Герман Кох

Летний домик с бассейном

1

Я — домашний, или семейный, врач. С половины девятого утра до часу дня принимаю пациентов. Без спешки. На каждого отвожу двадцать минут. Эти двадцать минут — моя визитная карточка. Где еще домашний врач станет нынче тратить на тебя двадцать минут? — говорят люди и рассказывают друг другу обо мне. Он принимает не слишком много пациентов, говорят они. Хочет каждому особо уделить время. У меня есть лист ожидания. Если кто-нибудь из пациентов умирает или переезжает, всегда можно позвонить по телефону, и на его место тотчас явятся пять новых.

Пациенты путают время и внимание. Думают, я уделяю им больше внимания, чем другие домашние врачи. А я просто-напросто даю им больше времени. Все, что мне нужно узнать, я вижу уже через минуту. Оставшиеся девятнадцать минут заполняю вниманием. Вернее, иллюзией внимания. Задаю обычные вопросы. Как ваш сын/дочь? Наладился ли сон? Не слишком ли много/мало вы едите? Приставляю фонендоскоп им к груди, потом к спине. Говорю: вдохните поглубже. Спокойно выдохните. Но по-настоящему не слушаю. По крайней мере, стараюсь не слушать по-настоящему. Внутри все человеческие тела звучат одинаково. В первую очередь, конечно, сердцебиение. Сердце знать ни о чем не знает. Сердце качает кровь. Сердце — машинное отделение. Машинное отделение только обеспечивает кораблю движение, но не задает курс. Далее: звуки внутренностей. Внутренних органов. Перегруженная печень звучит не так, как здоровая. Перегруженная печень стонет. Стонет и умоляет. Просит дать ей денек отдохнуть. Денек, чтобы вывести самые скверные шлаки. Сейчас-то она постоянно не успевает. Перегруженная печень похожа на кухню круглосуточного ресторана. Везде громоздится грязная посуда. Посудомоечные машины работают вовсю. Но горы перепачканных тарелок и грязных сковородок знай себе растут. Перегруженная печень уповает на передышку, однако ее чаяния никогда не сбываются. Каждый день в половине пятого, в пять (а то и раньше) надежда на отдых идет прахом. Если повезет, то сперва печень имеет дело только с пивом. В этом случае можно бóльшую часть работы свалить на почки. Но всегда найдутся такие, кому пива недостаточно. Им подавай продолжение: джин, водку, виски. Чтобы тяпнуть залпом сразу после пива. Перегруженная печень сопротивляется до последнего и в конце концов не выдерживает. Сперва становится жесткой, как слишком накачанная шина. А тогда достаточно небольшой неровности дорожного покрытия — и шина лопнет.

Я прослушиваю фонендоскопом. Надавливаю пальцем на затвердение прямо под кожей. Здесь не больно? Если я надавлю посильнее, печень разорвется прямо тут, у меня в кабинете. А мне это ни к чему. Жуткое дело. Кровь фонтаном. Ни один домашний врач не желает, чтобы пациент умер у него в кабинете. Дома — пожалуйста. У себя дома, посреди ночи, в своей постели. При разрыве печени они, как правило, даже до телефона добраться не успевают. «Скорая» в любом случае опоздает.

Пациенты записаны ко мне на прием с двадцатиминутным интервалом. Моя практика расположена в нижнем этаже. Они приходят с тростями, приезжают в инвалидных креслах. Некоторые страдают избыточным весом, некоторые — одышкой. Во всяком случае, по лестницам ходить уже не могут. Лестница для них — верная смерть. Кое-кто, конечно, попросту воображает, будто, стоит ему подняться на первую ступеньку, пробьет его последний час. И таких пациентов преобладающее большинство. Большинство людей ничем не страдает. Они охают и стонут, словно каждую минуту дня и ночи смотрят в глаза смерти, с тяжелым вздохом плюхаются в кресло напротив моего стола, — но у них ничего не болит. Я выслушиваю их жалобы. Вот здесь больно, и здесь, а иной раз боль отдает вот сюда, вниз… Я делаю заинтересованное лицо. А заодно что-нибудь корябаю на бумажке. Прошу их встать, пройти со мной в процедурную. Иногда прошу раздеться за ширмой, но редко. Человеческие тела и в одежде, на мой взгляд, зрелище не ахти. Ни к чему мне смотреть на части тела, которые всегда скрыты от солнца. Ни к чему мне кожные складки, где в тепле привольно размножаются бактерии, ни к чему грибок и воспаления между пальцами ног, под ногтями, ни к чему пальцы, что почесывают тут и там, скребут, пока не расцарапают до крови… Вот здесь, доктор, чешется особенно сильно… Нет, не хочу я смотреть. Притворяюсь, что смотрю, но думаю о чем-нибудь другом. Об американских горках в увеселительном парке, о зеленой драконьей голове, украшающей передний вагончик, народ вскидывает руки в воздух и вопит что есть мочи. Краешком глаза я вижу влажные пучки волос на лобке, красные воспаленные проплешины, где волосы никогда больше не вырастут, а думаю о самолете, который взрывается в воздухе, пассажиры, по-прежнему пристегнутые к креслам, начинают многокилометровое падение в бесконечность: холод, воздух разреженный, далеко внизу ждет океан. При мочеиспускании жжет, доктор. Будто вместо мочи иголки… Поезд взрывается у самого вокзала, космический челнок «Колумбия» распадается на миллионы обломков, второй самолет врезается в Южную башню. Вот здесь жжет, доктор. Здесь…

Что ж, одевайтесь, пожалуйста, говорю я. Я видел достаточно. Выпишу вам рецептик. Некоторые пациенты почти не способны скрыть разочарование: рецептик? Секунду-другую стоят в недоумении, со спущенными до колен кальсонами или трусами. Они на все утро отпросились с работы, хотят получить товар за свои деньги, пусть даже эти деньги отстегивает общество здоровых людей. Хотят, чтобы доктор по крайней мере их прощупал, надел резиновые перчатки и умелыми руками ощупал что-нибудь — какую-нибудь часть тела. Засунул куда-нибудь палец. Они хотят осмотра, им недостаточно многолетнего опыта врача, его наметанного взгляда, который мигом замечает, в чем непорядок. Ведь он видел такое уже сто тысяч раз. Ведь опыт говорит ему, что в сто тысяч первый раз резиновые перчатки надевать совершенно незачем.

Иногда этого не избежать. Иногда без пальпации не обойтись. Большей частью одним или двумя пальцами, изредка всей рукой. Я надеваю резиновые перчатки. Будьте добры, лягте на бок… Для пациента это поворотный пункт. Его наконец-то принимают всерьез, сейчас произведут внутреннюю пальпацию, но мне в лицо он больше не смотрит. Теперь его взгляд прикован к моим рукам. К рукам, натягивающим резиновые перчатки. Он спрашивает себя, как же позволил зайти так далеко. И вправду ли хочет этого. Прежде чем надеть перчатки, я вымыл руки. А поскольку умывальник расположен напротив кушетки, руки я мою, стоя к пациенту спиной. Мою без спешки, предварительно закатав рукава. Я чувствую, взгляд пациента устремлен на меня. Вода из крана течет мне на запястья. Я тщательно мою руки, а затем предплечья, до локтя. Журчанье воды заглушает другие звуки, но я знаю: когда я добираюсь до локтей, дыхание у пациента учащается. Учащается, а не то и вообще замирает на несколько секунд. Сейчас состоится внутренняя пальпация, пусть даже сам пациент настаивал на этой пальпации неосознанно. На сей раз он не пожелал, чтобы от него отделались рецептиком. Однако теперь у него возникают сомнения. Почему доктор моет и дезинфицирует руки до самого локтя? Что-то внутри у пациента сжимается. Как раз когда ему нужно максимально расслабиться. Расслабленность — ключ к мягкому ходу внутренней пальпации.

Между тем я оборачиваюсь, вытираю руки, предплечья, локти. На пациента по-прежнему не смотрю, выдвигаю ящик, достаю пластиковый пакетик с перчатками. Разрезаю его, нажимаю ногой на педаль мусорного ведра, бросаю туда пакетик. И только теперь, натягивая перчатки, наконец смотрю на пациента. Взгляд у него, как бы это выразиться, не такой, как раньше, прежде чем я отвернулся, чтобы вымыть руки. Ну, ложитесь-ка побыстрее, говорю я, пока он не успел сформулировать свои сомнения касательно предстоящей процедуры. Лицом к стене, будьте добры. Полностью обнаженное тело менее унизительно, чем тело в спущенных до щиколоток брюках и трусах. Менее беспомощно. Две ноги в носках и в ботинках, но на щиколотках скованные брюками и трусами.

Как узник в кандалах. Человек в спущенных штанах уйти не может. Его можно подвергнуть внутренней пальпации, но можно и угостить кулаком по лицу. Или расстрелять в потолок полную пистолетную обойму. Черт побери, хватит, я слишком долго слушал это вранье! Считаю до трех… Раз… два… Постарайтесь расслабиться, повторяю я. Не нервничайте, повернитесь на бок. Я подтягиваю перчатки повыше на запястья. Звук, с каким растягивается резина, всегда напоминает мне о праздничных шариках. Которые ты надувал ночью накануне дня рождения, чтобы сделать сюрприз имениннику. Ощущение, пожалуй, будет не из приятных, говорю я. Главное — дышите спокойно. Пациент более чем отчетливо сознает мое присутствие позади своего полуобнаженного тела, однако видеть меня уже не может. Вот тогда-то я улучаю минутку и присматриваюсь к этому телу, по крайней мере к обнаженной его части.

До сих пор я имел в виду мужчину. В нашем примере на кушетке лежит мужчина в спущенных брюках и трусах. Женщины — совсем другая песня. Немного погодя расскажу и о них. Означенный мужчина пробует повернуть голову ко мне, но, как я уже говорил, толком меня не видит. Будьте добры, опустите голову, говорю я. А главное, расслабьтесь. Незримый для пациента, я устремляю взгляд на его голую поясницу. Я уже сказал, что ощущение будет, пожалуй, не из приятных. Между этим заявлением и самим неприятным ощущением нет ничего. Пустой миг. Самый пустой во всей процедуре. Секунды уходят неслышно, будто у метронома отключили звук. Метроном на фортепиано, в немом фильме. Физический контакт пока не состоялся. На голой пояснице следы от трусов. Красные полоски, оставленные резинкой. Иногда вдобавок прыщи или родимые пятна. Кожа в этой области зачастую чересчур бледная, ведь на солнце ее выставляют редко. Почти всегда там растут волосы. Дальше книзу волосатость только увеличивается. Я левша. Правую руку кладу пациенту на плечо. Сквозь резину перчатки чувствую, как он цепенеет. Все тело напрягается и сжимается. Надо бы, наоборот, расслабиться, но инстинкт сильнее, упорствует, сопротивляется близкому наскоку извне.

А затем моя левая рука уже оказывается в нужном месте. Рот пациента открывается, губы размыкаются, сквозь зубы вырывается вздох, когда мой средний палец проникает внутрь. Не то вздох, не то стон. Спокойно, говорю я. Сейчас пройдет. Я пытаюсь ни о чем не думать, но это всегда трудно. Вот и думаю о том, как однажды ночью на футбольном поле уронил в грязь ключ от велосипедного замка. Раскисший участок занимал меньше квадратного метра, и я точно знал, что ключ там. Больно? — спрашиваю я. Теперь к среднему пальцу присоединяется указательный, сообща мы скорее отыщем ключ. Чуточку… Где? Здесь?.. Или здесь? Футбольное поле поливал дождь, несколько фонарей еще горели, но света слишком мало, видно плохо. Большей частью пациенту докучает предстательная железа. Рак или просто увеличение. При первичном обследовании не определишь. Вообще-то я мог бы пешком добраться до дома, а на следующее утро вернуться и продолжить поиски при дневном свете. Но пальцы уже там, грязь глубоко под ногтями, так что с тем же успехом можно искать дальше. Ой! Вот здесь, доктор! Ч-черт! Извините… Ох, черт! И тут вдруг настала та самая мимолетная секунда — мои пальцы нащупали в грязной жиже что-то твердое. Осторожно, это может быть и осколок стекла… Я подношу находку к свету, к тусклому свету фонаря возле футбольного поля, хотя вообще-то уже уверен. Ключ. Он сверкает, блестит, пешком идти домой не придется. Не глядя на свои руки, я снимаю перчатки, бросаю их в педальное ведро. Можете сесть. Одевайтесь. Делать выводы пока рано, говорю я.

Ралф Мейер неожиданно появился у меня в приемной полтора года назад. Я конечно же сразу его узнал. Нельзя ли ему на минуточку… вопрос-то пустяковый, сказал он. Едва войдя в кабинет, он перешел прямо к делу. Правда ли, что у меня, как ему говорили такие-то и такие-то, можно без особых проволóчек получить… тут он слегка боязливо огляделся по сторонам, словно опасаясь чужих ушей. «Такие-то и такие-то» были моими многолетними пациентами. В конце концов они все друг другу рассказывали, и в результате Ралф Мейер тоже пришел ко мне. Смотря по обстоятельствам, сказал я. Я должен задать вам несколько вопросов насчет общего состояния здоровья, чтобы позднее не возникло сюрпризов. А после этого? — не отставал он. Если все в порядке, вы в самом деле согласитесь?.. Я кивнул: да. Это можно уладить.

С того дня минуло полтора года, и Ралф Мейер умер. А я должен завтра утром предстать перед Медицинской дисциплинарной коллегией. Не из-за того, в чем помог ему тогда, а из-за кой-чего другого, случившегося позднее, через полгода с лишним: из-за того, что можно назвать «врачебной ошибкой». По поводу Дисциплинарной коллегии особо тревожиться незачем, мы, медики, все знаем друг друга, ведь нередко вместе учились. У нас не так, как в Соединенных Штатах, где адвокат способен уничтожить врача, поставившего неверный диагноз. В нашей стране для этого надо здóрово зарваться. Да и тогда. Предупреждение, отстранение от работы на месяц-другой — вот и всё.

Мне необходимо одно: приложить все усилия, чтобы члены Коллегии действительно сразу увидели в этом врачебную ошибку. Я должен постоянно об этом помнить. Должен сам на все сто процентов поверить — во врачебную ошибку.

Несколько дней назад состоялись похороны. На красивом сельском кладбище в излучине реки. Высокие старые деревья, ветер играл в их кронах, шелестел листвой. Щебетали птицы. Я остановился поодаль от провожающих, мне казалось, так будет благоразумнее, однако то, что произошло затем, явилось для меня полной неожиданностью.

— Как ты посмел прийти сюда?

На миг повисла немая тишина, даже ветер словно бы улегся. И птицы разом смолкли.

— Мерзавец! Как ты посмел? Как посмел?!

Голос у Юдит Мейер как у профессиональной певицы — голос, который должен достигать слушателей в последних рядах концертного зала. Все головы повернулись в мою сторону. Она стояла у открытой задней дверцы катафалка, откуда могильщики только что вытащили гроб с телом ее мужа и подняли себе на плечи.

Юдит ринулась ко мне, прокладывала себе путь сквозь густую толпу провожающих, которые расступались, пропуская ее. На протяжении полуминуты оцепенелое безмолвие нарушал только хруст гравия под ее высокими каблуками.

Прямо передо мной она остановилась. Вообще-то я думал, она влепит мне пощечину. Или забарабанит кулаками по лацканам моего пиджака. Словом, разыграет сцену, по части которых всегда была мастерица.

Но ничего такого она не сделала.

Она посмотрела на меня. Налитыми кровью глазами.

Повторила «мерзавец!», на сей раз куда тише.

И плюнула мне в лицо.

2

Сфера деятельности домашнего врача не отличается сложностью. Лечить людей ему особо не нужно, нужно лишь заботиться о том, чтобы они не устремлялись в массовом порядке к специалистам и в больницы. Его приемная — форпост, застава. Чем больше народу удается притормозить уже на форпосту, тем лучше домашний врач делает свое дело. Арифметика простенькая. Если мы, домашние врачи, станем направлять к специалистам и в больницы каждого, кто жалуется на зуд, сыпь или кашель, система рухнет. Целиком и полностью. Эту задачку уже решали. И результат показал, что крах начнется очень быстро. Если каждый домашний врач будет направлять чуть ли не каждого второго пациента на обследование к специалисту, система уже через два дня затрещит по всем швам. А через неделю рухнет. Домашний врач дежурит на заставе. Обычная простуда, говорит он. Посидите недельку дома, а если не пройдет, спокойно загляните еще разок. Три дня спустя пациент захлебнулся ночью собственной мокротой. Бывает, говорит доктор. Редкая комбинация симптомов, встречается разве что у одного на десять тысяч пациентов.

Пациенты плохо пользуются своим численным превосходством. Заходят в кабинет в порядке очереди, по вызову. И я трачу по двадцать минут на каждого, чтобы убедить их, что они ничем не хворают. Принимаю я с половины девятого до часу. Иначе говоря, трех пациентов в час, а в день — двенадцать-тринадцать. С точки зрения системы я идеальный домашний врач. Мои коллеги, полагающие, что на пациента вполне достаточно и десяти минут, принимают в день до двадцати четырех человек. При двадцати четырех вероятность, что несколько человек прорвутся сквозь заслон, выше, чем при двенадцати. Здесь играет роль и эмоциональный аспект. Пациент, которому уделяют всего-навсего десять минут, скорее почувствует, что его попросту спроваживают, чем тот, с кем такая же беседа растягивается на двадцать минут. У последнего создается впечатление, что его жалобы воспринимают всерьез. И он не станет с ходу настаивать на специальном обследовании.

Конечно, случаются и ошибки. Без ошибок означенная система не сможет существовать. Ведь как раз ошибки и составляют ее основу. Ошибочный диагноз тоже приводит к нужному результату. Правда, зачастую в ошибочном диагнозе даже нет необходимости. Главное оружие, каким располагаем мы, домашние врачи, это лист ожидания. Большей частью достаточно лишь упомянуть о нем. На это обследование есть лист ожидания, ждать очереди придется от полугода до восьми месяцев, говорю я. Операция, скорее всего, улучшит ваше состояние, однако лист ожидания… Половина пациентов при одном упоминании листа ожидания уже идет на попятный. Я вижу по их лицам: они испытывают облегчение. Раз отложили, то, глядишь, и отменят, думают они. Кому охота глотать зонд толщиной с садовый шланг? Процедура неприятная, замечаю я. Но у вас есть выбор: набраться терпения, возможно, покой и лекарства сделают свое дело и все само пройдет. А через полгодика посмотрим.

Можно бы спросить себя, как же получается, что в такой богатой стране, как наша, существуют листы ожидания. Меня это наводит на мысль о газовом месторождении. О наших газовых запасах. Как-то раз я даже затронул эту тему, встретившись с коллегами в неформальной обстановке. Сколько кубометров газа надо продать, чтобы за неделю ликвидировать лист ожидания на операции по восстановлению бедренного сустава? — спросил я. Скажите на милость, как получается, что в цивилизованной стране вроде нашей люди умирают, прежде чем до них дойдет черед по листу ожидания? Так подсчитывать нельзя, сказали коллеги. Нельзя сопоставлять газовые запасы и количество операций на бедренном суставе.

Наше газовое месторождение огромно, самый неблагоприятный сценарий и тот предполагает, что запасов достаточно на ближайшие шестьдесят лет. Шестьдесят лет. Запасов нефти в Персидском заливе хватит на меньший срок. Мы — богатая страна. Такая же богатая, как Саудовская Аравия, Кувейт, Катар, — однако люди у нас по-прежнему умирают, оттого что не дождались новой почки, младенцы умирают, оттого что «скорая», которой предстояло спешно доставить их в больницу, застряла в дорожной пробке, жизни матерей находятся в серьезной опасности, оттого что мы, домашние врачи, внушили им, будто роды на дому безопасны. А ведь вообще-то должны были сказать, что так только дешевле, — здесь действует тот же принцип: если каждая женщина станет претендовать на роды в больнице, система не выдержит и недели. Теперь попросту заранее принимаются в расчет риски смерти новорожденных и рождения детей с повреждениями головного мозга, ввиду того что при родах на дому невозможно дать кислород. Изредка какой-нибудь медицинский журнал печатает статью, порой выдержки из такой статьи появляются в той или иной газете, но и эти выдержки позволяют заключить, что смертность новорожденных в Нидерландах — самая высокая в Европе и вообще на Западе. Никаких выводов из подобных цифр до сих пор не сделано.

Домашний врач тут фактически бессилен. Он может успокоить человека. По крайней мере, может позаботиться, чтобы пациент до поры до времени не обращался к специалистам. Может убедить женщину, что, рожая дома, она совершенно ничем не рискует и что так вообще намного «естественнее». Хотя естественнее это разве только в смысле, что и смерть тоже естественна. Мы можем прописать мазь или снотворное, можем вытравить кислотой родимое пятно, можем удалить вросшие ногти. Работенка зачастую не из приятных. Вроде как уборка на кухне, грубой губкой мы счищаем пригоревшие остатки между конфорками плиты.

Порой ночами я лежу без сна. И размышляю тогда о газовом месторождении. Большей частью оно представляется мне этаким пузырем наподобие мыльного и располагается прямо под почвой — достаточно пробурить отверстие, и пузырь опустеет или лопнет. А бывает, газ занимает куда большую площадь. Заполняет пустоты в рыхлой земле. Незримые молекулы газа перемешиваются с крупинками земли. Ничем не пахнут. Но поднеси спичку — вмиг все взорвется. Огонек обернется пожаром, который за несколько секунд охватит сотни квадратных километров. Под землей. Верхний слой ее просядет, мосты и здания лишатся опоры, люди и животные утратят почву под ногами, целые города рухнут в огненную бездну. Я с открытыми глазами лежу в темноте. Порой гибель нашей страны принимает форму документального репортажа. Документального фильма «Нэшнл джиогрэфик», с графиками и компьютерной анимацией, по части которых американцы большие мастера: о прорванных плотинах и цунами, о лавинах и селях, погребающих под собой деревни и города, о громадной вулканической круче, отколовшейся от острова, исполинская глыба падает в море и вызывает приливную волну, которая спустя восемь часов и на расстоянии тысяч километров достигает высоты в тысячу двести метров. «The Disappearance of a Country», завтра вечером, в 21.30, на этом канале. Исчезновение нашей страны. Наша страна, уничтоженная собственными газовыми резервами.

Иной раз, лежа ночью без сна, я думаю о Ралфе Мейере. К примеру, о его роли императора Августа в одноименном телесериале. Эта роль прямо-таки написана для него, тут и друзья, и недруги согласны. Во-первых, конечно, по причине комплекции, ведь с годами он изрядно погрузнел. Такие габариты приобретаешь, только если регулярно пируешь в ресторанах, отмеченных в мишленовской классификации одной или несколькими звездами. И устраиваешь в своем саду роскошные барбекю: немецкие сосиски, болгарская баранина, тесселские ягнята на вертеле. Как сейчас помню эти барбекю: огромная фигура Ралфа возле дымящейся жаровни, он собственноручно переворачивает гамбургеры, стейки и куриные ножки. Его небритое раскрасневшееся лицо, в одной руке большая двузубая вилка, в другой — пол-литровая банка «Юпилера». Его голос, по обыкновению разносящийся далеко, по всей лужайке. Голос мощный, как туманный горн, что служит ориентиром для танкеров и сухогрузов, когда они приближаются к отдаленным морским рукавам и чужим гаваням. Последнее барбекю он устраивал не очень-то и давно, месяцев пять назад, по-моему. И тогда уже был болен. По-прежнему сам переворачивал мясо, но придвинул себе пластмассовый садовый стул и орудовал сидя. Неизменно завораживающее зрелище — наблюдать, как болезнь (такая, как у него) поражает человеческое тело. Как она исподволь его изнуряет. Это война. Злокачественные клетки воюют со здоровыми. Сперва атакуют организм с флангов. Небольшая, вполне обозримая атака, демонстративный выпад, цель которого — отвлечь внимание от главного контингента. Человек думает, что одержал победу, во всяком случае отразил первый укол. Главный контингент до поры до времени прячется — в глубине организма, в таком месте, где ни рентген, ни эхография, ни МРТ обнаружить его не могут. Главный контингент терпелив. Ждет, когда войдет в полную силу. Когда победа наверняка останется за ним.

Вчера вечером передавали третью серию. Император консолидирует власть. Меняет имя, из Гая Октавиана становится Августом и игнорирует сенат. Впереди еще десять серий. О том, чтобы прекратить или отложить показ «Августа» из-за кончины исполнителя главной роли, даже и речи не было. Ралф Мейер прекрасно подходит к этой роли, он единственный нидерландский актер среди итальянцев, американцев и англичан, однако ж приковывает к себе все внимание.

По-моему, вчера вечером один я смотрел эту передачу иначе, нежели большинство зрителей. Точнее говоря, другими глазами. Глазами врача.

«Я могу поехать, как обычно? — спросил он меня тогда. — Съемки продлятся два месяца. Если мне придется бросить на полдороге, для всех это будет катастрофа».

«Конечно, — ответил я. — Не беспокойся. Как правило, выясняется, что ничего страшного нет. Мы просто подождем результатов. А после все равно времени достаточно».

Я смотрел, как император Август обращается к сенату. Ни денег, ни труда на этот американо-итальянский фильм не пожалели. Тысячи римских солдат, целые легионы, ликующие на холмах вокруг Рима, десятки тысяч мечей, щитов и копий пронзают воздух, флотилии из сотен кораблей на рейде Александрии, гонки на колесницах, бои гладиаторов, рычащие львы и распятые христиане. У Ралфа Мейера болезнь развивалась в самой агрессивной форме. Необходимо срочное оперативное вмешательство, иначе будет слишком поздно. Радикальное вмешательство: a first strike[1], ковровое бомбометание, которое разом нокаутирует злокачественные клетки. Я смотрел на его лицо, на его тело. По всей вероятности, внутри этого тела главные силы уже перешли в наступление.

«Senators! — произнес он. — From this day I am your emperor. Emperor… Augustus»[2].

Голос, как обычно, разносился далеко — тогда еще разносился. Если что с ним и было уже не так, виду он не подавал. Ралф Мейер был мастер своего дела. Когда надо, переигрывал всех и каждого. В том числе и смертельную болезнь.

3

С годами нормальные люди один за другим исчезли из моей практики. То есть люди, с девяти до пяти занятые на работе. Правда, остались один адвокат и один владелец фитнес-центра, но большинство пациентов — представители так называемых творческих профессий. Вдовы, понятно, не в счет. Их у меня пока хватает. Можно даже сказать, с избытком. Вдовы писателей, актеров, художников… женщины держатся дольше мужчин, они из другого, более стойкого теста. Можно дожить до глубокой старости, существуя в тени. Всю жизнь подавать кофе и наведываться к оптовику за вином для гениев, творящих у себя в ателье. Свежий норвежский лосось для писателей в кабинетах, куда дозволено входить только на цыпочках. Казалось бы, трудно, но на самом деле усилий не требует. Вдовы доживают до старости. До глубокой старости. Нередко даже расцветают после кончины мужей. Я видел их здесь, у себя в кабинете. Они горюют, прижимают к глазам платочек, но и чувствуют облегчение. Облегчение не из тех эмоций, какие легко скрыть. Я смотрю глазами врача. Научился смотреть сквозь их слезы. Долгий уход за лежачим больным — удовольствие небольшое. Цирроз печени — болезнь затяжная и мучительная. Часто пациент еще тянется к ведру возле кровати, а кровь уже хлещет фонтаном. Трижды в день стелить чистое белье; простыни и одеяла, тяжелые от блевотины и испражнений, требуют куда больше физических сил, чем сервировка кофе и присмотр за тем, чтобы в доме было достаточно джина. Долго ли так будет продолжаться? — думает будущая вдова. Выдержу ли я до похорон?

Но в конце концов этот день настает. Погода прекрасная, небо голубое с белыми облачками, в листве деревьев поют птицы, пахнет свежими цветами. Первый раз в жизни вдова сама находится в центре внимания. Она в темных очках, чтобы никто не видел ее слез, так думает каждый. На самом же деле темные очки скрывают облегчение. Близкие друзья несут гроб к могиле. Произносят речи. И пьют. Много пьют. На похоронах артиста пьют не какой-нибудь там жиденький кофе, а белое вино, водку или старый джин. И едят не какой-нибудь там кекс или пироги с начинкой, а устриц, копченую макрель и печеные тефтельки. Затем вся компания идет в любимое кафе. «Пусть тебе будет хорошо, дружище, где бы ты ни был! Мерзавец! Свинтус ты старый!» Произносят тосты, наливают водку. Вдова уже сняла темные очки. Она смеется. Сияет. Заблеванные простыни еще лежат в корзине с грязным бельем, но завтра в последний раз отправятся в стиральную машину. Она думает, что отныне вдовья жизнь всегда будет такой. Что друзья еще месяцами (годами!) будут пить за нее. За новый центр их внимания. Ведь она пока не знает, что после нескольких визитов вежливости все кончится. А потом воцарится тишина, та самая, что всегда настает после жизни в тени.

Как правило, происходит именно так. Но бывают и исключения. Злость уродует вдов. Нынче утром у дверей моей практики неожиданно поднялся громкий шум. Час был еще ранний, я как раз вызвал первого пациента.

— Доктор! — услыхал я голос ассистентки. — Доктор!

Раздался грохот резко опрокинутого стула, а затем другой голос.

— Ты где, мерзавец? — прокаркал он. — Покажись, если хватит духу!

— Подождете секундочку? — Я улыбнулся пациенту и встал.

От входной двери к моему кабинету ведет коридор, сперва надо пройти мимо столика ассистентки, а уже оттуда — в приемную. Приемная, где ждут пациенты, это даже не комната, а продолжение коридора, без двери.

Я быстро огляделся. Сказал ведь, час был ранний. Однако трое пациентов уже сидели там, листая старые номера «Мари-Клер» и «Нэшнл джиогрэфик». Правда, в эту минуту больше не листали. Уронили журналы на колени и смотрели на Юдит Мейер. После смерти мужа Юдит, мягко говоря, краше не стала. Кожа на лице покраснела, но не везде, а потому казалась пятнистой. За спиной Юдит моя ассистентка знаками показывала, что ничего поделать не могла. Еще дальше, у входной двери, валялся опрокинутый стул.

— Юдит! — сказал я и раскинул руки, словно обрадовался ей. — Чем могу быть полезен?

На секунду-другую мои слова вроде как выбили ее из колеи, но действительно лишь на секунду-другую.

— Убийца! — выкрикнула она.

Я покосился на пациентов в приемной, всех троих я знал в лицо. Кинорежиссер с геморроем, галерист с нарушением эрекции и уже немолодая актриса, ожидающая первенца, хотя и не от белокурого, долговязого и вечно небритого актера, с которым семь месяцев назад сочеталась браком в одном из замков Тосканы: все за счет светской программы коммерческого канала, который получил право полностью транслировать церемонию и последующую вечеринку. Я пожал плечами и подмигнул ей. Экстренный случай — вот что я хотел ей сказать пожатием плеч и подмигиванием. Типичный случай острой истерии. Алкоголь или наркотики — или то и другое сразу. Чтобы она непременно заметила, я подмигнул еще раз.

— Юдит, — сказал я как можно спокойнее, — давай-ка пройдем в кабинет, посмотрим, чем я могу быть тебе полезен.

Не дожидаясь ее ответа, я повернулся и большими шагами вернулся в кабинет. Там я положил руки на плечи пациента:

— Посидите минуточку в приемной, ладно? Ассистентка пока выпишет вам рецептик.

4

Я смотрел через стол, в лицо Юдит Мейер. По-прежнему пятнистое. Не то белое в красных пятнах, не то красное в белых.

— Тебе конец! — крикнула она и добавила: — Можешь закрывать лавочку. — Тут она резко кивнула головой на дверь моего кабинета, за которой ждали пациенты.

Я облокотился на стол. Сложил ладони, соединив кончики пальцев, и слегка наклонился вперед.

— Юдит… — Я замолчал, не зная пока, как продолжить. — Юдит, не рано ли делать столь далеко идущие выводы? Пожалуй, вначале я поставил Ралфу ошибочный диагноз. Я это признал. Завтра меня будут обсуждать на Дисциплинарной коллегии. Но сознательно я никогда не…

— Посмотрим, как отреагирует Коллегия, когда я сама обо всем расскажу.

Я не сводил с нее глаз. Попробовал улыбнуться, но рот не слушался, как в тот раз, когда я упал с велосипеда и сломал нижнюю челюсть. Яма на дороге. Земляные работы. Вообще-то рабочие установили заборчик, предупредили велосипедистов о яме, однако какие-то озорники убрали ограждение. В травмопункте мне скрепили челюсти проволокой и велели полтора месяца молчать, а есть я мог только жидкую пищу, через соломинку.

— Ты и туда пойдешь? — спросил я как можно спокойнее. — Но так вообще-то не принято…

— Да, они тоже так сказали. Однако сочли дело достаточно серьезным и сделали исключение.

Вот тут я улыбнулся. Во всяком случае, сумел скривить губы и изобразить подобие улыбки. Правда, с ощущением, будто впервые открыл рот после многих дней молчания.

— Я отлучусь на минутку к ассистентке, — сказал я, вставая, — и заодно прихвачу все бумаги.

Юдит тоже собиралась встать:

— Не трудись. У меня все. Встретимся завтра на Коллегии.

— Секунду. Я сейчас же вернусь. Там есть кое-что для тебя интересное. Кое-что, о чем ты не знаешь.

Она уже привстала. Посмотрела на меня. Я старался дышать ровно. Она снова села.

— Секунду, — повторил я.

На сей раз я, не удостоив взглядом ожидающих пациентов, прошел прямо к столику ассистентки. Она прижимала к уху телефон.

— Только мазь или и крем тоже? — спросила она в трубку.

— Лисбет, ты не могла бы… — сказал я.

— Погоди минутку. — Она закрыла микрофон ладонью.

— Будь добра, отправь всех пациентов по домам, — сказал я. — И обзвони остальных. Придумай что-нибудь, все равно что. А потом тоже можешь уйти. На сегодня ты свободна. Нам с Юдит надо… Лучше мне потолковать с ней подольше…

— Ты слышал, как она тебя обзывала? Нельзя же…

— Я не глухой, Лисбет, — перебил я. — Юдит не в себе. Сама не знает, чтó говорит. Пожалуй, я недооценил серьезность болезни Ралфа. Уже это достаточно скверно. Так что мне необходимо… необходимо что-нибудь сделать, уведу ее отсюда, угощу чашечкой кофе где-нибудь на воздухе. Ей требуется внимание. Вполне понятно. Но я не хочу, чтобы пациенты видели, как я ухожу вместе с ней. Стало быть, отправь их быстренько по домам.

Когда я вернулся в кабинет, Юдит Мейер так и сидела возле моего стола.

Она обернулась ко мне. Взглянула на мои пустые руки, потом вопросительно посмотрела в глаза.

— По-моему, история болезни все-таки где-то здесь, — сказал я.

5

Врачебная практика вроде моей имеет и свои теневые стороны. К примеру, постоянно получаешь всевозможные приглашения. Пациенты полагают, что ты до некоторой степени из их компании, но именно до некоторой степени. Вернисажи, книжные презентации, кино— и театральные премьеры — дня не проходит, чтобы в почтовом ящике не оказалось приглашения. И ведь не отвертишься. В случае с книгой еще можно соврать, что прочел только до половины, а стало быть, пока не можешь о ней судить. Но театральная премьера есть театральная премьера. После спектакля необходимо что-нибудь сказать. От тебя ждут отзыва. Никогда не говори, чтó думаешь. Никогда. Благоразумно держи свое мнение при себе. Одно время я пробовал обходиться общими фразами. Вроде «кое-что было совсем недурно» или «а вы сами как считаете?». Но им общих фраз недостаточно. Нужно сказать, что, по-твоему, это просто фантастика и ты очень благодарен, что мог присутствовать на этой исторической премьере. Кинопремьеры бывают чаще всего вечером в понедельник. Но и оттуда сразу не уйдешь. Они же наверняка видели твою голову. Тебе хочется пораньше попасть домой, ты здесь единственный посторонний: единственный, кому завтра, как всегда, с утра на работу. Стоишь лицом к лицу с исполнителем главной роли или с режиссером, говоришь, что ты в восторге. А потом хорошо добавить: «Берет за сердце». Это ты говоришь о финале фильма. Держишь в руке бокал шампанского и смотришь исполнителю главной роли или режиссеру прямо в глаза. Финал фильма ты уже забыл, вернее, сумел его вытеснить. Делаешь серьезное лицо и произносишь: «Финал берет за сердце». После этого можно идти домой.

Не знаю, что хуже: сам фильм, сам спектакль или последующая тусовка. По опыту мне известно, что во время кинопросмотра думать о посторонних вещах удобнее, чем во время театрального спектакля. В театре отчетливее сознаешь, где находишься. Где находишься и как тянется время. По собственным часам. Специально для театральных премьер я обзавелся часами со светящимися стрелками. Пока идет спектакль, со временем что-то творится. И в этом я до сих пор толком не разобрался. Время не стоит на месте, нет, — оно густеет. Смотришь на актеров и актрис, на их движения, слышишь реплики, которые они произносят, и словно бы мешаешь ложкой быстро загустевающую субстанцию. В какой-то миг ложка застревает. Стоит торчком — и ни с места. Помешивать более невозможно. Вот тогда-то я и смотрю на часы. Причем украдкой. Кому охота, чтобы во время спектакля его застукали: ах, какой ужас, этот человек смотрит на часы! Я осторожно чуть-чуть отодвигаю рукав пиджака. Тру запястье, будто там чешется. И быстро бросаю взгляд на светящиеся стрелки. Их положение каждый раз однозначно свидетельствует, что реальное время и театральное время — величины совершенно разные. Вернее, это времена, текущие в разных, сиречь параллельных, измерениях. Ты думаешь (надеешься, молишь), что минуло уже полчаса, а стрелки говорят, что свет в зале погас всего-навсего двадцать минут назад. Пока идет спектакль, охи и вздохи под запретом. Охами и вздохами лишь без всякой необходимости привлечешь к себе внимание. Кто чересчур громко охает или вздыхает, тот мешает актерам сосредоточиться. Только вот не охать и не вздыхать никак не получится. Ведь уйти нельзя, и в этом состоит самое большое отличие от кино. Пока демонстрируют фильм, можно в потемках незаметно сделать ноги. Даже на премьере. Ему не иначе как приспичило в туалет, думают люди и тотчас о тебе забывают. Не обращают внимания, что ты не возвращаешься. Такое возможно. Да-да. Я неоднократно проделывал этот трюк на кинопремьерах. Первые разы действительно шел в туалет и последний час показа сидел на унитазе, подперев голову руками, охая, вздыхая, чертыхаясь. Но и радуясь. Радуясь и испытывая облегчение. Все лучше, чем сам фильм. Позднее я еще больше наловчился незаметно исчезать. Небрежно, руки в брюки, шел к выходу. А встретив кого-нибудь по дороге, говорил: «Надо глотнуть свежего воздуху». Секунду спустя я был уже за дверью. На улице — трамваи, мотороллеры, люди. Люди с нормальными лицами, с нормальными голосами. И говорят они друг другу нормальные вещи. «Может, еще по рюмашке? Или ты уже домой?» А вовсе не «Черт побери, Марта, надо проследить, чтобы отцово наследство не попало в неподходящие руки». Сколько подобных фраз человек способен стерпеть за полтора часа? «Моя дочь не ведет себя как шлюха! Или она мне больше не дочь!» Вдобавок в фильме есть музыкальное сопровождение. Год от года звук все громче. Охай и вздыхай сколько хочешь — никто не заметит. Но тут как с болью. Дышишь все чаще и глубже. Собака, когда ей больно, пыхтит, вывесив из пасти язык. Кислород. Необходимо направить к больному месту как можно больше кислорода. Кислород по-прежнему наилучшее болеутоляющее. Я стою на улице. Вижу людей. Вдыхаю уличный воздух. В театре все это немыслимо. Посреди спектакля из зала не выйдешь. Не помешает ненадолго выйти перед началом. Не помешает, но это небезопасно. На улице тебя осаждают соблазнительные мысли. Самая соблазнительная из них: не возвращайся. Ступай домой, скинь ботинки, положи ноги на скамеечку, включи телик и смотри себе посредственное кинцо, виденное уже раз пять. Все лучше, чем театр.

Отчасти дело тут в моей профессии. При моей профессии настоящий отдых жизненно необходим. За целый день я много чего вижу и слышу. А вечером надо непременно выбросить из головы все увиденное и услышанное. Грибок. Кровоточивые бородавки. Кожные складки, внутри которых слишком высокая температура. Женщину весом сто пятьдесят килограммов, которую надо осмотреть в таком месте, куда лучше бы впредь никогда не заглядывать. Во время театрального спектакля такие вещи из головы не выбросишь. Не успеет в зале погаснуть свет, а они уже норовят воспользоваться своим шансом. Ага, думают, потемки! Ну, сейчас мы ему покажем! Свет теперь только на сцене. Да еще мерцают стрелки на часах. Начинается бесконечное время. Великое загустение. В течение рабочего дня я могу радостно предвкушать вечер, который не сулит ничего особенного. Разве что ужин. Кружку пива или бокальчик вина. Выпуск новостей по телевизору. Посредственный фильм или футбольный матч. Такой день уже и начинается хорошо. Открывает перспективу. Можно даже сказать, широкую панораму. Пологий холмистый ландшафт, уходящий к горизонту, а там, в дальней дали, сверкает море. Но день, в конце которого ждет театральный спектакль, похож на гостиничный номер с видом на глухой брандмауэр. Такой день не дышит. Воздуха не хватает, а окно не откроешь — раму заклинило. Охи и вздохи начинаются уже в полдевятого утра, когда я впервые думаю о театре. Обычно я слушаю пациентов вполуха, в рабочий же день со спектаклем «на десерт» не слушаю вовсе. Взвешиваю десятки возможных способов уклониться. Заболел. Грипп. Пищевое отравление. Родственник бросился под поезд. Вспоминаю сцену из «Мизери», где Кейти Бейтс шахтерским кайлом разбивает Джеймсу Кану лодыжку. Надо нанести себе увечье. Во время Сталинградской битвы солдаты по обе стороны фронта простреливали себе ладонь или ногу, только бы не попасть на передовую. Изобличат — расстреляют. Пациент талдычит про легкие боли в пояснице, а я способен думать лишь об огнестрельных ранениях. В Мексике киллеры из наркокартелей делают зарубки на кончике пули, чтобы она вращалась медленнее. Медленная пуля наносит куда больше внутренних повреждений. А то и вовсе остается в теле. Я размышляю о крайних мерах. Полумеры не помогут. Сломав мизинец, от театральной премьеры не отвертишься: руку на перевязь — и вперед. Тридцатидевятиградусный жар и тот сочтут пошлой отговоркой. Нет, я размышляю о других вещах. Об устричном ноже, который срывается и распарывает ладонь. Насквозь. Острие выглядывает с тыльной стороны руки. Кровотечение начнется, только когда вытащишь нож.

Самое ужасное — пьесы, возникшие «на основе импровизации». Сплошное пустословие. Разрозненные обрывки текста и диалога, «взятые из реальной жизни». Актеры и актрисы в самодельных костюмах. Обыкновенно спектакли на основе импровизаций короче тех, где текст прописан, но здесь как с температурой: на ощупь она может казаться и ниже, и выше той, какую показывает градусник. Смотришь на самодельные костюмы. По ощущению минуло уже полчаса, однако стрелки часов не лгут. Подносишь часы к уху. Может, остановились? Да нет, часы работают от литиевой батарейки, которой хватает на полтора года. Время идет бесшумно. Надо сосчитать до шестидесяти и глянуть на циферблат еще раз.

С устричным ножом всегда существует опасность заражения крови. Обычным людям лучше немедля поспешить в травмопункт. У меня же все необходимое есть дома. От столбняка. От желтой лихорадки. От гепатита А. Из иных склянок одной капли хватит, чтобы вырубиться на полдня. Еще одна капля — и больше не очнешься. Собакам и кошкам делают инъекцию, а вот люди могут сами осушить чашу с ядом. Безобидный стаканчик. Рюмочку. Девяносто процентов воды и вкусовых добавок. Можно достойным образом проститься с родными и близкими. Отпустить шуточку напоследок. Я не раз присутствовал при этом. Большинство умирающих не упускают возможности напоследок отпустить шуточку. Хотя за всю жизнь шуток от них никто слыхом не слыхал. И большей частью они явно долго обдумывали свою шуточку. Будто хотят, чтобы их запомнили такими. Последние слова. Несерьезные последние слова. Близость смерти требует определенной несерьезности, думают они. Да только вот смерть вообще ничего не требует. Смерть приходит за тобой. Хочет, чтобы ты ушел с нею, предпочтительно без особого сопротивления. «Присоединяйся», — говорят они и залпом осушают рюмку. Через минуту закрывают глаза, а еще через минуту уже мертвы. Последняя рюмочка редко сопровождается слезами. И я никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь говорил своей жене: «Я всегда любил только тебя одну. Мне будет тебя не хватать. А может, и тебе меня». Никогда. Несерьезность. Шутка. Точно так же и с похоронами. Они тоже должны быть в первую очередь веселыми. Надо смеяться, выпивать, чертыхаться. Иначе будет по-мещански. Мещанские похороны для артиста — самый жуткий кошмар. «Хенк именно так бы и хотел, — говорят они, разбивая о гроб бутылки с виски. — Чтобы народ веселился, а не рыдал, черт побери!» Мода на веселые похороны возникла, помнится, лет пятнадцать назад. Розовые гробы, некрашеные деревянные гробы, гробы, разрисованные драконами и акульими зубами, гробы из «ИКЕА», гробы, завернутые в пластик или упакованные в мешки для мусора. Хуже всего, по-моему, приходится детям. Для ребенка присутствие на похоронах само по себе уже стресс, а когда умирает артист, дети вдобавок обязаны веселиться. Обклеивать папин гроб стикерами или стишками. Класть в гроб его любимую кофейную кружку с надписью «FUCK YOU!». На потом. Для того света. Ожидающего в конце долгого пути. Пусть и там пьет кофе из своей любимой кружки с надписью «FUCK YOU!». Главное, детям нельзя плакать. Им раскрашивают лица, дают шарики, дудки и бумажные колпаки. Ведь папа очень хотел, чтобы дети на его похоронах веселились. Чтобы играли в прятки среди могильных камней. Чтобы после был лимонад, и торт, и большая коробка тоффи, и «сникерсы», и «марсы».

Все они стремятся на одно и то же кладбище. Расположенное в излучине реки. Там свой лист ожидания. Нормальные люди, которые с девяти до пяти сидят на работе, про этот лист вообще не спрашивают. Из-за того что кладбище располагается в излучине реки, раза четыре в году гроб для похорон доставляют на катере. В таком случае куда больше шансов на следующий день увидеть фото в газете. Катер отплывает из центра и идет под мостами, поэтому кадры получаются красивые. Вдобавок он непременно разукрашен как на праздник: цветы и венки, мужчины и женщины в узорчатых костюмах, в островерхих шапках. На спине у женщин крылья как у бабочек, у мужчин усы выкрашены в зеленый и красный цвет. На баке четверо одетых в клоунские костюмы музыкантов из Общества симпатичных трубачей играют что-то веселенькое. Все на этом катере и на остальных лодках процессии уже в изрядном подпитии. Нормальные люди глядят со стороны на проплывающую флотилию, однако пьяные родственники на нормальных людей даже не смотрят.

