившись, был окружен специальным отрядом охраны, они окружили самолет со всех стороны, выставив пулеметы. Только потом к машине подъехали несколько черных бронированных внедорожников, в которых было место для президента и его свиты. Из двух машин вышли встречающие — генерал Ахтар Абдул Рахман, начальник ИСИ и начальник генерального штаба генерал армии Рахимутдин-хан.

Уль-Хак шагнул им навстречу, сухо поздоровался. Подозрительно глянул в лицо Рахимутдин — хану.

— Где генерал Гуль?

— Генерал Гуль находится в одном из лагерей, господин президент, у него там встреча с американцами.

— Разве то, что должно произойти не важнее встречи с американцами?

Рахимутдин — хан пожал плечами. Американцы были друзьями, с ними вполне можно было встречаться. Хотя ему и показалось, что Гуль что-то темнит — когда он говорил, что не сможет прибыть в Рамзак как это намечалось.

— Это, безусловно, важно для безопасности нашей страны, но если генерал Гуль не сможет насладиться зрелищем нашей мощи — он сам потом будет жалеть об этом.

Внезапно уль-Хаку пришла в голову мысль, что генерал Гуль не появился на ядерном испытании совсем не случайно. Может быть, он договорился с американцами? Может, он знает что-то, что не знают другие? Может быть — эта бомба такой мощности, что, взорвавшись, она уничтожит их всех?!

— Генерал Гуль должен прибыть на испытание — сказал президент — пока он не прибудет, испытание не начнется.

За день до этого

Белый внедорожник Мицубиши медленно пробирался горной тропой, подгазовывая, гребя колесами по обманчивой тверди скалы — скалы здесь был особенно коварными — старые, испытывающие чудовищные перепады температур, они в одном месте были твердыми, как и подобает камню, в другом же — могли раскрошиться в руках, не то что под весом внедорожника. Машина могла улететь в пропасть от одного неосторожного действия водителя, да и если водитель все будет делать правильно — она тоже могла упасть в пропасть. Но машина методично и упорно пробиралась вперед, туда, где ничего никогда не было.

В горы.

В машине было двое. Два человека, одетые не в военную форму — а в нечто среднее между обмундированием американского военного снайпера и костюмом местного жителя. Оба они были бородатыми и загорелыми, причем у одного борода была аккуратно подстрижена, у второго же — просто отпущена, и потому один был похож на пакистанского офицера, второй же — на переодетого моджахеда. Оба эти человека свободно говорили на пушту, и тех пор, как они прибыли сюда — они не говорили ни на каком другом языке, кроме пушту.

Наконец дорога, карабкавшаяся раньше упорно вверх, резко переломилась и пошла вниз, теперь стало видно, что впереди, а до этого водитель ехал почти что на ощупь.

— Долго еще? — спросил пассажир?

— Скоро… — коротко ответил водитель.

Это были первые слова, сказанные ими больше, чем за час времени. Пушту не был их родным языком, они не любили его и старались не говорить на нем без насущной на то необходимости. Им просто надо было добраться до места.

Место, которое должно было стать исходной точкой, нашли путем долгих поисков по карте, составленной на основе спутниковых снимков. В государстве, откуда прибыли эти двое, долгие годы упорно строилась непробиваемая стена идиотизма. Это государство запускало на космическую орбиту спутники, спутники делали спутниковые снимки, после чего эти снимки ложились в папочку с грифом «Совершенно секретно», а папочка убиралась в сейф. Потому что секретно. Для того, чтобы получить эти снимки требовалось вмешательство офицера рангом не ниже генерала Оперативной группы министерства обороны по Афганистану, иначе приходилось выдерживать такой бой с бюрократией, что проще было плюнуть на все. Одной из непререкаемых ценностей в Афганистане была «поднятая» карта зоны ответственности с нанесенной на ней обстановкой — эти карты любовно делались месяцами, а то и годами, передавались по наследству прибывающим на замену офицерам, в каждом ведомстве была своя карта, которую берегли от «конкурентов» как зеницу ока — хотя ушлые офицеры договаривались на своем уровне за пару литров спирта. Здесь им предоставили с самого начала возможность ознакомиться не с картой тысяча девятьсот лохматого года издания — а со спутниковыми снимками региона, но для этого потребовался личный звонок министра обороны. Все-таки то, что «Вымпел» находился в его прямом подчинении — было очень даже неплохо.

Это место представляло собой небольшую площадку основной ценностью которой было то что на ней можно было оставить машину, замаскированную масксетью и заметить ее можно будет только тогда, когда вертолет зависнет над ней на небольшой высоте. Впрочем, если даже машину найдут — не будет ничего страшного, они ее взяли в аренду на несколько дней в Пешаваре за бешеные деньги, расплатились пакистанскими рупиями.

Автомобиль остановился в тени каких-то невысоких, колченогих деревьев — никто из них не знал, как называются эти деревья, и не хотел это знать, достаточно было, что они давали тень, и кроме как таких — других деревьев тут не было.

Двое вышли из машины, один начал делать короткий комплекс упражнений на растяжку, второй — доставать из багажника необходимые им веши. Все-таки, несколько часов езды на не самом комфортном автомобиле по не самой комфортной дороге дают о себе знать. Пока первый вставал на шпагат — второй достал из багажника свернутую в длинный рулон «объемную» маскировочную сеть, два рюкзака и оружие. Оружие было американским — М16 с оптическим прицелом и глушителем SIONICS и М 21 в том же оснащении. Ни у первого, ни у второго не было ничего советского — одежда, рюкзаки, оружие — все точно такое же, какое имеют в арсенале наиболее опытные и спонсируемые американцами подразделения моджахедов, типа печально известного Тор Лаглак. Американское, германское, крайний случай — пакистанское.

Легенда этих двоих на случай поимки — хотя в плен ни один, ни второй живыми не сдались бы — имело не один, а два уровня. Первый уровень — у них были документы пакистанской службы безопасности, даже проходящие по базе данных. Только серьезная проверка могла бы выявить тщательно сварганенную легенду. Но, пройдя этот уровень легенды, ищущий сразу наталкивался на другой. Эти люди, прибыв две недели назад в Пешавар, умудрились вступить в Исламскую партию Афганистана Гульбеддина Хекматьяра и получить подлинные карточки членов этой партии. А третий уровень легенды — это оружие, такое, каким пользуется ЦРУ. Третий и второй уровень легенды — если даже пакистанские силы безопасности возьмут их мертвыми — свивается в один зловещий узел: ЦРУ, совместно с Исламской партией Афганистана Хекматьяра послала двух опытных и хорошо подготовленных моджахедов со снайперскими винтовками туда, где должен бы быть президент Пакистана. Сразу возникает много вопросов. Что делают два снайпера Хекматьяра там, где президент, не хотят ли они отомстить — ведь уже были столкновения боевиков Хекматьяра и сил пакистанской регулярной армии. Возможно, командир крупнейшей бандитской группировки просто хочет отомстить? Какие отношения у ЦРУ с Хекматьяром — ЦРУ в последнее время вело все более и более агрессивную политику в Пакистане, поставляло оружие и материальное обеспечение напрямую группировкам, а не распределяло через пакистанские каналы, вело слежку в Исламабаде и Равалпинди, в американское посольство зачастили некоторые пакистанские генералы. Начались разговоры о том, что в Пакистане вовсю торгуют наркотиками, к этому причастен президент. Может быть, ЦРУ решило сменить власть в Пакистане? Может быть, Хекматьяр так нагло ведет себя, потому что имеет какие то гарантии от американского ЦРУ?

Вопросы, вопросы. Вопросы, не способствующие духу сотрудничества и взаимопонимания в рядах тех, кто воюет с Советской армией, исполняющей свой интернациональный долг в Афганистане, скорее наоборот. Таким образом — даже своей смертью эти отважные люди выполнят задачу, просто другую.

Но умирать здесь никто не собирался.

— Хорош кочевряжиться! — внезапно сказал по-русски с отчаянным украинским акцентом один из двоих, «моджахед» — помоги лучше.

— Даже у гор есть уши, и всевидящий Аллах слышит каждое сказанное нами слово, брат мой — предостерег второй офицер.

— Аллах не выдаст, свинья не съест. Пошли.

Вместе они натянули маскировочную сеть на автомобиль, разобрали оружие и скрылись в сгущающихся сумерках.

Конечно, никто не ставил им задачи подобраться к месту проведения испытаний настолько, чтобы иметь возможность выстрелить и убить президента или кого-либо еще. Это было бы глупо, такие задачи имеют лишь один шанс из ста на успех, а вот в остальных девяноста девяти случаях будут серьезные осложнения. Решение о ликвидации президента Пакистана на Старой площади еще не было принято, хотя такое предложение было внесено — в целях устрашения и для скорейшего завершения конфликта на советских условиях. Несмотря на жесткие меры, предпринятые в конце этого года по отношению к хостинской группировке моджахедов, несмотря на активизацию боевых действий против духов с применением самого современного вооружения, в том числе и того, которое раньше не применялось — все понимали, что войну в Афганистане надо было заканчивать. Эта война не приносила СССР никакой геополитической выгоды, просто оборачивалась проблемами и отнимала жизни светских граждан… да каких ко всем чертям граждан!? Пацанов она убивала! Просто пацанов, которые только что закончили школу, призвались в армию, чтобы отслужить, а потом пойти работать, обзавестись семьей, детьми… вместо этого их привозил в закрытых гробах Черный тюльпан и это было категорически неправильно и несправедливо.

Надо было заканчивать войну, и сейчас рассматривались разные варианты. Но в отличие от предыдущего Советского правительства все отчетливо понимали одну прописную истину: самый быстрый и надежный способ закончить войну — это потерпеть в ней поражение. Просто уйти оттуда, отдать все на откуп американцам и пакистанцам, заодно и Китаю, настроенному против СССР крайне агрессивно. Пусть в Пакистане будет создано государство исламского фашизма, пусть будет захвачен дружественный нам Афганистан, политый кровью советских воинов, пусть весь регион превратится в рассадник агрессивной исламской заразы. Пусть Индия увидит, что СССР не может ничего сделать и начнет искать других друзей, пусть Турция увидит и вспомнит про Великую Османскую империю, пусть видит весь Ближний Восток. Пусть тайными тропами через границу в СССР везут наркотики, травя этим ядом пацанов, пусть идут проповедники, чтобы разжигать тлеющие угли междоусобицы. Пусть нам потом придется отбивать врагов от Амударьи, а если не поумнеем — так и от Волги, пусть! Зато мы выполним свои международные обязательства будем чистенькими и закончим всем надоевшую войну, войну нового времени, так и не научившись в ней побеждать.

А раз не научимся — будет и другая война, и третья.

Так, твою мать!

Нет, товарищи, и господа, если кто считает себя таковыми. Не все так просто. Варианты могут быть самыми разными, и руки у СССР — пока что развязаны. Никто с нами не смеет говорить языком угроз. И никто не смеет нарушать достигнутые договоренности. Прошедший год «национального примирения» показал — кто есть кто, ху из ху. Если кто не хочет по-хорошему — тот получит по-плохому, вот и все. Хост — это только первая ласточка, уже немало озадачившая тех, кто играет по ту сторону. Дальше будут еще.

Информация о пакистанской ядерной угрозе требовала проверки, по данным разведки Пакистан не смог наработать сто двадцать килограммов обогащенного урана, а именно столько нужно — с учетом неизбежных потерь — для наличия хотя бы минимальных ядерных сил. Одна бомба на испытания и две — в закрома. В Пакистане было недостаточно мощностей для обогащения урана в принципе, не было ни центрифуг, ни месторождений, ничего. Обогащенный уран, из которого предположительно сделали бомбу, мог поступить либо из Китая, либо из ЮАР, наличие у Пакистана ядерных зарядов кардинально корректировало план Камнепад. Но для того, чтобы принимать решения — надо было подобраться к атомному центру и снять характеристики испытательного взрыва, установив аппаратуру с высокой точностью фиксирующие колебания земли, а так же приборы, фиксирующие электромагнитную вспышку, неизбежную при подрыве устройства. Только так можно было понять, что подорвали, атомную бомбу или несколько вагонов тротила, и если атомную бомбу — то какой мощности.

Всю ночь двое офицеров шли по горам, молча, спокойно, так, как могут ходить только местные. Если на это посмотреть со стороны — то кажется, человек издевается, можно идти и вдвое быстрее. Но это только так кажется, идя вдвое быстрее ты свалишься с ног максимум через пару часов, а вот так как ходят местные — можно идти много дней, преодолевая километр за километром узкой, нетореной, почти невидимой тропы. Несколько раз они наталкивались на кого-то… здесь у каждого племени были счеты друг с другом, правительство этим умело пользовалось, место подрыва могли охранять малиши из других племен… они же ничего не знают про радиацию, полезут в самую атомную топку, и ничего не поймут, пока не начнут умирать. Ни одного человека они не убили — подготовка двух советских офицеров спецназа, усовершенствованная несколькими месяцами пребывания среди моджахедов давала о себе знать. Обоих они почувствовали — именно почувствовали, прежде чем те почувствовали и — обошли. Сказывалось то, что у местных племен не было собак, собаку так просто не обойти.

Под утро они поняли, что дальше идти нельзя — тут было уже армейское оцепление, считалось, что если накрыться маскировочной сетью, то будет незаметно, они же заметили сразу, в горах надо уметь прятаться. Выбрав место — там было что-то вроде ложбины, как будто огромный камень упал с неба, пропахав ее, а может так оно и было — они поползли туда, медленно и спокойно, как змеи, накрывшись пуштунскими, ткаными из грубой шерсти одеялами, с которыми по маскирующим свойствам именно в этих горах не мог сравниться ни один маскхалат. На полпути им пришлось остановиться, затаиться — вертолет, легкокрылая французская стрекоза Алуэтт неспешно летела над склоном, пулеметчик, оставив пока в покое грозное оружие, высунулся, чуть ли не по пояс, ища малейшие признаки присутствия посторонних, чужих на склонах. Что русские, что американцы уже были бы обнаружены — но они были не русскими, не американцами, после школы в масудовском лагере, школы старых контрабандистов, издревле доставляющий товар через Пандшер, они были пуштунами-лазутчиками способными обмануть и вертолет и востроглазого наблюдателя-пулеметчика на нем.

Вертолет улетел, но они лежали под одеялами и ждали еще долго, больше часа, в горах торопится только тот, кто не желает дожить до следующего утра.

Расселина встретила их змеей, недовольно зашипевшей, непонятно как тут оказавшейся — и мгновенно убитой чем-то вроде копья на толстой, но легкой зачерненной палке. Тот, кто сделал это — подтянул обезглавленное, еще дергающееся тело змеи к себе, запрокинул в рот, ловя последние капли живительной черной крови — а расселине это уже можно было сделать.

— Помнишь? — шепнули на ухо.

Еще бы… Это тогда они сдуру пошли «на большой караван», и тогда так же змеюку уработал Гусь. Или Балу? Нет, точно Гусь. Он так же пил ее кровь, а потом они пошли дальше, забили караван и… хапнули неприятностей расхлебывать которые приходилось до сих пор. А может, это были и не неприятности… как судить. Но все равно историю со змеюкой помнили оба… интересно, где тот же самый Гусь? Дембельнулся? Или все же остался… может и вовсе где то рядом, информация о бойцах спецназа является государственной тайной, узнать о том, где сейчас твой сослуживец можно лишь встретившись с ним… и то если расскажет и не солжет.

— Здесь.

Здесь так здесь.

Развернули оборудование, самая большая проблема была со штырем, его полагалось вогнать в землю, а он хоть и титановый, да и земля тут каменная. И как прикажете это сделать, это ученым кажется, что все так просто — пару раз сверху ударил и все. А если ты на склоне, а на склон смотрит снайпер, пытаясь засечь любое резкое движение, чтобы нанести свой смертельный удар.

Додумались — сначала выкопали что-то типа ямы, не такой и большой, а рук до крови стерли, только потом, уже в дно ямы начали вбивать штырь. Хоть и титановый, заостренный — а все равно ушел на это час, не меньше. Н вбили. Потом, подключив провода, установили аппаратуру в режим записи, накрыли все это еще одним одеялом и замерли.

Им предстояло так лежать больше суток. На холоде, обернувшись одеялом — но все равно пробирает до костей, неподвижность и холод, хотя сейчас всего то градусов пять тепла, для Пакистана это холодно — но все равно неподвижность и холодные, выстуженные ветром камни, дают о себе знать. Для того, чтобы не замерзнуть — делаешь статическую гимнастику, поочередно напрягая и расслабляя мышцы. Но это помогает несильно. Ни про какой костер речи быть не может, если совсем прижмет, можно сжевать сухого спирта — но это самый крайний случай. Два человека неподвижно лежали на холодном склоне пакистанских гор, и небо над ними было такого же цвета, как одеяла, которыми они укрывались.

Только вечером, когда стемнело — они начали шевелиться. Съели по две плитки белковой массы — все, что нужно человеческому организму, ударная доза белка, витамины, сахар. Потом проверили аппаратуру — на ничего не показывала. Примерная дата испытания была неизвестна, не исключено, что им придется сидеть тут несколько дней.

Огня разжечь — никто и не подумал.

Внезапно Скворцов прижал палец к губам, оба замерли.

Движение…

Они не увидели его, да и не могли видеть — никто не рискнул бы наблюдать, высунувшись за край расселины, срисуют сразу. Но движение они почувствовали… нужно быть своим, чтобы выделить из привычного звукового фона гор те самые звуки, звуки крадущегося человека, услышать его дыхание, почувствовать его сердцебиение, услышать звук стронутого камня. Когда Скворцов еще служил в Джелалабаде, он немало удивлялся рассказам старших о том, что к опытным духам, не наемникам и бандитам, а настоящим пуштунам-охотникам невозможно подкрасться незаметно, они тебя чуют, даже 6если не видят.

Находясь у Масуда — он понял, что это и в самом деле так. Надо чувствовать, а не видеть — тогда опередишь врага.

С одним ножом, оставив винтовку, Старшой скользнул во мрак.

Неизвестный был где-то левее, он не мог понять кто это — звуки были какими то не такими, они были какими-то… легковесными, что ли. Он отчетливо слышал едва слышные звуки, сопровождающие перемещение тела по камням, шорох и мог примерно определить размер и вес противника — ни были меньше, чем у взрослого мужчины.

Неужели ребенок?

Решившись, Скворцов пополз на перехват, срезая угол.

Сам не зная почему — он не взял в руку нож. Мудрость гор и полученный приказ диктовали одно и то же решение — убивай или будешь убит. Ни при каких обстоятельствах нельзя было допустить расшифровки группы и задания. Уничтожению подлежал каждый, пусть даже и ребенок. Но он не взял в руку нож, намертво зажатый в зубах — вместо этого он неслышно подобрал камень — и с силой ударил рукой с зажатым в ней камнем, по более темному, живому куску ночи, когда тот оказался рядом.

Он навалился на врага сверху, чтобы не жать ему встать и закричать, если удара камнем будет недостаточно, пальцы нащупали жесткие, сальные волосы, которые были в чем-то липком. Кровь! Неужели насмерть убил?!

Моджахед, которого он прибил, пошевелился, слабо застонал. Жив…

Чуть ниже по склону, насколько он помнил — было несколько кустов, растущих этаким гуртом — видимо ветер занес сюда немного земли и Аллах дал жизнь этим кустам. Наскоро связав душмана — он не видел, но ему показалось, что душман очень молод — Скворцов потащил душмана к кустам.

Кодекс Пуштун-Валлай

Принцип нанга: защищая себя, ты защищаешь свой род. Защищая свое племя, ты защищаешь себя и своих детей. На пуштунском подлец — это бинанга, то есть человек, лишенный чувства принадлежности к племени, не защищающие свое племя. Бен Ладен, которого пуштуны защищают — получает защиту именно в соответствии с этим принципом.

Принцип тура: если ты не любишь оружие, — ты не пуштуно. Есть поговорка среди пуштунов, емко выражающая этот принцип — «не вынимай кинжал без нужды, но если вынул, вложи его в ножны красным от крови»

Принцип бадал: принцип обязательного воздаяния за добро и зло. Во время войны произошло случай: старик-пуштун сотню километров вез на ишаке тело убитого шурави. Привез и отдал в тот советский гарнизон, где ему — пуштуну — когда-то вырезали грыжу. Рассчитался за добро советских врачей. Точно так же рассчитаться могут и за зло: пуштун отомстил обидчику через сто лет и при этом сказал: я поспешил.

Принцип намус — честь, общение с женщинами, построение семьи. Жена у пуштуна, у простого пуштуна, не шейха обычно одна — больше не прокормить. По-пуштунски импотент — бинамус, тот, кто не может. То есть — не следит за женой, не удовлетворяет ее разносторонние потребности, сексуальные и прочие, не содержит в благонравии и сытости и не дарит украшений. С другой стороны — если о «позоре» никто не знает, значит, о нем не знает и Аллах.

Отношения с женщинами, старшими по возрасту, строятся по принципу машер. С младшими — по принципу намус. Если женщина (а женщинами считаются с 12–13 лет) свободна и ты ее тронул, или просто что-то подглядел — женись. Если несвободна — смотри принципы «тура» и особенно «бадал».

Принцип машер — уважение старших и беспрекословное повиновение им. Именно этот принцип решает проблему единоначалия на поле боя. При этом старики обычно далеко от схватки: пусть себя проявит молодежь. Высшая награда пуштуну — когда его доблесть в бою отметил не просто на три года старший, а заслуженный аксакал лет пятидесяти (редко кто из мужчин переживает этот возраст).

Принцип меранэ — противопоставление силы духа силе богатства. Если впал в бедность, не унывай. Помни, что главное — это нанга и тура: тебе поможет твой род из общинного имущества или заберешь утраченное у врага. Но не принимай от врага подачек.

Принцип мусават — принцип равенства. С любым сверстником, кто не является врагом твоего племени, веди себя, как равный с равным, не жалуйся на невзгоды и усталость, не выпячивай свои заслуги. И здесь же самое главное для воина: смотри на жизнь и на смерть с одинаковым достоинством и спокойствием.

Принцип мелмастия: гостеприимство, способность к щедрости и великодушию. На врагов, тем более, кровников не распространяется. Впрочем, кто ты такой, определит старший. Для него важно, что ты не являешься врагом данного рода. Если ты на территории племени — тебя приютят, сопроводят по территории племени, но не дальше. Со следующим племенем разбирайся сам. По большому счету, это единственное, на что может рассчитывать пленный, если, например, его самолет не причинил вреда конкретному племени. Во время одной из специальных операций единственного выжившего подобрал пуштун, выходил и передал официальным властям. Награду взять отказался

Принцип гайрат. Им объединены такие разнопорядковые требования к пуштуну, как усердие в работе и боевой пыл, терпение и немногословность, обязательность и непоказная верность кодексу чести пуштуна и Аллаху. Стоическое начало, особенно присущее пуштуну, пожалуй, главное, что воспитывает в нем воина.

Десять принципов жизни, которые должен знать каждый пуштун, и которым он должен следовать, если хочет оставаться пуштуном и пользоваться уважение рода и племени в целом. Каждый из них определяет один из аспектов жизни пуштуна, а все они дают ему путеводную дорогу. Нет ни одного из них, отступление от которого не каралось бы.

Месть…

В кодексе чести пуштуна — пуштун-валлай — есть сразу два принципа, тура и бадал, посвященные мести. Любой из тех, кто имеет дело с пуштунами — должен их знать, чтобы не рисковать лишний раз, потому что пуштуны воспринимают все очень серьезно.

Его звали Зардад, и он был пуштуном племени африди, одного из четырех патанских племен, отличающихся от всех остальных тем, что настоящие африди рыжеволосые и голубоглазые. Возможно из-за этого Лейла, дочь шейха соседнего племени вытирала об него ноги, хотя он готов был примириться с тем, что его будущая супруга учится в университете и не любит носить паранджу. А возможно Лейла не хотела отвечать на его чувства — видит Аллах, они были искренними — потому что Зардад, один и немногих оставшихся в живых представителей некогда знатного рода, среди которых были даже хожд-уль-ислам[20], был теперь почт что сиротой, у него не было родственников. Его родственников задушил газами, выпущенными с самолетов человек по имени Мухаммед Зия уль-Хак. Этот человек был генералом и президентом страны, в которой Зардад вырос, но ему не было никакого дела до этого. Президент убил всю его семью за то, что они подняли мятеж, а мятеж ни подняли потому, что не желали больше жить в чужой им стране, разделенные границей со своими собратьями. Люди, которые пришли с севера объяснили им, что если они восстанут, то получат поддержку, в том числе и от своих братьев по ту сторону границы, что негоже стрелять друг в друга, у всех пуштунов есть только один враг — государство Пакистан, оккупировавшее исконные земли пуштунов и не желающее отдавать эти земли. Они поверили и восстали — но люди с севера им не помогли. За это он ненавидел людей с севера, но ненависть к ним не шла ни в какое сравнение с ненавистью, которую он испытывал к президенту Уль-Хаку, загрузившему транспортные самолеты контейнерами с хлором и пустившими удушливый газ туда, где всегда жили пуштуны. Принцип воздаяния требовал от него убить президента, и сегодня он собирался это сделать.

Два года он копил на винтовку. Это должна была быть лучшая винтовка в мире, такая, из которой можно попасть в глаз горному барану с километрового расстояния. Чтобы накопить деньги, он брался за все работы, какие только подворачивались ему, отказывал себе во всем, жил не как старший мужчина в роду, а как раб — но добился своего. Деньги он менял на доллары у уличных менял и откладывал каждый доллар в место, о котором только он и знал. Два года потребовалось, но он накопил нужную сумму и пошел к дяде Редаю, который не только делал оружие сам, но и брал на него заказы и привозил его из дальних стран. Дядя Редай был ему, в какой то степени родственником, но дальним, через два колена. Несмотря на молодость Зардад — дядя почтительно и внимательно выслушал его, потому что Зардад был старшим мужчиной в своем роде, больше никого не осталось, а кровная месть за погибших родственников — совсем не то дело, которое нуждается в юморе. Он взял деньги, в основном десятки и пятерки, толстую пачку денег, собравшихся в одном месте, чтобы исполнить мечту своего обладателя и сказал, что понял просьбу Зардад и попытается ее выполнить.

Через два месяца, Зардад держал в руках винтовку. Он не знал, что дядя Редай его обманул, он купил эту винтовку за четверть того, что дал ему Зардад. Это была старая, но находящаяся в хорошем состоянии M1D, американская полуавтоматическая снайперская винтовка времен второй мировой войны, которую вообще купили на распродаже армейского оружия по дешевке. Тем не менее — дядя Редай расхваливал эту винтовку, говорил, что ее механизм стреляет сам по себе, не нужно передергивать затвор — и это само по себе признак хорошего оружия, оружия какое есть у сахибов. Взяв винтовку и двести патронов к ней не самого лучшего качества — но и не самых худших, американских, поблагодарив дядю Редая небольшим бакшишем, Зардад вышел из его лавки, сел вместе со свертком на попутную машину и уехал в горы.

Там он, уходя далеко, чтобы никто не видел его — сделал несколько выстрелов. Винтовка, к его разочарованию, оказалась по точности ничуть не лучше, чем некоторые БУРы — но и не хуже их, а полуавтоматический механизм действительно позволял стрелять очень быстро и не передергивать затвор. Молодой пуштун как смог отрегулировал прицел на винтовке, пристрелял ее, завернул в мешковину и спустился обратно в кишлак. Про себя он решил, что свои выстрелы он обязательно сделает, только надо подобраться поближе.

О том, где и когда в горах будет президент — не составило туда узнать. Долгие годы жизни в угнетении заставили пуштунов выработать собственную систему обмена информацией и предупреждения об опасности: слухи о прочесывании боевиками из преданных президенту частей безопасности и сто одиннадцатой парашютной бригады[21] горных селений в том самом месте, где садятся самолеты и где построены какие-то помещения в горах — Зардад понял, что пришло время действовать.

Для того, чтобы никто не пытался его проверить — он взял спутника, нескольких ослов и пошел с ними якобы с хворостом в город, на продажу. В одной из вязанок хвороста завернутая в большое одеяло, лежала винтовка с патронами.

В том месте, где дорога делает большой поворот, Зардад попрощался со спутником. Дальше он пошел один.

На второй день — он подошел совсем уже близко — он начал беспокоиться о вертолетах Вертолеты летали совсем низко, от вертолетов он мог еще скрыться — а вот от стрелков, которые, несомненно, засели впереди — нет. Потому он отсиживался весь день — а потом решил ползти.

Он даже не понял, что произошло — ведь он считал себя искусным следопытом и проводником, эту ремеслу, важному для жизни любого пуштуна его учили отец и брат, которых убил президент. Он полз как змея, неотвратимо и бесшумно, винтовка была на удобном ремне за спиной. Он почувствовал, как неосторожно шаркнула нога, и щелкнул о склон камень. Поморщился, выругав себя — такого нельзя допускать. Потом пополз дальше и только в последний момент почувствовал, что выше на склоне кто-то есть. Рука метнулась к кинжалу — но выхватить он его не успел.

Придя в себя, он понял, что не лежит, а сидит, что руки его связаны и во рту что-то вроде кляпа. Очень сильно болела голова, почему-то саднило глотку. Перед ним была темнота.

— Пашта поежи[22]? — спросила темнота Пресвятой Аллах!

Рот его был заткнут чем-то, и потому он закивал — в голове снова взыграла как необъезженный от этого боль.

— Я такой же пуштун, как и ты — ответила темнота на пушту — сейчас я развяжу тебя, а ты не будешь кричать и выслушаешь меня. Если согласен — кивни.

Зардад осторожно кивнул.

Кляп изо рта исчез, его едва не вырвало от этого, но он сдержался. Нельзя показывать свою слабость, хоть ты и пуштун.

— Кто ты? — тихо спросил Зардад на пушту — Я пуштун. Такой же, как и ты. Только старше тебя.

Последнее было немаловажным замечанием — принцип машер действовал всегда, уважать следовало всех старших, а не только знакомых.

— Я тебя не знаю.

— Лишь Аллах знает каждого из живущих на земле — ответила темнота, и Зардаду стало жутковато…

— Почему ты ударил меня? Разве я сделал что-то плохое тебе?

— Я не знал, что встречу брата и подумал, что услышал лазутчика.

— Но раз ты знаешь, что перед тобой брат, почему же ты не развяжешь мне руки и не отпустишь меня с миром.

— Потому что эти руки сделают то, что будет глупо и бессмысленно.

Зардад помолчал. То, что он собирался сделать для него не было ни глупым ни бессмысленным, и если бы он был свободен — он бы нашел способ доказать это незнакомцу. Но он не был свободен.

— Разве тебе решать, что глупо, а что нет?

— Мне, ибо я старше тебя и видел в жизни много больше, чем видел ты. Ты желаешь убить сына свиньи и собаки в генеральской форме, который пролил несчетно крови и собирается пролить еще больше. Но тем самым ты только навлечешь новые беды и несчастья на наш народ. Разумно ли это — ты не сможешь повергнуть тирана, но твои руки сотворят еще больше сирот и вдов среди многострадального пуштунского народа.

— Я убью диктатора или умру сам.

— Тебе не дадут даже подойти к нему, ты умрешь, а он только посмеется над тобой, поставив ногу на твою бездыханную грудь. Вот что будет, Аллах свидетель.

Зардад заскрипел зубами от бессилия — Отпусти меня, и я докажу что твоя мудрость ничто перед моей храбростью!

— Я, Змарай[23], пуштун и воин людей Шинвари приговорил подлую собаку Уль-Хака к смерти, да будет Всевидящий верным свидетелем моим словам. Не позднее чем через год подлый каратель пуштунского народа умрет, и смерть его будет страшна.

— Этот человек убил мою семью. Я должен убить его.

— В таком случае мне придется убить тебя прямо сейчас, потому что ты не ведаешь что творишь, ты не убьешь подлого пса, но навлечешь смерть на всех пуштунов и возможно, на меня. Я не могу рисковать…

Темнота говорила спокойно и страшно на пушту, если бы это был боец пакистанской армии, полицейский — Зардад скорее всего принял бы смерть с гордо поднятой головой. Но тут оцепеневший от ужаса мозг подсказал выход — стоит ли вообще умирать на пути своей мести от рук другого пуштуна, судя по всему искусного воина.

— Стоит ли тебе багрить руки кровью брата своего, пока жива подлая собака уль-Хак? — проговорил с трудом Зардад — Это будет страшный грех, но я возьму его на себя, ибо нет ничего такого, что я не сделал бы на пути своей мести. Если же ты хочешь мне помочь — помоги, и клянусь, мы вместе расправимся с подлым убийцей.

— Как я могу верить тебе?

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что тиран умрет, и умрет он от рук мстителей — пуштунов.

Это была клятва, которую не предавали.

— Поклянись же и ты, что оставишь все произошедшее в тайне, и ничего не скажешь и не сделаешь, пока тебе не дадут знак.

Делать было нечего — Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что оставлю все происходящее в тайне и сделаю все, чтобы убить тирана.

— И что не сделаешь ничего, пока тебе не дадут знать. Тиран знает что умрет, и делает все, чтобы отдалить час расплаты, если ты пойдешь на войну один, то погибнешь без смысла.

— Клянусь, что не сделаю ничего, пока мне не дадут знать.

— Клянись, как положено.

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что не сделаю ничего, пока мне не дадут знать.

— Пусть Аллах будет свидетелем твоим и моим словам. Дай, я развяжу тебя.

Неизвестный пуштун развязал его, от него пахло тем, чем и должно пахнуть от пуштуна — шерстью и жиром животных. От солдат и полицейских пахнет не так.

— За то время, которое Аллах отвел тьме — ты должен скрыться. Так, чтобы шакалы Тирана не нашли тебя.

— Но как я найду тебя и пойму, что нужно сделать? — спросил Зардад — Я сам найду тебя. Я и те люди, которые хотят смерти Тирана не меньше твоего. Они скажут, что пришли от меня, брата Змарая и ты должен делать все, что они скажут. А возможно — приду и я сам, потому что покарать злодея своей рукой — великая честь для любого мужчины. Да, наверное, я так и сделаю. Назови свое имя?

— Я Зардад, из племени Африди… — Зардад назвал свой клан и род.

— Тогда я найду тебя. Помни про свою клятву. И не забудь свое оружие, это хорошее оружие и оно еще сослужит тебе достойную службу.

Скворцов перевалился через край и ввалился во впадину так неожиданно, что Шило выхватил нож…

— Тихо. Это я, брат.

— Что там?

— Какой-то пуштун. С винтовкой.

— На первого?

— А сам как?

Шило помолчал.

— Птицы слетятся. Нехорошо, заметят.

— Ты прав, брат. Поэтому я его отпустил.

— Ты… что сделал?! — Шило даже повысил голос от удивления — Тише. Я его отпустил.

— Аллах лишил тебя разума. Он выдаст нас. Может быть, это лазутчик.

— Это не лазутчик Ты жил там же где и я — неужели ты не отличишь правдивого от лжеца, негодяя от воина? И разве ты поверишь в то, что пуштун предаст клятву, данную хлебом и очагом костра, греющего нас?

— Лично меня уже ничего не греет. Только бы ноги отсюда унести…

— Как знаешь, брат. Аллах с тобой.

Шило, не зная, то ли издевается над ним его командир, то ли и в самом деле так думает, отвернулся и сплюнул. И в этот момент — земля почти неощутимо — дрогнула…

Объект Зульфикар в горах был старинным пещерным комплексом, когда-то давно здесь жили монахи. Буддийские монахи, последние из которых погибли в жуткой резне сорок седьмого года, когда людей вырезали целыми семьями — и уж какое дело было озверевшим исламистам до какого-то там Будды. Долгие годы монастырский комплекс стоял опустевшим, потом военная администрация начала хоронить здесь опасные отходы. И только два года назад, пещерный комплекс окончательно приспособили под нужды пакистанской ядерной программы.

Два вертолета — один из них с президентом и свитой, другой с начальником генерального штаба — они никогда не пользовались одним и тем же транспортом — приземлились на выбитой взрывами площадке в горах, столь узкой, что на нее только и могли приземлиться два средних вертолета. Пилотам пришлось приложить все мастерство к тому, чтобы не допустить катастрофы — около горных склонов существуют очень опасные вихревые потоки, они могут бросить винтокрылую машину вниз на камни так резко и неожиданно, что ты и понять что произошло — не успеешь.

В вертолете, где летел начальник генерального штаба Рахимудин-хан сидел и генерал Хамид Гуль. Мрачный как туча…

Пешавар

За день до этого

Президент уль-Хак был в чем-то прав относительно начальника военной разведки. Нет, он не подложил атомную бомбу в бункер управления объекта Зульфикар, чтобы президент сгорел в атомном огне. Но он и в самом деле встречался с американским резидентом в Пакистане Милтоном Уорденом. Правда встречался он по вполне легальному и обоснованному в глазах контрразведки поводу. В Пакистан прибыла крупная американская делегация военных и разведчиков, возглавлял ее заместитель директора ЦРУ Ричард Штольц. Делегация прибыла на базу Чахлала, ее встречали Уорден, Гуль и бригадир Мухаммад Юсуф, координатор сопротивления моджахедов от ИСИ. Из Равалпинди на машинах они должны были проследовать в Пешавар, где в американском консульстве должны были состояться два совещания — одно из них с участием моджахедов, главарей наиболее крупных и агрессивных группировок, второе — исключительно для американских и пакистанских разведчиков. Кстати, я ошибся — второе предшествовало первому.

На базу в Чахлала все приехали на разных машинах, американец приехал с целым экспортом. Специально для этого мероприятия военно-транспортный самолет доставил сюда из США три бронированных Кадиллака. Причем как удалось узнать генералу Гулю — самолет уже улетел и обратно машины, забирать не планировали. Это значит, что уровень присутствия американцев в Пакистане будет повышаться.

Американец приехал последним, он был бледен и выглядел больным. Запущенная борода делала его похожим на амера какой-то банды… или движения народного сопротивления, смотря как на это на все смотреть. Гуль посмотрел на него — но Уорден демонстративно не смотрел в его сторону. Не зная, будет ли в будущем возможность поговорить, и, чувствуя спиной взгляд бригадира Юсуфа, Гуль направился к американцу.

— Ассалам алейкум — поздоровался он Генерал Гуль разговаривал негромко, шум самолетных моторов вовсе заглушал его слова, так что даже собеседнику приходилось вслушиваться.

— Добрый день Американец явно не был расположен к беседе — Что произошло? — в лоб спросил Гуль — Политика полностью изменилась. Думаю, что меня отзовут.

— Вот как?

Уорден раздраженно посмотрел на него.

— Именно. Политика меняется. Ваше сообщение, генерал, теперь не имеет цены. Более того — оно, вероятно и стало причиной моего отзыва.

Генерал размышлял, душу переполняла жгущая как кислота ярость. Надо было брать паспорт тогда… сразу. Никогда ничего нельзя оставлять вот так, на «потом».

— Русские?

— Они самые. Переворот в Москве спутал все карты. Там теперь сидят люди, которые не расположены к долгим беседам. Аналитический отдел считает, что там теперь — агрессивные коммунисты — сталинисты.

— Кто будет вместо вас?

— Понятия не имею.

Внезапно генерала посетила еще одна мысль — такая от которой он похолодел. Если в Лэнгли принято решение налаживать пошатнувшиеся отношения с президентом уль-Хаком — должно быть сделано нечто такое, что заставит пакистанцев поверить в искренность американских намерений. В итоге им, как агентом, могут просто пожертвовать, сдать Рахману и президенту! Конечно, открытого суда не будет — но эти ублюдки никогда не остановятся перед тем, чтобы устроить неугодному… автокатастрофу, к примеру. Или авиакатастрофу. В диктаторских странах самое страшное преступление, какое только может быть — предательство.

Да нет быть не может. Американцы же не дураки, они прекрасно знают, как делается этот бизнес. Ни одна разведка, которая хочет долго и плодотворно работать, никогда не сдает своих агентов, это аксиома. О сдаче агента сразу становится известно, разведка — это очень узкий и тесный мир, для своих здесь мало тайн. И если узнают, что американцы ради нормализации отношений с какой-то страной сдали им такого агента как генерал Гуль — больше у американцев агентов не будет, никто не пойдет на вербовку, никто не захочет оказаться разменянным.

Но могут ведь и по другому. Договорятся с Рахманом и президентом за закрытыми дверьми и устроят автокатастрофу.

Ублюдки…

— Куда вас переводят?

— Не знаю.

Другого ответа и ожидать сложно было — меж тем Милтон Уорден знал это. В отделе по борьбе с коммунистической угрозой вскрылись серьезные проблемы, связанные с тем, что после государственного переворота в Москве была потеряна связь со всеми агентами. Сейчас появлялось все больше и больше свидетельств того, что агентурная сеть потеряна либо в большей части, либо полностью. Такое не могло объясняться внезапным «прозрением» контрразведчиков. В Лэнгли и Вашингтоне начались повальные проверки, деятельность «русского» отдела была парализована в самый неподходящий момент. Сам Уорден не знал всего, но подозревал, что руководство приняло решение до поимки шпиона блокировать весь русский отдел и одновременно начать строить «русский отдел дубль» из опытных специалистов, отзываемых из резидентур. Потом, как закончится проверка — русский отдел будет окончательно расформирован и распределен по другим отделам, а русский отдел-дубль станет единственным. За провал кто-то должен был отвечать.

— Где находится моя папка? — в лоб спросил генерал Гуль своего куратора — В консульстве — неожиданно даже сам для себя ответил Уорден — после совещания мы ее уничтожим.

То, что он собирался сделать, было грубейшим, даже преступным нарушением инструкций. Уходящий резидент должен передать вступающему в должность резиденту абсолютно все, что у него есть — все наработки, всю агентурную сеть, все формализованные дела. Конечно, данные о Гуле и о сотрудничестве с ним есть в центральной картотеке ЦРУ. Но Уорден знал, как работает система. Для того, чтобы получить данные, тем более об агенте такого уровня — новому резиденту придется писать запрос, причем конкретный запрос, и визировать его чиновником уровня не ниже директора Национальной разведки. Шансы что он это сделает — один из ста, не больше. Резиденты предпочитают не связываться с бюрократией, да и смысл, если все данные дублируются в местной картотеке и в местных агентурных делах, которые можно просто взять и посмотреть. Если в них не будет папки на Гуля — значит, его привлекут к работе только тогда, когда будет планироваться что-то действительно грандиозное и данные будут поднимать планировщики в Лэнгли, причем сплошняком.

И его — даже если все это всплывет — сильно не накажут. Проблемы с передачей дел существует по каждой резидентуре, бардак сплошь и рядом, что-то теряется, где-то и вовсе просто передают папки по счету, а где-то даже без акта приема-сдачи дел. Он просто скажет, что где-то что-то затерялось и все. Признаков утечки нет — значит, максимум выговор.

— Рахмат — сказал генерал Гуль — спасибо.

Американец и пакистанец посмотрели друг другу в глаза. Оба они понимали, что это значило. Первое — генерал Гуль теперь был должен Уордену, законы мира в котором они работали, заставляли его помнить о долге и отдать его при случае. Любой опытный и работающий на перспективу разведчик ни перед чем не останавливался, чтобы получить таких должников, лично своих должников — даже перед должностным нарушением.

Второе — генерал Гуль теперь превращался из агента ЦРУ в личного агента сотрудника ЦРУ Милтона Уордена. Личная разведсеть — чрезвычайно важно, без этого не пробиться на самые верха. В свое время ЦРУ по-настоящему начиналось не с Донована, он работал во время войны, а во время войны, а во время войны много хитрить не надо — а с личной сети Алена Даллеса, бывшего адвоката, человека, который дольше всех оставался на посту директора ЦРУ и, наверное, лучшего из директоров за все время существования службы. Недаром в Лэнгли висит на видном месте его барельеф и табличка «его памятник вокруг нас», Даллес начал плести свою сеть в Европе еще в тридцатые, своими адвокатскими методами. Если бы не Даллес — скорее всего ЦРУ просто не было бы, а было бы одно из подразделений ФБР, всесильный Гувер просто смял бы их…

— Рахмат… — повторил второй раз генерал Американец махнул рукой — Пустое…

В небе над авиабазой показалась небольшая точка, она быстро увеличивалась и разделилась на три. Это был самолет восемьдесят первой особой авиаэскадрильи ВВС США VC-137, его эскортировали два новеньких F16 ВВС Пакистана. Они приняли его на границе с Китаем, самолет с американской делегацией летел из Пекина. Там, американская и китайская разведка обсуждали новые подрывные акции против Советского союза.

Автомобильный кортеж, для охраны которого привлекли броневик и два грузовика солдат, быстро домчал американцев и пакистанцев до Пешавара. В Исламабаде они даже не задерживались — президент отказался встречаться с американцами, а с кем-либо другим отказались встречаться уже американцы. Так, прямо с аэродрома, ближе к четырнадцати ноль-ноль по местному времени американцы оказались на Хоспитал Роад, в консульстве.

Американскую делегацию должен был возглавлять заместитель директора ЦРУ по оперативной работе Клэр Джордж. Он уже бывал в Пакистане восемь раз, причем один раз — нелегально, он знал всю ситуацию с движением моджахедов и лично — всех главарей крупных банд. Однако — вчера Клэр Джордж был вынужден положить на стол директора ЦРУ заявление об отставке. Причина все та же — Иран-Контрас и ложь перед Конгрессом. Конгрессмен Лихи из демократов, особенно усердствовал в травле американских разведчиков и представителей президентской администрации — что ж, теперь он мог с чистой совестью повесить над своим камином еще один скальп. Парадоксально — но в те годы американские разведчики боялись собственного Конгресса больше, чем всех козней КГБ.

Поэтому — делегацию возглавлял только вчера назначенный Директор Национальной секретной службы Ричард Е. Штольц, тоже находящийся под ударом из-за дела Иран-Контрас — но пока на него ничего не нашли, хотя таскали давать показания регулярно. Ричард Штольц, среднего роста, плотный, улыбчивый ирландец лет пятидесяти был ветераном ЦРУ, пришел в агентство в пятидесятые, был резидентом ЦРУ в Москве, потом начальником Восточноевропейского отдела, отвечавшего за страны, находящиеся в составе Организации Варшавского договора. Положил рапорт на стол и ушел из-за травли, которую развернули по отношению к ЦРУ в семидесятых, в связи с делами во Вьетнаме, в частности — с операцией Феникс[24], в которой запачкались все. Вернулся в Управление по персональному приглашению Кейси, которого считал другом, сейчас вновь был на грани ухода. Вернувшись в ЦРУ, он оставил «на свободе» — так иногда выражались американские разведчики — небольшой, но прибыльный консультационный бизнес. Занять кресло директора Национальной секретной службы его уговаривал судья Уэбстер полдня — больше просто было некому. ЦРУ было под огнем, конгрессмены шли по следу, в русском отделе, возможно, завелся шпион, и вообще все управление, занимающееся борьбой с коммунизмом, гордость Кейси, который полностью реорганизовал его — теперь было под большим знаком вопроса. Сам директор не имел никакого опыта разведывательной деятельности, не знал, что в таком случае делать и с ужасом думал о том, что будет, если информация о возможном русском шпионе в управлении попадет в комитет по разведке Конгресса. Тогда их просто смешают с дерьмом — мало того, что торгуют оружием с Ираном — так еще и плодят русских шпионов. В двери, почуяв запах крови, ломилось ФБР, по идее заниматься контрразведывательными проверками должны были они — но в ЦРУ имелся собственный отдел внутренней контрразведки и возглавлял его ни кто иной, как Олдридж Эймс. По совету первого заместителя директора Роберта Гейтса судья не стал допускать ФБР к проверке, и по его же совету он предложил пост второго замдиректора Штольцу. Тот был чист, потому что продолжал заниматься восточноевропейскими странами — но в то же время отлично говорил по-русски и знал специфику работы русского отдела, который теперь видимо, придется воссоздавать с нуля — потому что был резидентом в Москве. Русский отдел отрезали от всех источников информации — у них, в собственной агентурной сети и так что попало, творилось. Эймс и его люди вели повальную проверку, а Штольц должен был в своей новой должности как-то налаживать работу по СССР в этот критически важный период. Этим он и хотел заняться — но поездка в Пакистан была запланирована давно, Пакистан сейчас приобретал особый вес в свете обострения отношений с Москвой и явного курса Москвы на обострение отношений на Востоке. Лучше было бы ехать Гейтсу — он давно был в должности и знал ситуацию всяко лучше — но первый замдиректора по неизвестным причинам отказался ехать наотрез. Пришлось ехать Штольцу, который толком не разобрал бумаги предшественника на столе.

Вторым известным человеком делегации был ни кто иной, как полковник Чарльз Элвин Беквит, он же «Прыгающий Чарли». Во Вьетнаме он был ранен в живот пулей пятидесятого калибра, доктора посчитали ранение смертельным — но он выжил наперекор всему и несмотря ни на что. Один из немногих американцев, который прошел полный курс отбора в САС и был зачислен в отряд, участник войны во Вьетнаме. Командир так называемого Project Delta, подразделения, превратившегося в первый батальон специальных операций Дельта, нацеленный на освобождение заложников в глубоком тылу врага и ведение стратегической разведки в интересах Объединенного комитета начальников штабов. Основной целью Дельты было максимальное ослабление обороноспособности СССР во время особого периода путем проведения диверсий на объектах особой важности, в том числе на ядерных объектах. Люди полковника Беквита хорошо знали сильные и слабые места системы внутренней безопасности СССР, поэтому он был включен в состав делегации в качестве советника. Об этом уже пожалели — приняв на грудь лишнего, во время полета Беквит громогласно заявил на весь салон, что с этими ублюдками с вонючими бородами еще придется хватить беды. Сейчас, однако, Беквит был в полном порядке — любой офицер знает, как быстро привести себя в порядок.

Третьим был Фрэнк Симмондс, неприметный, лысоватый, но очень опасный человек из РУМО, разведывательного управления министерства обороны США. Будучи всего лишь подполковником он имел власти и влияния больше, чем имеет иной генерал. Симмондс возглавлял засекреченное — его не было даже отдельной строкой в бюджете, расходы на него размазывали по другим строкам — управление противоповстанческих операций. Фактически Симмондс занимался тем, чем должно было бы заниматься ЦРУ, если бы его постоянно не травили и не норовили уличить во всех смертных грехах. По негласной договоренности с ЦРУ все, что происходит в Африке и Евразии — за все за это отвечает ЦРУ, а за то что происходит в обеих Америках — отвечает уже УПО. Преимуществом УПО было то, что армия подчинялась отдельной системе юстиции, жило по ЕВКЮ,[25] и гражданский следователь не имел права совать нос в дела армии. Кроме того — военному можно было приказать держать язык за зубами, и он обязан был выполнить приказ. С другой стороны — немалую роль играла личность самого подполковника Сандерса, он был своего рода диссидентом в армии. Его преимущество было то, что он умело сочетал армейские возможности с частными, гражданскими контрактниками. В Майами и Флориде болталось немало парней, вышедших в отставку, отслуживших в морской пехоте, а то и в SEAL, подряжающихся на грязную и опасную работу. Немного наличных, возможность, к примеру, тренироваться на военном стрельбище, какие-то трофеи иp стрелкового — а то и просто пара добрых слов, в сочетании с напоминанием о патриотизме и долге — и вот у тебя готова команда, армейская — и в то же время гражданская. Без документов, без записей о выплатах — все дерьмо начинается с бухгалтерии и с денежных потоков. Такие вот группы работали в Сальвадоре, в Никарагуа, в Колумбии, поддерживали гражданские правоохранительные органы, тренировали местных (садистов и головорезов, к тому же ненадежных), выполняли грязную работенку в джунглях. В Панаме и на летном поле Херлберт Фильд во Флориде на самом берегу Мексиканского залива базировались вертолеты и группы парашютистов, готовые прийти на помощь, если будет совсем худо, готовые забросить такую вот группу без лишних вопросов в самую глушь и вывезти ее обратно. Чаще всего справлялись сами, их помощь не требовалась. Симмондса в группу включили потому, что русские пошли на попятную и требовалось быстро ударить их в самое больное место, чтобы они опомнились. А Симмондс был большим мастером бить в пах и без предупреждения.

Из пакистанцев, участвовавших в совещании, достаточно известным был только сам генерал Хамид Гуль и еще бригадир Мухаммад Юсеф, координатор всего движения сопротивления моджахедов от пакистанской разведки. Инициатива встречи исходила от американцев — поэтому они чувствовали себя хозяевами положения, примерно прикидывая, о чем пойдет речь.

Об Афганистане, о чем же еще. Вопрос был в том, кто начнет.

Инициативу взял на себя новый заместитель директора ЦРУ, он шумно захлопнул папку с докладом, обвел глазами тесную комнатушку в подвале консульства, защищенную от всех видов прослушивания.

— Господа! — сказал он, нарочито добрым, типично ирландским взглядом разглядывая присутствующих — я не знаю никого из вас лично, и работал только с мистером Уорденом до того, как его перевели сюда, в Афганистан, да и то с ним я работал очень короткое время. Мистер Уорден наверное и не помнит меня.

Уорден криво усмехнулся, не скрывая этого. Он психологически был готов к отставке, и не считал нужным скрывать свои эмоции.

— … Скажу сразу — я работал долгое время на направлении восточноевропейских стран, работал с Советским Союзом, специфику же Востока, и конкретно Пакистана, который я сегодня увидел впервые в жизни, я не знаю и надеюсь на понимание…

А вот это было зря… Очень зря! Милтон Уорден работал в Пакистане уже несколько лет и как никто из присутствующих понимал, насколько серьезную ошибку сейчас делает Штольц. Он вел себя так, как вел бы себя назначенный на солидную должность американский менеджер — он старался наладить контакт и просил о поддержке. Но на Востоке это не проходит, здесь важно не что ты делаешь, а как ты это делаешь. Даже самый глупый и абсурдный поступок можно совершить так, что тебя потом никто не посмеет осудить за него. Штольц сейчас предлагал понимание и сотрудничество — но на Востоке значение имеет лишь власть и подчинение. Сейчас ему следовало бы выслушать доклады подчиненных — потребовать доложить и выслушать — а потом обрушиться на кого-нибудь по любому предлогу, показав свою силу и власть.

Жаль, что они так и не смогли нормально поговорить — сам Штольц должен был покинуть страну через несколько часов, визит был предельно скомканным из-за бардака, который сейчас творился в Лэнгли и в русском отделе. Но этих нескольких часов вполне хватит, чтобы пакистанцы почувствовали слабость и сели на шею.

— … я знаю о вашем стремлении избежать коммунистической оккупации, и о вашем вкладе в борьбу с расползанием коммунизма, в Вашингтоне это видят и помнят о вас. Мы готовы оказывать помощь и пакистанскому и афганскому народу в борьбе с коммунистической реакцией, и я уверен, что вместе, мы преодолеем все трудности на пути к цели — разумной и справедливой власти во всем регионе….

И это тоже — было сказано зря — настолько зря, что Уорден подумал о том, что его новый непосредственный начальник специально подставляется. Пакистанские власти были весьма неудобными партнерами — они были в грязи по уши, вели себя нагло и вызывающе — при этом требовали, чтобы их умасливали. Торговля наркотиками, гуманитарной помощью, оружием, постоянное вымогательство все новых и новых ассигнований и поставок. Пакистанские власти и даже разведка постоянно лгали, Уорден мог припомнить совещания, где не было сказано ни слова правды вообще. Пакистанцы постоянно вели двойную игру, пытались самостоятельно выйти на какие-то силы за пределами Пакистана — Африка, Ближний Восток, Китай. Сейчас — идет крупная операция в Хосте, крупные силы стянуты туда — ни просто сядут на шею и не слезут.

Ответное слово взял генерал Гуль — здесь этому придавалось большое значение, говорил всегда старший вне зависимости от того, владел он вопросом или нет.

— Господин Штольц, прежде всего, позвольте поприветствовать вас на земле Пакистана и позвольте поприветствовать Вас в связи с вступлением в новую должность. Господин Президент и верховный главнокомандующий уполномочил меня принести Вам нижайшие извинения за то, что он не может лично поприветствовать вас и выразить чувства, какие он испытывает к американскому народу. С самого начала основания государства Пакистан, Америка была для нас путеводным маяком, к которому мы шли, стремясь к справедливости и демократии. Увы, наши земли и наш народ бедны, а у Пакистана слишком много врагов, и потому мы вынуждены делать вещи, за которые нас осуждают. Поверьте — нельзя выразить словами боль, какую наш Президент и наше правительство испытывает, принимая меры подавления к коммунистам и иным подрывным элементам какие во множестве забрасывают в нашу страну Советы, желая превратить Пакистан в еще один свой бастион, в еще одну башню в цитадели мирового коммунизма. Мы, как офицеры, и Президент, как главнокомандующий положим свои жизни, чтобы не допустить этого. Мы надеемся, что разногласия, которые были у нас в последнее время, будут отброшены в сторону перед лицом общей опасности, грозящей нам с севера, и мы возьмемся за руки, как друзья, как соратники, чтобы остановить распространение коммунистической тирании.

Уорден, который в этот момент вспоминал одну старинную песенку кантри, украдкой оглядел своих коллег. Гуль говорил по-английски и переводчик не требовался. Симмондс цинично улыбается — в Латинской Америке встречают точно так же, вот только за спиной всегда — нож. Лицо Штольца выражало искреннее участие и доброту — но это ничего не значило, разведчик с пятидесятых годов, бывший резидент в Москве точно так же улыбался бы и русским. Полковник Беквит не скрывал, что устал и хотел бы перейти от словоблудия к чему-то конкретному.

— Я рад, господин генерал, что ваше правительство придает столь большое значение сотрудничеству с нами.

— Без Америки не было бы и Пакистана! — сказал Гуль В этом — он был прав. С самого начала существования Пакистан следовал в фарватере американской политики, в чем бы означенная не заключалась. Индия была ощутимо сильнее, Индия ненавидела Пакистан не меньше, чем Пакистан — Индию, и во время третьей индо-пакистанской Пакистан мог перестать существовать вообще. До сорок седьмого года Пакистан был неотъемлемой частью Индии, и международную легитимность Пакистана как государства при желании можно было поставить под вопрос. Сыграла роль позиция США, заявленная неофициально — но недвусмысленно. Попытка захвата Пакистана будет означать резкое нарушение равновесия в регионе и войну с самими США. Это был блеф, США истекали кровью после Вьетнама — но блеф умелый и индусы купились. Тем более, что раненый, но не смертельно гигант способен очень на многое.

— Рад, рад… Мы видим Пакистан свободным и независимым государством, но подобное выражение дружбы для нас более чем отрадно.

— Господин директор… — Гуль намеренно повысил Штольца в звании — друзья существуют для того, чтобы протянуть руку помощи в нужный момент. Как только у афганского народа случилась беда — Пакистан пришел на помощь сразу же, протянул руку дружбы, искренне и бескорыстно…

При последних словах Уорден с трудом удержался от взрыва хохота. Как резидент в стране он достоверно знал — какое количество выделенной помощи — а ее только США выделили в размере миллиарда долларов — ушло налево и разошлось по счетам в Швейцарии и Гонконге. Пакистанцы брали жадно, как хватает наживку форель на тихом озере в Монтане — потому что никто не знал, сколько ему еще отмерено, сколько он будет в милости, в фаворе у президента и не сгорит ли он завтра в своей вилле, подожженной разъяренной толпой.

— … но теперь и мы, идущие по пути бескомпромиссной борьбы с коммунизмом нуждаемся в вашей помощи…

Началось…

Когда весь этот балаган закончился — Штольц нашел время уединиться с Уорденом в его кабинете. Взглянул на него неожиданно жестко и пронзительно.

— Что скажете?

— Сэр…

— Как есть. Здесь не Вашингтон, и местная почва непригодна для куртуазных расшаркиваний. Я проиграл?

— Думаю, что да, сэр… — осторожно подтвердил Уорден Ирландец улыбнулся — Когда пешкой жертвуют, она тоже думает, что проиграла. Но на самом деле это совсем не так, и жертвуя пешку, мы можем выиграть всю партию. Пакистан — не стоит и плевка.

Штольц запоздало спохватился, многозначительно обвел глазами кабинет. Работа в Москве учит осторожности.

— Чисто, сэр — сказал Уорден — проверили только сегодня утром, после чего я опечатал свой кабинет.

— Это хорошо. Проклятые русские обладали редкостным талантом подсунуть тебе под задницу микрофон, как только ты на долю секунды отрывал ее от стула. Это уже паранойя. Вы в курсе, что творится в русском отделе?

Слухи доходили — мрачные — Нет, сэр.

— Знаете… Саша все же объявился, старина Энглтон был прав[26]. Надо его искать, а времени совсем нет.

Штольц тяжело вздохнул — Совсем нет времени, Милтон. И людей тоже нет. Скажите, что бы вы хотели — остаться здесь, или вернуться в Лэнгли?

Вот это номер! Милтон Уорден ожидал предложения подать рапорт, на это ему недвусмысленно намекнули. Теперь ему не только предлагают остаться, но и предлагают выбор, Лэнгли или Пешавар.

Так Лэнгли или Пешавар?

С одной стороны — Уорден был сыт по горло этой чертовой дырой. Имея возможности, он никогда не «брал», хотя предлагали и много. А вот с башкой тут можно было расстаться запросто — у кого-то из местных ублюдков, например, могла возникнуть мысль грохнуть начальника станции ЦРУ, чтобы отомстить или навредить конкуренту или государству Пакистан. С них — станется. Но и Лэнгли сейчас, когда там ищут «Сашу», когда по всем отделам сейчас покатятся проверки, с детектором лжи, с проверками доходов и расходов, с прочим — не лучшее место для работы на ближайшие пару — тройку лет…

— Благодарю, сэр, но я предпочитаю Пакистан. Здесь мне все знакомо, в Лэнгли я буду вынужден входить в курс дела, сэр…

— Хорошо. Пешавар так Пешавар. Тогда ввожу вас в курс дела относительно политики управления по Пакистану. Сейчас мы готовы пообещать этим ублюдкам все, что угодно. Я читал ваши последние донесения — все изложенное там — правда?

— Да, сэр.

Штольц поморщился — Эти парни играют в опасные игры. Настолько опасные, что им не сносить головы — при проигрыше.

— Да, сэр — только и ответил Уорден — Ваша задача, Милтон, если вы тут остаетесь — заключается в следующем. Вы должны отслеживать процесс появления у Пакистана нового типа оружия. Если можете помочь — помогите. Если нет — не вмешивайтесь. Вы предупредили нас, и мы кое-что сделали, блокировали платежи по тому счету, который они указали и направили их в обход. Этого пока достаточно. Информация, которая добыта вами будет оценена по достоинству, поверьте. Теперь. Все что я вам скажу — должно остаться исключительно между нами. Это ясно?

— Да, сэр.

— С ублюдками надо кончать. Советы тоже заигрались. Сейчас вы поедете на полигон и по лагерям… мы тут привезли кое-что. Интересное. Ваша задача — всеми силами давать понять пакистанцам, что они сильнее, чем есть на самом деле. Мы поставим им танки Абрамс и истребители F16, это уже решено, только не надо пока поднимать эту тему, ее поднимут другие люди и совсем скоро. Нужно, чтобы они чувствовали себя королями.

— Сэр, эта политика может привести к войне. Большой войне. Я мало слышал о том, что сейчас происходит у Советов — но и то, что дошло сюда — настораживает. Когда один парень прогулялся через границу к русским и там попытался сбить пассажирский самолет — советский посол заявился к начальнику генерального штаба, и заявил, что если это еще раз произойдет — Советы нанесут удар. Если бы будем так усиливать Пакистан — война неизбежна, сэр.

Штольц улыбнулся, ткнул пальцем в грудь Уордена.

— Вот именно! — с улыбкой сказал он — вот именно!

Пакистан, Зона племен

Район города Чаман

Лагерь подготовки Тор Лаглак

14 декабря 1987 года

Бородач в черной чалме прыгает на арену, против него шестеро, в руках — только шест. У шестерых — ножи. Минутная схватка — и шестеро неподвижно лежат на мерзлой земле.

Аллах Акбар!

Группа моджахедов — все те же черные одеяния и чалмы, лица замотаны черными платками — куфья — бегут по дорожке, стреляя из автоматов. Со всех сторон рвутся заряды, оранжевые вспышки на мерзлой земле, пули крошат кирпичи, выставленные в качестве мишеней. Один из боевиков вдруг падает после очередного взрыва — но группа идет дальше.

Аллах Акбар!

Несколько боевиков — пулеметный расчет — ведут огонь по мишеням, расположенным на разной дистанции из крупнокалиберного пулемета ДШК китайского производства. Грамотно ведут огонь, короткими очередями, не так как обычно длинными, пока не запорется ствол или не откажет механизм. От ударов пуль калибра 0,50 дюйма мишени разлетаются в крошево.

Аллах Акбар!

Из крытой машины пинками выталкивают пленного в рваной хэ/бэ, ежащегося от мороза, моджахеды на пинках гонят его в центр площадки, потом останавливаются — и один бросает ему под ноги большой, кухонный нож. Против него выходит голый по пояс бритоголовый и бородатый моджахед, знаками показывает ему, чтобы подобрал нож. Первая же атака пацана — кто ж его учил ножевому бою, в Советской то армии, он и нож толком держать не может — становится последней. Меньше минуты — и с ликующим криком моджахед сильным пинком отправляет в сторону зрителей голову пацана, она катится как мяч по мерзлой земле, из обезглавленного тела со страшным обрубком, которым заканчивается шея — выхлестывает кровь.

Аллах Акбар!

Моджахеды раздеваются по пояс и ложатся на землю — их товарищи бегут прямо по ним, тяжко топая по распростертым телам, достигнув последнего — ложатся в строй, а тот, кто лежал первым — вскакивает и бежит по телам.

Аллах Акбар!

— Вам понравилось?

Полковник Сандерс, который не любил жареных цыплят[27], допил горячий, исходящий парком кофейный напиток, налитый в крышку от термоса, было совершенно незаметно, что бы кружка жгла ему руки.

— Откуда эти люди? — спросил он — Эти люди приехали, чтобы вести джихад против неверных из разных стран мира, все они услышали клич, призывающий к джихаду и устремились на него, дабы получить одно из двух, победу или шахаду! — напыщенно сказал один из сопровождающих, один из амеров подразделения Тор Лаглак — Черные аисты.

— Я задал конкретный вопрос — скучающим тоном переспросил полковник — Эти люди прибыли из Алжира, Марокко, Сомали, Судана, Саудовской Аравии, Эмиратов, Бахрейна, обоих Йеменов. Они прибыли сюда не только для того, чтобы бороться с шурави — победив, они понесут пламя джихада по всему миру, чтобы бороться с воинствующими безбожниками, с коммунистами, порабощающими целые страны, да покарает их Аллах своей десницей!

Сказано было на прекрасном английском. Айман аль-Завахири родился в Египте, в довольно состоятельной семье, был дипломированным доктором, и язык врагов знал. Вот только враги не знали пока, что они враги. Пока — не знали.

— Омен! — синхронно сказали афганцы и пакистанцы, которые слышали все это, проводя руками по лицам, имитируя омовение — Это хорошо. Коммунизм это зло. Но того, что вы показали — недостаточно. У советских солдат есть танки, самолеты и вертолеты.

— Видит Аллах, это коварный и жестокий враг, но Аллах дарует своим рабам победу над безбожниками — сказал командир и основной создатель Тор Лаглак Осама бен Ладен. Его одежда поражала эклектичностью — добрый советский камуфлированный ватник поверх галабии, белого одеяния шейхов, американские горные ботинки и теплые советские же штаны — сын пустыни, Осама сильно мучился от холода, но терпел, говоря, что Аллах желает проверить, так ли он тверд в вере, посылая ему мучения на пути джихада. На боку, под рукой у него висел АКС-74, советский автомат, трофейный, с пулеметным магазином на сорок пять патронов — Осама принес его из Афганистана и говорил, что взял его в бою. Так это или нет — проверить никто не брался.

— Аллах Акбар! — подтвердили величие Аллаха и другие моджахеды.

— На свете есть и другие места, где храбрые люди сражаются с красными за свободу своих стран от коммунистической чумы.

— Быть может, вы покажете, уважаемый, как они это делают? — осторожно спросил аль-Завахири — Охотно. Ради этого мы и приехали. Советским, которые поработили соседнюю от вас страну, не мешает дать хороший урок.

Полковник Чарльз Беквит, которого выгнали из армии после провала иранской эпопеи, и который до сих пор с этим не смирился — пошел к машине, к одной из машин, на которых они приехали сюда. В одиночку, начал таскать снаряжение из багажника, раскладывая его прямо на земле.

— Первое, что вы должны уяснить — начал Сандерс — врага мало убить, и даже совсем необязательно убить. Его нужно подавить морально, сделать его жизнь невыносимой. Я знакомился с отчетами о ваших операциях и мне они совершенно не понравились. Совершенно не понравились, сэр. Ваши люди уделяют слишком много внимания войне, и слишком мало — терроризированию противника. Когда мы действовали в Сальвадоре с хорошо здесь известным мистером Хинтоном[28] — я не мог не восхищаться тактикой коммунистических повстанцев в Сальвадоре. Эти парни каждый день рисковали быть схваченными и умерщвленными самым отвратительным образом — в той войне пленных не брала ни одна сторона. Но они каждый день наносили удары. Они били по военным, по полицейским — но самое главное, они били по нам, по американцам.

— Но мы тоже бьем по русским!

— Не сомневаюсь. Но мало. Нужно бить не по русским солдатам. Нужно избегать военных столкновений. Пока есть возможность их избегать. Здесь нет джунглей, здесь есть голые горы, а это плохо. Но есть и города — а города должны быть ареной войны. Война нового времени — это война в городах. Если твой враг знает о тебе — ты уже проиграл…

— У нас много братьев в городах. По зову, они выступят единым фронтом с нами на пути святого джихада.

— Великолепно. Но война — это постоянный процесс. Вы должны, прежде всего, убивать русских. Смерть даже десяти афганцев не стоит смерти одного русского. Каждый русский, и не только в Афганистане, но и по ту сторону реки должен помнить о смерти, ежесекундно и ежечасно. Только когда ни будут бояться — вы выиграли.

— Мы убиваем врачей и учителей — сказал Завахири — смерть тому, кто вместо медресе идет в школу, открытую кяффирами.

— А вот это — лишнее — осадил американец — убивайте русских, убивайте агентов режима, но никогда не идите против простого народа. Подчеркивайте, что все, что вы делаете — вы делаете для простого народа. Если конечно он не стал принимать деньги и помощь от кяффиров. Но и тогда наложите штраф, а расправы должны быть редкими, но кровавыми. Чтобы их помнили.

Расправы моджахедов и впрямь помнились долго — иногда, офицеры разведки сороковой армии просто диву давались, задумываясь над тем, а люди ли воюют против них. В одном кишлаке всем детям, которым ходили в школу отрубили кисть руки, а учительнице вспороли живот. В другой раз семилетнего мальчика повесили за шпионаж в пользу шурави. В третий — когда беженцы решили вернуться в Афганистан из пакистанского лагеря беженцев — их обвинили в предательстве и расстреляли, от глубоких стариков, до грудных детей.

— Готово, полковник? — громко спросил Сандерс — Так точно, сэр.

— Тогда подойдите сюда. Мы передадим вам это оружие, чтобы вы еще более эффективно могли бороться против шурави. Вот это — аналог пулемета ДШК или М2[29], только легче в три раза, его может переносить один и тот же солдат. Бьет той же самой пулей.

Полковник Беквит расстелил стрелковый мат и улегся на него, в руках у него была длинная, необычного вида винтовка с толстым, большим магазином, длинным стволом и мощным оптическим прицелом.

— Это винтовка, которая еще не поступила в американскую армию, но для вас мы поставим ее. Сто, двести экземпляров — сколько будет нужно. Из нее можно подбить русский бронетранспортер и убить человека, который будет от вас за километр. Идеальное оружие для гор.

Полковник Беквит выстрелил — без команды, без предупреждения, так неожиданно, что все вздрогнули. Запахло пороховыми газами.

— Вон по тому камню — сказал он, использовав для пристрелки только один выстрел.

Моджахеды, те, кто стоял рядом, и те которые наблюдали издалека — восхищенно поцокали языками.

Следующие девять пуль пришлись точно по камню, по валуну размером с половину человеческого роста, отколов от него часть и изуродовав его. Это были выстрелы сделанные с расстояния в километр, при температуре меньше нуля градусов по Цельсию, почти без пристрелки, на значительной высоте над уровнем моря, да еще сверху вниз. Кто занимался стрельбой на дальние дистанции — тот меня поймет.

— Отлично — полковник Сандерс один раз одобрительно хлопнул в ладоши — как видите, эта винтовка, которой может быть вооружен только один боец, дает ему возможность поражать любые цели. Сколько человек составляет сейчас расчет тяжелого пулемета?

— Не меньше десяти человек, муаллим.

Слово «муаллим», учитель — означало, что полковника, по крайней мере, на словах — признали. Хотя… на Востоке имеют значение не столько слова, сколько то кто является их адресатом. Кяффиру можно лгать и льстить, а потом убить — и в том не будет греха.

— Эту винтовку и боеприпас к ней могут переносить два человека. В крайнем случае — даже один. А стреляет она намного точнее, чем ДШК.

— Мы это видим, муаллим — сказал один из моджахедов, явно из тех, которые возглавляли боевые отряды — но нам нужно будет учиться владеть этой винтовкой.

Аль-Завахири перевел — Мы пришлем инструкторов — заверил Сандерс этого воина ислама, бородатого и с белыми фанатичными глазами — а теперь, смотрите, джентльмены. Полковник Беквит покажет вам оружие, с которого можно поразить человека с пятисот метров, и никто не будет знать о том, что он мертв.

— Аллах знает все — заметил тот же самый моджахед — Никто кроме Аллаха — поправился Сандерс — смотрите.

Теперь в руках у Беквита была стандартная снайперская М21, но переделанная для специальных подразделений, ведущих боевые действия во Вьетнаме. Ствол был укорочен и на нем был закреплен длинный и тонкий глушитель (подавитель, если точнее, американские специалисты выражались именно так), а на глушителе — механический прицел, который в этой винтовке не соответствовал стандартному. Эта винтовка существовала в дневной и ночной версии, сейчас в руках полковника была дневная, с нормальным оптическим прицелом десятикратного увеличения.

Полковник приложился к винтовке, приняв позу для стрельбы с колена — Нет цели… — пробормотал он — Стреляйте по любой — быстро сказал Сандерс — иначе они выведут пленных, и будете стрелять по ним.

Как и весь американский советнический контингент, перед отправкой в Пакистан Сандерс и Беквит, который сейчас работал на ЦРУ по краткосрочному контракту с возможностью продления, прослушали курс правил, которых должны придерживаться американские граждане, отправляемые в Пакистан. Значительная часть этих правил была посвящена возможным провокациям и эксцессам и категорическому запрету участвовать в них. Пакистан по отношению к американцам вел себя дружественно только внешне, на деле же он то и дело норовил втянуть американца в какое-либо скверное дело, типа казни пленных, или наркоторговли. Достаточно даже просто стоять рядом… не расстреливать своей рукой, чтобы влипнуть в большие неприятности на родине.

— Окей Полковник Беквит быстро произвел несколько выстрелов, потом сменил магазин и вновь открыл огонь. Винтовка заметно отдавала в плечо — но выстрелы из нее были совсем не слышны, глушитель гасил их. Потом, точно так же он продемонстрировал действие винтовки М16А1 с оптическим прицелом и глушителем той же марки, пистолета-пулемета «Шведский К»[30] и пистолета М39 Хаш Паппи, у которого на глушителе были отдельные прицельные приспособления. К Хаш Паппи был приклад, проволочный, как у русского АПБ.

— Всем этим оружием пользовался американский спецназ, господа, и успешно пользовался во Вьетнаме. Теперь все это оружие будет поставлено вам, чтобы вы могли на равных воевать с советскими специальными частями.

— Но когда это оружие будет у нас? — спросил Бен Ладен — моим людям оно нужно будет как можно скорее. Русские начали наступление в провинции Хост, нам нужно все, что есть у Америки, чтобы разбить русских.

— Не так быстро… — Сандерс говорил с той любезной улыбкой, какая предназначалась всем этим латиноамериканским подонкам в пышных генеральских мундирах, выпускникам «Школы америк», мясникам и убийцам — первые поставки будут весной следующего года.

— Это долго. Мы несем потери оттого, что русские лучше вооружены.

— Вы несете потери не от того, что русские вооружены лучше, или их больше — русских намного меньше, чем вас. Вы несете потери потому, что не поняли до сих пор — ваши люди должны не воевать с русскими в открытую — а наносить удары по самым болезненным точкам, по складам, штабам. Винтовка, показанная вам, вполне годится для того, чтобы пристрелить какого-нибудь советского генерала в Кабуле и унести ноги. Вы должны наносить удары не только на территории Афганистана, но и на территории Советского союза. Пусть все советские почувствуют, что идет война.

— Последний раз, как братья обстреляли страну шурави из минометов — мрачно сказал еще один душман, почти пацан на вид, но со шрамом на щеке, едва прикрытым курчавой порослью бороды — шурави начали воевать, и воевали больше месяца. Все, что было рядом с границей, превратилось в выжженную землю[31].

Теперь перевел Бен Ладен — он немного понимал этот язык, он вообще был способным к языкам, и знал то ли пять, то ли шесть — Но это же прекрасно! Те, кто выжил, теперь будут воевать против русских!

Из тех, кто выжил бы и этот пацан… происходивший из старого басмаческого рода, один из последних его представителей, узбек по национальности. Он знал немного английский и понял, что сказал американец — английский знали аль Завахри и Бен Ладен, остальные «вроде как не знали». Теперь этот пацан убедился в том, что муаллим в мечети прав — американцев и англизов нужно резать как бешеных собак, когда придет время.

Но он ничем не выдал своего понимания. Просто глупо улыбнулся.

— Мы надеемся, что среди поставок будут и Стингеры…

— Мы снабдим вас Стингерами, но только под нашим контролем. Вы должны будете предоставить людей для обучения. Наши люди их обучат, и будут выдавать им ракеты. Вы знаете о том, что Стингеры уже есть у русских?

— Это были не наши люди — ответил Бен Ладен — те трусы, которые допустили, чтобы сам меч Аллаха, позволяющий жечь русские самолеты и вертолеты, попал в руки неверных заслуживает худшего, чем смерть.

— Увы, они мертвы и их уже не наказать. И последнее.

Полковник Беквит вынул из кармана утепленной куртки что-то, размером в половину банки 0,33 от Кока-Колы.

— Это взрывчатка. Как вы думаете, это сильная взрывчатка?

— Здесь не больше, чем в гранате… Даже меньше — с сомнение протянул аль-Завахири — мы бы хотели получить мины. Как можно больше мин, шурави очень боятся мин и несут на них большие потери…

— Это — мощностью как противотранспортная мина.

Полковник размахнулся и закинул баночку подальше, сам мгновенно залег на мат.

— Сэр, на вашем месте я бы так не стоял — сказал он Сандерс, навидавшийся разных вещей, проворно залег рядом, муджахеддины остались стоять. Они навидались — взрывов гранат, НУРСов, фугасов, один из них даже чудом уцелел — Аллах уберег — после взрыва тяжелой С5, взрывная волна пошла выше. Этого — по их мнению, бояться не стоило…

Взрыв колыхнул землю, взрывная волна осыпала их камнями, обдала удушливым дыханием смерти. Муджахеддины, в том числе и главный в Тор Лаглак — Осама Бен Ладен — запоздало попадали на землю.

— Хорошее дело — равнодушно сказал Беквит. Уж он то во Вьетнаме навидался всего. И хорошо знал, что дело — не в этом.

Американцы и моджахеды отряхиваясь, переговариваясь об увиденном на дикой смеси нескольких языков и как-то умудряясь понимать друг друга, подтягивались к выстроенным (за столько то лет, почитай девять лет война) там, где раньше были только горы и ничего больше низеньким, прикрытым сверху маскировкой от советских спутников зданиям, в которых были штабные и складские помещения. Казарм не было, рядовые боевики жили или в палатках, или даже без них, потому что когда они пойдут на ту сторону — там казарм не будет. Афганцев среди них было — хорошо если треть.

За казармами на ровную, расчищенную от камней площадку садился вертолет, большой Белл-412, только что закупленный…

У казарм к американцам подошел генерал Гуль, он выглядел встревоженным непонятно почему.

— Господа, прошу прощения, но я вынужден покинуть вас, и не смогут принять участие в дальнейшей работе. Срочные дела.

— Что-то произошло? — спросил проницательный Сандерс — Нет. Все в порядке. Надеюсь еще раз увидеть вас перед отъездом…

Совещание организовали в одном из зданий, использовавшихся как штабные — здесь не было нормальной мебели, только ковры на полу, на стене — метка, указывающая направление на Мекку, здесь совершали намаз и видимо, спали. С большим трудом удалось найти вменяемую карту Афганистана, причем душманы пользовались туристической, а не армейской картой. Если пользовались — судя по том, что карту так долго искали, и она не была «поднята», то есть на ней не была нанесена оперативная обстановка — картами здесь не пользовались, использовали проводников, просто знающих местность и осведомителей. Никакого нормального же планирования — не проводилось. Карта должна была быть — ее просто не могло не быть у бригадира пакистанских вооруженных сил Юсефа — но он сказал, что у него никакой карты нет.

Оперативная обстановка в Афганистане на данный момент была следующей:

На сегодняшний день в Пакистане было создано и действовало объединение основных групп исламского сопротивления, созданное под давлением США, Пакистана и Китая[32] — «Альянс-семь», или Пешаварская семерка. В него входили:

— Исламская партия Афганистана (Хезб е-Ислам е-Афганистан) Партия, ставшая основой вооруженного сопротивления, особенно активно поддерживалась ЦРУ, на нее приходилось до сорока процентов всей помощи и до тридцати процентов действующих в Афганистане боевиков. Возглавил партию Гульбеддин Хекматьяр, происходивший из семьи крупного землевладельца, имевший диплом инженера. Пуштун — но никогда не был тесно связан с племенной системой. Первоначально был патриотом и националистом, есть сведения, что одно время состоял в НДПА, агрессивным исламистом стал много позже. Посажен в тюрьму был еще в семьдесят втором за нелестные высказывания о короле, после свержения монарха бежал в Пакистан, там связался с агрессивными исламистами, с движениями «Братья — мусульмане» и «исламская молодежь», организовал ИПА. Агент пакистанской разведки. Партия насчитывает до тридцати тысяч боевиков, основная идеология — агрессивный суннизм.

— Исламское общество Афганистана (Джамаат-е-Ислам) — партию возглавляет Бурханутдин Раббани, бывший профессор Кабульского университета, мусульманский богослов, вор, наркоторговец и педофил. Раббани окончил исламский университет Аль-Азкар в Египте, откуда и принес в Афганистан заразу агрессивного ислама, создал афганские отделения «Братья — Мусульмане» и «Исламская молодежь». Его люди действуют в Афганистане с особой жестокостью, травят колодцы, вырезают людей целыми кишлаками, убивают врачей и учителей, занимаются разбоями и грабежами. Партии (точнее самому Раббани) принадлежит целая сеть наркоперерабатывающих производств, почти все члены его партии — хронические наркоманы. До восьми тысяч боевиков.

— Исламская партия Халеса (Хезб е-Ислам е-Халес) — создана бывшим сподвижником Хекматьяра Юнусом Халесом. Сам Халес — пуштун из семьи богатого религиозного деятеля и землевладельца. Самовольно присвоил себе титул моулави, не имея никакого духовного образования. Агрессивный суннит, как и все его люди, выступает за шариатское государство во всем Афганистане. Агент пакистанской разведки и ЦРУ США. До пяти тысяч боевиков.

— Исламский союз за освобождение Афганистана (Иттихал е-ислами Бара е-Азади Афганистан) — лидер Абдул Расуф Саяф, жестокий и коварный человек, агрессивный суннит и ваххабит. Эта партия претендовала на роль ведущей в Альянсе, но попытка провалилась. Сам Саяф связан с «Братьями-мусульманами» и с Саудовской Аравией, Саяф лично знает саудовского короля, потому что учился с ним в одном учебном заведении в Египте. Имеет сильную агентуру в Афганистане. До семи тысяч боевиков.

— Национальный исламский фронт Афганистана (Махаз е-Милли Ислам) — возглавляется Саедом Ахмадом Гилани, относится к умеренным движениям. Гилани — из богатой семьи, родственник короля, пир ордена Кадирия суфи, монархист. Допускает возможность переговоров с действующим режимом в Афганистане, выступает за «исламскую демократию» — то есть за возвращение времен монархии. До семи тысяч боевиков.

— Движение исламской революции Афганистана (Хакарат и-Инкилаб и-Ислами е-Афганистан) — возглавляется Мухаммедом Наби Мохаммади, суннитом и депутатом парламента, одновременно — великолепный оратор и богослов, имеет религиозное образование. Относится к движениям умеренных, сам Наби — монархист, выступает одновременно и за исламское государство на базе Афганистана и за возвращение во власть короля. До восьми тысяч боевиков.

— Национальный фронт спасения Афганистана (Джахба-и-Наджат И-Милли) — возглавляется Себгатуллой Моджаддиди, выходцем из клана хазратов, то есть потомков пророка. Придерживается умеренных позиций, выступает за превращение Афганистана в буржуазно-клерикальное государство. Проживал в западных странах, однако выступает за «экспорт исламской революции», и за придание исламу «наступательного характера». Имеет сильную агентуру во властных кругах НДПА за счет родства с Сулейманом Лаеком, вторым человеком в Афганистане, членом Политбюро ЦК НДПА. До десяти тысяч боевиков.

Группа семи делилась на две подгруппы — радикальные исламисты-экстремисты (ИОА, ИПХ, ИПА, ИСОА), выступающие за создание на территории Афганистана агрессивного исламского государства, и промонархические партии (ДИРА, НФСА, НИФА), выступающие с националистических позиций и предлагающие воссоздать в Афганистане монархию во главе с королем Захир-шахом. Эти две группировки знаменовали собой продолжение раскола, который уже был в движении моджахедов, когда существовал «Союз трех» — монархисты, и «Союз семи» — исламисты. Раскол был обусловлен тем, что во главе промонархических группировок стояли бывшие феодалы и правительственные чиновники, желающие возврата того государства, которое было, а во главе исламистских группировок стояли радикалы с теологического факультета Кабульского университета. Эти хотели не только воплощения в жизнь идей радикального ислама, весьма схожих с коммунистическими — но и экспорта их в соседние страны.

Сами эти группировки были почти что неуправляемыми, а конфликт между ними зашел столь далеко, что на примирение не было никакой возможности.

Кроме того, существовала новая армия, созданная уже из детей афганских беженцев, проходящих единый курс обучения — Салафи, и были группировки национальных меньшинств, которые хоть и выступали против советской оккупации — но и к «альянсу-7» относились холодно, понимая, что в альянсе все, кроме мало значащего Раббани — пуштуны, и приход их к власти будет означать для малых народностей Афганистана пуштунское порабощение. Самыми крупными из групп национальных меньшинств была армии Ахмад Шаха Масуда (таджик) и Абдул Рашида Достума (узбек). Все они склонялись к переходу на сторону русских и не желали активно воевать.

Каждая группировка из Альянса-семь контролировала несколько укрепленных районов в Афганистане — марказов, и имела боевые группы, условно контролирующие провинции. Каждую провинцию контролировали одна ил несколько групп, всего позиции альянса-семь были сильны на востоке и юге Афганистана, менее сильны в центре и слабы — на севере и западе. Распределение провинций между группировками было таким:

ИПА — Кабул, провинции Кабул, Кундуз, Баглан, Кунар, Бадахшан, Нуристан.

ИОА — Герат, Бадгис, Фарьяб, Джаузджан, Балх, Саманган, Кундуз, Тахар, Баглан, Бадахшан, долина Панджшер.

ИПХ — Пактика, Пактия, Кунар, Нангархар, округ Хост.

ИСОА — районы активности явно не выражены. Мелкие группы действуют в центральных и юго-восточных провинциях.

ДИРА — Кабул, Логар, Газни, Кандагар, Пактия, Заболь.

НФСА — Кабул, Логар, Кунар, Нангархар, Пактия.

НИФА — Заболь, Пактика, Пактия, Кандагар.

Выражение «группировка контролирует провинцию» означало, что там находятся ее боевые группы численностью от двадцати до двухсот человек, которые нападают на советские и афганские силы и существует сеть низовых организаций — исламских комитетов. Исламские комитеты состояли из председателя, одного — двух заместителей, судьи (кади), муллы, сборщиков налогов (закята и сборов на джихад, так же и штрафов), старосты населенного пункта и главарей боевых организаций, действующих в местности, где создан исламский комитет. Один из главарей боевиков, как правило, являлся председателем комитета.

Исламский комитет создавался на базе нескольких достаточно крупных кишлаков или волости, и подчинялся уездному исламскому комитету. В работе исламские комитеты подчинялись партий или группе партий, основными их задачами были вербовка новых боевиков и отправка их в Пакистан, уничтожение активистов и партийных ячеек, распределение оружия и взрывчатки, контроль за минированием дорог, организация нападений на части советской и афганской армии, сбор налогов и податей, ведение агитационной разъяснительной работы, разрешение споров, как между населением, так и между боевиками на основе норм шариата.

В свою очередь в Иране стражи исламской революции, желая контролировать процессы, происходящие в соседнем Афганистане, создали подконтольный только им альянс боевых группировок, так называемый «Союз — восемь». Основой этого союза стали беженцы из Афганистана, а так же лица, находившееся на заработках в Иране — во времена шахиншаха в Иране на заработках находилось до полумиллиона афганцев. Основой идеологии «Союза-восемь» стал агрессивный шиизм и антикоммунизм, руководителем Союза-восемь был объявлен аятолла Хаменеи. В союз-восемь вошли следующие партии и движения:

— Победа («Наср») — шиитская организация, сформированная в 1980 г штаб-квартира в Куме. Руководители — шейх Абдул Али Мазари и шейх Шафак, группировка создана с благословения. Оба находятся в Иране и пользуются поддержкой великого аятоллы Хсейна-Али Монтазери, министра иностранных дел Ирана. Боевые отряды, численность которых достигает четырех тысяч человек, действуют в центральных провинциях Афганистана, в районе Хазараджата (Бамиан, Газни, Вардак, Урузган, Баглан, Саманган, Балх, Парван и Гур). Общий военный руководитель — Мохаммад Хусейн Садыки. Группы и отряды «Наср» отличался хорошей военной подготовкой, и имеют достаточно высокую оснащенность оружием и боеприпасами. Характерной особенностью деятельности организации является постоянное противоборство с соперничающими группировками, и особенно с теми, которые ориентируются на Пакистан.

— Партия аллаха («Хезбалла») — создана иранским руководством в 1982 году в целях консолидации контрреволюционных сил и осуществления экспорта «исламской революции» в Афганистан. Лидер — Кари Ахмад Якдасте («однорукий Кари») — шиитский мулла, претендующий на роль «духовного лидера шиитов Афганистана». Членство в этой партии предполагает обязательное исповедование ислама шиитского толка. Вооруженные формирования «Хезбе алла» отличаются особой жестокостью по отношению к сторонникам правящего режима. Наибольшую активность проявляет в западных и южных провинциях Афганистана (Герат, Фарах, Нимруз и Кандагар). Штаб-квартира находится в Мешхеде, отделения партии имеются в Тегеране, Нишапуре, Заболе. Численность боевых отрядов — около четырех тысяч человек.

— Корпус стражей исламской революции Афганистана (КСИРА) — проиранская боевая организация, находящаяся под контролем иранского Корпус стражей исламской революции. Среди членов группировки довольно сильно распространены маоистские концепции, в связи с чем она пользуется поддержкой Китая. В отрядах и группах имеются китайские инструкторы. Координирует свою деятельность с группировкой Победа. Районами концентрации боевых групп являются провинции Гур и Бамиан. Лидер организации — Акбари. Численность боевых отрядов — до полутора тысяч человек. Штаб-квартира находится в Куме.

— Объединенный фронт исламской революции (ОФИР). - включает в себя четыре шиитские контрреволюционные организации (Молодое духовенство Афганистана, Исламское общество школы «Таухид», Борцы исламского общества, Движение обездоленных). Выступает за признание Хомейни вождем мирового исламского движения и провозглашение Афганистана «исламской республикой» по типу ИРИ. Штаб-квартира в Куме. Численность боевых отрядов — около двух с половиной тысяч человек. Наибольшее влияние имеет в провинциях Балх, Вардак, Урузган.

— Исламское движение Афганистана (ИДА) — одна из наиболее крупных шиитских группировок контрреволюции. Тесно взаимодействует с хазарейским подпольем в городах Газни, Кандагар, Герат, Кабул. Отмечаются факты координации деятельности с пропакистанскими организациями ИОА и ИПА. Со стороны иранского духовенства группировка пользуется ограниченным доверием. Отряды и группы действуют в провинциях Вардак, Бамиан, Балх, Гильменд, Нимруз. Лидер — Мохаммед Асеф Мохсени (Кандагари). Штаб-квартира находится в Мешхеде, представительства — в Куме, Мешхеде, Ширазе, Заболе, Тайабаде, а также в Кветте (Пакистан). Численность боевых отрядов — более трех тысяч человек. В результате противоречий между лидерами этой партии в 1981 г. произошел ее раскол на два крыла: «Исламское движение Кандагари» и «Совет исламского согласия».

— Совет исламского согласия (СИС) — националистическая шиитская контрреволюционная организация хазарейцев. Лидер — Али Бехешти, военный руководитель — Сайд Джагран. Группировка пользуется ограниченным доверием Ирана, поскольку Бехешти поддерживает связи с иракским духовенством. Политическая платформа организации содержит требование о выводе советских войск с территории Афганистана и представлении Хазараджату автономии. Отряды и группы, численность которых превышает 6 тыс. чел., сосредоточены в провинциях Газни и Бамиан. В настоящее время активных боевых действий не ведут, а заняты в основном борьбой с бандами других группировок за сферы влияния. Лидеры организации склоняются к необходимости ведения переговоров с представителями государственной власти.

— Движение исламской революции (ДИР) — фракция, отколовшаяся от пропакистанской партии ДИРА. Лидер — Насрулла Мансур. Организация пользуется доверием иранского руководства. Ее намерены использовать для расширения влияния Ирана на афганские контрреволюционные группировки, базирующиеся в Пакистане. Численность боевых отрядов — около восьмисот бойцов. Насрулла координирует свою деятельность с общим главарем ИОА в провинции Герат Тураном Исмаилом — Организация борцов за ислам Афганистана (ОБИ) — шиитская контрреволюционная группировка хазарейцев. Лидер — Мосбахзаде. Руководство ОБИ поддерживает тесные связи с организацией Победа. Для Ирана наличие афганцев на его территории является дополнительным источником живой силы. Ему нужны обездоленные люди, чтобы ценою их бед и страданий осуществлять планы имама Хомейни по экспорту исламской революции в другие страны.

Понимая, что группировки, основанные выходцами из Афганистана почти неподконтрольны, пакистанская разведка начала работу по созданию на базе лагерей беженцев новой единой организации. Единство этой организации было основано, прежде всего, на едином обучении детей беженцев в медресе исламу ваххабитского толка. Организация формировалась уже четвертый год, потому что работу по ее формированию начали только тогда, когда убедились в бесплодности попыток сплотить и контролировать Альянса-семь. Новая группа пока проходила по документам как «Движение салафи[33]». Кроме того — существовали небольшие национальные группы воинов джихада из разных стран, которые держались вместе на незнакомой земле. Все эти группы пока не были сведены в единую организацию и были вынуждены подчиняться так называемым «Пешаварским раисам» — так называли лидеров Пешаварской семерки. Единственным устойчивым и контролируемым формированием на пакистанской земле, способным действовать прямо сейчас был Тор Лаглак Осамы Бен Ладена.

Что же касается ОКСВ, ограниченного контингента советских войск в Афганистане — это был серьезный противник. В состав ОКСВ входили сороковая армия Туркестанского военного округа, тридцать четвертый корпус авиации (позднее напрямую подчиненный командованию сороковой армии), части КГБ СССР — пограничные войска, охраняющие границу СССР и Афганистана с двух сторон и имеющие своим сектором ответственности всю пограничную зону, а также агентурно-боевая единица наподобие СМЕРШа — ОСН КГБ Каскад-4, отряд специального назначения КГБ Каскад-4. МВД было представлено советническим аппаратом в Царандое, афганской милиции. Из общевойсковых частей в состав сороковой армии входили двести первая мотострелковая дивизия — Кундуз, пятая гвардейская — Шинданд, сто восьмая — Баграм, сто девяносто первый мотострелковый полк — Газни, восемьсот шестидесятый — Файзабад, шестьдесят шестая мотострелковая бригада — Джелалабад, семидесятая — Кандагар, пятьдесят шестая — Гардез. Не входили в состав сороковой армии — сто третья дивизия ВДВ — Кабул, триста пятидесятый парашютно-десантный полк — Кандагар и Кабул, триста семнадцатый — Баграм, триста пятьдесят седьмой — Кабул, триста сорок пятый — Баграм и несколько парашютно-десантных батальонов.

Отдельной и очень значительной силой, дававшей в разное время от пятидесяти до девяноста процентов боевых результатов, при численности пять процентов от общей численности советской группировки был спецназ — войска специального назначения. Если на момент ввода войск в составе сороковой армии была только одна рота спецназа — то теперь спецназ в Афганистане стал самостоятельным родом войск. Он подчинялся напрямую штабу сороковой армии, а его управление осуществлялось через пункт управления «Экран» — штаб сил спецназа в Кабуле. Сам спецназ состоял из двух бригад: пятнадцатой в Джелалабаде и двадцать второй в Лашкаргахе. Каждая бригад состояла из нескольких отрядов, базирующихся в разных точках (базирование и число отрядов определялось по возможностям доставки групп вертолетами Ми-8 и прикрытия вертолетами Ми-24). Пятнадцатая бригада состояла из сто пятьдесят четвертого отряда спецназа в Джелалабаде, триста тридцать четвертого в Асадабаде, сто семьдесят седьмого в Газни, шестьсот шестьдесят восьмого в Бараки-Барак. Двадцать вторая бригада — состояла из сто семьдесят третьего отряда — Кандагар, триста семидесятого Лашкаргах, сто восемьдесят шестого — Шахджой и четыреста одиннадцатого — в Фарахруде. Кроме того — в Кабуле, в непосредственном подчинении штаба находилась четыреста пятьдесят девятая рота спецназа, которую перебрасывали по всему Афганистане.