Я не могу не отдать должное Ралфу Мейеру или, пожалуй, скорее Юдит, ведь его похороны до известной степени были нормальными. Не катер, а обычный катафалк. Провожающих не меньше тысячи человек. Съемочные группы нескольких телеканалов. Когда катафалк с гробом въехал в кладбищенские ворота, мне пришлось отступить немного назад, чтобы не попасть прямиком на глаза членам семьи. Юдит надела большие темные очки, на голове черный платок в мелкий белый горошек. Вероятно, из-за этого платка она в тот день больше чем когда-либо напомнила мне Жаклин Кеннеди, хоть я и не думаю, чтобы Жаклин Кеннеди плюнула в лицо нежелательному гостю на похоронах, в присутствии тысячи людей.

После упомянутого инцидента я не сразу ушел с кладбища. Сперва отошел назад, к ограде, затем еще дальше, к сáмой реке. По волнам мчалась гребная шлюпка, а какой-то мужчина ехал на велосипеде вдоль берега и что-то кричал гребцам в мегафон — видимо, давал указания. Пара лебедей с птенцами в кильватере еще усиливала впечатление, что, как говорится, «жизнь идет своим чередом». Постояв минуту-другую, я повернулся и пошел обратно на кладбище.

Тысяча человек в траурном зале, понятно, не помещалась, поэтому речи держали под открытым небом. Выступили бургомистр и министр культуры. Коллеги-актеры и режиссеры извлекли на свет божий воспоминания и сочные анекдоты. Порой слышались смешки. Я стоял позади всех, почти скрытый кустами, в нескольких метрах от дорожки. Некий комик поведал историю, в которой сам играл главную роль. Его выступление больше походило на репетицию к будущему шоу. Народ посмеялся, но смех был какой-то натянутый, будто его история не развеселила присутствующих, а скорее сконфузила. Я думал о последних минутах Ралфа Мейера, в больнице, всего-навсего неделю назад. Стаканчик со смертельным коктейлем стоял на передвижном столике возле койки. Рядом с баночкой недоеденного фруктового йогурта, из которой торчала ложка, утренней газетой и биографией Уильяма Шекспира, которую он читал последние недели. Между страницами лежала закладка, Ралф не осилил и половины книги. Он попросил Юдит и сыновей выйти из палаты.

Когда дверь за ними закрылась, он знаком подозвал меня поближе.

«Марк, — сказал он, взял мою руку, притянул ее на одеяло, накрыл другой своей ладонью. — Хочу сказать тебе, что сожалею».

Я посмотрел ему в лицо. С виду вполне здоровое, пусть и довольно худое. Только если видел, каким круглым и мясистым оно было еще месяц-другой назад, ты понимал, что виной тому болезнь. Глаза оставались ясными.

Все-таки странно. Я не раз бывал этому свидетелем. Люди выбирали определенную дату, чтобы умереть, и в назначенный день вдруг словно бы расцветали. Говорили и смеялись куда больше прежнего и будто надеялись, что кто-нибудь их удержит. Скажет, что ставить вот так точку — сущая нелепость.

«Я не… я никогда… — продолжал Ралф Мейер. — Сожалею. Вот что я хотел тебе сказать».

Я не ответил. С помощью надлежащих медикаментов и кой-каких крайне неприятных лечебных процедур он бы, наверно, прожил еще месяц. Но выбрал стаканчик с отравой. Достойный уход. Осушив этот стаканчик, избавишь близких от воспоминаний, которые трудно стереть из памяти.

И все же так странно. Смерть по добровольному выбору. В определенный, назначенный тобою самим день. Капитуляция. Почему не завтра? Почему не через неделю? Почему не вчера?

«Как она… сейчас?» — спросил он. Я видел, как он осекся, как все-таки сумел не назвать ее имя. Не знаю, что бы я сделал, произнеси Ралф Мейер ее имя вслух.

Я пожал плечами. Думая об отпуске год с лишним назад. На даче.

«Марк, — сказал он, сжимая мою руку. Ему хотелось сжать ее покрепче, и тут я вправду почувствовал, как мало у него сил. — Можешь передать ей… мои слова… те, что я сказал тебе?»

Я отвел глаза, без труда высвободил свою руку из его ладоней — из тех самых рук, чья сила когда-то принуждала других людей делать то, чего они не хотят. Вопреки их желанию.

«Нет», — ответил я.

6

Это случилось полчаса спустя. Я стоял в коридоре, сыновья Ралфа проголодались и ушли в столовую. Юдит Мейер вернулась из туалетной комнаты, где подкрасила губы и умыла глаза.

— Я рада, что ты был с ним, — сказала она.

Я кивнул:

— Он ушел красиво. — Такие вот слова говоришь в подобные минуты. Наперекор себе. Тут как со спектаклем, о котором говоришь, что находишь его потрясающим. Или концовку фильма — берущей за сердце.

К нам спешил человек в белом больничном халате. Он остановился прямо перед нами, протянул Юдит руку:

— Госпожа Мейер?

— Да? — Она пожала протянутую руку.

— Маасланд. Доктор Маасланд. У вас найдется минутка?

Под мышкой он держал коричневый скоросшиватель. Справа вверху виднелась наклейка с надписью фломастером «Г-н Р. Мейер», а ниже мелким типографским шрифтом — название больницы.

— А вы? — спросил Маасланд. — Член семьи?

— Я домашний врач, — ответил я, в свою очередь протягивая ему руку. — Марк Шлоссер.

Маасланд мою руку проигнорировал.

— Доктор Шлоссер, — сказал он. — Ну что ж… Собственно, весьма кстати. Есть кой-какие вопросы… — Он открыл скоросшиватель, принялся листать. — Где же это? Ах, вот.

Что-то в манере поведения Маасланда заставило меня насторожиться. Как и все специалисты, он не давал себе труда скрыть глубокое презрение к домашним врачам. Хирург или гинеколог, терапевт или психиатр — взгляд у всех у них одинаковый. В свое время не было охоты учиться дальше? — говорил этот взгляд. Поленился корпеть еще четыре года? Как видно, боялся серьезной работы? Мы оперируем людей, проникаем к внутренним органам, к системе кровообращения, к мозгу, центру управления человеческим телом, мы знаем это тело, как ремонтник знает автомобильный мотор. Домашний врач вправе только открыть капот двигателя, а затем покачать головой — с удивлением и восторгом перед таким чудом техники.

— Вчера мы с господином Мейером еще раз просмотрели всю историю его болезни, — сказал он. — Обычная процедура перед эвтаназией. В конечном счете не вы направили к нам господина Мейера, верно, доктор Шлоссер?

Я сделал вид, что задумался, потом сказал:

— Да, верно.

Маасланд вел пальцем по листу бумаги в скоросшивателе.

— Я спрашиваю, потому что здесь… да, вот здесь написано… — Палец остановился. — Вчера господин Мейер сообщил нам, что в октябре минувшего года ходил к вам на прием.

— Возможно. Вполне возможно. Он бывал у меня, правда время от времени. Когда в чем-нибудь сомневался. Или хотел узнать мнение другого врача. Я… я друг семьи.

— А по какой причине он приходил к вам в октябре, доктор Шлоссер?

— Так сразу и не вспомню. Нужно посмотреть записи.

Маасланд быстро покосился на Юдит, потом снова перевел взгляд на меня.

— По словам господина Мейера, в октябре прошлого года вы сказали ему, что нет ни малейшего повода для тревоги. А ведь уже тогда у него проявились первые симптомы болезни.

— Я не могу сейчас сказать точно. Возможно, он уже тогда о чем-то меня спрашивал. Возможно, что-то чувствовал и просто хотел, чтобы я его успокоил.

— Во время упомянутого октябрьского визита вы брали у господина Мейера биопсию, доктор Шлоссер? И затем отослали к нам на анализ?

— Думаю, это я бы определенно запомнил.

— Мне тоже так кажется. Тем более что изъятие ткани сопряжено с известным риском. В худшем случае оно способно ускорить развитие болезни. Надеюсь, вы отдаете себе в этом отчет, доктор Шлоссер?

Капот двигателя. Я мог его открыть, но не имел права трогать проводки и шланги.

— Особенно странно, что господин Мейер все это прекрасно запомнил, — продолжал Маасланд. — Что вы отправите биопсию на анализ. А он позднее позвонит вам, чтобы узнать результат.

Ралф Мейер умер. Его тело, вероятно уже порядком остывшее, лежало в нескольких метрах от нас, за зеленой дверью с табличкой «СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ». В палату не войдешь, не спросишь у него, не ошибся ли он вчера с датой.

— В данный момент я не могу припомнить, — сказал я. — Мне очень жаль.

— Как бы там ни было, биопсия к нам не поступала.

Вы же понимаете, чуть не сказал я. Понимаете, что в предпоследний день своей жизни Ралф Мейер начал изрядно все путать. Из-за медикаментов. Из-за ослабленного состояния. Но я промолчал.

Тогда в разговор вступила Юдит Мейер:

— Октябрь…

Маасланд и я посмотрели на нее, но взгляд Юдит был устремлен на меня одного.

— Ралф тревожился, — продолжала она. — Ему предстояли почти двухмесячные съемки в Италии. Через несколько дней он должен был выехать туда. Он говорил мне, что, по-твоему, все это пустяки, но на всякий случай ты что-то послал в эту больницу. Чтобы его успокоить.

— Мы ничего не получали, — заметил Маасланд.

— В самом деле очень странно, — сказал я. — Думаю, я никак не мог бы забыть такое.

— Потому-то я и пришел к вам, госпожа Мейер, — сказал Маасланд. — Мы считаем дело слишком серьезным, чтобы оставить его без внимания. И намерены копнуть поглубже. Я хотел просить вашего разрешения на вскрытие.

— О нет! — воскликнула Юдит. — Вскрытие? Это необходимо?

— Оно позволит нам и вам тоже, госпожа Мейер, составить более четкую картину случившегося. Вскрытие показывает многое. Например, мы увидим, вправду ли у вашего мужа брали биопсию и когда. За последние годы методы исследования усовершенствовались. Если биопсия имела место, можно с очень большой точностью определить, когда ее брали в первый раз. С точностью не просто до месяца, но до дня.

7

Спустя всего три недели после того, как Ралф Мейер полтора года назад неожиданно пришел ко мне на прием, в почтовый ящик бросили приглашение на премьеру «Ричарда II». Вскрывая конверт, я ощущал те же физические симптомы, какие вызывали у меня все приглашения. Сухость во рту, замедленное сердцебиение, влажные кончики пальцев, давление изнутри глазниц и боязнь, как в дурном сне, в кошмаре, когда заезжаешь в жилой массив района новостроек, сворачиваешь налево, потом направо, а выбраться не можешь, обречен кружить там много дней.

— Ралф Мейер? — удивилась Каролина. — В самом деле? Я и не знала, что он твой пациент.

Каролина — моя жена. На премьеры она никогда со мной не ходит. Как и на книжные презентации, вернисажи и ретроспективы на кинофестивалях. Ее они пугают еще больше, чем меня. И я редко настаиваю. Хотя иной раз буквально на коленях умоляю пойти со мной. Тогда она знает, что дело серьезное, и без протестов составляет мне компанию. Но я этим не злоупотребляю. К мольбам на коленях прибегаю лишь в случаях крайней необходимости.

— «Ричард Второй», — сказала она, развернув пригласительный билет. — Шекспир… Ах, почему бы и нет? Я иду с тобой.

Мы сидели на кухне, завтракали. Дочери уже ушли в школу. Лиза, младшая, в среднюю школу поблизости, за углом, Юлия на велосипеде укатила в лицей. Через десять минут явится мой первый пациент.

— Шекспир, — заметил я. — Это же минимум три часа.

— Зато с Ралфом Мейером. Ни разу еще не видела его живьем.

Когда моя жена произносила имя актера, взгляд ее подернулся мечтательностью.

— Что смотришь? — спросила Каролина. — Сам ведь прекрасно знаешь. Любой женщине любопытно поглядеть на этого Ралфа Мейера. Тут и три часа не срок.

Словом, через две недели мы отправились в Городской театр на премьеру «Ричарда II». Я не впервые шел на шекспировский спектакль. Видел их уже штук десять. «Укрощение строптивой», где все мужские роли играли женщины; «Венецианского купца», где все актеры были в подгузниках, а все актрисы — в мусорных мешках и с пакетами из супермаркета на голове; «Гамлета» с монголоидами, ветряками и (дохлым) гусем, которому на сцене отрубали голову; «Короля Лира» с экс-наркоманами и сиротами из Зимбабве; «Ромео и Джульетту» в недостроенном туннеле метро, где по стенам текла сточная вода, а на ее фоне проецировались слайды концлагерей; «Макбета», где все женские роли играли голые мужчины, единственной их одеждой был шнурок на заду, а на сосках висели наручники и гири, звуковое же сопровождение составляли пушечные выстрелы, номера из альбомов группы «Radiohead» и стихи Радована Караджича. Помимо того что духу не хватало разглядывать, как наручники и гири прикреплены к соскам (или продеты сквозь них), главной проблемой опять было течение времени. Мне вспоминаются задержки авиарейсов, бесконечные задержки на полдня и дольше, которые протекали вдесятеро быстрее этих спектаклей.

Однако «Ричарда II» актеры играли в костюмах тогдашней эпохи. Декорации вполне достоверно воспроизводили залу средневекового замка. При появлении Ралфа Мейера кое-что произошло: если сначала публика просто примолкла, то теперь воцарилась мертвая тишина. Перед первой репликой Ричарда поголовно все затаили дыхание. Я искоса взглянул на Каролину, но ее внимание было целиком и полностью приковано к происходящему на сцене. Щеки горели румянцем. Три часа спустя мы с бокалами шампанского стояли в фойе. Вокруг толпились мужчины в синих блейзерах и женщины в платьях до полу. Множество драгоценностей: браслеты, цепочки, перстни. В углу фойе играл струнный ансамбль.

— Может, пойдем? — Я взглянул на часы и вдруг сообразил, что сделал это впервые за весь вечер.

— Ах, Исида вполне может немножко подождать, — сказала Каролина. — Давай выпьем еще по бокальчику.

Исидой звали шестнадцатилетнюю девушку, которая приходила тогда присмотреть за нашими дочерьми, но родители не позволяли ей возвращаться слишком поздно. Юлии было тринадцать, Лизе — одиннадцать. Года через два можно будет оставлять младшую дочь под присмотром старшей. Однако сейчас еще рановато.

Возвращаясь из бара с новыми бокалами шампанского, я заметил над толпой метрах в десяти от нас голову Ралфа Мейера. Она наклонялась то влево, то вправо. Улыбалась, как улыбаются, привычно принимая поздравления.

— Вон он, — сказал я. — Я вас познакомлю.

— Где? — Моя жена на голову ниже меня и пока не увидела Ралфа. Но спешно поправила подколотые вверх волосы и смахнула с блузки не то воображаемые крошки, не то пылинки.

— Марк. — Ралф пожал мне руку. Пожатие крепкое, каким человек показывает, что использует всего лишь десять процентов своей силы. Он обернулся к Каролине: — Твоя жена? Н-да, у меня нет слов. — Он взял ее руку, наклонился и запечатлел на ней поцелуй. Затем чуть посторонился, положил ладонь на плечо женщины, о присутствии которой мы до этих пор не подозревали, так как Ралф Мейер целиком ее заслонял. Теперь же она буквально выступила из его тени вперед и протянула руку.

— Юдит. — Сначала она обменялась рукопожатием с Каролиной, потом со мной.

Лишь много позже, когда впервые увидел ее одну, я сообразил, что Юдит Мейер вовсе не маленькая. Маленькой она казалась только рядом с мужем — как деревенька у подножия горы. Но тем вечером в фойе Городского театра я переводил взгляд с Ралфа Мейера на Юдит, а с Юдит снова на Ралфа и думал обо всем том, о чем часто думаю, когда в первый раз вижу вместе супружеские пары.

— Вам понравилось? — спросила Юдит Мейер, обращаясь скорее к Каролине, а не ко мне.

— По-моему, замечательно, — ответила Каролина. — Просто фантастика.

— Пожалуй, мне пока лучше уйти, — сказал Ралф. — Тогда вы сможете честно сказать, как вам спектакль. — Он раскатисто захохотал, и несколько человек, обернувшись к нам, тоже засмеялись.

Я уже говорил, иногда мне приходится просить пациентов раздеться. Когда все прочие возможности исчерпаны. За небольшим исключением моя практика состоит преимущественно из семейных пар. Я смотрю на их обнаженные тела. И как бы надвигаю фотопластинки одну на другую. Вижу, как тела сближаются. Вижу рот, губы, прижимающиеся к другим губам, вижу ощупывающие пальцы, ногти на обнаженной коже. Иногда в темноте, а зачастую и нет. Некоторых людей свет ничуть не смущает. Я видел их тела. И знаю, что в большинстве случаев лучше без света. Смотрю на их ноги, лодыжки, колени, ляжки, потом еще выше, на область вокруг пупка, на грудь или груди, на шею. Собственно гениталии обычно оставляю без внимания. Вижу, конечно, но так, как видишь на асфальте задавленное животное. Взгляд зацепляется разве что на миг, как ноготь за нитку одежды, — и все. О видах со спины я пока не говорил ни слова. Это совсем другая история. Ягодицы в зависимости от их формы или бесформенности способны вызывать нежность или слепую ярость. Безымянная область, где складка между ягодиц переходит в поясницу. Позвоночник. Лопатки. Граница роста волос на шее. Со спины человеческое тело куда больше ничейная зона, нежели спереди. На обратной стороне Луны космический корабль и спускаемый аппарат полностью теряют радиосвязь с Центром управления полетом. Я делаю участливое лицо. Спрашиваю, вам больно и когда вы лежите на боку? А сам думаю о супружеских парах, которые при свете или без света ощупывают друг друга со спины. Вообще-то мне хочется, чтобы все это побыстрей закончилось. Чтобы они снова оделись. Чтобы я снова смотрел только на говорящую голову. Но о телах я никогда не забываю. Соединяю одну голову с другой. Соединяю тела. Заставляю их сплетаться друг с другом. Тяжело дыша, одна голова приближается к другой. Языки всовываются во рты, шевелятся там, ищут. В больших городах встречаются улицы с высокими зданиями, куда солнечного света проникает мало, а то и не проникает вовсе. Между плитками тротуара растут мох и чахлая трава. Там холодно и промозгло. Или, наоборот, жарко и сыро. Повсюду рои мелких мошек. Либо тучи комаров. Можете одеваться. Я видел достаточно. Ваш муж хорошо себя чувствует? А ваша жена?

Я посмотрел на Ралфа Мейера, потом на Юдит. Как я уже говорил, вообще-то она не маленькая. Просто мала для него. Думал я о том самом. Чем люди занимаются друг с другом в темноте. Бросил взгляд на руку Ралфа, которая держала бокал с шампанским. В сущности, чудо, что ножка еще цела.

И вот тогда настала та минута. Минута, о которой я впоследствии часто вспоминал, которая должна была меня предостеречь.

Юдит взяла Каролину за локоть, намереваясь с кем-то ее познакомить. С женщиной, чье лицо казалось мне смутно знакомым, наверняка это была одна из актрис, игравших в «Ричарде II». Так и получилось, что Каролина полуотвернулась от нас и стояла ко мне и Ралфу спиной.

— Я, во всяком случае, не скучал ни секунды, — сказал я Ралфу. — На сей раз в порядке исключения увлекся.

Лишь через секунду-другую до меня дошло, что Ралф Мейер уже не слушает. Даже не смотрит на меня. И, не прослеживая его взгляда, я мгновенно понял, куда он смотрит.

И выражение глаз изменилось. Когда он со спины окинул Каролину взглядом, с ног до головы, глаза затянуло пленкой. Как у хищных птиц в фильмах о природе. У хищных птиц, которые с высоты полета или с ветки дерева заметили далеко внизу мышку либо иную лакомую добычу. Вот так Ралф Мейер ощупывал взглядом мою жену: как нечто съедобное, отчего поневоле слюнки текут. Рот шевельнулся. Губы приоткрылись, челюсти задвигались, мне прямо почудился скрип зубов, — у него вырвался вздох. Ралф Мейер видел лакомство, его рот радостно предвкушал аппетитный кусочек, который он при первой возможности заглотает в два счета.

А самое примечательное заключалось, пожалуй, в том, что он ничуть не стеснялся. Словно меня рядом вообще не было. С тем же успехом он бы мог расстегнуть гульфик и помочиться. Разницы, по сути, никакой.

Секундой позже он очнулся. Словно кто-то щелкнул пальцами — гипнотизер, который вывел его из транса.

— Марк, — сказал он, словно увидев меня впервые. Потом посмотрел на свой пустой бокал. — Как считаешь? Может, еще по бокальчику?

Позднее в тот вечер, в постели, я рассказал Каролине про этот инцидент. Каролина как раз сдернула с волос резиновое колечко и тряхнула головой. Похоже, ее это не шокировало, а скорее позабавило.

— Да ну? — сказала она. — Как, говоришь, он смотрел? Повтори еще разок…

— Как на лакомый кусочек.

— Да? И что? А разве не так? Или ты считаешь иначе?

— Каролина, ну что ты говоришь! Не знаю, как бы выразиться яснее… я… по-моему, это грязно.

— Ох, милый ты мой. Но разве у мужчин грязный взгляд, когда они смотрят на женщин? И наоборот, у женщин, когда они смотрят на мужчин? Я хочу сказать, Ралф Мейер просто бабник, по всему видно. Его жене это, может, и не очень приятно, только ведь она сама выбирала. Ведь женщина сразу замечает, с кем имеет дело.

— Я стоял рядом. А он хоть бы хны.

Каролина повернулась ко мне, пододвинулась поближе, положила руку мне на грудь:

— Надеюсь, ты не ревнуешь? Ведь говоришь прямо как ревнивый муж.

— Да не ревную я! Я прекрасно знаю, как мужчины смотрят на женщин. Но это было ненормально. Все ж таки… грязно. Другого слова я не нахожу.

— Милый ты мой ревнивец, — сказала Каролина.

8

В такой практике, как моя, не стоит слишком дотошно относиться к медицинским нормам. Строго говоря, к врачебной ответственности. В свободных профессиях эксцессы скорее правило, чем исключение. Все мои пациенты клянутся, что выпивают десять больших рюмок в неделю. Я бы мог сказать им правду. А правда такова: две-три рюмки в день. Две — для женщин, три — для мужчин. Правду никому слышать не хочется. Кончиками пальцев я нажимаю на печень. Проверяю на плотность. Сколько рюмок вы, собственно, выпиваете в день, спрашиваю. Меня не обманешь. Алкоголь выходит сквозь кожу. Стаканчик пива перед обедом, а после максимум полбутылки вина, отвечают они. Алкоголь выделяется через поры и испаряется прямо над поверхностью кожи. У меня хорошее обоняние. Нюхом чую, чтó выпито вчера вечером. От художников и скульпторов несет старым джином или бренди. От писателей и актеров — пивом и водкой. Писательницы и актрисы распространяют на выдохе кислый запах дешевого шардоне со льдом. Они прикрывают рот рукой, но отрыжку не остановишь. Конечно, мне есть что сказать. Я могу, как говорится, попробовать извлечь правду на свет божий. Одно пиво и полбутылки вина: не смешите меня! Тогда пациенты сбегут. Как раньше сбежали от прежнего домашнего врача. От домашнего врача, который, точь-в-точь как я, нажимал пальцами на печень и чувствовал то же, что и я, — но затем сказал им правду. Если так продолжать, максимум через год печень откажет. Финал до крайности мучительный. Печень уже не сможет перерабатывать эту отраву. Токсины распространятся по всему организму. Будут накапливаться в лодыжках, в желудочках сердца, в белках глаз. Белки сначала пожелтеют, потом посереют. Печень начнет постепенно отмирать. Заключительная стадия — собственно отказ. Пациенты сбегают и приходят ко мне. Кто-то — близкий друг, подруга или коллега — рассказывал им о домашнем враче, который не так строго относится к количеству алкоголя, какое можно выпивать за день. Ах, говорю я, число рюмок в день весьма относительно. Живешь-то один раз. Здоровый образ жизни — один из главных стрессовых факторов. Поглядите по сторонам. Сколько людей искусства дожили до восьмидесяти и больше, хотя всегда вели бесшабашную жизнь! Новый пациент явно начинает расслабляться. На лице у него или у нее появляется улыбка. Я говорю то, что они хотят услышать. Называю какое-нибудь имя. Пабло Пикассо, говорю я. Пабло Пикассо тоже был не прочь выпить. Упоминание такого имени преследует двойную цель. Оттого что я ставлю пациентов в один ряд с всемирно известным художником, они чувствуют себя ровней Пабло Пикассо. Я мог бы выразиться иначе. Мог бы сказать: вы пьете куда больше, чем Пабло Пикассо, только вот не обладаете и десятой долей его таланта. В сущности, это просто разбазаривание. Разбазаривание алкоголя, ясное дело. Но я так не говорю. И о других именах молчу. Об именах гениев, допившихся до смерти. В последний день своей жизни Дилан Томас вернулся после обеда к себе, в номер нью-йоркского отеля «Челси». «I’ve had eighteen straight whiskies, I think that is the record»[3], — сказал он жене. И потерял сознание. Вскрытие показало, что печень у него была вчетверо больше нормы. Молчу о Чарлзе Буковски, о Поле Гогене, о Дженис Джоплин. Все дело в том, кáк вы проживаете свою жизнь, говорю я. Тот, кто умеет наслаждаться жизнью, живет дольше, чем нытики, питающиеся исключительно растительной пищей и биойогуртом. Я рассказываю им о вегетарианцах со смертельными заболеваниями кишечника, о трезвенниках, которые, не дожив и до тридцати, умирают от остановки сердца, о фанатичных противниках курения, у которых слишком поздно обнаруживают рак легких. Посмотрите на страны Средиземноморья, говорю я. Там веками пьют вино, однако в целом народ здоровее, чем в наших краях. О некоторых странах и народах я умалчиваю сознательно. Не упоминаю о средней ожидаемой продолжительности жизни в России, где хлещут водку. Кто не живет, до старости не доживает, говорю я. Знаете, почему шотландцы не болеют гриппом? Нет? Так я вам расскажу… В этот миг новый пациент, считай, уже почти на крючке. Я называю по памяти марки виски — «Гленфиддик», «Гленкейрн», «Гленкадам» — и подхожу к ключевому моменту предварительной беседы: намекаю, что и сам люблю выпить рюмочку. Что я такой же, как они. Один из них. Не вполне, конечно. Я знаю свое место. Я не артист. Я всего лишь домашний врач. Но ценящий качество жизни выше, нежели на сто процентов здоровое тело.

В моей практике есть одна женщина, бывший министр, которая весит сто пятьдесят килограммов. Бывший министр культуры, я обмениваюсь с ней рецептами. Хотя и не должен бы. Иногда мне совершенно нечем дышать, доктор, говорит она, с пыхтеньем плюхнувшись в кресло возле моего стола. Я прошу ее расстегнуть блузку и спустить с плеч, а сам вооружаюсь фонендоскопом. Звуки внутри жирного тела совсем не те, что внутри тела, где всем органам достаточно пространства. Все вынуждено работать интенсивнее. Вести войну за пространство. Причем заведомо безнадежную. Ведь жир повсюду. Органы в осаде, со всех сторон. Я прослушиваю фонендоскопом. Прослушиваю легкие, которым при каждом вдохе приходится расталкивать жир. Медленно выдохните, говорю я. И слышу, как жир возвращается на прежнее место. Сердце не стучит, а молотит. Работает с перегрузкой. Кровь нужно вовремя закачать во все уголки и закоулки тела. Но и сосуды окружены жиром. Теперь спокойно вдохните, говорю я. Жир упорствует. Двигается, конечно, когда легкие стремятся наполниться воздухом, но уже не освобождает захваченное пространство. Борьба идет за сотые доли миллиметра. Незаметно для невооруженного глаза жир переходит в наступление. Я перемещаю фонендоскоп на переднюю сторону тела. Между грудями бывшей министерши поблескивает тонкая струйка пота, словно водопад вдали, низвергающийся с высоты по горному склону. Я пытаюсь не смотреть на сами груди. А в голову, как всегда, лезут дурацкие мысли. Ничего не могу поделать. Думаю о муже экс-министерши, «драматурге», который бóльшую часть года сидит без работы. Интересно, кто лежит сверху, а кто снизу. Вначале сверху он. Только не может найти опору. Соскальзывает с ее телес, как с заполненной лишь наполовину водяной кровати либо с плохо надутого прыжкового мата. Или, наоборот, слишком глубоко проваливается. Вцепляется руками в плоть. Вообще-то ему бы не помешали веревки и крючья. Не получается, пыхтит жена и отталкивает его. Теперь он снизу. Мне представляются груди над его лицом, как они мягко обрушиваются вниз. Сперва полное солнечное затмение. Свет пропадает. Потом становится нечем дышать. «Драматург» что-то кричит, но все звуки глохнут под грудями, целиком закрывающими лицо. Они чересчур горячие и уже не вполне сухие. Лиловый сосок размером с десертную тарелку затыкает ему рот и нос. Затем под тяжестью стопятидесятикилограммовой супруги с сухим треском ломается первое ребро. А она даже не подозревает о беде. Хватает его член, заталкивает в себя. Поскольку и там полным-полно жира, проходит некоторое время, пока она убедится, что все идет как надо. Между тем ломается еще несколько ребер. Тут как со зданием в десять этажей, подрядчик едва успел вполглаза посмотреть на чертежи, а строительные рабочие на нижнем этаже уже принимаются сносить несущую стену. Сперва возникают только трещины, затем вся конструкция начинает шататься. И в итоге обрушивается. Языком она щекочет ему ухо. Это последнее, что он ощущает. И слышит. Язык сенбернара, заполняющий всю ушную раковину. Выдохните еще раз, говорю я. Как поживает ваш муж? Работает? Мне бы надо сказать ей, что долго так продолжаться больше не может. Пространства недостает не только внутренним органам. Суставы тоже испытывают огромную перегрузку. Все работает на износ. Коленные чашечки, голеностопные суставы, бедра. Это сравнимо с перегруженным седельным тягачом. На спуске тормоза перегреваются, тягач идет юзом, сносит ограждение и в итоге летит под откос. Однако же я выдвигаю ящик стола, достаю рецепт. Жаркое из свиной вырезки, с черносливом и красным вином. Я вырезал рецепт из журнала. Экс-министерша любит готовить. Стряпня — ее единственное хобби, ничем другим она не интересуется. И рано или поздно достряпается до смерти. Умрет, уткнувшись лицом в сковороду.

Ралф Мейер тоже отличался излишней толщиной, правда на другой манер. Можно сказать, более «естественный». Его габариты поначалу пускали тебе пыль в глаза. Лишний вес облегал его фигуру как слишком просторная одежда. Но, прослушивая его в тот первый визит ко мне, я опять же слышал звуки, какие у здоровых людей слышишь редко. Фонендоскоп я приложил к его голой спине. Прежде всего дыхание. Тяжелое, затрудненное, словно скудные крохи воздуха приходилось доставать ведром из глубоченной шахты. Сердцебиение у него сопровождалось гулким эхом. Как при колокольном звоне. Ниже, в кишечнике, в нижней части желудка, клокотало и бурлило. Он любил полакомиться ракообразными и птицей, впоследствии я сам в этом убедился. Из тушек мелкой дичи — перепелок, куропаток — он вытаскивал косточки и отправлял их в рот. Дочиста высасывал шейные позвонки, перемалывал зубами хребетики, без остатка выжимая весь сок. «Каждый вечер я играю на сцене, — сказал он. — А днем репетирую новую пьесу. И уже не выдерживаю». Мое имя ему назвал один коллега, так он объяснил. Мой многолетний пациент. Этот коллега и рассказал ему про таблетки. Про то, что у меня легко получить рецепт на такие таблетки — бензедрин, амфетамины, эфедрин. Вот он и интересуется, не считаю ли я как врач, что это для него лучше всего. Я прослушал его фонендоскопом. Всерьез спрашивая себя, чтó эти таблетки натворят в его организме. Бензедрин, эфедрин, амфетамин — фактически одно и то же, только названия разные. Сердцебиение учащается, зрачки расширяются, просвет кровеносных сосудов увеличивается. На несколько часов сил вроде как прибывает.

В самом деле, по части назначения определенных медикаментов меня можно назвать покладистым. Да, я покладист. Зачем человеку полночи лежать без сна, если, приняв всего-навсего один миллиграмм лоразепама, он проспит до полудня? Иные медикаменты повышают качество жизни. Некоторые мои коллеги предостерегают пациентов, что можно попасть в зависимость. Дадут кому-нибудь рецептик на валиум, а в следующий раз, когда пациент просит повторный рецепт, к ним вдруг уже не подступиться. Я смотрю на это иначе. Одному нужен пинок под зад, другому требуется, чтобы в течение нескольких часов голова думала поменьше. Все эти медикаменты хороши своей простотой. От пяти миллиграммов валиума тоже станешь поспокойнее, но не потребуется и трех миллиграммов бензедрина, чтобы человек до пяти утра шастал по городу. Или, к примеру, кто-то не смеет заходить в магазины и боится заговаривать с девушками. После двухнедельного курса сероксата он является домой с дюжиной сорочек от Хьюго Босса, настольной лампой от Алана Сетскоу и пятью парами брюк из магазина «Джи-стар роу ритейл стор». Через три недели он заговаривает со всеми девчонками на дискотеке. Не с одной, не с двумя, а со всеми. Его больше не обескураживают ни бессловесное хихиканье, ни откровенный афронт. Недосуг ему обращать внимание на хихиканья и афронты. «Ночь уже» — это для лузеров, для прыщавых типов, которые после семи болтаются со стаканом пива в руке и в одиночестве бредут домой. Еще не вечер, знает он теперь благодаря сероксату. Вечер только сейчас и начнется. Чем раньше начнется, тем дольше продолжится. У него есть отличная первая фраза. Вернее, ему больше нет нужды раздумывать над первыми фразами. Любая сгодится. Особенно если через полминуты она уже забыта. Эти фразы потрясают своей простотой. Какая ты хорошенькая, говорит он хорошенькой девушке. А господин Мулдер тоже существует? — спрашивает он у женщины, которая представилась как Эстер Мулдер. Раньше у меня язык не поворачивался сказать такое, говорит потребитель сероксата. Пойдем ко мне домой или к тебе? Глаза у тебя красивее всего, когда ты смеешься. Если мы сейчас уйдем вместе, то вечер подарит нам кое-что еще. Можно мне прикоснуться вот сюда, или, по твоему, это нахальство? Уже через пять минут мне показалось, что я знаю тебя всю жизнь. Произнесение этих фраз освобождает — другого слова он не находит. Простота — вот что главное. Простота, когда говоришь красивой женщине, что она красива. Ни в коем случае не говори: «Ты знаешь, что очень красива?» Красивой женщине об этом уже известно. «Ты знаешь, что очень даже красива?» — так мы говорим, как правило, только дурнушке. Женщине, которая еще никогда этого не слыхала. Которой никогда и никто таких слов не говорил. Ее благодарность будет беспредельна. Позднее она примет все: грязный, немытый член прямо в лицо. Немытый член, выплескивающий на нее старое, месяцами копившееся семя. На ее пупок, на губы, на веки. Желтое семя. Желтое, как выцветшая страница книги, которую никто не хотел читать, вот она и валялась на солнце возле шезлонга. Липкое, паршивенькое семя, противно воняющее недопитой, а потом забытой в холодильнике бутылкой. Хотя, с другой стороны, случается… или нет, скажу иначе: можно побиться об заклад, что красивая женщина все же редко слышит, как она красива. Ни один из мужчин на вечеринке не отважится теперь сказать такое. Красивые женщины часто жалуются друг дружке, что окружающие воспринимают их красоту как нечто само собой разумеющееся. Столь же само собой разумеющееся, как Мона Лиза, Акрополь или вид на Большой каньон со смотровой площадки Грандвью-Пойнт. У нас нет больше слов для красивых женщин. Мы онемели. Словно воды в рот набрали. В разговорах обходим красоту красивых женщин молчанием. Случалось где-нибудь еще так замечательно пообедать в последнее время? — спрашивает рот. Какие планы на отпуск? Красавица дает обычные ответы. Поначалу она испытывает радость и облегчение, что ей задают самые обыкновенные вопросы. Заводят с нею будничный разговор. Самый что ни на есть обыкновенный. Самый что ни на есть нормальный. Будто она отнюдь не красавица, а такая же, как любая другая. Но со временем это все ж таки начинает действовать ей на нервы. Что ни говори, ситуация выглядит странно. Красавица несет свою красоту как плюмаж над головой. И странно, что все вокруг болтают о чем угодно, ни словом не упоминая про плюмаж.

А вот Ралф Мейер, к примеру, при первом же удобном случае сказал:

— Красивая у тебя жена. — Он сидел в посетительском кресле возле моего стола и, по крайней мере, говорил напрямик. Тогда он пришел ко мне второй раз, через неделю после премьеры «Ричарда II». Пришел без предупреждения, не записавшись на прием заранее. «Может, пропустите меня? — сказал он моей ассистентке Лисбет. — Я загляну на минутку и сразу уйду».

Сперва я подумал, что он пришел за новым рецептом, однако на сей раз речь про таблетки вообще не заходила.

— Случайно оказался по соседству, — сказал он. — Вот и решил зайти и пригласить тебя лично.

— Да? — Я попытался посмотреть на него совершенно нейтрально, но, увы, не сумел: у меня из головы не шел взгляд, каким он неделей раньше смерил мою жену с головы до ног.

— В эту субботу мы устраиваем вечеринку, — продолжал он. — Дома. Если погода не подведет, то в саду. Я хотел бы пригласить тебя и твою жену.

Думая о своем, я смотрел на него. Интересно, пригласил бы он нас, если бы я был женат не на Каролине, а на другой женщине? Менее привлекательной?

— На вечеринку? — переспросил я.

— В субботу у нас с Юдит двадцатая годовщина свадьбы. — Он покачал головой. — Не верится. Двадцать лет! Как же быстро течет время!

9

— Шустрый малый, — сказал я. — Прет к цели напролом.

Мы сидели за кухонным столом. Урчала посудомоечная машина. Лиза уже легла спать, Юлия у себя в комнате делала уроки. Каролина разлила по бокалам остатки вина.

— Марк, я тебя умоляю! Он просто тебе симпатизирует. Незачем искать повсюду задние мысли!

— Симпатизирует! Я ему вовсе не симпатичен. Он симпатизирует тебе. Так буквально и сказал: «У тебя чертовски симпатичная жена, Марк!» И именно так смотрел на тебя в театре. Как мужчина смотрит на симпатичную женщину. Не смеши меня!

Каролина отпила глоток вина и, склонив голову чуть набок, взглянула на меня. Я видел по ее глазам: неожиданное внимание знаменитого актера Ралфа Мейера казалось ей забавным. И, собственно, обижаться тут не на что. По правде говоря, я и сам считал это забавным. Во всяком случае, более забавным, чем когда знаменитые актеры в упор не замечают твою жену, подумал я. Но в следующую минуту снова вспомнил его алчный взгляд. Взгляд хищной птицы. Нет, все это отнюдь не только забавно.

— Ты говоришь, он пригласил нас на вечеринку потому, что увлечен мной, — сказала Каролина. — Но это не так. На премьеру-то он нас тоже приглашал? А тогда еще меня не видел.

Тут я не мог с нею не согласиться. И все же приглашение на премьеру и приглашение домой, на вечеринку, — вещи разные.

— Давай посмотрим с другой стороны, — сказал я. — Через месяц у тебя день рождения. Ты бы пригласила к себе Ралфа Мейера?

— Ну… — Каролина бросила на меня самый что ни на есть лукавый взгляд, потом сказала: — Да нет… Пожалуй, нет. В этом смысле ты прав. Но вообще-то я просто имела в виду, что незачем с ходу искать везде и всюду задние мысли. Может, он вправду нам симпатизирует. Нам обоим. Ведь и так может быть, а? На премьере я разговаривала с его женой. Не знаю, но иной раз симпатия возникает мгновенно. Так получилось у меня с Юдит. Кто знает, вдруг это она предложила Ралфу пригласить нас.

Юдит. Опять я забыл ее имя. Первый раз я забыл его уже через секунду после того, как в фойе театра пожал ей руку. А второй — сегодня утром, когда Ралф Мейер заговорил о вечеринке.

Юдит, мысленно произнес я. Юдит.

Скажу честно. Когда она подала мне руку и назвала свое имя, я смотрел на нее так, как любой мужчина смотрит на новую женщину, которая впервые появилась в поле его зрения.

Ты бы мог с ней? — подумал я, глядя ей в глаза. Ответ гласил: да.

Юдит тоже смотрела на меня. На какие-то доли секунды наши взгляды встретились и замерли. Так мы с Юдит смотрели друг на друга. Строго говоря, чуть дольше, чем считается благоприличным. И пока я забывал ее имя, она мне улыбалась. Причем улыбались не столько губы, сколько глаза.

Да, говорили ее глаза. Я бы тоже смогла, с тобой.

«Благоприличный» — слово не вполне подходящее. Оно на месте во фразах, какие ты сам предпочитаешь не произносить. Во фразах вроде: «Я все же ожидал, что здесь будут соблюдаться минимальные нормы благоприличия». Нет, себя я никак не могу назвать благоприличным. Я смотрю на женщин так, потому что не знаю, как смотреть на них по-другому. Вероятно, к сожалению для «симпатичных» женщин, для «просто приятных» женщин, однако на таких я из предосторожности взгляд никогда особо не задерживаю. Я не грубиян, в случае чего и оживленный разговор заведу, но язык моего тела не оставит никаких сомнений. Не с тобой, нет-нет, крупными буквами написано у меня на лбу. Даже и думать нечего. Никогда в жизни. Симпатичные женщины компенсируют недостаток физической привлекательности теми или иными умениями, приобретенными в других областях. К примеру, когда собирается компания в сотню человек, именно они намазывают булочки на всех. А не то берут напрокат карнавальные шапки и маски для всех и каждого. Или привозят на грузовом трехколесном велике куда больше дров, чем требуется для всех жаровен. «Вилма такая милая, — твердит народ. — Милейший человек! Кто в наше время так поступает? Кто бы вообще подумал об этом?» Впрочем, любому заметно, что Вилма слишком бледна, слишком худа или попросту слишком некрасива, но ведь она делает столько бескорыстных добрых дел, что язык не повернется заикнуться о ее внешности. В конце концов на одной из таких вот многолюдных вечеринок какой-нибудь мужчина клеится и к Вилме. Часто едва ли не в прямом смысле слова. Тот самый мужчина, который весь вечер стоял на краю танцпола. Двигался заодно с танцующими, но сам на танцпол не выходил. Держал в руке бутылочку пива, покачивал ею в ритме музыки. Но это и единственное, что в нем двигалось ритмично. «Помнишь того парня? — позднее говорит народ. — На вечеринке? Он теперь с Вилмой». Отныне он и к пекарю за двумя сотнями булочек ездит, и дрова колет для жаровен. Вилма отдыхает после многолетних выступлений в роли милого человека. И попробуйте-ка с нею не согласиться. Потом появляются дети. Весьма некрасивые. Высокоодаренные и не слишком контактные. Дети, которые ходят в школу с удовольствием. Перепрыгивают через несколько классов, но всегда бывают объектом издевок. Если впоследствии они работают лишь подсобниками где-нибудь в экологически чистом молочном хозяйстве, то большей частью виновато здесь общество. Вилмины приятельницы между тем спрашивают себя: ну что Вилма могла найти в этом неповоротливом парне? Однако им все понятно. Чтó им понятно, Вилме они напрямик не говорят. Только друг дружке. «Хорошо, что у нее есть хоть кто-то, — говорят они. — Может, это звучит глупо, но в известном смысле они вполне друг другу под стать».

Ты бы смог с ней? В студенческие годы мы вечно спрашивали друг друга об этом на практических занятиях по патологоанатомии. Когда на секционный стол клали свежий труп. То изможденную старуху, отказавшую свое тело в пользу науки, то жертву ДТП, у которой в кармане нашли документ с таким же распоряжением. Спрашивали, чтобы унять мандраж. Предшествующий анатомированию человека. «Ты бы смог с ней?» — шептали мы друг другу, украдкой от профессора. Называли суммы. «За штуку? За миллион? Нет? А за пять миллионов?»

Уже тогда мы делили трупы на категории. «Симпатичная» означало обычную дурнушку; «привлекательная» — личико хорошенькое, миловидное, только вот бедра чересчур уж могучие; ну а о «красотке» мы говорили, когда на столе лежала сущая фотомодель. Тело, глядя на которое безумно жаль, что оно холодное и недвижимое.

Каролина посмотрела на меня.

— Ты что смеешься? Опять у тебя какие-то секреты, да?

Я покачал головой:

— Нет, я думал о Юдит. И о Ралфе. Как он смотрел на тебя. Она, вероятно, даже не представляет себе, какую бомбу они подкладывают под свой двадцатилетний брак, приглашая тебя.

— Марк! Я отнюдь не намерена портить им юбилейную вечеринку.

— Конечно же я знаю, что не намерена. Только обещай ни на секунду от меня не отходить.

Каролина невольно рассмеялась:

— Ох, Марк! Здорово все-таки иметь такого мужа, как ты. Мужа, который меня стережет. Охраняет.

Теперь настал мой черед наклонить голову набок и лукаво посмотреть на нее.

— Что ты наденешь? — спросил я.

10

Всем отцам больше хочется иметь сына, а не дочь. И всем матерям, кстати, тоже. Медицинскую биологию нам читал профессор Херцл. И уже на первом курсе подробно остановился на инстинкте. «Инстинкт истребить невозможно, — говорил Херцл. — Цивилизация может сделать инстинкт незримым. Культура и право заставляют нас держать инстинкты в узде. Однако инстинкт всегда рядом. Ждет, когда человек зазевается, и наносит удар».

Профессор Аарон Херцл. Если кому-то это имя кажется знакомым, подтверждаю: я действительно говорю о том самом Аароне Херцле, которого позднее выгнали из университета по причине исследований головного мозга преступников. Ныне результаты исследований Херцла стали общественным достоянием, но в ту пору — в мои студенческие годы — подобные взгляды можно было высказывать лишь шепотом. Тогда еще верили, что человек по сути своей добр. Каждый человек. Плохой человек способен исправиться, так тогда было принято считать. Каждый плохой человек.

«В сущности, „око за око, зуб за зуб“ куда ближе человеческой натуре, чем мы осмеливаемся признать в открытую, — заявлял Херцл. — Ты убиваешь убийцу брата, тесаком кастрируешь насильника жены, отрубаешь руки грабителю, вломившемуся в твой дом. Правосудие зачастую лишь с бесконечными отсрочками выносит такой же итоговый приговор. Смерть. Уничтожение. Мы хотим, чтобы убийцы и насильники никогда больше не разгуливали по нашим улицам. Когда отец умирает, эстафету принимает сын. Он вышвыривает захватчиков из дома и убивает варваров, пытавшихся изнасиловать его мать и сестер. При родах не только отец, но и мать облегченно вздыхают, когда новорожденный оказывается мальчиком. Таковы факты, и даже два тысячелетия цивилизации их не истребили. Да что я! Два тысячелетия? Так было еще позавчера. Всего два-три десятка лет назад. Нельзя забывать, откуда мы ведем происхождение. Милые, забавные, мягкие мужчины — отлично! Только это ведь вопрос роскоши. В концлагере милых, забавных мужчин в помине нет».