Силы КГБ СССР состояли из сто пятнадцатого сводного полка погранвойск, нескольких маневренных групп и десантно-штурмовых маневренных групп, а также отдельных агентурно-боевых отрядов, составляющих отряд Каскад и имеющих каждый собственное название: Урал — Кабул, Кавказ — Кандагар, Карпаты — Герат, Карпаты — 1 — Шинданд, Тибет — Джелалабад, Север — Мазари-шариф, евер-1 — Кундуз, Алтай — Газни. Эти отряды формировались из офицеров региональных управлений КГБ, прошедших усиленную войсковую и диверсионную подготовку на базе Курсов усовершенствования оперативного состава. Таких офицеров готовили как будущих командиров отрядов сопротивления на случай частичной или полной оккупации территории СССР противником, здесь они проходили что-то типа усиленной боевой подготовки в реальных условиях. Существовал и базировавшийся в Кабуле оперативный отряд Омега.

Общая численность ОКСВ оставляла от ста до ста десяти тысяч человек, в восемьдесят седьмом году она сократилась до восьмидесяти пяти в связи с подготовкой вывода советских войск.

Что же касается афганской армии — то она не представлялась серьезным противником, несмотря на ее численность. Численность афганской армии благодаря советским усилиям выросла до ста сорока тысяч человек, и если в самом начале войны они были вооружены в основном оружием времен второй мировой и первых послевоенных лет — то, начиная с восемьдесят шестого, их начали усиленно перевооружать, готовя вывод советских войск. Сухопутные войска состояли из трех армейских корпусов, первый (Кабул), второй (Кандагар) и третий (Гардез), а также нескольких частей и дивизий центрального подчинения, в том числе трех парашютно-десантных полков и четырехполковой бригады коммандос — последние были одними из немногих реально боеспособных частей армии ДРА. Всего насчитывалось в сухопутных войсках одиннадцать дивизий, четыре бригады и одиннадцать отдельных полков.

Царандой — афганская милиция, имел большую, чем армия численность, сто тридцать тысяч человек. Вел активную агентурную работу, обладал значительным опытом в борьбе с бандами. Не менее пятой части царандоевцев реально участвовали в противостоянии моджахедам с оружием в руках и обладали едва ли не большим опытом, чем армейские части. Если армейские части проводили операции — то царандой боролся с бандитизмом и терроризмом круглые сутки.

ХАД — афганские силы безопасности, аналог советского КГБ, численность примерно двадцать пять тысяч человек постоянной тенденцией к росту. За то время, пока генеральный директор ХАЛ Мухаммед Наджибулла пробыл на посту генсекретаря правящей партии — ХАД превратился из в основном агентурного — в агентурно-боевое подразделение. Поставив на должность руководителя президентской охраны своего брата Шапура Ахмадзая Наджибулла начал усиливать президентскую гвардию качественно и количественно, увеличив жалование в пять раз от армейского и собираясь развернуть на базе Президентской гвардии бригаду или даже дивизию спецназа, вооруженную лучшим советским оружием и подготовленную советниками КГБ СССР. В президентскую гвардию зачисляются в основном пуштуны из той же провинции, что и Наджибулла, то есть лично преданные ему люди. Эта дивизия может в будущем сыграть значительную роль при определении путей выхода из афганского вооруженного противостояния.

Таким образом, силы, противостоящие друг другу, были примерно равны и насчитывали до двухсот пятидесяти тысяч человек каждая. Сильной стороной советских была их организованность, наличие тяжелого вооружения, а так же господство в воздухе, которое поколебало, но не подорвало поступление в отряды вооруженной оппозиции комплексов Стингер. Слабой — их привязанность к коммуникациям, на которых шел непрекращающийся террор, а так же слабое знание самого Афганистана, из-за чего постоянно происходили конфликт с мирными жителями, подогреваемые муллами и агитаторами. Слабостью было и опора на ненадежные афганские правительственные силы, а также стремление не уничтожить врага, а замирить его. Здесь такого не понимали.

Сильной стороной афганской вооруженной оппозиции была спаянность ее рядов, фанатизм ее сторонников и наличие мощнейшей финансовой подпитки со стороны. Война в Афганистане прекратилась бы в один год, не будь этой подпитки — дело в том, что рядовой боец в силах сопротивления получал жалование больше, чем командир роты в афганской национальной армии, а ценные специалисты (например, операторы Стингер), получали больше, чем командир полка. Немаловажное значение имело и то, что пока оппозиционеры воевали — в Пакистане были их семьи, которые одновременно нуждались в деньгах, которые зарабатывал их отец и брат, с другой стороны — могли быть поголовно вырезаны за измену и трусость. Вся эта война держалась на деньгах — помощи арабского Востока, Китая, США, а так же на доходах от наркоторговли. Кроме того — душманам при отбытии их на территорию ДРА вручались пачки афгани, напечатанные в спецлабораториях пакистанской разведки и предназначенные для того, чтобы душманы не грабили, а покупали еду и все им необходимое. В итоге — по провинции шла молва о добрых душманах, которые поступают по шариату и не грабят, а покупают все необходимое, при том, что в кишлаках часто это был единственный источник дохода, продать что-то из выращенного. Или подложить фугас на дороге, за который тоже платили «пакистанскими афганями». В Афганистане же это вызывало дикую инфляцию, обесценивающую любые повышения жалования военным и госслужащим — но почему-то афганское правительство не додумалось точно так же обвалить пакистанскую рупию, как-то в голову не пришло.

В то же время следовало признать, что афганское сопротивление за годы войны понесло тяжелые потери, и было психологически надломлено, из тех, кто начинал борьбу, в живых не осталось почти никого. Тяжелые потери привели к тому, что часть племен в Афганистане пошли на сговор с правительством, и теперь не пускало моджахедов на свои территории, а пройти силой тоже было нельзя — так можно было нажить кровников. Численность отрядов сопротивления сокращалась так быстро, что теперь значительную долю боевиков составляли китайские добровольцы, пакистанские уголовники, выпущенные из тюрем «на джихад», уголовники и исламские экстремисты со всех стран Востока и севера Африки, в том числе и выпущенные из тюрем уголовники. Этот контингент по качеству был хуже пуштунов, а при проведении боевых операций в Афганистане он зверствовал по отношению к мирному населению, что вызывало ненависть уже не к коммунистическому правительству, а к борющимся с ним моджахедам. Быстрым темпами разлагалось и движение сопротивления — его лидеры, прибывшие в Пакистан нищими — теперь были миллионерами (Мухаммед Наби Мохаммади заказал своей невесте корону из золота и бриллиантов), торговали наркотиками, имели контакты не только с пакистанской и американской разведкой — но и с разведками стран Ближнего Востока. В отрядах было полно агентов ХАД, потому что как агентура оппозиции легко проникала в афганские правительственные структуры, так и агентура госбезопасности легко проникала в банды ровно по тем же самым причинам. Уже были случаи боестолкновений различных отрядов, принадлежащих к разным партиям «альянса-семь» как на территории Афганистана, так и на территории Пакистана, причиной служили конфликты при распределении спонсорских денег, дележка рынков сбыта наркотиков, подозрения в предательстве и просто личная неприязнь. Уже были нападения и на части пакистанской армии, в одном случае все кончилось серьезным боем. Со временем ситуация не только не улучшалась, но и ухудшалась. Таким образом — следовало признать, что для дальнейшего продолжения борьбы Альянс-семь не годился, делать ставку на него было гарантированным проигрышем в борьбе с наступающим коммунизмом.

Полковник Сандерс выслушал все это с непроницаемым выражением лица, по пути задавая острые, жалящие вопросы, чтобы лучше прояснить ситуацию. Затем какое-то время он рассматривал карту, особое внимание, обращая на горные хребты на западе, а потом и на рельеф местности в самом Афганистане.

— Эти горы проходимы? — уточнил он — В основном нет — ответил Юсеф — верней, проходимы, но только человеком, причем опытным человеком. Основной поток грузов идет в трех местах — на севере, через Пандшерское ущелье, в центре через Хайберский проход и на юге, там пустынная местность и основной поток грузов идет именно там.

— И их встречают русские?

— К сожалению, да. Спецназ, вертолеты, самолеты — охотятся все.

— Каков процент прохождения?

— Он колеблется. И мы и русские постоянно придумываем различные тактические приемы. В целом мы считаем, что до базовых лагерей доходит половина грузов из тех, что направляются нами.

— А на лагеря тоже нападают русские.

— И на лагеря тоже — но не было такого случая, чтобы они закрепились на местности. Они всегда уходят, иногда — передают местность афганским правительственным войскам. Потом приходим мы и восстанавливаем то, что разрушено русскими.

— А почему русские не могут разрушить все до конца?

Юсеф улыбнулся — Там целые системы горных пещер, их можно засыпать, но не взорвать. Некоторые комплексы, такие как Тора-Бора — известны со времен Александра Македонского. Единственная эффективная тактика русских последнего времени — они используют особо мощные бомбы, сбрасывая их на склоны гор, чтобы вызвать обвалы и оползни. Если им это удается — такой обвал полностью засыпает лагерь или базовый район, пользоваться им уже нельзя. Мы, конечно, привлекаем местных жителей к восстановлению — но на это может потребоваться год, а то и годы. Иногда вход в пещеру бывает засыпан тысячами тонн горной породы.

— А потом куда девается все поставленное? Обрисуйте мне логистическую цепочку.

— Откуда?

— С самого начала. С поступления в Пакистан.

— С самого начала грузы в Пакистан поступают двумя путями. Первый — крупнотоннажными судами в порт Карачи. Второй — самолетами военно-транспортной авиации на базы ВВС в стране. Дальше он перевозится железнодорожным или автомобильным транспортом на базы хранения армии или сил афганского сопротивления. Там он складируется и сортируется, после чего, либо изначально отпускается и грузится на караваны, либо присутствует промежуточное звено в виде складов, принадлежащих конкретным политическим партиям. Дальше формируются каравны, они обычно бывают не военные, а двойного назначения, ведут товары народного потребления с рынков и оружие. Мы даже стараемся, чтобы караваны были смешанными, потому что разгром смешанного каравана вызывает озлобление у тех, кто потерял товар от действий Советской армии и одновременно разлагает саму Советскую армию, потому что солдаты грабят караваны и потом перепродают вещи, а их командование требует себе доли. Если же караван идет — то он обычно идет до базовых районов у самой границы. Исключение составляет южное операционное направление, там мало мест, чтобы спрятать товар, и основные перевалочные базы размещены достаточно далеко от границы. Там этот товар дробится по мелким караванам, которые иногда состоят из двух-трех ослов. Это делается для того, чтобы обеспечить прохождение хотя бы половины груза. После чего — груз попадает к адресату.

— Или — к русским — сказал Сандерс Бригадир Юсеф видел, что полковник американской армии чем-то недоволен, но не мог понять, чем.

— Половина все же доходит.

— И то хорошо. А каков общий грузооборот?

— Семь… десять тысяч тонн.

— Это в…

— Месяц.

— И из них перехватывается половина.

— Примерно так.

— А оставшаяся половина?

— Часть применяется почти сразу. Часть расходуется постепенно. Производятся накопления к крупным операциям…

— Часть продается на базаре…

— И это есть.

— Часть изымается советскими в ходе поисковых операций.

— Увы… есть и это.

— А каков характер груза? Что самое тяжелое?

— Самое тяжелое — это мины, в основном противотранспортные. Далее по тяжести идут ракеты к ракетным установкам и выстрелы к РПГ. Можно пользоваться русскими вертолетными ракетами… мы скупаем у жителей неразорвавшиеся и иногда удается купить с афганских складов…

— А с русских?

— С русских почти нет. Они понимают, что это будет стрелять в них же. На третьем месте — стрелковое оружие и патроны к нему.

— А сколько всего оперативных сил действует в Афганистане?

— Одновременно… тысяч восемьдесят.

В этом бригадир слукавил — их было даже больше, но подчинялся Пакистану даже не каждый второй. К оперативным силам можно отнести, к примеру, малишей, племенное пуштунское ополчение — но они воюют с русскими, только если те ступят на их землю, а дальше нее — не идут. И многие из бандформирований, подготовленных в Пакистане действуют точно так же — они приходят в родной уезд, вырезают там партячейку и активничающих и больше ничего не делают, если только не приходят афганская армия или русские. Им ничего не нужно, им наплевать на то, что делается в Кабуле, и они даже не думают проливать кровь за Аллаха. Они собирают дань с местного населения, этим и живут.

Или взять Масуда. Официально он подчиняется Раббани, но это только потому, что он таджик, а Раббани не-пуштун. Сам Раббани как умный человек понимает, что Масуд на него… помочился с высокого места, и потому отдает ему только такие приказы, которые ничего не стоит выполнить. И если бы не пуштуны в Кабуле во главе НДПА и их интриги — им совершенно не нужна была мощная таджикская группировка на севере страны, настоящая маленькая армия, которая может перерезать дорогу от Кабула на Термез и взять базу ВВС Баграм. Русские так и не поняли, почему афганское правительство так желает уничтожить Масуда… просто потому, что тот таджик и его люди таджик вот и все, для тех, кто сидит в Арке[34] пуштун Хекматьяр дороже и роднее, чем таджик Масуд, которого надо уничтожить за то, что он таджик и имеет силу. И это при том, что у Масуда долгое время жил полковник ГРУ — разведки советской армии, обучавший Масуда коммунизму и военному делу. Если русские когда-нибудь догадаются сменить друзей и отдать север Афганистана узбекам Достума и таджикам Масуда за то, что они будут сами контролировать эту территорию — это нанесет сопротивлению сильнейший, возможно смертельный удар.

Слава Аллаху, что шурави так глупы!

— Тысяч восемьдесят… — сказал полковник — это немало. В Сальвадоре даже меньше… намного меньше… и там победа на стороне правительства.

— Там нет Советской армии.

— Дело не в Советской армии. Вы перерезаете коммуникации русских и поступаете совершенно правильно — но и они перерезают ваши коммуникации, поступая не менее правильно, чем поступаете вы. Каждый раз, как только вы вступаете в открытую войну с русскими, это приводит к двум вещам. Первая — огромные потери, ведь у русских есть тяжелое вооружение, а у вас его нет. Вторая — вашей группировке требуется все больше и больше снабжения. Русские силами войск специального назначения нападают на ваши коммуникации и опорные пункты и разрушают их. Они, по сути, повторяют вашу тактику — и она приносит не меньше успеха им, чем вам. Когда вы пытаетесь вести открытую войну — вы ошибаетесь.

Бригадиру не нравилось то, что он слышал.

— Наши коммуникации и опорные базы стратегически важны…

— Для чего? Для снабжения вашей огромной армии? Да… она огромна, излишне огромна. Количество в ущерб качеству. Вы должны, приняв стратегию партизанской войны, не отступать от нее ни на шаг, и даже если у вас появились дополнительные силы — ни в коем случае не тратить их на открытые нападения на русских. Вы должны развязывать войну, прежде всего в городах. Но и эта задача — вторая по важности. Знаете, какая первая?

Сандерс осмотрел притихших духов.

— Когда вы воюете на своей земле — это неправильно! Чтобы победить — надо перенести войну на землю врага! Вы должны вести войну не в Кабуле — вы должны вести войну в Москве!

Возвращались ночью. Сандерс — в одной машине с полковником Чарльзом Беквитом. За рулем внедорожника, пробирающегося по камням в направлении дороги Джелалабад — Пешавар тоже был американец.

— Что скажете? — спросил Сандерс — Нет — коротко и четко ответил Беквит — То есть?

— То и есть. Нет. Нет — это значит, нет.

Сандерс нервно потер руки.

— Я ожидал от вас другого ответа, полковник — Какой есть. Вы, похоже, не имели дело с парнями с Юга[35]. Если мы говорим «нет» — то это значит «нет». И «да» это не будет ни при каких обстоятельствах.

— Хотелось бы узнать причины. Вас устраивает писать мемуары?

Полковник ухмыльнулся — Еще как. Как же я рад, что мне не приходится окунаться в ваше дерьмо по самую макушку.

Полковник Сандерс с трудом держал гнев — в конце концов, ему не ставили задачу завербовать этого человека. С ним и с его отказом разбираться будут уже совсем другие люди.

— По крайней мере, полковник, вы можете охарактеризовать то, что мы видели?

— Охарактеризовать… Охарактеризовать — могу. Плохо подготовленные фанатики. Если мы их хорошо подготовим — будут хорошо подготовленные фанатики.

— Они способны действовать на территории СССР?

— Если обучим — то да, наверное, будут способны. Хотя и короткое время. Только надо ли на это, а, сэр?

— Не понял вас, полковник.

Полковник Беквит внезапно повернулся к Сандерсу, посмотрел на него в упор.

— Вижу, что не поняли. Мы можем обучить этих людей, чтобы они действовали на территории СССР. Но если мы это сделаем — что им потом помешает точно так же действовать на территории Соединенных штатов Америки?

Таджикская ССР

Пограничная зона

Начало декабря 1987 года

Велика страна моя родная

Много в ней лесов, полей и рек…

Ни Скворцов, ни Шило даже не подозревали — насколько много.

Это были горы. Но это были необычные горы. Горы обычно подразумевают спокойствие, непоколебимость, какую-то монументальность. Черный монолит скалы, присыпанный снегом, гудящие от боли пальцы, удары альпинистского молотка, ощущение пустоты под тобой. Но — никак не такие горы.

Мертвые, пустые, со злобно гудящим ветром, сила которого может сбросить тебя со скалы, почти без растительности, потому что тут ничего не выживает — эти скалы просто не терпели, когда по ним шел человек и старались его убить — всеми силами старались. Вчера, проходя мимо заставы, они видели натянутые канаты — солдаты и офицеры, несущие здесь службу, передвигались, держась за эти канаты, чтобы их не сбросило ветром. Им же приходилось пользоваться альпенштоком, Басмач же шел безо всего, только со своей палкой с крюком.

Черт бы его побрал.

Басмачом они его назвали, чтобы не называть «Дух» хотя Дух подошло бы ему куда лучше. Просто Духом своего называть было нельзя, раз Дух — значит, надо убить. Назвали басмачом, по возрасту как раз подходил, басмачи в этих краях до шестидесятых годов были.

Басмача им представил их командир, майор Шекшеев, он был из асадабадского отряда, они — из джелалабадского, и между ними были проблемы, связанные с давними, афганскими делами — там не прикрыли, тут не помогли. Внешне это никак не выражалось — но Скворцов был уверен, что майор дал им самый трудный маршрут из возможных — от Чирчика они должны были дойти до Кундуза, да еще принести туда по двадцать килограммов мяса горного козла, для того, чтобы было чем отметить прибытие. Где они это мясо добудут — их личное дело, но если мяса не будет — то и ждать их никто не будет.

Сам Басмач был старым, тощим дедом с зубами желто-черными от дрянной табачной жвачки, которую он жевал. Он был настолько легким, что сначала и Шило и Скворцов удивлялись — как его не сдувает со скалы — но как-то не сдувало. Дед был одет в одежду, какую носят душманы, таскал с собой большое пуштунское покрывало, кустарно раскрашенное под каменный склон и старую винтовку Мосина тридцать седьмого года выпуска с открытым прицелом, к которой у него было двенадцать патронов. У них то у самих было по СВД с сотней патронов на каждую и по АПБ, к которому патронов чуть ли не цинк разобрали. Почему так много? Так по Афганистану идти, в пограничной зоне кто только не шляется. Козла опять таки убить надо и не одного, с одного козла сорок килограммов мяса наверняка не добудешь. Сам же этот дед, которого звали Асомутдин, по-русски почти ничего не понимал, когда майор его представлял, сказал только Асомутдин — я! И с видом бая ткнул себя пальцем в грудь. Все общение ограничивалось парой десятков наиболее ходовых русских слов, потом дед сбивался на таджикский, который ни Скворцов, ни Шило почти не знали. Странный, в общем, был дед, да уж какой есть…

Дед, а за ним и они передвигались по тропе неспешно, если посмотреть со стороны — даже нарочито медленно. Горы не любят спешки, горы коварны, горы — словно живые существа, словно норовистые кони, так и норовящие сбросить со спины седока.

Очередной порыв ветра злобно рванул рюкзак, повело влево — ветер завывал как грешник в аду, и в этот момент Скворцов понял, почему горцы верят в духов гор. Закрой глаза — и подумаешь, что это живое существо тянет тебя в пропасть, своими невидимыми, но цепкими руками.

Прижался к скале, замер, пережидая. Несмотря на всю подготовку, на то, что больше года по горам бегал — сердце бухало где-то в горле…

Примерно через полчаса они выползли на какую-то площадку — дед уже успел устроиться, постелил свое одеяло на землю, упер винтовку прикладом. Что делать — Скворцов уже знал, Шило тоже — за несколько минут их отгородила от ветра тонкая, но непроницаемая для вьюги стена верблюжьей шерсти. Как-то сразу стало тепло — вообще, на улице было не холодно, где-то в районе минус пяти-семи — но ветер свободно отбирал еще десять градусов.

Мясо кромсали кордами — острыми, как бритва национальными ножами таджиков, сильно похожими на пчаки. Корды им дал дед, самодельные — но по сравнению с тем, чем снабжает советская промышленность даже спецназ — небо и земля. Не в пользе советской промышленности, конечно.

Мясо было от барана, которого вчера снял из СВД Шило — но тогда не было такого ветра как сейчас, они еще не поднялись в горы. Мясо нарезали на полосы, натерли солью и по совету деда открыто подвесили на рюкзаки, чтобы провялилось — делается просто, иголка, суровая нитка и все. Ни тот ни другой не знали — останутся ли они в живых после потребления таким вот образом приготовленного мяса — но дед ел уверенно.

Запили из фляжек талой водой. В темноте их походного шатра глаза деда влажно сверкали, как будто от слез.

— Слышь, дед. Идти долго до границы? — попытался выяснить Шило — Долго, долго… — залопотал дед, он мог повторять какое-то вырванное из контекста слово, но друзья не были уверены в том, что он понимает его смысл.

— Близко до границы, спрашиваю?

— Близко, да…

— Твою мать… — выругался Шило — Иван Сусанин, б…

— Помолчи — отрубил Скворцов — Чего?

— Если он понимает?

— Да что он понимает. Чурка он и есть чурка.

— И все равно — помолчи.

Самому Скворцову не нравился этот дед. Было такое впечатление, что он его где-то видел. Вспомнить бы еще, где именно.

— Щас нажремся, потом по следу нас искать будут.

— Компас глянь, следопыт.

Шило полез за компасом. Командир их маленькой группы говорил и с ним резче, чем обычно — и Шило знал, почему. Перед самым вылетом сюда, он опять попался — догадайтесь, на чем. Вот-вот. На том же самом, о чем щелкают пальцем по кадыку и понимающе подмигивают. Тут то они и узнали — что на их новом месте службы за провинность одного наказывают всех членов группы — хорошо, что их поставили пока работать вдвоем. Так что — повод был, и Шило смиренно терпел.

— Карту дай Шило вытащил карту, Скворцов развернул ее, достал фонарик, который он привез из Афганистана, в нем была какая-то штука — ты его трясешь, и он потом работает, и батареек не надо. Включить не успел — дед ударил его по руке и что-то резко и зло заговорил. Потом отодвинул полог — вероятно, сказал он о том, что фонарем пользоваться нельзя.

И черт с ним…

Когда настала пора остановиться на обед — Шило нашел то, что найти здесь был не должен. Не должно было быть этого здесь.

Это была желтая, очень яркая пачка сигарет, на лицевой стороне было написано по-английски, на оборотной — арабской вязью. Пачку смяли и постарались схоронить — но неудачно — камень стронулся с места и желтый бок пачки был как сигнал.

Шило подал сигнал опасности, молча показал на пачку подошедшему Скворцову. Сам доставать не стал — может быть, эта пачка блокирует детонатор противопехотной мины. На этой каменной осыпи — костей потом не соберут.

Баран был большим. На вид в нем и сорок килограммов можно было наскрести, если освежевать, как следует. И еще — его совершенно не беспокоил ветер. Он стоял на камне — это было похоже на ожившую скульптуру, и смотрел в сторону Афганистана.

Скворцов смотрел на него, накрывшись присыпанным сверху сухой пылью одеялом.

Если морем мы уйдём,

Пусть поглотит море нас,

Если мы горой уйдём,

Пусть трава покроет нас.

О великий государь,

Мы умрём у ног твоих,

Не оглянемся назад[36].

Лепесток сакуры на ладони —

как нарушение гармонии целого.

Ветер — как вестник смерти.

Сердце — как предательство в груди.

Джинба иттай… Единение воина и его оружия.

В последний момент, наведя винтовку в подсказанную подсознанием точку, много левее барана — Скворцов выстрелил. И закрыл глаза, чтобы не видеть смерти.

Баран упал со скалы. Пришлось доставить.

Он и в самом деле был огромным — круторогий, старый самец. Наверное, для него так было даже лучше — природа не содержит в себе ни капли жалости, а он был уже стар и мог в любой момент сорваться со скалы.

Точно такую же палатку поставили внизу. В три ножа начали разделывать барана. Шкуру и рога забирал дед, точно так же он забрал шкуру и рога предыдущего барана. Шкуру он тщательно, не допуская ни единого пореза, выскребал ножом, засаливал и привязывал к спине, свернув в узел. Рога прятал под камнями. Не стоило сомневаться — найдет.

Наступила ночь. Разобравшись с мясом — дед встал и пошел, махнув рукой. По этим горам и днем то мог ходить последний дурак — а ночью…

Хорошо хоть спустились — оказывается, есть путь и здесь, по ущелью, не надо рисковать жизнью на круче.

Переглянувшись, Скворцов и Шило последовали за ним. Пока разделывали барана — можно сказать, отдохнули…

До ночи — так и не успели дойти до границы. Пришлось располагаться на ночлег — в ущелье. Одеяло, похожее на пуштунское — это тебе и палатка и спальный мешок. Костер… вы что, шутите что ли? Горячего они не пили и не ели уже несколько дней. Каждые три часа — смена караула.

Засыпая, проваливаясь в горячий, обволакивающий как овсяный кисель сон Скворцов кое-что вспомнил. То, что не хотел бы помнить…

Если хочешь пулю в зад — поезжай в Джелалабад…

Джелалабад… Проклятый, залитый кровью, опасный — ничуть не безопаснее Кандагара. Афганистан в квадрате…

Ротным тогда у них был капитан Сивицкий, крепкий, старой закалки мужик, лет тридцать — а опыта на все пятьдесят, покувыркаться в Анголе успел, пока сюда не бросили. Ох, гонял. За провинности бил. Лично. Хочешь… отбивайся, если сможешь. Получишь еще больше.

Тот день… они были в воздушном патрулировании… его тогда только вводили. Два Крокодила, два Мишки и они, досмотровый взвод, облет, возврат, дозаправка, снова облет. Духи тогда наглыми были непугаными, караваны днем гоняли…

Получилось глупо — тогда зоны патрулирования подбирали можно сказать на глазок, Ми-8 машина такая, топлива много жрет, радиус примерно сто пятьдесят километров — но это примерно. На деле может быть по-всякому — полет на небольшой высоте, с маневрами уклонения, в высокогорной местности — топлива пожирает немеренно. Вот и получилось — возвращаясь, поняли, что до базы не дотянуть, запросили Землю, та их посадила рядом с советским гарнизоном, место довольно опасное, но все лучше, чем просто в горах, а тут даже танк имелся. Завтра придет с караваном наливник, в наливнике будет авиационное топливо, его придется заливать в баки, передавая ведра по цепочке и, в конце концов, все обольются керосином с головы до ног. Но это будет завтра… до завтра надо еще дожить.

Лейтенант Скворцов, только прибывший в часть на замену из Союза, вышел из землянки, где располагался командир заставы, прикрывавший стратегическое направление — Пешаварскую дорогу. Когда то здесь был виноградник… виноградари ушли в Пакистан, виноградник вырубили метров на сто, чтобы не загораживал сектор обстрела. У дувала — который вообще то назывался бруствером, но в Афгане его называли дувалом — в темноте рдяно алели светлячки сигарет, негромко переговаривались на смеси русского, матерного и пушту — типичного языка русского спеца. Скворцов прислушался к разговору, принюхался…

Когда он подошел к дувалу… никто и не подумал встать с корточек, как это подобает делать при приближении старшего по званию.

— Это наблюдение называется? — негромко спросил летеха — мать вашу так.

— Ты пригнись тащ лейтенант — с долей насмешки посоветовали ему — а то того и гряди, прилетит с гор. Тут душки с БУРами ходят, ненароком засветят еще. Жалко будет.

В спецназе, как и в любой другой серьезной части, командирами не назначали. Командирами становились.

Договорить насмешник не успел — с той стороны дувала что-то увесисто шлепнулось перед говорившим, и он вскочил на ноги, грязно матерясь. Следом повскакивали и остальные…

— Проверка бдительности, на!

С той стороны дувала встал Сивицкий, весь чем-то перемазанный — лицо, руки. Яростно сверкали только белки глаз.

— Тащ капитан.

— Шо, бля, пасти пораскрывали. Если бы душок — ща бы на собственных кишках валялись. Ферштейн?

— Так тащ капитан…

— О! Это кто гавкнул. Шило, небось, ты?

— Так точно.

— Зер гут. Собачью вахту ты стоишь, не слышу!

— Есть…

— Остальные, бля, мотню подобрали, и сделали так, чтобы я вас искал. Резко! Если, бля, кого на постах не будет — вломлю лично.

Спецура, резко подобрав барахло, покидала место сражения.

Капитан одним плавным, невероятно органичным и текучим движением перемахнул через дувал, мгновение — и он стоял перед молодым лейтенантом, который к нему был прикреплен, потому что, как выразился батя «в поле ветер в ж. е дым — в горах не канает».

— Пройдемся, лейт?

— Посидим, тащ капитан? Направление то… меня вон те развалины смущают.

— Меня они тоже смущают, лейт. Как десятиклассницу перед первым разом. Я там пару подарков оставил, для духов. Пошли, нечего ту ж…ми светить.

Капитан и лейтенант медленно пошли по лагерю. Это был их первый совместный боевой вылет, до этого только отработка взаимодействия там, на базе.

— Ты откуда, говоришь, лейт?

— С Москвы — О! А я с Одессы.

— Дело хорошее.

— Еще бы. Как расплюемся — в гости приезжай.

— Приглашаете, тащ капитан?

— А то… одному скучно. В горы сходим. В Крыму хорошо. Ходить в горы пробовал?

— В пределах учебки.

— Тоже дело. А что в тебе такого особенного, что к нам прикомандировали?

Прикомандировали — было малозаметным оскорблением. Бывают малозаметные препятствия — а бывают малозаметные оскорбления. Понятные только посвященным.

— Направили потому что я два языка — от зубов отскакивает.

— Язычник…

— И не только. С СВД мухе яйца отшибу. В полете…

— А вот это — уже серьезнее. Звания есть?

— Мастер спорта. Дальше не успел.

— Призвали?

— Вроде того. Сам пришел.

— Ну-ну. Проверим при случае. Как личный состав?

— Раздолбаи, прости господи.

Капитан коротко хохотнул.

— Имей в виду, лейт — придет время, ты их примешь. Если копыта не бросишь.

— То есть?

— То и есть. Я в Академию[37] — рапорт писал. Мобыть возьмут.

— Постарше меня званием есть.

— Ты не понял. Одна вещь — не в передачу. Батя так решил. Иначе бы он тебя ко мне не поставил в пару.

Сказанное было удивительным — тем более для молодого лейтенанта — Я тут без году неделя — Неважно. Батя людей видит. У него духи — как после сала[38] колются. Если он тебя ко мне поставил, зная, что я готовлюсь группу сдавать — значит, тебе и сдавать.

— Быть не может.

Капитан словно не услышал последних слов лейтенанта — Не обосрись. Пацаны — или ты их сломаешь, или они тебя. Если они тебя — скорее всего, домой грузом двести вернешься.

Прапор внезапно подал сигнал «Тихо», его шаг мгновенно перешел на крадущийся, тихий. Лейтенант автоматически сделал то же самое…

…

— А что… Душки и есть душки.

— Как тебе не стыдно, Забалуев. Это трусость.

— Слышь, не лечи… Нашелся… замполит, бля… Мне тут еще полгода… из-за твари зеленой я себе неприятностей огрести не хочу. Хватит того, что было.

— Ты же орденоносец. Коммунист. Стыдись! Мы здесь, чтобы им жилось лучше, а ты…

— А я забил на них большой и толстый. Понял, б… замполит…

Договорить наглец не успел — капитан змеей скользнул в укрытие, отрытое для полкового миномета, перехватил глотку тому, кто расслабленно вещал миру о своей системе ценностей. Левая рука почти перекрывала кислород, в правой был ПБ[39].

— Проверка бдительности, на! Что, деда, домой хочешь?

— … ы…

— Ща устрою. Засажу в колено — и домой поедешь. Хромать до конца жизни. И б…ям на танцах красиво в уши дуть. Хочешь? — х-х-х-х…

Капитан чуть освободил захват, полузадушенный дел свалился под ноги.

— Хочешь? — повторил капитан — Никак… нет… тащ… — прохрипел приходящий в себя дед.

— Чтобы пока я здесь — скрылся в нору и там сидел. Секешь? А то сделаю. Не слышу!

— Так… точно…

— Воины, б…ь. Да вы, ушлепки… любой дух вас…

Капитан сплюнул, оглядел стоящих перед ним солдат — совсем еще пацанов.

— Кто тут… про совесть этому ботал?

— Я, товарищ капитан… — шагнул вперед один из наблюдавших, невысокий и белобрысый.

— Пошли… прогуляемся. А вы — сидите. Повышайте уровень политической грамотности… на.

Они вышли из капонира. В небе горели крупные как вишни, ярко-белые звезды. И одна красная — над самым горизонтом.

— Лейтенант Скворцов — буркнул капитан — мой замок по группе.

— Младший лейтенант Зеленкин.

— Приятно познакомиться под звездами пустыни. Что этот душок натворил нехорошего? Расскажешь? А то жизнь что-то томная излишне.

— Да было дело, товарищ капитан.

Было видно, что разговор этот замполиту неприятен.

— Между нами. Завтра улетим — и как могила.

Опасения замполита были понятны… даже не совсем опасения. Просто — не дело, когда проблемы подразделения выносятся за пределы подразделения на какое-то обсуждение. Разбираться и помогать никто не будет — а вот наказать накажут запросто. Всех кто под руку попадется.

Но все равно — замполит чувствовал потребность выговориться, чтобы хоть кто-то понял. Потому что это — глодало его изнутри.

— Да тут получилось такое… Понимаете, тащ капитан, был тут такой Дост. Инженер Дост. Не из пятерки, нет.[40] У него семья большая, он сам из уважаемой семьи. Но он честно на сторону революции перешел. Он все для односельчан делал, помогал, чем мог. Его местный исламский комитет к смерти приговорил за то, что он к нам ходит. А он честно помочь всем хотел. Он систему придумал, чтобы воду с гор собирать, баи, они же тут людей заставляли за воду платить, если бы могли — они бы и за землю платить заставляли. Он к нам приходил, говорил — я хочу, чтобы Афганистан жил так, как вы сейчас живете. Он таджик, на родине был, потом фотографии привозил, показывал, как в Таджикистане живут, его духи только за это ненавидели, потому что люди смотрели эту фотографию, и верили ему, а не мулле. Вот его за это духи убили. Он ночью шел, его встретили — он к нашему выносному посту побежал. А командиром там Забалуев был. Курченко хотел пойти, помочь, Забалуев ему приказал на месте сидеть и остальным тоже. А Дост… ему голову отрезали, понимаете? И звезду на груди вырезали, чтобы боялись. Он же нам верил, к нам бежал, верил, что мы поможем. А мы… Как же мы победим, если тут такие…

— Как Забалуев? А никак! Никак не победим.

Замполит остановился — А… зачем тогда, тащ капитан…

— Зачем мы тут? Воевать. Знаешь, в чем твоя ошибка, Зеленкин. Ты думаешь, что вот этот вот Забалуев — его словами переубедить можно. Не-а. Ни хрена подобного. Ты ему сказал, он на них плюнул и дальше. Вот когда он в штаны наделает от страха, когда до кишок проймет — вон тогда он въедет. Разом!

— Но так же… Нельзя.

— Тогда этот буржуй тебя подставит. Или еще кого. Думай сам. И мышцу качай. Не ту, которая языком ворочает, а все остальные. Понял? Иди… строй личный состав. Мы тут с замком моим… словом перекинемся.

Когда Зеленкин ушел — капитан в упор посмотрел на Скворцова — Понял?

— Так… точно — неуверенно сказал Скворцов — Ни хрена не понял. Пока. Но поймешь. В группе — буржуев нет. Но это потому, что я — есть. А вот ты — можешь и развести. Буржуй, Скворцов — это такая тварь, из-за которой вся группа может погибнуть. А он выйдет к своим и дальше будет гадить. Его — не грех и случайной пулей.

— Не понял? — мрачно сказал Скворцов — то есть?

— То и есть. Иди… проверь посты. Замок.

Почему-то у многих сложилось такое впечатление, что в Афганистан нас никто не звал, никто нас там не ждал, и когда мы вошли — никого кроме врагов, тайных или явных — там не было. На самом деле это было не так. В Афганистане существовала прослойка людей — и эта прослойка росла с каждым годом нашего пребывания там. Эта прослойка, увы, росла за счет того, что в афганском обществе становилось все меньше и меньше равнодушных, оно все больше и больше раскалывалось и точно так же росли ряды душманов — но она росла. Это были люди, которые искренне хотели видеть Афганистан цивилизованным социалистическим справедливым государством, без рабства и угнетения, государством, где все трудятся и получают за свой труд справедливую плату. В стране появлялись люди, которые действительно — по крайне мере сами лично — шагнули из феодализма в современный мир, победили раба в душе своей и искреннее хотели помочь сделать это всем афганцам.

Увы — но такими были не все, далеко не все. И, что самое страшное — силами феодального мракобесия пользовались, лелеяли их, холили, вооружали — те люди, которые тоже относились к цивилизованному миру. Они забыли, что волк, который съел твоего врага — не стал от этого твоим другом. И завет о том, что не рой другому яму — они тоже забыли…

Что же касается капитана Сивицкого — то свои знания и умения он Скворцову передал. Но не все. Во время командировки в Асадабад его ранили, не так чтобы тяжело — но на лечение его отправили в Кабул, в Центральный военный госпиталь. Оттуда — он уже не вышел, ходили слухи, что капитан свернул с ума и его отправили в Союз. На группу поставили Скворцова, совсем зеленого еще, больше просто некого было. Может быть именно то, что он был совсем зеленый — помогло ему наладить отношения с группой. Во время войны все прекрасно видно, кто честный, а кто нет, кто надежный, а кто нет. Скворцов был и честным и надежным, кроме того, он был умным и хитрым, что редкость — не секрет, что в спецназ обычно попадали пацаны с не самых благополучных семей. Его замок, тот самый Шило, взял на себя часть командования, вся группа учила своего лейтенанта — а лейтенант учил свою группу, потому что, например, так стрелять из СВД, как стрелял он, никто в группе не мог, и так до конца и не научился. Так, постепенно, он и врос в группу. И больше в обиду его — никто бы не дал.

Утром прошел патруль — тут были такие хреновые места, река, потом дорога и потом сразу — стенка на пятьдесят метров. С той стороны — зеленка. Мутная, недобрая, быстрая река. С той стороны — иногда били духи. Ракетами. Поэтому пограничные патрули старались тут не задерживаться.

Когда патруль ушел — пошли на переправу.

Переправа — переправа, берег левый — берег правый…

Черная, стылая, быстро бегущая вода, остатки ледка на той, афганской стороне. Пока переправишься — либо подохнешь, либо с воспалением легких свалишься. Унести может — запросто, как два пальца об асфальт. Единственное — на той стороне зеленки нет, не вылезет в самой ответственный момент, ошалевший от наглости шурави дух, не ошпарит очередью в упор. С той стороны тоже — черная, стылая земля и горы. Чужие.

Чужая земля.

— Ну, чо? — Скворцов повернулся к Шило — До Моста дружбы бегом марш — предложил Шило — Тогда задание провалим.

— А тут — яйца отморозим.

— Они нам больше без надобности будут — после такого.

— Это ты — про себя. Мне то они к делу.

Дед залопотал что-то, прислушавшись, Скворцов опознал пушту — Ты что, дед, пушту знаешь? Пашту поежи?

— На, на[41]…

Скворцов сплюнул — Долдон. Говорит на пушту, говорит, что не знает.

Дед улыбался, как улыбаются люди, которые не понимают язык, и продолжал лопотать.

— Что говорит то?

— Да что-то про тот берег. Про пещеру. Э, дед, что ты там говорил. Пещера? Дар[42]? Поежи?

— А, а! Дар! — закивал дед — Черт бы все побрал. Он говорит, что там есть пещера.

— Ты ему веришь?

— Ему тоже переправляться.

— Ему, по-моему, уже до дверцы. Парванис[43].

Двое сослуживцев посмотрели на стремительно текущую реку.

— Но переправляться надо — подвел итог Скворцов.

Лейтенант Скворцов перед тем, как переправляться — разделся догола, в мокрой одежде потом по горам идти — не дело. Уходя на дело, каждый спецназовец брал пару больших пакетов, в них можно было много что сделать, в том числе и одежд вот так положить, можно было сделать что-то типа плота и не плаву держаться. Хорошая вещь пакет, в общем.

В жизни всё фальшиво.

Есть только одна истина,

И эта истина — смерть[44].

Шило размотал веревку — в принципе длины той веревки, которая была у каждого, хватало, сращивать не пришлось…

Однажды господин спросил у Мусаси:

— Что означает «Тело словно скала»?

Мусаси ответил:

— Пожалуйста, велите позвать моего ученика Тэрао Рюмасукэ.

Когда Тэрао явился, Мусаси велел ему немедленно покончить жизнь вскрытием живота. Тэрао уже занес меч, но тут Мусаси остановил его и сказал господину:

— Вот что такое «Тело словно скала».

Жизнь есть вечное ожидание смерти. Самое главное в жизни — с честью умереть. Если перед тобой есть выбор — жизнь или смерть — лучше всего выбрать немедленную смерть и шагнуть ей навстречу. Вот чему учил Скворцова и таких пацанов как он, тех, кого он увидел как воинов в стрелковой секции мудрый московский сенсей.

— Старшой. Ты чего на холоде стоишь?

Для Скворцова — не было холода. Не было страха. В конце концов — именно так переправлялись самураи в двенадцатом веке через горные реки, которых в Японии немало.

Ничего не говоря — лейтенант обвязал вокруг пояса предложенный конец веревки — и шагнул в ледяную воду.

Течение реки захватило его, властно и плавно повлекло за собой. Японцы верили. Что в каждой реке есть Бог и в каждом дереве есть Бог и у каждой деревушки, какой бы малой она не была — есть небесный покровитель. Когда он шагнул в ледяную воду — он пошел против природы, против ее законов и сил, потому что вода не для того, чтобы человек плыл в ней, и река, тем более зимняя река — не место для человека. Вспарывая бурлящую воду короткими, резкими гребками, он плыл к противоположному берегу, таща за собой веревку — а вода с температурой около нуля обнимала его тело как горячее мокрое полотенце. Вот что такое — тело как скала.

Когда почувствовал, что больше не может — просто закрыл глаза и продолжал грести. Нужно просто делать… делать это так, как будто ты хочешь переплыть океан…

Серые, шуршащие, давно высохшие камыши врезались в руки, он схватился за них, пополз на берег. Вода властно тянула его назад, не желая отпускать добычу.

Когда по тросу на тот берег переправили пакет с одеждой — он не смог сазу ее одеть. Все закоченело, даже скорее задеревенело…

Когда переправились Шило и дед — Скворцов как сумасшедший метался по берегу. Собирал высохший камыш, складывал в кучу.

— Ты чего? — вытаращился на него Шило — Собирай. Там костер разожжем — еле выговорил Скворцов- иначе подохнем.

Пещера и в самом деле была совсем недалеко, до пещеры добрались легким бегом, почти ничего не видя перед собой и таща в охапке кучи сорванного сухого камыша. Наверное, если бы душманы задумали в этот момент остановить их автоматным огнем — они бы и то прорвались к пещере.

Пещера была маленькой, всего на несколько человек — но сюда не задувал ветер, и было тепло. Тепло было от костра, который разожгли — удивительно — но тут был готовый очаг, видно было, что им уже пользовались. Дым от разожженного костра уходил куда-то вверх, в трещины — они вышли и не увидели, чтобы было заметно костер по дыму. Видимо, природа здесь устроила своего рода дымоход, который охлаждал и рассеивал дым.

Собрались у костра — все втроем. Тут были деревья, немного, но были — немного обогревшись, они вышли, наломали веток, принесли в костер. Камыш сгорал очень быстро, хоть и давал тепло.

Сели — спиной к зеву пещеры, чтобы не выпускать тепло.

— Хорошо… — сказал Шило, и это были первые его слова больше чем за час. До этого он не говорил — стучал зубами.

— Выживем.

— А деду — хоть бы хны.

— Привычный… Они все тут — через границу лазают.

— Чего лазать то. Через мост Дружбы — забашлял и провез.

— Дурь.

— А что. За дурь просто больше забашлять надо.

Шило был прав — война, когда она длится долго это скучно. Так сказал Наполеон. А конец двадцатого века подтвердил — не только скучно, но и гибельно для армии, для тех, кто воюет. Когда война длится долго, когда она из чрезвычайного превращается в будничное и обыденное — тогда нарастают связи. Где можно достать спиртное и дурь, куда можно толкнуть топливо, а куда — и патроны, где можно дуканы пошмонать. Начинается разложение… особенно страшное, когда начинают забывать, ради чего воюют. Армия после восьми лет войны — уже не совсем армия.

— Долго идти еще, как думаешь?

— У деда спроси.

— У него спросишь… Э, дед, чанд саат рах аст?[45]

— Нис, нис… кам-кам…[46]

— Говорит что немного.

— Немного это сколько?

— День, два. Думаю и впрямь — немного.

Вопрос был вполне оправданным, хотя бы они и знали конечную точку маршрута. Дело было в том, что в этой провинции они не воевали и местных троп не знали. В горах километр — это только на карте километр, его можно идти целый день, и так и не пройти.

— Подождем?

— А что? Подождем, отдохнем…

Что-то стукнулось, скатилось со стуком вниз — разомлевший от тепла прапор не сразу обратил на это внимание. Только через секунду скосил взгляд, думая, что упал от тепла камень.

У НОГИ ЛЕЖАЛА ГРАНАТА.

В следующее мгновение, Скворцов бросился вперед и накрыл гранату своим телом. Раз, два… только когда он досчитал до десяти, понял — что-то не так.

— Э, шурави! Руки таки в гору! — раздалось от входа в ущелье Басмач положил руку на автомат готового стрелять Шила, с силой пригнул вниз.

— Не надо — сказал он по-русски — Кто там? — крикнул Шило — стрелять буду!

Дед подошел к Скворцову, все еще лежащему на гранате, хлопну его по спине.

— Вставай. Молодец.

У выхода из пещеры их ждал небольшой отряд — восемь человек. Пулеметчик, снайпер, гранатометчик. На всех автоматах — подствольные гранатометы, что большая редкость. Афганская форма «коммандос» без знаков различия, китайские разгрузки-лифчики, обветренные, суровые лица. Бороды — длинные, отпущенные не вчера и даже не месяц назад. Чалмы вместо обычных головных уборов, причем повязанные правильно.

— Товарищ полковник! — вытянулся один из них, видимо старший перед Басмачом — Вольно… — сказал Басмач — принимайте пополнение. Экзамен сдан.

Скворцов, еще не отошедший от гранаты, пристально всмотрелся в одного из боевиков.

— Товарищ капитан… — с сомнением в голосе протянул он — Здесь нет никаких капитанов — отрезал Басмач — чем раньше ты об этом забудешь, тем лучше. В колонну по одному. Начать движение!

— Говорили… вы с ума свернули, тащ капитан…

Капитан Сивицкий, у которого давно не было уже ни настоящего имени, ни звания, пыхнул последний раз косяком, потом решительно бросил недокуренную козью ногу на землю, растоптал чувяком. Удивительно — но в этом странном месте в ежедневный рацион военнослужащего входил косяк с коноплей, который курили под вечер. По желанию. Спиртное было запрещено, а косяк — пожалуйста.

— Говорят, в Москве кур доят… — резко ответил капитан — ты поменьше верь тому, что слышишь. Тут такие асы… наплетут с три короба. Как группа?

— Не могу знать, тащ капитан.

— То есть?

— Убитым я числюсь, похоже. Пропал без вести при выполнении боевого задания, возможно, нахожусь в плену у моджахедов — Муджахеддинов — моментально поправил капитан — учись говорить правильно. Здесь — это пригодится.

— Есть. Тащ капитан… а что здесь такое?

Скворцов обвел рукой то, что сильно походило не на городок Советской армии, а на лагерь моджахедов под Пешаваром.