Хочу предупредить недоразумения. Я люблю своих дочерей. Больше всего и всех на свете. Просто я стараюсь быть честным. Мне хотелось сына. Мучительно, чуть не до боли. Сына. Мальчика. Перерезая пуповину, я думал об этом инстинкте. Юлия. С самого ее рождения не было для меня ничего дороже. Моя девочка. Любовь с первого взгляда. Любовь, от которой на глаза набегают слезы. Но инстинкт и впрямь оказался сильнее. В другой раз получится, нашептывал он мне. В течение двух ближайших лет возможна вторая попытка. Появление Лизы поставило точку. Некоторое время мы подумывали о третьем ребенке, но меня не очень-то увлекала перспектива обзавестись третьей дочерью. Так уж оно устроено. Вероятность, что родится третья дочь, в сто раз больше вероятности рождения сына. Мужчины, имеющие трех или больше дочерей, вызывают смех. Для меня настало время примириться с фактами. Научиться жить с ними. Я начал сопоставлять плюсы и минусы. Как сопоставляешь плюсы и минусы сельской и городской жизни. В сельской местности видно больше звезд, там тише, спокойнее и воздух чище. Зато в городе жизнь кипит прямо под боком. Шуму, конечно, многовато, однако не надо ехать за семь километров, чтобы купить газету. Есть кинотеатры и рестораны. За городом больше насекомых, в городе — трамваев и такси. Вероятно, нет нужды пояснять, что в моих расчетах сельская местность означала девочку, а город — мальчика. Люди, живущие в сельской местности, отчаянно изощряются, стараясь даже минусы представить как плюсы. Всего через час я уже в городе, говорит сельский житель. Могу сходить в кино или в ресторан, но всегда радуюсь, что вернусь обратно в тишь природы.

Час туда, час обратно — дистанцию, разделяющую для тебя дочь и сына, лучше выразить невозможно. После рождения Лизы я удовольствовался сельской жизнью. Решил примириться с минусами, а главное — наслаждаться плюсами. Девочки менее неугомонны. Девочки ласковее. Комната девочки пахнет приятнее, чем комната мальчика. О девочках нужно беспокоиться больше, чем о мальчиках, всю твою жизнь. В котором часу им положено быть дома после школьного праздника — тут сроки совсем не те, что у мальчиков. От школы до дома полно темных велодорожек. С другой стороны, все дочери влюблены в своего отца. И вечно сражаются с матерями за жизненное пространство. Каролине иной раз приходится туго. «Из-за чего опять сыр-бор?!» — в отчаянии крикнула она, когда Юлия захлопнула у нее перед носом дверь своей комнаты. «А ты что смеешься? — спросила она у меня, когда Лиза затем, вращая глазами, подмигнула мне. — Что бы ты ни делал, все всегда правильно. А со мной что не так? Что такое ты делаешь, а я нет?»

«Я их отец», — ответил я.

— А где в точности он играет, пап? — спросила Лиза, когда мы парковали машину в нескольких улицах от дома Ралфа Мейера. Сперва мы проехали мимо, вдоль живой изгороди, потом вдоль садовых кустов в одном из тихих и довольно дорогих районов нашего города. Меж кустов можно было видеть гостей, с рюмками и тарелками в руках они стояли на лужайке. В воздухе висел дымок, видимо от барбекю: мы опустили боковые стекла и тотчас почуяли аромат жареного мяса.

— Он в первую очередь знаменитый театральный актер, — сказал я. — По телевизору выступает не так часто.

Для Лизы знаменитый актер — тот, кто снимается в кино или по меньшей мере в телесериалах, которые передают изо дня в день. Вероятно, еще и молодой актер, не старше Брэда Питта, во всяком случае. Никак не в возрасте Ралфа Мейера, устроившего вечеринку, потому что двадцать лет прожил в браке с одной женщиной.

— В театре тоже можно стать знаменитым? — озадаченно спросила девочка.

— Лиза! Не прикидывайся дурочкой! Конечно, можно. — В ушах у Юлии были наушники айпода, но они явно не мешали ей следить за нашим разговором.

— А что, даже спросить нельзя? — сказала Лиза. — Можно там стать знаменитым, пап? В театре?

Мы отнюдь не планировали заранее взять с собой дочерей на вечеринку к Ралфу Мейеру. Но, поскольку дело было в субботу днем, предложили им такой вариант. Поначалу ни та ни другая интереса не проявили. Однако за полчаса до отъезда, к нашему удивлению, сообщили, что тоже поедут.

«Почему? Это совершенно необязательно, — сказал я. — Мы с мамой вернемся через часок-другой».

«Юлия говорит, что там, наверно, будут знаменитости», — сказала Лиза.

Я посмотрел на Юлию.

«Что ты так смотришь? — спросила она. — Разве нет?»

И вот теперь, когда я запер машину и мы шли мимо кустов и живой изгороди к дому Мейеров, я пытался сформулировать ответ на вопрос младшей дочери. Да, думал я, в театре по-прежнему можно стать знаменитым, только известность эта совсем не такова, как пятьдесят лет назад. Было несколько попыток запечатлеть талант Ралфа Мейера и перед камерой — с весьма сомнительным результатом. Помню полицейский сериал, снятый с показа после восьмой серии, и серьезность, с какой Ралф Мейер произнес фразу: «В участке ты мне все расскажешь, парень!» Эта серьезность не вызывала ничего, кроме смеха. И его роль руководителя Сопротивления в фильме «Мост через Рейн», самом дорогостоящем нидерландском фильме всех времен, тоже успехом не назовешь. Из всей картины мне запомнились только штурм полицейского управления в Арнеме и реплика: «Надо пулю в лоб пустить этой немецкой подстилке!» Ралф Мейер старался выглядеть сдержанным, когда произносил эту фразу, но во взгляде читалось главным образом недоумение. Поскольку герой Сопротивления весом больше сотни килограммов выглядел неправдоподобно, он сидел на диете. И явно сбросил не один килограмм, но потеря веса не сделала его худощавее, тело казалось попросту дряблым. И за полчаса до конца фильма, стоя перед расстрельным взводом, он, по всей видимости, испытывал в первую очередь облегчение. Наверно, радовался, что все кончилось и можно наконец-то сходить в передвижной буфет за булочкой.

— Многие люди до сих пор ходят в театр, — сказал я. — Для них Ралф Мейер знаменитость.

Лиза повернулась ко мне лицом и одарила самой ласковой улыбкой:

— Ну да, ясно, пап.

11

Порой прокручиваешь жизнь вспять, хочешь посмотреть, в какой точке она могла бы принять другое направление. И говоришь: Вот! Смотри, вот оно!.. Я как раз говорю, что мы могли бы провести отпуск в тех краях и, пожалуй («В самом деле. Да. Почему бы нет? Кто знает?»), ненадолго заехать к ним. Чем плохо? В самом конце вечеринки, когда мы прощались и уже давным-давно стемнело, оба они — Ралф и Юдит — впервые упомянули про дачный дом.

Останавливаешь пленку, потом кадр за кадром возвращаешься назад. Вот Юдит обнимает Каролину, целует ее в обе щеки. «Мы пробудем там с середины июля до середины августа, — говорит она. — Так что, если окажетесь поблизости…» Еще несколько кадров назад: Ралф Мейер смеется над анекдотом, который невозможно понять, а теперь даже и не вспомнишь. «Этим летом мы сняли дачный дом, — говорит он затем. — Дом с бассейном, неподалеку от пляжа. Захотите — приезжайте без церемоний. Места хватит. — Он хлопает меня по плечу. — И Алекс будет рад, как я полагаю». Он подмигивает и смотрит на мою старшую дочку. На Юлию. Но Юлия отворачивается от нас, делает вид, что не слышит.

Алекс — их старший сын. Я стоял рядом, когда его познакомили с Юлией. В холле, едва только мы вошли. Такое видишь нечасто, а потому замечаешь сразу. Искру. Которая буквально проскакивает между двумя людьми.

— Как вам эта идея? — спросила Каролина у дочерей на обратном пути. — Заехать к ним во время отпуска?

С заднего сиденья не ответили. В зеркало я видел, что Юлия мечтательно глядит в окно, а у Лизы уши заткнуты наушниками плеера.

— Юлия! Лиза! — Каролина положила руку на спинку сиденья, повернулась назад: — Я задала вам вопрос.

— Да? — переспросила Юлия. — Какой?

Жена вздохнула.

— Я спросила, как вам идея заехать к ним во время отпуска.

— Без разницы, — сказала Юлия.

— Мне показалось, мальчик тебе весьма понравился. Мы вас, считай, вообще не видели.

— Ма-ам…

— О-о, извини. Просто я подумала: может, тебе по душе повидать его еще разок. На каникулах.

— Мне без разницы, — повторила Юлия.

— А ты, Лиза, что думаешь? — спросила Каролина. Ей пришлось чуть ли не кричать, тогда только Лиза сняла наушники. — Как по-твоему, нам стоит заехать к этим людям во время отпуска? Они сняли дом у моря. Дом с бассейном.

Вместе с младшим братишкой Алекса и еще несколькими детьми Лиза провела весь вечер в уголке гостиной, где они смотрели DVD и играли в компьютерные игры на игровой приставке к висящему на стене огромному плазменному телевизору. Томас! Удивительно, я сразу вспомнил его имя. Томас. Алекс и Томас. На вид Томас ровесник Лизы, а вот Алекс на год-полтора постарше Юлии. Ему лет четырнадцать или пятнадцать. Вполне миловидный мальчик с кудрявыми светлыми волосами и довольно низким для его возраста голосом. Во всех его движениях, как в походке, так и в манере поворачивать голову, чтобы посмотреть на собеседника, сквозила какая-то деланная медлительность, словно он пытался изобразить заторможенную, замедленную версию себя самого. Томас скорее гиперактивен: суматошный, шумный. В углу возле плазменного телевизора регулярно падали стаканы и коробки с чипсами, и остальные дети громко хохотали над его шуточками.

— Ого, с бассейном! — сказала Лиза.

Войдя в их дом, я сперва бесцельно побродил по гостиной и кухне, потом прогулялся по саду. Многих из гостей я вроде как знал в лицо, правда не всегда мог сообразить откуда. Был там и кое-кто из моих пациентов. Большинство наверняка впервые видели меня не на работе, в обычной одежде и с растрепанными волосами, чем и объясняется, что они в свой черед смотрели на меня как на человека, который кажется знакомым, только не припомнишь, где ты его встречал. Я не рвался им помогать. Кивал и шел дальше.

Ралф стоял возле барбекю, в кухонном фартуке с надписью «I LOVE NY». Протыкал сосиски, переворачивал гамбургеры, сдвигал на блюдо куриные крылышки.

— Марк! — Он наклонился, запустил руку в синюю сумку-холодильник, достал полулитровую банку «Юпилера». — А где твоя жена? Надеюсь, ты привез с собой свою красотку-жену?

Он сунул мне в руку ледяную банку с пивом. Я посмотрел на него. И волей-неволей рассмеялся.

— Что смеешься-то? — спросил он. — Неужто скажешь, что дерзнул явиться один?

Я обвел взглядом сад, будто ища Каролину. Но искал кой-кого другого. И углядел ее почти сразу же. Она стояла возле раздвижной стеклянной двери, из которой я совсем недавно вышел наружу.

Она тоже меня заметила. Помахала рукой.

— Пойду посмотрю, где она, — сказал я.

Тут я сперва должен сказать несколько слов о собственной внешности. Я не Джордж Клуни. Для ведущей роли в сериале про больницу не гожусь. Но, пожалуй, обладаю неким магнетизмом или, точнее, взглядом. Этот взгляд объединяет врачей всех рангов. Раздевающий взгляд — другого эпитета я подобрать не могу. Взгляд, который видит человеческое тело таким, каково оно есть. Для нас это тело не имеет секретов, говорим мы взглядом. Вы можете закутать его в одежду, но под ней вы голые. Вот так мы смотрим на людей. Видим в них даже не столько пациентов, сколько временных обитателей тела, которое без регулярного профилактического обслуживания просто откажет.

Я стоял с Юдит на террасе, у раздвижной стеклянной двери. Из дома в сад журчала негромкая музыка. Что-то южноамериканское: сальса. Но никто не танцевал. Повсюду небольшие группы увлеченных разговором людей. Мы, Юдит и я, не бросались в глаза. Тоже составляли группку.

— Вы давно здесь живете? — спросил я.

Оба мы уже держали в руках пластмассовые тарелки, только что наполненные у буфета в гостиной. У меня преобладали мясные закуски, французский сыр и что-то с майонезом, у нее — помидорчики, тунец и какая-то серовато-зеленая штука, похожая на лист артишока, но наверняка вовсе не артишок.

— Это дом моих родителей, — ответила Юдит. — Мы с Ралфом несколько лет прожили на барже. Мило, романтично, назовите как угодно, но, когда родились мальчики, стало попросту тесно и неудобно. К тому же все время боишься: двое малышей, а вокруг день-деньской вода. Да и нам самим здорово надоело. По горло были сыты житьем на барже.

Я засмеялся, хотя, строго говоря, она не сказала ничего смешного. Но по опыту я знал, как это подействует: чем раньше в разговоре с женщиной находишь повод засмеяться, тем лучше. Они, женщины, не привыкли, чтобы над их словами смеялись. Думают, что неостроумны. Большей частью так оно и есть.

— А твои родители… — Недосказанный вопрос висел в воздухе, меж тем как я пластмассовой вилкой изобразил круг над своей тарелкой. В пределах тарелки, однозначно показывая, что спросил, живы ли еще ее родители.

— Отец умер. А мама решила, что для нее одной дом слишком велик, и переехала в квартиру в центре города. Ну а мой брат, который живет в Канаде, охотно согласился, чтобы дом перешел к нам.

— Ну и как? — поинтересовался я, сделав вилкой более широкий жест. За пределами тарелки. — Странно, наверное, жить в доме, где прошло детство? В смысле, ты ведь как бы возвращаешься во времени вспять. Когда была девочкой.

На слове «девочкой» я опустил взгляд. На ее рот. Жующий листик салата. Смотрел я недвусмысленно: как мужчина смотрит на рот женщины. Но и как врач. Тем особым взглядом. Ты можешь поведать мне о ртах еще больше, говорил этот взгляд. Для нас и рты не имеют секретов.

— Поначалу да, — кивнула Юдит. — Поначалу было странно. Казалось, родители по-прежнему живут в этом доме. Я бы не удивилась, встретив их где-нибудь — в ванной, на кухне или здесь, в саду. Скорее отца, а не маму. В смысле мама, конечно, регулярно к нам приезжает, и с нею обстоит по-другому. Она и сейчас где-то здесь, ты наверняка ее видел. Но мы тогда довольно скоро все перестроили. Сломали стены, из двух комнат сделали одну, перенесли кухню в другое место и так далее. И это ощущение ушло. Не полностью, но все-таки.

Рот — это механизм. Инструмент. Он вдыхает кислород. Пережевывает и проглатывает пищу. Проверяет, не слишком ли горячо или, наоборот, холодно. Между тем я опять смотрел Юдит прямо в глаза. Смотрел на нее все время, пока размышлял о ртах. Взгляд красноречивее слов. Клише, конечно. Но и клише красноречивее слов.

— А твоя собственная комната? — спросил я. — Девичья комната? Ее вы тоже переделали?

Произнося слова девичья комната, я на долю секунды зажмурил глаза, а потом глянул вверх, на верхние этажи дома. Это была просьба. Просьба показать мне ее давнюю девичью комнату. Прямо сейчас или чуть позже. В девичьей комнате мы посмотрим старые фотографии. Старые снимки из фотоальбома. Сидя на краю односпальной кровати, которая прежде была ее девичьей кроватью. Юдит на скамеечке. В бассейне. С одноклассниками на школьном дворе, позируя фотографу. Потом я, улучив минуту, заберу у нее из рук альбом и мягко, но настойчиво заставлю лечь на кровать. Лишь ради проформы она будет сопротивляться. Смеясь, упрется ладонями мне в грудь, попытается оттолкнуть. Но фантазия окажется сильнее. Давняя фантазия, которой столько же лет, сколько девичьей комнате. Приходит доктор. Мерит температуру. Кладет ладонь тебе на лоб. Выпроваживает родителей, присаживается на край кровати.

— Нет, — сказала Юдит. — Моя давняя девичья комната теперь принадлежит Томасу. Он сам покрасил стены. Они теперь красные с черным. А раньше, если тебе интересно, были сиреневые с розовым.

— А на кровати у тебя было множество сиреневых и розовых подушек и куча плюшевых зверей, — сказал я. — И постер с… — Берегись назвать поп-звезду или киноактера слишком рискованно, слишком уж привязанно к определенному времени. — …с тюленем. Очень милым тюленем.

Здесь я должен помимо наружности сказать кое-что о своем характере. Я веселее, чем большинство мужчин. Судя по анкетам дамских журналов, большинство женщин включает в списки любимых мужских качеств чувство юмора. Когда-то давно я думал, что это вранье. Вранье, скрывающее, что они всенепременно выберут скорее Джорджа Клуни или Брэда Питта. Но со временем я понял: все обстоит иначе. Говоря о «чувстве юмора», женщины вовсе не имеют в виду, что им хочется постоянно умирать со смеху над шуточками большого острослова. Они имеют в виду другое: мужчина должен быть веселым. Не острословом, а просто веселым. В глубине души все женщины боятся в конце концов заскучать в обществе слишком красивых мужчин. Эти мужчины прекрасно знают, как превосходно выглядят в зеркале. Считают, им незачем прилагать усилия. Женщин хватает с избытком. Но вскоре после брачной ночи ему уже совершенно нечего сказать. Воцаряется скука. Да и утомительно, когда целый день рядом мужчина, восхищенный собственным отражением. С утра до вечера, каждый день. Время оборачивается прямой дорогой среди красивого, но унылого пейзажа. Пейзажа, который никогда не изменится.

— Почти угадал, — сказала Юдит.

— Лошадь. Или нет, пони. Ты читала книги про лошадей.

— Верно, иногда читала. Но на постере была не лошадь. И не пони.

— Папа…

Меня тронули за локоть, и я посмотрел в ту сторону. Юлия с медлительным мальчиком, который немногим раньше за руку поздоровался со мной и имя которого — Алекс — я успел забыть. Чуть дальше стояли еще два мальчика и две девочки.

— Можно, мы сходим за мороженым? — спросила Юлия. — Тут недалеко.

По временнóму раскладу момент был и плохой, и хороший. Вполне вероятно, что нашу легкую разгоряченность, наш словно бы невинный разговор о девичьих комнатах, постерах с тюленями и книгах про лошадей уже не возобновить. С другой стороны, моя тринадцатилетняя дочь стояла здесь как живое свидетельство, что этот веселый мужчина, сиречь я, сумел зачать ребенка. И не просто ребенка, а мечтательное белокурое существо, с первого взгляда взбудоражившее гормоны пятнадцатилетнего мальчишки. Скажу напрямик: я испытываю огромное удовольствие, когда бываю с дочерьми в таких местах, где все могут видеть нас вместе. В уличном кафе, в супермаркете, на пляже. Люди смотрят. Я вижу, как они смотрят. Вижу и о чем они думают: Господи Иисусе, какие же удачные дети! Какие красивые девочки! Секунду спустя они думают о собственных детях. И начинают ревновать. Я чувствую завистливые взгляды. Они ищут изъяны: не вполне ровные зубы, дефект кожи, визгливый голос. Но ничего не находят. И тогда злятся. Злятся на отца, которому посчастливилось больше, нежели им. Биология сильна. Некрасивого ребенка тоже любишь всей душой. Но тут дело другое. Ты счастлив, владея трехэтажным домом, однако затем тебя приглашает на обед некто, у кого в саду есть еще и бассейн.

— И где же это? — спросил я как можно спокойнее. — Куда вы пойдете за мороженым?

Я смотрел на медлительного мальчика так, как любой отец смотрит на мальчишек, собирающихся с их дочерьми за мороженым. Если хоть пальцем ее тронешь, убью. С другой стороны, внутренний голос нашептывает, что нужно смириться. Настал переломный момент, когда защитник-отец должен отступить ради существования вида. Тоже биология.

— Это недалеко, — сказала Юдит. — Надо пересечь оживленную улицу, но там есть светофор.

Я посмотрел на нее. Хотел было сказать: «Моей дочке тринадцать, и она уже ездит в школу без провожатых», — но вовремя прикусил язык. Сделал вид, будто размышляю. Пойду ли на уступки. Славный, заботливый отец. А в первую очередь веселый.

— О’кей, — сказал я, обращаясь к мальчику. — Приведешь ее обратно в целости и сохранности?

Засим мы снова остались вдвоем, Юдит и я. Но та минута вправду канула в прошлое. Будет ошибкой возобновлять разговор о постерах с тюленями и книгах про лошадей. О девичьих комнатах. Как мужчина я мгновенно потерплю крах. Видно, других тем для разговора у него нет, подумает женщина и сочинит предлог, чтобы уйти: «Схожу-ка я на кухню, гляну, готов ли пирог».

Я смотрел на Юдит. Вернее, удерживал ее взгляд. Я заметил, как она посмотрела на мою дочь. Взглядом старым как мир. Хорошая партия, говорили ее глаза. Хорошая партия для моего сына. Теперь мы смотрели друг на друга. Я еще подыскивал нужные слова, но глазами уже сказал все. Юдит незачем ревновать и злиться на меня. Сын у нее тоже удачный. И тоже хорошая партия. Спокойно отпустив с ним Юлию, я лишь подтвердил то, что каждый мог видеть своими глазами. Девяносто процентов женщин считают женатого мужчину более привлекательным, чем неженатого, заявлял Аарон Херцл, мой преподаватель медицинской биологии, еще тогда, годы назад. Мужчину, у которого уже кто-то есть. Женатый мужчина, предпочтительно с детьми, уже доказал свои способности. Доказал, что он может. А одинокий холостяк похож на дом, который слишком долго пустует. Что-то с этим домом не в порядке, думает женщина. И через полгода он пустует по-прежнему.

Вот так Юдит смотрела сейчас на меня. Как на женатого мужчину. И сообщение было понятно. У нас удачные дети. Независимо друг от друга мы укрепили вид удачными детьми, которые пользуются спросом. Наши дети не станут похожи на пустующие дома.

— У него уже есть подружка? — спросил я.

Юдит вдруг залилась краской. Не зарделась, нет, но заметно порозовела.

— У Алекса? Нет.

Она словно бы хотела добавить что-то еще, но вовремя осеклась. Мы смотрели друг на друга. И думали об одном и том же.

12

Когда Юлия и Лиза были маленькие, мы иногда проводили отпуск в палаточных лагерях. Но теперь уже нет. Просто до нашего знакомства Каролина часто ездила в палаточные лагеря. А я не хотел ее разочаровывать. Если твоя жена любит оперу или балет, ты ходишь с ней в оперу и на балет, вот и все. Каролине нравилось ночевать в палатке. Оттого и я пытался спать в палатке. Но большей частью лежал без сна. Заснуть мне мешала не только мысль, что я нахожусь на улице — без защиты, отделенный от мира лишь куском ткани, — не только поэтому я лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. И не дождь, стучащий по брезенту, не гром, прямо-таки оглушительно гремевший в ушах, не воздух, как в раздевалке, когда просыпаешься слишком поздно и солнце за несколько часов успевает нажарить палатку. Нет-нет, заснуть мне мешало не это. Все дело в других людях — в человечестве, теснившемся за тонкой брезентовой стенкой. Я лежал без сна и слушал. Слушал звуки, которые от других людей слышать не хочется. Причиной бессонницы была не сама палатка, но место, где она стояла среди других палаток, — лагерь, кемпинг.

Однажды утром я сорвался. Сидел возле нашей палатки в раскладном шезлонге, вытянув ноги на траве. Юлия на трехколесном велосипедике каталась по дорожке до туалета и обратно. Лиза в нескольких метрах от меня играла в своем переносном манеже, под сенью тенистого каштана.

— Папа, папа! — крикнула Юлия и помахала мне ручкой. Я помахал в ответ. Каролина ушла в магазин за свежим молоком — во вчерашнее нынче утром угодили две здоровенные мухи.

По дорожке бежал мужчина. В коротких красных штанах. Не в обычных шортах или бермудах, эта модель оставляла его белые ноги открытыми чуть не до паха. Бежал он в сандалиях с деревянными подметками, которые при каждом шаге с явным удовольствием хлопали по его несомненно тоже очень белым подошвам. В правой руке он нес рулон туалетной бумаги, выставляя его на всеобщее обозрение.

У меня возникло некое ощущение, и только. Гадкое ощущение. Мне показалось омерзительным, что этот человек пробежал всего в нескольких шагах от моей дочки и ее велосипедика. Я видел, как Юлия перестала нажимать на педали и оглянулась на него. От этого все сделалось еще омерзительнее. От одной мысли, что глаза моей едва трехлетней дочки смотрели на это слишком белое и неприкрытое человеческое тело. Какая грязь, так я подумал и другого слова не нахожу. Этот человек пачкал взгляд своими голыми ногами, деревянными сандалиями и мерзкими белыми ступнями. Пачкал взгляд ребенка.

Я еще точно не знал, что буду делать, когда с некоторым трудом выбрался из шезлонга и пошел к туалету.

— Не уходи с дорожки, детка, — мимоходом сказал я Юлии. Еще раз глянул на Лизу в манеже и вошел в туалет.

То, что искал, я нашел быстро. По звукам. Дверцы туалетных кабинок снизу не доходили до пола. И сверху кабинки тоже сообщались между собой. Потолок отсутствовал. Стоя на унитазе, можно заглянуть в соседнюю кабинку. Я присел на корточки, потом стал на коленки. Короткие красные штаны мужчина спустил до щиколоток. Я видел ступни в деревянных сандалиях, видел непропорционально крупные белые пальцы ног. Ноготь на одном из пальцев пожелтел, как рука у заядлого курильщика. Никотиновый цвет. Я шумно перевел дух. Здесь требовалось лечение, я знал, причем срочно. С другой стороны, порой лечение оказывалось бесполезно. Человек, мало-мальски уважающий окружающих, постарался бы избавить их от подобного зрелища. Только хам, грязный хам, которому начхать на окружающих, выставлял свои заразные ступни на всеобщее обозрение. Вдобавок, привлекая к ним внимание стуком сандалий, он полностью лишал себя права на снисхождение — на обезболивание при срочном вмешательстве.

Я так и стоял на коленях перед кабинкой. И смотрел уже как врач. Прикидывал, что надо делать. Удалить такие ногти несложно, я знал, они отделялись сразу, как только сумеешь что-нибудь под них подсунуть — пинцет, ватную палочку, деревянную щепочку от мороженого, а дальше все просто, особых усилий и тех не требуется. Я смотрел на палец и на приговоренный к смерти ноготь. Дольше сдерживаться невозможно. Я подумал о молотке. Не о том, каким мы с Каролиной забивали в землю колышки для палатки. Этот молоток слабоват. Уступчив. Округлый резиновый молоток, которым большого ущерба не причинишь. Нет, тут нужен настоящий молоток. Железный, который одним прицельным ударом размозжит хрупкий ноготь. Раздробит его на мелкие кусочки. Ткань под ногтем нежная. Кровь хлынет ручьем. Осколки ногтя разлетятся во все стороны, в стены, в дверцу туалета, как зубной камень под сверлом дантиста. Глаза у меня заволокло пеленой. Часто говорят о красной пелене, но моя была серой: серой, как стена дождя или вдруг наползший туман. Я мог схватить этого мужика за щиколотки и выволочь из кабинки через щель под дверью. Но молотка-то у меня нет.

— Черт подери…

Настала тишина; и как раз оттого, что осознал тишину, я сообразил, что сам и чертыхнулся во весь голос.

— Эй! Кто здесь? — спросили из кабинки.

Соотечественник. Нидерландец. Я мог бы и догадаться. Впрочем, на самом деле я уже это знал, с первой минуты, когда он с рулоном туалетной бумаги в руках возник в поле моего зрения.

— Скотина! — сказал я. Увидел, как его руки схватились за красные штаны, потащили их вверх. Я встал. — Грязная скотина. Стыдись! В кемпинге дети. Они тоже видят эту мерзость.

За дверью повисла мертвая тишина. Вероятно, он никак не мог решить, выйти ему из кабинки или на всякий случай отсидеться там, подождать: вдруг я уйду?

В конце концов я так и сделал. Выйдя наружу, поморгал глазами от яркого солнечного света — и сразу же заметил: что-то не так. Я видел нашу палатку, видел Лизу в манеже под каштаном, но не видел ни Юлии, ни ее трехколесного велосипеда.

— Юлия! — позвал я. — Юлия!

Меня захлестнуло знакомое ощущение, однажды я уже терял свою старшую дочку. На ярмарке. Поначалу я старался сохранять спокойствие, старался, чтобы голос звучал нормально, но в груди похолодело, сердце стучало в панике, перекрывая музыку карусели и возгласы людей в вагончиках американских горок.

— Юлия!

Я ринулся по тропинке к тому месту, где она сворачивала, исчезая за высокой живой изгородью. За изгородью находилась еще одна лужайка с палатками.

— Юлия!

Перед маленькой синей палаткой сидели на корточках две женщины, мыли тарелки в тазике, поставленном на траву. На миг они бросили свое занятие, вопросительно посмотрели на меня, но я уже отвернулся. Слева от тропинки, несколькими метрами ниже, слышался плеск речушки, где мы днем частенько купались.

— Юлия!

Я споткнулся о большой круглый камень, неловко подвернул ногу. Колючая ветка царапнула меня по щеке, прямо под глазом. Три, максимум четыре стремительных шага — и я на берегу.

Трехколесный велосипедик стоял возле мелкой заводи, передним колесом в воде.

Я помчался прямо по воде, поскользнулся и, подняв фонтан брызг, больно плюхнулся на донные камни.

Вот она, Юлия. Не в речке, а на берегу. Бросает камешки. Увидев меня, сидящего, растопырив ноги, в воде, она громко рассмеялась.

— Папа! — крикнула она, вскинув руки в воздух. — Папа!

Я мигом поднялся на ноги. И секунду спустя был подле нее.

— Черт побери! — воскликнул я, крепко схватив ее за запястье. — Я что тебе сказал, а? Не уходить с дорожки! Не уходить, черт побери!

Секунду дочка смотрела на меня так, словно все это была шутка — папа в шутку упал в воду, а теперь в шутку сердится, — потом взгляд ее изменился. Личико страдальчески скривилось, когда она попыталась высвободить руку.

— Папа…

Долгие годы я буду вспоминать этот взгляд, и каждый раз со слезами на глазах.

— Марк! Марк! Что вы там делаете?

Каролина стояла наверху, между деревьями. С бутылкой молока в руке. Переводила взгляд то на меня, то на Юлию. Потом окликнула еще раз:

— Марк!

— Больше не могу, — сказал я полчаса спустя, когда Юлия успокоилась и снова как ни в чем не бывало каталась по дорожке.

Каролина посмотрела на меня. Крепко взяла за руки и сказала:

— Помнишь маленькую гостиницу, которую мы вчера видели в деревне? Рядом с рынком? Может, переедем туда на денек-другой?

С той поры мы всегда останавливались только в гостиницах. Или снимали домик. Возле гостиниц и домиков иногда тоже имелись бассейны, где ты видел едва прикрытые тела других людей, но, по крайней мере, от этого зрелища можно было уйти. Часок-другой дать взгляду отдохнуть. Часок-другой полежать на кровати у себя в номере, с закрытыми глазами. Человеческая грязь не лезет тебе в физиономию круглые сутки. Проведя несколько отпусков в домиках и гостиницах, мы стали порой задерживаться у витрин маклерских контор. Смотрели на фотографии и цены. Для Каролины второй дом за границей был бы утешительной премией за расставание с палаточными лагерями. Финансы нам позволяли. Чуть дальше от побережья дома в большинстве стоили сущие гроши. Однако, мечтательно любуясь фотографией старой водяной мельницы с грушевым садом, мы сразу же принимались обсуждать и недостатки. Ведь в таком случае придется, к сожалению, каждое лето проводить только в этом домике, говорили мы друг другу. Подолгу смотрели на фото перестроенного крестьянского хутора с бассейном. Для этого бассейна понадобится работник, который будет содержать его в порядке. И для сада тоже. Иначе весь отпуск будешь сам косить на участке траву и выпалывать жгучую крапиву.

Так мы постоянно откладывали на будущее свою мечту о втором доме за границей. Случалось, в сопровождении местного маклера смотрели такую недвижимость. Согнувшись, входили в низкие, просевшие двери; чуяли запах стоячей воды из бассейна, где плавала тина и квакали лягушки; в бывшем свинарнике наклонялись, чтобы не угодить лицом в паучьи тенета; видели, как далеко внизу искрится излучина реки; нагибались, заглядывая в старинную хлебопекарную печь, и глядели на ласточек, которые вились у своих гнезд под стропилами жилого дома.

Слишком ветрено, часто объявляла Каролина уже во время таких осмотров. Слишком душно. Слишком холодно. Слишком плохой обзор. Слишком открытое место. Слишком близко соседи. Слишком на отшибе.

«Мы позвоним вам, — говорил я маклеру. — Нам с женой надо денек-другой подумать».

Тем утром, когда мы уезжали в отпуск, я глазам своим не поверил, увидев в багажнике машины палатку. Она лежала в дальнем углу, вероятно, чтобы я ее не заметил. Но на крыльце тотчас же появилась Каролина со свернутыми спальниками в руках.

— Так-так! — сказал я. — Что это значит?

— Ничего. Просто подумала, вдруг попадется красивое местечко, где можно поставить палатку. Если там нет гостиницы, я имею в виду.

— Так-так! — повторил я, решив, что лучше сделать вид, будто жена просто шутит. — И тогда мне придется каждое утро топать из гостиницы в кемпинг?

Каролина положила спальники в багажник и задвинула поглубже, к палатке.

— Марк, я знаю, как ты относишься к житью в палатке. И вовсе не собираюсь тебя принуждать. Иногда попросту грешно сидеть в гостинице. Я заглянула в Интернет, там есть прекрасно оборудованные кемпинги. С ресторанами. И притом всего в сотне метров от пляжа.

— В гостиницах тоже есть рестораны, — возразил я, хотя вообще-то уже понял, что проиграл. Каролине недоставало палаточной жизни. Можно, конечно, поспорить. Можно сказать, что палатка и спальники занимают полбагажника, однако в таком случае я оставлю без внимания простой факт, что моей жене хочется забивать в землю колышки, натягивать расчалки и ночевать в спальном мешке, который утром покрыт капельками росы.

Подумалось мне и кое о чем другом. Вечером после того праздника у Ралфа и Юдит Мейер я спросил Каролину, разговаривала ли она с Ралфом. И в особенности поинтересовался, предпринимал ли он новые попытки сближения.

«Ты был совершенно прав», — ответила она.

«В чем?»

«В том, то он грязный тип».

«Да?»

Мы лежали рядом в постели, с включенными ночниками, но в глаза друг другу не смотрели. Не знаю, как бы я смотрел, если бы мы сумели взглянуть друг на друга.

«Да, ты оказался прав. Не знаю, но твой рассказ о том, кáк он на меня смотрел, заставил меня понаблюдать за ним. И я вдруг тоже заметила. Что-то в его взгляде… глядя на меня, он облизывал губы. Смаковал. Будто я — гамбургер. Мы стояли возле барбекю, он тыкал вилкой мясо, проверял, готово ли, и переворачивал гамбургеры. А потом опустил взгляд. И смотрел, как плохой актер в якобы комедийном фильме. Даже глазами вращал, глядя на мою грудь. Пойми меня правильно: иногда это приятно. Иногда женщине приятно, когда мужчина восхищается ее телом. Но тут… тут было иначе. Противно или, как ты выразился, грязно. Да, именно так. Взгляд был грязный. Я не знала, куда деваться. Вдобавок он еще и рассказал сальный анекдот. Не помню, в чем была соль, но определенно сальный. Не остроумно-фривольный, а по-настоящему сальный. Видел бы ты, как он при этом выглядел! Вроде тех людей, которые смеются над анекдотом так, будто сами его сочинили. Вот и он смеялся так же».

«И теперь тебе не хочется заезжать к ним на дачу», — сказал я несколько поспешно.

«Марк! Как ты вообще можешь об этом думать! Нет, лучше не заезжать, нет-нет. Мне вообще не нравится во время отпуска ездить по гостям, а уж теперь тем более. Я ни минуты не смогу спокойно посидеть у бассейна, когда этот Ралф шныряет поблизости».

«Но, когда мы уходили, ты сделала вид, что эта идея тебе по душе. На крыльце, когда мы прощались. И в машине ты спрашивала у Юлии и Лизы, как они к этому относятся».

Каролина вздохнула.

«Ах, мы все выпили многовато, — сказала она. — И как-то язык не поворачивался сразу объявить, что тебе даже в голову не придет заезжать к ним на дачу. А в машине я думала в первую очередь о Юлии. О мальчике, который ей понравился. Но, к счастью, она тоже не проявила энтузиазма».

«Ладно, посмотрим, — сказал я. — Никто ведь нас не заставляет».

И вот сейчас мы стояли на улице возле открытого багажника. Я почуял шанс, но в таком случае мне придется побороть возражения против палатки. Причем сию же минуту.

— А что, — сказал я, — мы уже сколько лет не жили в палатке. Временами я даже скучаю по такой жизни. В самом деле, давай попробуем еще разок. Только без возни со сковородками и газовыми плитками! Ужинать будем в ресторане.

Тут моя жена в свой черед испытующе посмотрела на меня: уж не шучу ли я? А секунду спустя бросилась мне на шею.

— Марк! Ужасно мило с твоей стороны!

Я привлек ее к себе. Но, признаться, думал я о последних тридцати минутах садовой вечеринки. После долгих поисков я все-таки нашел Юдит в глубине сада, где она собирала стаканы, банки и полупустые коробки с чипсами и арахисом.

Я схватил ее за запястье. Она испуганно обернулась. Но, увидев, что это я, улыбнулась прямо-таки мечтательно:

«Марк…»

«Я должен увидеть тебя вновь», — сказал я.

13

Из дома мы выехали в субботу. Первую ночь провели в гостинице. Вторую тоже. Твердого плана мы, как обычно в отпуске, не имели. Вернее, казалось, будто никакого твердого плана у нас нет. Со стороны мы выглядели как обычная семейная пара с двумя дочерьми. Семья, которая без всякого твердого плана держит путь на юг. На самом же деле мы почти незаметно приближались к тем краям, где находилась дача, на которой отдыхали Ралф и Юдит Мейер.

В третьей гостинице я утром в постели перелистал путеводитель по кемпингам, в последнюю минуту перед отъездом захваченный из дому. В непосредственных окрестностях дачного дома, в десятикилометровом секторе, располагались три палаточных лагеря.

— Как считаете? — спросил я. — Может, завтра разобьем где-нибудь палатку?

— Да-а-а! — хором отозвались Юлия и Лиза.

— Только если погода будет хорошая, — вставила Каролина и подмигнула мне.

Таков и был план. Мой план. Мы поставим палатку. Поживем в кемпинге несколько дней, ну, в крайнем случае неделю. И где-нибудь — на пляже, в супермаркете, в уличном кафе ближнего городка — наверняка случайно столкнемся с Мейерами.

Недели за две-три до отъезда я купил в туристическом магазине очень подробную карту этого района. Настолько подробную, что на ней был обозначен каждый дом в отдельности. Конечно, не со стопроцентной уверенностью, но почти, учитывая адрес и описание дороги, которые Юдит прислала мейлом через день-другой после вечеринки, я вообще-то знал, какой именно дом на карте занимают Мейеры. Настучал адрес в «Via Michelin», а затем на «Google Earth» так увеличил картинку, что разглядел голубой бассейн и даже трамплин для прыжков.

Один из трех упомянутых кемпингов находился у той же дороги к пляжу, что и летний дом Ралфа и Юдит Мейер. К своему ужасу, в путеводителе я прочитал, что это «зеленый кемпинг». То есть кемпинг с «домашней скотиной», «экологическим туалетом» и «скромными удобствами для истинных любителей природы». Я прямо-таки чуял амбре. Однако кемпинг, где посудомоечные средства и деодоранты наверняка под запретом, приобретал дополнительный плюс: контраст с дачей и бассейном окажется еще разительнее. Разок нырнув, Юлия и Лиза уходить не захотят.

В мейле Юдит прислала мне и оба своих телефона. Через неделю после вечеринки я несколько раз звонил ей на мобильный, но у нее работала только голосовая почта. И по стационарному телефону поначалу тоже никто не отвечал. Я хотел было оставить сообщение, но в итоге раздумал.

Через три дня — я уже потерял надежду и собирался положить трубку — по стационарному телефону ответил незнакомый голос.

Я назвал свое имя и попросил Ралфа или Юдит.

«Они за границей, — сказал голос, не слишком молодой, как я сообразил. — И в данный момент я не могу сказать, когда они вернутся».

Я спросил, где именно за границей.

«А кто вы?» — осведомился голос.

«Домашний врач».

Секунды две-три в трубке царило молчание.

«Ралф неожиданно получил предложение, — продолжил голос. — Из Америки. Роль в новом телесериале. Туда он и поехал. А моя дочь решила его сопровождать. Так что я присматриваю за мальчиками».

Мать Юдит. Я смутно припомнил женщину лет семидесяти, которая во время той вечеринки несколько неприкаянно бродила по саду. Участь всех пожилых родителей. Друзья детей лишь из вежливости говорят им несколько слов и норовят поскорее отойти.

«Может быть, я… — сказала мать Юдит. — Может быть, что-нибудь им передать?»

Я подавил искушение сказать «дело касается врачебной тайны» и вместо этого проговорил: «Мне прислали результат одного анализа. Несколько недель назад ваша дочь приходила ко мне на прием. Ничего серьезного, но хорошо бы ей со мной связаться. Я звонил ей на мобильный, увы, безуспешно».

«Да уж. Юдит предупредила меня по телефону, что забыла мобильный дома. Я сейчас на кухне. И отлично его вижу».

Назавтра с утра пораньше позвонила Юдит. Я только-только начал прием. Первый пациент как раз устроился в кресле напротив меня. Мужчина с жидкими седыми волосами и сеткой лопнувших сосудиков на лице, страдавший нарушениями эрекции.

— Долго разговаривать не могу, — сказала Юдит. — Что случилось?

— Где именно в Америке вы находитесь? — спросил я, глядя в лицо пациента. Оно походило на пустырь, где уже никогда ничего не построят.

— Мы в Калифорнии. В Санта-Барбаре. Здесь первый час ночи. Ралф в ванной. Я звонила маме. Она недоумевает. Хоть и старая, но сразу вспомнила, что мой домашний врач — женщина. Пришлось на ходу придумывать, что я заходила к тебе для второй консультации. Но она только сильнее встревожилась.

Я представил себе Ралфа Мейера в ванной. Его крупное тело без одежды. Струи воды из душа. Капли, брызгами отскакивающие от его плеч, от груди, от живота, навесом прикрывающего гениталии. Попробовал вспомнить Ралфов живот, который видел во время первого визита, когда попросил его раздеться. Спросил себя, видит ли он что-нибудь, глядя вниз, или живот все заслоняет.

— Я тоже не могу говорить долго. Просто хотел узнать, как у вас дела. И когда вы вернетесь.

При этих словах я смотрел прямо на пациента с нарушениями эрекции. Против таких нарушений помогают таблетки. Но вообще это лукавство. От таблеток встает в любом случае, хоть перед больной лошадью, хоть перед пустой мусорной корзиной, хоть перед витриной канцелярского магазина. Будь я женщиной, мне, по крайней мере, не хотелось бы знать о приеме вспомогательных средств.

— Не знаю, — сказала Юдит. — Ралфу предстоит еще несколько кинопроб. Будет здорово, если все получится. Сериал задуман весьма большой. Для кабельного канала «Хоум бокс оффис», который выпускал «Клан Сопрано». И «Прослушку». Планируют тринадцать серий. Дело происходит в Древнем Риме во времена императора Августа. Ралф пробуется на главную роль. На роль императора.

— Я получил твой мейл. С адресом вашей дачи.

— Марк, мне пора заканчивать. Возможно, мы поедем туда уже в первых числах июля. Возможно, прилетим самолетом прямо отсюда. А мама с мальчиками подъедут позже. Когда начнутся школьные каникулы.

Я хотел немного поговорить о другом. Обронить недвусмысленный намек. Пофлиртовать. Сказать что-нибудь, что сразу напомнит Юдит, какой я веселый. Но присутствие дохлой мыши в кресле напротив вынуждало меня к ничего не говорящим общим фразам.

— Мы будем поблизости. В смысле все же поедем в те края. Замечательно, если мы…

— Пока, Марк.

Секунд пять я сидел, держа трубку возле уха. Трубку, в которой слышались не короткие гудки, а только шум. Думал я о предстоящем дне. Казалось, и этот день тоже наполнялся шумом.

— Будьте добры, пройдите в процедурную и спустите брюки, — наконец сказал я пациенту и положил трубку. — Я сейчас подойду.

«Зеленый» кемпинг превзошел мои самые смелые ожидания. Надо сказать, располагался он на красивой тенистой лужайке в сосновом лесу. Вдали, за деревьями, узкой полоской синело море. Но пахло здесь странно. Больными животными. Каролина несколько раз глубоко втянула носом воздух. На лицах Юлии и Лизы отразилось сомнение. Мы пока стояли у въезда, возле шлагбаума. Вполне могли развернуться и уехать. Сам шлагбаум представлял собой простую некрашеную жердину. Притом кривоватую, природную, так сказать. Рядом со шлагбаумом — домишко, видимо будка сторожа. Мы вылезли из машины и в нерешительности прислонились к капоту. Я, конечно, знал, что, учитывая местоположение дачного дома, этот кемпинг самый удобный, однако и то, что способен выдержать человек, имеет пределы. Запах больных животных успел разбудить во мне глухую ярость. Порой у меня в кабинете тоже так пахло. От пациентов, которые уступали природе, как они говорили. От пациентов, которые отказываются удалять волосы в тех местах, где им расти не положено, предпочитают мыться водой из колодца или из бочки и «принципиально» не пользуются в целях личной гигиены химическими и косметическими продуктами. Если тут вообще можно говорить о гигиене. Изо всех отверстий и пор у них шел запах стоячей воды. Воды в засоренном кровельном желобе, где полно земли и опавших листьев. Когда они раздевались, вонь крепчала. Будто снимали крышку с кастрюльки. С забытой кастрюльки в глубине холодильника. Я врач. Я давал клятву. Лечу всех без исключения. Но никто и ничто не вызывало у меня такой ярости и отвращения, как экологичная вонь так называемых «детей природы».

— Ну, как вы считаете? — спросил я у своего семейства. — Неподалеку есть и другие кемпинги.

— Не знаю… — сказала Каролина.

Юлия пожала плечами. Лиза поинтересовалась, есть ли тут бассейн. Я уже собирался отрицательно ответить на вопрос, когда из сторожки вышел мужчина. Бросив взгляд на номерной знак нашей машины, он устремился к нам, протягивая руку.

— Здравствуйте! — воскликнул он на чистейшем нидерландском и, прежде чем Каролина успела отдернуть свою руку, крепко стиснул ее пальцы.

Нидерландец! Нидерландцы за границей. Нидерландцы, которые поднимают за границей то или иное дело. Перестраивают развалюху в гостиницу либо пансион, открывают блинную на самом красивом пляже побережья, оборудуют кемпинг на незанятом участке леса. Я никак не мог отделаться от впечатления, что эти нидерландцы что-то отнимают у местных. Что-то, чем те могут заняться сами. Впрочем, большинство приезжих долго не выдерживает. Местные относятся к ним пренебрежительно или попросту выживают. Черепицу для пансиона доставляют с опозданием, лицензия на площадку для мини-гольфа пропадает на почте, вытяжка в блинной не отвечает местным нормам безопасности. Нидерландские предприниматели причитают по поводу непонятных махинаций зарубежной бюрократии. «Ну что им нужно? — вопрошают они вслух. — Этой развалюхой никто не интересовался. В этом вот лесу ничегошеньки не было. На этот пляж вообще никто не ходил. Мы приходим на подмогу. Мы, нидерландцы, любим засучить рукава. Так почему же нам ставят палки в колеса? Они тут предпочитают лениться, а не уставать». Два-три года они проклинают и бранят аборигенов, иностранцев и вообще их лень, а потом собирают манатки и не солоно хлебавши возвращаются домой.

В свой черед пожимая протянутую руку управляющего, я попытался прочесть по его лицу, на каком он этапе. Тут как со зловредной болезнью. Сперва есть надежда. Потом возникает протест. И совсем уж в конце — покорность.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Рукопожатие его было нарочито энергичным, и он явно изо всех сил старался смотреть на меня как можно более открыто и бодро, однако я подметил в его глазах следы хронического недосыпа. Красные сосудики на белках, несомненный результат бессонных ночных раздумий о долгах и о недоставленных или доставленных с опозданием заказах. Я дал ему максимум еще год. К следующему лету он избавится от домашней скотины и уедет в Нидерланды.

В сторожке он сначала долго листал альбом с планами кемпинга. Качал головой, несколько раз тяжело вздохнул, ведя пальцем по чертежу, но актер из него был скверный.

— Как вы нас разыскали, если не секрет? — осведомился он, когда после еще нескольких вздохов и потираний подбородка наконец указал нам место для палатки. — Мы существуем только два года и включены еще не во все путеводители.

Два года. Я не сумел подавить усмешку. Моя догадка оказалась правильной. За протестом следует покорность. Отсчет дней.

— А у нас нюх, — сказал я. — На кемпинги, где настоящая палаточная жизнь еще в цене. Палаточная жизнь среди вольной природы, без ненужных прибамбасов вроде бильярда, игральных автоматов и плавательных бассейнов с водяными горками.

14

Иногда события развиваются слишком быстро. Слишком быстро, чтобы сойти за случайность. Я настроил себя на несколько спокойных деньков. Деньков без крупных происшествий. Книжка. Партия в бадминтон. Прогулка. Необходимо создать вакуум. Пустоту начальных дней отпуска. После такой пустоты принимаешь с благодарностью все, что бы ни случилось. Открываешься новым встречам. Переменам. Новым людям. В первый вечер мы собирались посидеть на воздухе, в прибрежном ресторанчике, заказать креветки и колечки каракатицы. С дороги мы устали и рассчитывали лечь пораньше. Хотя я все равно не засну. Буду прислушиваться к ровному дыханию спящего семейства. Но получилось иначе. А главное, слишком уж быстро.

С согласия Каролины («Иди-иди. Ты только путаешься под ногами») я пошел прогуляться по кемпингу, меж тем как она вместе с Юлией и Лизой ставила палатку. Я зашагал наугад по тропинке среди деревьев. Палаток немного. Ни одного «каравана». Тропинка привела меня к деревянной сараюшке, где располагался «экологический туалет». По-моему, самое кошмарное в кемпинге — необходимость выходить ночью из палатки по малой нужде. Я всегда тянул с этим до последнего. Пока не становилось совсем уж невмоготу. Тогда я совал ноги в отсыревшие кроссовки. Но даже мысли не допускал тащиться среди ночи к туалету, где ночные мотыльки, трепеща крылышками, бились о лампочку над дверью, а на все неприкрытые части твоего тела набрасывались вечно бодрствующие кусачие насекомые. Я открывал молнию на палатке и делал максимум шаг-другой. Иногда светили звезды. Иногда полная луна. Признаться, порой я переживал счастливые мгновения, стоя среди деревьев и слушая, как моча журчит по траве и стеблям жгучей крапивы. Тогда я смотрел в небо. На тысячи звезд. И думал: вот оно. Вот оно, настоящее. Все прочее — полная чепуха. Ничто подобным мгновениям не предшествовало. И ничто за ними не следовало. Свою палатку мы купили во время первого отпуска, в Америке. Четырехместную. В ту пору нас было только двое — Каролина и я. Мы тесно прижимались друг к другу в общем спальнике. Вокруг оставалось полно места. Незанятого места. Припасенного на будущее. Справив нужду, я не спешил возвращаться в палатку. Смотрел на луну над головой, на залитую лунным светом траву. В палатке, кроме жены, спали между тем и две мои дочки. Я стоял на воздухе. И только когда по спине пробегали первые мурашки, снова забирался в тепло спальника.

«Экологический туалет» являл собой всего-навсего дощатый настил с прорезанным в нем очком. В дыре было темно, ничего не видно, только вонь чуешь. Как внутри, так и снаружи на двери сидели жирные синие мухи, не разлетелись, даже когда я помахал рукой. Я снова закрыл дверь, пошел дальше. И в конце концов добрался до огражденного участка, где помещалась «домашняя скотина». Это оказались лама, несколько кур и ослик. Ни травинки кругом, одна лишь грязь. Повсюду помет. На темно-коричневой шерсти ламы тоже налипли испражнения и комья грязи. Ослик, совсем тощий, стоял близко к ограде. Я мог пересчитать его ребра, он дрожал всем телом и махал хвостом, отгоняя мух. Куры неподвижно сгрудились в углу.

Я почувствовал, как во мне закипает холодная злость. Впору бегом бежать назад к тому месту, где Каролина с дочерьми ставила палатку, и объявить, что мы сию же минуту уезжаем, но тут вдруг кто-то тронул мою руку:

— Папа…

— Лиза?

Кулачок дочери обхватил мои пальцы. Минуту-другую мы молча смотрели на животных за оградой.

— Папа?

— Да?

— Ослик болеет?

Я глубоко вздохнул, потом ответил:

— Не знаю, детка. Просто здесь полно мух. Они его донимают, видишь?

Я смотрел на дрожащего ослика, который сделал два неуверенных шажка вперед и высунул голову поверх забора; на глаза у меня навернулись слезы.

— Можно, я его поглажу, папа?

Я не ответил. Сглотнул. Ком в горле. Так принято говорить в подобных ситуациях. Но это помягче кома. Помягче и пожиже.

Лиза положила руку на голову ослика. Туча мух взмыла в воздух. Ослик заморгал глазами. Я отвел взгляд и крепко прикусил губу.

— Папа?

— Да, детка?

— Может, купим ему поесть, прямо сейчас? Морковки или еще чего-нибудь?

Я взял дочку за плечи, притянул к себе. Сперва откашлялся. Не хотел, чтобы звук моего голоса без нужды тревожил ее.

— А что, неплохая идея, милая, — сказал я. — Морковки, салата, помидоров. Посмотришь, как он обрадуется.

На берегу был один-единственный ресторан, где столики и стулья стояли прямо в песке. Народ там кишмя кишел, но нам повезло, и мы успели занять последний свободный столик. Заказали пиво для меня и Каролины, фанту для Лизы и диетическую колу для Юлии. Хотя солнце уже опустилось за скалы, воздух дышал приятным теплом.

— Можно нам сбегать к морю? — спросила Лиза.

— Можно, — ответила Каролина. — Только сперва выберите в меню, что будете есть. Мы вас позовем, когда принесут заказ.

Девочки быстро просмотрели меню. Лиза остановилась на макаронах с томатным соусом, Юлия выбрала только салат.

— Юлия, тебе надо поесть как следует. Возьми хотя бы гамбургер или макароны, как Лиза.

— Вот еще, — сказала Юлия, вставая, и повернулась к сестренке: — Идем?

— Осторожно там, — сказала Каролина. — И без нас в воду не заходите. Оставайтесь на берегу.

Юлия со вздохом закатила глаза. А Лиза уже мчалась по пляжу, лавируя между столиками. И Юлия с босоножками в руке побежала следом. На ней была только маечка с коротким рукавом и красные трусики от бикини, купленного перед самым отъездом в отпуск, и я заметил, как двое мужчин за столиком чуть впереди обернулись, провожая ее взглядом.

— В последнее время она очень мало ест, — сказала Каролина. — Нельзя же так.

— Ах, пустяки, ничего страшного. Лучше мало, чем слишком много. Или тебе больше по душе толстухи в складках жира?

— Нет, конечно. Просто иной раз это меня тревожит. Она ведь и дома взяла такую привычку. Съест весь салат, а потом говорит, что уже сыта.

— Отчасти тут дело в возрасте, по-моему. Она подражает фотомоделям из журналов. Кейт Мосс тоже ест мало. Но лучше так, чем наоборот. Я говорю не как твой муж, а как врач.

Мы взяли еще по пиву и заказали бутылку белого вина. Солнце совсем зашло. За рестораном круто поднимались скалы. Там наверху было несколько вилл, в окнах уже горел свет. Я слышал шум прибоя, но пляж уходил к воде под уклон, и от нашего столика мы дочерей не видели.

— Может, пойти глянуть, где они? — спросила Каролина.

— Давай подождем, пока не принесут заказ. Ну что может случиться?

На самом деле я всегда тревожился не меньше ее. Просто мы вот так распределили роли. Каролина первая высказывала беспокойство, а я говорил, что ей не стоит преувеличивать. Будь я здесь один с дочерьми, я бы уже трижды сбегал на пляж посмотреть, не унесло ли их в открытое море.

Каролина схватила мою руку:

— Марк, ты вправду выдержишь в этом палаточном лагере? В смысле, очень уж тут суровые условия. Можно бы выбрать другой кемпинг, где удобств побольше.

— Утром я заглянул к животным. Бедолаги вконец отощали. И похоже, болеют.

— Хочешь переехать? Сегодня заночуем здесь, а завтра поищем другой кемпинг.

— Вообще-то не мешало бы напустить на этого мерзавца ветинспекцию. Тогда ему придется живенько прикрыть лавочку. Только вот животных, вероятно, отправят на бойню.

Парнишка в майке с коротким рукавом и в джинсах принес вино. Откупорил бутылку, поставил ее в незамысловатый кулер на столе. Попробовать не предлагал. Но в этом и не было нужды. Вино оказалось холодное как лед, со вкусом винограда, который целую ночь мокнул в горном ручье.

— Мы ведь можем завтра уехать? — продолжала Каролина. — Ты правда хочешь заявить на этого человека из-за нескольких больных животных? В таком случае он, скорей всего, обанкротится.

— Я прихватил кое-что с собой. Главным образом для первой помощи. Но и антибиотики тоже. Завтра погляжу, что можно сделать.

— Марк, ты же в отпуске! Не надо ничего затевать в первый день отдыха. Пусть и с прекрасным намерением помочь больным животным.

Вот в чем Каролина порой меня упрекала. По правде говоря, это у нас единственный конфликтный пункт: в отпуске я непременно должен что-нибудь делать. Сама она может часами сидеть с книгой у бассейна. Или, надев темные очки, просто лежать в шезлонге на пляже и смотреть в пространство. А мне уже через полчаса хочется чем-нибудь заняться. На пляже я строил плотины и замки, в съемном летнем домике очищал от сорняков всю дорожку от входной двери до шоссе. Даже мои дочери иной раз от меня уставали. Вначале они помогали рыть обводные каналы, по которым во время прилива могли откатываться волны, не нанося ущерба нашему песочному замку, однако через часок им это надоедало. «Надо передохнуть, папа», — говорили они. А Каролина говорила: «Марк, иди сюда, приляг. Я и то устала, глядя на тебя».

Мне не хотелось возражать, что как врач я считаю своим долгом что-нибудь сделать для больных животных, вдобавок это не отнимет много времени, но тут мы услышали голос Юлии:

— Папа! Мама!

Каролина со стуком поставила свой бокал на стол и вскочила на ноги.

— Юлия! — крикнула она. — Что случилось?

Однако не случилось ничего. Юлия бежала по песку. При свете ламп мы видели, как дочка машет нам рукой. И она была не одна. Вместе с нею к нам спешил мальчик. Раньше я видел его всего один раз. Но тотчас сообразил, кто это. Светлые кудри. А главное, походка: медлительная, спотыкающаяся, словно ему слишком утомительно бежать по песку.

— Знаешь, кого мы повстречали? — крикнула Юлия, еще не добежав до столика.

15

Иногда все происходит слишком быстро.

— Ты знал? — спросила Каролина тем вечером, когда мы много позже сидели на воздухе возле палатки и пили на сон грядущий последний бокальчик вина. Юлия и Лиза уже спали. — Да, ты знал, — сказала она, не дожидаясь моего ответа. И я порадовался, что мне не нужно смотреть на нее. — Почему, Марк? Почему?

Я ничего не сказал. Повертел в руке бокал, потом быстро поднес его к губам. Но бокал был пуст. Мы сидели в раскладных шезлонгах, вытянув ноги среди сосновых иголок. Иногда что-то щекотало лодыжки. Муравей. Паук. Но я не шевелился.

— Я-то думала, ты увезешь меня как можно дальше от Ралфа, — продолжала Каролина. — Я ведь и сама тебе говорила, что не хочу сюда. А ты выбираешь кемпинг буквально в двух шагах от их дачи.

К крепежной палке палаточного навеса над входом Каролина прицепила подсвечник. Со стеклянными окошками. Но свечка уже сгорела, и мы сидели впотьмах. Над нашими головами мерцали среди деревьев тысячи звезд. Снизу долетал тихий рокот прибоя.

— Да, я знал. Но подумал, это не повод отказываться от поездки именно в здешние края. Будто сюда нельзя ехать потому только, что можешь неожиданно встретиться с людьми, которых предпочел бы не видеть.

— Но, Марк! На побережье сотни подобных мест. Сотни других пляжей, где семейство Мейер не снимает дачу.

— Позднее я еще раз имел разговор с Ралфом. Вскоре после той вечеринки в саду. Он рассказывал, как здесь красиво. И почти не тронуто цивилизацией. Мне просто стало любопытно.

Каролина глубоко вздохнула.

— А теперь? Что нам теперь делать? Завтра придется ехать к ним. Будет странно, если мы не явимся.

— Всего-навсего ужин. Вероятно, они опять устроят барбекю. И если хочешь, потом мы сразу уедем отсюда. На другой пляж. В другой кемпинг. Но если ты вправду не хочешь идти на этот ужин, давай не пойдем. Придумаем что-нибудь. Что ты неважно себя чувствуешь. Или я. А послезавтра уедем.

Повисла тишина. Я провел кончиком языка по верхней губе, сухой и жесткой.

— Ты хочешь так? — спросил я. — Повторяю: это не проблема. Мы наверняка что-нибудь придумаем.

Жена несколько раз вздохнула. Я слышал, как она что-то смахнула с голых ног. Насекомое. Упавшую с дерева хвоинку. Или, может, вообще ничего.

— Ах, все не так уж и страшно. Просто я рассчитывала провести несколько дней или недельку в кругу семьи. Случись это в середине отпуска, я бы расстроилась куда меньше. В смысле встреч с другими людьми. Но сейчас все как-то слишком быстро. Меня пока совершенно не тянет в компании. К долгим разговорам на террасе кафе, с большим количеством вина.

Я протянул руку, положил ладонь Каролине на бедро.

— Собственно, меня тоже не тянет, — сказал я. — Я тоже не горю желанием участвовать в тусовках. Прости. Виноват.

Каролина накрыла мою руку своей.

— Да, ты виноват. Завтра позвонишь им и откажешься.

Я зажмурил глаза. Сглотнул, но в горле было пусто. Кроме прибоя вдали, я слышал лишь тихий гул в ушах.

— Ладно, позвоню.

— Шутка, — сказала Каролина. — Нет уж, звонить и отказываться — полная глупость. Поедем. Честно говоря, мне тоже любопытно. Что у них там за дача. И детям будет весело. В смысле с их мальчиками. И с бассейном.

Раньше в тот вечер на берегу было вот что: Юлия с Алексом сели за наш столик, следом за ними подбежали Лиза и младший братишка, Томас. Затем подошло остальное семейство Мейер. Ралф, Юдит и пожилая женщина лет семидесяти с небольшим, я видел ее на садовой вечеринке, — мать Юдит. И еще двое. Мужчина, по возрасту изрядно за пятьдесят, с довольно длинными седыми волосами, в которых кое-где виднелись черные пряди; лицо его показалось мне знакомым, хотя я не мог вспомнить откуда. И женщина. Наверно, его подруга, правда минимум лет на двадцать моложе, чем он.

— Вот так сюрприз! — сказал Ралф. Крепко взял за плечи привставшую Каролину и трижды расцеловал в обе щеки.

— Привет! — сказала Юдит. Мы с ней тоже расцеловались. Потом посмотрели друг на друга. Да, я в самом деле приехал, сказали мои глаза. Вижу, ответил ее взгляд.

— Что же вы не предупредили по телефону о своем приезде? — спросил Ралф. — Поужинали бы с нами. Мы днем купили на рынке молочного поросенка. Сущее объедение — молочный поросенок, зажаренный на открытом огне.

Каролина вздернула плечи, посмотрела на меня.

— Да мы только что приехали. И не хотели… мы остановились тут, в кемпинге.

— В кемпинге! — воскликнул Ралф, будто услыхал самую забавную новость за несколько дней. В этот миг седой мужчина шагнул вперед. — O, sorry, — сказал Ралф. — Совершенно забыл вас познакомить. Стэнли, это Марк. Домашний врач. А это его прелестная жена Каролина.

Человек, которого Ралф представил как Стэнли, сначала протянул руку Каролине:

— Стэнли Форбс. — Пожимая руку мне, он повторил только имя: — Стэнли.

Тут я сообразил, откуда мне знакомо его лицо. Стэнли Форбс — имя ненастоящее. Когда лет двадцать пять назад он променял Нидерланды на Соединенные Штаты, его звали иначе. Ян? Ханс? Ханс Янсен? Какое-то заурядное нидерландское имя, которое я с ходу вспомнить не сумел. Первые годы после отъезда никто о нем ничего не слышал, но вскоре затем нидерландский режиссер, называвший себя уже Стэнли Форбсом, сделал себе имя в Голливуде.

— А это подруга Стэнли, — сказал Ралф. — Эмманюель. — Он положил руку девушке на плечо. — Emmanuelle, these are some friends of us from Holland. Marc and Caroline[4].

Сказав, что Эмманюель красавица, я бы не сказал ничего. Она пожала руку Каролине и мне — казалось, руку нам протянули с обложки «Вог». Маленькая, узкая рука, почти как у ребенка. Вблизи я разглядел, что она всего-то лет на пять старше Юлии. Сколько ей? Семнадцать? Восемнадцать? Во всяком случае, не больше двадцати. Я перевел взгляд на лицо седого мужчины. Ошибся я, оценивая ее возраст. Она не на двадцать, а на все сорок лет моложе Стэнли Форбса. Неужто сумела получить роль в его очередном фильме, оказывая ему услуги в постели? Я смотрел в лицо кинорежиссера, которое старше ее на сорок лет. Смотрел на его сорока годами старшее тело, одетое в белые, чуть ли не прозрачные холщовые брюки и такую же белую рубашку. В расстегнутом вороте курчавились густые седые волосы.

В течение нескольких секунд я представлял себе, как это старое тело придвигается к ней. Придвигается к ее телу, кладет руку ей на живот. На пупок. Как его указательный палец обводит вокруг пупка, потом ползет ниже. Запах старого мужского тела под простынями. Чешуйки отмершей кожи. Как она невольно думает о других вещах. Об обещанной роли. Об этом Ханс (?) Янсен (?) мечтал, уезжая из Нидерландов? О юных девушках, которые от восхищения его талантом или в обмен на роль в его фильме готовы будут с ним переспать?

Последней вперед выступила мать Юдит. Пожимая ей руку, я пристально смотрел ей в лицо, но она, кажется, никак не связала меня с телефонным разговором, состоявшимся у нас с нею несколько недель назад.

— Господин Шлоссер… — повторила она мою фамилию, когда дочь представила меня.

— Марк, — сказал я.

Я огляделся по сторонам — не освободился ли столик где-нибудь поблизости, но даже свободных стульев и тех не было. В этот миг парнишка в джинсах принес заказанные блюда.

— О, вы еще не ужинали, — сказал Ралф.

— Можно бы… — начал я. — Наверно, скоро освободится какой-нибудь столик. Или несколько стульев.

— Дадим людям спокойно поесть, — сказала Юдит. — К тому же мама устала. Вы, если хотите, оставайтесь… — продолжала она, обращаясь к Ралфу и Стэнли Форбсу. Потом обернулась к Эмманюель: — If you want to stay… Но мы с мамой, во всяком случае, уходим. I think it’s better for my mother to go home now. She is very tired[5].

Секунду-другую все пребывали в нерешительности. Ралф в свою очередь огляделся вокруг, высматривая свободные столики или стулья. Каролина бросила взгляд на меня, но быстро отвела глаза. Юлия наклонилась к Алексу, сидевшему против нее за столом, что-то ему шепнула. Томас бегал за Лизой по песку. Стэнли Форбс обнял Эмманюель за талию, притянул девушку к себе. Мать Юдит стояла с таким видом, будто все это совершенно ее не касается.

— Вы ведь, наверно, задержитесь здесь на несколько дней? — сказала Юдит. — Приезжайте завтра к нам ужинать.

16

О том, что биологические часы у мужчин идут не совсем так, как у женщин, мы впервые услышали от профессора Аарона Херцла. Стрелки хотя и показывают один и тот же час, но обозначают не одно и то же. «Тут как с обычным временем, — говорил он. — Иногда без четверти семь рано. А иногда и двадцать минут седьмого уже поздно».

Медицинскую биологию, в ту пору еще факультатив, нам читали два часа в неделю. И в аудитории собиралось, как правило, больше студенток, чем студентов. Аарону Херцлу было под шестьдесят, но, когда он обращался непосредственно к студенткам, они всегда краснели и хихикали. В этом смысле профессор Херцл служил живым доказательством своих теорий. Тех самых теорий, которые через несколько лет стали причиной его скандального изгнания из университета.

— То, о чем я сейчас расскажу, вероятно, не доставит моим студенткам большого удовольствия, — сказал он, войдя в аудиторию. — С другой стороны, таковы факты. Ничего не попишешь. Возможно, это несправедливо, однако женщин, которые не протестуют против означенной несправедливости, а умеют с нею примириться, ждет долгая и счастливая жизнь.

По аудитории пробежал приглушенный смешок. Мы, студенты-парни, питали к профессору медицинской биологии особые чувства. Смешанные чувства в первую очередь. Оттого что большинство девушек находили плешивого старикана привлекательным, известные биологические факты оказывались под вопросом. Мы были молоды. И семя у нас было молодое. Вероятность зачать здорового ребенка у молодого семени в восемьсот раз выше, чем у старого, это мы уже знали из курса гинекологии. Тем не менее мы понимали. Понимали, что профессор Аарон Херцл — серьезный соперник. И при девушках рассудок велел нам выставлять профессора в смешном свете, намекать на его безусловно морщинистые, усыпанные старческой гречкой гениталии, но его окружало что-то такое… аура или, лучше сказать, харизматическое излучение, которое заставляло гормональную систему девушек работать вовсю. В ущерб нам.

Профессор Херцл раз-другой откашлялся, прочищая горло. Он был в джинсах и серой водолазке. Без пиджака. Засучил рукава водолазки и занял свое место на кафедре. Провел руками по седым волосам, обрамлявшим внушительную плешь.

— Прежде всего мы должны принять, что все направлено на сохранение человеческого вида. Чтобы вид этот ни в коем случае не вымер. Говоря «все», я и имею в виду буквально все. Силу взаимопритяжения полов, влюбленность, похоть, называйте как угодно. Наслаждение. Оргазм. Все это вместе тянет нас к другому человеку. Вызывает желание к нему прикоснуться. Соединиться с ним. Творение намного, намного совершеннее, чем нам внушают теперь иные прогрессивные философы. Еда пахнет соблазнительно. Дерьмо воняет. Вонь предостерегает нас от поедания собственных экскрементов. Моча тоже воняет, но не настолько противно, поэтому в самом крайнем случае — при кораблекрушении, при вынужденной посадке в пустыне — мы можем утолить ею жажду. Девять процентов населения — гомосексуалисты, девять процентов — левши. За пятьдесят тысяч лет эволюции это процентное соотношение не изменилось. Почему? Потому что оно допустимо. Более высокий процент опасен для существования вида. Ведь, по сути, гомосексуалист не более чем двуногий контрацептив. О гомосексуалистах-левшах я не говорю, поскольку статистика не выделяет их в особую категорию.

По аудитории пробегает смех, смеются на сей раз, пожалуй, в основном парни, а не девушки.

— Сохранение вида. Вот самое главное. Я не стану сейчас останавливаться на том, почему этот вид должен сохраниться. Бактерии тоже борются за выживание. А раковые клетки размножаются вовсю. Выживание — единственная движущая сила творения. Но почему так? Или иными словами: какая ценностная оценка лежит в основе? Да чтоб я знал! Люди успели побывать на Луне. Там ничего не растет. Никакой жизни не найдено. Но что же не в порядке с бесплодным спутником? Где нет ни растений, ни животных, ни транспортных заторов? И что было бы не в порядке с бесплодной Землей? Повторю еще раз: как бы мы оценили такую бесплодную и пустую Землю? — Тут профессор Херцл сделал паузу, отпил глоток воды из стакана, стоявшего на кафедре. — Тому, кто задумается о смысле творения, о смысле жизни, если угодно, надо сперва задержаться на динозаврах. Динозавры населяли нашу планету на протяжении ста шестидесяти миллионов лет. После чего внезапно вымерли. Еще через несколько миллионов лет на сцене появился человек. Я всегда спрашивал себя: почему? В чем смысл тех ста шестидесяти миллионов лет? Какое бесполезное растрачивание времени! Прямого эволюционного звена между динозавром и человеком не обнаружено. Коль скоро человечество и существование человечества вправду так важны, зачем сперва динозавры? И почему так долго? Не тысячу лет, не десять тысяч или миллион, нет, целых сто шестьдесят миллионов! Почему не иначе? Почему не сразу человечество? Почему эволюция изначально не пошла от рыб к млекопитающим, к двуногому прямоходящему человеку? А затем за несколько десятков тысяч лет от пещерного троглодита к изобретателю колеса, книгопечатания, транзисторного радиоприемника и водородной бомбы? Так продолжится еще несколько тысяч или, если хотите, несколько миллионов лет, пока человечество не вымрет столь же внезапно, как и появилось. Из-за метеорита, пятна на Солнце или ядерной зимы — разницы никакой. Человечество вымрет. Кости его сгинут под толстым слоем земли, как и его города, автомобили, мысли, воспоминания, надежды и желания. Все исчезнет. А затем, еще через двадцать миллионов лет, придут динозавры. Им отпустят много времени. Нас больше нет, и это уже не имеет значения. Им отпустят сто шестьдесят миллионов лет. Динозавры в земле не копаются, прошлое их не интересует. Археологическим исследованиям они не обучены. Не станут вести раскопки, как сделали бы мы. И не найдут исчезнувших городов. Не найдут четырехполосных автострад, телевизоров, пишущих машинок. Не найдут целехоньких, почти новых «мерседесов», законсервированных в толще земли. Разве что совершенно случайно наткнутся на какой-нибудь человеческий череп. Обнюхают его, а затем, по причине полной его несъедобности, зашвырнут подальше. Динозавров не интересует, кто ходил до них по этой земле. Они живут сегодняшним днем. И вот этому нам бы не мешало у них поучиться. Жить сегодняшним днем. Тот, кто не знает истории, обречен ее повторять, беспрерывно твердят нам. Но не заключена ли суть существования именно в повторении? Рождение и смерть. Солнце, восходящее каждое утро и заходящее каждый вечер. Лето, осень, зима, весна. Новая весна, говорим мы. Но ничего нового в ней нет. Мы говорим о первом снеге, а ведь он такой же, как год назад. Мужчины ходят на охоту. Женщины поддерживают тепло в пещере. Мужчина способен за один день оплодотворить нескольких женщин. Но беременная женщина на девять месяцев отлучена от сохранения вида. Можно подсчитать, сколько раз женщина способна родить. Ответ гласит: двадцать. Позднее риск слишком возрастает. Привлекательность женщины уменьшается. Мужчина таким образом получает предупреждение: эту женщину больше оплодотворять не стоит. Вскоре способность к деторождению пропадает. Вот так умно функционирует творение. Семя же мужчины остается жизнетворным намного дольше. Риски рождения нездорового ребенка от старого отца крайне незначительны, их можно не принимать в расчет. Ныне мы слегка посмеиваемся над семидесятипятилетним мужчиной, сделавшим ребенка двадцатилетней женщине. Но вообще-то ничего смешного тут нет. Ребенок есть ребенок. Одним ребенком больше. Ребенком, которого иначе бы не было. Мужчина стареет, но его привлекательность почти не уменьшается. И в этом тоже разумность творения. Свежая еда пахнет соблазнительно. Испорченная — воняет. Мы нюхаем пакет молока, чтобы определить, не истек ли срок хранения. И вот так же мы смотрим друг на друга. Эта не годится, говорим мы. Слишком стара. Даже думать нечего. Женщина с истекшим сроком годности нам не нужна, ведь в этом нет смысла. Бесполезно для сохранения вида. Здесь я хочу сказать несколько слов о несправедливости. Я сочувствую женщинам, считающим все это несправедливым. Женщины — футболисты творения. В тридцать пять лет уходят на пенсию. Но до того должны устроить свою жизнь. Крыша над головой, муж, дети. Женщины быстрее привязываются к мужчине. К любому. Это можно наблюдать у женщин, которые начинают приближаться к опасному возрасту. Красивые женщины, которые могли бы заполучить любого мужчину, внезапно выбирают некрасивого зануду. Инстинкт пересиливает. Сохранение вида. Некрасивый зануда с машиной и страховкой жизни под ипотеку. Крыша над головой. Не столько для нее самой, сколько для ребенка. Колыбель должна стоять в сухом и хорошо отапливаемом помещении. Зануда обеспечивает бóльшую гарантию, что ипотека будет выплачиваться каждый месяц, нежели красавец, знающий, что может выбирать себе женщин. Красавец, трахающийся со всеми подряд, может втихомолку сбежать. Инстинкт настолько силен, что женщина действует даже не в личных интересах. Она бы тоже предпочла каждую ночь прижиматься к красавцу. Но у красавца другие планы. Для него главное — оплодотворить как можно больше женщин, а тем самым передать дальше свои сильные, здоровые гены. Таковы биологические часы. Стрелки указывают одно и то же время. Для женщины — время остепениться. Для мужчины еще рановато. В заключение скажу вот еще что: некоторые культуры окружают отвергнутых женщин заботой. Мы склонны смотреть на подобные культуры свысока. У нас брошенная женщина чахнет в одиночестве. Однако мы чувствуем за собой превосходство. Упомянутые культуры заботятся и о том, чтобы девушка уже в юном возрасте имела кров. Можно называть несправедливостью, что мужчина не способен забеременеть. Но ни один мужчина на это не сетует. Мы рады, что нам нет нужды целых девять месяцев ходить с большим животом. Такой живот только мешал бы нам исполнять веления инстинкта. Вы молоды. Делайте то, что хотите. И как можно чаще. Не задумывайтесь о будущем. Старайтесь, чтобы вам было о чем вспомнить. А несправедливость пусть варится в собственном соку. На этом позвольте мне сегодня закончить.

Дачный дом стоял на холме в окружении других дачных домов, километрах в четырех от моря. И в трех от нашего кемпинга. Идти пешком далековато, и мы поехали на машине.

— Хм, все-таки я ожидала чего-то другого, — сказала Каролина, когда мы, опустив боковые стекла, пытались прочесть номера домов, что было отнюдь не просто, поскольку они либо вовсе отсутствовали, либо их закрывал плющ или иные растения.

— Только что миновали пятьдесят третий дом, потом пятьдесят пятый, а теперь номера опять убывают. — Я притормозил, высунул голову из окна. — Тридцать второй, черт побери! В каком смысле ты ожидала другого?

— Не знаю. Может, чего-то более артистичного…

В конце тупиковой улицы я развернул машину. Кстати говоря, мы добрались до самой высокой точки. Вдали синела полоска моря, а внизу змеилась дорога, ведущая к пляжу. Я искоса глянул на жену. Много лет назад она тоже чуть не вышла за зануду. Впервые я увидел ее на вечеринке. У друзей, на обычном дне рождения. Каролина была давней подругой жены именинника. Зануда ничьим другом не был. Сопровождал ее. «Я никого больше тут не знаю, — сообщил он мне, когда мы стояли возле буфета с закусками. Он отставил стакан с колой, извлек из кармана трубку. — Пришел вместе с подругой». Я смотрел на его пальцы, набивающие трубку табаком. «Какой женщине хочется иметь мужа с трубкой?» — подумал я. А через секунду около него появилась Каролина. «Может, уйдем? — сказала она зануде. — Я неважно себя чувствую». Порой контраст между мужчиной и женщиной так велик, что сам собой возникает вопрос, не входят ли здесь в расчет еще и другие факторы. Финансовые, к примеру. Или, скажем, имеющие касательство к статусу и славе. Двадцатилетняя фотомодель рядом с шестидесятилетним миллионером. Ослепительная красотка рядом с до невозможности уродливым футболистом. Конечно, не с игроком из третьей лиги, даже не с игроком из третьей лиги, но с внешностью Дэвида Бекхэма. Не-ет, с футболистом мирового класса. Правда, волосы у него сальные, жидкие, а улыбка открывает скорее десны, чем зубы. Таков уговор. Фотомодели к лицу свет прожекторов. Она может свободно ходить по магазинам в Милане и Нью-Йорке. Уродливый футболист и старый миллионер демонстрируют, что способны покорить самых красивых женщин на свете. Но иной раз мысль об уговоре возникает не сразу. Вот и думаешь: как, скажите на милость, такое возможно? Что она нашла в этом зануде?

«О, sorry», — сказала Каролина, протягивая мне руку.

«Марк», — представился я, пожимая ей руку. Вначале я подавил соблазн задержать ее руку в своей дольше, чем допускают приличия. Потом подавил соблазн сказать что-нибудь «остроумное и веселое». Глянул на зануду, который успел раскурить трубку и выпустить несколько густых клубов дыма. И тут сработала интуиция. Остроумничать мне совершенно незачем. Я и без того остроумен и весел. Во всяком случае, куда остроумнее и веселее зануды.

Выше я упоминал о своей внешности. И должен лишь добавить, что с первого взгляда меня за доктора не примешь. По крайней мере, на деньрожденных вечеринках. «Здесь есть врач?» — кричат люди, когда кто-нибудь падает в обморок или ранит руку о разбитый бокал. На меня сперва даже и не смотрят. Мужчина в не очень новых кроссовках, не очень чистых джинсах и футболке навыпуск. С нарочито растрепанными волосами. Волос у меня полно. Прежде чем идти на день рождения, я стою перед зеркалом. Подношу руки к вискам и быстро двигаю вверх-вниз. Тогда получается как надо.

Я посмотрел на женщину, которая назвалась Каролиной. И вдруг понял, отчего она с этим занудой. Биологические часы. Она глянула на часы и решила, что время начинает поджимать. Но жалко-то как! Я посмотрел на зануду. Гены явно слабенькие. Дети, пожалуй, будут некрасивые. Некрасивые дети, которых отец, дымя трубкой, станет забирать из школы. Я вспомнил, как она сказала, что неважно себя чувствует, и сердце неожиданно учащенно забилось. Неужели я опоздал? Эта мысль привела меня в такой ужас, что я отбросил все условности и заговорил напрямик.

Если она беременна, то мне как мужчине уже неинтересна. С беременной женщиной я разве что перекинусь одной-двумя вежливыми фразами и оставлю ее зануде. Ребенок будет расти в доме, где вонища трубочного табака насквозь пропитывает одежду, мебель, гардины.

«Некоторые женщины думают, что во время беременности спиртное пить нельзя, — сказал я. — Но от бокальчика красного вина никакого вреда нет. Даже наоборот. Помогает расслабиться, и нерожденному ребенку тоже».

Каролина покраснела. Я было испугался, что угадал, но тут она бросила беглый взгляд на зануду и опять посмотрела на меня.

«Я… мы… мы пытаемся, — сказала она. — Завести ребенка. Но пока безуспешно».

Я подавил глубокий вздох. Вздох облегчения.

«Не сердитесь, — сказал я. — Вы, наверно, спрашиваете себя, какое мне дело. Видите ли, это чисто профессиональное. Когда женщины говорят, что неважно себя чувствуют, я сразу думаю… ну, об этом».

Она прищурилась. «Профессиональное? — спросили прищуренные глаза. — И какова же профессия?»

«Я домашний врач», — уточнил я.

Не сводя с нее глаз, я провел пальцами по волосам, небрежно откинув их назад и тем взъерошив еще сильнее. На зануду я больше не смотрел. Для меня он как бы уже не существовал. Мы как бы остались вдвоем. Задним числом я думаю, так оно и было.

«Домашний доктор», — улыбнулась Каролина. И даже не дала себе труда скрыть короткий, оценивающий взгляд, каким скользнула по моей фигуре. Увиденное явно ей понравилось, поскольку улыбка стала шире, обнажила красивые зубы.

«О чем ты тогда думала?» — спрашивал я ее впоследствии. Не один раз, а раза по два в году. Даже спустя много времени после первого поцелуя мы оба с удовольствием восстанавливали в памяти нашу первую встречу.

«Я думала: такое мне бы в голову не пришло! — всегда отвечала Каролина. — Домашний врач! Какой забавный домашний врач, — думала я. Лохматый, одет небрежно. А ты? Ты о чем думал?»

Я думал: господи, на что ей этот зануда? Жалко ведь красотку. Такая веселая красивая женщина — и должна сидеть в трубочном дыму.

«Если ты впрямь неважно себя чувствуешь, Каролина, — послышался откуда-то извне голос зануды-курильщика, — давай лучше уйдем».

«Пожалуй, я все же ненадолго останусь, — ответила она. — Выпью еще бокальчик красного вина».

— Смотри, папа! Вон там! — крикнула на заднем сиденье Лиза.

— Что? — Я нажал на тормоз. — Где?

— Вон там! Видишь, мальчик идет? Это Алекс.

17

— Кому еще сардинок? Тут их больше чем достаточно. — Ралф вытер пальцы о свою майку и одного за другим обвел нас вопросительным взглядом. — Каролина? Эмманюель, you want some more? You can have it[6]. Да уж, — он повернулся к Стэнли, подмигнул ему, — с английским надо соблюдать осторожность. Марк, а ты? Давай, ты же врач. Сардинки — пища здоровая. Полезные жиры, верно?

— Да, верно, — сказал я и легонько хлопнул рукой по животу. — Но я больше не могу. Спасибо.

Мы сидели на открытой террасе за двумя сдвинутыми вместе белыми пластмассовыми столами. Террасу окружал довольно высокий парапет из имитации дикого камня, украшенной морскими раковинами и окаменелостями. Барбекю помещалось в нише парапета и даже имело вытяжку в форме дымовой трубы, облицованной черепицей. Однако, невзирая на вытяжку, густой и жирный запах сардин висел между нами в воздухе, словно дым пожара. Этот запах липнул ко всему и вся — к одежде, к волосам, к виноградным лозам и листьям пальм над головой. Я-то надеялся, что будет мясо. Молодая баранина или свинина. На худой конец хоть куриные ножки. Сардины я терпеть не могу. Не сардины из банки, где все косточки уже растворились в соусе, а свежие, которые дольше очищаешь от костей, чем ешь. Думаешь, что извлек все мелкие кости, но с каждым куском во рту обнаруживается еще десятка два. Они коварно застревают в деснах и в нёбе, а не то и в горле. Вдобавок запашок. Вернее, вонища. Вонища, которая, по крайней мере, предупреждает меня, что от подобной еды лучше бы держаться в стороне. Иначе вонища надолго пристанет к пальцам. Засядет под ногтями. Одежду можно сразу отправлять в стирку. И голову надо вымыть. Но и тогда останется отрыжка, которая всю ночь и следующее утро будет напоминать, чтó ты ел накануне вечером.

— Вера? — Теперь Ралф обращался к матери Юдит. — Надеюсь, ты меня не разочаруешь?

Я впервые услышал, как ее назвали по имени. Волосы у нее были седые, коротко подстриженные. Практичная прическа. Вера, мысленно повторил я. Такая стрижка под стать скорее кому-нибудь по имени Теа или Риа. Лицо миловидное, но пустое, морщин для ее возраста немного. Практичная, здоровая женщина, которая, по всей вероятности, вела порядочную жизнь, без особых излишеств, и после одного бокала белого вина она уже начала клевать носом. Я с минуты на минуту ожидал, что она закончит трапезу, извинится и отправится к себе.

Вскоре после нашего приезда Юдит устроила нам экскурсию по дому. На втором, и самом просторном, этаже находились гостиная-столовая, кухня и три спальни. Даже без объяснений Юдит было нетрудно угадать, где чья спальня. Комнату с двуспальной кроватью и стопками книг и журналов на ночных столиках занимали она сама и Ралф; чуть меньшую комнату с двумя узкими кроватями, где на полу валялись одежда, обувь, теннисные мячи и очки для подводного плавания, — Алекс и Томас; самую же маленькую, с односпальной кроватью, — ее мать. Не знаю почему, но на пороге именно этой комнатки я немного задержался, тогда как Юдит и Каролина вернулись в гостиную. Помещение почти пустое, ни дать ни взять монашеская келья. На спинке единственного стула висела коричневая безрукавка, под стулом аккуратно, мысок к мыску, стояли лиловые тапки. Стену над кроватью украшал рисунок углем — рыбачья лодка на прибрежном песке. На ночном столике — фотография в рамке; во всяком случае, я решил, что это фотография, хотя рамка была повернута ко мне обратной стороной. Я прислушался к голосам Юдит и моей жены. Вообще я бы смог. Смог бы сделать два шага вперед и посмотреть, кто (или что) там на снимке, но не стал. Позднее, успею еще. Времени вполне достаточно. На фасаде дома было большое окно — во всю стену гостиной. Из него открывался вид на дюны, составлявшие здесь береговую линию, но заслонявшие само море. Мебель гостиной в основном красотой не отличалась. Зеленая банкетка и два зеленых же мягких кресла, причем сразу и не поймешь, из чего сделана обивка — из кожзаменителя или из пластика. Низкий ротанговый столик со столешницей матового стекла. Обеденный стол из какого-то массивного темного дерева, спинки таких же стульев обиты красным плюшем.

— Дом принадлежит англичанам, — сказала Юдит.

В нижнем этаже размещались гараж и обособленная, не сообщающаяся с остальным домом, квартира с отдельным входом. Ее занимали Стэнли и Эмманюель. У меня была слабая надежда, что нас проведут и по этой квартире, но Юдит лишь приоткрыла входную дверь и что-то крикнула внутрь, после чего на пороге появился Стэнли. Бедра он обернул белым банным полотенцем, спускавшимся ниже колен.

— Эмманюель принимает душ, — сказал он.

Я окинул взглядом его обнаженный торс. Живот вполне подтянутый для его возраста. Подтянутый и загорелый. Но сама кожа тусклая. Волосы на груди и под пупком почти белые.

— Приходите! Выпьем чего-нибудь, — сказала Юдит.

В заключение мы прогулялись по саду. Вдоль боковой стены дома тянулась крытая веранда, где стоял стол для пинг-понга. Над гаражной дверью висела баскетбольная корзина. На незамощенных участках земля в саду была сухая, бурая, почти красная. Небольшая лесенка вела с террасы к бассейну.

— Может, хотите сперва искупаться? — спросила Юдит.

Мы с Каролиной переглянулись.

— Да нет, пожалуй, попозже, — ответила Каролина.

Бассейн имел форму восьмерки. Посередине — каменный островок меньше метра в поперечнике, из которого била вверх тонкая струя. В воде плавали надувные матрасы, резиновые круги и зеленый надувной крокодил с ручками по обеим сторонам морды. В дальнем конце, в самой широкой части восьмерки, — трамплин для прыжков.

— Вот здесь мы в основном и проводим время, — сказала Юдит. — На пляж их силком выгонять надо.

В эту минуту из дома выбежали Лиза и Томас. Младший сын Юдит не притормозил, когда очутился на краю бассейна. Вроде как до последней секунды не мог решить — нырять или падать. Наполовину падая, наполовину скользя по мокрым плиткам бортика, он в туче брызг рухнул в бассейн.

— Томас! — воскликнула Юдит.

— Давай, Лиза! Давай! — закричал мальчуган, размахивая руками. Нам пришлось отступить на несколько шагов, чтобы не вымокнуть. — Лиза! Лиза! Давай!

Моя младшая дочка на миг задержалась на краю бассейна, потом бросилась в воду.

— Лиза! — окликнула Каролина. — Лиза, а где Юлия?

Лиза влезла было на крокодила, но Томас немедля опять стащил ее в воду. Вынырнув, она переспросила:

— Что ты сказала, мама?

— Где Юлия?

— Не знаю. По-моему, они в доме.

После сардин настал черед ската. Он был такой огромный, что занял почти всю решетку жаровни. Дыма прибавилось. На железном столике возле барбекю у Ралфа стояла миска с другими дарами моря. Большей частью вроде бы с каракатицами. Всевозможных видов: и с белыми округлыми телами и «ловчими руками» впереди, и напоминающие формой гриб, из-под шляпки которого гроздью свисают щупальца, и похожие на осьминогов, с пресловутыми присосками на длинных щупальцах, свисавших через край миски.

— За рыбой мы ходим в деревенскую лавочку, а они скупают улов прямо у рыбаков, — сообщил Ралф, ладонью отгоняя дым от лица. — С улицы нипочем не догадаешься, что это лавочка. Прилавок закрыт рольставнем, знаете ли, и поднимают его, только когда завозят рыбу. Свежéе нигде не найдешь.

Я украдкой пытался извлечь кость сардины, которая неловко застряла в нёбе за передними зубами, и пробурчал в ответ что-то невразумительное. Поскольку же сидел я ближе всех к барбекю, большая часть дыма мне и доставалась, прямо в лицо. Дым от ската вонял не так сильно, как дым от сардин, только вот аппетит у меня все равно уже пропал. Я еще раз наполнил свой бокал белым вином, сделал большой глоток. Пополоскал рот вином, одновременно стараясь кончиком языка подцепить застрявшую кость, но лишь несколько раз больно уколол язык.

— Отснять собираются тринадцать серий, — рассказывал Стэнли Каролине. — Тринадцать серий по пятьдесят минут каждая. Пожалуй, это будет самый дорогостоящий сериал в истории телевидения.

Мы с Каролиной сидели рядом, Стэнли и Эмманюель — напротив нас. Эмманюель курила длинную сигарету с фильтром, стряхивая пепел на свою тарелку с остатками сардин. Хотя уже стемнело, она так и не сняла солнцезащитные очки. Модель с непропорционально большими стеклами, которые не позволяли разглядеть, куда она смотрит.

— Вы видели «Клан Сопрано»? — спросил Стэнли у Каролины. — А «Прослушку»?