— Это… Официально, это учебный центр Хорогского погранотряда. Ты ведь знаешь, что наши погранцы держат границу, как с той стороны, так и с другой, здесь и заставы есть, и мотоманевренные группы работают. Так вот это — учебный центр, здесь официально пограничники учатся действовать в условиях Афганистана.

— А на самом деле?

— А на самом деле… На самом деле, лейт, это похоже особый учебный центр КГБ СССР, центр подготовки групп для действий в особых условиях.

— Это каких?

— А сам не понял? Ну-ка, сморщи мозг…

За ниткой…

— Понял, чего ж не понять.

— Был там?

— Бывал. Оба раза — едва выбрался оттуда.

— Вот то-то и оно. Значит, опыт — какой-никакой имеешь. Здесь болтовня не поощряется, но я перетер кое с кем. Люди с разных мест, погранцы, ДШБ, мотострелки, наши. Все — с опытом, часто побывавшие за ниткой, а кое-кто и в плену, имеющие погибших товарищей, знающие языки, способные сойти за духов. Готовят нас для действий в глубоком тылу. Возможно — спасение пленных, а возможно и что покруче. Москва еще стоит? — без всякого перехода спросил капитан — Стоит, тащ капитан — И мы не пропадем. Двинули — вечернее построение на носу.

Женева, Швейцария

14 декабря 1987 года

Причиной, по которым первый заместитель директора ЦРУ Роберт Гейтс не захотел полететь в Пакистан было не нежелание встречаться с представителями пакистанской разведки или моджахедами — хотя уже тогда он весьма настороженно относился к тому, что происходит в Пакистане, полагая, что утрата контроля над движением муджахеддинов может в будущем принести очень существенный вред. Просто в это же время Роберта Гейтса, как члена группы шахматистов и единственного из действующих старших офицеров ЦРУ США, связанного с группой шахматистов и посвященных в ее члены ждали в Швейцарии, в Берне. Ждали люди, которым не мог отказать во встрече ни один политик или бизнесмен западного мира. Потому что их могущество выходило далеко за рамки привычного обычным людям. Эти люди, одни из немногих на земле, мало кому выпадает такое счастье — не жили ради денег и не работали ради денег. Трудно в это было поверить — но они и были деньгами…

История этой группы — кстати, нет, это не комитет 300, сборище аристократов, которые воображают, что они что-то могут, и не «дьяволопоклонники», которые помогают друг другу делать карьеру, а собираются в основном для беспорядочного секса, и не закрытая группа контроля представителей горнодобывающей промышленности, контролирующая места добычи полезных ископаемые и строящая политические планы для этих стран на пятьдесят — сто лет вперед — насчитывала примерно сто пятьдесят лет, но это только если считать группу в том виде, в каком она существовала на сегодняшний день. Истоки же ее надо искать куда глубже и дальше… скорее всего они будут в Венеции, в некоторых родах черной финансовой аристократии, добившейся — таки уничтожения Константинополя. Кстати — с тех же времен эта группа вела жестокую и беспощадную войну с Россией, как бы она не называлась.

Роберт Гейтс прилетел прямым рейсом из Вашингтона в Цюрих, как заместитель директора ЦРУ он знал, что все пассажиры этого рейса, как с той стороны, так и с этой на особом контроле, достаточно один раз слетать. Чтобы в ЦРУ появилось на тебя досье, если до сих пор не было. В Цюрихе он пересел на старенькую Каравеллу, которая летала на местных рейсах и которая доставила его в Женеву, взлет — и почти сразу посадка. Вопреки ожиданиям — самолет был грязным, кормили плохо. По мнению любого американца, путешествующего по Европе, Европа — это место, где вместо гамбургера, пережаренного на кукурузном масле, вам подают фуа-гра на фарфоре. Убедившись, что это не так Роберт Гейтс проникся гордостью за свою страну, страну конкуренции и свободного рынка. Но вот когда заместитель директора ЦРУ понял, что в Женеве его никто не ждет — его гордость переросла в ярость. Получается — ему просто показывали на его место, пренебрегали им.

На втором этаже женевского аэропорта Он взглянул на часы — Булова, золотая серия, подарочные, ношение швейцарских часов, даже не слишком дорогих могло вызвать интерес внутренней контрразведки. Его со всех сторон обтекал народ, идущий с посадки или на посадку, через витражные стекла сочился холодный и ясный декабрьский день — и никому в этом здании и в этой стране, похоже, не было до него никакого дела.

— Е. твою мать… — негромко выругался он. Он иногда использовал русские, очень выразительные ругательства, когда был зол. Сейчас для такого ругательства было самое подходящее время.

Таща за собой чемодан — он выбрался на стоянку такси, дуло тут как в аэродинамической трубе, с гор спускался холодный воздух и его мороз откровенно пробирал до костей. Очереди к такси не было, он взмахнул рукой — и черный Мерседес S, приветливо мигнув фарами, подкатил к нему. Ублюдки, по крайней мере, они знают толк в маленьких радостях жизни, в США это как лимузин считается. Коротышка водитель, говоривший по-английски, сноровисто выбрался из машины, помог ему загрузить чемодан в багажник. Поеживаясь, заместитель директора с облегчением нырнул в деревянно-кожаное, пахнущее фиалкой чрево германского лимузина.

Машина тронулась с места, бесшумно и плавно.

— Э… мистер… отвезите меня…

— Я знаю, куда вас везти… — сказал негромко и уверенно водитель.

Замерзший, уставший и злой заместитель директора ЦРУ был откровенно застан врасплох этой простой фразой — несколько секунд он молчал, осмысливая ее.

— Вы… уверены?

— Абсолютно, сэр. Я в этом абсолютно уверен…

Такси выбралось на Рут де Ферне, в потоке машин покатило по направлению к Женевскому озеру. Поток машин был плотным, чисто швейцарским — полно внедорожников, в основном японских, полноприводных Ауди, которые здесь лидируют по продажам среди германских машин, потому что на них очень удобно карабкаться по обледеневшим горным дорогам. Много дорогих машин, в основном Порш, тоже очень популярная здесь марка.

— Куда мы едем? Это недалеко?

— Недалеко, сэр. Это в центре, район Ле Бастион. Рядом с собором святого Петра.

Заместитель директора попытался вспомнить карту Женевы — Мне дали другой адрес.

— Друзья перенесли встречу. Бросьте, вы же не думаете, что вас похитят в центре Женевы? Это здесь не принято, здесь даже террористов нет.

В снедаемой различными ультралевыми группировками Европы — РАФ, ЭТА, Красные бригады — это и в самом деле было достоинством.

Его ждали и в самом деле — в центре города, в небольшом, по виду общественном здании, каменном и постройки не позднее восемнадцатого века, аккуратно отремонтированном. В здании было три подъезда, кованые чугунные решетки на окнах, никаких табличек на дверях — но и не то что охраны, простых замков на дверях не было видно.

Мерседес остановился прямо напротив подъезда, в Женеве катастрофически не хватает парковочных мест, но напротив этого здания почему-то никто не парковался, несмотря на то, что не было запрещающего знака.

— Подъезд напротив вас, сэр. Там вас встретят.

— Сколько я вам должен?

— Нисколько. Я буду с вами все время, пока вы сочтете нужным наслаждаться гостеприимством Женевы, и вам это не будет стоить ничего. Вещи можете оставить в машине, с ними ничего не случится. Идите, просто откройте дверь и все. Она не заперта.

Дверь и в самом деле оказалась не заперта, за дверью оказалось что-то вроде небольшого холла и дальше, без перехода — несколько столов, отделенных перегородкой по пояс, за каждым из столов сидел и работал человек. Только мужчины. Никто на него не обратил внимания, кроме того человека, который ждал его напротив дверей, и которого ему описали как контактера шахматистов в Швейцарии. Выше среднего роста, лет пятьдесят, с благородной сединой в волосах, чисто выбрит. Известен как Герхард де Шик, имя вероятно не настоящее. Просто имя, под которым этого человека знают в банковском сообществе Женевы.

— Мистер Гейтс — неулыбчивый господин протянул руку, и заместитель директора ЦРУ непроизвольно вздрогнул. Он прилетел сюда совершенно под другим именем, и слышать от другого человека свое настоящее ему не улыбалось. Тем более — когда его могут слышать как минимум несколько пар ушей.

— Мистер де Шик — тоном он попытался дать понять, что он недоволен, но контактер на это никак не отреагировал — Рад приветствовать вас в Швейцарской конфедерации. Давайте, пройдем наверх, там нам будет удобнее разговаривать.

Наверх вела лестница, узкая и довольно неудобная. Поднимаясь по ней, заместитель директора вдруг понял, что ей как минимум два века.

Наверху оказался коридор, с дверями без табличек по обе его стороны, идущими через разные промежутки. За одной из дверей — кабинет, обставленный дорого и неброско, черное дерево, по-видимому, африканское и дорогая кожа. Никаких попыток следовать моде, кабинет в стиле сороковых или даже тридцатых годов. Ни следов секретаря, адъютанта или помощника.

— Чай, кофе… Может быть, глинтвейн? Погода в это время года в Женеве не балует теплом…

Гейтс достал из кармана скрэмблер, включил и демонстративно поставил на стол. Раздражение от какой-то нарочитости всего происходящего уже начинало раздражать.

— Прошу меня простить, но я тороплюсь.

— Американцы вечно торопятся… — равнодушно констатировал де Шик, заваривая чай — я, вот, например, никуда не тороплюсь. Смысла нет. Что же касается скрэмблера — то это излишне.

— Я не видел ни единого следа того, что вы защищены от прослушивания. Если мы будем говорить о последних играх Вашингтонских красных носков[47] — скремблер можно и убрать. Если же о чем-то более весомом.

— Мистер Гейтс…

— И перестаньте называть меня настоящим именем, черт побери!

Де Шик аккуратно перенес стаканчики с чаем на стол — Мистер Гейтс, если я захочу знать результаты последней игры Вашингтон Редскинз, я куплю Интернэшнл Геральд Трибьюн и поинтересуюсь. Что же касается прослушивания — оно не имеет смысла пор нескольким причинам. Первая — в этом здании не бывает посторонних, не заслуживающих доверия людей, а все здание регулярно проверяется для профилактики. Второе — опасаться того, что кто-то установит на другой стороне улицы лазерную аппаратуру для считывания информации с окон нет, потому что все, что есть на этой улице, и на соседней улице и на многих других — принадлежит либо нам, либо нашим друзьям. В-третьих — люди обычно пытаются получить информацию для того, чтобы, зная ее попытаться повлиять на будущее. Здесь это не имеет смысла. Какой бы информацией кто не располагал — это не позволит ему каким-либо образом повлиять на то, что должно случиться. Мы играем в другой лиге.

— Те, кто забывают об осторожности, плохо кончают.

— Осторожность важна в меру. Когда осторожность мешает кому-то делать то, что он должен делать — это называется иначе.

Роберт Гейтс не сразу уловил все величие этой фразы. Когда же уловил — подумал, что ее стоило бы высечь на входе в Лэнгли, вместе или даже вместо ставшего уже знаменитым «и ты познаешь истину и истина сделает тебя свободным». В ЦРУ в последнее время мало думали о том, как познать истину, и много — о том, как прикрыть свою задницу и подставить чужую.

— Пейте чай — повторил де Шик — это рашн караван. Лучшее, что можно найти на рынке.

— Русский караван — Гейтс перешел на русский — Совершенно верно — к его повторному изумлению на русский перешел и его собеседник — да вы пейте чай. Он не отравлен. Если вам так будет удобнее — мы может перейти на русский язык.

— Возможно, да, сэр. Мало возможностей… потренироваться.

— Попрактиковаться будет точнее — поправил собеседник — русский язык велик и многогранен даже несмотря на то, что сделали с ним большевики.

Гейтс вдруг догадался, с кем имеет дело. Эмигрант в каком-то там поколении, из русской аристократии, ненавидит большевиков. Скорее всего — еще до семнадцатого относился к черной аристократии, которая тогда была и в России. Теперь — ненавидит большевиков и делает все, чтобы их уничтожить. Такие работали в ЦРУ, когда его основали, потом подонок Энглтон всех вымел, со своей проклятой шпиономанией.

— Верно… Я изучал русскую культуру и даже защитил по ней диссертацию.

— Мне это известно. Увы, про культуру в современной России говорить приходится не иначе как с усмешкой, если сомневаетесь, зайдите в Russische Kommerzial Bank AG[48] в Цюрихе и сможете в этом убедиться. Они там воруют деньги!

Последняя фраза прозвучала почти как крик, крик ужаса швейцарского банкира, для которого это — страшнее убийства — Вы можете это доказать? — нарочито спокойно поинтересовался замдиректора ЦРУ — Можем — де Шик взял себя в руки — можем, мистер Гейтс. И это, и многое другое. Но все это в свое время. Воры, мистер Гейтс, хороши, когда они воруют у врагов твоих. Я так полагаю, что друзья по шахматному клубу предупредили вас о надлежащей степени откровенности в разговоре.

— Предупредили. Но я ничего не услышал о том, что получу взамен.

Последнее было наглостью — лично вице-президент страны предупредил его о том, что эти люди облечены самым высоким доверием, с ними можно делиться информацией почти без ограничений. Конечно, никто не будет спрашивать имена агентов… да им остались ли в живых эти агенты…

— Например — имя человека, который сдал ваших агентов в Москве.

Роберт Гейтс покачал головой, скептически улыбнулся — и вдруг до него дошло.

А как вообще этот человек узнал о московском провале?!

— То есть?

— Вы все слышали, мистер Гейтс. Этот человек — выполнил свою миссию, он больше не нужен и даже можно сказать — опасен. Потому что может пойти вразнос.

Гейтс долго думал, что сказать. Потом решил — в лоб.

— На чьей стороне вы играете, мистер де Шик?

Попал — этого вопроса он никак не ожидал.

— То есть? — недоуменно поднял бровь швейцарский банкир.

— У вас есть информация, которая не должна покидать пределов здания в Лэнгли. Более того — у вас есть и информация, которая отсутствует в здании в Лэнгли, в то время как она должна там быть. Я понимаю всю удобность нейтральной позиции — но иногда нужно определяться. Выбрать сторону, на которой ты играешь, понимаете? Между двух стульев нельзя усидеть. Поэтому я и спрашиваю — вы за нас или против нас?

— Кто научил вас так ставить вопросы? — осведомился банкир — Жизнь, сэр. Иногда хочется ясности. Итак?

— Полагаю что я на вашей стороне, если на тот месте, где вы сидите, сидите вы, а не резидент КГБ.

— Позвольте усомниться. Если вы на нашей стороне — вы должны были сообщить о предателе сразу, как только вам стало о нем хоть что-то известно. Это нормально для тех, кто стоит на нашей стороне — помогать нам.

Обостряя разговор — сознательно и довольно грубо — Гейтс пытался раскачать собеседника, заставить его сказать больше, чем он планировал. Хотя и понимал, что такой разговор может иметь последствия, в том числе в Вашингтоне. Просто ему был лично неприятен сверхинформированный швейцарский собеседник.

И уже по тому, как он пожал плечами, стало понятно — не проняло.

— Разве ж я не пытаюсь помочь вам? Я именно это и пытаюсь сделать, хотя от вас чувствуется недоверие и недружелюбие.

— Тогда назовите имя.

— Сначала я хочу послушать ваш рассказ. Баш — на баш, так говорят русские?

Гейтс решил сыграть в эту игру. Довольно коротко, без лишних подробностей рассказал то, что произошло в Москве. Де Шик внимательно выслушал, не произнося ни слова.

— Шеварднадзе у вас? — спросил он, когда Гейтс закончил — У нас.

— Мы должны встретиться с ним.

— Это невозможно.

Де Шик улыбнулся одними уголками губ.

— Мистер Гейтс, возможно или невозможно — это вопрос всего лишь договоренностей. И справедливого обмена.

— Этот человек в безопасном доме. К нему не пустят даже Президента.

— Мы не президент — сказал де Шик со спокойным осознанием собственной правоты — президент избирается на четыре года, мы работаем с горизонтом сорок и более лет. К тому же… мне кажется, что обмен будет… несколько неравноценным.

— То есть?

— Все что вы рассказали мне сейчас — может нарыть любой добросовестно относящийся к делу криминальный репортер.

Гейтс разозлился, не на шутку.

— А знаете…

— Знаю, мистер Гейтс — де Шик примирительно поднял руку — в конце концов, мне от вас нужно еще немногое. Просто… для равноценности обмена.

— Что именно?

— Пустяки. Ваши файлы по АнтиКОКОМ.

На сей раз, Гейтс не стал говорить, что это невозможно. Он просто кивнул головой.

— Отлично.

— Ваш черед.

Мистер де Шик достал листок бумаги из подставки, золотым пером небрежно черкнул пару слов. Подвинул листок заместителю директора ЦРУ.

— Вы шутите? — недоверчиво посмотрел на него Гейтс — Я похож на шутника? — поднял брови де Шик.

Действительно, на шутника швейцарец не был похож совершенно.

— Черт, вы могли написать здесь любое имя!

— Равно как и вы могли навешать мне на уши большую кучу лапши.

— Доказательства?

— Работайте. Привлеките ФБР… должна же ваша контрразведка чем-то заниматься. Он работает на Советы уже несколько лет. Но сейчас он может лечь на дно. Я дал вам путь — но двигаться по нему вам и только вам, мистер Гейтс.

Заместитель директора ЦРУ подвинул к себе листок бумаги, собираясь забрать его с собой, и только после этого инстинктивного движения понял всю бессмысленность этого. Это был просто листок бумаги с написанным на нем именем. Ничего больше.

Мистер де Шик проводил взглядом американца. Потом пододвинул массивную бронзовую пепельницу, щелкнул зажигалкой.

Имя на бумажке было — Олдридж Эймс

Подлежит возврату в течение трех дней

ЦК КПСС (Общий отдел, первый сектор)

Особая Папка

Экземпляр единственный

N П144 от 16 декабря 1987 года

Коммунистическая партия Советского Союза, Центральный комитет

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Вопрос Министерства Обороны СССР, Министерства иностранных дел СССР, Международного отдела ЦК КПСС

— Одобрить проект распоряжения Совета Министров СССР (прилагается)

— Контроль исполнения возложить на члена Политбюро ЦК КПСС тов. Алиева Г.А.

Результаты голосования:

«ЗА» Соломенцев, Алиев, Соколов, Лигачев, Воротников, Громыко, Щербицкий, Зайков

Секретарь ЦК

Катушев К.Ф.

К Постановлению ЦК КПСС

N П144 от 16 декабря 1987 года

Экземпляр единственный

Особая папка

Совет министров СССР

РАСПОРЯЖЕНИЕ

Москва, Кремль

От 18 декабря 1987 года

1. Поручить Министерству обороны СССР, Первому главному управлению КГБ СССР разработать и представить на утверждение в срок до 20 января 1988 года план действий по устранению президента Пакистана М.З. уль-Хака и установлению в Пакистане прогрессивного политического режима в срок до осени 1988 года.

2. Поручить министерству иностранных дел СССР дать указание совпослам на сбор информации в странах пребывания по спискам Министерства обороны СССР, ПГУ КГБ СССР а также оказывать необходимое содействие Министерству обороны СССР, ПГУ КГБ СССР.

Председатель Совета министров СССР

А. Громыко

Париж, Франция

16 декабря 1987 года

Париж был последним пунктом в списке городов, которые намерен был посетить заместитель директора ЦРУ по оперативной работе — после этого он был намерен вылететь рейсом Конкорда в Вашингтон, куда существовал прямой рейс из Парижа, выполняемый именно на сверхзвуковых самолетах. В Париже он должен был встретиться с некоторыми людьми из СДКЕ, в частности с генералом Франсуа Мерме[49] и с Бернаром Жеро, руководителем DST[50]. Была у него назначена и еще одна встреча, с человеком, который не имел никакого официального статуса, но занимал во французских разведывательных службах положение этакого серого кардинала, могущего очень многое. Но это все — потом.

В Париж Роберт Гейтс прилетел обычным рейсовым самолетом по тем же поддельным документам и в чувствах весьма расстроенных. Откровенно говоря, чем больше он погружался в эту грязь с шахматистами и их контрагентами — тем паршивее становилось на душе.

Нет, враг моего врага — однозначно друг, тут нет никаких вопросов. Не давало покоя другое. Все американцы, и даже очень высокопоставленные, привыкли к некоей ясности и простоте во власти, в понятности механизмов принятия решений. При этом — не могло быть и речи о выносе центров принятия каких-то решений и центров влияния на американскую политику за пределы страны, это было просто немыслимо. Гейтс уже вляпался как-то раз в историю (и не он один) с израильским шпионажем на территории США — дело Джонатана Полларда было только надводной частью айсберга, то, что удалось раскопать контрразведке ФБР было куда круче. Да, делу не дали ход — но, тем не менее, кому-то дали по рукам, кого-то выслали, какие то компании, основанные МОССАДом, закрыли — без обид. Какие бы ни были отношения у США и Израиля — не дело МОССАДа совать безнаказанно нос в чужую тарелку. Раскрыли — получи, собственно и с русскими отношения строились по примерно схожей схеме — мы выслали десяток дипломатов — и они десяток.

Тут же получалось, что где-то в Швейцарии, а может быть и не в Швейцарии — существует параллельный центр принятия решений, центр власти и контроля. Представить, как он образовался, было несложно — в Швейцарии хранят и отмывают деньги политики, чиновники, спецслужбисты со всего мира — и одному Богу известно, кого еще на этом поддели на крючок. Этот центр играет свою игру и имеет информацию, которой нет у его ведомства. Вполне возможно — что такую же игру он ведет и с КГБ СССР и еще Бог знает с кем.

Отдельный вопрос — по Олдриджу Эймсу. В его предательство не верилось. Гейтс попытался вспомнить, когда он последний раз виделся с Эймсом. Да… на совещании, это было… второго. Точно, второго числа. Эймс… говорили, что он не самый острый ножик на кухне, но резать вполне в состоянии. Кажется, у него были проблемы с алкоголем, но он держал себя в руках, и на фоне своих сослуживцев несильно отличался. И… кажется, у него был развод. Но, в конце концов — он был потомственным разведчиком, его отец начинал с Донованом… с чего ему предавать? С деньгами у него было все в порядке, судя по Ягуару.

Ягуар… Черт, красный Ягуар на стоянке в Лэнгли, точно. Бросался в глаза. Неужели, Советы подкидывают ему деньжат?

А он ведь, кстати, занимает должность начальника отдела внутренней контрразведки. И по должности имеет наивысшую степень допуска к агентурным делам. Боже… ведь получается, что именно Эймс и его люди проверяют Управление по борьбе с коммунистической угрозой в связи с последними провалами по СССР.

Внутренняя контрразведка проверяет советский отдел. А кто, черт возьми, и когда проверял внутреннюю контрразведку?!

Олдридж… как же мы тебя упустили…

В Париже он явился в посольство и сдал документы, заменив их на настоящие, пришедшие в Париж дипломатической почтой. Здесь нет нужды скрываться, а те документы, которыми он пользовался в Европе — проделав обратный путь, через несколько дней будут в управлении поддержки разведывательных операций ЦРУ в Лэнгли.

Он уже переодевался, когда в комнату постучали. За дверью был морской пехотинец.

— Сэр, вы мистер Гейтс?

— Верно, солдат — странно, но почему-то Роберт Гейтс от этого простого вопроса начал в душе заводиться, как будто его имя солдат не должен был знать.

— Вас просят срочно подняться наверх. Вызов из Вашингтона.

Наверх — это значит, в специальную комнату засекреченной связи, она была защищена едва ли не лучше, чем «пузырь» для совещаний с подвале. Засекреченную связь — свои называли ее «чечеткой» — обеспечивала АНБ.

В крохотной комнатенке оператор молча протянул микрофон с наушниками. Предусмотрительно покинул комнату, заперев дверь. Комната была так мала, что в ней невозможно было сидеть и разговаривать приходилось стоя.

— Мистер, Гейтс, сэр, сейчас с вами будет говорить вице-президент Соединенных штатов Америки — произнес вежливый, нейтральный голос — и тут же его сменил дребезжащий тенор Д. Буша.

— Роберт, как Париж? Как погода?

Опытный разведчик, он понял, что вице-президент настраивается на разговор, и судя по проскальзывающему в голосе напряжению, разговор этот для президента очень важен.

— Снега нет. Не так мерзко, как в Вашингтоне, сэр.

— Очень рад. У нас дует ветер, уже второй день, едва крыши не срывает. Мерзкий и очень холодный ветер…

Намек — Сэр?

— Как проходит поездка?

Система «чечетка» обеспечивала стопроцентную невозможность прослушивания переговоров, но Гейтс понял, что Буш по каким то причинам не хочет, чтобы по связи звучали лишние имена, цифры и факты — Удовлетворительно, сэр. Есть новая информация.

— Ваша информация оказалась кстати?

— Полагаю, что да, сэр. Они оказались довольны.

— По моим данным, не слишком, Роберт.

По тону вице-президента невозможно было понять истинный смысл сказанного? Де Шик уже добрался до Вашингтона? Однако…

— Как бы то ни было сэр — я получил ценный подарок взамен. Очень ценный.

Вице-президент немного помолчал, словно раздумывая над тем, что ответить.

— Все хорошо, Роберт — наконец сказал он — возвращайся домой.

Частично, тайну мистера Де Шика, его возможных хозяев и их влияния на американскую политику Роберту Гейтсу удалось раскрыть довольно скоро, прямо здесь в Париже. Это произошло во время встречи с генералом Франсуа Мерме[51], в местечке Виллакобле под Парижем, на базе ВВС Франции. Генерал Мерме с виду был типичным военным, подтянутым, шумным и недалеким — но заместителю директора ЦРУ примерно к середине встречи удалось приподнять краешек маски, просчитать направленность задаваемых вопросов и посылы, скрывающиеся в «случайных» оговорках — под маской скрывался опытный и жесткий разведчик. Видимо, понял это и сам Мерме, потому что перестал так явно «продавливать» собеседника, и начался довольно разумный торг, по принципу «ты почешешь спину мне, я — тебе».

Разговор шел, конечно же, о СССР. Франция не имела в СССР кротов и была очень сдержана в агентурной работе против Советского союза — но вот коммерческие интересы в СССР у Франции были очень широкими и уровень коммерческих контактов был едва ли не самым солидным среди всех капиталистических стран первой линии.[52] В обещаниях помощи генерал Мерме был более чем сдержан — но информацией делиться обещал.

В конце встречи, когда пришла пора прощаться — Роберт Гейтс внезапно даже для себя самого задал генералу еще один вопрос.

— Да, кстати, мсье… Недавно у меня была встреча с весьма примечательным человеком. Мне показалось, что он работает на вас. Развеете мои подозрения?

Повод для того, чтобы задать этот вопрос был диким — но больше просто ничего не приходило в голову.

Генерал поднял брови — Его имя, мсье?

— Герхард де Шик.

Произнеся это имя, Роберт Гейтс внимательно наблюдал за реакцией генерала. Но испуг, плеснувшийся в глазах, откровенный страх был неожиданным даже для него.

— Вы курите, мсье? — спросил генерал после паузы — Смотря что — ответил Гейтс, хотя не курил — У меня есть великолепный черный Голуаз — сказал генерал — я угожу вас. Голуаз и Житан — это настоящая Франция.

Темными коридорами они вышли к летному полю. Было плохо слышно из-за шума реактивных двигателей.

Генерал достал пачку, зажигалку. Заместитель директора ЦРУ ответил, что руки генерала — подрагивают. Черт, да кто же это такой?

— Придется уничтожать пленку… — как бы между делом заметил генерал, глубоко и жадно затягиваясь — хотя и это может не помочь.

— О чем вы, мсье?

— Разговор. Наш с вами. Лучше, если этого имени не будет на пленке.

— Черт, да кто это такой?!

— Вы давно с ним виделись? — вопросом на вопрос ответил генерал — Несколько дней назад.

— Ах, да… конечно… — генерал еще пару раз затянулся, и только потом заговорил — вы должны осторожнее выбирать контрагентов, мсье.

— Это что, сам сатана?

— Нечто в этом роде… — совершенно серьезным тоном ответил генерал — вам, за океаном сложно это понять. Но вы должны кое-что знать. Если ваша история началась сравнительно недавно, то наша, история Франции — насчитывает несколько сотен лет. История Европы — еще больше. И в этой истории было всякое. В истории нашей страны людей казнили на гильотине только за то, что они предпочитают на обед куриное мясо[53]. В истории Острова[54] было тоже немало крови. Аристократы, богатые люди — научились великолепно прикидываться, кем угодно, скрывать свои капиталы и политическое влияние, оставаясь при этом теми, кем они и являлись — серыми кардиналами. В конце концов — в Британии восстановили монархию, а у нас все те, кто свершил революцию — закончили свою жизнь на гильотине. Не без их помощи.

— И причем тут де Шик?

— При том, мсье. Эти люди существуют и сейчас, все считают их безобидными филантропами, занимающимися виноделием, а кое у кого даже прогорают банки[55]. Но все остается таким, как оно есть и эти люди — держат в своих руках половину мира. Вы собираетесь встречаться с полковником[56]? — внезапно задал вопрос генерал.

— Да — не стал кривить душой Гейтс — Не вздумайте ему задать тот же вопрос, какой задали мне. Эти люди не любят, когда произносят их имена…

Оружейники 2

Ижевск

1987 год

Вероятно и в самом деле все новое — это хорошо забытое старое.

Первоначально война представляла из себя столкновение больших масс людей — чем больше армия была у полководца, тем лучше. Никто не старался прятаться от врага, наоборот его нужно было найти и дать ему бой. Чем дальше мы шли по пути цивилизации и прогресса — тем более сложной становилась война, тем увеличивалось расстояние между противоборствующими сторонами. Во вторую отечественную казаки ехали и жаловали — не то, что раньше, врубился в строй противника и в честном бою располовинил кого-то шашкой — сейчас едешь на лошади как гусь под прицелом охотника. Пулемет и винтовка полностью изменили ход войны, уничтожив кавалерию и сделав войну бесконтактной.

Когда-то давно, когда танки еще не были многотонными монстрами с броней, которую не всякая пушка возьмет — появилось оружие для борьбы с этими, еще неуклюжим и слабосильными великанами. Британцы стреляли по германским танкам во вторую отечественную из штуцеров — слонобоев, благо у каждого аристократа он был — а вот немцы разработали специальную винтовку под патрон от тяжелого пулемета. Так появилось первое в мире ПТР — противотанковое ружье. Началом и концом блестящей карьеры ПТР стала третья отечественная или вторая мировая — которую начинали танкетки весом в шесть тонн, а заканчивали Тигры и ИСы весом в шестьдесят. Если танкетку или легкий танк ПТР поджигал запросто — то Тигр было уже не взять. Тогда же германские конструкторы придумали первый в мире гранатомет — Панцерфауст, и на это карьера ПТР окончательно покатилась под гору.

Но потом ПТР вернулись. Первым в мире снайпером, использовавшим крупнокалиберную снайперскую винтовку, был, вероятно, легендарный Василий Зайцев, снайперы которого пробовали использовать ПТРД для стрельбы по немцам с расстояния полтора — два километра. Во время ВОВ большую роль при преодолении укрепленных полос противника играли так называемые «блокировщики» — ликвидаторы ДОТов, они стреляли по заслонкам из ПТР, были даже малые серии ПТР с оптическими прицелами от пушек. В Корее один американский офицер использовал самодельную винтовку с простым затворным механизмом и стволом от пулемета М2 Браунинг — по словам его сослуживцев после каждого выстрела на их позиции северокорейцы обрушивали минометный огонь. Но все это были еще единичные попытки, новое оружие только пробивало дорогу на свет.

Город Ижевск, заложенный как железоделательный казенный завод больше двухсот лет назад уже в первую отечественную — войну с Наполеоном — снабжал русские войска отличным оружием. В те годы основой русского оружейного производства были Тула, где оружие производили еще во времена Ивана Грозного и Сестрорецк, но находился он прямо на берегу Балтики и был уязвим. А Ижевск был как бы запасным оружейным городом, он давал гарантию, что даже если враг будет столь силен, что захватит и Москву и Санкт-Петербург — русская армия не останется без оружия.

Ижевск- застраивался и планировался теми же архитекторами, что строили Санкт-Петербург и карты этих двух городов того времени в чем-то сильно похожи. Центром города в те далекие времена была плотина, водные колеса давали энергию оружейному и сталеплавильному производству. Само же оружейное производство находилось в первом корпусе, построенном в 1812 году, этот корпус существует до сих пор, правда в таком состоянии, что туристов туда лучше не водить. Сам корпус весьма велик размером, а по центру его расположена часовая башня, ставшая символом Ижевска.

Расцвет Ижевска пришелся на предвоенное время — время перед третьей отечественной или просто отечественной войной, кому как удобнее ее называть. Понимая опасность, грозящую Туле и построенному в Коврове в период второй отечественной пулеметному заводу, Сталин принял решение направить все средства на развитие далеко отстоящего от границы Ижевска. Помимо ижевского машиностроительного завода, ведущего историю от основания города — в годы войны появился ижевский механический завод, туда было эвакуировано производство пистолетов и револьверов для Красной армии. Сам Ижевский машиностроительный делал в основном винтовки, обычные и автоматические, но помимо этого в его производственной программе находились все виды противотанковых ружей и автоматические пушки, в том числе знаменитые НС-37 и НС-45 для самолетов Ил-2. Массовое производство пистолетов — пулеметов ППШ было развернуто чуть дальше, в еще одном городе на реке — Вятских полянах, на базе шпульной фабрики. Но все равно — Ижевск дал за годы войны стрелкового оружия в два раза больше, чем все британские оружейные фабрики вместе взятые. В отличие от Тулы и Коврова — его ни разу не бомбили, к нему не подступал враг, вынуждая рабочих браться за оружие — товарищ Сталин угадал, какой именно завод надо развивать. Ну, а после третьей отечественной — из Тулы на механический завод приехал Николай Макаров, ставить производство пистолета ПМ, а из Коврова прислали молодого оружейника — самоучку Михаила Калашникова, ставшего автором лучшего автоматического оружия двадцатого века — автомата АК. В отличие от Тулы и Коврова в Ижевске не было сильных оружейных КБ, не было маститых оружейников, таких как Дегтярев — и поэтому Михаилу Тимофеевичу быстро организовали собственное КБ и все условия для работы. Результатом стал полный комплекс автоматического стрелкового вооружения Советской армии, превосходящий все, что до этого было создано в мире. Помимо этого, в Ижевск после войны были перевезены немецкие конструкторы, работавшие в нем несколько лет, в частности Вернер Грюннер, автор превосходного пулемета MG-42. Их поселили в «немецком доме», одном из лучших в городе — и этот дом тоже существует до сих пор. Вопреки разоблачениям «историков» автомат АК сконструировали не они — но немало помогли в налаживании производства, доктор Грюннер потом долго преподавал в одном из восточногерманских университетов и вел переписку с ижевскими оружейными конструкторами.

Помимо производства, в городе оружейников были и сильные технические ВУЗы. В годы войны в Ижевск был эвакуирован московский физтех, один из лучших университетов страны, а после войны часть преподавательского состава так и осталась в Ижевске. Наиболее известным был Удмуртский государственный университет — но наиболее сильные кадры по техническим специальностям были собраны в Ижевском техническом институте, где под нужды расширяющегося оружейного производства был создан факультет специальной техники. Это был лучший в стране центр подготовки специалистов — оружейников, потому что в нем преподавали не теоретики, а практики, оружейные конструкторы и технологи с Ижмаша и Ижмеха. Таким образом, обеспечивалась преемственность поколений, а на ижевских заводах создавались все новые и новые образцы стрелкового вооружения. Мир не знает и десятой части того, что было создано на кульманах, потом в металле — а потом положено в запасники. Увы, но советская армия была весьма консервативна, а свободного рынка на изделия ижевских мастеров не было.

В славном городе Ижевске в семидесятые годы, когда страна была столь сильна, что ни один, самый сильный и коварный враг не мог и подумать напасть на нее — рос обычный ижевский мальчишка Игорь Симонов. Рос он на улице Береговой — та спускается к самому пруду и находится как бы на противоположной стороне, на противоположном берегу от заводских строений. Местность здесь резко спускается к пруду — Ижевск вообще город очень холмистый, с одной стороны этой улицы, на взгорке был расположен шикарный Дворец пионеров, с другой стороны — школа, потом еще дома, а потом пляж и парк Кирова. У самого парка Кирова находится Ижевский электромеханический завод, производящий мобильные зенитно-ракетные комплексы Оса и Тор. Вообще, в Ижевске заводов было столько, что в советские времена днем на улицах города не было ни души — все работали. Активно строились целые микрорайоны, в город приглашали людей. Одновременно строились и новые заводы — например заводские корпуса на окраине, которые строил в восьмидесятые Ижевский механический завод — были предназначены для производства систем активной защиты танков. Планами развития города было предусмотрено увеличение численности жителей к двухтысячному году до одного миллиона человек, потому что людей и в самом деле не хватало, требовались рабочие руки. Увы, но действительность показала, что проще разрушить заводы, чем нарастить численность жителей города.

Увы…

Игорь Симонов тогда не знал, что он является однофамильцем известного конструктора. Он рос, как росли все ижевские пацаны, летом бегал на пляж, зимой хулиганил на замерзшем пруду и один раз чуть не погиб, провалившись в полынью — хорошо рыбаки были рядом, а потом отец отогрел… ремнем. Рядом был дворец пионеров и, конечно же, он ходил в него. Ходил он и в парк Кирова, тем более что это был не парк в общепринятом смысле слова — а самый настоящий лес.

Потом, когда Игорь учился в техническом институте — его младший брат ушел в армию. Игорь не знал тогда слово «Афганистан» — он знал только о том, как хватается за сердце мать, когда видит в почтовом ящике конверт со штампом солдатской почты. Ничего тогда писать было нельзя, только по мирный труд афганских крестьян — но шила в мешке не утаишь. Все всё знали — и, наверное, лучше было бы говорить правду, ничего не скрывая — ходили слухи, что число погибших в Афганистане перевалило за сотню тысяч человек.

С детства Игорь Симонов проявлял интерес к механике, хорошо у него было и с математикой. Отец Игоря работал на «сотке» так называли в Ижевске оружейное производство Ижмаша — а всего у Ижмаша было восемь направлений деятельности, восемь дивизионов — если говорить на современный лад, в том числе трехсотка — автомобили, четырехсотка — мотоциклы и восьмисотка — управляемое артиллерийское вооружение и электроника[57]. Меры безопасности были строгие, особенно боролись с несунами потому что вынести деталь от автомата это не то же самое, что деталь от автомобиля. Поэтому Игоря на производство не пускали, только раз удалось выбить пионерскую экскурсию всем классом — но в технический музей Ижмаша паренек заходил регулярно.

Младший брат вернулся из Афганистана — он пошел сначала служить, а потом решил учиться, когда Игорь выбирал тему для дипломной работы. Конечно же, он «пошел по стопам отца» — поступил на факультет специальных машин технического института, рассчитывая потом работать на заводе уже не технологом — заместителем начальника цеха, а оружейным конструктором. Учился он хорошо, с душой, после лекций пропадал в комнатах, где было самое разное оружие, в том числе привезенное из-за границы. Увы, все это оружие было выведено из строя — неведомые долбодятлы постарались, а вдруг кто кого застрелит — но все равно собирать-разбирать его было интересно, интересно было пытаться понять, почему конструктор решил ту или иную задачу так, а не иначе. Тогда же ему в руки попали противотанковые ружья Дегтярева и Симонова, его однофамильца. Конструкции были весьма примитивные — но в войну работу они выполняли.

Брат вернулся из Афганистана раненый, но, слава богу, живой и не инвалид, с медалью «За отвагу» и орденом Красного знамени. В Афганистане он служил мотострелком, но получилось так, что его часть была расположена в Бараки-Барак и вела непрекращающиеся бои. В этом месте, недалеко от границы, было полно душманов, и вели они себя крайне нагло.

Вот тут то младший брат и высказал старшему все, что он думает о трудах ижевских оружейников. Принятые на вооружение в конце семидесятых автоматы АК-74 — мало кто знает, что их принимали на вооружение временно, до завершения ОКР[58] по теме «Абакан» — были рассчитаны под легкий патрон 5,45х39, менее мощный, чем 7,62х39. Такие патроны не годились ни в зеленке, ни в горах, преграды ими не пробивались, дувал, ветка — все было укрытием для духов, вооруженных, кстати, старыми автоматами АК-47. Доходило до того, что целые части ходили на задания не со своими автоматами, а с трофейными. Все положительные стороны нового патрона — вес меньше чуть ли не в полтора раза, возможность стрелять автоматическим огнем чуть ли не с рук — в Афганистане обесценивались.

Тогда же брат рассказал и про тактику, которая применялась вынужденно. На бронетехнике в Афганистане почти не воевали, она использовалась для того, чтобы доставить бойца к исходной позиции, и то выдвигались не под броней, а на броне. Большей частью воевали ротными и взводными группами, выдвигались к месту боя пешком, проходя по горам по нескольку километров. Часто высаживались с вертолетов. Принимали участие в зачистках населенных пунктов — а духи полюбили стрелять из-за дувалов, которые не пробивал даже пулемет. Были у духов и снайперы — старые БУРы лупили иногда с расстояния больше километра. Были укрепленные камнями и мешками с песком позиции пулеметных и гранатометных расчетов — короче огромное количество сложных, защищенных целей, которые нечем было поражать. Хорошо, если погода летная и можно вызвать самолеты или вертолеты для нанесения бомбо-штурмового удара с воздуха — а если нет?

Вот тогда то Игорь Симонов еще раз зашел в оружейку, положил на стол две тяжеленные винтовки — Симонова и Дегтярева, ПТРС и ПТРД. Тяжелые — но он то их поднял и положил один. Брат говорил, что у них в роте был НСВ, который берегли как зеницу ока — он мог поражать цели за два километра. Но и у духов были ДШК — а чтобы победить противника нужно более мощное оружие. И точное! Нужна винтовка, которую могут переносить два, а в чрезвычайной ситуации и один солдат, эта винтовка должна быть с хорошим прицелом, чтобы поражать дальние, хорошо защищенные цели, пробивать стены и дувалы, уничтожать огневые точки. Считается, что лежащие перед ним винтовки устаревшие — но в Афганистане такого оружия как раз и не хватает! Что же хорошего в том, что рота солдат вынуждена тащить в гору целый крупнокалиберный пулемет с лентами и станком, для этого ли он вообще создавался? И нельзя ли сделать как-то так, чтобы крупнокалиберное оружие стало по-настоящему точным? Брат рассказывал, что они тащили пулемет в гору, а потом устанавливали на позиции, станок не позволял его установить нормально, а когда начинали стрелять — он скакал и прыгал, приходилось ноги станка заваливать валунами, и все равно с точностью были большие проблемы. А огонь на прикрытие — то, для чего и разрабатывался этот пулемет — вести было невозможно, оружие чуть ли не переворачивало от отдачи.

Игорь не знал о разработках по теме «Абакан» — а они уже сейчас превосходили все имеющиеся в мире аналоги — но кое-что он придумал. Придумал по глупости — в институтских дверях была сильная пружина, и человеку, который не имел опыта общения с дверью, означенная дверь так и норовила дать подзатыльник. Вот ему и пришло в голову — а нельзя ли включить в конструкцию специальной снайперской винтовки… пружину!

Сначала он пошел по тупиковому пути — решил сделать пружину составной частью приклада. Но тут же столкнулся с двумя техническими проблемами, обе из которых были неразрешимыми. Первая — пружина увеличивала длину приклада до такой степени, что нормальная прикладка к винтовке становится невозможной, вторая — при выстреле стрелка обязательно ударит прицелом в глаз, а рукояткой — в руку. Просчитывать вариант с подвижным прицелом и рукояткой он не стал, чтобы не терять время, прочертил несколько других конструкций — и, наконец, пришел к тому же решению, к которому пришел сам Владимир Дегтярев в сороковом, а потом американский конструктор — самоучка Ронни Барретт в начале восьмидесятых. Примерно к этому же и в тот же самый год пришел прославленный тульский конструктор Игорь Стечкин.

Чтобы убрать отдачу — нужно просто сделать винтовку по принципу артиллерийского орудия. Есть станок — и есть стреляющий агрегат. А посредником между ними выступает откатная система! Та же самая пружина! Когда происходит выстрел — назад двигается не затвор, который все равно легкий, как его не утяжеляй — а целая система, включающая тяжеленный ствол, и инерционность этой системы в разы выше, чем у затвора! И погасить отдачу — соответственно в разы проще! А если еще предположить, что стреляющий агрегат идет назад и сжимает пружину… или даже две пружины! Точно, две пружины, одна обхватывает ствол и растягивается, другая как бы сзади, между прикладом и стреляющим агрегатом — и она сжимается. И более того — ни магазин с патронами, ни рукоятку, ни ударно-спусковой механизм в этом случае подвижными делать не надо! Когда стреляющий агрегат достигнет крайней точки и пойдет назад — он подхватит очередной патрон из магазина точно так же, как это делает автоматный затвор! А потом — в крайнем положении система встанет как раз так, что сможет сработать ударно-спусковой механизм. Который в этой системе будет простым, ведь ему не нужно будет обеспечивать автоматический огонь!

Конечно, в системе будет проблема с надежностью, ее не удастся сделать такой же надежной как АК. Хотя… а почему не удастся. Окно для выброса гильз можно будет прикрыть подпружиненной шторкой как на самом первом экспериментальном пулемете РПК. Пружину на стволе можно будет прикрыть кожухом. И потом… ведь секрет надежности автомата Калашникова не в том, что в конструкцию не может попасть грязь. Может, и еще как! Просто в АК все подвижные части совершают работу с такими импульсами — что грязь просто не может им помешать! Автомат в работе самоочищается — а ведь в винтовке будет применяться патрон, мощнее автоматного в пятнадцать раз! Соответственно и импульсы будут приличные…

От работы на кульмане Игорь перешел к сборке опытного образца — он был одним из немногих выпускников этого года, которому удалось собрать не макет — а полностью работоспособный образец. Собирали его на опытно-экспериментальном производстве Ижмаша. Ижмаш производил не только стрелковое оружие — но и автоматические пушки, поэтому оснастка для изготовления стволов крупного калибра была, и заготовки подходящие — тоже были. Нашлись и люди, которые производили противотанковые ружья второй мировой, помогли с технологиями. Тем более что станки с той поры — увы, изменились несильно, и оснастка старая была.

Когда винтовку уже изготовили — к Игорю, ходившему на завод по временному пропуску, подошел полноватый и лысоватый мужик из отдела главного конструктора, под ним работала специальная группа. Мужику было около сорока — молодой по меркам маститых конструкторов и звали его Геннадий Николаевич Никонов. Позже он победит на конкурсе Абакан с автоматом АН.

— Разрешишь? — кивнул он на винтовку, на которой не было ни приклада, ни прицела.

— Пожалуйста, вот…

— Да уж разберусь… — усмехнулся Никонов Быстро и безошибочно разобрав чужой образец — только неординарный инженер-конструктор смог бы сделать это, он какое-то время походил вокруг раскиданного на части образца, потом спросил.

— Значит пружина на стволе…

— Да.

— Интересно. Одна, получается, работает на растяжение, а вторая — на сжатие.

— Верно.

— А как у тебя питание устроено?

— Вот, при работе ствол и стреляющий агрегат с затвором отходит вот так… дальше на обратном ходе затвор забирает из магазина патрон, дальше он запирается. Магазин немного переделать пришлось…

— Интересно, интересно… Мне так пришлось такой огород городить… А у тебя получается работу выполняет не затвор — а по сути единый стреляющий агрегат, а затвор выполняет работу как бы внутри него.

— Ну, да… Тут сложного только ударно-спусковой…

— А его как решил… Ах, да, вижу. Оригинально, молодец. Тебе надо здесь, наверное, проще сделать…

— Как?

— Пошли!

В отделе главного конструктора, в собственном, только что организованном (пока как временная рабочая группа) конструкторском бюро, где на кульманах в нарушение режима секретности висели чертежи деталей новейших, совершенно секретных автоматов[59], Никонов пришпилил к одному из кульманов свежий лист ватмана, быстро нарисовал то, что пришло ему в голову, особенно не заморачиваясь правилами оформления чертежей.

— Смотри! У меня нечто подобное, но ты меня обошел, признаю. У тебя задача проще, потому что тебе не нужен автоматический огонь — но ты сразу по правильному пути пошел. Когда мы этим занимались — то сначала сдвигали весь стрелковый агрегат, включая магазин. Потом магазин оставили на месте — но вместо этого пришлось городить огород с местом для второго патрона, потому что ТЗ[60] предусматривает два выстрела почти в одну и ту же точку. У тебя будет только один — значит, у тебя патроны лежат нормально в магазине и досылаются прямым путем по одному. Но во УСМ я бы переконструировал. Самое сложное оставь на ложе, а здесь — только ударник и все. Можешь, кстати, воспользоваться дульным тормозом моим, по нему отдельная ОКР открыта, если хочешь. Но у тебя и так нормально получается… главное просто. Молодец.

Приклад, не мудрствуя лукаво, взяли от НСВ, оптический прицел с переменной кратностью — оттуда же. Прицел он подцепил не на ствольную коробку — а на массивный фрезерованный кронштейн, закрепленный на три точки. Винтовка получилась весом восемнадцать с лишним килограммов, при том, что никто ее облегчать специально не брался, а патрон был предельно мощный. Часть отдачи гасилась дульным тормозом, мощным как у автоматической пушки, часть — двумя пружинами.

Винтовку отстреливали на стрельбище воинской части внутренних войск, чтобы попасть туда надо ехать к парку Кирова, а потом на Якшур-Бодьинский тракт. Само здание Ижевского механического института находится в районе «Металлург», оттуда как раз як-бодьинский тракт ближе всего. Тогда это место было довольно глухим, строительство в том районе не велось и по сторонам от дороги не торговали, и кафе не было.

Опытную винтовку вытащили на стрельбище — пятисотметровое, с наваленным в конце земляным валом — уловителем пуль, установили. В качестве мишени решили использовать старый бронетранспортер, который специально там стоял — просто остов, бронекорпус, исклеванный пулями. На дальность пока не стреляли — просто негде было проверить, не было в Удмуртии стрельбищ, чтобы проверить винтовку стрельбой… на полтора километра, скажем. И сейчас нет. А знаете, кстати, как винтовки на значительные дальности отстреливают? Из патрона порох отсыпают! А потом и возникает вопрос — почему точности нет.

Народу собралось много, Игорь даже не знал, куда деваться от внимания. Приехали представители КБ обоих оружейных заводов, декан факультета, научный руководитель и преподаватели, командование воинской части вышло на стрельбище в полном составе. Отстреляться из нового оружия решил один прапор, так то было страшно — патрон то ого-го… Если рванет… мало ли что конструктор навертеть мог — потом башки не найдешь.

Громко бурча мотором, к стрелковым позициям подъехала БРДМ-2, оттуда достали короб с патронами к КПВТ — снайперских такого калибра не производили, патронами из ленты зарядили магазин, присоединили к винтовке. Прапор с усилием передернул затвор, с большим надо сказать усилием, потому что сдвигался назад весь стреляющий агрегат, да еще и две пружины. Части винтовки с глухим лязгом встали на место, все замерли в молчании, а самые опытные открыли рот, чтобы ослабить воздействие ударной волны на уши.

Долбануло так, что кое-кто аж подпрыгнул, пороховые газы, пламя, особенно сильное из-за дульного тормоза — но прапор с места не сдвинулся, не заметно было, что его сильно ударило прикладом. Почти сразу же последовал второй выстрел, а за ним третий, четвертый и пятый — почти в темпе очереди. Наконец, наступила тишина, сильно пахло пороховыми газами, улегалась поднятая на стрелковой позиции пыль…

Прапорщик неспешно поднялся с постеленного на позиции листа фанеры, повел плечами.

— Товарищ майор, прапорщик Дерягин стрельбу закончил.

— Вольно.

— Есть…

— Ну и как… — спросил декан факультета — не больно?

Прапорщик снова повел плечами.

— Да нет… Я даже удивился. Отдача растянутая… не удар, а скорее толчок, довольно плавный. Только глушит сильно, в ушах звон. Надо что-то сделать.

— Понятно… А так?

— А так нормально. Очень даже нормально. Я охотник, товарищ… когда из ружья стреляешь, примерно такая же отдача, не больше. Для оружия такой мощности это ничто.

— Посмотрим.

В присутствии руководителя стрельб разрядили винтовку, отсоединили магазин, потом толпой пошли смотреть…

— Ого! — сказал кто-то, а у других и тех слов не было.

На броню подвесили мишень — довольно большую, белый круг. Сейчас мишени не было, а в борту бронетранспортера зияла дыра — пули попали почти что один в один.

Демократическая республика Афганистан

Провинция Пактия

Май 1988 года

Хвала Аллаху, что даровал он усладу для души правоверных, и дома и в пути — везде, где найдется огонь и немного бумаги, чтобы скрутить самокрутку. Ну, а чем набить самокрутку в Афганистане — проблем нет, растет буквально за порогом, лучшая в мире конопля. Простым сорбозам не полагается ни женщины, ни даже бачи — но есть конопля, и значит, мир прекрасен.

Ахмед, пулеметчик пулеметного расчета одного из расположенных на самой границе укрепленных районов, откинулся на уже порядочно прогретые солнцем камни, и сделал первую, самую сладкую затяжку. Затяжка, когда дым еще недостаточно горяч, чтобы обжигать легкие и лишать уставшего правоверного всякого удовольствия, когда конопляная смола только-только разогревается в косяке и первые ее пары проникают в легкие. О, Аллах, воистину, этот мир создал Ты, если Ты так позаботился о своих рабах…

Рядом сидели еще трое — расчет китайского пулемета ДШК, охраняющего вход в пещерный комплекс. Этот пулемет поставлен здесь так, как ставит пулеметы в ущелье Пандшер воин по имени Ахмад Шах Масуд, Счастливый. В скале выдолблена ниша, причем закрывающаяся, от нее проложены рельсы. Если это надо — пулемет выдвигается, если никого нет — он находится в нише. Чуть дальше — расчет автоматического гранатомета АГС, очень ценной вещи, у муджахеддинов их почти не было, этот закуплен малой партией в Болгарии. Ниже — хорошо прикрытые позиции гранатометчиков. Точно такие же укрепления прикрывают другие направления похода к укрепленному району. Все позиции защищены каменными брустверами и блиндажами, в провинции Пактика много леса, горы покрыты лесом и с деревом в отличие от других районов страны проблем нет. Когда-то давно эта провинция поставляла дрова, которые в Афганистане продают вязанками на вес — по всей стране, в том числе в Кабул. Сейчас эта приграничная, со сложным рельефом местности провинция не поставляла в страну ничего кроме беды…

Ахмед был из числа молодых афганских беженцев, вставших на джихад, потому что надо было на что-то жить. В бандформировании Юнуса Халеса, в которое организационно входил их джамаат платили не так много — зато разрешали грабить, в том числе моджахедов относящихся к другим бандам. Их группа, охраняющая базовый район с немалыми складами, в которых только неуправляемых ракет было тонн пятьсот, а еще мины и много чего интересного. От этого зависело ведение боевых действий во всей Пактии и в половине провинции Нангархар, где спецназ недавно разгромил два базовых района. Не будет этого базового района — боевые действия сорвутся на целый месяц, если не больше.

Трое муджахеддинов, в том числе и Ахмед нежились на солнышке, в то время как четвертый наблюдал за обстановкой, изредка с ненавистью поглядывая на остальных. Его звали Абдул и среди всех муджахеддинов, он был изгоем — его не любили, не разрешали подходить, не делились пищей, не разговаривали. Все дело было в том, что он, в свои семнадцать лет глянулся мулле Салеху, командиру укрепленного района и одновременно руководителю местного исламского комитета. А что в этом такого? Если во время хиджры[61] или джихада рядом нет женщин — Аллах не запрещает совокупиться с другим правоверным, с ребенком или с халяльным животным. Потому-то Абдула как-то раз и позвал к себе в палатку мулла, а там снял с него штаны. Абдул ненавидел муллу — но боялся убить его, потому что знал, что убьют не только его, но и всю его семью в лагере беженцев. Такие были законы и нравы среди муджахеддинов — недаром возвращающиеся после переговоров советские офицеры первым делом мыли руки. Теперь Абдул был походно-полевой женой муллы Салеха, а днем он отправлял его на самый дальний пост.

Была тишина. Здесь, в Пактии природа вообще была удивительной — лес и высокогорье, почти что Швейцария, если бы не война можно было бы курорты горные строить. А сегодня небо было ясным и солнечным, но шурави тут не летали уже давно. Была политика национального примирения.

Никто из моджахедов не заметил, как в полутора километрах от них горный склон как будто едва заметно шевелится…

Группа состояла из девятнадцати человек — совершенно нетипичный состав для группы специального назначения, находящегося в свободном поиске. Обычно разведывательные группы специального назначения в Афганистане имели численность от двенадцати до двадцати четырех человек в зависимости от района поиска и задач, какие перед ними ставились. Двенадцать — разведывательные задачи, очень удобное число, делится без остатка на 2, 3, 4 и 6. Двадцать четыре — уже штурмовые действия по плечу, в Пактии, учитывая сложный рельеф местности минимальный состав группы спецназа был шестнадцать человек. Еще трое — особая офицерская снайперская группа — были приданы им для поддержки. Это был расчет ТСК, тяжелого снайперского комплекса, который собирался мелкой серией на опытно-конструкторском производстве Ижмаша. Сейчас было собрано больше двадцати винтовок в калибрах 12,7 и 14,5, изучалась возможность и целесообразность создания винтовки под калибр 23 и 30 миллиметров.

Сейчас этот расчет вышел на позицию и обустраивался, несмотря на значительное расстояние до цели все делалось медленно и осторожно, каждый из снайперов был накрыт сработанным своими руками костюмом из маскировочной сетки, чем-то вроде пледа была накрыта и позиция. У одного из офицеров была та самая, почти двухметровая винтовка, произведшая позавчера на спецназовцев 334 ООСПН неизгладимое впечатление, еще у одного наблюдательный прибор с дальномерной шкалой, дающий увеличение до шестидесяти крат. Последний прикрывал группу с автоматом АКМС с надетым прибором ПБС. Скоро ему на смену должен был прийти бесшумный снайперский комплекс, постановление о принятии на вооружение было подписано, но в войска он пока не поступил.

План операции был довольно простым и базировался на том, что никто и никогда не воспринимал как опасную дистанцию в полтора-два километра. Три специальные группы по девятнадцать человек в каждой должны были атаковать одновременно по трем направлениям, откуда можно было приблизиться к ущелью. Снайперы должны были максимально ослабить оборону противника и подавить, прежде всего, расчеты группового вооружения. Затем спецназовцы атаковали ослабленного и деморализованного противника. План не предусматривал использование вертолетов — душманы очень хорошо наладили систему ВНОС, теперь стоило вертолетам только вылететь, к примеру, из Джелалабада, как информация взлете и о том, в какую сторону пошли винтокрылые машины передавалась по рациям по эстафете и рано или поздно достигала нужных ушей. Скрытно подобраться можно было только по земле, для этого они шли всю ночь.

Сейчас первый номер расчета готовился к стрельбе, третий наблюдал в бинокль за тем, что происходит под носом, второй номер составлял стрелковую карточку, разглядывая цели в прибор наведения.

— Ориентир камень… Большой валун, от вершины пятьдесят и дальше левее.

— Вижу — подтвердил снайпер. Учитывая секретность новой разработки — винтовку доверили только снайперам Каскада-4, спецназа комитета госбезопасности.

— Левее сто — пулеметное гнездо, пулемета не наблюдаю, пулеметный расчет… четыре человека.

— Вижу.

Почему пулеметное гнездо было понятно — камни, бойницы и едва заметные рельсы — как две черточки, почти сливающиеся друг с другом на таком расстоянии.

— Расстояние один-четыре-три. Дальше пятьдесят и выше расчет РПГ. Расстояние один-четыре- семь.

— Вижу.

— Дальше позиции пехоты. Защищенные. Один пять ноль.

— Вижу.

Наблюдатель перевел прибор наблюдения на другой сектор, уменьшил увеличение прибора. Если бы он точно не знал, что ищет — никогда бы не нашел затаившихся на исходных спецназовцев. Штурмовые группы выйдут на сцену тогда, когда их работа будет сделана.

— Готовность?

— Готов.

— Огонь по усмотрению.

Снайпер выжидал какое-то время, пока успокоится дыхание, пока из головы пропадут лишние, не относящиеся к делу мысли. Только здесь и только сейчас.

Вдали щелкнуло как будто кнутом, только тихо — и снайпер выстрелил…

— О, Аллах, сегодня лучший день моей жизни…

— Не говори так, брат, иначе Всевышний пошлет на тебя кару.

— Кару. Да…

Моджахед не договорил — чуть в стороне от позиции вдруг взметнулся небольшой фонтан каменистой земли, стукнул отдаленный винтовочный выстрел — и горы скрали его звук, не позволяя определить, откуда именно был произведен выстрел.

— Что это?

Ахмед тупо смотрел на брата, стоящего в полный рост. В голове мутилось от выкуренного косяка, мир раскачивался как на качелях.

— Надо пулемет — тревожно сказал Абдул — шурави…

В прибор наблюдения стоящий сейчас на сорокакратном увеличении происходящее было видно куда лучше, чем в шестикратный оптический прицел со шкалой до двух тысяч метров. Пока на винтовке стоял именно этот прицел — промышленность Союза так пока и не смогла дать нормальный армейский винтовочный прицел хотя бы двенадцатикратного увеличения. Пришлось использовать прицел от НСВ с измененной шкалой оправок. Первая пуля подняла небольшой фонтан земли левее от цели, запахло пороховыми газами. Дульный тормоз-компенсатор сильно изменили, теперь он не давал ни вспышки, ни дульного пламени — но грохот все равно бил по ушам.

— Промах. Поправка два деления вправо. Вертикаль — норма.

— Есть. По стоящему.

Винтовка бухнула второй раз, выплюнула большую, блестящую гильзу. Патроны для этой охоты они снаряжали в Кабуле целый день вручную — пулеметные, конечно же, не подошли бы. Прибор для снаряжения гильз с мерками и калибрами входил в принадлежность винтовки.

— Попал, точно в центр.

Стоящего в полный рост брата — Ахмед так и не смог вспомнить его имени, как не пытался это сделать — вдруг переломило пополам и бросило вперед, из него вырвался целый фонтан крови, Ахмед видел это как в замедленной съемке. Потом он упал вперед, на камни, в спине у него зияла огромная дыра.

Абдул вскочил, бросился к воротам, прикрывающим станок с ДШК, и почти добежал — как вдруг что-то с размаху бросило его на эти ворота, он впечатался в них всем телом и стал медленно оседать на землю, брызгая кровью.

Ахмед понял, что дело дрянь, кто-то уже стрелял, в бессильной ярости опустошая рожки в невидимого врага — а он кинулся на землю, под защиту камней. Камни они таскали сами, на глине месили раствор — должны были защитить.

Пролежав так несколько секунд, он устыдился своей трусости — братья ведут бой с шурави, а он лежит, если мулла Салех узнает, то с него сдерут кожу заживо. Рядом так и сидел брат, с которым они курили косяк, он сидел так, словно вокруг не грохотал бой — и только присмотревшись, Ахмед затуманенным сознанием понял, что с ним не так — у него нет головы.

Потом в каменную кладку что-то ударило со свирепой силой — и головы не стало уже у Ахмеда. Старые, прокаленные дневным зноем и ночным холодом камни, из которых был сложен бруствер, пулю КПВТ не держали.

— Влево семьдесят, ниже тридцать гранатометчик.

— Вижу Винтовка плюнулась последним патроном. Пули противно пели на излете, духи открыли огонь из пулемета наугад, поливали горные склоны из автоматов — но с определением дальности они все как один ошибались на пятьсот метров минимум.

Снайпер взял поданный магазин, присоединил его, изо всей силы потянул за затворную рукоятку. Единственная проблема этой винтовки — при передергивании затвора, усилие нужно очень большое, как на тренажере «силу давишь».

В остальном — оружие просто удивительное. Снайпер служил в Афганистане третью командировку и без проблем мог припомнить с десяток случаев, когда с такой винтовкой стоящая перед группой проблема могла бы решиться куда быстрее или без потерь.

— Готов — Вправо двадцать, выше тридцать пулеметный расчет.

— Вижу.

Пуля сорвала пулемет со станка, на излете ударила в живот пулеметчика, сломав его пополам…

Боевики, обескураженные происходящим, сначала попытались предпринять атаку — тупую и жалкую, они не видели противника и били, куда Аллах укажет, просто боеприпасы переводили. Потом, после наглядного урока — а когда твоего сородича разрывает пополам урок более чем наглядный — боевики запаниковали и бросились бежать.

Через два часа снайперы, уже свернувшись и уйдя с позиций, подошли к спецназовцам, занявшим позиции прямо в центре укрепленного района — ждали колонну с бронетехникой и грузовиками для трофеев, до нее оставался еще час, но боевики вопреки обыкновению не попытались атаковать повторно, в эфире до сих пор были слышны панические крики. Часть спецов обыскивала духов и стаскивала трофеи к центру, часть возилась с ДШК, найденным здесь же — не китайским, а советским, выпуска сорок пятого года, такой и в отряд взять не грех. Часть что-то наворачивала, вытащив из пещеры ящик и вскрыв его.

— Вкусно? — спросил снайпер, с поразительной легкостью тащивший на спине чехол, длиной с его рост.

— Нормально — спецназовец, немало ошарашенный тем фактом, что целый укрепленный район взяли всего с двумя трехсотыми из них только одним тяжелым, протянул банку — тушняк какой-то. По-моему наш, крышки банок солидолом залиты. Зеленые[62] торгуют, с. и, весь базар нашей жрачкой забит. Попробуйте…

— А тут, что написано? — офицер ткнул пальцем в надпись, выложенную мелкими белыми камешками.

— Я по ихнему не понимаю, товарищ офицер. Э, Дуб! Дубяра!

— Чего? — с набитым ртом ответил еще один спец — Чо написано то тут? Ты же по ихнему сечешь.

— А, это… Тут написано «Здесь никогда не будет ноги советского солдата». Это на пушту, товарищ офицер.

— Понятно…

Снайпер протянул руку за банкой.

Пакистан, Зона племен

Лагерь подготовки террористов Атток

18 декабря 1987 года

Когда не можешь побеждать по правилам — побеждай, как получится.

А если не можешь победить сам — моли Аллаха о легкой смерти.

Лидер самого крупного бандформирования, относящегося к афганской вооруженной оппозиции Гульбеддин Хекматьяр ехал в лагерь, где готовились его и не только его люди, чтобы проверить — как идет подготовка. Только что ему выделили, безусловно, щедрый грант — десять миллионов долларов сразу и это только ему одному — для того, чтобы он совершил теракты в Ташкенте, Душанбе, Ленинграде и Москве. А для того, чтобы сделать это — нужны были опытные, очень опытные люди. Или — люди фанатичные, готовые умереть для того, чтобы покарать кяффиров в их городах. Первых в Афганистане не было — а вот вторых было в избытке. Именно для них сейчас в Аттоке создали особые курсы, где перебежчики, которые предали Родину и дезертировали — учли афганцев говорить по-русски, ориентироваться и жить в России. Это было заделом на будущее — первые террористические акты должны были совершить те, кто был отправлен на учебу в СССР, пообжился там, вернулся в Афганистан — а потом перешел на сторону моджахедов. Или те, кто УЖЕ ЖИЛ в СССР, направленный на обучение такими людьми, как Сулейман Лаек и иже с ними. Но таких людей было мало, считанные единицы — а здесь, в лагере Атток учились уже десятки, чтобы не затихало пламя джихада, чтобы ветер нес его дальше, нес по странам и континентам, поджигая там, где его, пламени, не было никогда.

Гульбеддин Хекматьяр, как и остальные участники Пешаварской семерки предпочитали проходимый по горам, не слишком большой и комфортный Мицубиси-Паджеро. Послушав умных людей в пакистанской разведке, которые курировали его, он купил четыре совершенно одинаковых автомобиля — доходы от наркоторговли это позволяли — и каждый раз садился в разные машины и на разные места, когда-то спереди, когда-то сзади — а на остальные места рассаживалась охрана. Темные стекла и такая вот постоянная смена машин снижали шансы на успех покушения в четыре раза.

Хекматьяр возвращался с «богомолья» если это можно было так назвать, только что он посетил знаменитое медресе Хаккания, где получил одобрение и разрешение на джихад против неверных. Там же ему дали несколько кассет с записями проповедей известных имамов, где они призывали к священной войне — кассеты надо было размножить.

В этот же день еще один лидер непримиримой оппозиции, профессор Бурханутдин Раббани вышел из ворот своего собственного дома, купленного на доходы от наркоторговли и с достоинством неся свое обрюзгшее от излишеств тело, впихнул его на заднее сидение джипа Митсубиши Паджеро. Дверь за ним закрыл Залмай, его телохранитель и фактотум[63].

Профессор исламского права Раббани родился в сороковом году, по национальности он был таджиком из племени яфтали. Родился он в религиозной семье, с детства проявлял повышенный интерес к религии, поэтому учиться его отдали в медресе Абу Ханифия в Кабуле. В пятьдесят девятом году Раббани заканчивает его и получает духовное звание, поступает на факультет теологии Кабульского университета. В шестьдесят третьем заканчивает факультет и остается на нем преподавать, именно тогда он попадает под влияние профессора теологии Г.М. Ниязи, преподавателя этого факультета — хотя еще с пятьдесят восьмого имя Раббани стоит в списках членов запрещенной организации Аль-Ихван аль-Муслимун — братья мусульмане, созданной в Египте и проповедующей вооруженное сопротивление законным властям. По окончании университета Раббани возглавляет молодежное крыло братьев — мусульман в Афганистане, организацию Джаванан-и-муслимен, мусульманская молодежь.

В шестьдесят пятом Раббани уезжает в Египет — гнездо братьев-мусульман и рассадник исламского экстремизма в те годы, поступает в религиозный университет Аль-Азкар и заканчивает его, проявив недюжинные способности. Вернувшись в Кабул, он возвращается на факультет теологии — и как раз в этом и следующие годы окончательно оформляется центральная подрывная организация исламского толка в Афганистане. Это именно Джаванан-и-муслимен, молодежная организация братьев-мусульман. Создается пятерка, своего рода высший совет, в который входят Г. М. Ниязи, Б. Раббани, М. Тавана, А. Р. Сайяф, и Г. Хекматияр и военная секция, которую возглавляют Г. Хекматияр и С. Нафатьяр. Именно деятельность Раббани заложит основы того, что станет потом знаменитой «Пешаварской семеркой», высшим советом лидеров террористических организаций афганских беженцев.

Тем не менее — в повседневной жизни Раббани никогда не отличался благочестием. По Кабулу ползут недобрые слухи — профессор исламского права участвует в пятничных «посиделках» у известного афганского купца, одного из богатейших людей страны Керим-бая, посиделки эти обычно заканчиваются изнасилованием детей. Помимо этого, профессор занимается и предпринимательством: экспортирует ковры в Пакистан, а оттуда ввозит контрабанду. И если король Захир — шах человек добрый, не обращает внимания до тех пор, пока все это не угрожает лично ему — то его двоюродный брат Мухаммед Дауд — человек более жесткий и решительный. Сразу после его прихода к власти начинаются облавы на исламистов. Раббани удается избежать ареста, он скрывается и бежит, сначала в зону племен, где правительство уже давно не имеет власти, потом в Пакистан. Это спасает его — если бы тот находился в стране, к примеру, в период правления Амина — скорее всего Раббани был бы схвачен и убит. Амин не терпел конкурентов и «зона племен» его не останавливала — людей заживо сбрасывали в шахты целыми племенами.

Попав в Пакистан одним из первых, Раббани попал на крючок и пакистанских и американских, возможно и британских спецслужб. Первоначально, именно его прочили на роль лидера объединенной оппозиции — но попытка провалилась, лидеры семерки были практически непримиримы не к советской власти, а между собой. Сам Раббани тоже не терял зря времени — ему удалось стать одним из крупнейших наркоторговцев региона, организовать собственные лаборатории в районах Дара Адам Хель и Черат. Большинство людей, которые входят в его банды — хронические наркоманы, вот почему им поручали самые жестокие и грязные дела. Профессор права отличался особой жестокостью — отправляя людей в Афганистан он приказывал отравлять колодцы, убивать учителей и врачей, взрывать больницы и школы. Творимое им было настолько ужасно, что монархисты во главе с Моджаддиди отвернулись от него, не желая иметь в Раббани ничего общего. Вот такой человек выехал сейчас со двора собственного дома, купленного им на имя Тафиль Мохаммад. В этом доме он устроил склад героина — налета полиции он не опасался — и содержал гарем, в котором были как мальчики, так и девочки, дети афганских беженцев. Гнева Аллаха профессор богословия тоже почему то не опасался.

А напрасно.

В районе военного госпиталя к белому внедорожнику, в котором ехал профессор Раббани, выдерживая расстояние в две-три машины, пристроилась кроссовая Ямаха с двигателем в четыреста кубических сантиметров, очень мощная и норовистая как конь, способная прыгать по ступенькам и чуть ли не ездить по стенам. На мотоцикле ехали два человека, оба в больших шлемах с забралами и кожаных мотоциклетных куртках. Ни водитель, ни единственный телохранитель Раббани — этих людей не заметили, да они и не старались показываться на глаза.

Сам профессор напряженно размышлял.

Не далее как вчера к нему пришли доверенные люди и сказали, что Хекматьяр получил на взрывы в Москве десять миллионов долларов, а он — только полтора. Это было оскорбление, принижение его по сравнению с другими воинами Аллаха и с этим надо было что-то делать. Миллион долларов был уже украден, переведен в ФРГ и положен на банковский счет на имя того же Тафиля Мохаммада, полмиллиона пока оставалось и надо было придумать, что ними делать — потому что найти людей, готовых взорвать Москву довольно просто. У Раббани было полно людей, которые за дозу героина взорвут что угодно, себя в том числе. Оставалось додуматься, как переправить их в Москву — но профессор полагал, что с полумиллионом американских долларов это не проблема. И надо потребовать с американцев еще — в конце концов у него что, в шесть раз меньше людей, чем у Хекматьяра? Кормить то всех надо и себя в том числе.

Трагедия случилась у госпиталя. Совсем рядом от американского консульства, его охранники видели что произошло — но не поняли и не сумели задержать убийц. Там постоянно пробки, центр города, а ездят все как хотят и хаотичное броуновское движение машин в сопровождении какофонии клаксонов и злобных ругательства на десятке языков и вовсе лишают стороннего наблюдателя надежды понять, что происходит. Пока водитель Раббани, барабаня по ступице руля и злобно ругаясь пробирался вперед, мотоциклисты, улучив момент, рывком оказались рядом. Никто — ни телохранитель, ни сам Раббани не успели ничего понять. Профессор недовольно посмотрел налево — раскатистый треск мотоциклетного двухтактника сильно действовал на нервы — и успел увидеть только автомат с толстой трубой глушителя в руке пассажира мотоцикла, прежде чем град пуль пригвоздил его к сидению.

Опустошив магазин чешского Скорпиона излюбленного оружия для террористических акций левых террористов — автоматчик хлопнул по плечу водителя и они, прорвавшись через хаос перекрестка умчались по направлению к Артиллери Роад. Никто не успел не то что задержать их — но даже запомнить, чтобы потом дать полиции хоть какое-то описание.

Машина с Гульбеддином Хекматьяром выскочила на так называемое «национальное шоссе номер один» — дорогу «Пешавар-Кабул», которая так называлась, по крайней мере, в Афганистане — но почти сразу съехала с нее, запрыгала по камням. Потянулись с обеих сторон лагеря беженцев — в голом поле, на безжизненной, промерзающей зимой и изнывающей от жестокого зноя летом земле стояли палатки, часто обложенные камнями, тут же играли дети, кое-где стояли привязанные тощие лошади. Тот, у кого была лошадь — считался богачом[64].

Хекматьяр хладнокровно размышлял. Ему пообещали пост премьер — министра страны, но он его не устраивал. Этот подонок и бачабоз не имеет и трети людей от того количества, какое есть у него, но как ему сказали — Раббани политически приемлем. Это Раббани то! Которого изгнали из Кабульского университета не за антиправительственные взгляды, как он любит говорить — а за то, что он насиловал детей! Это Раббани то, у которого все его люди — наркоманы, бачабозы, подонки, отравляющие колодцы и вырезающие школьных учителей. Это Раббани, который торгует наркотиками больше, чем он, Хекматьяр и который сам является наркоманом!

Политически приемлемый…

Вообще, ситуация складывается опасная, конец кабульского коммунистического режима близок, и надо думать, что будет потом — кто и с против кого будет блокироваться. И кому добивать правительственные войска, проклятых коммунистов. К гадалке не ходи — это все попытаются возложить на него. У него — самая сильная группировка, каждый третий моджахед подчиняется ему, Хекматьяру. Поэтому — все будут блокироваться против него. Моджаддиди возглавит монархическую группировку, его зять Лаек — член Политбюро ЦК НДПА, как бы не получилось так, что Лаек, собрав коммунистическую армию, перейдет на сторону Моджаддиди. Тогда не стоит и думать ни о втором ни о первом посте в государстве — уцелеть бы. Моджаддиди и монархисты, если воцарятся в Кабуле — начнут на их охоту, сам Себгатулла лично пошлет убийц за ним, между ними — кровь. Надо что-то решать, и как можно быстрее.

Хекматьяр достал плейер Сони, вставил в него одну из кассет, которые ему дали в Хаккании — удобная штука, ходишь, и слушаешь, жалко, американцы не дали денег чтобы закупить такое для каждого моджахеда, сказали — это лишнее. Американцы — как дети, они не понимают, что вот это-то как раз не лишнее, что человека невозможно заставить воевать в горах, на морозе, только на кислом молоке и черствых лепешках, схватываться с советским спецназом и ждать налета советских вертолетов за деньги. Нет, нет, и еще раз нет — только вера, искренняя вера заставит этих молодых парней, которые еще и девушки то не видели — идти на смерть с именем Аллаха на устах. Купить за собственные деньги? Нет, это форменная глупость, он воюет за деньги американцев и пакистанцев, а если за собственные покупать…

Мысли — недобрые, тревожные. Гульбеддин сорвал с головы наушники, выключил кассету.

Против него будут все. Все захотят победить за его счет въехать в Кабул, а потом предать. Раббани, который клянется ему в верности — предаст его сразу, как только въедет в Арк.[65] Предаст и прикажет убить — этот наркоман и бачабоз особенно жесток, ему нет равных по жестокости. Моджаддиди его ненавидит лютой ненавистью, за ним — все монархисты, к ним может присоединиться и Халес — он тоже его ненавидит. Ахмад Шах Масуд — говорить нечего, в свое время он пытался убить Масуда и потерял половину личной охраны при той попытке. Масуд об этом помнит и отомстит при первом удобном случае. Он сидит в Пандшере, ему все равно против кого воевать — и у него опасные контакты с шурави. Как бы не получилось так, что они войдут в Кабул — а Масуд, Достум, еще несколько племенных князьков — снюхаются с Советами, получат оружие, инструкторов и будут воевать против них. С них станется!

Американцы — играют в свою, непонятную игру. Его люди в Кабуле доносили — что Наджибулла почему то слишком спокоен, спокойно и все руководство афганской разведки. Уж не получится ли так, что американцы снюхаются с кабульским режимом — и они, моджахеды, добывшие кровью эту победу — окажутся между двух огней.

Американцам на них плевать, Хекматьяр это давно уже понял. Американцам плевать на ислам, на Афганистан, на пуштунов — им плевать на все, они их презирают. Американцы играют в свою игру — они собрали в Пакистане бандитов со всего Востока и создают террористическую группировку для того, что вести против Советов террористическую войну. Все эти подонки, которые собрались в Пакистане — у них нет ни земли, ни имущества, ни родины, ни чести. Они изгои, им на кого укажи — того они и будут убивать. Они не воюют за землю, они воюют за деньги, это долларовый ислам, ислам, щедро подпитанный бальзамом зеленых банкнот.

Сам Хекматьяр запрещал миссионерам из Саудовской Аравии у себя проповедовать. Понимал, что стоит их только пустить — и все, его люди станут уже не его людьми. Но просто так — саудиты это тоже не оставят, у них деньги.

А как зарабатывать ему? Когда уйдут коммунисты, когда у американцев пропадет в нем нужна — как ему зарабатывать деньги?

Наркотики… Первым делом — ему надо захватить как можно больше плодородной земли. Нечего воевать за Кабул, там ничего не найдешь кроме смерти. Пусть псы грызутся за брошенную им кость. Пусть Раббани, если он так глуп — въезжает в Арк. Мало кто, из тех, кто воцарялся в Арке — умер своей смертью. Раббани не будет исключением, Моджаддиди — если он станет правителем Афганистана — переругается со всеми, в том числе со своими же монархистами. А ему надо — создать себе базу, захватить землю и наладить там производство героина. Белая смерть, белое оружие! Американцы еще не оценили его по достоинству. Они собираются посылать на север убийц, террористов и проповедников — но они ничего там не найдут кроме своей смерти. А он будет — посылать на север героин, все больше и больше героина! Пусть шурави травятся, пусть их дети становятся рабами белого порошка, пусть светлоглазых демонов, на руках которых кровь стольких воинов Аллаха — будет все меньше и меньше. Пусть они болеют и умирают — а он, Хекматьяр — будет богатеть.

А ведь — можно поставлять все это и американцам, ему наплевать на американцев, они ничуть не лучше шурави…

Водитель тормознул у ограды нового, недавно построенного лагеря, раздраженно ударил по клаксону. Охрана — двигались как сонные мухи.

— Уз! Уз! — раздраженно закричал водитель В лагере, который создал Гульбеддин — готовили совершенно особенных воинов. Там готовили не боевиков — там готовили террористов, способных проникать в города и убивать щурави там. Бить в самые больные места. Убивать беззащитных.

Как только Хекматьяр вышел из машины — к нему подошел Алим. Бывший майор афганского ХАД, перешедший на сторону моджахедов недавно, когда начался процесс национального примирения — он быстро стал одним из доверенных лиц Хекматьяра.

— Для чего ты меня сюда вызвал? — недовольно спросил Хекматьяр — Есть очень важная информация, эфенди. Мы поймали человека, который собирался покушаться на вас.

— Этого не может быть.

— Это так. Спросите сами.

— Веди…

Сопровождаемые автоматчиками, они зашли в одно из низеньких строений. Там, под охраной двух автоматчиков, на цепи сидел бача — подросток. Худенький, грязный, избитый до крови — ему не было и четырнадцати на вид.

Увидев эмира, один из пехлеванов, охранявших мальчишку, сильно ударил его ногой.

— Вставай, сын шакала!

— Нет! — резко сказал Алим Пехлеваны смотрели на Хекматьяра, они не любили Алима, потому что тот был из ХАД — но Хекматьяр всем своим видом показывал, что в действия подчиненного вмешиваться не собирается.

— Уйди. И ты тоже.

Пехлеваны, ворча, повиновались.

— Где его взяли?

— Здесь. Его прислали к нам.

Алим присел на корточки.

— Ном шома чист[66]?

Избитый бача не ответил.

— Ном шома чист, бача!

Сначала Хекматьяр даже не понял, что он слышит. Какое-то гудение… почт и не неслышимой для человеческого уха частоте. Потом — он различил отдельные слова и понял, что это пацан, бача, больше некому. Он пел «Аллах Акбар», пел постоянно, повторяя это раз за разом каким-то горловым, едва слышным пением — и почему-то становилось страшно.

— Прекрати это! Хватит! Я не хочу слушать!

Алим ударил пацана ногой по голове — и тот затих.

— Что это такое? Во имя Всевышнего — что это такое?

— Давайте выйдем, эмир. Выйдем на воздух… здесь нечем дышать.

Они вышли на воздух — морозный воздух гор освежил голову, Хекматьяр расстегнул куртку, сделанную из шкуры барана мехом вниз. Эта куртка — была очень теплой.

— Кто этот бача? Почему ты думаешь, что он собирался покушаться на меня?

— Дадалла! — крикнул Алим Дадалла, одноглазый моджахед, личный телохранитель, верный как собака, потому что Алим спас его от смерти по приговору шариатского суда, взял себе — сноровисто подбежал, поклонился в пояс.

— Слушаю, эфенди.

— Идти в мою комнату, под столом есть мешок. Принеси его мне. Мешок, завязанный — под столом. Принеси — только не вздумай уронить или дотрагиваться до того, что внутри.

— Слушаюсь эфенди…

Примерно в километре от лагеря — на горе, на горном склоне, на подстеленном шерстяном одеяле — лежал человек. Еще одно одеяло — накрывало его целиком сверху, его и его оружие.

Он лежал тут уже девятый день, хотя в это сложно было поверить, мало кто из людей мог выдержать хотя бы одну ночь на продуваемом жестоким ночным ветром горном склоне, в пакистанской Племенной зоне. Зимой здесь — пронзительно-холодный ветер и обжигающе холодное солнце, под которым можно загореть даже зимой, здесь голая, выметенная ветром земля и сухой, не тающий снег. Мало кто может выжить в этих горах — и мало кто пойдет в эти горы, ведь здесь нет ни зверя, ни птицы для охоты, ни дерева, чтобы срубить его на дрова, ни земли, чтобы бросить в нее зерно. Только горы, ветер, и жестокие люди, учащиеся убивать и умирать под гортанные выкрики «Аллах Акбар». Но он пришел сюда — потому что здесь был его враг, и ему, наконец, разрешили пойти и убить его.

Вместе с ним было его оружие. Длинная и тяжелая американская винтовка, которую надо было заряжать по одному патрону — но для пуштуна большего и не требовалось. Еще англичане знали, сколь метки пуштунские стрелки — а вот теперь это предстояло узнать и врагу капитана Мирзы, лучшего снайпера афганской армии.

Когда он увидел, как один за другим четыре белых одинаковых внедорожника въехали в ворота лагеря — он не обрадовался, потому что радоваться было нечему. Месть в жизни пуштуна — это не столько радость, сколько необходимость, позволяющая ему оставаться пуштуном и уважаемым в племени человеком. Он долго ждал этой мести, несколько лет он охотился за убийцей своего отца и братьев — и вот, наконец, время пришло. Никто и никогда не избежит мести пуштуна, и за умершего ответят его сыновья, месть свершится, пусть для этого пройдет и сто лет. Пуштун, свершивший кровную месть над своим врагом через сто лет, сказал — я поспешил…

Машины остановились, и из машин выскочили вооруженные автоматами пехлеваны, охраняя своего амира — но капитан Мирза никак на это не отреагировал. Время придет, он чувствовал, что время придет, надо только подождать. Пуля, пущенная из этой винтовки, летит к цели несколько секунд и у него будет только один выстрел. Поэтому, надо подождать, пока цель будет стоять. Тогда — он выстрелит.

Капитан Мирза начал готовиться к выстрелу…

— Я принес, эфенди…

Улыбающийся Дадалла — он был искренне рад тому, что ему удалось правильно выполнить поручение хозяина — подбежал с мешком.

— Иди…

Дадалла отбежал в сторону — но майор Алим знал, что он будет неподалеку, он никогда не выпустит его из вида. Прикажи — и он застрелит Хекматьяра и пойдет за это на дыбу со словами благодарности хозяину.

Вот какая здесь верность!

Майор развязал мешок, запустил в него руку и вытащил что-то вроде пояса. Матерчатый, шириной сантиметров десять, довольно толстый. В одном месте — виделся провод — но сам пояс был довольно аккуратным, было видно, что он прошит на швейной машинке.

— Что это такое?

— Это пояс, эфенди. В нем взрывчатка и металлические шарики. Что-то вроде мины, но она носится на человеческом теле.

Хекматьяр поежился. Он вспомнил, как у Масуда отловили смертника с миной в обуви. Но до этого — он никогда не прикладывал подобное к самому себе.

— Как он приводится в действие?

— Петлей, эфенди. Веревка с петлей — дернул, и…

Талибан! Больше некому! Фанатики, собравшиеся тут со всего Востока, подонки и уголовники. Правильно — он сделал свое дело, он им больше не нужен. Он воевал с шурави — а они хотят пожать плоды победы. И американцы — наверняка они с Талибаном, это их детище.

А если это не Талибан? Что если это бандиты из ХАД? Они пару раз уже использовали смертников, против того же Масуда.

Да нет, быть не может. Шурави никогда не позволят использовать для такого дела бачу. Такого просто быть не может.

Хекматьяр вспомнил непроницаемые, черные глаза муллы Асадуллы, с которым он разговаривал в Хаккании. Что-то он заподозрил еще тогда… ничего, они еще поплатятся. Проклятые лицемерные негодяи, они думают, что со своими проклятыми молитвами смогут победить воинов, закаленных пламенем Джихада. Да быть такого не может!

— Ты хорошо сделал, что показал мне это, Алим — сказал Хекматьяр — я прикажу наградить тебя из казны партии. Но будет нужно, чтобы ты сделал еще кое-что.

— Приказывайте, эфенди.

— Собери людей, сколько сможешь. Это должны быть люди с той стороны, желательно армейские офицеры или сотрудники ХАД… бывшие коммунисты, неважно. Главное, чтобы они были верными мне и не верили в Аллаха, понял? Наступают тяжелые времена и такие люди нам понадобятся, поэтому собери, сколько сможешь. Посули им жалование вдвое больше, чем оно у них сейчас, и скажи — что им не придется ходить на ту сторону. Потом скажешь — сколько человек ты собрал, и я дам вам оружие. И снова награжу тебя.

— Слушаюсь, эфенди.

Хекматьяр повернулся, чтобы идти к зданию, в котором была большая, мощная радиостанция, чтобы связываться с абонентами по всему Пакистану — и в этот момент смерть настигла его. Смерть пришла к нему в виде пули пятидесятого калибра, которая ударила его между лопаток и вырвала позвоночник. Лидер Исламской Партии Афганистана умер прежде, чем его тело упало на землю.

Алим — моментально упал на землю, покатился по ней — как учили передвигаться под огнем шурави.

— Ур! — крикнул он, но этого уже и не требовалось. С одного из постов открыл огонь ДШК, через секунду к н6ему присоединился еще один. Все новые и новые моджахеды выскакивали из строений, с криками бежали и стреляли в сторону гор. Одна из очередей — ударила по Алиму, моментально убив его — один из его врагов решил, что в этой суматохе — самое время свести счеты.

Пули ложились намного ниже, капитан Мирза полз назад, прижимая к себе сделавшую свое дело винтовку. Это были его горы, в них жил его народ — и он обязательно найдет укрытие среди своих, а потом переправится через границу. Если же нет… тогда он спокойно примет смерть, потому что он сделал то, что должен и рассчитался по всем долгам своей семьи. И значит — ему не будет стыдно смотреть в глаза отца, когда он вновь его увидит…

СССР, Москва

Барыбино

11 декабря 1987 года

Операция Трал

В любой цепи есть самое слабое звено, и удар по нему разрушает всю цепь. Надо только найти. И иметь волю — ударить.

Бежевый Жигуленок — шестерка остановился около одного из построенных в последнюю пятилетку домов — длинная, неприметная коробка, не обустроенный двор, какие-то машины, пьяная компания у одного из подъездов, бухающий из колонок тяжелый рок. Из колонок, надо заметить, советского магнитофона, а не какого другого. И рок был тоже — советский, а не негритянские народные напевы.

Ценить надо!

В машине было трое. Совсем молодой пацан — за рулем, но обольщаться насчет его молодости не стоило — семнадцать задержаний, три — ООР[67], по молодости — пока только одно ранение. Ранение анекдотичное — задерживали алкаша и семейного дебошира, он вылез на сотрудников с молотком, молоток отняли и пару раз врезали по почкам, чтобы не трепыхался. И тут супруга, которая и вызвала милицию, поняв, что родного кормильца уводят — схватилась за нож… такая же синячка. Пацана — увернуться не усел — пришлось везти в ближайшую больничку, руку зашивать бабу бить было стремно… в итоге за жену расплатился тот же самый алкоголик, теперь разматывающий трояк на стройках народного хозяйства. Руку зашили, вечером зам нач. по розыску поставил на стол бутылку, изъятую у какого то таксиста… покрестили, в общем, молодого. С первым боевым ранением.

Рядом с ним сидел человек постарше, лет сорока, худой, даже тощий — но на вид крепкий как стальная проволока, да не простая, а сделанная из спецстали с легирующими добавками. Это и был тот самый зам нач… хомут[68], жертва системы, честный и злой ментяра, на которого в прошлом месяце возбудили уголовное дело. За укрытые, конечно, за укрытые — а за что же еще. Когда требуют раскрываемость девяносто процентов, а долдон — начальник РОВД берет на себя социалистическое обязательство сделать сто два процента — это как? А вот так — за счет раскрытий прошлых лет. Как хочешь, так и работай. Безумный молох перемалывал не только тех, кого ему скармливали как ритуальную жертву, когда приезжала проверка и требовала крови — он перемалывал милицию в целом. Потому что милиционер липующий[69], отказывающий под незаконными предлогами в принятии заявления, переписывающий книгу учета заявлений разными ручками перед проверкой — это уже не милиционер. Милиционер, нарушивший закон в этом потом нарушит его и второй раз, и третий и уже не только в этом. Затурканный, не слышавший ни слова благодарности, находящийся под постоянным прицелом «брошенных на усиление» сотрудников КГБ, под прицелом инспекции по личному составу, десять литров бензина на машину в сутки и один фотоаппарат на все РОВД, часто бесквартирный… ну и что вы от него хотите? Девяноста процентов раскрываемости? А еще ничего не хотите?

А этот зам нач — проблема была в том, что он честным был. Начальству неугоден, потому что правду-матку в глаза рубит, хамит, можно сказать — потому что последние пять-десять лет в министерстве сказать правду — это было что-то вроде одной из форм изощренного хамства. Вдобавок еще делал то, что делали все честные менты — пытался помочь потерпевшим, официально не принимая заявлений. На этом — и попался. Просто кагэбешнику, пришедшему на усиление и попавшему в инспекцию по личному составу надо было делать план… он его и делал.

Третьим — на заднем сидении сидел дядёк лет пятидесяти… на самом деле они были ровесниками с замначем, но тюрьма здоровья не добавляет. Кожа на лице имела едва уловимый сероватый оттенок, какой приобретают все отсидевшие, одет он был не так как менты — скорее в гражданское. Но это — скорее подтверждало его класс как оперативника — иного мента как не одень, а все равно мент — а этот нет. По виду — кряжистый, хмурый работяга, мастер с какого-нибудь завода. Тринадцатая зарплата, цех, держащийся на нем на одном и все такое.

Пока сидели — надо было обождать, объект только что вошел в здание, брать с ходу было глупо, пусть потрахается человек, потом долго не придется. Заодно — и морально-бытовое разложение приписать можно будет. Трое ментов, двое старых и молодой — сидели в машине, смотрели на громаду дома, на горящие окна — собственная квартира была только у одного из них. Разговаривали…

— И все-таки… Михалыч… поверить не могу, что тебя освободили — сказал замнач, доставая из кармана пачку болгарского Опала[70] — будешь?

Сидевший на заднем сидении мужик принял сигарету, щелкнул самодельной, выработанной в промзоне одного из учреждений зажигалкой.

— Да я и сам не поверил. Пока билет в зубы не сунули да узел с одеждой. Мол, иди, Виталий Михайлович, служи дальше.

— Извинились хоть?

— Извинились… Как восстанавливаться пришел — ах сам Виталий Михайлович соизволил. С..а. А так…

— А как оно было то…

— Как-как. Пришел этап, сказали — Горбач гикнулся и много кто с ним. Яковлев — враг народа. Шеварднадзе — тоже враг народа. Мы и чухнуть то не успели — комиссия приезжает из Москвы. Вызывают — поодиночке. Там — хозяин, кум[71] и мент с Москвы, Гуров. Слышал?

— Слыхал… Его скинули.

— Скинули… Такого… видать, не скинешь — сам скинет — кого хочешь.

29 ноября 1987 года

Нижний Тагил. Учреждение ИК18/1

Ментовская зона…

На зоне, предназначенной для исправления сотрудников правоохранительных органов, исправляли тем, что изготавливали мебель. Кстати — не такую уж и плохую мебель, на промзоне было довольно приличное оборудование, край лесной — в общем, эту мебель даже в здании Министерства найти можно. Сидят на ней… хотя нет, это слово от греха нужно забыть, не произносить. Как те два зэка: слыш, а чо такое теория относительности. Ну, это… вот смотри, братан, ты щас чо делаешь? Как чо — по камере хожу. Не… Это тебе так кажется — а на самом деле ты сидишь. Все относительно. На Руси от сумы и от тюрьмы не зарекайся…

Терещенко Виталий Михайлович, бывший подполковник милиции, старший оперуполномоченный службы криминальной разведки МВД СССР, имеющий на своем счету одиннадцать бандитов отправленных на тот свет своими руками — это еще давно, когда он был начальником угрозыска в Чечено-Ингушетии (бросили на усиление) и был известен как «Враг» — высвободил из шпинделя станка обточенную заготовку — он изготавливал здесь ножки для мебели, по сто штук за смену. Вставил следующую заготовку, промерил, смахнул стружку, пустил станок. В смену он делал ровно сто заготовок — всегда сто и ни одной больше, хотя норма была более чем посильной, и если бы поднапрячься — то можно было бы сделать и сто тридцать и даже сто сорок ножек. Кое-кто так и делал, зарабатывая на досрочное освобождение — он — нет. В конце концов — освобождаться ему было не ради чего и не ради кого, жилья у него не было, кормить здесь кормили и работу давали — а компания сложилась теплая, мужская. Девять замначей по розыску только в его отряде — когда к власти пришел Андропов и начали громить министерство — основной удар пришелся именно по ним, потому что их всегда было в чем обвинить. Андропов действовал широко и нагло, он не карал отдельных людей — он разрушал систему целиком и делал все, чтобы эта система уже больше никогда не возродилась, не могла конкурировать с его Вторым и. особенно, Первым главным управлением КГБ СССР. Почему-то именно вторжения в епархию Первого главного управления больше всего боялся Андропов — возможно, было чего скрывать.