— У нас есть на DVD почти все сезоны «Клана Сопрано», — ответила Каролина. — Потрясающе. И актеры играют превосходно. А насчет «Прослушки» многие говорят, что фильм отличный. Но до него мы еще не добрались. А «Отчаянные домохозяйки»? Знаете «Отчаянных домохозяек»? Они у нас тоже есть на DVD.

— «Прослушка» вправду замечательный фильм. Непременно посмотрите, не оторветесь. Актеры там главным образом чернокожие. Поэтому рейтинг зрительских просмотров у него ниже, чем у «Клана Сопрано». А «Отчаянные домохозяйки»… Увы, должен сказать, на мой взгляд, местами этот сериал слишком неправдоподобный. И слишком потешный. Хотя, возможно, он предназначен скорее для женщин. Эмманюель, к примеру, находит его замечательным. Да? Эмманюель? You like «Desperate Housewives» a lot, right?[7]

Ему пришлось тронуть ее за локоть, только тогда она поняла, что он обращается к ней. Стэнли хочешь не хочешь повторил вопрос.

– «Desperate Housewives»… is nice[8], — в конце концов обронила она, не обращаясь ни к кому из нас.

— Ладно, с этим все ясно. — Стэнли с усмешкой посмотрел на Каролину. — Anyway[9], продюсировать новый сериал будет «Хоум бокс офис», как и «Клан Сопрано» и «Прослушку». Самый дорогой сериал всех времен. Или я уже говорил?

— Говорил, — кивнула Каролина. — Но это не страшно.

— Речь пойдет о становлении Римской империи. Вернее, о периоде ее расцвета. От Юлия Цезаря до Нерона. Пока еще не решили насчет названия. Никак не выберут — «Рим» или «Август». Но, поскольку семь серий из тринадцати посвящены правлению императора Августа, я думаю, все же остановятся на «Августе».

— А Ралф? — спросил я.

— Ралф сыграет императора, — ответил Стэнли. — Императора Августа.

— Да, знаю. Я не о том. Интересно, как ты вышел на Ралфа. Как подыскал его на эту роль.

— Много лет назад, когда еще жил в Нидерландах, я уже работал с Ралфом. Не знаю, может, вы видели «Молодчиков»?

Я порылся в памяти. И вспомнил-таки. Кажется, я видел этот фильм не когда он шел в кино, а гораздо позже, по телевизору. «Молодчики»… Что-то про молодежь, разъезжающую на мопедах, достаточно откровенный по тем временам секс и еще более откровенное насилие. Был там один эпизод, который помнят до сих пор. Такие эпизоды способны обессмертить даже плохой фильм. Несколько парней натягивают поперек дороги проволоку. На уровне головы. Затем приближается мопед, на большой скорости. А дальше — по асфальту катится голова. И останавливается в водостоке. Нет, в сточной канаве. Высовывается из воды. Среди тины виден изумленный глаз. Он мигает. Затем ракурс меняется. Мы видим, куда смотрит глаз. На лягушку у края канавы. Перепуганную лягушку. Которая смотрит на голову с таким же изумлением, как та на нее. Потом лягушка квакает, кадр расплывается и в конце концов становится черным. Намек совершенно ясен. Отрезанная проволокой голова еще жила, когда угодила в сточную канаву.

— Родители не пустили меня на этот фильм, — сказала Каролина.

— Вот как? — В глазах Стэнли плескался смех. — Ты была тогда совсем молоденькая?

— Ралф снимался в этом фильме? — спросил я. — В «Молодчиках»? Совершенно его не помню.

— До сих пор шея болит из-за того эпизода! — воскликнул Ралф, который явно следил за разговором. — Ха-ха-ха!

— Так это был он? — спросил я у Стэнли. Обернулся к Ралфу: — Это ты был в канаве? Вот уж не думал не гадал.

— Во всяком случае, отрадно слышать, что ты знаком с отечественной классикой, Марк, — сказал Ралф. — Как по-твоему, Стэнли? Приятно все ж таки, что люди до сих пор помнят эту сцену, а?

— Черт побери, я тоже вспомнила! — воскликнула Каролина. — Отрезанная голова в сточной канаве! Ох, я бы даже глянуть на экран не посмела. И после целиком согласилась с родителями, что они тогда не пустили меня в кино.

Ралф раскатисто захохотал. Стэнли тоже невольно рассмеялся. Эмманюель приподняла голову. На ее лице появилась мечтательная улыбка, однако она не спросила, почему все смеются. А я подумал о более поздних фильмах Стэнли Форбса. Снятых в Голливуде. Я видел не все, но и в них режиссер опирался исключительно на откровенные сцены. В этих фильмах, как говорится, видишь все. Как оторванные конечности и кровавые обрубки, так и испещренные синими жилками болтающиеся гениталии. О чем шла речь, быстро забывалось, но откровенные сцены стали его товарным знаком.

— Где же Юдит? — спросил Ралф. — Я умираю от жажды.

А правда, где Юдит? Минуту-другую назад она встала из-за стола, пошла за белым вином и до сих пор не вернулась. Ее мать, сидевшая на дальнем от меня конце стола, начала зевать, прикрывая рот рукой.

— Да-да, — сказала она. Единственные ее слова за минувшие полчаса.

Я откинулся на спинку стула, глянул по сторонам. Сперва на каменную лесенку, ведущую на второй этаж. Потом на крытую веранду у боковой стены дома, где в желтоватом свете люминесцентной лампы Лиза и Томас играли в пинг-понг. Они наелись сардин и получили разрешение выйти из-за стола. Как и Юлия с Алексом. Но куда подевались эти двое, я не заметил. Посмотрел на бассейн, где тем временем включили подводное освещение. Ни всплеска. Зеленый надувной крокодил неподвижно лежал у бортика. Я, пока копался с сардинами, не смел смотреть на Юдит. В свою очередь она, пожалуй, не давала себе труда бросить взгляд на меня. Один раз громко рассмеялась какому-то не слишком остроумному замечанию Каролины и положила руку ей на предплечье. Я быстро спросил себя, уж не пропустил ли чего. Взгляд. Жест. Что-то, чем она дала мне знать, что через несколько минут я должен последовать за нею в дом. Может, пойти глянуть, куда запропастилась Юдит? Несколько раз я мысленно повторил эту фразу, но она осталась фразой из плохого фильма.

И тут вдруг наверху лестницы возникло движение. Сперва я увидел Алекса, потом Юлию, они спускались вниз, а в нескольких шагах за ними шла Юдит. Когда Юлия подошла ближе, я заметил, что волосы у нее растрепаны, щеки разрумянились. Алекса я пока знал мало и не мог сказать, растрепаны у него волосы или нет.

— Папа… — Юлия стала позади меня, положила ладони мне на плечи, тихонько помяла. Так бывало всякий раз, когда она хотела, чтобы я сделал по-её: дал денег на чересчур дорогую кофточку, которую она видела в городе; купил «хорошенького» хомячка из витрины зоомагазина, которого ей непременно надо взять домой; отпустил ее на школьную вечеринку, где «всем» разрешено оставаться до полуночи.

— Да? — отозвался я. Правой рукой ухватил левую руку дочери, слегка сжал ее пальцы. Взглянул на Каролину. С просьбами Юлия всегда шла в первую очередь ко мне. Знала, что я уступчивее. Безвольнее, твердила Каролина. Тебе не хватает духу сказать «нет».

— Мы можем остаться здесь? — спросила Юлия.

— Остаться здесь? В каком смысле? — Я попробовал перехватить взгляд Юдит, но она поставила на стол принесенные две бутылки вина и теперь передавала Стэнли штопор. Я почувствовал, как лицо обдало жаром. Сердце забилось учащенно. — Ты бы хотела пожить здесь? По-моему, здесь недостаточно места…

— Нет, я имею в виду нас всех. — С этими словами Юлия чуть сильнее надавила мне на плечи. — Ну, чтобы мы все остались здесь. А не в этом дурацком кемпинге.

Юдит шагнула вбок, прочь от стола, и, очутившись за спиной моей жены, посмотрела на меня.

— В свое время мы пригласили вас сюда, — сказала она. — Только вот из Америки с нами неожиданно приехали Стэнли и Эмманюель, и в доме правда нет места. Но ведь у вас есть палатка. Так почему бы не поставить ее здесь, в саду?

Я бросил на Юдит ответный взгляд. Лицо ее было в тени, свет свечей до него не достигал. Я плохо различал ее глаза.

— Please! — тихонько шепнула Юлия мне на ухо. — Пожалуйста!

— Не знаю, — сказал я. — И где же? То есть, по-моему, для вас это не в меру обременительно. У вас уже есть гости. И без нас чересчур много народу.

— Чепуха! — воскликнул Ралф. — Больше народу… длинней вечера… — Он расхохотался. — Да ладно! Места всем хватит.

— Думаю, лучше всего вон с той стороны. — сказала Юдит. — Где пинг-понг. Палатка там вполне встанет. А душ и прочее к вашим услугам в доме.

Раздался громкий хлопок. Все воззрились на Стэнли, который выдернул пробку из бутылки.

— Sorry, — сказал он. — Я имею в виду, sorry, что мы уже здесь. Мы не знали, что вы приглашены.

— По-моему, ничего хорошего не получится, — заметила Каролина. — Земля возле дома как камень. Палатку не поставишь. Мы просто вернемся в кемпинг, и все. — Она взглянула на меня, потом повернулась к Юлии: — Вы сможете приходить сюда. Или встречаться на пляже. Но в кемпинге просторнее. А стало быть, и поспокойнее для всех и каждого.

— Дурацкий он, этот кемпинг, — сказала Юлия.

— Ну, земля здесь не такая уж и плохая, — вставила Юдит. — И место вполне защищенное. В гараже целый штабель кирпичей, так что закреплять палатку колышками необязательно. Ветром вас явно не унесет.

— Соглашайся, папа! — Юлия крепко, почти до боли, вцепилась мне в плечи. — Соглашайся! Пожалуйста!

18

В кемпинг мы возвращались около полуночи. В машине Каролина вообще не проронила ни слова, но, когда Юлия и Лиза улеглись спать, сказала, что намерена выкурить на воздухе сигаретку.

Я устал. Выпил многовато белого вина. И предпочел бы устроиться в своем спальнике, рядом с дочерьми. Однако курить Каролина бросила еще два года назад. А чуть раньше вечером, когда я спросил, как она все-таки относится к идее разбить палатку у них в саду, не ответила. Вытащила из пачки Эмманюель сигарету, молча закурила. И позднее, после ската и каракатиц, выкурила еще несколько. Я не считал. Во всяком случае, наверняка больше пяти. На прощание Эмманюель отдала ей почти пустую пачку.

Короче говоря, я решил, что разумнее составить жене компанию, посидеть на воздухе.

— Как по-твоему, чтó я могу сказать? — спросила Каролина, едва я расположился в складном кресле. Она старалась говорить шепотом, но голос звучал резко. Она прямо-таки выплевывала слова. Я вроде бы даже ощутил на щеке капельки слюны. — Ты радостно объявляешь, что идея разбить палатку в саду у этих людей тебе весьма по душе. И только потом спрашиваешь, как я к этому отношусь! Вдобавок при детях! Что я должна сказать? Отказаться и тем отравить Юлии и Лизе все удовольствие? Снова выступить в роли занудливой мамаши, которой все всегда не по нутру? А ты у нас — веселый, компанейский отец, которому все нравится. Черт побери, Марк, я не знала, куда девать глаза!

Я молчал. Видел в темноте, как разгорается кончик ее сигареты. Яростно разгорается. Когда познакомились, мы оба еще курили. В постели прикуривали друг другу сигареты. Я бросил на год-другой раньше, чем она. Правда, после рождения детей мы и без того курили только в саду.

— Я ведь сказала тебе, что не хочу проводить отпуск в обществе посторонних людей. Тем более первую неделю. Ты согласился: о’кей, ладно, если хочешь, завтра же уедем. А потом мы сидим там целый вечер, едим рыбу, слушаем занятную болтовню про дорогие телесериалы, и ты вмиг все меняешь.

— Так вышло из-за Юлии, — сказал я. — Знаю, я безвольный. Не умею говорить «нет». Но я же видел, сколько удовольствия они получили от бассейна и от пинг-понга. Опять же мальчишки хорошие, веселые. И об этом нельзя забывать, по-моему. Я тоже считаю, гораздо спокойнее отдыхать вчетвером, в кругу семьи — ты, я и дочери. Но что плохого, если мы один разок поступим иначе? Девочкам-то какая радость сидеть с родителями?

— Марк, речь не об этом! Не надо делать вид, будто один ты думаешь о хороших каникулах для дочерей. Я тоже вижу, как им весело с этими мальчиками. Но это еще не означает, что мы немедля должны полностью отказаться от личной жизни. Речь о том, как ты действовал. Ты ведь спросил так, что я просто не могла сказать «нет».

Я заприметил выход. Пресловутый свет в конце длинного туннеля. Штору чуть отодвинули: за окном брезжил рассвет. В обычной ссоре я бы упрямо твердил, что ей нечего так оплакивать личную жизнь, раз мы в отпуске с двумя девочками, одиннадцати и тринадцати лет. Что как матери ей незачем все время выставлять себя жертвой. Однако нынешняя ссора обычной не была.

— Сожалею, — сказал я. — Об этом я как-то не подумал. Мог бы спросить и иначе. Или в другое время. Прости.

Повисла тишина. На секунду-другую мне показалось, Каролина плачет. Но нет, она просто причмокнула губами, затягиваясь сигаретой.

Я наклонился вперед, нащупал впотьмах ее запястье. Тихонько обхватил его пальцами, потом спросил:

— Сколько сигарет у тебя осталось?

— Марк, я тебя умоляю. Не валяй дурака.

— Нет, правда. Чем навредит одна сигаретка? Сегодня мне хочется покурить. Здесь, на воздухе. С тобой.

— Знаешь, о чем я говорю? Иногда я в самом деле тревожусь. Из-за тебя. Из-за того, как ты смотришь на своих пациентов.

Я пытался локализовать в темноте пачку сигарет и в конце концов отыскал ее среди хвои под креслом жены.

— По тону, каким ты всегда о них говорил, я замечала, что ты выше их. Выше всех этих артистов и иже с ними. Попросту ощущал себя лучшим. И справедливо. Все эти премьеры, и вернисажи, и книжные презентации вызывали у тебя такое же глубокое отвращение, как и у меня. Пустопорожняя болтовня людей, которые воображают, будто стоят над остальным человечеством, оттого что занимаются искусством. Так называемые художники, не продавшие ни одной картины, режиссеры, снимающие фильмы, на которые придет разве что сотня зрителей. И тем не менее они смотрят сверху вниз на людей, которые живут своим трудом. Даже на тех, что лечат других. Как ты.

— Каролина…

— Погоди, я еще не закончила. Именно это для меня больнее всего. Как они смотрят на тебя. Временами я спрашиваю себя, замечаешь ли ты сам их взгляды. Я замечаю. Они смотрят на тебя свысока, Марк. В глубине души считают просто глупым докторишкой. Он же ничтожество, не способен писать скверные картины, которые никто не покупает. Не клянчит деньги на очередной никому не нужный омерзительный спектакль или убогий фильм. Я замечаю это буквально во всем. Также и в том, как они смотрят на меня. Я для них, разумеется, еще ничтожнее, чем ты. Жена доктора. Полный ноль. «Можно ли опуститься еще ниже?» — так они думают и быстро озираются по сторонам, нет ли поблизости кого поинтереснее. Чем быстрее отделаешься от этой занудливой докторской жены, тем лучше.

— Каролина, нельзя же себя так…

— Помолчи. Я не закончила. Придется послушать еще немного. А потом я вообще не стану об этом говорить. Вообще не стану. Обещаю.

Я отобрал у Каролины сигарету, прикурил от нее свою.

— Слушаю.

— Просто мне больше невмоготу терпеть. Вернее, я могла терпеть, пока ты в глубине души был уверен, что выше их. Но так ли это сейчас? Ты по-прежнему чувствуешь, что стоишь выше их, Марк?

Я задумался. О том, чтó чувствую в глубине души. И я знал ответ. Частенько воображал себе это в минуты, когда мне становилось невмоготу. Что именно утратится, если сделать им всем укол, фантазировал я в подобные минуты. Какие фильмы, которые, по выражению одного из моих пациентов, «непременно нужно снять», останутся в таком случае не сняты? Какие полотна не созданы? Какие книги не написаны? Словом, вправду ли что-нибудь утратится? Заметим ли мы утрату?

Порой, когда один пациент вышел, а другой еще не вошел, я на полминуты оставался в кабинете наедине с собой. И представлял себе, как это произойдет. Я стану вызывать их одного за другим. Левая рука? Правая? Закатайте рукав! Маленький укольчик, совсем не больно. За неделю покончу с этой работенкой. Замыслы фильмов отправятся в холодильник. Спектакли отменят. Книги не будут написаны. Что-то и вправду окажется утраченным? Или быстро одержит верх облегчение?

— Ты что смеешься? — спросила Каролина.

— Да так, подумал, что, если бы они все исчезли, — сказал я. — Мои пациенты. Мне бы пришлось заводить новую практику, вот что я имею в виду. Повесить на дверь объявление: отныне мы принимаем только нормальных людей. Людей, которые с девяти до пяти работают.

Я затянулся сигаретой, вдохнул дым. Приятное ощущение. Как в первый раз. В первый раз на школьном дворе. И как в первый раз, я закашлялся.

— Осторожно, Марк, — сказала Каролина. — Ты ведь отвык.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что я-де уже не стою выше их? Почему ты так думаешь?

— Не знаю, по-моему, все началось после твоего знакомства с Ралфом Мейером. Ты… ты чуть ли не восхищаешься им. Раньше ты никогда пациентами не восхищался. Считал все это кошмаром. Премьеры, на которые приходится ходить. Твердил, что это бесполезная трата времени.

Я опять затянулся сигаретой. На сей раз осторожнее, чтобы не раскашляться.

— Ну, «восхищение», пожалуй, слово слишком громкое, но ты никак не можешь утверждать, что Ралф ничего не умеет. Он все же не чета многим другим так называемым артистам, которые мнят себя ужасно интересными. Он действительно хороший актер. Ведь и тебе понравился. В «Ричарде Втором».

— Да, конечно, понравился. Несмотря на его мерзкий характер. Что ни говори, талант и поведение в частной жизни — вещи разные, как мне кажется. Но я имею в виду другое. Не столько то, что ты восхищаешься его талантом, сколько то, что тебе, похоже, интересна их жизнь. Кое-что я заметила еще на садовой вечеринке. А теперь вот снова. Сколько усилий ты приложил, чтобы выискать кемпинг неподалеку от них! И с какой охотой ухватился за идею разбить палатку у них в саду! Сознательно ли, нет ли, но ты слишком уж рвешься в их компанию. Мне это странно. Ты же не такой, Марк. Не был таким. Это не тот Марк, которого я знаю. И не тот Марк, которым я восхищаюсь… восхищалась. Тот Марк никогда в жизни не стал бы проводить отпуск на даче своего пациента. Пусть даже знаменитого актера. Тем более не стал бы, если актер знаменитый.

Я услышал звук палаточной молнии. Ее открывали, короткими рывками. Лиза, в пижаме. Трет заспанные глаза.

— Вы ссоритесь? — спросила она.

Я протянул руку, привлек дочку к себе.

— Нет, милая. Мы не ссоримся. С чего ты взяла?

— Вы так громко разговариваете. Не даете спать.

Я обнял ее за талию, прижал к себе. А Лиза положила руку мне на голову, провела ладошкой по волосам.

— Папа!

— Что, милая?

— Ты куришь!

Истинктивно я хотел было затоптать сигарету, но это бы лишь усилило впечатление, что меня поймали с поличным.

— Ты же бросил? — спросила Лиза.

— Да.

— Тогда зачем куришь?

В темноте я видел, как горящий кончик Каролининой сигареты метнулся вниз и тотчас погас.

— Да так, один разок. В порядке исключения…

— Курить нельзя! Это очень плохо. От курения можно умереть. Я не хочу, чтобы ты курил, папа. Не хочу, чтобы ты умер.

— Я не умру, милая. Смотри, я тушу сигарету.

Я с силой припечатал сигарету к земле.

— Вы же не курите. И мама тоже не курит. Зачем же ты?

Я перевел дух. Почувствовал, как щиплет глаза, но не от дыма.

— Папа тоже не курит, — сказала Каролина. — Просто хотел проверить, как это противно.

Повисло молчание. Я крепче прижал дочку к себе, погладил по спинке.

— Завтра мы опять пойдем к тому бассейну? — спросила Лиза.

Я не ответил. Считал в темноте секунды. Одна, две, три… Каролина глубоко вздохнула:

— Да, солнышко. Завтра мы опять пойдем к тому бассейну.

19

Так началась наша жизнь на летней даче у Мейеров. Точнее, возле дачи. Рядом с дачей. Земля в конечном счете оказалась не такой уж и твердой, колышки мы забили. Я вопросительно посмотрел на Каролину, когда расстелил пол и начал собирать опоры.

— Нет, дорогой, — сказала она. — Ты вполне справишься в одиночку.

С этими словами она ушла к бассейну.

Матрасы у нас были тонкие, самонадувные. Земля была хоть и не настолько твердая, как все думали, но тем не менее. Сквозь матрасы чувствовались все неровности и камешки, которые я, устанавливая палатку, забыл убрать. Вдобавок расположились мы весьма близко от стола для пинг-понга. Я засыпал и просыпался под стук мячиков. Алекс и Томас ложились спать когда придется. И если они не играли в пинг-понг, то мы слышали, как они далеко за полночь прыгают с трамплина в бассейн.

Каролина ничего не говорила. Не говорила: «Ну что, доволен? Ты ведь этого хотел?» Только смотрела на меня. И улыбалась.

За компанию с Мейерами мы посещали окрестные рынки, где Ралф громогласно осведомлялся о ценах на рыбу, мясо и фрукты.

— Они все меня знают, — говорил он. — Знают, что я не какой-то там заурядный турист. Что мне известно, почем кило креветок.

Мы ходили в рестораны, где он всегда демонстративно откладывал меню в сторону.

— Здесь по меню не заказывают. Здесь надо спрашивать, что нынче свежее.

И он спрашивал. Хлопал официантов по плечу, фамильярно щипал за живот.

— Такого вы нигде больше не отведаете, — говорил он нам.

Перед нами ставили миски с морепродуктами. Всегда с морепродуктами. Всех видов и размеров. О существовании иных морских животных я даже не подозревал. А к иным не знал, с какой стороны подступиться. Я люблю мясо. Но Ралф не давал мне возможности заглянуть в меню. Один-единственный раз я сумел привлечь внимание официанта и указать на некое блюдо, замеченное на соседнем столике. Мясное блюдо. Политое темно-коричневым соусом, из которого выглядывали косточки.

— Что это ты заказал? — вскричал Ралф, качая головой. — Здесь надо есть рыбу. Завтра сходим за мясом для барбекю. Поблизости есть ферма, где продают свежую молодую баранину и свинину. А тут у них мясо из супермаркета. Ресторан-то рыбный. Ну, приятного аппетита!

В те дни, когда не сидели у бассейна, мы ходили на пляж. Точнее говоря, на пляжики. Обычный пляж, где мы встретились в первый день, был недостаточно хорош.

— Туда все ходят, — говорил Ралф, не пускаясь в подробные объяснения, что там не так.

До пляжиков, куда нас водил Ралф, в первую очередь было трудно добраться. От того места, где парковали машины, мы в среднем еще целый час тащились по почти непроходимым, заросшим чертополохом и колючим кустарником скалистым тропинкам, где до крови расцарапывали голые ноги. Насекомые с желтыми и красными полосатыми тельцами жужжали в дрожащем от зноя воздухе и больно кусали за икры или в шею. Далеко внизу синело море.

— Сюда никто не ходит! — восклицал Ралф. — Сами сейчас убедитесь. Сущий рай!

Шли мы туда отнюдь не налегке. Ралф и Юдит брали с собой все: шезлонги, зонты, сумку-холодильник с баночным пивом и белым вином, корзину для пикника, набитую багетами, помидорами, оливковым маслом, мясными закусками, сырами, банками тунца, сардин и неизбежных каракатиц. Добравшись до берега, Ралф без долгих церемоний разоблачался донага и прыгал со скал в воду.

— Черт побери, как хорошо! — кричал он, отфыркиваясь. — Алекс, брось-ка мне маску! По-моему, тут водятся крабы. И морские ежи! Ой! Черт! Юдит, ты не посмотришь? По-моему, мои пластиковые шлепанцы в синей сумке. Марк, а ты чего ждешь?

В самом деле, чего я ждал? Выше я уже разъяснял, как отношусь к голым телам. Голые тела — будничная принадлежность моей практики. Но голое тело в кабинете врача не то же самое, что голое тело под открытым небом. Я смотрел, как Ралф выходит из воды и сует ноги в пластиковые шлепанцы, которые Юдит достала из синей сумки. Смотрел на стекающие с него капли. Он тряс головой, как мокрая собака, и еще больше капель разлеталось во все стороны с его волос. Он громко сморкался двумя пальцами, потом вытирал их о ляжку. Давным-давно первые животные выбрались на сушу. И с тех пор в большинстве ушли дальше в глубь континента. Лишь каких-то двести лет назад люди, поначалу очень немногие, вернулись на морской берег. Я смотрел на Ралфовы волосатые гениталии, с которых ручьем стекала вода, так что и не поймешь, то ли это морская вода, то ли он бесстыдно решил помочиться.

— Марк, давай в воду. Здесь все видно до самого дна. — Он подбоченился, довольно огляделся по сторонам, обвел взглядом свой «пляжик», не известный никому, кроме него. На секунду-другую его грузное тело заслонило мне солнце. Потом он повернулся и большими шагами, хлопая шлепанцами по пяткам, опять пошел в море.

Я не ханжа, дело не в этом. Хотя нет, скажу иначе: конечно же я ханжа и горжусь своим ханжеством, если оно означает, что человек не выставляет кстати и некстати на всеобщее обозрение свой член и прочие интимные части тела. Словом, я считаю, что, оголяя тела, необходимо соблюдать определенную осторожность. От нудистских пляжей, кемпингов «детей природы» и прочих мест, где тусуется голый народ, я бегу как от чумы. Всякий, кто видел, как голые люди играют на пляже в волейбол, знает, что, мягко говоря, ничего эротичного в этом нет. В братских могилах покойники тоже зачастую лежат без одежды. Я имею в виду сохранение минимального человеческого достоинства. Нудисты об этом даже не думают. Под предлогом, что скинуть всю одежду куда естественнее, выставляют на беспрепятственное обозрение свои болтающиеся члены, подпрыгивающие груди, свисающие срамные губы и мокрые складки меж ягодиц. Пальцем на тебя показывают, обвиняют: ты, мол, отсталый, раз считаешь, что все это лучше скрыть от глаз.

Я огляделся по сторонам, посмотрел, что делают остальные. Мальчики надели пестрые купальные трусы. Длинные, до колен. Каролина сняла блузку и, оставшись в бикини, улеглась на банное полотенце, которое расстелила на гальке. Мои дочери тоже переоделись в бикини. Строго говоря, Лизе верхняя часть была пока без надобности, но она, разумеется, не хотела отставать от старшей сестры.

В последнюю очередь я посмотрел на Юдит. Она сидела на корточках возле той синей сумки, из которой извлекла Ралфовы шлепанцы. Достала флакон масла для загара и принялась натирать плечи. Это я хорошо разглядел. А вот что на ней только трусики от бикини, отметил вскользь. Боялся, как бы Юдит не застукала меня на том, что я глазею на ее грудь, и потому тотчас опять перевел взляд на море. Ралфа не видно. Я присмотрелся получше: в самом деле, нигде не видно. Пляж располагался у маленькой бухточки. Там, где она соединялась с морем, был скалистый полуостровок, через который перехлестывали волны прибоя. Странное получится начало отпуска, подумал я, если Ралф в первый же день утонет. Или, может, не утонет, но его, кашляющего, хватающего ртом воздух, вытащат на пляж. Да, доктор тут есть. Кроме меня, искусственное дыхание рот в рот никто не сделает. Не уложит его на спину, не помассирует живот, чтобы он выплюнул морскую воду, которой успел нахлебаться. Я представил себе собственный рот у рта Ралфа. Наверняка почувствую вкус каракатиц. Это же рыбный ресторан, подумал я и рассмеялся.

— Марк! Марк!

Вон он, на самой высокой точке полуостровка. Маску и дыхательную трубку сдвинул на макушку. Размахивает рукой.

Я решился. Принял решение, которое возымеет далеко идущие последствия для дальнейшего хода нашего отпуска, так я думал в тот миг. Снял майку, шорты и трусы. Спиной к пляжу, как можно ближе к границе суши и моря, в том месте, где волны набегали на гальку. Таким образом всякий, кто смотрел на меня, секунд пять видел мое совершенно обнаженное тело, хотя только со спины. Наименее неприятное зрелище, смею надеяться. Взял купальные трусы, закатанные в полотенце, нагнулся, чтобы их надеть. Простенькие трусы, со штанинами почти до колен. Неяркие. В цветочек. Но черно-белые. Надел, завязал бантиком шнурок, держащий их на талии. Натянув плавки в первый же день у моря, я дал понять, что отныне буду надевать их всегда, в том числе и у бассейна.

— Сюда, Марк. Сюда, ты глянь.

Когда я выкарабкался на полуостровок, Ралф вручил мне маску и трубку.

— Здесь, неглубоко. Распластался на камне, большущий. — Он показал руками размеры. — Осьминог. Великан. Полакомимся вечерком.

Стэнли и Эмманюель никогда не ходили с нами к уединенным бухточкам и галечным пляжам. Большей частью оставались на даче: Стэнли за столиком на террасе работал над сценарием «Августа», а Эмманюель не спеша плавала в бассейне. Или же оба ездили по окрестным деревням и городкам, посещали музеи, церкви и монастыри. Стэнли брал с собой цифровой фотоаппарат с большим дисплеем. И по возвращении показывал нам отснятые кадры. Башенные шпили, аркады и монастырские сады. Я старался выказать интерес, что давалось мне нелегко. Было там и множество фотографий Эмманюель: Эмманюель сидит, поджав ноги, на стеночке возле какой-то конной статуи; Эмманюель в кокетливой позе у пруда с фонтаном, бьющим из каменных карпов; Эмманюель в уличном кафе у стола, покрытого белой скатертью, из ведерка на столе виднеется обернутое белой же салфеткой горлышко бутылки; Эмманюель, обсасывающая ножку не то краба, не то креветки. Фотографии Эмманюель преобладали. Порой Стэнли задерживал на дисплее ее фото.

— Вы посмотрите, — говорил он тогда, и на губах его возникала мечтательная усмешка. — Ну разве же не хороша?

Что правда, то правда. На снимках с Эмманюель что-то происходило. Она как бы отделялась от самой себя. От своего физического существа, преимущественно вялого и безразличного. Я видел, с каким самозабвением Стэнли смотрит на ее фотографии. Словно вы́резал портрет из журнала. Одного из тех, которые подростки прячут под матрасом.

В иные дни мы с утра до вечера сидели возле бассейна. Ближе к полудню Ралф разжигал барбекю, а Юдит приносила из холодильника первые банки пива и бутылки белого вина. Тогда мы наслаждались «легкой трапезой» на террасе. Потом все устраивались в шезлонгах вокруг бассейна, где большинство вскоре засыпало. Мальчики протянули со второго этажа канат к трамплину для прыжков. Вылезали в окно и на руках спускались по канату вниз, а очутившись над бассейном, разжимали руки и падали в воду. Под аплодисменты наших девочек, которым мы запретили пользоваться канатом. Пока возился с барбекю, Ралф оставался в шортах, но было заметно, что он ждет не дождется конца обеда, чтобы их скинуть. Вода выплескивалась через бортик, когда он с громким криком нырял в бассейн. Я неизменно наблюдал за этим первым нырком с особым вниманием. Как врач. Лет этак двадцать назад нас решительно уверяли, что сразу после еды лезть в воду не следует. Теперь этот взгляд устарел. Теперь считается, что долго выжидать как раз незачем. Пищеварение достигает полной силы лишь через час. Через час реально возникает опасность. Кровь приливает к желудку и кишечнику. Мозговая активность падает. Процесс мышления замедляется, а в конце концов даже полностью замирает. И к другим частям организма поступает слишком мало крови. Слишком мало кислорода. Из-за его нехватки ноги слабеют. Руки и плечи покалывает, они теряют чувствительность. Человек, который в разгар процесса пищеварения плавает в море, рискует стать игрушкой волн. Или предательские течения могут унести его в открытое море. Но сразу после еды опасные явления еще почти не проявляются. Желудок, конечно, полон. И это тоже несколько рискованно. Блюда с расплавленным сыром могут разом застыть. Сыр слишком быстро остывает, превращаясь в плотный комок. Перекрывает привратник. Выход в кишечник оказывается заперт. Соусы будут перекатываться туда-сюда, как нефть в трюме исполинского танкера. Во время шторма этот танкер угодил в передрягу, налетел на скалы и разломился надвое. Соусы плещутся о стенку желудка, по пищеводу поднимаются вверх. Пловец рискует захлебнуться собственной рвотой. Рвотные массы попадают в дыхательное горло. Он еще успевает высунуть руку из воды, зовет на помощь. Но на пляже нет никого, кто бы его увидел. Никого, кто бы услышал. Он исчезает под водой, и лишь спустя дни (а нередко и недели) волны выносят его на другой пляж, на расстоянии многих километров.

Так я смотрел на Ралфа, когда он нырял в бассейн. Каждый раз принимая в расчет, что он не вынырнет. Или с размаху ударится головой о дно и будет парализован от шеи до ног. Но он всегда, кашляя, фыркая и хрипя, всплывал на поверхность и по лесенке выбирался на бортик. Потом стелил в шезлонг полотенце и укладывался на солнце обсохнуть. Не прикрываясь. Лежал расставив ноги, его большое тело в шезлонге не умещалось, ноги свисали по бокам — все открыто, обнажено, чтобы загореть на солнце.

— Вот это отдых так отдых! — говорил он, рыгал и закрывал глаза. Минутой позже рот приоткрывался и раздавался громкий храп.

Я смотрел на его живот, на ноги. На его член, лежавший сбоку, на бедре. Потом смотрел на своих дочерей. На Юлию и Лизу. Их это словно бы ничуть не раздражало. Они затевали в бассейне игры. Играли в салки с Алексом и Томасом. Или Каролина бросала в воду монетки, за которыми они ныряли. Я спрашивал себя, может, я и вправду ханжа. Может, я сам виноват, что нахожу скабрезным обнаженный член Ралфа Мейера в столь непосредственной близости от моих юных дочерей. Никак я не мог разобраться, а пока не разобрался, считал скабрезным. Помню, однажды в полдень пришел слесарь из квартирной конторы. У нас возникли проблемы с напором воды: к вечеру из душа только капало. Не надев шорт и даже не прикрывшись полотенцем, Ралф встал из шезлонга, за руку поздоровался со слесарем. Я заметил, как слесарь смотрел. Вернее, не смотрел. Ростом он был минимум на две головы ниже Ралфа. И находился ближе к Ралфову хозяйству, чем человек нормального роста, менее тридцати сантиметров разделяли его голову и болтающийся между ног Ралфов член — опусти он взгляд всего на несколько миллиметров, и эта штука почти целиком заполнит поле его зрения. Ралф сунул ноги в шлепанцы и впереди слесаря поднялся по лестнице. Оба скрылись в доме, а когда минут через пятнадцать снова шли по лестнице, Ралф по-прежнему ни штаны не надел, ни в полотенце не завернулся.

— Резервуар на крыше, — сказал он. — Засорился, видите ли. Вдобавок и дождей, мол, почти не было.

Наутро душ в ванной вообще не работал. Как и краны и душ у бассейна. Ралф чертыхнулся и схватил мобильный.

— Мы, черт побери, платим за эту дачу бешеные деньги, — сказал он. — Пускай придумывают, как быть. Меня их проблемы не колышут!

Но в конторе на звонок никто не ответил. Ралф снова надел шлепанцы, в порядке исключения он уже был в шортах.

— Поеду к ним, — сказал он. — Все выложу, что думаю про этот их резервуар.

Тогда-то Каролина и вызвалась вместе со мной съездить в контору. Ралф запротестовал, но она добавила:

— Заодно мы с Марком зайдем в магазин, купим кое-что. Сегодня вечером ужин готовим мы.

При этих словах она смотрела на меня. С улыбкой, но по глазам я понял, что дело серьезное. Что-то пробормотал, а потом пошел в палатку за ключами от машины.

20

По дороге Каролина говорила мало. У выезда на шоссе я хотел повернуть налево, в направлении квартирной конторы, расположенной на окраине ближайшего городка, но жена тронула меня за локоть:

— Нет, сперва позавтракаем. На пляже.

Немногим позже мы сидели на воздухе, за столиком того ресторана, где в первый вечер столкнулись с Мейерами. Каролина окунула круассан в большую чашку кофе со сбитым в пену молоком.

— Наконец-то вдвоем, — со вздохом сказала она. — Вот этого мне и хотелось.

Что да, то да, в правоте ей не откажешь. Волей-неволей мы оказались вовлечены в суматошный быт дачного дома, который делят между собой человек десять. В эту суматоху включаешься незаметно, она захватывает тебя, как подводное морское течение, невидимое для невооруженного глаза. В такой обстановке редко удается побыть одному, а то и не удается вообще. Личная жизнь сокращена до минимума, как дежурный огонек в газовой горелке. Раз-другой я попытался в одиночку съездить в деревню за хлебом, но всегда кто-нибудь увязывался за компанию. Как правило, Ралф. «Ты в деревню, Марк? Отлично! Нынче базарный день. Заодно купим свежей рыбки и фруктов». В результате я еще минимум полчаса стоял с ключами возле машины, ждал его. «Мальчики тоже поедут, — объявлял Ралф, наконец появившись наверху лестницы. — Помогут нам тащить покупки. Минутку. Алекс еще в душе».

— Да, мне хотелось того же, — сказал я теперь Каролине. — Хорошая идея.

Я наблюдал за отцом и сынишкой, запускавшими змея. Змея на двух шнурках, которого можно заставить летать по кругу и входить в пике. Каждый раз, когда отец передавал шнурки сынишке, змей с громким стуком приземлялся в песок. В море в этот час виднелся один-единственный белый парус. Белый круизный корабль почти незаметно двигался слева направо вдоль линии горизонта.

— Долго нам еще терпеть? — спросила Каролина.

— Что терпеть?

— Марк… Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Для Юлии и Лизы там весело, но сколько еще вытерпим мы? Как долго еще, чтобы уехать без чувства вины?

— Все так плохо? — начал было я, но тотчас заметил, какое у Каролины выражение лица. — Прости. Ты права. Плохо. В смысле, я порой тоже с трудом выдерживаю. Столько народу. Ралф… — Я вопросительно посмотрел на нее. — Тебе по-прежнему докучает… докучают его взгляды?

— Нет, спасибо нашей ослепительной фотомодели, уже нет.

Когда она произносила последние слова — «ослепительной фотомодели», — я уловил в ее голосе не вполне искренние нотки. Женщины думают, что мужчины считают их загадочными, однако вообще-то их видно насквозь.

— Значит, Ралф променял тебя на объект помоложе, — засмеялся я. — И это тебе опять-таки обидно. Что ни зеваки, ни знаменитые театральные актеры уже не свистят с восторгом вслед женщине в расцвете лет.

Каролина ложечкой брызнула мне в лицо молочной пеной.

— Марк! Не валяй дурака! Я очень рада, что он оставил меня в покое. Правда-правда. А кстати, ты замечал, как он смотрит на Эмманюель?

Я пожал плечами.

— Вчера, — продолжала Каролина. — Вчера, перед приходом слесаря? Похоже, его ничто не останавливает. Стэнли работал за столиком, Эмманюель лежала в шезлонге. Ну, когда Ралф обносил всех белым вином, помнишь? Сперва он наклонился поближе к ней, чтобы взять бокал. А наполняя бокал, глаз с нее не сводил. Все рассматривал, кроме лица. Начал с ног, потом медленно скользнул взглядом выше. И еще раз сверху вниз. Причем словно и не замечал, что делает, или его действительно ничто не останавливает. Провел кончиком языка по губам. Будто смотрел на тарелку с лакомой рыбкой. А потом… потом… Ох нет, это было ужасно!

Каролина закрыла лицо руками, склонила голову к самой столешнице.

— Что? — спросил я. — Ты о чем?

— В одной руке он держал бутылку, в другой — бокал. Но когда поставил полный бокал перед Эмманюель, рука освободилась. Сперва он медленно погладил себя по животу. Возле пупка. Затем рука двинулась ниже. К члену. Он обхватил его ладонью, Марк. Помял. Совершенно casual[10], будто это как нельзя более естественно. Если б его застукали, он бы, наверно, сделал вид, что у него там зудит. Так оно и было! Зуд! Секунду спустя он поставил бутылку на землю и нырнул в бассейн. Я прямо услышала, как вода зашипела!

Я рассмеялся. Каролина волей-неволей тоже. Но тотчас же опять посерьезнела:

— Да, все это, конечно, забавно. Но, на мой взгляд, еще и мерзко. Грязно.

— Ах, Эмманюель это слегка раздражает. По-моему, она вовсе не собирается водить старика Стэнли за нос… Вдобавок она вправду очень красивая. И об этом конечно же никак нельзя забывать.

Каролина прищурилась.

— Ты находишь ее красивой, Марк? По-твоему, она красивая девушка? Ты что, украдкой пялишься на нее, как Ралф?

— Да, я нахожу ее красивой. Любой мужчина со мной согласится. И я действительно иной раз смотрю на нее. Я мужчина, Каролина. Было бы по меньшей мере подозрительно, если б я не смотрел.

— О’кей, о’кей. Но, когда я говорю, что взгляд у Ралфа грязный, я имею в виду не это. Ты вот сам сказал: Эмманюель — красивая девушка. Скорее даже девочка. Какие у нее отношения со Стэнли, мне и знать не надо. Не мое это дело. Только ведь у бассейна есть и другие девочки.

Я воззрился на жену. Мне казалось мерзким соседство голого Ралфова члена, когда Юлия и Лиза играли в бассейне, однако с такой стороны я это никак не рассматривал.

— Я вообще-то специально последила за ним, — продолжала Каролина. — И должна сказать, ничего предосудительного не заметила. И все же… Он не дурак. Вероятно, сдерживается, пока мы рядом. Не знаю, как обстоит дело, когда он с ними один.

Я промолчал, щурясь от слепящего солнечного света, отраженного прибрежным песком. Перед глазами плясали черные пятна. Плыли в поле зрения слева направо.

— Есть и другие дети. Наши дочери, — сказала Каролина. — По крайней мере, мы считаем их детьми. Но взгляни на Юлию. Велика ли разница между Юлией и Эмманюель? Два года? Четыре? В нескольких сотнях километров к югу Юлия уже могла бы выйти замуж.

Тут я неожиданно кое-что вспомнил. Инцидент двух-трехдневной давности. Ралф, Алекс, Томас, Юлия и Лиза играли в пинг-понг. Играли не всерьез, всем скопом с ракетками в руках носились вокруг стола. По очереди отбивали мячик на другую сторону. Кто промазывал, вылетал. Вспомнился мне именно Ралф. Для разнообразия он надел шорты, это верно, однако зрелище странное — большая, грузная фигура среди кучки маленьких, а главное, более стройных мечется вокруг теннисного стола. Забавное зрелище, когда смотришь со стороны. Ралф был босиком, а на полу виднелась лужица, кто-то пролил воду. Он поскользнулся и с размаху грохнулся на кирпичи. Я вскочил с шезлонга и с банкой пива в руке побежал к теннисному столу. Когда Ралф рухнул, земля прямо-таки дрогнула. Словно мимо по улице проехал тяжелый грузовик. «Черт! — взревел Ралф. — Черт! Зараза! Холера! Чума! Ой!.. Ой!.. Черт!..» Он сидел в лужице, тер колено. Обычная ссадина. Ссадина в кровавую полоску, там, где кожа содралась о шероховатую поверхность кирпичей. «Зараза, зараза, зараза!» — выкрикивал он.

Дети тотчас прекратили беготню вокруг стола. Сгрудились чуть поодаль, глядя на грузную фигуру на земле. С почтительным испугом, но и с удивлением, как смотрят на кита, сбившегося с курса и выброшенного на берег. Но после последних трех воплей «зараза!», по-моему, именно Алекс первым расхохотался. За ним Томас — вскрикнул и пронзительно хихикнул. Как бы подал сигнал Юлии и Лизе, которые в свою очередь прыснули. Быстро глянули на Ралфа, а в следующий миг их окончательно одолел избавительный смех. Захлебывающийся, неудержимый, чисто девчоночий смех. Буйный смех. Звучащий так, словно никогда уже не прекратится. Убийственный смех. Убийственный для нашего брата, для парней. Они прикрывают рот ладошкой и прыскают — частенько у тебя за спиной, а иной раз и в лицо. Как сейчас.

На смех подняли не только Ралфа, но всех мужчин. Мужчину как вид. Обыкновенно мужчина был большим и сильным. Сильнее, чем женщина. Но иногда он падал. Под воздействием еще более могучей силы. Силы тяготения.

«Ой, я сейчас описаюсь!» — взвизгнула Лиза, от смеха по ее щекам катились слезы.

Я посмотрел на Ралфа, на его большое, неуклюжее тело на кирпичном полу, на ободранное колено. Ссадина была детская, иначе не скажешь. Как у мальчугана, упавшего с трехколесного велосипеда. Ободранная коленка, которую, заливаясь слезами, показываешь маме: с одной стороны, гордишься, что столько кровищи, а с другой — боишься, что мама зальет ранку йодом. Если хорошенько прислушаться, в смехе Юлии и Лизы звучал смех всех матерей на свете. Матерей, которых смешит вековечная неуклюжесть мальчишек. Скривившись от боли, Ралф еще раз осмотрел ссадину на колене и покачал головой. А потом сделал единственно возможное в этой ситуации — тоже расхохотался. Хохотал вместе со своими сыновьями. И с моими дочерьми. Хохотал над собой. Впрочем, только казалось, что он хохочет над собой, демонстрирует, будто не чужд самоиронии. На самом деле смеялся он главным образом затем, чтобы спасти лицо. Смеялся, чтобы сократить ущерб. Ненароком упавший взрослый мужчина смешон. Мужчина, способный сам посмеяться над этим, смешон уже меньше.

«Черт побери, — со смехом сказал Ралф, начиная подниматься на ноги. — Вот паршивцы! Ну да ладно, чуток посмеяться над стариком не грех!»

Тут-то я и заметил. Пустяковую деталь, не больше. Деталь, которой вначале не придаешь значения. Важность она приобретает лишь позднее. С обратной силой.

Ралф Мейер привстал, опираясь на здоровое колено. Он все еще смеялся, но смех утратил естественность — если вообще был таковым. «А ты берегись!» — сказал он и, поднимаясь во весь рост, нацелил указательный палец на мою старшую дочь. На Юлию.

Юлия взвизгнула: «Нет! Нет!» — и обеими руками схватилась за трусики. Трусики от бикини.

Я видел это совершенно отчетливо. Жест был однозначный. Ралф Мейер чем-то грозил моей дочери. Грозил что-то сделать. Что-то, что уже делал раньше. В шутку, конечно. Подмигивая. Но тем не менее.