Громили кувалдами, ломали тщательно отлаженный и великолепно работающий механизм, которые шестнадцать лет настраивал главный мент страны Николай Анисимович Щелоков. Это при нем — почти не осталось ни воров в законе, ни захватов заложников не было, ни рэкета. Планы на восьмидесятые были грандиозные. Создать международную полицейскую службу социалистических государств со штаб-квартирой в Москве — Интермил. Создать в каждом регионе страны на базе Внутренних войск МВД — особо подготовленные роты спецназначения для борьбы с опасными криминальными проявлениями. Приняв за базу совершенно секретную армейскую систему боевого управления — полностью модернизировать ГИЦ, Главный информационный центр, добиться того, чтобы любой запрос с любого, самого сраного отделения милиции обрабатывался на первом этапе — за час, на втором, как техника позволит — за несколько минут. Создать центральный учебный центр МВД, используя материально-техническую базу, закупленную за рубежом, лучших офицеров — в качестве преподавателей. Создать центр подготовки Внутренних войск, используя опыт людей, прошедших Афганистан — группа Кобальт, она там была уже в семьдесят девятом. Все это — планов громадье — обернулось самоубийством Щелокова и Крылова, главного мозгового центра министерства, начальника штаба МВД и погромом всего министерства людьми с чистыми руками и горячим сердцем… так твою мать.

Терещенко зацепили на убийстве. Давнем, чеченском. Самое главное — он и в самом деле был виновен. Грохнул ублюдка, которого по закону осудить было нельзя, хотя по совести смерть он заслужил. Срок давности истек — но когда надо, советский суд на такие мелочи внимания не обращает. Перед оглашением приговора зашли двое… в костюмчиках. Сказали то, что их интересует, скажешь — свободен. Он их нахер послал. Послал он и тех, кто подполз к нему здесь — играть в такие игры надоело…

Паханом здесь в отряде выбрали Чередниченко… зарулили с ним в одно и то же время, да и работали с ним над одним и тем же только в разных группах, узнали друг о друге только здесь, и для офицеров криминальной разведки это было нормально. Чередниченко, имевший контакты на воле им потом и сказал — что Горбача грохнули. На следующий день по колонии поползло, кум нехотя вынужден был подтвердить. Нехотя потому что сам не знал что делать.

В двух станках от него. На другом станке, шлифовальном, не очень то полезном для здоровья трудился Хаджиев, бывший замминистра МВД Узбекской ССР. Человек он был не в авторитете — но все же общество не признало его гнилым, не опустило[72], хотя и в козырях он никогда не был — оставили мужиком. От него — люди узнали, что творилось в Узбекистане, когда туда приехал Гдлян. Его самого, Хаджиева, оговорил человек, с которым он встретился здесь — а здесь он сказал, что его прямо в кабинете привязали к столу и сказали, что сделают женщиной, если не подпишет протокол. Можно было бы и не верить — но тут поверили, потому что среднеазиаты особо и не отказывались от того, что брали. Да, брали. И немало брали. Но дело ли — так колоть, привязывать в кабинете и грозить сделать женщиной? До такого и они не додумывались — хотя многие имели на своем счету преступников, убитых «при задержании» потому что иначе покарать было нельзя. Узбекское дело было не просто узбекским — это дело должно было вывести на Москву и выполнить двоякую роль. С одной стороны — дестабилизировать Москву арестами, но самое главное — подозрением и неуверенностью. С другой — это был удар по региональным элитам, и одновременно с этим ударом КГБ активизировало напичканные осведомителями Народные фронты — сепаратистов.

Все это — неспроста…

— Терещенко!

Бывший полковник обернулся — к нему шел начальник отряда, Дмитрюк — Иди к куму. Вызывает.

— А план? Рабочее же время…

— Иди, иди…

Почти все заключенные перемещались по территории колонии без конвоя — все-таки милицейская зона, беспредела быть не должно. Поэтому Терещенко просто надел ватник, вышел из цеха, потом из производственной зоны, подошел к дежурному и сказал, что кум вызывает. Дежурный позвонил по телефону — и пропустил. Они знали, что заявилась какая-то комиссия — возможно, опять будут обрабатывать. Может — еще чего.

Надоело…

В комиссии было три человека. Хозяин — почему-то заключенные особо и фамилию его не помнили, не выделялся. Полканов — кум, довольный как кот, сожравший миску сметаны, аж лоснится… дерябнул уже что ли. Еще один — среднего роста мужик в штатском, неуловимо знакомый — где то встречались. В министерстве…

— Терещенко Виталий Михайлович, сорок шестой, сто вторая, начало срока… — начал докладываться осужденный Кум, не дослушав, поднял руку — Не нужно. Вон стул, садись.

Терещенко подвинул стул, сел — как на экзамене.

— Я генерал-майор милиции Гуров Александр Иванович — начал выкладывать на стол карты штатский — в данный момент председатель комиссии по расследованию преступлений в МВД СССР.

О как! По второму кругу, значит…

… Для начала хотелось бы уточнить некоторые моменты, потом будем говорить. Ваше последнее место службы?

— Министерство внутренних дел, центральный аппарат.

— Специальное звание?

— Подполковник милиции.

— Должность?

— Старший оперуполномоченный.

— Оперуполномоченный чего?

— Отдела.

Кум наклонился вперед, выложив на стол пудовые кулаки — по привычке.

— Вот что, Терещенко. Люди из Москвы приехали. Твое дело — читали. Не просто так приехали. Ты хвостом вертишь.

— Хвост оторвался — мрачно ответил Терещенко — путаете вы что-то, гражданин начальник.

— Старший оперуполномоченный криминальной разведки, направление — борьба с этническими группировками, сращивание подпольных коммерсантов с криминальным миром и партийными структурами, этническая организованная преступность. До этого — опер, затем замнач, затем начальник розыска по Че-И. Ничего не забыл?

— Нет…

Терещенко было неприятно — его настоящее личное дело было открыто не для каждого.

— Срок у вас какой?

— Десять лет.

— Еще сидеть?

— Семь, если амнистия не выйдет.

Гуров листанул какие-то бумаги перед ним на столе, возможно — его личное дело.

— Осуждены за убийство?

— Да.

— Себя виновным считаете?

Терещенко усмехнулся — Так приговор же вынесли, товарищ генерал майор… Суд у нас советский, социалистический законность блюдет. Невиновного не осудит, невиновного — освободит.

Члены комиссии переглянулись.

— Ты план выполняешь, Терещенко? — спросил Кум — Выполняю.

— Где работаешь?

— На станке. Ножки вытачиваю, ну и… на других подменять могу.

Гуров внезапно закрыл папку — и одним движением перебросил на колени осужденному — Ознакомьтесь.

Терещенко раскрыл папку. Это была сводка. Даже не сводка — своего рода внутренний циркуляр по статьям, который изготавливался НИИ МВД СССР и рассылался для обобщения. Сов секретный — потому что там такое…

Студенты К. Б. и Т (все — ЛКН[73]), 1966, 1967 и 1970 года рождения, студенты Института нефти и газа им. Губкина встретили на улице несовершеннолетнюю Т, после чего у них возник умысел на изнасилование. Действуя согласованно и совместно, они затащили Т в подвал, где в этот момент находился Ж, 1947 года рождения. Реализуя свой умысел они ударили Ж по голове, после чего связали Ж. и Т. После этого каждый из соучастников изнасиловал Т. Опасаясь разоблачения К найденным в подвале осколком стеклянной бутылки перерезал горло Ж, а Б — этим же осколком перерезал горло Т. После этого К, Б и Т столкнули тела в находившуюся в подвале яму и попытались присыпать их землей, после чего покинули подвал. Принятыми мерами К, Б и Т были изобличены, однако при дальнейшем производстве следствия Б показал, что это он предложил затащить Т в подвал и изнасиловать ее, К и Т возражали против этого. Потом он же, действуя по своей инициативе перерезал горло Ж и Т…

Принятыми мерами удалось установить, что некий Т, 1938 года рождения, ООР, криминальный титул «вор в законе» после освобождения из мест лишения свободы приехал в г. Москва и собирает банду с целью вымогательства денежных средств у ЛКН, занимающихся незаконным предпринимательством. Оперативными мерами удалось установить, что в банду входят два действующих и один бывший сотрудник милиции. В настоящее время возбуждено РД «Наемники» проводится работа с потерпевшими с целью получения заявлений и доказательственного материала. Работа осложняется тем, что потерпевшие запуганы, а так же опасаются за судьбу собственных криминальных промыслов.

Принятыми мерами удалось установить, что в период с 10 по 14 сентября 1987 года в г. Кисловодск в пансионате Берег проходила сходка криминальных авторитетов и лиц, занимающихся незаконным предпринимательством в особо крупных масштабах (оборот от 10 млн. руб. и выше). Удалось установить, что на сходке были приняты решения всемерно способствовать дестабилизации обстановки в стране с целью ослабления государства, разлагать правоохранительные органы, была введена система так называемой круговой поруки. Отдельно принято решение о направлении на юридические факультеты различных университетов лиц, связанных с криминальным миром (дети и иные родственники криминальных и деловых авторитетов) с целью последующего их проникновения в судебные и правоохранительные органы.

— По какому принципу отбирался материал?

— Лица кавказской национальности и криминальные группировки. В основном — криминальная элита теперь оттуда — ответил Гуров — свою-то повывели. Насколько я помню — это была ваша специализация.

— Была — подчеркнул Терещенко.

Кум покачал горловой раздосадовано.

— Товарищ генерал-майор. Может, перекурите? Да и в столовку пора… там по случаю приезда гостей медвежатинка найдется.

— Медвежатинка?

— А то ж. Дело хорошее. Мяса то нет нормального.

— Дело хорошее — подтвердил Гуров — А то! С ягодами таежными и с приправами местными. Пальчики оближешь.

Когда начальник колонии и московский гость вышли из кабинета — кум тяжело, нехорошо взглянул на несговорчивого зэка.

— Обиженку играешь?

Терещенко промолчал — Запомни одну вещь. Люди — могут быть не правы. А родина — всегда права. Потому что она, с. а, тебе жизнь дала. Мамка это твоя, понял? К тебе — с доверием, а ты мамку свою…

Сколько они молчали… сказать трудно. Просто сидели и смотрели друг на друга. Нет, не мерялись взглядами, ерунда все это, кто кого переглядит. Просто один — пытался постичь правоту другого, отбросить все то мерзкое, низкое, что есть в душе, копошащуюся там обиду, горечь, злобу. Вырвать это из себя, выплюнуть, выкинуть, забыть.

Как в свое время, в сорок первом — из-под расстрела, из пыточных на фронт шли. И ведь шли! Не для того, чтобы на ту сторону перейти — чтобы сражаться шли! И сражались! Почему-то никому не приходило в голову — сыпануть песку в работающий государственный механизм, отомстить за причиненную обиду. Ну не было тогда в головах этого.

Правильно это или нет — Бог судья. Но мы победили.

— На мне приговор висит — сказал после этого молчания Терещенко — Об этом — не беспокойся. Другие люди решать будут…

Барыбино, продолжение

11 декабря 1987 года

— Так с тебя что, судимость не сняли? — изумился замнач.

— Нет. Показали протест по моему приговору, внесенный замом генерального прокурора в Верховный суд. А дальше — как работать буду…

— Чудны дела твои господи…

— Как в гражданскую — подал голос молодой — тогда тоже, люди и со смертным приговором работали.

Водитель имел незаконченное высшее по истории.

— Сейчас не гражданская — сказал зам нач.

— Вот как? — послышалось с заднего сидения — а что тогда? Самая что ни на есть гражданская. Даже не гражданская — социальная. Уже идет…

В этот же момент, в прокуренной комнате, с давно не менявшимися занавесками и скудной обстановкой — продавленный диван, шкаф (из конфиската) с постельными принадлежностями, которые не стирали уже год как минимум и голой, засиженной мухами лампочкой под потолком, на вышеупомянутом продавленном диване находились майор московского ОБХСС Тимашук Павел Иванович, молодой, одышливый, чем-то похожий на счастливого хряка-производителя, по крайней мере, телосложением — точно, и некая Нина Иващенко, старший продавец в одном из центровых магазинов, относящихся к Мосплодовощторгу, двадцати четырех лет от роду, и весьма недурная собой. Чем они занимались — я скромно умолчу, замечу только то, что как только Тимашук приводил на эту квартиру свою агентессу — так соседи снизу непременно начинали стучать шваброй в пол. Пробовали они и милицию вызывать — но милиция отчего-то не приезжала — просто адрес находился в списках особого учета и был там записан, как конспиративная квартира, принадлежащая Управлению БХСС МВД по г. Москве. Собственно говоря, и майор этот трудился, не покладая рук аж старшим опером.

Когда у майора получилось… аж два с половиной раза — он сыто отвалился от девицы и всхрапнул — уставшее тело требовало отдыха, тем более что он с восьми утра на ногах, не присесть, ни прилечь, а при таком лишнем весе это не так то просто. Девица, ставшая агентессой в общем то не по своей воле, с неожиданной ненавистью посмотрела на своего… партнера, любовником он не был, потому что о любви не могло тут быть и речи — потом встала и пошла в ванную. Можно, конечно сказать, что внутри у нее все кипело от злости и омерзения, но того не было… перекипело все уже давно.

Нина Иващенко была лимитой… обычной лимитчицей, приехавшей в Москву. Родилась она под Тулой в семье, где мама была учительницей, папа — трактористом в колхозе. Папа пил… не то чтобы по черному — но изрядно, с запоями по несколько дней, влетало и матери и ей. Мать — уставшая, издерганная, озлобленная — срывала злость на учениках и, конечно же — на ней. А она — ненавидела этот быдляк, пошатывающегося даже когда трезвый отца, какую-то серую, вечно недовольную мать, своих деревенских сверстников… воняющих, грубых, начинающих лет в десять уже курить и прикладываться, подражая отцам, похабничающих и ржущих как лошади при этом. Нет слов, чтобы выразить копившуюся в ней ненависть ко всему этому, к тому, что окружало ее, к тому, чем она была и к тому, чем она в будущем должна была стать. На деревне бытует поговорка: если девки у нас все такие красивые — откуда же бабы-то такие страшные берутся. А вот — оттуда и берутся, пьяный муж, ни к чему не годный, поколачивающий, хозяйство и скотина, ребенок, потом еще один, потом еще — глядишь, и на месте дюймовочки — дурномясая бабища с остервенелым выражением лица, прущая на горбу мешок посыпки с фермы, украденный после вечерней дойки. Так оно и бывает.

Для того, чтоб этого не было — она была готова на что угодно.

Устроилась в областном центре в училище на штукатура — маляра, переспала с директором училища — потным, воняющим, очкастым — получила в итоге пять лет рабского труда в Мосстрое и койку в общаге на четверых. Как вырываться из общаги… о, это целая история. Вообще, если описывать будни московской общаги, где квартирует лимита… годов семидесятых- восьмидесятых… скажем, ЗИЛовской или Мосстроевской… это можно целый психологический триллер написать. Комната на четверых… с девчонками скажем, и каждая голодна и зла, каждая приехала в Москву не просто так, а чтобы зацепиться. Как? А как угодно — потому что в таких общагах, особенно женских, собирается совершенно определенный контингент, женщины в основном домоседки, счастья за тридевять земель не ищут, а если уж ищут, и такие вот собираются в одной комнате, в одном здании, злые на сегодняшнее свое положение неприглядное, на грязную и плохо оплачиваемую работу…

Не хватит слов, чтобы описать, что там бывает.

С Шалвой Булатовичем она ознакомилась случайно, на рынке. Рынки в ту пору в основном держали уже не крестьяне местные, а гости с Юга, к дамам они были неравнодушны. Смешно — но Нина решилась на это первый раз и сразу встретила свою судьбу — Шалву Булатовича, который работал в тресте простым бухгалтером, и при этом открывал дверь пинком к директору, давно купленному с потрохами — его бросили «на усиление» после андроповских чисток московской торговли, комсомолец невз…енный, так его мать. Получал он зарплату триста восемьдесят рублей в кассе, пять тысяч рублей от Шалвы Булатовича, исправно подписывал все документы и не питюкал. Попивал… комсомольцы на это горазды и даже не подозревал, что он не на один, на сто расстрелов[74] уже наподписывал. Впрочем, расстрел ему не светил — вариант с автомобильной катастрофой у грузинской общины, державшей трест, был уже отработан, концы, как говорится в воду, и с мертвого что возьмешь? А на рынке Шалва Булатович был потому, что через рынок толкали часть «сгнивших» и актированных на базах продуктов. Грузинская община вела дела широко, это тебе не усушка-утруска, которую русские любят, тут не по копеечке, тут тысячи летят. На базар уважаемый Шалва Булатович заглянул, чтобы собрать выручку недельную, которую накопили продавцы и посмотреть, как дела с товаром, не надо ли побольше сактировать или наоборот — что-то встало и того и гляди в самом деле сгниет. Отчаянная светловолосая девчонка понравилась грузинскому бухгалтеру… и Нине понравились пачки, которые передавали ее новому знакомому продавцы с торговых мест, особо ничего и не опасаясь — воры в законе, державшие район были тоже грузинскими. Так Нина придумала, как ей выбраться из осточертевшей общаги, от злых как крысы товарок.

Шалва Булатович не обманул — человеком он был в какой-то мере честным. Вместо общаги — малосемейка, для лимиты — все равно, что дворец. Продавец, потом старший продавец в ходовом месте — полтинник в смену получался по-любому, тем более что на ней в последнее время была целая секция и три продавца в подчинении. С самого начала Шалва Булатович дал понять, что серьезного не будет, жена у него была, были и дети — но по-своему он ее любил. После года сожительства — начал посвящать в кое-какие дела, а потом и вовсе сделал ее связной между ним и одним из его людей в ментовке, в ОБХСС. Знаете, как переводится? Один Будешь Хапать — Скоро Сядешь. Многозначительно, да? Шалва Булатович был человеком умным и всегда делился, когда надо было делиться. Вот и тут — поделился…

Тимашук, майор ОБХСС был не из простых. С ним надо было аккуратно, тем более что как мужчина… бывали у него иногда проблемы, не то, что у Шалвы Булатовича, который, несмотря на свой возраст, оставался молодцом. Тимашук постоянно чего-то боялся, осматривался по сторонам — и еще он был жадным. Патологически жадным, жадным настолько, что это было ей противно как женщине. Женщины не любят жадных мужчин, особенно — русские женщины.

Вздохнув, она проделала некие гигиенические процедуры[75], после чего обернулась полотенцем, даже относительно чистым — и вышла в комнату…

Тимашук спал — при этом его рука лежала на «кирпиче» денег, обернутом в несколько слоев газеты Правда. Боже… даже сонный, он точно нащупал свои деньги, те деньги, которые ему передала она — подарок от Шалвы Булатовича. Так уж получилось, что в их взаимоотношениях, не этот… платит ей за то, что трахает, а получается — она платит ему. От осознания этого факта — Нина нервно рассмеялась и Тимашук открыл глаза.

— Чо… — он шмыгнул носом как маленький ребенок.

— Ничо… — она вдруг разозлилась на него, толстого, потного, подслеповатого без очков — еще раз хочешь?

— Давай…

— А вот хрен тебе…

Он снова шмыгнул носом.

— Почему?

— По кочану. Ты мне когда последний раз хоть что-то покупал? А?

Тимашук сидел в постели и тупо лупал глазами на свою агентессу, пытаясь понять, что на нее нашло и чего она хочет.

— А чо хочешь?

— Да хоть чо. На шару больше — не получишь ничего, хватит. Достал ты меня понял?!

Майор ОБХСС почесал в голове, потом обратил свой взор на кирпич денег. Она с каким-то мстительным злорадством наблюдала за выражением его лица, за написанной на нем растерянностью, жадностью, непониманием. Он никак не мог решиться дать ей денег и лихорадочно раздумывал — сколько же дать. Тяжелые мысли майора ОБХСС прервал стук в дверь — не звонок, а именно стук.

— Это чо…

Она начала одеваться.

— Ничо… Думай быстрее.

— Это твои что ли?

— Какие твои? Пойди, посмотри…

Он напялил на себя трусы — семейные, залатанные. Смех и грех — но он был женат на доче одного большого партбосса, жил на Миусской площади, в доме, принадлежащем Управделами ЦК КПСС. Доча, которую надо было выдавать срочно замуж по беременности неизвестно от кого — боролась за мир в каком-то там комитете «Советские женщины за мир», дома почти не бывала, когда прилетала из Парижа или Мюнхена — привозила себе тряпки, что-то продавала, а ему только один раз костюм привезла, и то, потому что попросил. Его она и в грош не ставила и всеми силами давала это понять. Правда, если бы вскрылось, к примеру, что он тут с агентессой… крика было бы… А деньги, которые тут были… думаете, это только Тимашуку? Ага… папе это, папе, за крышу. Точнее — тестю, но все его папой зовут, так проще. Без папы и он сам бы в ОБХСС не попал, а если бы попал — не удержался бы. Ну и ему… кусок малый достанется.

В дверь продолжали барабанить.

— Да пойди, посмотри!

В майке, в наспех одетых штанах, с удостоверением в руке — читайте, завидуйте, мол — он пошел к двери. Посмотрел в глазок… какая-то бабка. Щелкнул английским замком.

— Что надо?

Дверь, которую он попытался придержать — пребольно ударила его по лбу.

— Шоколада… — исчерпывающе ответил на его вопрос замнач, заходя в квартиру — здорово, Паша! Разлагаешься?

— Валерий Палыч? — с ужасом сказал Тимашук, потому что именно в этом отделении и под руководством именно этого офицера милиции он начинал.

— Он самый. Это Боря… он после тебя пришел, ты его не знаешь, а вот это… наверное, знаешь, кто. А?

Если при виде свого бывшего начальника Тимашук едва не потерял дар речи — то при виде третьего человека, вошедшего в квартиру… верней, не третьего, понятых он пропустил перед собой — майор ОБХСС и в самом деле грохнулся в обморок.

Пришел в себя он на той самой постели… верней на том самом диване. Грязном… заляпанном чем-то липким.

— Пришел в себя? Вот… молодец.

Боря, самый младший по званию, контролировал Нину, которая уже успела одеться. Терещенко щелкал фотоаппаратом ФЭД, пачка с деньгами, аккуратно развернутая, чтобы были видны деньги — лежала на табурете. Раскладывать не раскладывали[76] — если начать раскладывать, не то, что стола — всей комнаты не хватит.

Валерий Павлович, замнач — занимался им.

— Что, Паша… расскажешь, чего?

Замнач смотрел обманчиво ласково.

— Это все она! — выпалил майор.

— Что — она?

— Ее деньги!

— А ты что тут делаешь? Это она тебе за трах что ли платила?

— Да! — выпалил майор, не совсем соображая, что говорит.

Валерий Павлович издевательски похлопал в ладоши, повернулся к задержанной.

— Это вы его так цените?

— Да пошел он… — устало сказала Нина — мразь поганая. Закурить можно?

— Курите… — замнач был обманчиво благодушен — если есть, чего. Боря сигаретку проверит, и курите.

— А что проверять то? — вылез Боря.

— Что — что… Может там записка в сигарете и задержанная от улик избавляется.

— А… понял.

— Во-во. Ты ее как агента, поди, оформил? — по-прежнему обманчиво ласково спросил замнач своего бывшего подчиненного. Вопрос этот был намного более серьезным, чем он казался на первый взгляд, потому что когда попал — каждое лыко в строку идет. Пьянка и секс с агентом — это называется бытовое разложение, само по себе — основание для увольнения по недоверию, если даже уголовное дело развалится на части. Дела такие начальство любит и не преминет воспользоваться, потому что в ОБХСС, как в последнее время и во всей милиции — человек человеку волк, подсиживают друг друга кто как может. Это раньше прикрывали, теперь…

— Это конспиративная квартира!

Замнач покачал головой.

— Смотри, Виталий Михалыч. Учишь, учишь, долдонов — а все без толку. Ты же, дуботол только что конспиративную квартиру расконспирировал.

— Так он ее и так уже расконспирировал. Твой что ли?

— Мой… Вышел замуж удачно.

— Женился — сказал молодой опер Боря, не сводивший глаз с Нины.

— Э, нет, дорогой. Молод ты еще, чтобы понимать. На дамочках с такими родственными связями, на которой имеет честь быть замужем капитан Тимашук…

— Майор — машинально поправил Тимашук.

— Поздравляю. Так вот — на таких дамочках не женятся, за них замуж выходят. Верней — не за них, а за родственников их. Деньги то, поди, папе нес.

Тимашук промолчал.

— Не хочешь по хорошему. Дело твое. Тетя Клава, вы, кажется в народном контроле[77] состоите?

— Так точно! — старушка, бодрая еще, несмотря на годы, помнила еще времена Усатого и смотрела на майора примерно так, как люди смотрят на крыс и тараканов.

— Вот давайте и напишем… акт.

— Так… надо же трех человек.

— Сейчас вы напишете. Если надо — мы подтвердим. Потом подпишутся, если вы скажете?

— Подпишутся… — тетя Клава теперь посмотрела на Нину и едва не плюнула — у-у-у… шалава, глаза бы выдавила, чтобы не видеть паскудство.

Нина из вредности показала старухе язык. Она пока не понимала, чем ей это все грозит, но полагала что с правовой точки зрения — ничем, ведь законом трахаться не запрещено, пусть этот ублюдок — и майор милиции. Кроме того, она ощущала какую-то странную злую гордость, будто кто-то отомстил за нее, за то, что ее использовали как общественную плевательницу — вот прямо здесь и сейчас отомстил…

А оперок то интересный… вон как глаза бегают. Молодой…

Тетя Клава присела на краешек дивана, по-прежнему не заправленного, ей дали папку, бумагу и ручку она на память принялась писать акт проверки народного контроля, как это она делала не один десяток лет. Милиционеры смотрели на нее — Тимашук с ужасом, остальные равнодушно. Тимашук смотрел на это так потому, что сейчас его бывший начальник нарушал один из ключевых принципов работы министерства, за нарушение которого карали вне зависимости от погон. Что бы не происходило — во всем надо разбираться между собой, и никто не имеет право выносить сор из избы. Народный контроль не подчиняется МВД, он подчиняется Партии, и если Валерий Павлович привел сюда представителя Народного контроля — значит все решено на таком верху, что страшно даже думать. И расстреляют — его, потому что ни один из начальников не станет гасить скандал, когда дело ушло наверх по линии партии. Да и вообще не будет гасить скандал — проще отдать стрелочников и потребовать сурового наказания. А тут у него — сто тысяч, на расстрел — запросто, взятка в особо крупном.

— Готово, товарищ подполковник.

— Вот и хорошо… Боря, бери задержанную, вези пока к нам. Скажи, чтобы мне машину сюда прислали, только помогайку[78] и без шума. И тетю Клаву потом завези, хорошо? Тетя Клава, вы уж извините…

— Да я… мразь эту… Да я… — старушка не играла, она и в самом деле ненавидела. Классовая ненависть, такое в последнее время и не встретишь…

— Все нормально. Не волнуйтесь, вам нельзя… Вот так. Боря, помоги. И смотри, чтобы задержанная от тебя не сбежала.

— От такого — не сбегу — Нина пошевелила плечами, чтобы продемонстрировать… ну, понятно, что женщин, таким образом, демонстрируют.

Красный как рак Боря проклял всю милицейскую работу… Если бы не эта старуха, которая вообще то не была представителем народного контроля, а была добровольной помощницей милиции, торчала у окна, да чуть что звонила, в дежурной части умучались выезжать… Когда Валерий Палыч к ней заехал и сказал, что милиции нужна ее помощь в деле Может… сначала бабу Клаву завезти, потом… нет, вредная старуха, того и гляди и на него акт напишет. А может… все-таки рискнуть. Кто не рискует — тот не только шаманского не пьет, тому и самогонки изъятой не достанется…

— Вот и хорошо. Нашли, значит, консенсус — блеснул Павел Валерьевич одним из выражений, пошедших в народ от почившего в бозе «виноградного»[79] генсека — давай, давай, Боря. Не стой как столб. И помогайку мне не забудь.

Когда за Борей с двумя женщинами закрылась дверь — Павел Валерьевич вернулся в комнату, в упор взглянул на своего деморализованного бывшего подчиненного.

— Что понял? — спросил он.

— А что… — огрызнулся Тимашук — только и дела, что стреляться.

— Тоже дело — замнач достал пистолет Макарова, выщелкнул обойму, бросил его на диван, он упал тяжко, увесисто, неотвратимо — давай!

— Э, Павел, ты чего? — резко сказал Терещенко — охренел в атаке?

— Нормально. Как — никак — со мной человек работал. Такое право у всех есть, хочешь — потом на меня свали. Не досмотрел.

Тимашук взял пистолет — осторожно, как голову ядовитой змеи. Тяжелый… никогда он не думал, что пистолет такой тяжелый. Восемьсот восемьдесят граммов. Нажать — просто нажать, это же так просто, приставить к голове — и нажать. И ничего не будет. Вообще — ничего.

Двое волков угрозыска внимательно наблюдали за ним.

Ничего не будет. Вообще — ни жить, ни дышать, ни… просто не будет его. Мир будет, эти ублюдки будут, которым он подносит — а его не будет.

Хрен вам! Если садиться — так всем вместе! И отвечать — всем вместе!

Пистолет со стуком упал на изгвазданный ковер.

— Понятно все с тобой — поверх денег легли листы бумаги, затем ручка — тогда пиши.

— Чего писать то? — спросил Тимашук.

— Анекдот знаешь? Приходит Чапаев в штаб, смотрит — Петька сидит и чего-то пишет усердно. Чапай к нему — Петька, ты чего пишешь? Да так… Василий Иванович, оперу вот пишу. Оперу? Опера дело хорошее. Нужное! А про меня напишешь? Напишу, Василь Иваныч, напишу. А про Анку? И про Анку напишу. А про Фурманова. И про Фурманова, Василь Иваныч напишу. Опер про всех велел писать. Пиши — генеральному прокурору Союза ССР, товарищу Рекункову Александру Михайловичу. У нас секретная директива: кто признался, сотрудничает со следствием, помог вывести на чистую воду других — в суде учтется, наказание будет минимальное по статье. Может, и химией как-то отделаешься. Написал? Дальше пиши — чистосердечное признание…

Москва-сортировочная

13 декабря 1987 года

Что такое — длинное, зеленое и колбасой пахнет? Это — электричка из Москвы.

Не смешно, кстати. Плакать хочется.

Продукты пропали как-то незаметно — вот они есть и вот — их нет. Дефицит… это слово родилось то в начале восьмидесятых, означало отсутствие чего-то на полках. При этом — люди как-то умудрялись питаться, что-то покупать, по статистике питались намного лучше, чем жители некоторых европейских стран. Конечно, очень значительная часть продуктов продавалась из-под полы, с подсобок, еще часть — распределялась в виде специальных заказов (то есть закупалась организацией оптом, а потом формировались заказы для сотрудников, кстати, очень разумная практика), часть питания люди получали опять таки на производстве. На каждом предприятии, в каждом учреждении существовала столовая, кроме того, существовали подшефные хозяйства, продукция которых, минуя магазинную витрину, попадала на стол к работникам завода-шефа. Нельзя были упускать из виду и личное подсобное хозяйство — хотя у горожан его почти не было, были дачи — в деревнях люди были более трудолюбивыми, не пили, держали корову, пару свиней, иногда барашков или коз, засаживали пару десятков соток картошкой, имели свой огород с плодовыми деревьями, кто и пасеку. То есть — отсутствие продовольственных товаров в магазине отнюдь не означало отсутствие их на столах, с голоду никто не умирал, в отличие от стран капиталистического мира очень значительная доля продовольствия распределялась, минуя магазинную витрину. Но даже с учетом всего этого — той доли продовольствия, которая попадала на магазинные полки, вполне должно было хватать, чтобы полки не были пустыми. А они были пустыми — все чаще и чаще. И если Горбачев обращал на это внимание «постольку — поскольку», ему вообще не нравилось решать болезненные и неприятные вопросы — то новая власть вынуждена была браться за дело всерьез. Концы с концами не сходились настолько серьезно, что объяснить это простым воровством было невозможно.

Если на западе студент подрабатывает в МакДональдсе — то в Советском Союзе студенту, желающему быстро сшибить деньгу — дорога одна, на товарную станцию, на базу с железнодорожными путями. Вагоны разгружаются в основном ночью, за вагон платят как минимум синенькую — то есть двадцать пять рублей. Ночью поработал, полстипендии за один день заработал — а днем, на лекции можно и поспать. Так и учились.

Вот ночью к базе одного из московских торгов, занимающего снабжением столицы нашей Родины мясом маневровый тепловоз с надписью «комсомольская инициатива, обслуживается одним машинистом» подогнал по ветке семь вагонов — рефрижераторов. База была не слишком то приглядной — на дворе грязь, ворота давно не красили, АБК[80] одноэтажный и старенький. Большие холодильники из красного кирпича, с одной стороны к воротам подъезжают вагоны, оттуда идет разгрузка в холодильники — а с другой стороны подъезжают рефрижераторные машины на погрузку. Получается, что самое старое мясо грузится в машины самым первым — и это правильно.

Вообще то, по штату здесь числились аж двадцать два грузчика — но из них работали только четырнадцать, а остальные — на места грузчиков директор базы Амангельды Бабурович напринимал своих сородичей, которые получили за счет этого койко-место в общежитии, московскую прописку, пусть временную, но можно сделать потом постоянную и гарантию от того, что их родная милиция не задержит за тунеядство.[81] Еще и зарплату получали, гады, как положено — за работу в ночное время, сверхурочные, тринадцатую, отпускные. Сородичи Амангельды Бабуровича были как один — крепкими, наглыми, небритыми молодыми людьми, они тусовались рядом с гостиницами, обирали мелких торговцев, занимались водкой до тех пор, пока новая власть опять не разрешила, торговали наркотиками, пытались рекетировать таксистов. Это была самая настоящая банда, зарождающееся организованное преступное сообщество, находящееся в процессе первоначального накопления капитала, авторитета и криминальных связей. Но поскольку грузить все же надо — Амангельды Бабурович за свои деньги нанимал бомжей, которые тогда уже появились и студентов на ночные погрузочно-разгрузочные работы. Нанимал он людей за свой счет, потому что именно так он договорился со своими сородичами — он дает им работу, они ему — крышу и никто никому ничего не должен. Деньги у Амангельды Бабуровича были и немалые — потом у него изымут миллион сто тысяч рублей.

Сегодня Амангельды Бабурович, после окончания рабочего дня первым делом подбил черную бухгалтерию — не меньше половины мяса пускалось «налево» по серым схемам, двойную бухгалтерию вел он сам, только ему понятными записями, самое смешное, что эти бизнесмены пользовались государственным имуществом для своего личного бизнеса, не несли никаких затрат на его содержание и получали от своих действий чистую прибыль. Но Амангельды Бабуровичу было все равно: еще отец говорил ему, что все русские — бараны, поэтому нет ничего плохого в том, чтобы их остричь.

Верно?

Получилось нормально, Амангельды Бабурович подвел итог и довольно потер ладони. Немало надо передать наверх — но и ему останется. Хороший день он решил отметить глотком КВВК — коньяк выдержанный высшего качества, которого в магазинах не было уже давно — а вот он им при желании мог мыться. Спиртные напитки ему и не только ему поставлял Гиви Несторович, он работал в Мосспиртторге на одной из баз грузчиком, но на самом деле он приглядывал, чтобы работники не воровали — база то давно принадлежала грузинской общине, а это — не государство, тут за воровство спрос другой — наизнанку вывернут. Амангельды Бабурович не так давно послал ему доброй говяжьей вырезки на шашлык — а Гиви Несторович отдарился коньяком. Натуральный обмен… а вы говорите, дефицит, дефицит… Дефицит только у тех, у кого или в кармане пусто, или в голове.

Глотнув коньяка и аккуратно запечатав бутылку — не просто пробку обратно закрутил, а еще и кусок пленки положил, как в пузырьке с лекарствами, чтобы не выдыхалось — Амангельды Бабурович пошел нанимать людей на ночную работу.

Парни уже стояли у ворот, Амангельды Бабуровичу повезло, что он нашел себе таких грузчиков. Из института физкультуры имени Лесгафта, крепкие, туши только так бросают и культурные вдобавок. Как-то раз бомжей нанял — так один, о Аллах, помоги — обосрался прямо в холодильной камере, другого места ему не было. Пьяные, расхристанные. А эти — нет, нормальные, трезвые, покурить в сторонку отходят, мясо оно сильно запах вбирает, даже мороженое. Хорошие ребята…

— Работа есть, начальник? — весело спросил бригадир, веселый парень, пошутить умеет. Деньги на него все выписываются, отчетность, однако.

— Есть, как не есть. Семь вагонов придет — по двадцать пять. И… три КамАЗа — ну… пятнадцать за каждый пойдет?

— Нет, не пойдет. Сорок за вагон, двадцать за КамАЗ.

— Ай, как нехорошо… А еще комсомолец наверное. Комсомолец?

— Комсомолец, комсомолец. А ты начальник, где-то еще грузчиков видишь? Всех уж наняли.

— Все равно — сороковник много. Тридцать пять дам.

— За КамАЗ — все равно по двадцать.

Амангельды Бабурович тяжело вздохнул. Цены, цены…

— Договорились. Заходи…

Подтащили вагоны, Амангельды Бабурович вместе с представителем железной дороги прошелся вдоль вагонов, посмотрел пломбы, подмахнул акт. Потом кусачками начал перекусывать проволоки, которые фиксировали двери.

— Так, значит. С этого вагона начинаете. Пойдем, покажу куда. Вон… видишь? Где коробки? Вон туда. Там и вешай, и аккуратно, чтобы не сорвалось. Понял? Давай — я сейчас приду, скажу, что дальше делать.

Сам Амангельды Бабурович вышел на улицу — на противоположной стороне темной, торговой улицы, где по обе стороны — базы да тресты — стояла его шестерка, довольно новая, купленная по очереди. Предлагали ему восьмерку новую, только в серию пошла — отказался, нечего светиться. Завел машину, подогнал задом к погрузочной рампе, открыл багажник, расстелил полиэтилен. Самолично выбрал полутушу, надел рукавицы, перенес ее в багажник. Тому, этому… уважение оказать, тут не столько деньги, сколько именно уважение. Немного оттает — он ее разрубит, разложит по пакетам — завтра распределит. Уважение — оно в торговле немаловажно, тут рука руку моет и обе… ладно, молчу, молчу…

— Начальник, что дальше то делать?

Амангельды Бабурович пошел, проверил, как разгрузили, отсчитал семьдесят рублей — он расплачивался сразу, это тоже важно. Если человек хорошо поработал — вознаграждать его нужно сразу же, а не к Новому году и чем-то материальным, а не вымпелом «Передовик производства». Заработал — тут же и получи. Государство глупое, этого не знает — поэтому и бардак кругом и везде.

— Теперь эти два… Вон туда кладите. Давайте…

У ворот сверкнули фары, раздался гудок клаксона.

— Подождите… Пока не делайте ничего. Сейчас.

Амангельды Бабурович побежал к воротам, открыл — за ними были три КамАЗа, бортовые, а не такие, на которых мясо возят.

Водитель головного приоткрыл дверь.

— Мы от Юрия Михайловича.

— Заезжайте. Видите, где холодильник открытый? Туда — вставайте.

Амангельды Бабурович пробежал рысью до холодильников, когда машины только еще тяжко ворочались во дворе, разворачиваясь на погрузку.

— Значит, так. Вагоны пока в сторону, грузим машины. Я покажу что грузить.

Один из студентов института физкультуры высунулся во двор.

— Так это ж обычные КамАЗы! В них мясо — нельзя.

— Поговори!

Старший дал говорливому подзатыльник.

— Помолчи. По двадцатнику, начальник?

Амангельды Бабурович вздохнул.

— Грузите. По двадцатнику…

Когда КамАЗы выехали со двора базы — один из студентов, переминавшийся с ноги на ногу крикнул.

— Я сейчас! По маленькому!

— Сачок! — крикнули вслед и засмеялись.

Студент подбежал к забору — с той стороны стояла машина, бежевая пятерка. В заборе была дыра, и у дыры был человек.

— Что?

— Три КамАЗа, товарищ капитан. Бортовые. Мясом под крышу погрузили.

— Бортовые?

— Да, не изотерм. Только ушли. Номера…

Студент по памяти продиктовал номера…

Капитан, который никогда не работал в ОБХСС, которому и положено было заниматься подобными вещами — а работал сначала в уголовном розыске, а сейчас перевелся к генерал-майору Гурову в созданную им криминальную милицию — подбежал к машине (закупили оптом для новой службы тысячу машин только для Москвы, для советского мента одна машина на двоих — дело неслыханное), скользнул на заднее сидение.

— Погнали!

— Куда?

— Прямо! На шоссе давай! И рацию дай!

— Понял… — водитель врубил передачу.

Милиционер опустил окно в машине, выставил длинную антенну рации.

— Артек, я Двина! Машины пошли! Три бортовых КамАЗа, идут колонной, госномера… Взять под наблюдение, доложить!

— Все разгрузили? — Амангельды Бабурович, успевший соснуть ненадолго в своем кабинете, поднял голову, мысли были шальные, вялые. Здоровье подводит… днем, а потом и по ночам работать — нехорошо.

— Все, начальник.

— Сколько там… — директор базы полез в карман.

— Ну… лет десять, думаю, получите.

Амангельды Бабурович недоумевающее поднял взгляд на своего грузчика — тот держал в руках раскрытое удостоверение с красными корочками.

КамАЗы перехватили уже на выезде на шоссе — собственно говоря, больше им деваться и некуда было. Ночь — но все равно вели одной машиной.

Ночь. Свет фар, летящая навстречу дорога. Хрип Джо Дассена в дешевенькой магнитоле.

— Товарищ капитан…

— Что?

У капитана уже слипались глаза.

— А эти — куда едут?

— Их и спроси.

На самом деле — что-то неожиданное. Никак не думали, что поедут в область. В Москву — понятно, где-то разгрузиться, потом продать налево, а в область то зачем? Там что — еще какие то склады? Неужели — в госрезерв?

Да быть не может. Это кто же такое позволит — на обычных бортовых КамАЗах мясо в госрезерв везти? Хоть даже и зимой… вон погода, вчера дождь был! Такого головотяпа — за ноги да об угол…

Машина была новой, шла ходко…

— Дела… — сказал капитан, повидавший на своей милицейской жизни много всего — чтобы ты знал, молодой, раньше такая лайба, как у нас с тобой — хорошо, если пара на отдел было. И остальное… фотоаппарат друг у друга занимали.

— А как же работать?

— А так и работали…

Работали — химичили, били подозреваемых, липовали. Полно было новеньких, которые ни хрена не умели — уголовники над ними буквально измывались. Партийные, проверяющие — душу вынимали по каждому поводу. Капитан уже хотел рапорт писать, обрыдло все — тут власть сменилась, Гуров, уважаемый в министерстве практик начал создавать криминальную милицию. По американским канонам — двое полицейских, напарники. Делили так — один опытный, повидавший, второго — брали с последнего курса милицейского училища. Как объяснил Гуров — ему нужны были люди, которые еще работать не умеют — чтобы изначально учились работать правильно. За передачу опыта — доплачивают. Оружие — не только не отнимают[82], даже заставляют все время носить с собой. Одна машина на двоих, причем старшему можно этой машиной пользоваться во внеслужебное время — вообще неслыханно. Через пять лет — всем бесквартирным обещают квартиры. Это конечно еще Горбач говорил, но почему-то в этот раз — капитан поверил.

Планов никаких нет, что есть по тому и работают, за раскрытие начисляются баллы в зависимости от тяжести раскрытого — но плана нет и палками заниматься не заставляют. Все — как у людей, вот так и работать можно.

Только интересно, все же — куда эти гаврики мясо-то повезли…

— Куда дорога идет?

— В область, тащ капитан… — чуть испуганно ответил водитель, пришедший в милицию из армии, отслуживший в Афганистане — во Владимирскую.

— Да это я и без тебя знаю… Ладно… езжай и не суетись. Не приближайся к ним.

— Есть…

Конечно, капитана, как и любого советского мента было за что сажать. Всех — было за что сажать, вся система была на этом построена — не виноват тот, кто не работает. Но в капитане было то, что и должно быть в настоящем, правильном менте — он ненавидел уголовников, ненавидел их лютой, желудочной, классовой ненавистью. Его бы воля — всех бы поставил на краю канавы свежевырытой — и из пулемета. И вот потому то его и таких как он, Гуров, сам разыскник и опер, каких поискать — брал к себе. Про беспредел говорил коротко — накажу. И все. Они были людьми одной крови, сделанными из одного теста и не надо было долго объяснять за что именно — накажу. Все это — знали.

— Тащ капитан, они сворачивают.

— Проезжай- вскинулся капитан — не снижай скорость! Проезжай!

Жигули прокатились мимо темного и мрачного пустыря… было темно и непонятно было, куда и в самом деле пошли машины.

— Куда это они… тащ капитан.

— Тормози.

Жигули тормознули на обочине. Они уже съехали с основной дороги, тут ночью машины почти не ходили.

Капитан хлопнул по карману, проверяя на месте ли пистолет.

— Сдай назад. Перекрой выезд на трассу.

— А вы?

— А я за ними.

— Тащ капитан, одному нельзя. Я с вами.

— Делай, что сказано! — вскипел капитан — молод еще!

— Есть… — убито сказал афганец. Опять не доверяют…

Капитан выскользнул из машины, Жигули резко сдали назад.

На самом деле — в схеме работы криминальной милиции СССР было заложено глубоко рациональное зерно. Совершенным безумием был одномоментный призыв в МВД большого количества неквалифицированных кадров — с заводов, учреждений, из армии. Система может переварить эти кадры, но до определенного предела, дальше начинается лавинообразный процесс распада кадрового ядра криминальной милиции. План, предложенный Гуровым, был прост: быстро только кошки котятся. На то, чтобы подготовить нормального разыскника нужно пять лет. У него в криминальной милиции собраны все, кого смогли найти и заманить — из тех, кого можно называть профессионалами розыска — и каждый за пять лет должен подготовить себе напарника. Дальше — лет пять этот напарник должен работать, прежде чем он сам наберется такого опыта, что сможет готовить себе смену, за это время его бывший наставник подготовит еще одного новичка. Милицейские институты конечно важны, но практического опыта работы на земле нельзя заменить ничем. Дальше — через десять лет тех, кто сможет готовить себе смену — количество их теоретически должно удвоиться… с учетом нормальной нормы убыли — не справился, не захотел, не дай Бог погиб. Таким образом — к двадцати годам, когда уйдут на пенсию многие из тех, кто был в первых рядах новичков — службе удастся обеспечить не только здоровое воспроизводство кадров, но и обеспечивать этими самыми кадрами обычные РОВД.

А кадровая проблема в МВД была острой.

Попытка усилить состав МВД за счет резкого сокращения численности второго и пятого управления КГБ СССР закончилась тем, чем она и должна была закончиться — катастрофой, причем практически сразу. Обленившийся, привыкший «дуть дела», разбираться с интеллигентами за хранение Солженицына, аппарат, столкнувшись с реальностями криминальной жизни страны — убийствами, изнасилованиями, грабежами, этническими бандами — буквально взвыл. Хомуты — так раньше презрительно назвали ментов ГБшники — а вот теперь им довелось узнать, каково и в самом деле тащить на себе лямку милицейской работы. Если взять количество «брошенных на усиление» сотрудников КГБ — не в руководящие кресла, как раньше, а на улицы — то третья часть из них сразу подала рапорты, не дожидаясь перевода, еще примерно двадцать процентов сделала это в первые дни работы. Из оставшихся двадцать процентов показали себя опытными профессионалами, которые и в самом деле нужны были в милиции, с кадрами была полная катастрофа — оставшиеся поделились примерно пополам. Первая половина подыскивала место работы на гражданке, рассчитывая написать рапорт сразу, как только это место будет. Вторая — сбивалась в группы, пыталась противостоять своим ненавистным коллегам, хомутам — но милиционеры, отлично знающие как разбираться с подобными «устойчивыми группами» побеждали за явным численным превосходством.

То, что увидел капитан милиции, когда по ночной проселочной дороге добежал до места остановки КамАЗов — повергло его в шок.

Машины стояли рядком на проселочной тропинке — и с них сбрасывали мясо. Просто так сбрасывали, на землю. В темноте злобно рычали, грызлись собаки — видимо, не первый раз такое было, уже были прикормлены. Впрочем — три КамАЗа — мяса могло хватить всем дворовым собакам Москвы.

Сильно пахло гнилью.

И вот тут — капитан допустил ошибку. Он был битым и тертым милицейским волком, брал банды — но зрелище вот так вот, просто сбрасываемого на дорогу мяса, не продаваемого из-под полы, не заносимого на какой-то «левый» холодильник — потрясло его своей иррациональной дикой бессмысленностью до глубины души. Он, в конце концов, был обычным советским человеком, с ненормированным рабочим днем — и когда он приходил в магазин, мяса там естественно не было. Он вырос в нормальной стране — и просто не мог себе представить, ради чего нужно уничтожать продукты, которыми можно накормить людей, это выходило за рамки его мира, не лезло ни в какие ворота. И поэтому — вместо того, чтобы снять с предохранителя Макаров — он просто шагнул вперед и крикнул.