Как я уже сказал, всего-навсего пустяковая деталь. Ты что-то видел, но сразу же оттесняешь увиденное на задний план. Вернее, что-то в тебе оттесняет это на задний план. Ты не хочешь так думать. Не хочешь выискивать повсюду дурной умысел. Годами живешь бок о бок с соседом. Приятным соседом. Вежливым. А главное, нормальным. Именно так ты и говоришь полицейскому инспектору, который о нем расспрашивает. «Нормальный мужик, — говоришь ты. — Вежливый. Нет, ничего из ряда вон выходящего я за ним никогда не замечал». Между тем дома у соседа найдены человеческие останки. Принадлежащие, по всей вероятности, четырнадцати пропавшим женщинам. В холодильнике. В саду. И вдруг тебе кое-что вспоминается. Незначительная деталь. Ты видел, как сосед время от времени носил к своей машине мусорные мешки. И укладывал их в багажник. Не после захода солнца и не в иную «подозрительную» пору. Нет, средь бела дня. Даже по сторонам не озирался, когда клал мешки в машину. Делал все в открытую, ни от кого не таясь. Заметив тебя, приветственно взмахивал рукой. А не то заводил с тобой разговор. О погоде. О новых жильцах из дома напротив. Нормальный мужик. «Сдается мне, вы вдруг что-то вспомнили», — говорит полицейский. И ты рассказываешь ему про мусорные мешки.

Реакция Юлии могла означать только одно: Ралф Мейер раньше уже пытался стянуть с нее трусики. Во время игры, в бассейне… тогда я подумал об этом вскользь, но сейчас, на пляже, с Каролиной, спросил себя, не слишком ли поторопился забыть.

— По-моему, ты о чем-то задумался, — сказала Каролина.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Да, о том, что ты только что говорила. Об Эмманюель и Ралфе. И о Юлии.

Думал я и кое о чем еще. Как бы реагировала Эмманюель, если бы Ралф стянул с нее трусики? Или Стэнли? Я снова поморгал глазами, но черные пятна пока не пропали.

— Наверно, тебе это знакомо, — сказала Каролина. — Ты мужчина. Как смотришь ты, Марк? Ты иногда смотришь на собственную дочь как на женщину? Женщину, которой она позднее станет?

Я взглянул на жену. И задумался. Она задала мне вопрос. И я не нашел его странным. Вовсе нет. По-моему, единственно правильный вопрос с ее стороны.

— Да, — ответил я. — Не только на Юлию. Но и на Лизу.

У мужчины есть две дочери. С малых лет они сидят у него на коленях. Обнимают его за шею, целуют перед сном. Воскресными утрами забираются к нему в постель, под одеяло. Его дочки. Твои дочки. Ты должен их оберегать. Ты отдаешь себе отчет, что в свое время они станут женщинами. Что они уже женщины. Но никогда не смотришь на них так, как мужчина смотрит на женщину. Никогда. Я врач. Я знаю, что надо делать с теми, кто практикует инцест. Вердикт может быть только один. Вердикт, о котором в правовом государстве говорить нельзя. Но тем не менее единственный.

— Собственно говоря, я имею в виду не это, — продолжала Каролина. — Ты можешь себе представить, как другие мужчины — не ты, их отец, а другие — смотрят на наших дочерей? Или удобства ради ограничимся Юлией? Как взрослый мужчина смотрит на Юлию?

— Будто ты не знаешь. Ведь только что сама сказала. Существуют культуры, где она уже могла бы выйти замуж. И посмотри на Алекса. Эти двое по уши влюблены. Откуда нам знать, чем они вот-вот займутся друг с другом? Или уже занимаются? Я хочу сказать, не стоит ли нам подумать об этом? Алексу пятнадцать. Надеюсь, им ясно, чтó может произойти.

— Дорогой мой, я говорю не о пятнадцатилетних мальчишках. Мне приятно наблюдать, как эти двое — Юлия и Алекс — увиваются друг возле друга. Вчера они держались за руки. Под столом, во время обеда. То есть Алекс, по-моему, немножко мямля, но все ж таки мальчик красивый. Я это отлично понимаю. И на месте Юлии тоже бы понимала.

— И как нам их называть? Взрослых женщин, которые с вожделением смотрят на красивых мальчиков пятнадцати лет? Педофилками? Или есть название покрасивее?

Я говорил смеясь, но Каролина даже не улыбнулась.

— Педофилия предполагает определенные действия, — сказала она. — Я не слепая. Я замечаю красивых пятнадцатилетних мальчиков. И с удовольствием на них смотрю. Но и только. Следующего шага я не делаю. А мужчины, естественно, точно так же смотрят на девочек. Большинство мужчин. Возможно, еще и фантазию включают. Но ничего не делают. Верно? В смысле нормальные мужчины ничего не делают. Вот о чем я тебя спрашиваю. Тебя как мужчину. В какой мере ты, мужчина, считаешь Ралфа нормальным?

— По-моему, он такой же нормальный, как все те мужчины, которые ездят в страны, где туристическая индустрия целиком основана на сексе с малолетними девочками. Я имею в виду… сколько их?.. десятки, а то и сотни тысяч мужчин.

— И по-твоему, Ралф один из этих десятков или сотен тысяч? Если ты правда так думаешь, тогда я хочу сегодня же уехать отсюда. Не желаю, чтобы моя дочь — или дочери, кто его знает, насколько он порочен, — оставалась объектом похотливых взглядов секс-туриста. Черт побери! Даже подумать противно!

Мне снова вспомнились руки Юлии, вцепившиеся в трусики. Нет! — крикнула она. Нет! Потом вспомнился хищный взгляд, каким Ралф раздел мою жену тогда, в фойе Городского театра. Как он двигал челюстями. Как скрипнул зубами, словно пробуя ее на вкус. Мужчины смотрят на женщин. Женщины смотрят на мужчин. Но Ралф смотрел на женщин так, будто листал «Плейбой». Мял свой член, когда смотрел. Мысленно или на самом деле. Стягивал трусики с тринадцатилетних девочек. Или нет? Я ведь не видел собственными глазами, чтобы он так делал. Во всяком случае, возможно, моей дочери просто показалось, что он сделает что-то в таком роде. Возможно, раньше они вчетвером — Юлия, Лиза и мальчики — стягивали в бассейне трусики друг с друга. Забава. Невинная забава. Невинная у девяти-пятнадцатилетних, преступная у мужчин за сорок.

Может статься, в своих фантазиях я поспешил обвинить Ралфа, подумал я теперь. И еще: только что Каролина сказала, что, если Ралф создает угрозу для наших дочерей, хочет уехать «сегодня же». Пожалуй, это несколько скоропалительно.

— А как тебе Стэнли? — спросил я.

— Что?

— Стэнли с Эмманюель. Как нам судить о них? Сколько ей лет? Девятнадцать? Восемнадцать? Семнадцать? В смысле формально она, может, и совершеннолетняя, но это нормально? Не извращение?

— А разве это не последняя юношеская фантазия любого мужчины за сорок? Девушка-подросток. Хотя… Не любого. По-моему, ты этим не грешишь.

— Речь не о грехах. Стэнли можно. Он знаменитость. Девушек-подростков у него — выбирай не хочу. Пальцем укажет, и любая с ним пойдет. Может, они получают что-то взамен. Маленькую роль в одном из его фильмов. А может, и нет. Это необязательно. Для девчонки-подростка зачастую вполне достаточно пройти по красной дорожке в тени знаменитости.

— Неужели дело только в этом, Марк? Что простому домашнему врачу не заполучить девушку-подростка? У меня и мысли никогда не возникало, что ты не чужд подобных поползновений.

— Конечно, ты права. Я бы наверняка быстро почувствовал себя не в своей тарелке. Может, и пошел бы с такой девочкой в детский парк, но на дискотеку — ни за что.

Каролина рассмеялась. Потом взяла меня за руку.

— Ты предпочитаешь женщин своего возраста, да, милый? — сказала она.

— Да, — ответил я. Но на нее не смотрел, устремил взгляд на пляж и море. — По-моему, так честнее.

21

В квартирной конторе мы, прождав полчаса, выяснили, что слесарь постарается заехать сегодня днем и устранить проблему с водой. Девица за стойкой справилась по календарю:

— Нынче пятница. Мы сделаем все возможное. Но в выходные у нас закрыто. Тогда уж в понедельник.

Девица была очень некрасивая. Килограммов тридцать лишнего весу, лицо одутловатое, с множеством прыщей и иных неровностей. Даже не то чтобы неровностей, скорее этаких «ничейных» участков, где ничего не происходило, они не двигались, когда она говорила, оставались безучастны, когда все остальное лицо принимало то или иное выражение. Может, она жертва дорожной аварии, подумалось мне. Может, в детстве ударилась лицом о ветровое стекло.

Я чуть наклонился над стойкой. И, прежде чем открыл рот, нарочито заметно для девицы быстро глянул на Каролину, которая стояла возле двери, рассматривая фотографии дачных домов, предлагаемых на продажу и внаем.

— Идешь куда-нибудь в эти выходные? Сегодня вечером? Завтра? — спросил я.

Девица захлопала глазами. Глаза были красивые, ничего не скажешь. Очаровательные. Она зарделась. Во всяком случае, живые участки ее лица покраснели, а вот на мертвых кровь, вероятно, встречала слишком большое сопротивление, чтобы пробиться к поверхности.

— У меня есть друг, сударь, — тихо сказала она.

Я подмигнул.

— А ваш друг вправе считать себя счастливчиком. Надеюсь, он сознает, как ему повезло.

Она потупилась.

— Он… он правда очень занят. Но я попрошу его сегодня же заехать к вам и уладить все с водой.

Я воззрился на нее. Слесарь! Низкорослый слесарь, который вчера лазил с голым Ралфом на крышу. Парень явно большой ловкач, подумалось мне, и не только ликвидирует засоры в водяных резервуарах. Я попробовал надвинуть друг на друга две фотопластинки, но сумел лишь представить себе слесаря и эту девицу рядом на диване перед телевизором: они держались за руки, свободной рукой слесарь подносил ко рту полулитровую бутылку колы, а девица по локоть запустила свободную руку в семейный пакет чипсов.

— Марк, иди-ка посмотри.

Я еще раз подмигнул девице и послушно подошел к жене.

— Гляди, — сказала Каролина. — Не наш ли это дом?

Я посмотрел туда, куда она показывала. К листу картона были пришпилены три фотографии: дом, кусочек сада и бассейн.

ПРОДАЕТСЯ

ДАЧНЫЙ ДОМ С БАССЕЙНОМ

Ниже шла краткая информация о количестве комнат и квадратных метров, о жилом пространстве и о саде. А в самом низу — цена, номер телефона риелтора и электронный адрес.

— Мне он очень даже нравится, — сказала Каролина.

— Ну да, посреди поселка и в четырех километрах от пляжа. Если уж покупать здесь что-нибудь, то я бы предпочел у самого моря.

Каролина провела пальцем по другим объявлениям:

— Вот, пожалуйста. У моря.

Этот дом тоже предлагался как «дачный дом с бассейном». Только расположен был высоко на дюнах в одной из бухт, от бассейна открывался вид на море внизу. Цена впятеро выше, чем за тот дом, где мы отдыхали сейчас.

— Другое дело, — сказал я.

Каролина взяла меня за руку, лицо у нее было серьезное.

— Что будем делать? — спросила она.

— Купим этот дом. А там посмотрим.

— Да нет, я имею в виду сейчас. Когда уедем? Мне правда хочется уехать, Марк.

Я задумался. Вернее, сделал вид, что задумался. Я уже приготовил ответ на этот вопрос Каролины.

— Сегодня пятница, — сказал я. — Завтра и в воскресенье дороги будут здорово перегружены. По всей вероятности, и место для палатки тоже найти намного труднее. И в кемпингах, и вообще. Так что предлагаю понедельник.

— Точно в понедельник, да?

— Да. В понедельник мы уедем, — сказал я.

22

Утром в субботу Лиза нашла птенца. Он лежал возле палатки, вероятно, упал с оливы, которая там росла.

— Папа! — Лиза теребила мой спальник. — Папа, иди посмотри. Птичка упала.

Птенец лежал на боку, дрожал и тщетно пытался стать на лапки.

— Должно быть, птенец выпал из гнезда, — сказал я, протирая заспанные глаза. Посмотрел наверх, в листву, но гнезда не увидел.

— Бедняжка, — сказала Лиза. — Но ты ведь доктор, папа. Ты его вылечишь, да?

Я бережно взял птенца в руки, поднял. Он пытался клюнуть мои пальцы, только силенок в клювике было совсем мало. Как будто бы цел: лапки не сломаны, никаких иных повреждений не видно. В глубине души я сожалел. Птенец со сломанной лапкой мог бы стать «проектом». Раньше в отпуске обычно так и бывало. Кот с оторванным хвостом на одном из греческих островов несколько лет назад. Когда я дезинфицировал кровавый обрубок, кот так укусил меня за руку, что пришлось сделать себе укол от столбняка и несколько болезненных уколов от бешенства. Но дело того стоило. Котовья благодарность не знала границ. Через три дня он ел у нас из рук кусочки сырой баранины. И уже привык к нам, когда снимали повязку. Рана превосходно зажила, но коту было трудно сохранять равновесие — от хвоста-то осталось всего три сантиметра. Он вскарабкался на миндальное дерево, а слезть не мог. Когда я попробовал снять его оттуда и сам залез на дерево, кот ударил меня лапой по лицу и расцарапал левое веко. А потом сиганул с пятиметровой высоты на бетонную террасу. Но больше не убегал. Ходил за нами повсюду. По дому, по саду, в деревню, где терпеливо ждал на крыльце у пекаря и у мясника, пока мы купим все необходимое, — даже на пляж за полтора километра всегда шел вместе с нами.

Расставание было тяжкое. Нет, взять кота с собой мы не могли. Его не пустят в самолет, коту без необходимых справок придется месяцами сидеть в карантине. А кроме того, внушали дочерям мы с Каролиной, здесь, на родном острове, кот будет куда счастливее, верно? У него здесь семья и друзья. Он может ловить мышей и ящериц. И погода тут всегда прекрасная.

«И где же эта семья? — сквозь слезы спросила Юлия. — Почему они ни разу не зашли посмотреть, как его здоровье?»

При воспоминании о том последнем дне у меня самого до сих пор наворачиваются слезы. Кот думал, что ему можно залезть к нам в машину, и уже приготовился скакнуть на заднее сиденье. И бежал следом, пока мы ехали по щебеночной дорожке к шоссе. В конце концов мне пришлось выйти из машины и отогнать его камешками. Дочери не желали на это смотреть, лежали на заднем сиденье, обливаясь слезами. Каролина прижимала к глазам бумажный платочек. И сам я тоже плакал. Плакал, как ребенок, подбирая на дороге первый камешек. Кот сперва решил, что это игра, но я бросал метко, угодил ему по голове. Шипя и распушив обрубок хвоста, он кинулся по тропинке обратно к дому.

«Прости, Берт, — всхлипнул я (Лиза на второй же день окрестила кота Бертом, в честь церемонного школьного учителя), — мы приедем еще, посмотрим, как тебе живется».

Сейчас я смотрел на птенца в руке — и сожалел, что он не поранился. Он просто слишком маленький. Слишком маленький и слишком уязвимый, чтобы позаботиться о себе.

— Сходи-ка тихонечко в дом, только не разбуди никого, — сказал я Лизе. — Принеси картонную коробку, из-под обуви или еще какую-нибудь. Немножко воды и банную рукавичку.

— Здесь есть что-то вроде зоосада, — сказала Юдит. — Если, не доезжая до пляжа, свернуть налево, на дорогу, ведущую в гору. Мы однажды туда заехали. Там такая каменная стена и забор, а еще флаги. Над забором вывеска «Зоосад», а на заборе изображения животных.

Мы все завтракали на террасе. Птенец лежал в картонке из-под бутылок с вином. Вообще-то стенки коробки были чересчур высокие; заглядывая внутрь, ты видел глубоко внизу нахохлившегося птенца на банной рукавичке и невольно думал: прямо тюремный двор.

— Как ты считаешь? — обратился я к Лизе. — Он не болен и не поранился. Просто очень маленький. Не сумеет позаботиться о себе. Давай отвезем его в зоосад, ладно?

Лиза была очень серьезна. Коробку с птенцом она поставила на стул рядом с собой. И каждые двадцать секунд заглядывала туда, а потом говорила: «Он пьет» или «Опять дрожит».

Я ожидал, нет, надеялся, что Лиза отвергнет зоосад, скажет, что сама позаботится о птенце. Пока он не окрепнет, не станет на ножки. А потом мы его выпустим. Птица не чета собаке или кошке, которые к тебе привязываются. От птицы все ждут одного — что она улетит, в один прекрасный день упорхнет.

Чудесная минута. Минута, которую я бы охотно разделил со своей младшей дочкой. Бережно берешь птичку в руку. Раскрываешь ладонь. Птичка вспархивает, поначалу с опаской, неловко. Но затем обретает равновесие на низком свесе крыши. Некоторое время сидит там. Встряхивается, смотрит по сторонам. Смотрит на нас, на своих спасителей. Благодарит, воображаем себе мы. Потом она чуть поворачивает головку, глядит в небо и улетает.

Согласно плану, в понедельник мы уедем. Я сомневался, что за два дня птичка достаточно окрепнет. Но ее-то можно взять с собой, думал я, в коробке на заднем сиденье.

Таков был идеальный сценарий. Мой идеальный сценарий. Но Лиза спросила:

— А в зоосаде найдут его достаточно интересным?

— Ты о чем?

Лиза покусала губку, глубоко вздохнула:

— Ну, в зоосаде держат в первую очередь тигров, слонов и других зверей. А это самая обыкновенная птичка. Может, она для них совершенно неинтересна.

Все невольно рассмеялись. Юдит, Ралф, все — даже Эмманюель за своими темными очками, хоть и не потрудилась спросить, отчего все так веселятся.

Смотритель зоосада был одет в шорты цвета хаки и белую футболку с коротким рукавом. Он заглянул в коробку, и на лице у него тотчас появилась растроганная улыбка.

— Очень хорошо, что ты принесла птенчика к нам, — сказал он Лизе. — Такой малыш обычно даже дня не способен прожить без матери.

— Что он говорит? — спросила Лиза.

Я перевел ей слова смотрителя. Лиза серьезно кивнула:

— Как они с ним поступят?

— Мы подержим его здесь несколько дней, — ответил смотритель. — Неделю, если понадобится. До тех пор, пока он не окрепнет. Правда, иной раз такие птички уже не хотят возвращаться в природу. Слишком привыкают к людям. Тогда он до конца своих дней останется у нас.

Вместе со смотрителем мы пошли к птичьему вольеру, чтобы Лиза посмотрела, где поселят птичку. По пути я никаких особенных животных не видел. Несколько оленей, овцы с большими рогами, толстенная черная свинья, несколько павлинов и аистов. В не по размеру маленькой клетке сидел волк, бил хвостом по решетке.

— А ламы у вас есть? — полюбопытствовал я.

Смотритель покачал головой:

— Как видите, здесь самые обыкновенные животные. Есть еще серна и несколько спрингбоков, вот и все.

— Допустим, кто-то по соседству держит ламу, — сказал я. — И неожиданно обстоятельства вынуждают его с нею расстаться, он больше не может ее содержать. И других животных тоже. Вы бы тогда взяли их к себе?

— Ламу взяли бы с большим удовольствием. Хотя мы различий не делаем. Принимаем всех бездомных животных. На время или навсегда. Иной раз находим им нового хозяина. Но тут мы соблюдаем осторожность. Сперва обязательно присматриваемся, вправду ли человек любит животных.

— Отрадно слышать, — сказал я. — Если дадите мне ваш телефон, я непременно позвоню, коль скоро что-нибудь услышу.

По возвращении мы застали Алекса, Юлию и Томаса в бассейне.

— Ваша жена уехала в город, вместе с моим отцом, Стэнли и Эмманюель, — сообщил Алекс на мой вопрос, где все. — Остались только мама и бабушка.

Я посмотрел на второй этаж. За окном кухни виднелась мать Юдит. Она сидела спиной ко мне. Лиза уже убежала в палатку, за своими купальными принадлежностями.

— Они сказали, когда вернутся? — спросил я у Алекса.

— Не-а, не знаю. Вообще-то они уехали совсем недавно. Минут десять назад.

Юдит с матерью сидели у кухонного стола. Юдит красила матери ногти лаком. Неярким, светло-розовым, почти прозрачным — цвет, подходящий для женщины в годах.

— Ну и как? — спросила Юдит. — Нашли зоосад?

На плите стояли кофейник и кастрюлька с остатками сбитых сливок. Я взглянул на часы над дверью кухни. Полдвенадцатого. Можно. Кофе мне все равно не хочется.

— Встретили нас очень любезно, — сказал я, открывая холодильник и доставая банку пива. — Поэтому Лиза спокойно рассталась со своим птенчиком.

Один стул у стола был свободен, но я почему-то решил, что неловко с пивом подсаживаться к женщинам. И остался стоять. Прислонился к буфету, открыл банку. Уже после двух глотков банка изрядно полегчала.

— Вы теперь новый домашний врач моей дочери? — спросила старая женщина, не глядя на меня.

— Нет, мама, — сказала Юдит. — Я же говорила тебе. Он новый домашний врач Ралфа.

Тут мать Юдит повернула голову в мою сторону.

— Но тогда по телефону вы сказали иначе. Вы сказали…

— Можно? — спросил я. Быстро шагнул вперед, взял со стола пачку сигарет и зажигалку.

— Мама, сиди спокойно, не то все испортишь, — сказала Юдит.

— Он сказал, что он твой врач, — продолжала мать Юдит.

Я закурил сигарету и бросил пустую пивную банку в ведро. Потом открыл холодильник, достал новую банку. Юдит вопросительно посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— Да, вы запомнили совершенно правильно, — сказал я, глядя на Юдит. — Видимо, я тогда оговорился. Сказал, что я домашний врач вашей дочери.

Я знал по своей врачебной практике: комплименты старикам по поводу их превосходной памяти срабатывают безотказно.

— Вот видишь! — в самом деле сказала мать Юдит. Юдит подмигнула мне. А я ей. — Вот видишь, я вовсе не страдаю альцгеймером.

— Для этого вы, Вера, еще слишком молоды, — ввернул я.

Наверно, пиво придало мне самонадеянности. Раньше я никогда не называл мать Юдит по имени. Но и обращение к женщине по имени тоже действовало безотказно, я знал, и не только по врачебной практике, но и вообще. Причем делать это надо почаще. Лучше всего в каждой фразе.

Мать Юдит (Вера) хихикнула.

— А он симпатичный, — сказала она дочери. С ногтями они закончили. Она встала, помахала растопыренными пальцами. — Нет, правда симпатичный. Я видела, как он общается со своими дочерьми.

Только теперь она посмотрела на меня. Щеки у нее порозовели. Щеки, почти не тронутые морщинами. Осмотрительная жизнь. Без эксцессов. Жизнь на зерновом хлебе и пахте. С долгими велопрогулками по природным заказникам.

— Да-да, — продолжала она, глядя прямо на меня. — Я же не слепая. Видела, как вы опекаете своих дочек. Не все отцы такие. И по вашим дочерям видно, что они очень вас любят. Они не притворяются. Это чистая правда.

Теперь настал мой черед слегка покраснеть. Во-первых, я не мог припомнить, чтобы мать Юдит когда-нибудь произносила одну за другой столько фраз, тем более обращаясь ко мне. Во-вторых, я уловил некий укор, легкие саркастические нотки, когда она сказала «не все отцы такие». Может, мне почудилось, но, произнося эту короткую фразу, она вроде бы искоса взглянула на свою дочь.

Я смотрел ей в глаза. Пытался предостеречь от себя самого. Вероятно, выбор дочери не оправдал ее надежд. Не все отцы такие. Она находила меня «симпатичным». По всей видимости, симпатичнее, чем Ралф Мейер. Но ведь и я не настолько симпатичен — по крайней мере, не настолько, как она думает.

Из сада донесся смех. Кто-то захлопал в ладоши. Кто-то свистнул. Мать Юдит обернулась к окну, Юдит тоже глянула наружу:

— О, ты должен это видеть!

Два шага — и я у окна. Можно выбрать, где стать — слева от кухонного столика, рядом с матерью Юдит, или справа, рядом с Юдит, которая по-прежнему сидела.

Я выбрал место подле ее матери.

Внизу, у бассейна, Юлия и Лиза стояли на трамплине. Алекс с Томасом сидели на бортике, свесив ноги в воду. Сначала вперед выбежала Юлия. В самом конце трамплина она остановилась, поднялась на цыпочки, вскинула руки вверх, как балерина. Затем руки скользнули вниз, она дважды крутанулась вокруг своей оси и вернулась к началу трамплина. Алекс зааплодировал. Томас трижды громко свистнул, сунув пальцы в рот.

Теперь настал черед Лизы. Она устремилась к концу трамплина куда проворнее сестры, в один миг очутилась там и закружилась так быстро, что потеряла равновесие и навзничь рухнула в воду. На сей раз в ладоши захлопали оба мальчика. Алекс схватил развернутый садовый шланг, лежавший подле бассейна, открыл кран и направил струю на Юлию. Я ожидал, что моя дочь бросится наутек, но она не сдвинулась с места. Наоборот, даже выпрямилась и стала на цыпочки, меж тем как вода лилась на ее бикини и голый живот. Потом заложила руки за голову, приподняла мокрые волосы, словно собираясь заколоть их на макушке, но тотчас отпустила.

— Вы бы поосторожнее! — крикнула Юдит в открытое окно.

Совершенно излишнее предостережение: судя по всему, обливание происходило на добровольной основе. Я завороженно смотрел на свою старшую дочь. Нет, я не ошибся: за струей, точнее, там, где вода разлеталась облачком крохотных брызг, плясала крохотная радуга.

— Мы играем в Мисс Мокрая Футболка, мама! — крикнул Томас, рупором приставив ладони ко рту. — Юлия выигрывает!

— Вовсе нет! — воскликнула Лиза, которая как раз выкарабкалась по лесенке на бортик бассейна. — Теперь облей меня, Алекс! Давай!

Юдит повернула голову, взглянула на меня. По ее лицу было видно, что она едва сдерживает смех. Я пожал плечами и рассмеялся.

— До чего же милые девочки! — сказала мать Юдит. — Счастливчик ты, Марк, прелестные у тебя дочки. Впору позавидовать. — Она шагнула прочь от окна. — Что-то я устала. Пойду, пожалуй, прилягу.

23

Мы сидели друг против друга за кухонным столиком. Юдит налила себе бокал белого вина, бросила туда два кубика льда. Я достал из холодильника третью банку пива. Юдит поставила на стол мисочку с оливками. Оба мы закурили по второй сигарете.

Минуту-другую мы молчали. Смотрели в сад и на бассейн, где как раз закончились выборы Мисс Мокрая Футболка. Алекс с Юлией улеглись в один шезлонг. Юлия положила голову Алексу на плечо, рука ее с растопыренными пальцами лежала у него на животе, прямо под пупком. Томас и Лиза куда-то скрылись, но из-за дома доносились голоса и стук шарика для пинг-понга.

Впервые после нашего прибытия в этот дачный дом мы с Юдит оказались наедине. Я посмотрел на нее. Протянул руку, взял ее за пальцы, осторожно потянул к себе.

— Марк… — Она положила сигарету в пепельницу. Вздохнула поглубже, быстро глянула в окно, потом на меня. — Я не знаю, Марк… Не знаю как…

— Мы можем немножко прогуляться, — сказал я. — Или съездить на пляж. На моей машине.

Я все еще тянул ее за пальцы. Гладил по руке. Поехать можно куда угодно, думал я. Не на пляж, а наугад в дюны, по какой-нибудь из множества извилистых песчаных дорог вдоль побережья. Мне вспомнилась почти заброшенная парковка на лесной прогалине, куда мы однажды заезжали. А после час с лишним топали пешком к одному из Ралфовых пляжиков. Но нам пляж ни к чему. Сойдет и парковка.

— Я не знаю, как мама… — сказала Юдит. — Не знаю, что она подумает, когда проснется, а нас тут не застанет.

— Мы оставим ей записку. Дескать, уехали в магазин. — Я приподнял банку с пивом, улыбнулся. — Скажем, за пивом.

Юдит бросила быстрый взгляд на приоткрытую дверь кухни.

— Марк, у меня… странное чувство. — Она говорила очень тихо, почти шепотом. — В самом деле странное. Мне как-то не по себе. Мама. Дети. Твоя жена… Они ведь могут вернуться в любую минуту.

Я поставил банку на стол, тоже положил сигарету в пепельницу.

— Юдит… — Я наклонился над столом, ее лицо было теперь совсем близко. Она смотрела на бассейн.

— Погоди… — Она высвободила свою руку из моей, встала и на цыпочках подошла к кухонной двери. Там обернулась, приложила палец к губам. — Я сейчас, только гляну.

Она оставила дверь открытой. Я провожал ее взглядом, пока она, по-прежнему бесшумно, прошла в гостиную, а оттуда свернула налево, в коридорчик, где находились ванная и спальни. Я взял из пепельницы свою сигарету, затянулся. Первая сигарета, которую я выкурил неделю назад в кемпинге, и на вкус была точь-в-точь как первая. Голова у меня закружилась, как тогда, в одиннадцать лет, на школьном дворе. Но теперь сигареты вызывали те же ощущения, что и пятнадцать лет назад, прежде чем я бросил курить. Обыкновенные ощущения. Сигареты как сигареты. Два дня назад я купил себе пачку.

От спален донеслись приглушенные голоса. Я глубоко вздохнул и встал. В холодильнике осталась всего одна банка пива. Действительно самое время кому-нибудь съездить в магазин.

Я открыл банку, поднес ко рту. И еще стоял возле холодильника, когда вернулась Юдит. Все произошло быстро. Я обнял ее за талию, притянул к себе. Сперва поцеловал в шею. Отставил банку на буфет. Свободной рукой отвел назад ее волосы, поцеловал еще раз, ближе к уху. Она хихикнула, положила руки мне на грудь, словно собираясь оттолкнуть. Но сопротивлялась слабо. Я опустил руку к ее ягодицам, поверх бикини на ней была тонкая блузка, приподняв которую мои пальцы скользнули под резинку трусиков.

— Марк… — прошептала она. — Моя мама… она не спит. Она…

— Юдит, — сказал я ей на ухо. — Милая, красивая Юдит.

Тут я почувствовал ее руку. Ее пальцы. Они теребили что-то возле моего живота. На мне была рубашка с пуговицами, навыпуск, поверх шорт. Она подняла рубашку вверх, одновременно расстегнув две пуговицы. Ногтями пощекотала под пупком, потом рука скользнула ниже. От ее уха до губ было совсем близко. Но я преодолевал это расстояние целую вечность. Между тем моя рука целиком пробралась к ней в трусики. Открытая ладонь лежала на ее ягодицах. Я нажал тихонько, потом посильнее. Она подняла голову, просунула кончик языка между моими губами. Лизнула кончик моего языка и тотчас убрала свой. Глаза у нее закрылись. Как у всех женщин. Я глаза не закрывал. Как все мужчины. А поскольку не закрывал глаз, видел и кухонную дверь. За волосами Юдит. За своим предплечьем и рукой (другой рукой, не той, что сжимала ее ягодицы), которая зарылась ей в волосы.

Иногда так бывает с книгой, оставленной на столе. Выходишь на минутку из комнаты, а когда возвращаешься, книга лежит по-другому. Вот так и я твердо знал, что Юдит, вернувшись на кухню, дверь не закрыла. Оставила маленькую щелочку.

Во всяком случае, мне запомнилось, что в тот миг, когда я привлек ее к себе, дверь была приоткрыта чуть-чуть, а теперь щелка стала шире. Дверь по-прежнему приоткрыта, но щелка увеличилась.

В ту же секунду я заметил в щелке движение. Тень на полу, не больше. Беззвучную тень. Порой секунды растягиваются в некую новую единицу времени. В точности совпадающую с биением сердца. Я неотрывно смотрел на дверь. Должно быть, почудилось. Но тень двинулась снова. Ошибка исключена. За дверью кто-то стоял.

Я убрал руку из трусиков Юдит, положил на низ ее живота. Слегка отодвинул ее от себя, одновременно выпростал другую руку из ее волос.

Юдит явно думала, что все это часть озорной прелюдии, что я опробовал новый вариант. Притянуть. Оттолкнуть. Повременить. Она не то вздохнула, не то застонала, засмеялась и обхватила рукой мою руку у себя на животе.

Однако открыла глаза. Посмотрела на мой рот. На мои губы, беззвучно произносившие: Дверь. Кто-то стоит за дверью.

До сих пор Юдит стояла на цыпочках, но теперь опустилась на всю ступню и стала сантиметров на десять ниже. Посмотрела вверх, на меня, я видел, как ее зрачки расширились и тотчас снова сузились. Она выпустила мою руку, оттолкнула меня.

— Хочешь еще пива, Марк? — спросила она. — Я гляну. Надеюсь, еще осталось.

Голос звучал нормально. Слишком нормально. Так звучит голос, изо всех сил старающийся звучать нормально. Обеими руками она пригладила волосы. Я одернул рубашку, застегнул пуговицы.

Так мы стояли, точно двое подростков, застигнутых врасплох. На щеках Юдит горели пятна румянца. Мое лицо, несомненно, тоже изменило цвет. Можно привести волосы в порядок, худо-бедно расправить одежду, но румянец все равно выдаст.

Юдит сделала шаг-другой назад, к двери. Одновременно показывая мне жестом: открой холодильник.

Но я поступил иначе. Сделал кое-что другое. Позднее сам не раз спрашивал себя почему. Предчувствие, говорят люди, но тут было что-то посильнее предчувствия. Дрожь. Учащенное сердцебиение. Или, скорее, пропущенный удар сердца. Мгновение из фильма ужасов: окровавленная простыня откидывается, и под ней вправду кто-то лежит. Труп. Труп с пробитым черепом, руки и ноги умело отпилены и уложены в мусорные мешки.

Я подошел к окну, посмотрел вниз. У бассейна никого. Шезлонг, где только что лежали Алекс и Юлия, пуст.

— Мама?

Обернувшись, я увидел, как Юдит рывком распахнула дверь.

— Мама?

Я высунулся в окно — подоконник располагался чересчур низко, — и, высунувшись, я едва не потерял равновесие. Сердце стучало все громче. Паника. Адреналин. Сердце готовится к бегству, так подсказывала мне практика. К бегству или к схватке. Работает вовсю, качает кровь, чтобы поскорее доставить кислород во все уголки и закоулки тела. Туда, где кислород сейчас нужен в первую очередь: в ноги, чтобы они могли бежать, в руки, чтобы кулаки могли со всей силой врезать противнику по физиономии.

Я никого не видел. Прислушался. Навострил уши, как говорится, хотя навострить уши способны лишь животные. Ничего не слышно. Полное безветрие. Разомлевшие листья деревьев неподвижно висят на ветвях. Часто в такие дни слышишь кузнечиков, но даже для них сейчас было чересчур жарко.

Мне чего-то недоставало, поначалу я не мог сообразить чего. Звука в тишине. Звука, который вот только что был…

Шарики пинг-понга! Перестук шариков!

Я затаил дыхание. Но слух меня не обманул. За домом, там, где стоял теннисный стол, царила тишина.

— Мама? — Юдит шагнула за дверь, в гостиную. — Мама?

Теперь и я тоже направился к кухонной двери. Как можно спокойнее. Как можно нормальнее. Ничего не случилось, твердил я себе. Пока ничего. Попробовал улыбнуться. Веселой улыбкой. Но губы так пересохли, что стало больно.

Мимо Юдит я прошел прямиком к входной двери.

— Марк…

Она стояла у двери в ванную, нажимала на ручку, но дверь была на замке.

— Мама, ты здесь?

— Пойду гляну на улице, — сказал я, открывая наружную дверь, спустился по лестнице и по кирпичной дорожке зашагал к бассейну.

Не спеши так, вовремя спохватился я. Спешка ни к чему. Ничего не случилось. Если мои дочери еще в саду, я не должен выглядеть встревоженным. Запыхавшийся, разгоряченный отец не тот сигнал. Что стряслось, папа? Ты же красный как рак! Будто привидение встретил.

Я замедлил шаги. У покинутого бассейна остановился. Мимолетную секунду глядел в воду. Поверхность ее отражала верхушки деревьев и ярко-голубое небо. Прищурив глаза, я быстро осмотрел дно. Но ничего не увидел. Нет там неподвижного тела с волосами, веером колышущимися в воде. Только голубая плитка.

Я прошел дальше, за дом. У стола для пинг-понга тоже никого. Ракетки лежали каждая на своей половине стола. Одна — поверх шарика.

Палатка. Молния застегнута. Я не хотел застать дочерей врасплох, а тем более пугать. Поэтому кашлянул.

— Юлия?.. Лиза?..

Присел на корточки, расстегнул молнию — в палатке никого не было. Двинулся дальше, обошел вокруг дома и в итоге опять очутился у лестницы. Снова заставил себя не перепрыгивать разом через две ступеньки, поднимаясь наверх.

— Мама принимает душ, — сказала Юдит, которая так и стояла возле двери ванной.

— А дети? Ты видела детей?

Не дожидаясь ответа, я прошел в коридорчик, где были спальни. Постучал к Алексу и Томасу. Тишина, но я уловил какое-то невнятное бормотание — вроде радио, включенного очень тихо.

Я открыл дверь. Все четверо — Алекс, Томас, Лиза и Юлия — лежали рядышком на сдвинутых кроватях. Томас, который устроился посередине, держал на коленках ноутбук.

— Привет! — бодрым тоном сказал я и тотчас сообразил, что тон слишком бодрый, но уже ничего поделать не мог. — Вот вы где, оказывается! — Я бы с удовольствием врезал себе по физиономии. Как бьешь кулаком по телевизору, когда изображение вдруг пропадает и на экране мельтешит «снег». Мне хотелось вышибить эту притворную бодрость.

Лиза быстро взглянула на меня, Юлия делала вид, будто в комнату вообще никто не входил. Один только Алекс слегка шевельнулся, немного отпустил плечи моей старшей дочери.

Томас засмеялся чему-то на экране. Алекс, Юлия и Лиза остались серьезны.

— Что смотрите? — спросил я.

Мне пришлось повторить вопрос, только тогда они ответили.

— «Южный парк», сударь, — сказал Алекс.

Он когда-нибудь раньше так меня называл? Не помню. Не могу припомнить. Каролину и меня он все время называл на «вы», хоть мы и твердили, что в этом нет нужды.

Я перевел дух. Больше никакого бодрого тона!

— Не хотите сыграть в пинг-понг? Устроить турнир? Всем вместе?

С ответом вновь помедлили.

— Пожалуй, — в конце концов сказал Алекс.

Я посмотрел на Лизу и Юлию. Возможно, мне показалось, но Юлия, в первую очередь Юлия, словно бы смотрела на экран ноутбука без всякого интереса. Словно бы изо всех сил старалась совершенно не замечать моего присутствия.

— Юлия? — Сердце опять забилось учащенно. Кончиком языка я облизал пересохшие губы. Виновным кончиком языка, тотчас мелькнуло в голове. Я попытался прогнать эту мысль, но с половинчатым успехом. Любой ценой необходимо избежать дрожи. Дрожи в голосе. Дрожи в нижней губе. В руках и ногах. Во всем теле. — Юлия!

Она наконец-то подняла на меня глаза. Медленно. Взгляд нейтральный.

— Юлия, я к тебе обращаюсь!

Она продолжала смотреть на меня.

— Я слышу. И что ты хотел сказать?

А правда, что я хотел сказать? Сам не знаю. Что-нибудь про турнир по пинг-понгу. Нет, про это я уже говорил. Я смотрел дочери прямо в глаза. И ничего не видел. Ни укоризны. Ни досады. Может, ее просто раздражало, что я торчу на пороге.

— Ты пьешь достаточно, Юлия? День-то очень жаркий. Надо следить, чтобы не было обезвоживания. Вам всем надо за этим следить. Может, приготовить вам большой кувшин лимонада?

Разом столько всякой чепухи. А главное, шито белыми нитками. Юлия снова перевела взгляд на экран компьютера.

— Давай, — сказала она.

— Спасибо, сударь, — сказал Алекс. — А можно и просто колы.

Я постоял еще секунду-другую. Мог бы что-нибудь сказать. Повысить голос. Так с отцом не разговаривают! Но что-то шепнуло мне, что момент неподходящий. Что я не вправе… Это мне шепнул другой голос, голос виновного языка.

Я вышел в коридорчик, когда мать Юдит появилась на пороге ванной. В белом купальном халате, с тюрбаном из полотенца на голове.

— Привет, Марк, — сказала она. Посмотрела на меня, улыбнулась. А затем прошла мимо, в свою комнату.

Я взглянул на Юдит. Она пожала плечами и развела руками: мол, я тоже не знаю. В ту же минуту мы услышали, как на улице хлопнула дверца машины. Потом вторая. Всего четыре хлопка.

— Господи, — сказала Юдит. — Быстро же они вернулись.

Я шагнул к ней. Взял ее за голое плечо.

— Спокойно. Держимся как обычно. Ничего ведь не случилось.

Я прошел к входной двери, открыл ее. Внизу возле Ралфовой машины стояли Каролина, Эмманюель и Стэнли. Ралф склонился над багажником.

— Привет! — сказал я. Опять бодро, но, по крайней мере, теперь бодрость была естественной. Я помахал рукой.

Одна только Каролина смотрела на меня.

— Привет! — сказала она.

— Марк! — окликнул Ралф. — Иди сюда, поможешь. Вместе со Стэнли. Тяжелая тварюга.

Он вытаскивал что-то из багажника. Я увидел хвостовой плавник рыбины. Огромной рыбины.

— Рыба-меч, Марк! — крикнул Ралф. — Мы никак не могли пройти мимо. Вечерком зажарим. Полакомимся будь здоров!

24

В этот субботний вечер отмечали праздник середины лета. С фейерверком и веселыми кострами на пляже. Уже днем началась пальба. Не такой фейерверк, как у нас. Не ракеты, рассыпающиеся десятками красочных огней, но исключительно тяжелые, глухие разрывы. По звуку словно и не фейерверк, а артобстрел или бомбежка. Разрывы, отдающиеся глубоко в груди. Под ребрами. Под сердцем.

Мы собирались все вместе поехать на пляж. Но сперва, конечно, надо было пообедать. Меч-рыбу Ралф порубил на куски. Топором, на плитках террасы. Поначалу дети находили это невероятно интересным, однако с каждым ударом топора отступали на шаг назад. Вывалились внутренности: печень, куски икры, плавательный пузырь, а еще какой-то блестящий темно-бурый орган размером с мяч для регби, названия которого никто не знал. Порой Ралф прорубал рыбину насквозь, и тогда осколки плиток летели во все стороны.

— Ты бы поосторожнее, дорогой, — сказала Юдит. — Нам ведь надо будет получить в квартирной конторе внесенный залог.

Но Ралф явно орудовал топором с таким удовольствием, что вроде как и не слышал. Он сидел на корточках, скинув шлепанцы. Я смотрел на его босые ноги, топор-то иной раз обрушивался на плиточный пол в опасной близости от его пальцев. Смотрел я как врач. Старался прикинуть, что буду делать. Если положить пальцы на лед, в больнице можно пришить их на место. Кто-то ведь должен сохранить присутствие духа, если Ралф рубанет топором по одному или нескольким пальцам. Доктор рядом. Ему придется остановить кровотечение и завернуть пальцы в мокрое полотенце со льдом. Женщины и дети, пожалуй, попа́дают в обморок, один только доктор, вероятно, и не потеряет голову. Юдит, неси лед из холодильника! И мокрое полотенце! Каролина, помоги мне наложить жгут на колено, он теряет слишком много крови! Стэнли, заводи машину и откинь заднее сиденье! Юлия, Лиза, Алекс, Томас, живо в дом, вы только путаетесь под ногами. Не трогайте Эмманюель, пусть там и лежит, подсуньте подушку ей под голову, она скоро очнется… Я мог бы с блеском исполнить эту роль, которая прямо-таки создана специально для меня, но, по правде говоря, топор всего один раз оказался в полусантиметре от Ралфова большого пальца. После этого он действовал осмотрительнее.

— Чего смотришь, Марк? — сказал он. — Ну да, небось уже аппетит разыгрался. Будь добр, принеси мне еще пивка, а?

Настал вечер. Временами из жаровни вырывались высокие языки пламени. Мы сидели на террасе, потягивая белое вино и пиво. Юдит поставила на стол мисочки с оливками, анчоусами и пикантными сосисочками. На решетке барбекю шипели куски меч-рыбы. Когда я смотрел на Юдит, на ее лицо, золотисто-желтое в отблесках огня, она опускала глаза. Каролина глядела в пространство перед собой, маленькими глотками прихлебывая вино. Казалось, и она тоже изо всех сил старается не смотреть на меня. Я сижу здесь, всем своим видом говорила она. Сижу здесь, но предпочла бы находиться где-нибудь в другом месте.

Томас с Лизой играли в пинг-понг. Алекс и Юлия опять устроились в одном шезлонге возле бассейна. У каждого в ухе белый наушник от айпода Юлии. За минувшие несколько часов я раз-другой пытался вступить в прямой контакт со старшей дочерью, но безрезультатно. На каждый мой вопрос она пожимала плечами и тяжело вздыхала.

«Хочешь потом поехать на пляж? — спросил я, просто чтобы о чем-нибудь спросить. — Посмотреть на фейерверк?»

Она пожала плечами. И вздохнула.

«Если вам неохота, можно остаться здесь, — продолжал я, чувствуя, как вспыхнуло лицо. — Поиграть в карты или еще во что-нибудь… В монополию…»

Юлия руками подняла волосы вверх и опять отпустила.

«Посмотрим», — сказала она, отвернулась и пошла прочь. Даже взглядом меня не удостоила. Казалось, все женщины, соревнуясь друг с дружкой, не смотрели на меня. Исключение составляли только Лиза и мать Юдит. Пока готовились к обеду, Вера несколько раз мне улыбнулась. А когда Ралф рубил меч-рыбу, даже головой тряхнула, улыбаясь мне. А Лиза? Лиза по-прежнему смотрела на меня так, как одиннадцатилетние дочери смотрят на своего отца. Как на идеального мужчину. Мужчину, за которого позднее выйдут замуж.

Я непременно должен попробовать заглянуть Юлии в глаза, решил я. Ее глаза не солгут. Одного взгляда будет достаточно. В глазах дочери я прочту ужасную правду. Или нет. Возможно ведь, что все это плод моего воображения. Может быть, что-то произошло между нею и Алексом. Может быть, она быстро «повзрослела», как говорится, и больше не нуждается в опеке отца. Такова биология. С биологией не поспоришь.

— Ты нынче рассказывал нам кое-что интересное, Стэнли, — сказал Ралф, раскладывая по тарелкам первые готовые куски меч-рыбы. — В машине. Марку, наверно, тоже будет любопытно.

Больше из вежливости, чем из любопытства, я взглянул на Стэнли. Если замечу у него на лице хотя бы тень недовольства, настаивать не буду. Он воткнул вилку в меч-рыбу, отчего на тарелке сразу образовалась лужица, отрезал солидный кусок, отправил его в рот, потом сказал:

— А-а, ну да.