— Вы что делаете, паразиты!?

Те, кто сбрасывал мороженые туши через борт — засуетились.

— Мага, кто это?

Один из тех, кто бросал мясо — спрыгнул из кузова.

— Ты кто?

— Милиция!

— А… Начальник, ну виноваты. До свалки не доехали. Нас тут… мясо послали выбросить. Сгнившее. Видишь, как пахнет?

— Ты же нормальное мясо выбрасываешь! А ну, документы! Быстро!

— Вот, смотри. Все правильно и накладная.

Капитан достал карманный фонарик, который всегда носил с собой, он вспыхнул, ослепив его, привыкшего к темноте — и таджик изо всей силы ударил милиционера по голове. Остальные, подскочив как крысы, начали бить его ногами.

Пришел в себя капитан у колес КамАЗа, руки были закованы в его же наручники.

Рядом продолжался спор.

— Все сделаем! Тут собаки, бросим его, натравим — они его загрызут. Потом наручники снимем — и ищи ветра в поле.

— Дурак! За мента — вышка! Ты думаешь, поверят?!

— Да кому он нужен. Мент он и есть мент.

— Надо грохнуть и закопать. Пропал — и с концами. Мне Ваха говорил, он ментом устроился — нет тела, нет дела.

— Копать сам будешь? Земля мерзлая… ишак…

Дурак… как мальчишка попался. Так и надо…

— Стоять! — вспышка выстрела разрезала воздух, ударила по ушам — назад, стреляю на поражение! Руки!

И — еще один выстрел, на сей раз — не в воздух, пуля прошла так близко от головы старшего, что он почувствовал, как шевельнулись волосы.

Шайтан…

Младший больше не был младшим, учеником. Перед бандитами стоял младший сержант Советской Армии Александр Бабурин, разведчик семидесятой мотострелковой бригады, стоявшей в Кандагаре. А в Кандагаре были правила применения оружия, несколько отличающиеся от правил применения оружия в советской милиции. Точнее, правило было одно: если не ты — то тебя! Поэтому, младший сержант Бабурин в критической ситуации не очень то задумывался, что за эти два патрона, которые он сейчас истратил, потом придется отписываться, возможно, и объясняться перед прокурором. Не задумывался он и о том, сколько ментов сидит сейчас по зонам за то, что неправильно применили оружие. Он видел перед собой врагов, напавших на своего командира, и готов был при дальнейшем сопротивлении — применить оружие на поражение без малейших колебаний. И бандиты это почувствовали… на Востоке вообще очень тонко чувствуют, кто на самом деле силен, а кто там… трость, ветром колеблемая. Младший сержант Бабурин был готов убить всех без малейших колебаний и сомнений — значит, он был сильным человеком, а сильному — надо подчиняться.

— Не стреляй, начальник, ради Аллаха, не надо — с просительными нотками в голосе заговорил один из бандитов — мы ничего не делаем!

— Руки! Руки держать на виду!

— Не стреляй, начальник, не стреляй. Хочешь, все возьми!

— Лечь на землю! Лечь на землю! Руки вытянуть, ноги расставить! На меня не смотреть! Не смотреть, убью!

Точно так же разведчик шмонал караваны в далекой стране. Караваны, обманчиво мирные, но несущие под грудами разноцветного тряпья смерть людям. Почти год в досмотровой группе — многому учит.

— Не шевелиться! Руки на виду! — младший сержант ударил одного из таджиков ногой по голове — оружие есть!?

— Нету начальник, нету! Мы мирные!

— Не смотреть, убью!

В кармане у разведчика — он привык к некоторым вещам с войны и так и жил на гражданке — нашлось пять метров крепкой веревки и трофейный душманский выкидной нож. Отхватив несколько кусков и используя их, как в Афганистане для таких целей использовали парашютные стропы — младший сержант связал преступникам руки, потому что наручников у него столько не было.

— Лежать, убью!

— Да лежим мы, лежим… больно…

Только обезвредив преступника, разведчик подошел к капитану. Тот, со скованными наручниками руками, прислонился к колесу КамАЗа, елозил, пытаясь встать.

— Как вы?

— Руки… наручники.

Разведчик посмотрел по сторонам.

— Ключа нет. Может… — он поднял пистолет.

— Ты что, охренел?

Младший сержант вернулся к бандитам, весело объявил…

— У кого ключи от наручников — бить не буду. Выкинули — сами щас ползать и искать будете. Или — собак натравлю.

— Не надо собак, начальник…

— Что, харам? Где ключи, гнида?

Собак беспомощно лежащие на земле задержанные боялись не меньше, чем сумасшедшего мента с пистолетом. Укушенный собакой не попадает в мусульманский рай, сержант это тоже знал — по Афганистану. И знал, как на этом играть.

— Ну?!

— У меня ключи, начальник. В левом кармане…

Младший сержант нашел ключи, освободил свого старшего. Тот неуверенно поднялся, держась за голову.

— Помочь?

— Я еще и тебе помогу…

Это было сказано для форса — голова и в самом деле раскалывалась. В темноте злобно рычали, грызлись из-за куска мяса собаки

Генеральная прокуратура Союза ССР

Ночь

Задержанного Амангельды Бабуровича привезли не просто в какую-нибудь райпрокуратуру — а в генеральную, потому что дело было — особой важности. Там его уже ждал — дожидался поднятый с кушетки — раскладушки спецпрокурор. Спецпрокурор потому что этот прокурор был выделен исключительно для взаимодействия с криминальной милицией и для производства следствия по делам особой важности. Для того, чтобы исключить возможность давления, а так же попадания дел к прокурору, сросшемуся с организованными преступными кланами — следствие по этим делам вели военные прокуроры. Военные — потому что в рядах военных прокуроров была минимальная коррупция, они вообще не сталкивались с делами, с которых мог быть хоть какой-то навар. Что возьмешь с солдатика или шпиона? Кроме того — военные прокуроры отличались дисциплинированностью и даже соглашались вот так вот дежурить по ночам, в кабинете с раскладушкой. Правда за это было поощрение — за каждую отдежуренную ночь — сумка с продуктовым заказом и банка настоящего бразильского кофе, который было не достать.

Амангельды Бабуровича не били — но лопнул он почти сразу. Во-первых — специалисты криминальной милиции сознательно выбирали самое слабое звено в цепи, во-вторых — когда он увидел, что на прокуроре не синий, прокурорский, а военный, темно-зеленый мундир — с ним чуть не случился инфаркт, прямо на пороге кабинета. Военный прокурор — все прекрасно знали, какие категории дел расследует военная прокуратура и что положено за подобные дела. Тем более — он уже отсидел три часа в камере, устроенной для тех, кого привезли в автозаке, но пока не поднимают на допрос — а рядом кто-то включил пленку из фильма ужасов. Смелости таджикскому торговцу это не добавило.

Военный прокурор оказался сухим в кости, тщательно выбритым до синевы щек, несмотря на ночное время мужичком лет пятидесяти, военный мундир на нем сидел как влитой, на носу — дешевые очки, на рукавах — нарукавники, чтобы мундир не портить. Амангельды Бабуровича они напугали — он подумал, что это — чтобы кровь на мундир не попала.

Быстро покончив с заполнением шапки допроса — дело нудное, но необходимое — прокурор снял очки, уставился на него каким то странным взглядом, в котором была…

— Жалость…

Нет, не жалость. Что-то другое.

— Что смотрите? — не выдержал Амангельды Бабурович.

— Да вот думаю… По нашим то делам понятно, за что расстрел. Таких и надо расстреливать. А вот по хозяйственным…

— А вы докажите!

— Докажем, дело не станет…

За что… За отправки налево… пусть докажут. Надо же ревизию, только после ревизии могут колоть. Нет ревизии… на пушку берут. Факт недостачи то не установлен!

— Ревизию сделаем — словно прочитал мысли спецпрокурор — дело не в этом.

— А в чем?

— Да вот в чем. Вы где родились, простите?

— В Ленинабаде, вы же спрашивали.

— Хорошо там?

Амангельды Бабурович не понял вообще, о чем речь.

— Вы о чем?

— О городе? Хорошо там живется?

— Хорошо… — настороженно ответил Амангельды Бабурович, не понимая, к чему клонит спецпрокурор.

— А продукты там есть?

— На рынок сходи — все есть.

Спецпрокурор улыбнулся.

— Я в туркестанском округе начинал… Как осень — все на базар. Какой изюм… А летом — какие дыни…

На взятку что ли намекает?

— У меня там знакомый есть из военных — сказал Амангельды Бабурович — полковник Ташаев, знаете?

— Нет, не знаком. Слышал только. Я давно там не служу.

— А что так, товарищ начальник?

— Квартиру дали… — просто сказал спецпрокурор — не отказываться же. Да и к тому же на округе начальство сменилось. С новым не сработались…

— Друзья просто так не меняются…

Пальцы прокурора выстукивали allegrо на поверхности стола.

— Взятку намекаете, подследственный?

— Упаси Аллах. В мыслях не было.

Прокурор вздохнул.

— Я для чего с вами об этом говорю, подследственный… так и понять не можете. Думаете, вы один такой? Вот я думаю — за что вы людей так ненавидите?

— Людей? Почему я их ненавижу то…

Амангельды Бабурович и в самом деле ничего не понимал. Он никогда не отличался ненавистью к людям. Были соплеменники, которых надо пристраивать, помогать, продвигать — и они будут точно так же продвигать тебя. Были глупые русисты, которых надо стричь как баранов. Но разве ты, когда стрижешь барана — ты его ненавидишь? Нет, ты просто его стрижешь, вот и все, так?

Он начал вспоминать… ему не нравилось то, куда вел его прокурор. Они что, подкинули какую-то антисоветчину, гады? Вот гады… он вспомнил недавнюю историю, как директору гастронома Марку Исааковичу при задержании подкинули антисоветскую литературу, какие-то шпионские пленки и теперь дело вели под расстрел. Неужели и ему… а что, пока он тут сидит — в дом зашли да и подкинули. Не могут за одно — так за другое…

Гады!

— Почему ненавидите? Вот я тоже думаю — почему. Родина вам город построила — Ленинабад, город Ленина. Вы в детский садик, в школу ходили. Вам — все было, страна о вас заботилась, люди о вас заботились. Вот скажите — вы хоть одного голодного видели?

Амангельды Бабурович — вспомнил из детства — был в их городке дивана. Сумасшедший, какой-то старик без родных, с длинными седыми волосами… он был безвредный, просто ходил по улицам города, его кормили, кто чем мог, он принимал без благодарности, да и не нужна была никому его благодарность, кормили потому что так требует традиция, дивана близок к Аллаху. Потом подонки из КГБ схватили его, увезли… люди говорили, что те сфабриковали дело, что дивана какой-то шпион. Потом говорили, что его положили в больницу.

Но он этого тут не скажет. Ждете, пока он разговорится, а потом — антисоветская агитация? А вот хрен вам!

— Не видел!

— Правильно… — кивнул головой следователь — потому что их не было. Вот скажите — у вас стариков уважают?

Вопрос был внешне безобидный. Амангельды Бабурович думал — думал — и не придумал, чем он может навредить.

— Уважают…

— А что бы эти старики сказали, если бы узнали, что вы продукты целыми машинами на свалку вывозите?

О, Аллах… за это что ли?

— Какие продукты?

— Мясо. Сегодня.

Неужели сдали…

— Так это мясо… Оно же испорченное. У него трихноз врач нашел. Торговать в магазин нельзя.

Что за… Справку ветврача купить… пятьдесят рублей, у него эта справка есть… не такие они дураки. Неужели за это…

— Трихиноз… — помрачнел следователь.

— Ну да! Справка есть, в кабинете! Можно, поедем, я покажу! Мясо — есть нельзя!

Остальные… послал же баранов… будут молчать… свои.

— Вот я и думаю — сказал следователь — за что вы так людей ненавидите. Людям мяса не хватает — а вы мясо на помойку вывозите! Ладно, если бы из-под полы… я бы понял. Ну, имеете свой гешефт с государства, людей обираете — но мясо-то все равно съедят, не одни так другие. Но вы не так, вы его на свалку и собакам. Трихиноз, мать вашу.

— С какой целью Пушков приказывал вам гноить, а потом вывозить продукты на свалку? Вы понимаете, что это вредительство? Вы понимаете, что там были и годные продукты?

— Да понимаю я… Понимаю.

— Так для чего?

— Сидели… в бане… года четыре назад. Это не Юрий Михайлович начал, до него еще было. Под коньяк и придумали.

— Что — придумали?

— Да то… Продажа-то у нас как идет — с подсобок. Чем дороже продал — тем лучше. А если на полке лежит — так кто пойдет с подсобок покупать, верно?

— Продолжайте, продолжайте.

— Вот мы и придумали. Не я… мне просто нельзя, если по-другому работать — сожрут. Надо продукты, которые на базы привозят… в торговлю не пускать, потом комиссия, актировать — и на свалку. Чем больше так — тем меньше на прилавках. Значит — люди будут у нас покупать, а не где-нибудь еще. И по дорогой цене. Опасно же… посадить могут — поэтому, чем больше наценка, чем дороже ты продаешь — тем лучше.

— Но почему вы вывозили на свалку не только испорченные, но и еще качественные продукты? Ведь их же можно было… хотя бы продать через подсобку.

— А цены то… Откладывали… что через подсобку продавать. Цены высокие, не всем по карману. Что осталось — куда девать? Ну, сам я себе возьму… ну у меня две собаки дома — но и они столько не съедят. Ну… людям подарю. Ну… кто у меня работает без куска не останется. Все равно много остается. Это — и выкидывали.

— И сколько вы так выкинули?

Амангельды Бабурович закрыл лицо руками.

— Я не помню, товарищ следователь. Не помню…

Москва, Лубянская площадь

Дом-2[83], второй этаж

11 декабря 1987 года

То ли чего то опасаясь, то ли желая продемонстрировать несмотря ни на что свою близость к органам и понимание их проблем, генерал-майор госбезопасности Гейдар Алиев приказал оборудовать себе, помимо кабинета на Старой площади и в Кремле — еще и кабинет в Доме-2. Когда-то давно, еще работая к КГБ АзССР, он мечтал о том, что рано или поздно у него будет кабинет в этом здании. Это, кстати, нормально — когда у солдата в ранце маршальский жезл. Сейчас же, когда ему оборудовали кабинет в восстановленном после нападения террористов Доме-2, когда его ввели (не имея на то права) в коллегию КГБ с правом совещательного (лично настоял, чтобы только совещательного) голоса, когда он впервые вошел в подобранный для него кабинет — он не испытал ничего кроме чувства усталости. Русские в таком случае говорят — глаза бы ни на что не глядели.

Тем не менее — Председатель Президиума Верховного Совета СССР Гейдар Алиев не имел права ни на усталость, ни на то чтобы закрыть глаза. Враги рядом, он это отчетливо чувствовал чутьем старого партаппаратчика, выходца из контрразведки. Теперь, когда они победили — его начнут валить.

С собой он привез из Азербайджана несколько человек, отобранных, преданным только ему и никому другому, каждого он учил и воспитывал лично. Внедрение он проводил очень осторожно, стараясь светиться в самой меньшей мере, чтобы не подставлять этих людей и не подставиться самому. Больше половины из этих людей были не азербайджанцами, а русскими, Баку еще с тех времен, как там нашли нефть, стала интернациональным городом, а Алиев и вовсе был интернационалистом, национальный фактор учитывал, но на национальность хорошего, верного человека ему было наплевать, русский — так русский. Часть людей он демонстративно внедрил в КГБ — для того, чтобы запудрить глаза людям, которые за ним следят, часть осторожно и планомерно двигал наверх. Они двигались даже не из Азербайджана, поскольку первое, что сделал Алиев, когда вышел на союзный уровень, стал членом Политбюро — вывел наиболее верных и преданных ему людей из республики, разбросал по всему Союзу, добился для них наилучших стартовых позиций — севера, Дальний Восток, Германия, Ленинград… Теперь часть из них должна была оставаться на местах, часть — аккуратно перевестись в Москву. Это был процесс не месяца, не двух, Алиев знал, что против него уже что-то готовится — не может не готовиться! Но не спешил — в таком деле спешка хуже измены.

Сейчас Гейдар Алиев совершал то, за что его — если информация попадет не в те руки — могли обвинить в чем угодно и уничтожить прямо сейчас. Он читал документы последнего сталинского периода, в частности — материалы Девятнадцатого съезда КПСС, последнего при жизни Сталина, а так же часть из имеющихся следственных документов по делу так называемой «Банды Берии». Материалы этим были взрывоопасны до сих пор, если глава государства — а Алиев был главой государства на данный момент — читает эти материалы, то объяснение может быть только одно. Он задумал отстранить партию от власти и стать реальным, а не опереточным главой государства. Партия — он это отлично понимал — была живым, разумным организмом, и людей с такими замыслами уничтожала неотвратимо. В свое время — она уничтожила самого Сталина, куда уж ему…

Советский союз изначально отличался двойственностью власти. Есть государственный аппарат — советы, совнарком, потом совет министров — и есть партия. Генеральный секретарь ЦК КПСС — фактически являлся главой государства — но юридически же он им не был, юридически главой государства являлся он, Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Тем не менее — партия поставила под контроль государство, в ЦК КПСС был фактически параллельный аппарат управления страной, который давал обязательные к исполнению указания. Среди этого партийного аппарата — на взгляд Алиева — примерно треть (в самом аппарате ЦК КПСС) была дельными людьми, реально тянущими воз управления огромной страной, третья часть — пустозвоны и пустобрехи, оставшаяся треть — конченые ограши, которые собирались и собираются разрушить страну. В аппарате ЦК толком не провели никакой чистки… Шеварднадзе, Яковлев — это хорошо, конечно — но ведь только дурак не понимает, что они не сами по себе были. Они росли в стране, учились в тех же школах, выдвигались по партийной линии, над ними были начальники, и не один, а несколько — и что, ни один не разглядел? Бред. Значит — разглядели, но либо попустительствовали, либо еще хуже — сознательно потворствовали, потому что сами были единомышленниками этих предателей и хотели того же самого, чего хотят они. Хотели разрушить страну.

Проблема была в том, что если обязанности у одних, а права у других — начинается бардак. Министерства — низведены до роли технических управляющих, ЦК и профильные отделы взяли на себя координацию и разрешение конфликтов, а так же принятие окончательных решений. Это, конечно, хорошо — но почему бы тогда аппарат ЦК, занимающийся техническими вопросами не перевести в Совет министров и поставить их заниматься тем же самым. А идеологов?

А что — идеологов? А идеологов — гнать надо! Яковлев, который должен был заниматься идеологией — оказался предателем, о какой идеологии, о какой агитации может идти речь, если главный агитатор — предатель? Как председатель КГБ АзССР Алиев отлично знал настроения людей — в семидесятые годы пятое управление захлебывалось в делах анекдотчиков и антисоветчиков[84]. Что такое анекдотчик? Это человек, который не верит тому, что говорят и в жесткой, доступной народу форме высмеивает действительность. Но если этих анекдотчиков так много — значит, не верит значительная часть народа, значит с идеологией полный крах! И кого наказали? Кого сняли с должности? Если у вас такая работа — языками чесать — так и чешите, как положено! А если не можете — так и гнать поганой метлой! Улицы мести!

Попробуй, погони…

Перед тем, как читать подобные вещи — генерал Алиев запирал дверь, приказывал ни с кем не соединять. Час — вот все время, что он мог себе позволить, документы брал в кейс, носил с собой, нигде не оставлял. На папках не было никаких пометок…

Час. Не больше.

Сегодня, он взял с собой дело Берии. В официальном деле, которое ему удалось достать в копии — он моментально заметил подлог, все дело было липой. Но, как ни странно — больше, намного больше информации содержалось в делах «Банды Берии» — то ли решили, что нет уже смысла липовать, то ли еще что…

Итак, дело Берии явилось всего лишь продолжением «дела Сталина», окончательным разгромом группировки, которая пыталась выдернуть Советы из-под власти ЦК КПСС. Одно из обвинений так и звучало — Берия во время работы Спецкомитета давал поручения партийным органам и требовал их выполнения, это ему поставили в преступление. По видимому — точно такие же мысли были у Сталина, Берия всего лишь пытался воплотить их в жизнь.

Сталин…

Алиев помнил суд на Мир-Джафаром Багировым, не сам видел, по рассказам знающих людей. Когда судья сказал всем садиться — люди продолжали стоять, смотря на того, кому они поклонялись КАК БОГУ, на Мир-Джафара Багирова, бывшего начальника НКВД, который победил бандитизм и благодаря которому республика, даже до революции неплохо развитая — сделала гигантский шаг вперед. И лишь когда Мир-Джафар негромко сказал — садитесь, товарищи — все сели.

Расстреляли…

Так что ни о какой вере, по крайней мере, в Азербайджане — с тех пор говорить не приходилось. Генерал Алиев был умным человеком, и понимал — что безверие начиналось именно оттуда.

А вообще — нужна ли вера? Верит ли он сам, член Политбюро ЦК КПСС?

Генерал Алиев оторвался от чтения, задал сам себе этот вопрос — в одиночестве, чтобы никто не мешал.

Нет, не верит?

— А кто- верит?

Он произнес это вслух — и испугался. Он сам не понял, как у него это вырвалось.

Генерал Алиев не мог припомнить ни единого человека наверху, ни среди своих подчиненных, ни в составе ЦК, про которых он точно мог бы сказать: этот человек — верит. По-настоящему верит, а не совершает ритуальные телодвижения, и говорит правильные слова. Не было таких людей! Ни единого! И он сам — когда умер Хозяин[85] и его стали отодвигать, и раньше, когда он был первым заместителем председателя Совета министров СССР — он в первую очередь оценивал людей по тому, как они пригодны к работе, как выполняют поручения, могут или не могут организовать работу, а во вторую очередь…

А во вторую очередь — никак не оценивал.

Другой вопрос — а нужно ли это все — верить, поклоняться давно умершим в сознании идолам? Может быть — просто жить, и работать?

Нет… Сразу ломать нельзя. Но идея интересная. Кто его поддержит… да многие. В армии, в милиции, да и во многих других местах — озверели от охамевших парткомовских, от обязательных читок «Малой земли», от… да от многого озверели. Горбачев — его же не просто так многие с самого начала поддержали? Не просто так. Многое всем надоело…

Алиев снова углубился в чтение — времени так сидеть и размышлять нет.

Берию уничтожил партаппарат, и те люди в партаппарате, которые хотели уничтожить остатки сталинского. В СССР существовало куда больше спецслужб, чем это принято было считать, они постоянно мимикрировали, меняли вывески — но суть оставалась неизменной. После Великой отечественной Берия создал Спецкомитет, организацию, имеющую только одну цель — атомное оружие, первый и второй спецотделы в ней исполняли соответственно функции разведки и контрразведки. Часть из бериевских кадров после того, как власть в органах взял Абакумов перешли еще в одну спецслужбу — ГУСИМЗ, Главное управление советского имущества за границей, параллельная внешняя разведка. Всеволод Меркулов, еще один бериевский кадр, один из лучших — возглавил министерство Госконтроля — примечательно, что это было сталинское министерство, первым наркомом госконтроля СССР был сам Сталин. Простого человека на эту должность не поставили бы, это тогда было круче, чем отдел административных органов ЦК КПСС сейчас.

Расстреляли тогда — всех.

Или не всех? Неужели не всех?

Только сейчас генералу Алиеву пришла в голову мысль, страшная мысль. Он так ведь до конца и не понял, с кем он сел в одну лодку. Им он был нужен как член ЦК партии, бывший первый запредсовмина СССР и генерал государственной безопасности. Тем не менее — он так и не понял до сих пор, кто из действующих членов ЦК КПСС и в какой степени принимал участие в перевороте. Если ему предложили должность первого лица в государстве, пусть официально первого, но все же первого — может быть, кроме него больше никого в ЦК и не было? Может быть — ставка как раз сделана на него?

А тут можно додуматься до многого. Например — а что если часть этих самых «засекреченных» спецслужб, часть агентурных сетей и сетей влияния — выжили и сейчас на полном ходу? Старые большевики умели строить организации, у них был опыт — тридцать лет борьбы против самодержавия и друг с другом. Агентурные сети строили в Москве при угрозе захвата ее противником, строили на Западе в межвоенный период, строили… возможно, что строили по всей стране. Если те, кого пытали в подвалах в пятьдесят третьем, никого не сдали — организация могла выжить. И действовать до настоящего времени… никто ведь толком не проверял атомный комплекс, а средства на него грохали такие, что можно не одну спецслужбу содержать, замаскировав подо что угодно…

С другой стороны — и ему, генералу Алиеву — не хотелось окончить свою жизнь в подвале.

Кто будет против…

А все. Все — и будут против. Все до последнего человека — понимания никогда не найдешь, это тебе не митинг, с криками «Вся власть советам». Все те, кто сейчас есть в Политбюро, в ЦК — все они и будут против, потому что для них — это потеря привычного. Если он сделает ошибку — то окажется в подвале, как все эти. Мешик, Деканозов, Гоглидзе, Меркулов.

Все, хватит. В сторону от таких мыслей…

Создание атомной бомбы… Восстановление промышленности… Восстановление страны после тяжелейшей войны.

Что-то в этом было. То, чего нет сейчас, чего все потеряли, забыли — или просто не хотят вспоминать, потому что боятся. Тогда — могли, а почему-то сейчас — не можем.

Генерал Алиев открыл протокол допроса Меркулова, начал вчитываться. Лажа явная… причем состряпанная очень топорно. Сейчас если бы кто-то из контрразведчиков положил ему на стол столь топорно сляпанное дело — в момент схлопотал бы строгача. Это в лучшем случае.

Что же было на самом деле? На что их кололи?

Генерал начал пролистывать дела.

Оккупация Германии. Вывоз ценностей — дошло явно не все.

Выезд Берии в Германию.

Подготовка к сдаче позиций в Германии — объединение. Это — и в самом деле или преступление или ошибка, которая хуже любого преступления.

Предательские переговоры по Корее. Бред… никаких доказательств, просто лепят и все. Заставляют подписывать…

Размышления генерала Алиева прервал стук в дверь. Он нахмурился — никто не должен был знать о том, что он здесь, и он приказал не беспокоить его ни при каких обстоятельствах. У него тут даже секретаря не было. И если кто-то осмелился побеспокоить его — значит, и впрямь произошло что-то серьезное.

Алиев прошел по кабинету, отпер дверь. За дверью стоял личный порученец Председателя КГБ СССР.

— Товарищ, Алиев, вас срочно ищут по вертушке.

И весьма выразительно показал глазами наверх.

Вместе с порученцем, Алиев спустился на второй этаж, в кабинет председателя. Там никого не было — чиновная вежливость, при разговоре по вертушке следовало оставлять человека в одиночестве.

— Алиев, слушаю…

— Гейдар Рзаевич… — суховатый, бесстрастный голос Громыко — мы бы просили вас срочно приехать в Кремль. У нас заседание Политбюро.

— Что-то случилось?

— На заседании обсудим. Чрезвычайная ситуация, по вашей линии.

— Хорошо, я буду через двадцать минут.

Алиев положил трубку вертушки, вышел в приемную.

— Что за ЧП произошло? — громко спросил он.

— Товарищ Алиев… — сказал один из генералов — в Кабуле, около посольства СССР взорвали автобус с детьми. Есть погибшие…

Москва

16 декабря 1987 года

Патриаршьи пруды

Когда-то давно — по крайней мере, так говорят — в этих тихих местах на свет явился сам сатана. Верить можно по желанию… но мне кажется что и в самом деле, где еще появиться сатане, как не в Москве тридцатых? А может это просто место такое… притягивает всякую бесовщину.

Время было уже позднее, темное. Бескрайние русские просторы схватил мороз, шел снежок — именно снежок не снег, каждая снежинка падала невесомо, но значимо, ложась на только что подернувшуюся ледком черную стылую воду.

Человек, который просто сидел на скамейке и ждал кого-то, был одет в длинное серое пальто, теплый шарф и кепку, которая совершенно не подходила к такой погоде. Он был родом из теплых краев, где минусовая температура это уже мороз, и потому он мерз, его организм, уже старческий, никак не воспринимал новый климат, мерзкий и холодный. Но он терпеливо ждал, этот старик, потому что договорился встретиться именно здесь.

Конечно же, его охраняли — человек, занимающий такую должность, не может быть без охраны. Пять человек и две машины, по его настоянию охрана не показывалась ему на глаза. Там, где он жил до этого, он никогда не имел никакой охраны, пусть у него могло быть немало недоброжелателей — потому что лучшая охрана это авторитет. Когда все блатные в городе знают, что стоит только поднять руку на кади, судью, и тебя растерзают в камере — можно не иметь никакой охраны. А растерзают потому, что кроме явной власти есть тайная, которой нет и не может быть в стране победившего социализма — но она есть, она все больше поднимает голову. Только Сталин в свое время сработался с тайной властью, он родился совсем недалеко отсюда и хорошо понимал, с чем и с кем не стоит связываться. В его государстве все было рационально — он не искал лишней беды, хотя и не уклонялся от вызова, он знал могущество тайных сетей и умел им пользоваться. Это потом Хрущев, весело и размашисто стал ломать кропотливым трудом созданное… так наломал, что до сих пор аукается.

Второй человек прибыл на встречу не на представительском Зиле, как полагалось ему по статусу, а на скромной черной ГАЗ-31, только что входящей в моду в Москве — квадратной. Правда номера машины были 0010, принадлежала она Управлению делами ЦК КПСС. Человек этот был подготовлен к превратностям погоды куда лучше: он ездил на Уренгой, на прииски, разбираться, что там происходит, и нефтяники подарили ему германскую рабочую куртку, такую теплую и в то же время неприметную на вид, что он ее так теперь и носил по Москве. Его тоже охраняли, охраняли куда серьезнее — целая бригада девятого управления КГБ, шесть машин — но и здесь охране было приказано «не светиться», не показываться на глаза…

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Гейдар Алиев вышел из машины, которая после этого не припарковалась, а поехала дальше — она так и будет курсировать в ожидании сигнала от прикрепленных — неспешно пошел вглубь небольшого парка, оглядываясь по сторонам. Черные, корявые деревья как шайтаны, пробудившиеся под землей, тянули свои ветви к черному, беззвездному небу. На Патриарших сейчас почти никого не было, только старики и молодые парочки.

Ахмад Хасанов, депутат Верховного совета СССР трех созывов, переброшенный на работу в КГБ по «партийному призыву» неспешно поднялся навстречу спешащему к нему Алиеву.

— Ассалам алейкум, Ахмад-муаллим — первым, не по должности, а по старшинству поздоровался Алиев.

— Ва-алейкум ас-салам Гейдар-аскер — Хасанов использовал довольно редкое и многозначительное приветствие, назвав своего собеседника воином.

— Какой из меня аскер, Ахмад-эфенди… я теперь кабинетный аскер… моя битва — за столом с карандашом.

— В Коране сказано, Гейдар, что тот, кто помогает словом, советом или мнением, не менее опасен, чем тот, кто сражается. Если это, конечно дельные советы.

— Коран источник мудрости… — задумчиво сказал Алиев — и он же источник большой беды.

— Ты не прав, Гейдар — возразил кади — источником беды всегда являются люди. Коран — это оружие в войне, не более того. Мы можем владеть им или нет — но мы не можем делать вид, что его нет.

— Да, он есть…. Как ваши сыновья, Ахмад-эфенди?

— Мои сыновья делают то, что и должны делать, Гейдар. У каждого из них своя дорога — и стоит ли мне, старому человеку, навязывать им свое общество.

— Мне говорили много хорошего про твоих сыновей — сказал Алиев — говорят, что они совсем не берут взяток.

Кади пожал плечами.

— А смысл, Гейдар? Берет малую толику лишь тот, кто не способен взять все целиком.

Берет малую толику лишь тот, кто не способен взять все целиком…

Гейдар Алиев, несмотря на то, что он никогда не забывал о своих азербайджанских корнях — все же был глубоко советским человеком. Его карьера представляла собой типичную карьеру self made man, человека, который сделал себя сам, если пользоваться терминами английского языка. В те годы СССР представлял большие возможности для такой карьеры, что было то было. Родился в небогатой семье, сам додумался учить русский язык, осознав, что это — язык власти. Сам пошел на курсы НКВД, сам делал карьеру, целенаправленно и упорно. Как и все сотрудники КГБ Гейдар Алиев был прагматиком и циником, он хорошо понимал, что с трибуны говорится одно, но в жизни часто бывает совсем другое и ничего в этом нет. Но все равно он был советским, воспитанным по советским лекалам человеком, и одно из основополагающих понятий, которое вложили в него этим воспитанием, было изначальное равенство людей. Он жил и воспитывался в обществе, где дети первое, что читают в букваре — мы не рабы, рабы не мы, он был твердо уверен, что терпением, трудом, интригами, кумовством — но наверх может пробиться любой, это зависит от его способностей или испорченности или того и другого разом. Но все равно — только от себя.

А вот сейчас перед ним стоял совсем другой человек. Его с детства учили, пусть тайно, но все же учили, что он рожден для того, чтобы властвовать, а другие — чтобы повиноваться ему. Это прав — властвовать, он воспринимает как свое неотъемлемое, ничем не ограниченное право, и что самое страшное — находится немало людей, готовых ему подчиняться. И его сыновья — а каждый день делает карьеру — тоже воспитываются в таких же рамках и понятиях, что они — властители, в том числе властители людей. С этим ничего нельзя поделать, он знал это как никто другой, он боролся с кланами, он запрещал детям юристов поступать на юридический, чтобы разрушить опутавшую Азербайджан паутину. Но все равно — бесполезно, не только властители выражали волю властвовать, но и рабы — подчиняться, а против этого — не попрешь. Как же все-таки слаб человек, которому дали свободу, и который готов эту свободу променять на тайное подчинение невидимой власти.

Но плохо ли это? Он, будучи председателем КГБ Азербайджана, а потом и первым секретарем компартии немало видел проворовавшихся чиновников. Ощущение они вызывали такое, как будто ты соприкоснулся с чем-то нечистым и мерзким — слезы, какие то бессвязные покаянные клятвы, всегда одни и те же, синюшные губы, валидол. Тогда с этим боролись строго, уже от десяти тысяч могли дать расстрел, но эта статья работала для того, чтобы бороться с конкурентами. Воровали все, и даже кого-то расстреливали, и даже много расстреливали — но только тех, кто или не поделился с кем-то наверху, или вызывающе себя вел, купил, к примеру, дорогущие серьги жене и та стала светить ими на всех углах. А так — входили в положение… конечно, давали по минимальной планке, лет десять, если на этого человека не было заказа.

А вот Хасанов — брать и в самом деле не будет. Кусовничать… так, кажется, уголовники выражаются. Очень точное слово «кусовничать». Какой смысл кусовничать если все и так твое?

— Думаешь, сможешь взять? — чуть обиженно спросил Алиев.

— А что — нет? На земле лежит, подбирай, не хочу. Нет здесь власти, Гейдар, все сиюминутное какое-то…

— Сиюминутное — согласился Алиев — сегодня ты на коне а завтра ты… Но это не важно. Я хочу услышать, Ахмад-муаллим, твое мнение о Ясенево.

— Ясенево… Хорошие люди, Гейдар, что тут еще скажешь. Политически грамотные…

В голосе судьи слышалась едкая ирония.

— С политической грамотностью много не навоюешь.

— Ну… это издержки, так сказать.

Алиев помолчал. Потом — тихо спросил, как будто не зная сам, и желая услышать из чужих уст.

— Все так плохо, Ахмад-муаллим?

Знали все. И знали все… Алиев никогда не работал по линии ПГУ на исполнительских должностях, он был чистым контрразведчиком. Потом, когда он стал председателем УКГБ по Азербайджанской ССР — он был вынужден заниматься кое-какими делами ПГУ, потому что каждое управление КГБ имело свою специализацию. Специализацией азербайджанского УКГБ были Иран и Турция, потому что даже языки, турецкий и азербайджанский относятся к одной группе и сильно схожи, а в Иране проживают больше миллиона азербайджанцев. Более того, южные азербайджанцы пишут арабским алфавитом, и из них получаются отличные арабисты, не впадающие в ступор от необходимости писать «задом наперед». Но все равно — Алиев, будучи генералом контрразведки, боялся даже предполагать, что делается в Первом главном управлении, в разведке, после того, как там побывал верный ставленник Андропова — Владимир Крючков.

— Все не так плохо, Гейдар, ты напрасно волнуешься раньше времени. У тебя есть много людей знающих языки и страны, умеющих читать чужие письма и даже стрелять. Наверное, это и есть та разведка, которая нужна на Западе.

— Но не на Востоке.

— Ты прав. Не на Востоке. Любого из тех людей, которых называют арабистами, раскроют враз. Потому что ни один из них не сможет произнести на память суру Корана, да так, что тот, кто слышит эту суру с детства, не почувствует фальши. Они могут работать с кем-то из правительства, я признаю это — особенно если правительство придерживает социалистической ориентации. Но не более того, на улице они не сойдут за своих.

— И что ты предлагаешь?

— Сначала, я хочу послушать тебя, Гейдар-аскер. Что предлагаешь ты. Ты хочешь прийти на Восток? Но зачем он тебе?

Алиев долго думал, прежде чем ответить.

— Афганистан кое-что нам показал, Ахмад-муаллим. Он показал, что мы беспомощны. Мы можем иметь десять тысяч атомных бомб — но мы не в силах справиться с маленькой, горной, отсталой страной. Нам чего-то не хватает. Но самое главное — о нашей слабости знают наши враги. А это очень опасно — когда твой враг знает о твоей слабости.

— Американцы? — спросил кади.

— И не только, но в основном они.

— А стоит ли беспокоиться, Гейдар? Разве они знают больше нашего? Разве они свои на Востоке? Ты знаешь, что такое нусра?

— Нет.

— Нусра, Гейдар — это помощь. По крайней мере, те, кто смотрят на форму, а не на суть — думают, что это так. Но на самом деле нусра это не совсем помощь в нашем понимании слова. В мире, в котором живет ты и я, за помощью следует рахмат[86]. В том мире за нусрой может последовать удар ножом в спину. Американцы пришли в Пакистан и думают, что если они платят, то они и заказывают музыку. Американцы пришли на Ближний Восток, и думают, что если у них есть авианосцы, то их будут уважать. Они дают нусру тем, кого готовят на погибель нам — но на самом деле они готовят погибель себе самим. Те, кто пришел в Пакистан учиться искусству войны — они родом не из наших краев. Они родом с Востока, из Эмиратов, из Саудовской Аравии, из Судана, Египта, Марокко. Когда они выучатся — они пойдут домой и понесут пожар стихов войны[87] в своих душах.

— Пока что они идут на нас.

— Вот то-то и оно. Пока что. Когда говорят пушки — разведке делать нечего.

— Есть Пакистан.

— Пакистан это не Восток. Это страна, где правит человек, который забыл о том, что все мы ходим под Аллахом. Это легко исправить. Но это — не Восток.

Алиев молчал.

— Гейдар-аскер, когда мы говорили с тобой последний раз, я попросил тебя об одном. Не лукавить передо мной, ибо я старый человек.

— Я не могу сказать больше того, что сказал.

Судья снял кепку, стряхнул с нее снег. Снова надел.

— Можно и не говорить. Я догадался, о чем речь.

Алиев снова ничего не сказал.

— Много времени есть? — в лоб спросил Хасанов.

— Думаю, что нет. Расклад простой — мы или они. Сражение будет происходить там. Там — будущее, там люди, но самое главное — там нефть.

— Год?

— Да. Может больше, может меньше.

— Это мало — сказал старик после раздумий.

— Что есть.

— Тогда надо искать друзей.

Оружейники, военачальники и дипломаты

Ирак, Тикрит

Президентский дворец

08 января 1988 года

Самолет долго не сажали — пыльная буря, говорили о том, чтобы уходить на другой аэродром. Январь- месяц плохой погоды в Ираке, но самое страшное пекло будет позже, в самом начале весны, тогда же начнутся настоящие пыльные бури, когда человек не видит пальцев на вытянутой вперед руке. Но все равно — садиться по метеоминимуму Тикритского аэропорта было нельзя и первый пилот, опытнейший подполковник советских ВВС послал гонца в небольшую кабину, расположенную сразу за пилотской, где сидели несколько человек в штатском.

— Товарищ Маршал Советского союза, разрешите обратиться?

Старик в штатском и в старомодной серой шляпе поднял на офицера глаза от какого-то журнала, с самолетом на обложке, который он читал. Журнал был на английском.

— Обращайтесь.

— Товарищ Маршал Советского союза, командир корабля, подполковник Тихоненко просит вашего разрешения уйти на запасной аэродром — сказал бортмеханик, внутренне робея: не каждый день капитан обращается к маршалу.

— Интересно… сказал старик с иронией, перекрикивая шум — а если я буду управлять войсками, я обращусь за советом к подполковнику Тихоненко?

— Извините… товарищ Маршал Советского союза… есть…

Бортмеханик бросился обратно в кабину, докладывать. Старик сказал сидящему напротив него человеку средних лет толстяку, с которым он работал в принципе то по одной специальности.

— Вот в этом то и проблема, Юрий Дмитриевич.

Председатель Государственной технической комиссии, Герой социалистического труда, заведующий отделом ЦК КПСС Юрий Дмитриевич Маслюков согласно кивнул.

Подполковник Тихоненко, выслушав сбивчивые слова бортмеханика, мрачно глянул в самолетный блистер, где бесновалась песчаная стихия, и выругался так, что диспетчер Тикрита, учившийся на диспетчера в СССР, едва не уронил наушники.

— Один раз умирать. Садимся…

Огромный Ил сел без происшествий — офицер только в последний момент принял штурвал на себя, когда штурман, находящийся в остекленном носу самолета истошно заорал — земля!

Несколько автомобилей Мерседес-560, белые как один, потому что на Востоке черные машины быстро превращаются в душегубку для едущих в них, ждали самолет, вылетевший из Ростова на Дону в одном из ангаров, по сигналу они быстро выехали на бетонку, набирая ход и догоняя самолет, почти невидимый в бушующей пыльной буре.

— Погода как по заказу… сказал один из сидящих в машине на заднем сидении людей, среднего роста, толстый и усатый — никто ничего не увидит.

— Аллах Акбар… — сказал другой пассажир машины, не такой толстый как первый, среднего роста, чем-то похожий на первого.

Первый — его звали Али Хасан Абд аль-Маджид ат-Тикрити — незаметно покосился на брата с испугом и недоумением. Он знал, что в сегодняшнем Ираке нет человека, могущественнее его, за исключением его брата, и сыновей его брата, Удея и Кусея, младший из которых руководит Амн-аль-хасс, президентской охраной. Он знал, что брат прикажет его уничтожить только в одном случае: если тот организует заговор против него или не сообщит о заговоре, как только ему станет об этом известно. Он прекрасно знал о подозрительности своего брата и о том, какую систему он придумал, чтобы не стать жертвой взбунтовавшейся армии как король Фейсал или генерал Касем, которого расстреляли прямо в телестудии, а потом показывали два дня на всю страну его труп. Показывали, как один из расстрельщиков, лейтенант по чину, когда включали камеру — плевал в лицо генералу Касему, уже мертвому. Сейчас такое почти невозможно: за каждым из офицеров следят трое равных ему по званию и положению, узнав о том, что тот за кем они наблюдают, связался с подозрительными людьми, они обязаны донести. Если они не донесут, и свершится покушение на Раиса — казнят всех четверых. Точнее не четверых — Раис требовал за покушение казни не только причастных, но и всех членов его семьи. По всей стране колесили большие холодильные полуприцепы, закупленные в СССР, они останавливались в городах и воинских частях для того, чтобы забрать казенных, их тела увозили в неизвестность, не давая хоронить — обычно либо сжигали, либо растворяли в кислоте, чтобы на земле не осталось и следа от предателей. Счастье было тем, кого просто расстреляли — людей переезжали танками, бросали под каток или под поезд, сжигали заживо, погружали в ванны с серной кислотой. Все это было только ради одного — чтобы внушить непроходящий, неизбывный страх[88].

Али был вознесен братом так высоко, как только это возможно, в Багдаде было не протолкнуться от аль-тикрити, племени из Тикрита, тех с кем маленький Саддам играл в пыльных подворотнях Тикрита в солдатиков, им прощалось все — грубость, откровенная глупость, воровство — но за все это следовало платить преданностью, собачьей, нерассуждающей преданностью. По-иному на Востоке править нельзя, правило «я и мой брат против моего двоюродного брата, я и мой двоюродный брат против всего остального мира» никуда не девалось, оно было верно при любом режиме и любом строе и полные благих намерений кончали как генерал Касем или Нур Мухаммед Тараки. Но Али Хасан Абд аль-Маджид ат-Тикрити не мог понять своего брата, он не мог прочесть его мыслей, спрятанных за двойной завесой — непроницаемых черных очков, которые он так любил носить и не менее непроницаемых глаз. Он не мог понять, верит ли брат в Аллаха или он безбожник и мунафик. Все-таки Али — да и сам Саддам родились в семье, где почитали, как могли Аллаха и сам он тоже, хоть и вырос — верил в Аллаха и в воздаяние. Он никак не могу понять брата и его игру, и оттого страшился, не знал, какового его место в ней, или вообще никакого нет. Брат пытался играть одновременно в нескольких направлениях, он считал себя новым Навуходоносором — и одновременно писал кровью Коран, он покупал советское оружие — и в то же время заигрывал с американцами. Али Хасан отлично знал о том, что заигрывал, знал о том, с кем и как он встречался тайно, чтобы обсудить складывающееся на Востоке положение.[89] Они воевали против Ирана, против персов и шиитов, ставя тем самым на кон все — в стране большинство составляли именно шииты, а не сунниты — но тем самым брат примерял корону лидера и властителя всего арабского мира. Игра эта пугала Али, он знал, что брат рано или поздно доиграется — но он не смел сказать и слово против, просто делал то, что брат ему приказывал. Без разговоров, без рассуждений — просто делал и все.

Автомобили остановились около носа приземлившегося в песчаную бурю советского самолета, окружив его полукольцом, потом тронулись опять — те, кто прилетел в самолете, переместились в машины, прикрываясь газетами то ли от опознания, то ли от больно секущего по лицу, лезущего в глаза песка.

Кортеж остановился около вереницы ангаров, размерами просто огромных, предназначенных для тяжелых транспортных самолетов, которые Хуссейн тоже собирался закупить в СССР. Или… не совсем транспортных тяжелых самолетов, такое тоже могло быть.

Автомобили, один за другим въехали в один из пустых, гулких ангаров с бетонным полом, остановились ровным рядом. Здесь были столы и стулья, поставленные прямо рядом с дверьми, была вода в больших пластиковых баллонах. И были солдаты Амн-аль-хасс, их набирали из сирот, благо таких из-за войны хватало, обучали в особых училищах, эти бойцы были беспредельно верны и преданы Раису, отцу нации, и готовы были умереть за него.

Советскую делегацию, прилетевшую в Багдад, Саддам Хуссейн встречал лично. Уровень делегации был солидным — тридцать человек от министерств, примерно столько от разных других ведомств и организаций, возглавлял советскую делегацию член Политбюро ЦК КПСС Андрей Громыко. Основная задача делегации — провести дипломатические переговоры и согласовать сотрудничество по десяткам самых разных аспектов — от закупки оружия до строительства теплоэлектростанций и линий электропередачи.

Даже сам Громыко не знал, что его встречает не Саддам Хуссейн, встречает его двойник. Нет, не тот, что потом бежит на Запад и станет болтать, другой. Этот погибнет в девяностом во время одного из малоизвестных покушений на Раиса, за которое с запредельной жестокостью уничтожат сто сорок человек. Вот таков был Ирак — война за власть здесь не утихала ним на минуту.

Там же был и министр обороны Ирака Саид Туммах Аббас — он не был членом семьи президента, и этим было все сказано.

Настоящий же Саддам Хуссейн — действительно настоящий, сильно располневший за последнее время — придержал руку двоюродного брата, собиравшегося уже открыть дверь.

— Пусть сначала выйдут они, даже в мелочах давай понять, что ты хозяин, а они — гости. И не выходи, пока перед тобой не откроют дверь. Ты отвечаешь за армию, займи их, покажи то, чем мы богаты, но не обещай им ничего. И не проявляй видимого интереса к тому, что они говорят. Пусть дорого купят наш товар, каким бы он ни был.

— Да, абу Кусаи[90] — ответил Али.

Молодые воины из Амн-аль-хаас одновременно подступили к дверцам Мерседеса, открыли их, четко отступили на два шага, вскинули правую руку в салюте, отдавая даль Отцу Нации и его брату. Воистину, этот мир держится на традициях.

Русские уже стояли плотной группой, их было всего трое, из них один был Маршал Советского Союза, а второй — кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. Увидев третьего, Хуссейн понял, что ему будет непросто — перед ним был его старый друг, бывший корреспондент ТАСС по этому региону Евгений Максимович Бирюков. Он знал Хусейна еще с тех пор, когда тот был простым военным, полковником.

— Я рад приветствовать вас в моем доме — произнес по-арабски Саддам Хуссейн.

— Да пошлет Аллах удачу вашему дому, и да приведет он в порядок дела ваши, и да будет простерта над этой страной длань милости его — ответил Бирюков.