В этот миг из соседнего сада взмыла в воздух петарда. Они взлетали и раньше, но не так близко. Все затаили дыхание, меж тем как она со свистом, оставляя позади искристый след, устремилась ввысь. Затем раздался грохот. Грохот и яркая вспышка. Точнее, наоборот. Вспышка опередила звук. Петарда взорвалась прямо у нас над головами, осветив наши лица белой вспышкой взрыва, а грохот грянул секунду спустя. Точь-в-точь такой, как прежде. Тяжелый и глухой. Удар молнии. Прямое попадание артиллерийского снаряда. Взрыв автомобиля. Но на сей раз так близко, что, казалось, заполнил все тело. Изнутри. Начался под желудком, громовым раскатом прокатился внутри грудной клетки и в конце концов через челюсти и барабанные перепонки снова вышел наружу. Женщины и дети взвизгнули. Мужчины и мальчики чертыхнулись. Одна из бутылок упала и вдребезги разбилась о плитки террасы. Где-то на улице заработала автомобильная сигнализация.

— Зараза! — воскликнул Ралф, уронивший на пол кусок меч-рыбы.

Грохот еще несколько раз эхом прокатился в дюнах. Потом все стихло.

— Ого! — Это был Алекс. Они с Юлией выдернули белые наушники из ушей и вскочили с шезлонга. Юлия испуганно озиралась по сторонам. Посмотрела на свою мать. На Ралфа. На Юдит. Даже на Стэнли и Эмманюель. Почти что на всех и каждого, кроме меня.

— Папа, папа! Можно, мы тоже запустим? — Томас мчался к нам от теннисного стола. — Папа, давай мы тоже погремим, а?

— Нет, это все-таки уже ненормально, — сказала Юдит. — Господи, ну что в этом забавного?

— Мне показалось, из меня весь воздух выжали, — сказала Каролина.

Я смотрел в лицо Юдит, на котором читалось искреннее недоумение. Каролина прижала ладонь к груди и несколько раз глубоко вздохнула. В этот миг я подумал о различиях между мужчинами и женщинами. О различиях, не поддающихся объяснению.

Мужчины любят жуткий грохот. Чем он сильнее, тем лучше. В глазах женщин это делает их моложе. Ребячливее. До такой степени моложе и ребячливее, что женщины снисходительно улыбаются. Они остаются детьми, говорят женщины друг дружке. И справедливо. Помню, как шестнадцатилетним мальчишкой я, запуская фейерверк, послал к черту все предписания. Фитилем я не пользовался. Только открытым огнем. Настоящим пламенем. От спички или от зажигалки. Я хотел видеть огонь, а не тускло тлеющий фитиль. И отнюдь не устанавливал петарды на безопасном расстоянии, в пустых бутылках. Я запускал их с руки. Хотел чувствовать пальцами силу ракеты. Тогда часть этой силы становилась моей. Первые разы я держал так крепко, что щепки от деревянной лучины занозами впивались в пальцы, когда ракета рывком высвобождалась из моей хватки и неслась в вышину. Позднее я научился держать как надо. Свободно. Петарда обладала собственной волей. Стремилась ввысь. В такие минуты я думать не думал о том, что вечер праздничный. Не говоря уже о новом годе, который скоро начнется. Я думал о войне. О ракетах и зенитках. Об освободительных движениях, которые портативными противовоздушными ракетами, с плеча, сбивали геликоптеры и транспортные самолеты противника, превосходившего их по уровню техники. Часто я не мог устоять перед соблазном и направлял ракеты по более наклонной траектории, чем, строго говоря, диктовала безопасность. Тогда они врезались в окна соседей через дорогу. «Извините! — кричал я, когда окно открывалось и перепуганные соседи высовывались наружу. — Извините, она полетела не туда». Я корчил самую что ни на есть невинную физиономию. Физиономию футболиста, подставляющего подножку противнику и наносящего ему опасную для жизни травму. Извини, я поскользнулся… Следующую ракету я нацеливал на группу веселящихся людей дальше по улице. Это же война. Войну лучше выиграть, а не проиграть. Так учит история. И биология. Лучше убить кого-то, чем быть убитым самому. С незапамятных времен мужчина стережет вход в пещеру. Тех, кто пытается туда прорваться, надо принудить к бегству. Людей. Зверей. А тот, кто продолжит лезть на рожон, пусть после не говорит, что его не предупреждали. «Мужчина избегает схватки, только если превосходство противника слишком велико, — учил на лекциях по медицинской биологии профессор Херцл. — Когда противник равен ему силой или слабее, он оценивает свои возможности. Сжимает кулаки. Взвешивает в руке меч. Или пистолет. Поворачивает башню танка на долю секунды быстрее, чем противник. Целится и стреляет. И выживает».

Томас стоял теперь подле отца.

— У тебя есть петарды, папа?

Ралф наклонился, поднял упавший с большой двузубой вилки кусок рыбы, снова положил его на жаровню. На лице у него заиграла широкая улыбка:

— Посмотри в сарае, сынок. Дверь, что за столом для пинг-понга. Ты тоже, Алекс.

Мальчики помчались на задворки, а я вдруг ощутил пустоту. Где-то внутри, за сердцем. Ралф запасся фейерверком. А я этого не сделал. Вчера ведь проезжал мимо ларька, где торговали фейерверками. Ларек из гофрированного пластика стоял на краю деревни. Я помедлил в нерешительности. Сбросил скорость. Надо бы поглядеть, что у них есть. Но свободного места на парковке не оказалось, и я поехал дальше.

Будь у меня два сына, как у Ралфа, я бы в крайнем случае припарковался даже в пяти километрах, подумалось мне сейчас. Но у меня две дочери. Я вспомнил проводы старого года несколько лет назад. Вопреки голосу рассудка я все же купил тогда пачку петард и шутих. В полночь установил на крыльце перед дверью пустую бутылку с первой ракетой. Связал вместе фитильки трех небольших петард и подбросил их вверх. Но Юлия и Лиза остались в дверях. При первом разрыве обе съежились и попятились в дом. Потом на пороге появилась и Каролина. Все трое смотрели на меня. Я запустил еще несколько петард. Надел на одну пустую жестянку, чтобы рвануло погромче. Каролина тем временем дала девочкам по бенгальскому огню, однако на улицу они так и не вышли. Стояли на пороге, вытягивая руки как можно дальше, чтобы искры не упали на дверной коврик. Оттуда и смотрели на своего отца. Ведь он, мягко говоря, вел себя странно. Как двенадцатилетний мальчишка. Женщины в войну шьют солдатскую форму. Снаряжают на фабрике боеприпасы. Вносят вклад в обеспечение военных действий, так это называется. Но стрелять предоставляют мужчинам.

— Папа, папа! Можно, мы прямо сейчас запустим?

Алекс и Томас вернулись с двумя пачками петард в охапке. Некоторые длиннее их самих. И было их столько, что мальчишки едва тащили. Две-три упали на пол.

— Может, еще немного повременим? — сказал Ралф. — Через часок пойдем все вместе на пляж.

— Но соседи-то запустили, — сказал Алекс.

— Ну па-ап, — сказал Томас. — Пожалуйста!

Ралф покачал головой. Смеясь, взял со стола пустую бутылку.

— Ладно, только одну.

Я смотрел на штабель петард на террасе. Самые маленькие и те длиной не меньше метра. Сейчас, когда лежали на кирпичном полу террасы, они живо напоминали конфискованный арсенал. Секретные запасы партизанского движения или террористической ячейки. Враг, превосходящий их в технике, располагал танками и самолетами. Захватчики имели вертолеты, с которых стреляли ракетами с лазерным наведением, однако примитивные «Хассамы», которые поражали произвольные гражданские цели, наносили куда больший психологический ущерб.

— Нет, не здесь, — сказал Ралф. — Нельзя так близко от остальных петард. Одной искры достаточно — и мы все взлетим на воздух, заодно с домом. Лучше пальнуть от бассейна.

— По-твоему, это хорошая идея? — спросила Юдит.

— Лучше бы подождать до тех пор, когда поедем на пляж, — сказала Каролина.

— Я иду в дом, — произнесла мать Юдит.

Но Ралф только рассмеялся:

— Да поймите вы, мальчики ждать не могут.

От петарды, которую Алекс и Томас установили в бутылке на краю бассейна, я перевел взгляд на своих дочерей. Когда подожгли фитиль, обе заткнули уши. Юлия взвизгнула, когда ракета с шипением и свистом вылетела из бутылки, которая упала и разбилась, причем несколько осколков угодили в бассейн.

Взрыв последовал неожиданно быстро. Резкий и басовитый, резче и басовитее, чем от соседской петарды. Он начался под ногами, прокатился вверх, наполнил гулом всю грудную клетку и закончился в голове. Дыхание на миг совершенно прервалось. На сей раз сработала сигнализация нескольких машин. Собаки залились истерическим лаем. Юлия с Лизой взвизгнули.

— Merde![11] — воскликнул женский голос, и, обернувшись, мы увидели Эмманюель, в руках у нее был кусочек основания и разбитая ножка бокала. Остальное осколками валялось под ногами. По белой блузке расползались большие красные пятна.

— Ну что, поставили на своем?! — воскликнула Юдит.

— Еще одну! Еще! — завопил Томас.

— Зараза! — сказал Алекс, присвистнув сквозь зубы. — Чума! Улёт!

— Ладно, еще одну, — смилостивился Ралф.

— Ну как ты только можешь! — сказала Юдит. — Будь добр, забирай их, езжайте с этой забавой на пляж! Ралф, надеюсь, ты меня слышал?

Ралф примирительным жестом поднял обе руки вверх:

— О’кей, о’кей, мы едем на пляж.

Меня снова захлестнуло глубокое сожаление. Как жаль, что я не купил петарды. Меня бы не усмирили так быстро, как Ралфа. Я попробовал поймать взгляд Каролины. Моя жена, конечно, не любительница громкой пальбы, но я не припомню, чтобы за все годы, что мы вместе, она хоть раз произнесла: Надеюсь, ты меня слышал, Марк?

В этот самый миг наши взгляды встретились. Каролина стояла рядом с Эмманюель, одну руку она положила девушке на плечо, пальцы другой аккурат прикоснулись к винным пятнам на ее блузке. Она повернула голову и посмотрела на меня.

И я отчетливо увидел: жена мне подмигнула. Я не очень-то понял, к чему относилось подмигивание — к облитой вином блузке Эмманюель или ко всей ситуации с петардой и злостью Юдит, да это и не имело особого значения. Каролина просто видела комичность. Мы непременно уедем в понедельник, сказала она, но мысленно уже явно попрощалась с Мейерами и их дачным домом. Нет, даже не попрощалась, а отмежевалась. Я тоже ей подмигнул, думая о давешних событиях на кухне. О кончике моего языка, скользнувшего по зубам Юдит, о моей руке на ее ягодицах. Думал о ее пальцах, расстегнувших кнопку на моих шортах. Петарды сгребли в охапку, кое-кто сходил в дом за кофтой или курткой, ведь скоро на пляже станет прохладно, затем мы все собрались возле машин. Эмманюель дала понять, что не поедет, и Стэнли в общем-то не старался ее переубедить. Мать Юдит тоже осталась дома.

Юлия и Лиза вместе с Алексом и Томасом решили ехать в машине Ралфа, на заднем сиденье. Перед тем как сесть на пассажирское место рядом с Ралфом, Юдит на миг прислонилась к дверце машины и посмотрела на меня. Я ответил на ее взгляд, задержал его, как задерживают взгляд женщины, занимаясь другим делом. Второстепенным. Я видел, как свет наружного фонаря над дверью гаража отражается в ее глазах. Думал о возможностях пляжа. Наверняка там полно народу. Мы потеряемся. Кое-кто потеряется. А другие как раз найдутся.

— Я вот думаю: может, мне тоже остаться здесь? — Каролина возникла рядом со мной, положила ладонь мне на предплечье.

— Да? — Я чуть наклонил голову, чтобы свет фонаря не падал мне на лицо. — Не хочешь, так и не езди. Ничего особенного. Раз ты устала, прокачусь один.

25

Иной раз прокручиваешь свою жизнь вспять, чтобы посмотреть, в какой точке она могла принять другое направление. А иной раз прокручивать вспять совершенно нет нужды — ты и сам еще не знаешь, но она прокручивается только вперед. Хочешь остановить кадр… Вот здесь, говоришь себе. Если б вот здесь я сказал что-нибудь другое… сделал что-нибудь другое.

Тем вечером я поехал на пляж. И вернулся совсем другим. Другим не на час, не на несколько дней, нет: навсегда.

Сажаешь пятно на брюки. На любимые брюки. Стираешь их десять раз подряд, при девяноста градусах. Трешь, скоблишь, выкручиваешь. Пускаешь в ход тяжелую артиллерию. Отбеливатели. Жесткие губки. Но пятно неистребимо. Если трешь и выкручиваешь слишком усердно, вместо одного пятна разве что возникает другое. Пятно, где ткань стала тоньше и обесцветилась. Обесцвеченное место — это воспоминание. Память о первом пятне. Теперь можно сделать две вещи. Выбросить брюки или всю оставшуюся жизнь ходить с этой памятью. Но выцветшее место напоминает не только о пятне. Оно напоминает и о времени, когда брюки еще были чистыми.

Если прокрутить достаточно далеко вспять, в кадре в конце концов появятся чистые брюки. Между тем ты уже знаешь, что чистыми они не останутся. Я знаю, что до конца своих дней буду прокручивать жизнь вспять. Здесь, раз за разом буду я спрашивать себя. Или еще раньше?.. Здесь? Я останавливаю кадр.

Вот здесь еще чисто.

А здесь уже нет.

Мы только-только съехали по дорожке на шоссе, когда Стэнли Форбс достал из нагрудного кармана пачку «Мальборо» и сунул мне под нос. Я благодарно вытащил сигарету.

— Смотри осторожнее, — сказал он.

— Что?

— Ты слишком забираешь вправо, мы чуть не снесли боковое зеркало вон того фургона.

Я принадлежу к числу людей, которые с трудом терпят критику по поводу своей манеры вести машину. Точнее, совершенно не терпят. Но, если честно, я прекрасно понимал, что Стэнли, скорее всего, прав. Знал ведь, что вообще-то выпил лишнего и садиться за руль мне бы не следовало. Перед отъездом я и сам на миг заколебался. Стэнли готов был отправиться на пляж в своей прокатной машине, стоял с ключами в руке, но в конце концов пожал плечами и сел ко мне единственным пассажиром.

— Спасибо, — сказал я теперь. — Тогда ты смотри направо, а я налево.

Я переключил передачу, сбавил скорость. Метрах в тридцати исчезли за поворотом красные габаритные огни Ралфова «вольво». Я осторожно затормозил у обочины. И все же услыхал, как шины со скрипом, похожим на зубовный скрежет, отерлись о бордюрный камень.

— Ты что делаешь? — спросил Стэнли.

— Да так, подумал кое о чем. Нынче праздник. На шоссе к пляжу наверняка стоит патруль. А я выпил многовато, мигом отберут права.

— О’кей.

— Но тут есть другая дорога. Песчаная. Как тебе известно, мы сперва несколько дней прожили в кемпинге. Если я отсюда отыщу кемпинг, то и дорогу найду.

Приложив некоторые усилия и несколько раз заехав в тупик, мы все-таки нашли песчаную дорогу, которая, по моим расчетам, должна вывести нас к кемпингу. Справа и слева высились деревья, я опустил боковое стекло и включил фары.

— Справа деревья, Марк, — сказал Стэнли. — И слева небось тоже.

Мы оба невольно рассмеялись, и, словно доказывая, что у меня все опять под контролем, я прибавил газу. Колеса засвистели по песку, машина, покачиваясь, рванулась вперед.

— Yeah! — сказал Стэнли. — Zebra One, we are on our way![12]

Наверно, это была цитата из фильма, которую мне полагалось бы знать, но, увы, я понятия не имел, откуда она. И спрашивать у Стэнли не хотел. Пожалуй, у меня были вопросы к кинорежиссеру, только другие. Сколько лет Эмманюель, собственно говоря? Она и трахается так же вяло, как выглядит, или, как часто бывает, внешность обманчива, и ты, старый хрен, за ней толком не поспеваешь? Она и в постели очки не снимает? Но эти вопросы я не задал. Спросил:

— Кстати, о чем это толковал Ралф? Перед обедом. Ты, мол, что-то рассказывал, что наверняка и мне интересно.

— Ах, это.

— Если неохота рассказывать, так и не надо. В другой раз.

Песчаная дорога между тем круто пошла вниз, временами в глубине среди деревьев мелькали огни — вероятно, прибрежные бары и рестораны. Мы ехали правильно.

Стэнли тоже опустил боковое стекло. Выбросил окурок, закурил новую сигарету.

— Через несколько месяцев после одиннадцатого сентября правительство Буша пригласило кой-кого из кинорежиссеров в Белый дом. Прежде всего тех, кто снимает научную фантастику. Стивена Спилберга, Джорджа Лукаса, Джеймса Камерона. И меня. Я сделал парочку научно-фантастических картин. Одну выпустили в Европе только на DVD, зато другая прошла на экранах с большим успехом. «Дрожь». Не знаю, может, ты видел?

Название показалось мне знакомым, хотя последний фильм этого жанра, который я видел, это, кажется, «Послезавтра».

— Нет, боюсь, не видел.

— Не важно. Дело тут в идее, стоявшей за приглашением. В Овальном кабинете собралась довольно многочисленная компания. Сам Джордж Буш, конечно, Дик Чейни, Доналд Рамсфелд, Джордж Тенет из ЦРУ и еще кое-кто: советник по национальной безопасности и несколько генералов. Ну и мы, кинорежиссеры. Орешки и бутербродики-канапе. Кофе и чай. А также пиво, виски и джин. Как выяснилось, речь шла о фантазии. О нашей фантазии.

Песчаная дорога сузилась. Завиляла. Крутые повороты, когда не видно, что там за ними. Я притормозил до второй скорости, в открытое окно слышал, как камешки бьются о днище. Пахло нагретой за день сосновой хвоей. И морем. Я подумал о Каролине, которая осталась в дачном доме. О мгновении, когда она на прощание бегло поцеловала меня в щеку. Ты не слишком много выпил? Способен вести машину?

— Пригласили нас затем, чтобы мы дали волю фантазии. Нашей фантазии, — продолжал Стэнли. — Не знаю, кому первому пришла в голову эта идея. Самому Джорджу Бушу или кому-то из его советников. Whatever[13]. Начали мы с чая и кофе, но затем быстро переключились на пиво и виски. Президент тоже. Выпил подряд несколько двойных виски. Дик Чейни и Доналд Рамсфелд налегали на джин. Кто-то включил музыку. Сперва Боба Дилана, потом Джими Хендрикса и «Дикси чикс». В каком-то смысле все это было fucking unbeleavable[14], так мне кажется сейчас. Но мы занимались тем, ради чего были приглашены, — фантазировали. До тех пор никому в голову не приходило, что террористы используют пассажирские самолеты в качестве оружия. Все усилия направляли на обеспечение безопасности самих самолетов. На предупреждение возможных взрывов на борту и взятия заложников. Самолеты, врезающиеся в башни, были просто немыслимы. И нас попросили вообразить немыслимое. Посредством нашей фантазии, той самой, посредством которой мы высаживали на Землю инопланетян и заставляли мстителей из будущего сводить счеты в прошлом, — посредством нашей фантазии мы теперь должны были представить себе, что могут замыслить террористы будущего. Но тут надо рассказать тебе кое-что другое. «Дрожь» я снимал по книге американского писателя. Сэмюэла Деммера. Не знаю, слыхал ли ты о нем.

— Да нет, пожалуй.

— О’кей, это не важно. Главное, я прочитал эту книгу. «Дрожь» Сэмюэла Деммера. И сразу увидел в ней фильм. Начал читать в двенадцать ночи и в шесть утра закончил. В восемь позвонил Деммеру. Сам. Обычно этим занимается мой агент, но я был в полном восторге и хотел лично высказать его автору. Деммер славился тяжелым характером. Никогда не выступал по телевидению, не давал интервью. На мой взгляд, весьма симпатичный тип писателя. Так или иначе, по телефону он сперва держался довольно сдержанно, казалось, его абсолютно не интересовало, что кому-то хочется экранизировать его книгу. Однако я расслышал на том конце линии и кое-что еще. Пожалуй, такое нередко слышишь в разговоре со сдержанными людьми. В глубине души они рады, что кто-то все ж таки позвонил. И можно немножко поболтать, хотя и не знаешь собеседника лично. Или как раз потому, что не знаешь лично. Я имею в виду, подобные люди зачастую вынуждены оправдывать свою репутацию. Live up to their reputation, как говорят в Штатах. К примеру, его совершенно не раздосадовало, что я позвонил так рано. Короче говоря, мы поладили. Потолковали о его книге и о возможностях экранизации, а потом он задал вопрос, который меня ошарашил. Вопрос, который заставил меня умолкнуть, но которого я себе никогда не задавал. Более того, позднее он стал девизом моей жизни. «Почему вы сами ничего не придумаете?» — спросил он. Честно говоря, на миг я был выбит из колеи. Не знал, что сказать в ответ. И в конце концов спросил: «Что вы имеете в виду?» В трубке послышался глубокий вздох. «Именно то, что сказал, — отвечал Сэмюэл Деммер. — Мне кажется, у вас полно идей. В смысле собственных идей. Зачем вам снимать фильм, основанный на чужой идее? Почему вы сами не придумаете фильм?» После этого мы разговаривали еще полчаса, не меньше. Обо всем на свете. О книгах, которые нравились нам обоим. О фильмах. Позднее мы встретились. И сотрудничество получилось необычайно приятное и вдохновляющее. Но вопрос Деммера решительно изменил мою жизнь. Я сделал «Дрожь». Но, с его согласия, лишь по мотивам романа. «Based on the novel by Samuel Demmer»[15] поместили в итоге в конечных титрах. После «Дрожи» я уже никогда не делал экранизаций. Никогда. Воспринял слова Деммера всерьез и стал придумывать сам.

Фары высветили табличку возле дороги. На ней была нарисована палатка и написано название кемпинга, где мы провели в палатке две ночи. Еще восемьсот метров. Потом дорога пойдет еще круче вниз, как я запомнил с первого вечера, три-четыре крутых поворота — и пляж. Пока дорога прямая. Я прибавил газу.

— И что же вы придумали сообща в Белом доме? — спросил я. — Где будет следующий удар?

— В том-то и дело, — отозвался Стэнли. — Возможно, удара вообще не будет. То есть, может, и будет, но мы в тот день пошли гораздо дальше. Жаль только, все это top secret[16]. С нас взяли клятву, что за пределами Овального кабинета мы не скажем ни слова. Спилберг, правда, позднее чуток проговорился. Не помню, что именно он сказал, кажется, что-то совершенно невинное. Ведь главный вывод того хмельного дня: все будет куда хуже, чем ожидаешь увидеть в самом страшном сне. Вернее, не ожидаешь. И так уже было худо. A fucking nightmare[17]. Мы на пороге новой эпохи. Безопасности скоро не найдешь вообще. В буквальном смысле. Вообще. В свое время эпоха Возрождения началась с пушки нового типа. С пушки, которая могла насквозь пробить крепостные стены. Эта пушка и положила конец миропорядку, который знали тогдашние люди. Власть сменилась драматически. За несколько десятилетий кончился тысячелетний статус-кво. И сейчас близится нечто подобное. Мы, современный мир, Западная Европа, Америка, частично Азия, — та самая крепость. Давненько играем главную роль. Но в обозримом будущем появится что-то, способное пробить стены этой крепости.

— Что же именно?

— Я ведь сказал, что, к сожалению, не вправе разглашать информацию. Однако дело обстоит не так, как некогда с пушкой. Это не что-то одно. А разом много чего.

Я ничего не мог с собой поделать. Поначалу рассказ Стэнли не особо меня увлек, но теперь во мне проснулось любопытство.

— Все-таки ты мог бы назвать хоть что-нибудь, — сказал я. — Клянусь, я правда буду молчать.

Словно в подкрепление своих слов я снял одну руку с руля, провел двумя пальцами по губам и поднял их вверх, искоса глядя на него:

— Клянусь!

— Осторожно!

Справа на дорогу внезапно вылетел автомобиль. Возник из ниоткуда. Я нажал на тормоза и одновременно вывернул руль влево. Возможно, слишком медленно, как знать. Мы склонны внушать себе, что еще сумеем проскочить. Но тормозной путь длиннее. Раздался скрежет, когда машины столкнулись. Хотя «столкновение» — слово слишком громкое. Контакт. Металл к металлу. И мы остановились наискось на дороге. Да, мы, во всяком случае, остановились. Вторая машина проехала дальше. Ее красные габаритные огни в мгновение ока скрылись за следующим поворотом.

— Motherfucker! — гаркнул Стэнли. — Ты видел? Jesus Christ! Fuck him! Fuck this motherfucker![18]

Я оторвал одну руку от руля, утер лоб. Рука и лоб взмокли от пота.

— Черт побери! — буркнул я. — Черт побери!

— Этот гад не включил фары! Ты видел? Пер по дороге с выключенными фарами!

— Но я только что видел его задние огни. Когда он притормозил.

— Вот именно! Он притормозил. Но фары не включил. Даже не подумал.

Только теперь я заметил, что мотор заглох. Внезапно настала полная тишина. Из-под капота послышались два сухих щелчка. Внизу я отчетливо различал шум прибоя. И кроме аромата хвои и соли чуял запах горелой резины.

— Давай, Марк. Проучим эту сволочь. We’re gonna teach the motherfucker a lesson! Yes!

Стэнли сжал кулаки и с силой грохнул по бардачку. Я с шумом выдохнул воздух. Стиснул обеими руками руль. Он тоже был влажный.

— Чего ждешь? — продолжал Стэнли. — Come on, start the engines![19]

— Стэнли, это плохая идея. Я выпил слишком много. Радоваться надо, что мерзавец не остановился. Все равно вину свалили бы на меня, при таком количестве алкоголя в крови.

Стэнли промолчал. Открыл дверцу, вышел из машины.

— Ты что? — спросил я, но он уже обошел вокруг машины и распахнул мою дверцу.

— Ну-ка подвинься, — сказал он.

— Стэнли, идея вправду плохая. Я хочу сказать, ты тоже выпил. Может, даже больше меня. Во всяком случае, не меньше.

— Три бокала. Вероятно, кажется, будто я пью столько же, сколько остальные, но я подолгу сижу с каждым бокалом.

— Стэнли…

— Давай, Марк. Подвинься. Надо поспешить. Если эта гнида доберется до пляжа раньше нас, мы уже ничего сделать не сможем.

Неуклюже перелезая через рычаг переключения скоростей и плюхаясь на пассажирское сиденье, я впервые осознал тяжесть в голове. Вес, который тянет вниз, когда эффект от выпивки начинает слабеть. Я знал, как это происходит. Тело просит влаги. Воды. Правда, чувствуешь это всегда с опозданием. И остается только держаться. Изо всех сил. Я подумал о стакане пива. Большом стакане. Пивом наносишь тяжести удар в спину, где атаки не ждут.

Стэнли завел мотор и рванул с места в карьер. Из-под колес взметнулся песок.

— Yes! — воскликнул он, когда мы тронулись. — Держись крепче, Марк.

На первом повороте я услышал, как днище скрежетнуло по камням, которые валялись тут кое-где на обочине, на втором он едва не врезался в дерево.

— Стэнли! — сказал я. — Стэнли!

— Вон он!

Метрах в тридцати я увидел красные габаритные огни, водитель притормаживал у следующего поворота. Стэнли попеременно включал то ближний, то дальний свет.

— Мы его ослепим, — сказал он. — Мы его сделаем, Марк. Сделаем.

Он переключил скорость и прибавил газу. Мотор взвыл.

— Ты видел «Speed Demons»[20]? — спросил он, но ответа ждать не стал. — Мой первый скромный хит в Америке. Паршивенькая история, конечно, но тогда я сумел заполучить только этот сценарий. Про гонки NASCAR[21]. Один из гонщиков, больной раком, хочет еще разок блеснуть. Но его спихивают с трассы, и он погибает в огне.

— Стэнли, пожалуйста…

— Там есть малюсенькая роль его брата, брата больного гонщика. Я сам ее сыграл. Единственное развлечение за все время съемок — я постоянно мог гонять по кругу. На скорости двести пятьдесят — триста километров в час. А потом чуток задеть впереди идущую машину, чтобы она пошла юзом.

Мы уже шли вплотную за тем автомобилем, старым «рено-4», как я заметил. Стэнли нажал на клаксон и уже его не отпускал.

— Он не должен останавливаться, иначе ничего не выйдет. Давай, motherfucker. Газуй!

Он крутанул руль, целясь в правый край заднего бампера. Снова металл скрежетнул по металлу, громче, чем в первый раз. И зазвенело стекло.

— Got him![22]

«Рено» заскользил на песке, повернулся вокруг своей оси. Секунду казалось, он вот-вот опрокинется, ведь с одного боку оторвался от земли этак на метр, завис в воздухе, но затем снова упал на все четыре колеса. Я думал, Стэнли быстро проедет мимо, но он дал задний ход и пристроился вровень с «рено».

— Сволочь! — крикнул он водителю, который тоже опустил окно и с ужасом смотрел на нас. — Чтоб ты сдох, гнида!

Стэнли поехал дальше. Громко хохоча, провел машину через последние повороты на пляж.

— Черт подери, Марк! Ты видел его рожу? Ради одного этого зрелища уже стоило его догнать. Вдобавок он бесплатно усвоил малость нидерландского.

Я промолчал. Когда водитель «рено» смотрел на нас, я быстро откинулся назад, чтобы по возможности спрятаться за Стэнли. Волосы у этого малого были изрядно растрепаны. Еще сильнее, чем в тот раз, когда я увидел его впервые. Но я сразу его узнал, это оказался управляющий из «зеленого» кемпинга, который плохо заботился о своей домашней скотине.

Стэнли продолжал безудержно хохотать. Повернулся ко мне, вскинул вверх руку. Я не сразу сообразил, что должен хлопнуть его по ладони.

— Две бутылки, — сказал он.

— Что?

— Я выпил две бутылки вина. Не считая пива перед обедом и трех бренди за кофе. Принимая все это во внимание, согласись, я вполне нормально веду машину.

26

На пляже было полно народу. В толкучке мы не сразу нашли остальных. Сперва искали на обвешанных лампионами открытых террасах кафе, потом прошли дальше, мимо зажженных праздничных костров, в сторону моря. Справа и слева взлетали в воздух петарды. В промежутках между разрывами по песку волнами прокатывался тяжелый ритм дискотеки.

— Вон они, — сказал Стэнли.

У самой границы прилива стояли Ралф и Юдит, а в следующий миг я увидел Лизу, за которой гнался Томас. Лиза, взвизгнув, упала в песок, Томас навалился на нее.

— Вы как раз вовремя, — сказал Ралф.

Он зарыл в песок петарду размером с динамитную шашку и как раз в эту минуту водрузил поверх котелок, прихваченный из дачного дома. Тяжелый медный котелок с выпуклым донышком — в старину в таких варили суп, подумал я, их вешают на цепочке над огнем.

— Назад! — скомандовал Ралф.

Секунда тишины. А еще через полсекунды грохнуло и котелок исчез. Мы не видели, чтобы он взлетел в воздух, нет, он просто вдруг исчез. А на его месте зияла дымящаяся воронка сантиметров тридцать в поперечнике.

— Глядите! — крикнул Ралф. — Вон там!

Он показал. В ночном небе, освещенном вспышками фейерверков, мы увидели котелок. Трудно сказать, на какой высоте. Сто метров? Двести? Он вращался, точно крохотный волчок, и все еще поднимался вверх. А когда чуть не пропал из поля зрения, начал снижаться. Однако не над пляжем. Описав дугу, падал в море. Мы было потеряли его из виду, но напоследок он появился вновь — метрах в десяти над волнами.

— Вот и потонул наш залог, — сказала Юдит, когда котелок окончательно исчез в море.

— Господи боже мой! — воскликнул Ралф. — Ты видел? Вы видели? Потрясно грохнуло. А тут, глянь, воронка. Чумовая, верно? Я почувствовал, как осколки ракушек брызнули в глаза.

— И как мы это объясним в квартирной конторе? — сказала Юдит.

— Да брось ты, не бери в голову! Котелок валялся в сарае, они и не вспомнят про него.

Я быстро покосился на Юдит. У нее на лбу, прямо над переносицей, залегла складочка. На щеках и в глазах играли золотистые отблески праздничных костров.

Можно, подумал я. Вполне можно. С этой женщиной. Нынче же вечером.

Секундой позже мне вспомнился сегодняшний инцидент на кухне. Я ощутил укол в сердце. И тяжесть в голове, исчезнувшая после того, как Стэнли спихнул с дороги управляющего кемпингом, опять вернулась. Я думал о своей старшей дочери, о Юлии, которая наверняка нас видела. Кто же еще, если не Юлия? Мать Юдит? Пожалуй. Возможно. Томас или Алекс? Лиза? Что-то я поспешил вычеркнуть Лизу из списка. Правда, ее отношение ко мне не изменилось. Пожалуй, только ее. Я попробовал представить себе, что именно мог увидеть тот, кто стоял за кухонной дверью. Или услышать. Пожалуй, ничего, на миг решил я. И тотчас же подумал: пожалуй, всё.

Я прикидывал, как мне поступить. Юлия. Лучше говорить честно. Ну, не по-настоящему честно, но напрямую. Не знаю в точности, что ты видела, просто Алексова мама из-за чего-то очень расстроилась. И я пытался ее утешить. Она расстроилась из-за того, что… из-за того, что иной раз очень огорчает взрослых женщин, я после тебе объясню.

— Юдит! — окликнул Ралф. — Юдит, ты куда?

Юдит отвернулась и большими шагами направилась по песку в сторону пляжных кафе. Она не оглянулась. Ралф с ухмылкой посмотрел на меня, пожал плечами.

— Не обращай внимания, Марк. Когда она этак бушует, с ней каши не сваришь.

Секунду я подумывал пойти за Юдит к кафе, но быстро отбросил эту мысль. Слишком уж демонстративно. Слишком явный сигнал. Позднее. Позднее наверняка подвернется удобный случай. Надо выказать себя более деликатным, чем Ралф. Да что я болтаю? Я вправду деликатнее. А потому на ухмылку Ралфа я ответил жестом: мол, женщины — создания непостижимые.

— И чего она взъелась из-за старого котелка? — сказал Ралф. — Ты можешь понять, а?

— Эх! На Каролину тоже иной раз находит. И тогда мы невольно чувствуем себя виноватыми и все время пытаемся угадать, что сделали не так.

Ралф шагнул ко мне, обнял за плечи.

— Похоже, Марк, ты разбираешься. В бабенках. Ну да, ты ведь каждый день сталкиваешься с ними на приеме.

Вблизи я почуял запашок у Ралфа изо рта… Меч-рыба… Посреди обеда я накрыл собственную порцию салфеткой и съел лишь кусочек-другой багета. Сейчас в желудке было пусто. Не мешало бы что-нибудь перехватить. Закусить и выпить пивка, чтобы разогнать тяжесть в голове.

— Все назад! — крикнул Стэнли. Он разулся и стоял по колено в воде. В каждой руке он держал по петарде и смеясь целился в нас. Я видел, как от фитилей летят искры.

— Уйди! — гаркнул Ралф. — Бросай, идиот!

В последнюю секунду Стэнли повернулся на сто восемьдесят градусов и направил петарды в море. Не наискось вверх, нет, горизонтально. Они одновременно вылетели у него из рук. Одна исчезла в набежавшей волне уже метрах в пяти от берега. Вторая мчалась прямо над водой. А ведь там были пловцы, как я только что разглядел. Немного, человек пять, но все-таки… Петарда вонзилась в волны прямо среди покачивающихся голов. Несколько секунд не происходило ничего. Потом грянул глухой взрыв и вверх взметнулся фонтан воды. Пловцы закричали, замахали руками, а Стэнли со смехом замахал в ответ.

— «Апокалипсис сегодня»! «Апокалипсис сегодня»! — закричал он, рупором приставив ладони ко рту. — Ралф, Ралф, дай-ка мне еще одну петарду. Запустим из воды!

Нет-нет, про первую петарду мы не забыли. Просто думать о ней было недосуг. Раздался взрыв. Басовитый раскат. Звук вроде как от брошенного якоря. От якоря, который под водой ударился о скалу. Фонтан воды, песка и камней. Что-то угодило мне в левый глаз. Стэнли, находившийся ближе всех к месту разрыва, потерял равновесие и ничком рухнул в воду. На миг его накрыло с головой, потом он вынырнул, кашляя и отплевываясь.

— Fuck! — чертыхнулся он, выплевывая воображаемые водоросли. — Friendly fire! Friendly fire![23] — И рассмеялся (ничего другого в такой ситуации не сделаешь), точь-в-точь как Ралф смеялся над собой, когда грохнулся возле теннисного стола.

Мы с Ралфом тоже расхохотались, когда Стэнли в насквозь мокрых шортах и майке выбрался на берег.

Кто-то схватил меня за запястье.

— Папа, — сказала Лиза. — Папа, можно, мы с Томасом сходим за мороженым?

— Да, хорошо, — сказал я. Пальцами свободной руки потер левый глаз, поморгал. Глаз тотчас начал слезиться, и я почувствовал резкую боль. Там что-то застряло. Осколочек ракушки или песчинка. — Где Юлия? — спросил я у Лизы.

Подбежавший сзади Томас толкнул ее, так что она растянулась на песке.

— Томас! Господи боже мой!

— Лиза! — сказал я. — Нет… я не разрешаю…

Томас замолотил кулаками по своей голой груди и издал вопль наподобие тарзаньего.

— Где Юлия? — снова спросил я.

— Почем я знаю, — ответила Лиза. Она встала на ноги и ладонью шлепнула Томаса по лицу, слишком сильно, по крайней мере сильнее, чем рассчитывала.

— Зараза! — завопил Томас. — Чума!

Он попытался схватить Лизу, но она уже удирала прочь по песку.

— Ну что, сперва по пивку? — спросил Стэнли. С него лила вода, седые волосы облепили голову, тут и там среди мокрых прядей просвечивал голый череп.

Ралф по-прежнему едва не икал от смеха.

— Это надо было заснять, Стэнли! Непременно!

— Где Юлия? — спросил я у Ралфа.

Стэнли ощупал карман мокрых шорт.

— Fuck! Кажется, все мои деньжата… Ах нет, все ж таки… — Он достал несколько купюр. Мокрых, слипшихся. — Фён! Полцарства за фён!

— Где Юлия и Алекс? — спросил я.

— Они ушли к другому пляжному центру, — сказал Ралф. — Вон туда… Видишь огоньки дальше, на той стороне залива?

— Одни? Вдвоем?

Я видел огоньки, на которые показывал Ралф. Расстояние определить трудно. Но как минимум километр, подумал я. А может, два с лишним. Между этой частью пляжа с ее освещенными кафе и праздничными кострами и вторым пляжным центром на другой стороне залива не было ничего. Только длинный, безлюдный, окутанный тьмой берег.

— Марк, молодежь удержать невозможно. Эти двое не желают торчать возле родителей.

— Да я просто спросил себя… Юлия вполне могла подождать, пока я подъеду.

Я постарался скрыть досаду по поводу того, что Ралф разрешил моей дочери пойти к другому пляжному центру. У него даже мысли не мелькнуло, одобрю я это или нет. Может, я обижаюсь по-детски, спросил я себя. Разве было бы логичнее, скажи Ралф: «Я-то разрешаю, но все-таки лучше дождаться твоего отца и спросить позволения у него»?

— Что у тебя с глазом? — спросил Ралф.

— Ничего. В смысле что-то попало. Песчинка или еще что-то.

— Каждому по пиву? — Стэнли поднял вверх мокрые банкноты.

27

Поскольку все столики были заняты, мы пили пиво у барной стойки, которую, вероятно, ради праздника установили прямо посреди пляжа. О Юдит ни слуху ни духу. Но Ралфа исчезновение жены, похоже, беспокоило мало. Во всяком случае, он не делал поползновений отправиться на поиски.

— Черт побери, вот это да! — сказал он, со стуком поставив на стол пивную бутылку.

Я проследил за его взглядом и увидел среди столиков, метрах в пяти от нас, трех девиц в бикини. Они стояли к нам спиной, озирались по сторонам, высматривая свободный столик. Ралф покачал головой:

— Да, Марк, с глаз долой, из сердца вон. Я бы убил, лишь бы мне разрешили хоть на минутку присесть. Хоть на минутку. — Он облизал верхнюю губу. Охнул и затеребил застежку шорт, пальцы скользнули внутрь. И я вдруг снова увидел взгляд хищной птицы: тот самый, каким он тогда раздел Каролину в фойе театра. И как тогда, глаза его затянуло пленкой, пока он мерил девиц взглядом с ног до головы и в конце концов остановил его на ягодицах.

— Эй! — окликнул Стэнли.

Мы обернулись к нему и увидели, что он машет рукой девицам:

— Hey! Come! Come here![24]

Ралф тряхнул головой, глянул в свою бутылку, потом ухмыльнулся мне:

— Мы только подумали, а он уже сделал.

Девицы словно бы размышляли, как им поступить. Наклонились друг к дружке. Захихикали. Я попробовал представить себе, чтó они говорят: трое мужиков средних лет, в шортах, с бутылками пива в руках, — старший проявил инициативу. Сам я на их месте немедля убрался бы подальше.

Однако, к моему немалому удивлению, в конце концов они, немного помедлив, направились к нам. Иной раз со спины оцениваешь женщину неверно. Видишь падающие на голые плечи длинные волосы, но, стоит ей обернуться лицом, вдруг оказывается, что она лет на пятнадцать старше, чем со спины. Правда, не сейчас: все три словно сошли с обложки «Вога» или «Гламура». Я попробовал прикинуть их возраст. Девятнадцать? Двадцать? По крайней мере, не старше двадцати пяти, вправду скорее девушки, чем молодые женщины. Я покосился на Ралфа, который быстро приложился к бутылке с пивом, причмокнул губами и потер ладонью живот. Будто проголодался. Так он и смотрел на трех девчонок — будто находился на вечеринке, где официанты сновали с подносами, полными тефтелек-биттербалов и ливерной колбасы. К нему приближался лакомый кусочек, и он уже заранее раскатал губы.

— Нет, надо же, — сказал он. — Черт, вот так красотки!

— Good evening, ladies. Drinks? What will you have? White wine? Margaritas? Cocktails?[25] — На последнем слове Стэнли лукаво взглянул на нас. Шустрый парень. Пока предлагал напитки, успел небрежно положить руку на голое плечо ближайшей девчонки. Они опять захихикали, но не ушли. Поочередно подали нам руки, представились. Назвали свои имена, и Стэнли поинтересовался, откуда они. Две, как мы поняли, были из Норвегии, а третья — из Латвии. Потом Стэнли спросил, на работе они здесь или на отдыхе. Хотя нет, он не сказал «отдых». Pleasure[26] — вот как он выразился. Work or pleasure? Спросил двусмысленным тоном, будто различие между work и pleasure имело второстепенное значение. С моей точки зрения, для девчонок это был последний шанс распрощаться с нами. Но они только продолжали хихикать. Норвежки уже потягивали через соломинки «маргариту». Латышка залпом выпила двойную водку со льдом.

— Слышь, Марк, — сказал Ралф. — Тебе-то везет, жена благополучно сидит дома. И ему тоже. — Он кивнул на Стэнли. — А вот мне надо соблюдать осторожность, Юдит этого не переживет. — Он поискал взглядом в толпе, я тоже. — Малютка вдрызг пьяная, — заметил он. — Ее и уговаривать не понадобится, Марк.

Он кивнул на латышку. А сам снова скользнул взглядом по ногам норвежек и снова причмокнул губами. Стэнли тем временем уже обнимал ближайшую к нему девчонку за плечи. Делал вид, будто хочет перехватить губами соломинку ее «маргариты», потом, так сказать, поменял направление и уткнулся носом ей в ухо. Девчонка, смеясь, оттолкнула его и что-то сказала по-норвежски подруге, которая схватила Ралфа за руку и потянула к себе.

— Хо-хо! — хохотнул Ралф. — Погоди чуток… Wait! Господи, девчонки податливые, как масло, Марк. Чем мы это заслужили?

Я увидел, как он еще раз бегло глянул по сторонам, потом обнял девчонку за талию и притянул к себе. Или нет, не за талию, ниже, как раз над резинкой трусиков. Еще через секунду его пальцы нырнули под резинку. Я смотрел на его руку. На запястье. Полная диспропорция. Запястье Ралфа казалось шире талии девчонки. Я видел, как его толстые пальцы втиснулись между ее ягодиц, и подумал о других частях тела. Пропорции и там будут отнюдь не гармоничны. Но развивать эти фантазии не было времени. Девчонка попыталась оттолкнуть Ралфа, но не полушутя, как ее подруга только что отталкивала Стэнли, нет, на полном серьезе. Ралф не видел ее лица. А я видел. Губы у нее скривились, словно в рот попало что-то мерзкое или ей вдруг стало больно. Ралф же, не видя этого, еще настойчивее тянул ее к себе и одновременно норовил прижаться губами к ее шее.

Раздался крик, по всей вероятности проклятие или брань. Бранное слово по-норвежски, что-то вроде свинья. Потом она сказала кое-что еще, по-английски, с сильным акцентом:

— Fok of![27] — и одновременно с силой двинула Ралфа коленом в пах.

У Ралфа отвисла челюсть. Он хватал ртом воздух, рука (та самая, которая секундой раньше была под резинкой бикини) схватилась за причинное место.

— Ч-черт! — едва выдавил он.

А девчонка выплеснула ему в лицо остатки «маргариты» со льдом. Не вполне понятно, то ли она действительно так задумала, то ли просто слишком много выпила и потому держалась не очень steady[28], но так или иначе край бокала задел Ралфа по верхней губе. По зубам. Послышался хруст, будто что-то обломилось. Кусочек зуба или кусочек стекла, сразу не разберешь. Ралф поднес руку ко рту. Провел языком по верхним зубам, потом посмотрел на окровавленные пальцы.

— Черт, ах ты, шлюшка паршивая! — взревел он.

Мы со Стэнли не успели его остановить, он взмахнул кулаком, намереваясь врезать девчонке по лицу. Но, получив коленкой в пах, на ногах держался пока нетвердо — и промазал.

— Ралф! — крикнул Стэнли. — Опомнись!

— Грязные шлюхи! — орал Ралф. — Сперва заводят, а потом вдруг корчат из себя святую мать Терезу! Да плевать я хотел на таких, как вы!

Он цапнул девчонку за запястье. И резко дернул ее руку вниз, отчего она потеряла равновесие и упала на песок. Вскрикнула. Я увидел, как Ралф поднял ногу и отвел ее назад. Словно для замаха. И тут до меня дошло, что он собирается пнуть девчонку в живот.

— Ралф! — гаркнул я и плечом пихнул его в плечо, а одновременно дал пинка под колено. Со всей силы. Он был в неудачной позиции. Стоял на одной ноге. Если б он стоял на обеих ногах, я бы нипочем не выбил его из равновесия, теперь же он на секунду замер, чуть покачиваясь, а потом медленно рухнул наземь, как подорванное снизу здание. Затылком он крепко ударился о стойку бара. Я услыхал хруст, но точно не знал, что именно хрустнуло — его череп или стойка.

Между тем со всех сторон сбегался народ. Главным образом мужчины. Кричащие. Схватившие меня и Стэнли. Жалеющие уже привставшую норвежскую девчонку.

— Спокойно! Спокойно! — кричал Стэнли, но я уже не видел его, он уже не стоял на том месте у бара, где был только что.

— Стэнли! — крикнул я.

Двое мужчин успели повалить меня на песок и оттащить назад. Третий сидел у меня на груди. Всем весом налегая мне на ребра. Я чувствовал, как из легких выдавливается воздух.