— Хвала Аллаху, я рад слышать эти слова и я рад видеть советских товарищей, с чем бы они ко мне не прибыли.

— Аллах свидетель, мы прибыли с добром для друзей, и с расплатой для врагов, в том числе и той, которую я вижу прямо сейчас — Бирюков кивнул на плотно выстроенную в ангаре бронетехнику — но мои спутники не знают твоего языка, Раис и им нужен будет помощник, чтобы не только услышать, но и понять тебя и твою мудрость.

Бирюков не скупился на лесть, и в этом не было ничего такого. На Востоке так принято.

— Мои люди с удовольствием переведут для твоих людей сказанное мной и моим братом, которого я взял с собой, потому что он мой брат и помощник во всех делах моих. Мой брат с удовольствием покажет любому из вас, чем мы богаты и выслушает то, что вы хотите сказать. Что же касается тебя, мой друг — то ты можешь тем временем изложить то, с чем ты приехал мне лично, тем более что ты говоришь на моем родном языке лучше меня самого…

Начиная с начала восьмидесятых годов Ирак, как и все государства региона, стали свидетелями беспрецедентной операции «Блокада», связанной с перекрытием западными странами каналов поставки вооружений, запчастей и военного снаряжения в Иран. Шахиншах Мохаммед Реза Пехлеви к моменту своей отставки имел самую мощную армию в регионе, он сумел добиться поставок самолетов F14, хотя их не было ни у кого в регионе и даже самим американцам их не хватало, он заключил контракт на поставку новейших по тем временам F15, хотя их не было даже у Израиля, специально для него британская танковая промышленность разработала один из самых совершенных для своего времени танков под названием Шир — он до сих пор находится на вооружении британской армии под названием «Челленджер». Иран закупал вертолеты Белла и Сикорского, в том числе Кобра и Си Стэллион, самолеты С130, и гражданский Боинг-747 — все, что была самого лучшего у западной военной индустрии, шахиншах с радостью закупал. Но режим рухнул, рухнул хоть и с большой кровью[91] — но совершенно неожиданно для всех, и в руках фанатиков, худших из фанатиков, едва ли не равных большевикам — оказался арсенал, какого не было ни у кого в регионе. Поэтому — в войне Ирака и Ирана, во многом спровоцированной — Ираку помогали все, и США, и СССР и Франция, потому что это было выгодно всем — обезвредить и ослабить Иран, положить в бессмысленных сражениях озверелые толпы фанатиков, прущие на пулеметы — чтобы все это не выплеснулось за пределы одной страны.

Выгодно ли это было СССР? Ох, не факт. В восемьдесят втором шииты подготовили вооруженный мятеж в Саудовской Аравии, подготовили в пользу Ирана. Если бы мятеж состоялся — ни о каких низких ценах на углеводородное сырье в восьмидесятые не могло бы идти и речи, а американцам пришлось бы либо сдать регион — либо влезать в длительный и кровавый конфликт наподобие вьетнамского, срывая и «звездные войны», и «цифровую армию» и все остальное — просто не хватило бы сил и средств. Но мятеж не состоялся, советская разведка не только не помогла Ирану — но и противодействовала ему, желая сохранить мир в регионе, столь выгодный Израилю и США. А ведь Иран, безумный, фанатичный, ненавидящий всех и вся — мог, как ледокол взломать установившийся в регионе миропорядок, пропуская нас вперед — по выжженной земле, и единственным, кто бы остался в такой ситуации в белых перчатках — это был бы Союз Советских Социалистических Республик. Но в те годы у власти уже были слизни, не помнящие о том, что есть вещи поважнее мира, опасливые, опасающиеся сыграть с Америкой в ту же игру, в какую она играла с нами, опасающиеся за свои вклады и за будущее своих сынов, пристроенных в теплых местечках в посольствах и Внешторге. Ради этого они проигрывали партию за партией на геополитической доске, не замечали когда противник откровенно «зевал» фигуры и вообще стремились к миру и взаимопониманию.

Что было — то прошло.

Председатель Государственной технической комиссии Юрий Дмитриевич Маслюков точно знал, что он здесь ищет и хочет увидеть, и точно знал, что хотят увидеть иракцы. Программа Блокада заставила подозрительного Хуссейна начать разворачивать собственное оружейное производство. Самолетный парк у него был изрядно старым, самыми ценными в нем были Миражи — но можно было договориться о поставках Миг-29. Танки… танки были тоже устаревшими, китайский Т-59, наши Т55 и Т-62. Новых Т-72 совсем немного, да и танковые армии Саддама понесли потери в боях с персами, все-таки Ширы, или Челленджеры там были, а этот танк весил шестьдесят пять тонн и имел какую-то новую броню[92], секрет которой сейчас разгадывают наши институты. Иракцам мы поставили не самые лучшие танки, Т72 с ослабленной броней, так называемую экспортную версию. Можно только вести разговор о комплексной модернизации… те же Т62 еще ходкие танки… если решить проблемы с дополнительным бронированием… возможно даже башню сменить.

А вот в артиллерии, самоходной — недурственно и нам посмотреть, что сделано у Саддама. Именно артиллерией была достигнута победа в болотах при Фао, завершающем сражении этой войны. Артиллерию иракцам помогал делать канадский эмигрант доктор Джерри Булл и сейчас, работающий на иракское министерство промышленности, возглавляемое Амером Саади, который тоже присутствовал здесь. Оба они сейчас листали каталог вооружений, который специально подготовили для них — в дорогом переплете из воловьей кожи и на арабском — а Маслюков осматривал технику.

— Уважаемые, это ваше производство?

— Да, рафик — гордо сказал переводчик — это оружие произведено здесь, на территории Ирака. Через год мы планируем начать его массовое производство.

В ангаре, подняв пушки насколько, насколько это позволяла высота кровли стояли две огромные, без преувеличения огромные пушки типа Майнун и Аль-Фао. Первая — сто пятьдесят пять миллиметров, сильно похожа на ЮАРовскую G6, трехосное бронированное шасси. Вторая- то же самое, только шасси пропорционально увеличено, и на него водрузили пушку калибра двести десять миллиметров, ни больше, ни меньше.

С юаровской артиллерией Советский союз сталкивался в Анголе, вломили тогда нам хорошо, именно артиллерийский огонь с предельных дистанций стал причиной того, что задачи, поставленные перед наступающей группировкой решить так не удалось. Теперь… если удастся получить комплекс наработок Булла, то это будет в самый раз для того, чтобы модернизировать советскую артиллерию, увеличив дальность стрельбы как минимум в полтора раза. Хотя… надо еще разобраться, что сделано здесь, неплохо было бы и сравнительные испытания провести…

— Уважаемые, я могу поговорить с конструктором этих орудий? — спросил Маслюков через переводчика.

Принимающая сторона ответила отказом.

— Уважаемый рафик, к сожалению конструктора нет в Тикрите. Но мы можем пригласить военного специалиста, который учился у вас и может рассказать вам об этих замечательных орудиях.

— Приглашайте…

Специалистом оказался худой и рябой майор в странной, черной форме. Только приглядевшись, можно было понять, что он на самом деле не рябой — его лицо было сожжено белым фосфором, иранским зажигательным снарядом.

— Где это вас так?

— Кербела-пять[93], товарищ…

— Юрий Дмитриевич. Где учились?

— Юрий Дмитриевич… — повторил иракец, словно впитывая в себя русский язык, в Ираке он был очень популярен, как и во многих других странах Залива в то время — я учился в Тбилиси. Тбилисское артиллерийское училище, очень сложное название, не могу вспомнить, извините.

— Ничего страшного. Понравилось?

— Очень, товарищ Юрий Дмитриевич, я горд тем, что учился в Советском союзе[94]. Что вы хотите знать об этих орудиях?

— Они применялись в бою?

— Нет, товарищ, мы не успели их разработать для того, чтобы применить их. Это очень плохо, потому что иранцы превосходили нас в артиллерии, они били с такого расстояния, на которое мы не могли достать. Приходилось постоянно менять позиции. Особенно плохо стало к концу войны.

— Как же так? У вас были лучшие наши пушки.

— Извините, товарищ, но у Ирана пушки были лучше, их было немного, но там где они были — приходилось очень плохо.

— Это были американские пушки? Иран получал пушки от американцев несколько лет назад, самоходные гаубицы.

— Нет, товарищ, мы несколько раз захватывали их пушки, те самые, американские, но это были не они. Мы вынуждены были иногда ставить тяжелые гаубицы на прямую наводку, потому что иранцы бросали вперед очень большие силы, а потом били и по нам, и по своим людям, били белым фосфором, что сжигает дотла. И били они с очень большого расстояния, даже наши самолеты их не находили.

— Но вы видели хоть раз такие пушки?

— Да, товарищ, я командовал артиллерийской батареей и видел. Это были пушки, сделанные на танковом шасси, очень большие, их ствол был длиннее шасси больше чем в два раза. И там, на них были красные звезды. Вот почему мы теперь будем делать Аль-Фао, она сможет бить достаточно далеко, чтобы уничтожать эти пушки, и она сможет быстро менять позицию, потому что она колесная и может ездить очень быстро. Те пушки гусеничные и так быстро ездить не могут[95].

— А эти пушки, они будет производиться здесь, в Ираке?

— Да, товарищ, в основном да. По крайней мере — всю пушку мы производим здесь, сами. Двигатель германский, у нас пока нет производства двигателей.

Иракские генералы тревожно переглядывались — они не понимали, о чем идет речь, а просить переводчика переводить чужой разговор, было бестактностью.

— А вы опробовали эту пушку на полигоне?

— Да, моя часть будет первой, которая получит на вооружение эти пушки. Это очень хорошие орудия, одна из них бьет на сорок километров, а другая на шестьдесят. Мы проверяли. С такими пушками мы сокрушим любого, кто к нам сунется.

Этого было достаточно.

— Спасибо.

— Спасибо, товарищ.

Слово «товарищ» иракец произнес с особенным удовольствием, откозырял. Председатель Гостехкомиссии похлопал по стальному боку гигантского орудия — колеса были в человеческий рост, даже выше.

— Вам понравилось, рафик? — спросил Али, брат президента.

— Хорошо. Но мне хочется знать, товарищи, что из предложенного понравилось вам. Здесь скоро будет жарко…

Маслюков многозначительно подмигнул, генералы смутились. Волею судьбы, он впервые занимался подобным ремеслом, обычно генералов приглашали к ним, вывозили на полигоны и на заводы, показывали все — но теперь по непонятным причинам было приказано выехать в Ирак. Может быть… так оно и будет к лучшему.

— Ваш вертолетный парк нуждается в замене. У вас нет вертолетов — у нас они есть. Вы знаете, что такое Афганистан?

Юрий Дмитриевич заметил, что при слове «Афганистан» Али, тот, который был двоюродным братом Раиса — почему то дернулся… неужели испугался?

Но с чего?

— Афганистан… да. Плохое место. Очень плохое.

— Когда мы только начинали… у нас было вертолетов втрое меньше, чем есть сейчас. Вертолеты — без них никуда. Вертолеты — они перевозят пехоту, борются с танками. Мы можем поставить вам те же вертолеты, что есть в Афганистане.

— Мы видим новый вертолет, рафик. Саид Раис расстроится, если придется закупать старое оружие. У нас уже были большие проблемы, когда мы воевали с Ираном. У нас есть вертолеты Ми-24, они хорошие — но нам нужны лучше. Они должны быть как американские, понимаете? Иранцы воевали на американских.

Разговор напоминал разговор глухих, был большой языковой барьер.

— Вам не нужны Ми-24? Они могут и бороться с танками и перевозить людей.

— Нам нужны такие вертолеты, которые борются с танками. Мы знаем, что такие есть у вас. Мы думаем, что следующий раз против нас выставят очень много танков. И нам нужен будет вертолет, чтобы сжечь их все до единого.

Мы думаем… Али проговорился — значит, кто-то уже думает о чем то конкретном. И даже подбирает конкретное вооружение под конкретные задачи.

— Почему бы вам не купить вертолет у американцев, если вы так часто о нем упоминаете? — председатель гостехкомиссии продолжал прощупывать иракцев.

— Американцы — нет. Нельзя у американцев. Нельзя!

— Вам нужен советский вертолет.

— Да, рафик. Мы знаем, что он у вас есть хороший новый вертолет, лучше, чем у американцев, мы хотим купить его и собирать здесь.

— Собирать здесь?

Иракец понял, что сказал глупость.

— Понимаете, рафик, нашему народу нужна работа, но не такая как раньше — Раис говорит, что каждый иракец достоин лучшего. Пусть советские инженеры научат иракских как собирать и ремонтировать такие вертолеты, мы будем очень благодарны.

— Вы хотите завод по ремонту вертолетов?

— Да! — просветлел иракец.

— Но это все — и современные вертолеты, и завод по их ремонту — будет стоить немалых денег.

Иракец выглядел весьма решительно.

— Если вы готовы дать саиду Раису то, что ему нужно — он заплатит и заплатит щедро. Вертолеты нам очень нужны.

— Хорошо — Маслюков пошел дальше — я передам вашу просьбу советскому руководству, но вы должны понимать, что хорошие вертолеты нужны нам самим не меньше, чем вам. А как насчет танков?

Они подошли к танку, окрашенному в светло-пустынный камуфляж, это был Т72 но с дополнительным бронированием явно местного производства.

— Да, рафик, это Т72, мы их покупаем и переделываем для себя. Это очень хороший танк, нам нужны такие танки.

— Почему вы его переделываете? Вас не устраивает то, что поставляет вам Советский Союз?

Иракец не смутился.

— Потому что вы даете нам специальные танки, не такие как для себя, рафик. Раису это не нравится, он хочет лучшее.

— Этого больше не будет. Политика нашей страны заключается теперь в том, что мы продаем своим друзьям — слово «друзьям» Маслюков специально выделил — самое лучшее.

В разговор вступил брат президента.

— Ирак не ищет друзей, но и не отказывается от протянутой руки дружбы — весомо и с достоинством сказал он — тем более, если это будет рука Советского Союза. Саид Раис глубоко уважает Советский союз, и считает, что в зоне Персидского залива он должен занимать не менее серьезные позиции, чем Соединенные штаты Америки.

Свежо предание…

— Ирак готов в этом помочь Советскому союзу? — сделал выпад Маслюков. И потому, как переглянулись иракцы, мимолетно, но жестко — все понял. У них — все решено, и какую то роль ни отводят и СССР. Вопрос в том — какую.

— Уважаемый рафик, я всего лишь генерал — с поклоном, типично восточным, лукавым, ответил иракец — такие вопросы вправе решать только Саид Раис.

— Хорошо. Вернемся к танкам. Эти танки хороши, но есть уже танки, которые лучше. Теперь у нас есть танки с дополнительной защитой, они не подбиваются никаким противотанковым гранатометом. Есть танки с навесной дополнительной броней и решетками, это сделано по урокам Афганистана[96]. Наконец, есть танки, которые могут сбивать ракеты, которые подлетают к ним — но они стоят дороже всего…

Пока Юрий Дмитриевич Маслюков осматривал новую технику и договаривался о сотрудничестве в военно-технической сфере, а Маршал Советского союза Николай Васильевич Огарков говорил о своем с иракскими генералами — право же, им было чему поучить друг друга, тем более что Ирак заканчивал войну с Ираном, а Огарков был в курсе того, что происходит в Афганистане — в одной из комнат тикристского аэропорта состоялся разговор, который определил политику на Ближнем Востоке на годы вперед… нет, не только он, конечно — но и он тоже. В этом разговоре участвовали два человека, ни одного из которых нельзя было назвать обычным человеком — это были очень, очень необычные люди. Один из них был националист-патриот, бывший вице-президент, ставший главой государства и вообще главой движения арабского социализма на Востоке. Второй — депутат Верховного совета СССР трех созывов, бывший судья Верховного суда Азербайджанской ССР и действующий первый заместитель председателя КГБ СССР — что здесь не имело никакого значения. Имело значение только то, что он был шейхом одного из тайных исламских орденов, ведущих свое исчисление еще с мекканских времен — это и только это имело здесь значение. Это — и еще небольшое письмо, которое шейх привез владыке этой страны. Письмо, подписанное Председателем Президиума Верхового совета СССР Г.А. Алиевым.

Говорят, что Саддам Хусейн был безбожником и попирал религию. Довольно глупое заблуждение — стал бы он в таком случае писать Коран собственной кровью. Саддам Хусейн был безбожником не более, чем был безбожником Иосиф Виссарионович Сталин, бывший семинарист Тифлисской духовной семинарии, во время войны обратившийся к народу со словами «братья и сестры». Саддам Хусейн уважал религию, но уважал ее как инструмент, один из инструментов объединения людей во имя некоей общей цели. Да, он не раз вешал священнослужителей, в том числе повесил аятоллу Ас-Садра — но что же было делать, если шла война с Ираном, а аятолла по данным контрразведки постоянно контактировал с шиитскими аятоллами по ту сторону границы, желая свергнуть власть Саддама и установить в стране клерикальную диктатуру по типу иранской. Что, оставлять его в живых и ждать удара в спину? Единственно, где Саддам не поощрял религиозность — так это в армии. Его армии. Армия должна быть вне политики, вне религии, она должна знать только одного Раиса. Его самого.

Как Саддам относился к Советскому союзу? Первоначально — положительно. Не показывал этого — СССР вел войну в Афганистане, открыто поддерживать его было опасно — но относился сугубо положительно. Потом, как увидел, что стало происходить с приходом нового генсека, меченого — мнение свое изменил. Саддам был диктатором и знал о власти гораздо больше, чем политики, живущие в цивилизованном мире. Он знал, как власть приобретается, и он знал, как власть теряется, и близко сходиться с теми, кто рушит собственную страну — не хотел.

Но тот, кто сидел сейчас перед ним — был явно не из тех, кто выпустит штурвал из рук, пока он жив. И с ним надо было обращаться как можно осторожнее.

Саддам взглянул в глаза старого шейха, взглянул своим знаменитым взглядом, тигриным, который мало кто выдерживал — и бросил эту безмолвную борьбу секунде на тридцатой. Сидевший напротив старик был явно — из тех, кого не запугать так.

Саддам улыбнулся — лениво и хищно в черные усы. Держал марку.

— Я рад, что в Кремле не забывают обо мне…

— В Кремле никогда ни о ком не забывают… — сказал старик, и судя по тону это было что-то вроде угрозы — я бы попросил вас вернуть письмо, если вы не против, Саид Раис.

Саддам немного подумал, протянул письмо обратно. Видимо, что-то и у русских было неладно. Или — пока неладно.

— Если вы приехали сюда — начал заход Раис — значит ли это, что СССР нуждается в друзьях?

— Это значит только то, что в друзьях нуждается Ирак — ответил судья.

— Вероятно… Ирак стал достаточно сильным, если такая страна как СССР говорит, что Ирак нуждается в друзьях… — продолжил мысль Саддам.

— Ирак стал достаточно сильным по меркам Востока… но он же и слаб, как воин, получивший тяжелое ранение в бою.

Саддаму сравнение понравилось.

— И будет ли добро в том, что храбрый воин станет добычей шакалов… — закончил мысль Судья.

— У храброго воина, хвала Аллаху, есть сабля, достаточно острая, и эта сабля — для шакалов, если все враги повержены и нет среди них достойного.

— Но справится ли воин с дюжиной шакалов? А с двумя дюжинами? Даже храброму, но раненому воину нужны друзья.

— Дружба… процесс двусторонний. И в дружбе нужно проявлять осторожность, выбирая верных друзей.

— Могут ли друзьями быть те, кто прежде был для вас господами, и даже теперь — смотрят на вас, как на рабов? — прищурился судья.

Удар был точным и выверенным. Молодые офицеры — движение, которое не имело какого-то единого организующего центра, которому бы подчинялись все региональные, но значение которого в деле освобождения Востока от британского ига — сложно было переоценить. Египет, Сирия, Иордания, Ирак, Йемен… где-то перевороты удались, где-то — нет. Везде костяк движения составляли молодые офицеры, выходцы из низших слоев общества, получившие образование благодаря курируемым британцами военным учебным заведениям и там же познакомившимися с коммунистической доктриной. В тех странах, в которых им удалось прийти к власти — они стали праваками, не правыми — а именно праваками[97]. В Ираке и Сирии были образованы две типично праваческие партии — партии Арабского социализма, БААС. И одной из ключевых идеологем, объединяющих «молодых офицеров» был антиимпериализм — то есть ненависть к США и Британии, проявляемая даже тогда, когда лидеры страны шли на сговор со странами капиталистического лагеря. Не мог не знать этого и Хусейн — но самое главное, что это прекрасно знали в Москве. И использовали в собственных интересах.

— Они не могут быть хорошими друзьями — слово «хорошими» Хусейн выделил интонацией — но в нынешнем мире не стоит рассчитывать на хороших друзей. Порой честный и открытый враг милее подлого и коварного друга, так и норовящего тебя предать.

Здесь было натянуто — Хусейн не мог предъявить СССР ничего и сам это понимал. Скорее это Советский союз мог предъявить ему счет. Но пока — не предъявлял. Саддам ожидал, что предъявит сейчас — но Судья не стал этого делать. И этим — переиграл нового Ашурбанипала.

— Особенно крепкой дружбу делает наличие общего врага — отчетливо проговаривая каждое слово, проговорил на классическом арабском Судья.

— Это так… — от неожиданности перехода на родной язык поспешил ответить Саддам. Споткнулся — но было уже поздно. Поняв, что проиграл позицию, он раздраженно махнул рукой, отсылая переводчика…

— Вы ищете друзей против врагов? — в лоб спросил Саддам по-арабски.

— Друг нашего врага является нашим врагом. Враг нашего друга тоже является нашим врагом… — довольно туманно проговорил Судья — но Саддам понял. Моментально!

Друг нашего врага — это Саудовская Аравия. Жестокая, коварная страна, едва ли не самая крупная по площади и самая богатая страна из тех, которые являются абсолютными монархиями. Монарх официально провозглашен хранителем двух Святых Мест — городов Мекки и Медины, где ступала нога Пророка Мохаммеда — но на деле он пустил в свои города неверных, американцев. Трон Саудовского королевства был обагрен кровью — король Фейсал ибн Абдель Азиз ас-Сауд проводивший антиамериканскую и антиизраильскую политику был убит в семьдесят пятом своим племянником Фейсалом ибн Мусаидом, который якобы мстил за брата. Занявший трон Халед ибн Абдель Азиз ас-Сауд поменял вектор политики на сто восемьдесят градусом, сделав королевство явным союзником США и тайным — Израиля. Если король Фейсал устроил нефтяной шок, подняв котировки в четыре раза — то наследный принц Фахд, продолживший политику умершего в 1982 году Халеда обрушил их до такой степени, что возмутились многие другие нефтепроизводители региона. В конце концов — разве торговец не имеет права на достойную цену за свой товар? Примечательно, что застрельщиками такого дикого падения цен стали Саудовская Аравия и Кувейт — а ударило оно по схлестнувшимся в войне Ираку и Ирану, а так же — по СССР. Так что СССР и Ирак — в данном случае, поневоле друзья, пусть и друзья по несчастью. Враг в данном контексте — это США и Израиль.

Враг нашего друга — это Иран. Дикая, жестокая страна, где к власти пришли обезумевшие клерикалы. Страна шиитов — в то время как во всех государствах Залива у власти сунниты, опасающиеся шиитов — заговорщиков. Страна, чем-то похожая на СССР начала двадцатых — готовая нести освобождение шиитским братьям на штыках в любой точке Востока. Прецеденты были — открытая война с Ираком, попытка государственного переворота в Саудовской Аравии, агентурное проникновение в Оман, в северный Йемен. Иранцы (персы) считали себя потомками Ариев, стоящими несравнимо выше в расовом отношении, чем арабы, а религиозный фанатизм и экстремизм — добавлял проблем. Иран делал неслыханное — СССР он объявил малым сатаной, США — большим, поссорившись, таким образом, с обоими мировыми центрами силы.

Да уж… Воистину друг нашего врага — наш враг…

— Разумные слова — сказал Саддам — но какова цена такой дружбы?

— Дружба не имеет цены. Дружба — это дружба. Главное, чтобы это была настоящая дружба.

Этими словами для постороннего человека не было сказано ничего, для сведущего — все. Советский Союз ожидает от Ирака такого же отношения к своим врагам, какое он показывает, словом и делом — к врагам Ирака.

Цена серьезная. Более чем серьезная, если понимать, что происходит на Востоке.

— Другом ли будет тот, ради кого придется таскать каштаны голыми руками из огня? — осведомился Саддам.

— Другом, ибо Аллах видит праведных, и Он не опалит ни единого волоска на руках праведника, даже если тот положит руку в огонь — ответствовал Судья — мы готовы многое сделать для тех, кто станет нашим другом…

Это означало, что Советскому союзу будет нужна помощь сил безопасности Ирака, возможно специальных подразделений — но и он сам готов будет оказать помощь Ираку в его делах.

— А как быть с войнами, ведущимися вдалеке? — осведомился Саддам.

— Война, которая ведется вдалеке — благо, ибо побеждай врага вдалеке не дожидаясь, пока увидишь его на своем пороге. Да и воин, победивший в десятке битв куда искуснее, чем воин, умеющий только размахивать мечом, выкрикивая угрозы и оскорбления в адрес врага…

Саддам долго думал, но потом неохотно кивнул, признавая правоту собеседника.

— И более того — внезапно повернул разговор в другую сторону судья — мы помним так же и о том, что друг твоего друга — друг и нам тоже.

За время войны с Ираном Ирак здорово снюхался с ЮАР, Южно-Африканской республикой. Пушки, ракеты… В конце концов именно ЮАР одолжила Булла Ираку. По данным ГРУ — Ирак вел переговоры не с французами, а с ЮАР о модернизации всего своего парка Миражей — у ЮАР есть наработки в этом плане, у них тоже весь самолетный парк состоит из Миражей. Контакты с ЮАР ценны сами по себе, их надо нарабатывать осторожно и тщательно, потому что создав тайный картель по некоторым видам полезных ископаемых… можно диктовать волю рынку. Американцы контролируют… пока контролируют нефть и пути ее транспортировки, но он и не смогу контролировать некоторые ключевые для них химические элементы, их месторождения, по некоторым из них у нас и у ЮАР вкупе… абсолютная монополия. ЮАР, мы и… к примеру Ливия — плотно держим Африку, у американцев там нет опорных баз, не считать же базой Джибути. Египет… Египет переметнется, это мусульманская страна, у них не может быть плотной дружбы с США, все зависит от того, как и с чем подъехать. И тогда американцы просто не смогут играть на всех фронтах разом, у них начнет рушиться пирамида, карточный домик, который они строили последнее десятилетие.

Кто, кто в теремочке живет, кто, кто в невысоком живет…

Но с ЮАР напрямую работать нельзя, для них мы империя зла, для нас они — тоже, хотя деваться нам некуда, мы — изгои, хоть и стоим по разную сторону баррикад. Здесь как в пацанской гоп-компании — просто так не подойдешь, надо, чтобы кто-то представил. Подписался. Ввел в круг, так сказать…

— О чем вы?

— О стране, которая далеко отсюда, Очень далеко. На юге.

Саддам, несмотря на всю свою выдержку — не смог сдержать эмоций. А эмоция была одна — страх…

Знают?!

Дело было в том, что ЮАР и Ирак сотрудничали не только по вопросам мелких оружейных поставок. У Ирака были ракеты, был удобный, у самого экватора космодром, были большие и не находящиеся под эмбарго производственные мощности. Была нефть.

У ЮАР, находящейся под санкциями было то, что нужно было Саддаму, новому властителю мира с берегов Тигра. Полный комплекс ядерных технологий, как военного, так и гражданского назначения. И полезные ископаемые — многие из которых в промышленных масштабах встречались только там, да в СССР. У Ирака было то, что нужно ЮАР — нефть, которой в ЮАР не было и полная свобода от режима санкций.

ЮАР выгодны договоренности с СССР по ситуации в Африке — в конце концов, никому не нужна война в Анголе, в Мозамбике и в других местах, она ничего не приносит, кроме горя и крови. ЮАР не нужны взрывы в городах — парадоксально, но теперь они не нужны и СССР, большая часть подрывных движений на юге Африки контролируются теперь не СССР, а Китаем и Северной Кореей, а посредством Китая — Соединенными штатами Америки! США сливают ЮАР, им не нужна власть белых, конкурирующая за влияние, жесткая и неподатливая — им нужна власть черных, продажная и коррумпированная, готовая продавать богатства африканской земли за копейки. Если свернуть режим в ЮАР — такая власть и будет, поэтому США сливают ЮАР. Враг моего врага поневоле становится моим другом — но СССР не может напрямую сотрудничать с ЮАР, рискуя потерять как некое реноме в западном мире, так и наработанные контакты со странами Африки. И правящие кланы ЮАР — так же не могут напрямую идти на контакт СССР, Советский союз в этих краях известен как империя зла. А вот через посредника — хотя бы через тот же Ирак — такие контакты вполне возможны. Картельные соглашения по редкоземельным металлам, политические — по разделу сфер влияния в Африке, военные — о сотрудничестве, гражданские — о двухстороннем трансферте технологий.

И в этом случае — позиция Ирака становится намного крепче, потому что СССР будет заинтересован в таком посреднике. И не только в отношениях с ЮАР, но возможно и с другими странами, с которым СССР не должен «светиться». Например — с теми, кто не может портить отношения с США, реализующими программу КОКОМ — ограничение экспорта высоких технологий в страны Восточного блока. Ирак известен на оружейном рынке как крупнейший и богатейший покупатель и если часть из купленного пойдет в режиме реэкспорта севернее… то каждый получит свой кусок. Ирак. СССР. Плохо будет только США, чьи фирмы не смогут заработать.

А если все пойдет немного по-другому и в ЮАР, к примеру, победит коммунистическая революция, или удастся наступление из Анголы — то СССР с радостью установит контакты с новым коммунистическим режимом, стремящемся к миру и справедливости на истерзанном войной юге африканского континента. Надо уметь играть за обеих противников на одной и той же шахматной доске — тогда ты никогда не проиграешь.

Саддам Хусейн провел пальцем по верхней губе, подравнивая усы.

— Когда-то давно, в этих пустынях было много разбойников — сказал он — возить с собой большие суммы денег было опасно, можно было лишиться не только кошелька, но и жизни, тем более что деньги представляли собой монеты из разных металлов и обладали достаточным весом. Тогда появилось что-то вроде векселей — по ним купец и его род обязывался уплатить определенную сумму за взятый на рынке товар. Но тогда же появились и мошенники, и доверять в этом деле можно было не всем, тем более что купцы приходили на базар из других городов. Стало очень важным, когда ты приходишь в чужой город, где на рынке торгуют незнакомые тебе люди — чтобы у тебя был друг, который мог бы поручиться за тебя за твою честность. Иракская Республика будет рада оказать Советскому союзу дружескую помощь и поддержку на дипломатическом фронте.

Судья и Саддам Хусейн проговорили до глубокой ночи, полезной оказалась поездка и для других членов советской делегации. По итогам обсуждения, стороны пришли к следующим основным договоренностям:

Советский Cоюз поставляет Ираку модернизационные комплекты для всех имеющихся на вооружении танков, а также помогает наладить ремонтную базу для танков. Часть модернизационного комплекта, прежде всего навесная броня — осваивается производством в самом Ираке.

Советский Cоюз поставляет в Ирак новейшие выстрелы к танкам, которые ранее на экспорт не поставлялись, в том числе — с урановыми сердечниками[98].

Советский Cоюз поставляет в Ирак тридцать вертолетов Ми-24П, а так же помогает модернизировать имеющиеся у Ирака Ми-8 и Ми-24 по «афганскому» варианту. Ирак приобретает у СССР опцион на поставку еще семидесяти вертолетов Ми-28 в 1993–1995 финансовых годах после того, как они будут приняты на вооружение Советской армии.

СССР до 1993 года строит в Ираке заводы по производству грузовых автомобилей КамАЗ и легковых Лада с локализацией производства не менее пятидесяти процентов через пять лет и правом экспортировать собранные автомобили в страны Залива.

Ирак закупает у СССР пять дивизионов установок С300В и двадцать батальонных комплектов ЗРАК Тунгуска.

Ирак закупает у СССР по остаточной стоимости сто пятьдесят истребителей Миг-23 в различных модификациях и столько же истребителей — бомбардировщиков Миг-27. Машины покупаются вместе с набором запасных частей, не менее чем по одному дополнительному двигателю на каждую машину и комплексом услуг по модернизации. Поставка машин будет производиться по мере того, как ВВС СССР будут перевооружаться на самолеты четвертого поколения.

Ирак и СССР договариваются о единой политике в отношении следующих государств: Пакистан, Афганистан, Иран, Саудовская Аравия, Кувейт, Израиль, ОАЭ.

Данные договоренности фиксируются стандартным договором о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, с соответствующими секретными протоколами.

Наконец, были и неофициальные договоренности. Такие, которые опасно было предавать бумаге. Но стороны — друг друга вполне поняли.

Примечания

1

дисциплинарный батальон

2

группа боевого управления Экран — командование войсками специального назначения в Афганистане. В российской армии этот опыт забыт, а полковника Квачкова за предложение его возродить посадили в СИЗО.

3

Особый период — предвоенная обстановка.

4

На самом деле они должны были называться первой отечественной, первая мировая война — второй отечественной, а вторая мировая — соответственно третьей отечественной. Хотя первую мировую советские историки старались не замечать, и второй отечественной ее называли лишь при Романовых. А зря.

5

Не нужно путать СС и Ваффен-СС. Это разные вещи, и солдаты ваффен-СС, «зеленой СС» даже порой стыдились того, что делали «черные СС».

6

Казань, Ростов-на-Дону, Москва, Арсеньев и Улан-Удэ

7

Наверное к этому времени читатели уже задаются вопросом, а пытались ли что-то сделать подобное в СССР на самом деле? Увы, вынужден огорчить — нет. За восемь лет ведения тяжелейшей войны мы не попытались создать ни тяжелый штурмовик, ни миннозащищенный автомобиль, ни тяжелую снайперскую винтовку. Причем все это лежало на поверхности, многое было у американцев, в ЮАР — нужно было только прилежно все скопировать. Но нет. В то время, как американцы, несущие потери в Ираке первый МРАП сконструировали за два года, взяв шасси от тяжелого грузовика, и наварив на него корпус из израильской танковой брони — мы не могли додуматься до очевидного девять лет.

8

Ан-72 П, патрульный — всего одна спаренная пушка калибра 23 мм и подвеска для бомб. Для такого мастодонта (по сравнению с обычным штурмовиком) — это ничто. Тем более пушка стреляет вперед.

9

Существует и в нашем мире. Вес шестьсот грамм неснаряженным, меньше чем у Макарова — но в магазине восемнадцать патронов «9 Парабеллум усиленный». Запирание поворотом ствола на десять боевых упоров, уникальная схема.

10

Реальный случай. Были и другие — не выходила передняя стойка шасси при посадке, отказывала часть, или даже все приборы.

11

Автор читал письмо одного солдата из Афганистана. Он сказал: мы — первые солдаты третьей мировой. И чем дальше — тем больше история показывает его правоту.

12

раис — господин, руководитель (араб.)

13

Не догадываетесь, кто это такой одноглазый? Потом он стал руководителем Талибана.

14

спарка — учебный двухместный самолет.

15

Гидросонар, прибор для обнаружения подводных лодок.

16

воздушное наблюдение, оповещение связь.

17

помощь.

18

Так моджахеды называли боевой вертолет Ми-24

19

Это разделение в пакистанской ядерной программе продолжается до сих пор. Дошло до того, что Пакистан сегодня имеет две линейки почти идентичных баллистических ракет

20

лица, имеющие право толковать ислам.

21

О преданности властям именно этой бригады можно поспорить. Она находится в столице и все перевороты производились именно солдатами и офицерами этой бригады. Автор удивляется — как ни один из правителей Пакистана не догадается устроить утро стрелецкой казни?

22

Говоришь на пушту?

23

Змарай — лев. Многие имена у пуштунов имеют смысл и перевод. Такое имя Скворцов выбрал конечно же не случайно.

24

Феникс — операция по идентификации и физическому устранению кадров Вьетконга. Первоначально давала результаты — но потом вьетнамцы поняли, что так можно хорошо сводить счеты со своими врагами и принялись доносить друг на друга. В ходе операции Феникс было уничтожено более двадцати тысяч человек.

25

Единый кодекс военной юстиции.

26

Джеймс Джизас Энглтон, начальник отдела внутренней контрразведки ЦРУ. До сих пор спорят, чего он принес больше — вреда или пользы. В работе он руководствовался убойной логикой — не может быть, чтобы русские не смогли проникнуть в ЦРУ — значит, они уже проникли и теперь надо искать шпиона. Почему то Энглтон решил, что шпиона зовут Саша и начал травить всех, у кого имя начинается с буквы А, Александр. Энглтон затравил и уволил наиболее опасную для СССР прослойку в ЦРУ — эмигрантов из России и бывших офицеров СД, работавших против СССР еще в третьем Рейхе. С другой стороны — сомнительно, чтобы Олдридж Эймс проскользнул мимо параноидального внимания Энглтона.

27

Другой полковник Сандерс, уволившись из армии, организовал свой бизнес начал жарить цыплят, так как это принято делать на юге США и продавать жареную курятину по рецепту полковника Сандерса в забегаловках у дороги. Теперь его фирма — одна из крупнейших сетей быстрого питания в США.

28

Дин Р. Хинтон — американский посол в Заире, Сальвадоре и Пакистане, американский разведчик и дипломат.

29

Ронни Барретт, конструктор этого оружия, сам воевавший во Вьетнаме задумывал знаменитую М82 даже не как снайперскую винтовку, а как оружие поддержки пехотного взвода, то есть аналог и замену пулемета.

30

Карл Густав. ЦРУ почему-то закупило именно эти пистолеты-пулеметы с глушителями и в большом количестве применяло их во Вьетнаме. Хотя у американцев было отличное оружие калибра 0,45 дюйма — М3OSS.

31

Это малоизвестная операция Осень-86, она проводилась не силами сороковой армии — а прежде всего пограничниками и дала отличные результаты. Началась она и в самом деле с того, как несколько мин упали на советской территории, никого даже не убив.

32

История участия Китая в войнах в Афганистане почти никем не освещается — а стоило бы. В лагерях моджахедов китайских советников было не меньше, чем американцев. Китайские боеприпасы у моджахедов составляли примерно шестьдесят процентов от общего количества потребляемого, оружия китайского было примерно тридцать — тридцать пять процентов, то есть треть. В отличие от американцев китайские военнослужащие активно участвовали в боевых действиях на стороне моджахедов, об этом свидетельствуют в частности выжившие участники боя в Мараварском ущелье. Китай и сейчас помогает и Пакистану и Талибану, противодействуя попыткам американцев взять его под контроль. Причина? Смотрите на карту. Ближайший сухопутный путь до Ирана с его нефтью и агрессивным режимом и дальше, до Персидского залива — через Афганистан. Пакистан уже находится под китайским контролем, там, в генштабе сидит до сотни китайских советников. Остается пробить Афганистан — и Китай выходит по суше к Персидскому заливу, а американская морская мощь — обесценивается. В этом и есть причина столь упорной и тяжелой войны за Афганистан. Когда мы говорим про газо и нефтепроводы — мы просто смотрим не в ту сторону.

33

Салафи — чистый ислам, название Талибан появилось уже потом, в самом Афганистане.

34

Арк — дворец народа, резиденция президента Афганистана в Кабуле.

35

Полковник Чарльз Алвин Беквит, один из наиболее выдающихся офицеров американской армии за все время ее существования родился в Атланте, штат Джорджия.

36

Это уми-юкаба, одно из основных стихотворений Японии. Эти слова положили на музыку, и под нее уходили в бой камикадзе.

37

Видимо, капитан писал рапорт о зачислении в Военно-дипломатическую академию — там готовили офицеров ГРУ.

38

Один из видов пыток. Мусульманам нельзя даже соприкасаться с любыми продуктами из свиньи, не то, что есть. Свинья — нечистое животное. Вот и говорили душку — если молчишь, у нас тут одному прапору с Украины гостинцев с дома прислали…

39

Бесшумный Макаров, спецпистолет.

40

Пятерка — руководящая группа в провинции или уезде. Губернатор, первый секретарь комитета НДПА, командир армейского соединения, начальник управления МГБ, командующий царандоя.

41

Нет, нет.

42

пещера (пушту)

43

Все равно, одно из выражений, которое знали почти все.

44

Харагурэ. Сокрытое в листве.

45

Сколько займет путь?

46

Нет, нет. Немного…

47

Washington Redskins, команда в американском футболе.

48

Входил в систему совзагранбанков.

49

руководитель Direction GИnИrale de la SИcuritИ ExtИrieure, or DGSE в указанный период.

50

Direction de la surveillance du territoire, французское контрразведывательное агентство, подчинено министру внутренних дел. В настоящее время не существует.

51

Этот генерал был последним руководителем французских спецслужб из военных, последним из могикан. И напрасно — в шестидесятые-семидесятые французские спецслужбы были одними из самых сильных в мире, однозначно сильнее ЦРУ США.

52

Ижевский автозавод строили совместно с французами, автомобиль Иж-2126 конструировали при помощи Рено. Поэтому все кто в его садился, отмечали, что салон — удобнее, чем у любой другой советской модели автомобиля.

53

пулярка, нечто вроде бройлерной курицы, очень жирная. Жареная пулярка — типичное меню аристократов, и после революции революционные власти делали попытки вообще запретить разведение кур на мясо.

54

Имеется в виду Британия.

55

Догадаться, на кого намекает генерал несложно — в это время прогорел банк барона де Ротшильда.

56

Полковник, граф Александр де Маранш, бывший руководитель СДЕКЕ.

57

Сейчас разграблено все что можно, по вине директора Ижмаша. Фамилию называть не буду, кому надо — найдет. Завод, входивший в десятку крупнейших в Союзе, планировавший в тринадцатой пятилетке освоить выпуск мотоциклов Ямаха, снегоходов Ски-Ду и автомобилей Рено — разрушен полностью.

58

Опытно-конструкторских работ.

59

При отработке АН-94 было изготовлено больше десятка опытных конструкций, многие из них кардинально отличались друг от друга.

60

Техническое задание.

61

переселения.

62

зеленые, партнеры — воины афганской армии, часто бросавшиеся бежать после первых же выстрелов.

63

особо доверенное лицо, чиновник по особым поручениям.

64

Талибан ковался не просто так и возник не на ровном месте — он возник из этих лагерей, из нищеты и жестокости, из ситуации, когда все равно — жить или умирать. Его старательно пестовали — и получили то, что хотели только в другом направлении. Отдельно — хочу спросить ненавистников СССР, могут ли они привести пример, когда СССР поступал точно так же.

65

Королевский дворец в Кабуле.

66

Как тебя зовут?

67

Особо опасный рецидивист.

68

одно из прозвищ милиционеров.

69

то есть занимающийся махинациями с отчетностью.

70

Я двадцать дней курил Опал, на двадцать первый он отпал…

71

Хозяин — начальник колонии, Кум — зам по оперработе.

72

В ментовской зоне в принципе все было то же самое. И опускали друг друга и убивали — все было.

73

Лица кавказской национальности.

74

Для справки — расстрелять могли уже за 10000 рублей хищения и выше. Никакого толка эти драконовские меры не дали, после андроповских чисток ситуация не улучшилась, а ухудшилась.

75

Как звучит молитва советской женщины на ночь? Господи, спаси и предохрани. Кстати, смешного тут мало.

76

По правилам, при фиксации — надо разложить все и сфотографировать, а не пачкой разом.

77

Народный контроль — была и такая структура, в основном использовалась в политических разборках, но когда-то была полезной.

78

Помогайка — ПМГ, патрульная машина.

79

Такую кличку Горбачеву народ дал за то, что вместо вина продавали виноградный сок. Кстати, антиалкогольная кампания была не таким уж плохим делом.

80

административно-бытовой комплекс, то есть офис.

81

то есть отсутствие работы, нежелание устраиваться на работу. До года колонии.

82

В связи с утерями и инцидентами многие милицейские начальники приказывали оружие выдавать только на задержания. Ну и что может сделать невооруженный милиционер?

83

Дом-2 — это не печально известное шоу. Так сотрудники КГБ называли здание центрального аппарата, по почтовому адресу Лубянская площадь дом 2.

84

КГБ республик краев и областей в основном этим и занимались, анекдотчиками и антисоветчиками. Живого шпиона многие КГБшники в жизни не видели!

85

Судя по всему Андропов.

86

спасибо, здесь — благодарность.

87

Стихи войны — набор цитат из Корана и утверждений из шариата, обосновывающие необходимость ведения джихада и уничтожения неверных.

88

Автор рассказывает то, что было на самом деле. Определенного отношения к этому у автора нет. С одной стороны — перед Хуссейном два правителя погибли в результате государственного переворота, третьего он отстранил от власти сам. Если бы Хуссейн не проявлял жестокости — армия расправилась бы с ним. Ирак — лоскутное государство, демократия там не приживется никогда. С другой стороны — вторая иракская кампания показала истинное отношение народа к Раису — его никто не стал защищать, и многие армейские генералы просто взяли от американцев деньги и перешли на их сторону. Это судьба всех диктатур в мире — как только страх исчезает, как только власть оказывается откровенно слаба — никто не приходит к ней на помощь. Наоборот, жители добивают власть, мстя ей за страх.

89

В числе тех, с кем он тайно встречался — Джордж Буш, Ричард Чейни и Дональд Рамсфилд, существуют фотографии, изображающие их вместе.

90

Отец Кусаи — так могут называть человека только члены семьи.

91

История падения династии Пехлеви в чем то напоминает историю падения Дома Романовых. Но здесь все произошло с большой кровью — количество погибших в столкновениях с армией и полицией исчисляется шестизначной цифрой. Удивляет позиция Америки — обладая исключительно сильными позициями в стране, они просто слили ее в сортир. Потом долго обвиняли друг друга, находили жалкие объяснения — что мол не знали что у шахиншаха рак и его воля сломлена. Но тут явно есть какая-то тайна. Заслуживает внимания и позиция СССР в аналогичной ситуации — мы все же вошли в Афганистан.

92

Броня чобэхэм — многослойная с наполнителем из керамических шариков, разбивающих кумулятивную струю. Сейчас — стандарт НАТО.

93

Одна из завершающих операций той войны, бой за порт Басра, ключевой порт Ирака для экспорта нефти. Закончилась поражением Ирана.

94

Может показаться, что автор тут передергивает. Но это так и было, те кто выучился в Советском союзе — гордились этим, гордились русским языком, который они знали.

95

Это были северокорейские пушки калибра 180 миллиметров, на танковом шасси, Северная Корея поставляла в Иран оружие уже тогда. Северная Корея — один из лидеров в мире в производстве дальнобойной ствольной артиллерии, им нужны пушки, чтобы в случае конфликта со своей территории простреливать Сеул и значительную часть территории Южной Кореи.

96

Небольшое отступление от темы. В первой Чечне танк из «индийской серии», проходящий испытания вышел из боя, имея семь прямых попаданий из гранатомета — при этом ни один член экипажа не был ранен, а сам танк сохранил боеспособность. Это к вопросу о качестве наших танков… и нашей армии.

97

Праваки — по мнению автора, эта политическая категория людей нуждается в выделении от классических правых. Праваки — это леваки, пришедшие к власти, вынужденные нести ответственность за государство и утверждающие правые идеи левыми методами — то есть насилием. Лучшее определение, которое я встречал: неокон — это левый, которого реальность схватила за глотку. Неоконсерваторы — типичные праваки.

98

Они есть не только у США — они есть и у нас, выстрелы с сердечниками из обедненного урана. Просто они хранятся на складах, на случай большой войны.

Content

Александр Маркьянов (Александр Афанасьев)
Наступление. Часть 2

Подмосковье, Струнино 28 ноября 1987 года

Оружейники 1

Ташкент 1987 год

Демократическая республика Афганистан Провинция Кандагар, пустыня Регистан Ночь на 08 января 1988 года

Пакистан, Зона племен Южнее города Рамзак 14 декабря 1987 года

За день до этого

Пешавар За день до этого

Пакистан, Зона племен Район города Чаман Лагерь подготовки Тор Лаглак 14 декабря 1987 года

Таджикская ССР Пограничная зона Начало декабря 1987 года

Женева, Швейцария 14 декабря 1987 года

Париж, Франция 16 декабря 1987 года

Оружейники 2

Ижевск 1987 год

Демократическая республика Афганистан Провинция Пактия Май 1988 года

Пакистан, Зона племен Лагерь подготовки террористов Атток 18 декабря 1987 года

СССР, Москва Барыбино 11 декабря 1987 года Операция Трал

29 ноября 1987 года Нижний Тагил. Учреждение ИК18/1 Ментовская зона…

Барыбино, продолжение 11 декабря 1987 года

Москва-сортировочная 13 декабря 1987 года

Генеральная прокуратура Союза ССР Ночь

Москва, Лубянская площадь Дом-2, второй этаж 11 декабря 1987 года

Москва 16 декабря 1987 года Патриаршьи пруды

Оружейники, военачальники и дипломаты Ирак, Тикрит Президентский дворец 08 января 1988 года

Примечания