— Спокойно! — в свою очередь просипел я. — Спокойно, пожалуйста… — Я задыхался и не мог кричать в полный голос.

Краем глаза я видел норвежку. Она сидела верхом на Ралфе. И кулаком лупила его по лицу, пока двое здоровенных мужиков ее не оттащили.

28

Я стоял в туалете того самого ресторана, где мы ужинали в первый вечер, и смотрел в зеркало над умывальником. Пытался держать левый глаз открытым и разглядеть, что там такое. И, едва глянув, все понял: больше трети глаза налилось кровью. Кровоизлияние. Что-то — песчинка, осколочек ракушки, крохотный камешек — попало в глаз. На роговицу. Или, как знать, думал я, чувствуя, как дыхание участилось, а сердце забилось медленнее и глуше, как знать, вдруг песчинка или камешек пробуравили роговицу и застряли глубже, в стекловидном теле.

Странная штука с моими глазами. Я могу смотреть на что угодно — на открытые раны и переломы, на циркульную пилу, которой пилят изношенное бедро, на кровь, обрызгавшую потолок операционной, на четырехугольную дырку в черепе и открытый мозг, на сердце, пульсирующее в серебристой кювете, на окровавленные марлевые тампоны в разрезанной от горла до пупка грудной клетке, — только не на вещи, имеющие касательство к глазам. Прежде всего такие, каким в глазах не место: осколки стекла, песок, пыль, контактные линзы, оказавшиеся наполовину за глазным яблоком… Памятуя о врачебной клятве, я иной раз отсылаю пациентов к специалистам, однако пациенты, моргающие глазами в ожидании приема, даже в кабинет ко мне не попадают. Человек с окровавленной салфеткой у глаза? — говорю я помощнице. Позаботься, чтобы он ушел. Сейчас же. Отправь в травмопункт. Или выпиши направление к окулисту. Я еще не завтракал, и мне только этого недоставало.

Не знаю, в чем тут дело, вероятно, все связано с какими-то очень давними событиями. Вытесненными событиями. Большинство фобий коренятся в первых четырех годах жизни: боязнь пауков, воды, женщин, мужчин, открытого пространства или хоть высоких, закрывающих обзор горных кряжей, жаб и кузнечиков, рыбьих голов на тарелке, еще с глазами, водных горок, мебельных магазинов, пешеходных туннелей — в прошлом всегда что-нибудь да найдется. Травмирующее переживание, говорят люди и записываются на первую предварительную беседу к психоаналитику. После многолетних копаний наконец что-то обнаруживается: потерянная в супермаркете мама, капающая свеча, слизняк в теннисной туфле, «веселый» дядя, пускавший колечки дыма из свернутой в трубочку газеты, а вечером желавший поиграть с твоей «штучкой», тетя с бородавками и колючими усами, целовавшая тебя на сон грядущий, учитель под душем в летнем лагере, у него нет заметного перехода от поясницы к ягодицам, за копчиком кожа исчезает в темной складке, он стоит и розовой банной рукавицей моет свой тонкий, бледный член — после летнего лагеря тебе приходится держать мысли в узде, когда он чертит на доске равносторонний треугольник.

Широко открытый слезящийся глаз наводит меня на мысль о яичнице. О еще неготовой яичнице, желток и белок пока жидкие и дрожат на сковородке, как медуза на берегу.

В дверь туалета постучали.

— Иди отсюда, — сказал я по-нидерландски. — Видишь ведь, занято.

Поврежденный глаз открывался лишь на доли секунды. И не только потому, что зрелище было отвратительное, но и из-за резкой боли. Глаз (сиречь яичницу, невольно подумал я) будто прижигали горящей сигаретой.

Снова стук в дверь. И не просто стук, кто-то трижды бухнул по двери кулаком. Послышался голос. Мужской голос, буркнувший что-то на непонятном языке.

— Господи боже мой, — сказал я.

Потом несколько раз моргнул слезящимся глазом. Увы. Без невыносимой боли глаз уже не открывался. Я чертыхнулся. Оторвал от рулона изрядный кусок туалетной бумаги, смял и намочил под краном. Приложив влажную бумагу к глазу, на миг ощутил прохладу и облегчение.

— Теперь наконец можешь зайти, — сказал я человеку, ожидавшему за дверью, в полутемном коридорчике. Это был мужчина в шортах и майке-безрукавке. Щеки, подбородок и верхняя губа небритые, в поту. Я хотел было пройти мимо, но взглянул на него еще раз. Лицо показалось мне смутно знакомым, только я не мог сообразить, откуда его знаю. И тут я заметил кое-что еще. Он тоже смотрел на меня, вроде как узнавая, — в глазах что-то промелькнуло, будто он старался понять, откуда я ему знаком.

— I sorry, — сказал он с сильным акцентом. — I hurry[29]. — И улыбнулся.

Я скользнул взглядом по его голым плечам и рукам. На одном плече виднелась маленькая татуировка: птица, вроде бы орел, сжимающий в когтях кровавое красное сердце. На другом плече — две красные полоски. Будто он расцарапал ранку. Ранку или укус насекомого.

Он проследил за моим взглядом, кончиками пальцев тронул ранку. Потер ее, рука была влажная от пота, и, когда он убрал пальцы, стали видны лишь несколько тонких царапинок. Мы еще раз кивнули друг другу, и он скрылся в туалете.

У двери ресторана я, прежде чем выйти наружу, сперва хорошенько огляделся. В первую очередь посмотрел на бар, где минут пятнадцать назад несколько мужиков свалили меня в песок. Но там никого не было. Ралф, Стэнли и три девчонки куда-то подевались. Прижимая к слезящемуся глазу влажный комок туалетной бумаги, я пробирался между столиками. Может, мне мерещилось, но глаз вроде бы начал пульсировать — не сам глаз, скорее пространство позади него. Там располагались мышцы и жилки, державшие глаз в глазнице, как мне помнилось по лекциям. По лекциям, где я лишь делал вид, что слушаю. С каждым следующим слайдом, который профессор проецировал на экран, я все больше съеживался на аудиторной скамье. На одном слайде был глаз, целиком выпавший из глазницы и висевший на нескольких кровавых жилках. У меня невольно вырвался стон, да такой громкий, что профессор прервал лекцию и спросил, уж не стало ли кому плохо.

Сейчас я чувствовал пульсацию позади глаза, которая безжалостно совпадала с басовым ритмом из расставленных на воздухе динамиков — настолько безжалостно, что нечего было и пытаться разъединить эти два ритма.

Возможно, я смотрел недостаточно внимательно или же по причине закрытого глаза потерял ощущение перспективы, но, с другой стороны, девица вскочила со стула резко и неожиданно, а сидела она за одним из последних уличных столиков. Левое ее плечо угодило мне прямо под нос, я неловко попятился, кое-как сохраняя равновесие, однако в итоге все-таки не устоял на ногах и плюхнулся на колени к какому-то полуголому мужику.

— Sorry, — сказал я ему. Ощупал нос, посмотрел на пальцы: крови нет. — Sorry, — сказал я и девице. Она с беспокойством смотрела на мою руку, прижимавшую к глазу бумажный тампон, и я, опережая ее ошибочные умозаключения, поспешил добавить: — О’кей, все о’кей. Ничего страшного.

Девица была невысокая, но весьма корпулентная. Теперь я рассмотрел ее как следует и второй раз за пять минут увидел смутно знакомое лицо. Правда, тут я быстро сообразил, кто это — девица из квартирной конторы… Та, что посулила поскорее прислать слесаря и ликвидировать проблему с водой.

А секундой позже я сообразил и кто тот мужик, ломившийся в дверь туалета. Слесарь! Тот, что лазил на крышу прочищать засорившийся резервуар. Так ведь они вроде бы пара? Я заглянул девушке в глаза и только сейчас увидел, что они заплаканные. Заплаканные и покрасневшие. Она несколько раз моргнула, еще раз пробормотала извинение.

Я поднял руку. Хотел сказать: ничего страшного. Может, слесарь только что порвал с ней? Щеки у нее в красных пятнах. Она заплакала, когда он объявил об этом. Заплакала и пальцами терла глаза и щеки. Разве справедливо, что девушек с такой внешностью еще и бросают? — мелькнуло у меня в голове. Или они всегда принимают это в расчет? Может, не ждут ничего другого и рады уже тому, что потный слесарь-сантехник несколько недель (или несколько часов?) прижимался губами к их шее и шептал на ухо ласковые слова?

— Мне… мне надо пройти, — сказал я. — Можно?

Она кивнула. Из-за красных пятен на лице особо не разглядишь, но она вроде бы опять покраснела. А в следующий миг протиснулась мимо меня и направилась к ресторану.

Никто не обратил на меня пристального внимания, когда я проходил мимо бара. Мужики, припечатавшие меня и Ралфа к песку, видимо, ушли искать местечко повеселее. Сотней-другой метров дальше Лиза и Томас с компанией ровесников по-прежнему гоняли футбольный мяч. Инцидента возле бара они, к счастью, не заметили. Как раз перед тем как заперся в туалете, чтобы осмотреть глаз, я столкнулся с Лизой.

«Ты еще побудешь здесь? — спросил я. — Если что, я в туалете». Я показал на ресторан, но мне показалось, Лиза толком не слушала. «Ладно», — сказала она, не глядя на меня, и побежала прочь по песку, за Томасом и еще тремя мальчишками, которые пинали перед собой мяч.

Ралф в конце концов сумел самостоятельно освободиться от мужиков, которые прижимали его к земле. Чертыхаясь и крича, он подхватил пластиковую сумку с фейерверком и большими шагами двинул в сторону моря. Меня мужики к тому времени уже отпустили.

«Идем со мной, Марк! — крикнул мне Ралф. — Пускай эти мерзавцы защищают шлюшек, если им это доставляет удовольствие!» Но он не оглянулся, не посмотрел, иду я за ним или нет.

Куда подевался Стэнли, я так и не понял. Встал, отряхнул песок с рубашки и шорт и (одним глазом) посмотрел по сторонам.

В этот миг латышская девчонка, которая пила водку, хлопнулась в обморок. Вот только что стояла среди нас, с пустым стаканом в руке, а секунду спустя упала. Бесшумно. Как падает листок с дерева. Мужчины склонились над нею. Похлопали ладонями по щекам. Кто-то поднес к ее носу перечницу. Еще кто-то схватил с барной стойки мокрую салфетку, смочил ей лоб. Приподняли веко — глаза закатились, виден только белок. Я быстро отвел взгляд и невольно ощупал собственный глаз.

«Врач, — сказал кто-то, — нужно найти врача!»

Возможность у меня была. Возможность уйти. Никто не обращал на меня внимания. Я глубоко вздохнул, глядя на море. Петарды сейчас никто больше не запускал, море, совершенно черное, раскинулось под черным, усыпанным звездами небом. В тишине между ударами басов слышался плеск прибоя.

«Я врач», — сказал я.

29

Впоследствии я часто спрашивал себя: может, останься латышка на ногах, события приняли бы другой оборот? Может, я бы тогда не опоздал? Я считал и пересчитывал, но однозначного вывода сделать не мог. Тут примерно как со словами, сказанными кому-либо. Злыми словами. По крайней мере, я думаю, что со злыми. Всю ночь не спишь, реконструируешь разговор. Но время идет, и слова становятся все более расплывчатыми. Наутро собираешься с духом. Спрашиваешь: «Я сказал тебе что-то очень обидное?» «О чем ты?» — спрашивают тебя в ответ.

Так или иначе, мне понадобилось четверть часа, чтобы привести девчонку в чувство. Я пощупал ей пульс, приложил ухо к ее груди, послушал, не попала ли жидкость (водка!) в легкие. Между грудей, так будет точнее. Речь шла о жизни и смерти, это я знал по опыту. Девушки такого размера — в ней и сорока килограммов не было, как я выяснил позднее, когда поднимал ее с песка, — могут мгновенно умереть от передозировки алкоголя. Организм не знает, куда ему девать всю эту выпивку. Места нет. Сердце работает с перегрузкой, качает по кругу непомерную дозу, но кровь лишь отчаянно мчится по сосудам. Девать все это некуда. И немного погодя сердце сдается. Качает слабее и слабее. А в конце концов останавливается. Мне было недосуг спрашивать себя, что могут подумать столпившиеся рядом мужики, и я приложил ухо между ее грудей. Маленьких грудей, которые почти не заглушали стук ее сердца. Оно билось медленно, тяжело. Последняя стадия. В течение пяти минут сердце может остановиться. Левую руку я подсунул ей под голову и немножко приподнял. Правую ладонь одновременно положил на ее живот. Я почувствовал вкус водки, когда прижался ртом к ее рту. Искусственное дыхание рот в рот. На практике мне редко доводилось применять этот способ. Один раз с утопленником в кемпинге, отцом троих детей: он съехал по водной горке, с размаху ударился затылком о бортик бассейна и вмиг пошел ко дну. Второй раз с пожилым писателем у меня в кабинете. Когда я промывал ему уши, он потерял сознание. До сих пор помню: секунду я смотрел на серебристую мисочку в своей руке, на черную серную пробку, плавающую в воде. Потом посмотрел на писателя. Он боком осел на столик с инструментами. Как нередко бывало, я подумал, каков у меня выбор как у врача. Который первым оказывает помощь. Любой врач рано или поздно сталкивается с таким выбором. Хотя мы нипочем в этом не признаемся. Фактически соображения тут весьма простые. Но вслух их не высказывают. Отец троих детей имеет больше прав на искусственное дыхание рот в рот, чем писатель, труды которого более-менее завершены. Который, как говорится, «миновал пик своего творчества», шансы, что он напишет что-нибудь новое, весьма малы. С тонущего корабля первым делом снимают женщин и детей. В идеальном мире отживший свое пожилой человек уступает место в спасательной шлюпке молодой матери с ребенком. Пожилой человек биологически уже не в счет. А красивую молоденькую латышку очень жалко — не затем же она приехала из Латвии, чтобы умереть на пляже от алкогольного отравления? Я понимал, как все это выглядит для зевак, которые толпились вокруг. Только что подбежали и еще не знали, в чем дело. Они видят не врача, старающегося спасти жизнь, а взрослого мужчину, который, наклонясь над девушкой, прижимает губы к ее рту. А рука его лежит у нее на животе.

Я зажал девушке нос и вдохнул воздух ей в легкие. Одновременно с силой нажимая на нижнюю часть ее живота. Одного нажатия оказалось достаточно, все хлынуло наружу. Я даже не успел оторвать свои губы от ее рта. Струя водки попала мне в рот. И не только водки. Ядовитой смеси водки, полупереваренных остатков еды и желудочного сока. Я рывком поднял девушку, чтобы она не захлебнулась собственной рвотой. Облизал губы и несколько раз сплюнул в песок. Остальное выплеснулось ей на живот и на ноги. Но она открыла глаза. Издала какой-то звук. Сперва неопределенный, идущее из глубины бульканье, словно из засоренного водостока, который внезапно пробило. Затем раздались и слова. Слова на родном языке, судя по всему. На латышском. Я встал, подняв руки девушки над ее головой. Воздух. Кислород. Ей прежде всего надо вдохнуть кислорода. Несколько мужиков, которые раньше прижимали к песку меня, Ралфа и Стэнли, зааплодировали. Честно говоря, это всегда самый прекрасный момент. Доктор только что спас жизнь. Несколько минут он стоит в ярком свете софитов. Отец троих детей принес мне на другой день бутылку вина. Все могло кончиться куда хуже, мелькает у них в мозгу. А потом они снова тебя забывают.

Толпа расступилась, когда я, зажмурив левый глаз, пошел к ресторану. По пути меня похлопывали по плечу. Кое-кто поднимал вверх большой палец, подмигивал. Слышались похвалы на разных языках. Но меня самого захлестнуло растущее беспокойство. Пожалуй, я слишком легкомысленно отнесся к тому, что моя тринадцатилетняя дочь вместе с пятнадцатилетним мальчишкой ушла к другому пляжному центру, за полтора километра отсюда. Вот что не давало мне покоя. Я не хотел быть ребячливым. Рассердился, конечно, что Ралф, не дожидаясь меня, разрешил Алексу и Юлии уйти, но сразу и забыл об этом. Потому что — мне стоило труда признаться себе — думал о других вещах. И другие вещи оттеснили на задний план тот факт, что тринадцатилетняя девочка ушла по темному берегу к дальнему пляжному центру. Я пытался не дать фантазии разыграться. Напрягся изо всех сил, призывая ее остановиться. Сперва глаз, твердил я себе. С больным, пульсирующим, зажмуренным глазом я наполовину инвалид. Но когда, войдя в туалет, я сделал первую попытку посмотреть в зеркало, фантазия вырвалась на волю. Я подумал о тех вещах, о которых рано или поздно думает любой отец. В смысле отец дочери. Темный участок берега. Темный участок парка между школой и домом после школьного праздника. Пьяных мужчин сегодня шатается много. Я подумал об Алексе. С его стороны моей дочери, вероятно, опасность не грозит. Он славный, слегка медлительный мальчик, ему нравится держать ее за руку — и как знать, может, и кое-что еще. Во всяком случае, слишком славный и медлительный, если пьяные, отупевшие мужчины начнут приставать к моей дочери. Где-нибудь впотьмах на берегу или в другом пляжном центре. Ни о чем ином я не думал. Мне казалось невероятным, чтобы Юлия повела себя таким манером, как девчонка из Латвии. Во время отпуска она могла, с нашего разрешения, отведать в ресторане глоточек вина или пива. Но вообще-то ее это не увлекало. Она подносила бокал ко рту, корчила гримасу, казалось прямо-таки, будто она делает это скорее ради нас, чем ради себя. Нет, я думал в первую очередь о пьяных, отупевших мужчинах, которые увидят в тринадцатилетней девочке легкую добычу. Мерзкие типы. Вроде Ралфа, мелькнуло в голове.

И я подумал кое о чем еще. О Каролине. Я уже рассказывал, как часто играю роль уступчивого отца, отца, который все позволяет… ну, может, и не все, но, по крайней мере, больше, чем озабоченная мать. Эта роль прекрасно мне удается в присутствии Каролины. Но, когда я один, на меня нападает паника. На террасе кафе, в супермаркете, на пляже — всюду, где много или, наоборот, слишком мало народу, где слишком мало света, я то и дело озираюсь по сторонам, смотрю, при мне ли дочери. Сейчас поменьше, чем когда Юлия и Лиза были совсем маленькие, но тем не менее… У паники два лица. Первое — обычный страх, что в любую минуту может что-нибудь случиться: мячик выкатится на запруженную транспортом улицу, из-за угла вынырнет какой-нибудь педофил, высокая волна унесет их в открытое море. Второе — лицо Каролины. Вернее, ее голос. Ты что, не мог следить за ними как следует? — говорил этот голос. Как ты мог оставить их одних при таком движении? Порой я спрашивал себя, впадал ли бы я в такую панику, если бы отвечал за них в одиночку. По-настоящему в одиночку. Отец-одиночка. Вдовец. Но это последнее слово немедля отключало воображение. Моя фантазия попросту останавливалась. Об этом вообще думать нельзя, говорил я себе, и фантазия тихо умирала.

Вот и сейчас мне послышался голос Каролины: Как ты мог отпустить ее туда с этим мальчиком? Я посмотрел в туалетное зеркало. На свой налитой кровью глаз. Я ничего не мог сделать, мысленно ответил я. Их уже не было. Ралф и Юдит их отпустили… Ответ хилый, я знал. Отговорка.

И прежде чем голос Каролины успел произнести следующую фразу: Если бы я тоже поехала на пляж, такого бы не случилось, — я принял решение.

30

Конечно же я сначала позвонил ей на мобильный. Год назад, когда Юлия перешла в лицей, мы подарили ей мобильный телефон. На всякий случай, твердили мы себе. Она всегда сможет нам позвонить. И мы ей тоже, думали мы. Но Юлия с самого начала наловчилась отвечать, только когда ей было удобно. Телефон лежал в сумке, и я, наверно, не слышала звонка, говорила она. Или: батарейка села.

Поэтому я не удивился, когда ее номер после трех гудков переключился на голосовую почту. Оставлять сообщение не имело смысла, я знал. Голосовую почту она вообще никогда не проверяла. Словом, я не удивился, но, с другой стороны, и не встревожился по-настоящему. Вполне возможно, она вообще не взяла мобильник с собой, оставила на даче. А если он и при ней, то как раз нынче вечером у нее есть причины вырубить телефон: с красивым мальчиком на берегу под звездами, какая тринадцатилетняя девочка захочет, чтобы ей названивали надоедливые родители?

— Ты видела Юдит? — спросил я у Лизы, когда с некоторым трудом сумел привлечь ее внимание и она, тяжело дыша, подбежала ко мне.

— Кого? — Она толком не слушала, взглядом следила за играющими в футбол мальчишками.

— Юдит. Маму Томаса.

Ответа не последовало. Лицо у Лизы блестело от пота, она отвела с глаз прядь волос.

— Лиза…

— Да?

— Я задал тебе вопрос…

— Извини. О чем ты спросил? — Она впервые посмотрела на меня. — Что у тебя с глазом, папа?

Я крепко зажмурил глаз, потом попытался открыть. Без толку. Сию же минуту хлынули слезы.

— Пустяки… — сказал я. — Попало что-то… соринка, или мошка, или еще что…

— Мама Томаса сидит вон там. — Лиза показала на другую сторону импровизированного футбольного поля.

Берег там слегка повыше, а прямо за этим подъемом шумит прибой. Юдит, поджав ноги, сидела на песке. Я помахал рукой, сперва она не увидела, но потом махнула в ответ.

Ступай играть, хотел я сказать Лизе, но ее уже и след простыл. Лавируя между футболистами, я прошел через поле.

— Та-ак, — сказала Юдит, когда я остановился перед нею. — Много петард запустили?

В руке у нее была сигарета. Я ощупал карман шорт, достал свою пачку. Наклонился к Юдит, она поднесла мне огонь.

— Хочу сходить к другому пляжному центру, — сказал я. — Туда ушли Алекс и Юлия.

Я постарался взять самый непринужденный тон, но, видимо, в моем голосе все же сквозила тревога.

— Может, составить тебе компанию? — спросила Юдит.

Я затянулся сигаретой. Меньше чем в пяти метрах от нас на песок набегали волны. Мелкие брызги осыпали мое лицо.

— Не знаю… — Жестом я показал назад, где наши младшие дети играли в футбол.

— Ах, им нет до нас дела. И народу здесь полно. Так что пока они здесь… — Юдит встала. — Я скажу Томасу, что мы скоро вернемся. Что у тебя с глазом?

На темном участке берега было не так темно, как я думал. Тут и там за дюнами и на дюнах виднелись летние дачи с освещенными террасами. Уже минут через десять тяжелый ритм ударных затих, и звуки другого развлекательного центра стали отчетливее. Другая музыка: сальса или, во всяком случае, что-то южноамериканское. Юдит сняла шлепанцы и несла их в руке.

Тревога, одолевавшая меня, внезапно улетучилась. Как часто бывало, я опять ни о чем не беспокоился, так мне казалось. Ну скажите на милость, что здесь может случиться? Временами навстречу попадались кучки людей, большей частью молодежь, тинейджеры в полудлинных купальных трусах и в бикини, парочки, которые шли обнявшись и через каждые пять метров останавливались, чтобы поцеловаться.

— Извини, что я ушла, — сказала Юдит. — Просто я терпеть не могу, когда Ралф так себя ведет. Он прямо как большой ребенок. Забывает, что у самого уже дети. Меня по-страшному злит такое его поведение при детях.

Я промолчал. Но шел совсем рядом с нею, наши плечи задевали друг о друга. Я чуял легкий запах, морской, смешанный с духами и деодорантом. Теперь это лишь вопрос времени, я знал. Вернее, вопрос планирования времени. Обнять ее за талию прямо сейчас — значит торопить события. Я прикинул расстояние до огней второго центра. Еще минут десять. Через десять минут она будет моей. Но и тогда действовать надо деликатно. Ну, то есть деликатно с ее точки зрения.

— Вообще-то мне смешно, — сказал я, — как Ралф способен увлечься чем угодно. От подводного плавания до разрубания меч-рыбы на куски — он все делает с одинаковым энтузиазмом. И с одинаковой энергией. Иногда просто завидки берут. У меня такой энергии нет.

Женщины ругают своих мужей. Все женщины. Иной раз они попросту испытывают потребность облегчить душу. Но идти у них на поводу нельзя. Ни в коем случае. Нельзя создавать у них впечатление, что они сделали неправильный выбор. Наоборот. Надо встать на защиту раскритикованного мужа. Защищая раскритикованного мужа, косвенно делаешь женщине комплимент касательно ее прекрасного выбора.

— Правда? — сказала Юдит. — А я иной раз устаю. От его энергии.

Меньше часа назад на пляже, демонстрируя фокус с котелком, Ралф назвал свою жену брюзгой. По-моему, совершенно справедливо. Юдит действительно брюзга. Когда запускали петарды в саду, брюзжала без всякой причины. Но она красивая и пахнет приятно. Только вот иметь такую жену, как Юдит, не стоит. Не то каждый раз при ее появлении придется снимать ноги со стола. А вдобавок вовремя стричь газон и ни под каким видом не пить пиво в постели. Если рыгнешь или выпустишь газы, она состроит такую же недовольную мину, как давеча, когда запустили котелок. Но я на ней не женат. К счастью. Она со мной только на сегодняшний вечер. И разве что на разок-другой потом, когда мы все вернемся из отпуска.

Мне было нелегко открыто себе признаться, вполне возможно, я даже не до конца это сознавал, но что-то в ее брюзгливости меня как раз заводило. Женщина, которая не умеет смеяться над выпускающими газы мужчинами. Которая, будь у нее возможность, выгнала бы этих мужчин из класса. Мы бы дожидались в коридоре, когда нас позовут обратно. Представив себе эту картину, я почувствовал, как мой член шевельнулся под шортами. Я подавил соблазн схватить ее прямо сейчас и без долгих разговоров прижать к песку. Полуизнасилование женщинам нравится. Всем женщинам.

— Охотно верю, что ты устаешь, — сказал я. — С другой стороны, ты, вероятно, редко скучаешь с таким мужем, как Ралф. В смысле он постоянно что-то придумывает.

Сам-то я до смерти бы заскучал. На второй же день. Но я не женщина. Не в пример Юдит. И не брюзга. Наоборот. Широкая натура. Впрочем, как и с любыми мужскими фантазиями насчет женщин на ответственных должностях (стюардесс, учительниц, шлюх), тут в первую очередь все было до ужаса очевидно. Вот эта очевидность главным образом меня и заводила, я знал. Такая женщина сетует на все и вся. На петарды, на непомерный шум под носом у соседей и на котелки, улетающие на сотни метров ввысь, на своего мужа, который ведет себя как мальчишка, а сама тем временем… сама вдруг достает его из твоих брюк и желает, чтобы ты вошел в нее, причем как можно глубже.

— Он часто обращается со мной без всякого уважения, — сказала Юдит. — При людях, и это, по-моему, хуже всего. Ловко умудряется выставить меня брюзгой, которая вечно всем недовольна. А поскольку я не люблю затевать публичные скандалы, то просто ухожу.

— О’кей, — сказал я.

О’кей — словечко новомодное. Поначалу я возмущался, слыша его от дочерей к месту и не к месту, но, как всякое модное словечко, оно оказалось заразительным. Вдобавок удобное благодаря двойному значению: говоришь «да» и одновременно показываешь, что понял, куда клонит собеседник.

— Я наблюдала за ним, — продолжала Юдит. — Так он ведет себя не только со мной. Но и со всеми женщинами. Я имею в виду: с одной стороны, он совершенно обворожителен, а с другой — считает женщин глупее мужчин. Не знаю, что-то в его интонации, во взгляде…

— О’кей, — снова вставил я.

— Точнее говоря, Ралф — настоящий бабник. Именно поэтому я в свое время на него и повелась. Он так смотрит… так смотрел на меня, что я, как и любая на моем месте, чувствовала себя просто красавицей. Желанной. Для женщины наслаждение, когда мужчина так на нее смотрит. Но лишь до тех пор, пока она не обнаружит, что бабник смотрит таким манером не только на нее, но на всех женщин.

На сей раз я счел за благо промолчать. Думал о бабнике Ралфе. О его плотоядных взглядах на Каролину.

— Каролина ничего тебе не говорила на этот счет? — спросила Юдит. — В смысле у тебя очень красивая жена, Марк. Я бы не удивилась.

— Да нет вообще-то. По-моему, нет. По крайней мере, я от нее ничего такого не слышал.

Я смотрел прямо перед собой, на приближающиеся огни. Надо действовать быстро, еще чуть-чуть — и будет поздно, да только момент был неподходящий. В первую очередь разговор был неподходящий.

— И кое-что еще… — Юдит остановилась. Вот и хорошо. Когда мы не двигались, время тоже останавливалось. — Но обещай: никому ни слова. Никому. Даже твоей жене.

Я взглянул на нее. Лица толком не видно, лишь силуэт волос на фоне плещущего в темноте моря. И отблеск в ее глазах: огонек, искорка, не больше крохотного пламени свечи.

— Обещаю, — сказал я. На пляже безлюдно. Мне достаточно сделать один шаг. Один шаг — и я погружу пальцы в эти волосы, прижмусь губами к ее губам, потом скользну ниже… сперва мы опустимся на колени, и все остальное произойдет само собой.

— Изредка я попросту изнывала от страха, — тихо сказала Юдит. — К примеру, мы ссорились, и вдруг я читала в его глазах: сейчас он меня ударит. Заметь: он никогда пальцем меня не трогал. Вдребезги разбивал об стену целые сервизы, но меня пальцем не трогал. Я видела это только в его глазах. Мысленно он сейчас бьет меня, думала я. Смертным боем.

— О’кей, — сказал я и, почему-то решив, что этого мало, добавил: — Но пока он распускает руки лишь мысленно, все не так уж и плохо.

Юдит глубоко вздохнула. Схватила меня за запястье. Я подавил соблазн одним движением притянуть ее к себе.

— Да, конечно, но тем не менее держишься начеку. Я не могу отделаться от ощущения, что однажды так и произойдет. Он потеряет самообладание и вдруг ударит меня по лицу. Порой мне кажется, он тоже знает. В смысле знает, что я так думаю. Потому-то ничего пока и не случилось.

— А вы когда-нибудь об этом говорили? То есть лучше бы, наверно, поговорить? Пока ничего не случилось.

Я пустословил. Вполне отдавая себе в этом отчет. По сути, предмет нашего разговора меня отнюдь не интересовал. Но это необходимо скрывать, по-прежнему изображать заинтересованного, участливого мужчину. Выказывать искренний интерес. Только участливый мужчина быстро получит то, к чему стремится.

— Как ты думаешь? — спросила Юдит. — Может Ралф вдруг распустить руки?

Я подумал о норвежке, которую он совсем недавно за руку свалил на песок и норовил пнуть в живот. Мысленно мне опять послышался его крик: грязные шлюхи!

— Нет, по-моему, это маловероятно, — сказал я, в свою очередь схватив Юдит за запястье. — То есть энергии у Ралфа хоть отбавляй. Такие люди иной раз весьма вспыльчивы и горячи. Им необходимо дать выход своей энергии. Но мне кажется, он сам прекрасно понимает, что нужно вовремя спустить пары́. И использует для этого любые занятия. Недаром же во все вмешивается. Однако насилие по отношению к женщинам, к собственной жене, думаю, сюда не относится. — Я погладил пальцем ее запястье и добавил: — Для этого он слишком хороший человек.

— Мама.

Мы не видели и не слышали, как подошел Алекс. Он вдруг возник в нескольких метрах от нас.

Мы с Юдит одновременно отдернули руки. Слишком поспешно, подумал я: пойманные с поличным.

— Алекс? — сказала Юдит.

— Мама…

Он сделал еще несколько шагов. Светлые волнистые пряди падали на глаза. В полумраке особо не разглядишь, но на лице у него что-то поблескивало. Пот? Или слезы?

— Где Юлия? — спросила Юдит.

— Мама… — повторил Алекс, и по голосу я услышал: он плачет. Последний шаг к матери, и он обнял ее за шею. Они были примерно одного роста. Юдит тоже обняла его за шею, прижала к себе.

— Алекс, что случилось? Где Юлия?

31

Где Юлия? Когда я прокручиваю свою жизнь вспять, все начинается большей частью с этих слов. Прокручивать дальше нет смысла. Видишь побережье, летнюю дачу, бассейн и петарды, куски меч-рыбы, шипящие на решетке барбекю. Обычные отпускные кадры. Без двойного смысла. Без подтекста. Начиная с «где Юлия?» моя жизнь прокручивалась только вперед. Кадры отпуска даже задним числом не приобретали ни важности, ни подтекста. Нет, тут иначе: просто больше не хотелось их видеть.

— Что случилось, Алекс? — спросила Юдит, все еще прижимая сына к себе. Ответа не последовало, слышались только тихие всхлипы в плечо матери.

Я не стану оправдываться. Что сделано, то сделано. В другой раз опять сделаю так же, говорят люди в оправдание своих опрометчивых поступков. Я — нет. Я бы сделал совсем по-другому. Всё.

— Где моя дочь, черт побери? — рявкнул я, цапнул Алекса за плечо и рывком оторвал от матери. — Что ты с ней сделал, паршивец?

— Марк!

Юдит схватила сына за запястье, попыталась снова притянуть его к себе.

— А ты, — спокойно сказал я, — ты заткнись.

Секунду она смотрела на меня, потом выпустила руку Алекса.

— Извини, — сказал я и повернулся к мальчишке. — Юлия. Где Юлия?

— Я… я не знаю, — пробормотал он.

И начал рассказывать, сбивчиво, не по порядку. Я сдерживался, хотя мне все время хотелось его перебить. Сосредоточься, твердил я себе. Сосредоточься и постарайся ничего не упустить. Я умел слушать. Умел как врач. При желании. За минуту мог поставить диагноз. Сделать вывод. За минуту, чтобы оставшиеся девятнадцать минут предаваться собственным размышлениям.

Они — Алекс и Юлия — отправились к другому пляжному центру. Там взяли в баре напитки.

— Я пил колу, мам, клянусь, — сказал Алекс матери. — А Юлия — фанту.

Потом они немного понаблюдали за танцующими. Юлия хотела потанцевать, а Алекс нет. Она настаивала: мол, нечего валять дурака, давай, идем танцевать. Но он уперся. Там, конечно, были тинейджеры, однако большей частью все-таки взрослая публика. Да и тинейджеры постарше их. Они с Юлией — самые молоденькие. Он растерялся. Предложил вернуться. А то, мол, все забеспокоятся, куда они подевались. Она сказала, что он слабак, раз не смеет, а потом одна вышла на танцпол. Он немножко постоял возле бара, посмотрел, как она ужом проскользнула в толпу и начала танцевать. Даже не оглянулась на него. Танцевала. Сперва с группой девчонок постарше, но и парни тоже принялись увиваться вокруг нее. Алекс боролся с нерешительностью. С одной стороны, вполне мог бы еще подойти к ней и включиться в танец, и все бы опять было как раньше, но, с другой стороны, боялся, что она поднимет его на смех, окончательно сочтет слабаком. Знакомая история. Ее рассказывает каждый мужчина, и уже потому она заслуживает доверия. Вдобавок, по словам Алекса, он разозлился. Как она могла вот так бросить его? В конце концов он ушел из бара, зашагал прочь по пляжу. Отплачу тебе той же монетой, думал он. Скоро она начнет его искать и не найдет. Он дошел до полосы прибоя. Постоял там некоторое время, наверно, минут пять, точнее он сказать не мог. Злость утихла. Он не спеша вернулся к танцполу. Сейчас устроит ей сюрприз. Пойдет с ней танцевать. Но она исчезла. Ушла. Он обегал весь танцпол, вдоль и поперек. Несколько раз ему казалось, что он заметил ее, но каждый раз это была другая девушка. Похожая на нее. Затем он обошел пляжный центр вокруг. Заглянул в дамский туалет. Пытался сообразить, что могло случиться. Может, ей надоело танцевать и она пошла искать его. А не найдя, решила вернуться. На тот пляж, где его родители. Его родители и ее отец. «А мобильник при тебе был?» — перебила его в этом месте Юдит. И что, — подумал я. Ему надо было позвонить ей? Но ведь Юлия телефон с собой не взяла… Хотя вопрос отнюдь не такой уж и глупый, тотчас смекнул я. Он мог позвонить нам. Своей матери. Спросить, не видели ли мы Юлию. Нет, ответил Алекс, я оставил телефон дома, на зарядке. Он еще раз обошел вокруг центра. С задней его стороны песчаный пляж уступал место скалам. Он несколько раз позвал ее по имени. И в итоге решил, что лучше всего ему тоже вернуться. Пошел обратно, но немного погодя засомневался. Могла ли Юлия так поступить? — спрашивал он себя. В одиночку возвращаться по темному берегу? Все-таки нет. Ни в коем случае. Даже если бы вздумала напугать его своим исчезновением. Он вернулся к бару. Расспросил барменов. Тринадцатилетняя девочка? С длинными светлыми волосами? Они же не могли ее не заметить? Алексу пришлось громко кричать, чтобы перекрыть музыку. Все бармены говорили только на ломаном английском. Но один из них в самом деле вспомнил Юлию. По крайней мере, судя по описанию, какое он дал. Но потом покачал головой. Да, он видел эту девочку. На танцполе. Некоторое время назад, не сейчас. Может, она ушла с кем-то? — спросил Алекс. Или одна? Бармен пожал плечами. Sorry, сказал он. Я не видел, как она уходила. Просто заметил, что ее уже нет. Алекс снова засомневался. Расспросить других людей, не видел ли ее кто? Снова пойти на поиски? Или вернуться обратно? К нам?

Я быстро обдумал ситуацию. Рассказ Алекса вообще-то чересчур затянулся. Я не паниковал, скорее меня охватило этакое ледяное спокойствие. Сердце билось не учащенно, а замедленно. Надо действовать. Это я хорошо умею. Действовать.

— Значит, вы ее не встретили? — спросил Алекс.

Я заметил в нем что-то такое, неуловимое, сразу не определишь. Может, тон, каким он задал вопрос: в нем сквозила не столько искренняя заинтересованность, сколько необходимость, обусловленная логикой вещей.

Задавая вопрос, Алекс не смотрел на меня. Смотрел исключительно на мать. Он не смеет смотреть на меня, подумал я. Чувствует себя виноватым, так как потерял что-то принадлежащее мне. Мою дочь. Ему следовало лучше присматривать за нею. Я не должен был доверять ему свою дочь. Но я ведь этого и не делал! — мелькнуло в голове сию же секунду.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вцепиться в него и не отколотить. Юлию мы не встретили. Теоретически есть некоторая вероятность, что она таки в одиночку вернулась обратно и мы попросту ее проглядели. Но лишь теоретически. Юдит сидела совершенно на виду, на высоком участке берега, наблюдая, как Лиза и Томас играют в футбол. Сам я пробыл в ресторанном туалете максимум минут десять. Она не могла не увидеть нас. И мы бы наверняка увидели ее.

Юлия еще где-то здесь, думал я. Здесь, по соседству с развлекательным центром, видневшимся в нескольких сотнях метров впереди. Сердце у меня стучало медленно, тяжело. Надо действовать. Нельзя терять время, каждая секунда на счету, молнией мелькнуло в мозгу, и я едва не рассмеялся, ведь фраза словно бы из детективного сериала, а не из реальной жизни — жизни (моей жизни!), происходящей здесь и сейчас.

Не обращая более внимания на Юдит и Алекса, я побежал к пляжному центру.

— Марк! — крикнула Юдит мне вдогонку. — Подожди!

Я бежал не оглядываясь. Еще десяток-другой метров. Но затем подумал, что так не пойдет. Лучше втроем. Втроем мы скорее найдем Юлию.

— Сюда! — Я остановился, махнул рукой. — Давайте скорее!

Пока Юдит ходила в дамский туалет, Алекс показал мне бармена, у которого спрашивал про Юлию. Я подозвал бармена, прокричал вопрос ему в ухо. Он что-то крикнул в ответ, я не разобрал что. Потом он жестом показал на людей, теснившихся у стойки в ожидании обслуживания. Я ее отец! — крикнул я. Он снова посмотрел на меня. Вероятно, очень старался выказать мне сочувствие, но не вполне успешно. Девочки становятся взрослыми, прочитал я в его глазах. Совершают поступки, о которых папе знать не надо. Расталкивая танцующих, я двинулся через танцпол. Наугад спрашивать людей, не видали ли они тринадцатилетнюю девочку, смысла не имеет, думал я. На песке рядом с танцполом стояли несколько алюминиевых табуретов и высоких столиков. Возле одного из столиков была Юдит.

— Где Алекс? — спросил я.

— Я отослала его, — ответила она.

Я молча смотрел на нее.

— Велела как можно быстрее вернуться туда. И непременно разыскать Ралфа. Кто знает, может, Юлия уже там.

Я смотрел в ее лицо, освещенное мерцающими красно-желтыми огнями дискотеки. То же самое лицо, которое мне совсем недавно хотелось взять в ладони, прижаться губами к губам, но теперь это было в первую очередь лицо встревоженной матери. И тревожилась она не о моей дочери, а о своем сыне. Не помню, тогда ли или уже позднее я подумал, что в рассказе Алекса что-то не сходится. Прежде всего время. Как долго он пробыл там, прежде чем решил поднять тревогу? Он плакал, когда вышел к нам. Но заплакал ли раньше или только когда увидел мать?

— Он мог бы нам помочь, — сказал я. — Мог бы кой-кого указать. Тех, например, с кем Юлия танцевала. Или, может, вдруг что-нибудь бы вспомнил.

— По-моему, сейчас он должен быть с отцом, Марк. Мальчик в полном смятении. Ты же видел, он чувствует себя виноватым перед тобой.

С отцом, подумал я и едва не расхохотался. Возможно, с отцом он и впрямь в хороших руках. Тот научит его, как валить наземь ершистых девчонок.

— У него есть причины чувствовать себя виноватым, Юдит? — спросил я и тотчас пожалел, что спросил вот так, в лоб. А еще больше пожалел, что задал вопрос обвиняющим тоном. Не сумел закамуфлировать свои сомнения в Алексовой версии случившегося. И это плохо. Теперь его мать предупреждена. И впоследствии будет труднее уличить его во лжи.

— Марк, прошу тебя… — Юдит поморгала. — Алекс еще ребенок. Он потерял Юлию. Но ты ведь слышал, как все произошло. Может, мы бы поступили иначе. Только первой сбежала все-таки Юлия, а не Алекс.

Я смотрел на нее. Мысленно считая до десяти. Смотрел, как отблески огней дискотеки пляшут у нее на лбу, на щеках, на губах. Эта женщина попросту глупа? Или она намного хитрее, чем я считал до сих пор? Больше ничего говорить нельзя. Мне стоило огромного труда сдерживать себя. Хотелось крикнуть: дуреха, ты же сама женщина! Должна знать, что может случиться с женщинами. Мужчина обязан защищать женщину. Даже если он еще ребенок!

Я перевел дух.

— Ты права. Не стоит спешить с выводами.

К счастью, штампы всегда под рукой. Штампы, бросающие нам спасательный круг, когда нам грозит захлебнуться в водовороте. Я увидел, как лицо Юдит расслабилось. Она достала мобильный, сдвинула крышечку.

— Позвоню Ралфу? Узнаю, успел ли Алекс добраться до него. Или хоть сообщу, что Алекс вот-вот будет там.

Давай, подумал я. Звони Ралфу. Он тебе по собственному опыту расскажет, что все женщины — шлюхи. Тогда никому больше не придется чувствовать себя виноватым. Я скользнул взглядом вбок, на белые барашки волн, набегающих на берег. С превеликим удовольствием я бы оставил ее здесь. А сам бы ушел, не говоря больше ни слова. Но так нельзя, вовремя одумался я. Нельзя, по целому ряду причин.

— Конечно, позвони ему, — сказал я. — А я пойду гляну вон там. — Я показал в сторону моря, на то место, где кончался песок и начинались скалы. Поначалу невысокие, на несколько десятков метров вдающиеся в море, а дальше круто уходящие вверх. Из-за одной высокой скалы как раз появился месяц.

И в бледном его свете я увидел кучку людей. Они стояли метрах в ста с лишним от нас, полускрытые скалистым гребнем, уходящим в море. Человек пять-шесть. Они на что-то смотрели. На что-то на земле. Стояли вокруг.

— Ралф? — сказала Юдит. — Ты где?

От кучки отделился человек, побежал к пляжному центру.

— Где ты, говоришь? Где? — Юдит заткнула ухо пальцем и отвернулась от меня. — Что? Почему ты не…

Остальное я уже не слышал. Сделал несколько больших шагов, потом тоже побежал — к тому месту, где стояли эти люди, а одновременно старался перехватить бежавшего человека: он был уже так близко, что я разглядел его: мужчина, в белых бермудах, белой майке с коротким рукавом и в кроссовках. Тоже белых. Такие детали почему-то позднее всплывают в памяти. Когда уже знаешь, что и группа людей, и человек в белом имеют к тебе касательство, очень-очень близкое касательство.

— Что? — крикнул я по-английски. — Что случилось?

— «Скорая»! — тяжело дыша, крикнул он в ответ. — Надо вызвать «скорую»!

— Я врач, — сказал я. Второй раз за этот вечер.

Юлия лежала на сыром песке между скалами. Люди расступились, я присел рядом на корточки, пощупал ее пульс. Приложил ухо к ее груди, тихонько позвал по имени. Она лежала не шевелясь, кожа на лице была холодная на ощупь, но сердце слабо билось. Слабо, но ровно.

Я подсунул руку ей под голову, немного приподнял. И только тут впервые скользнул взглядом по ее телу. Я — ее отец, но смотрел я как врач. И как врач сразу увидел, что произошло. Видимые следы не оставляли сомнений. Как отец я не стану подробно описывать, что это были за следы. Не стану даже ссылаться на врачебную тайну, но исключительно на право защиты частной жизни. Частной жизни моей дочери, конечно.

И потому ограничусь изложением собственных мыслей, промелькнувших у меня в голове.

Тот, кто за это в ответе, жив лишь биологически, думал я. Шныряет сейчас где-то поблизости, потому что именно этим и заняты человеческие организмы: шныряют вокруг. Сердце качает кровь. Сердце — сила безмозглая. Пока оно качает кровь, мы продолжаем двигаться. Но однажды оно остановится. Лучше сегодня, чем завтра. И об этом я как врач позабочусь.

— Папа…

Юлия несколько раз моргнула, потом веки снова опустились.

— Юлия.

Я слегка встряхнул ее голову, подсунул другую ладонь ей под волосы. Погрузил пальцы в волосы, прижал ее к своей груди.

— Юлия.

32

Каролина не сказала ничего. Во всяком случае, ничего из тех слов, каких я боялся. Господи, как ты только мог отпустить ее туда одну? Почему сразу не пошел ее искать? Если бы сразу пошел искать, ничего бы не случилось!

Нет, она вообще ничего не сказала, когда я поднял Юлию с заднего сиденья нашей машины и на руках понес к дому. Она лишь ненадолго — на секунду-другую, не больше — закрыла лицо руками. Потом справилась с собой, снова стала матерью своей дочери. Тихонько погладила Юлию по волосам, что-то ласково приговаривая.

Но и позднее она ничего такого не сказала. Говорят, первые минуты и часы после семейной трагедии имеют судьбоносное значение. В первые минуты и часы решается, достаточно ли крепки узы, чтобы выдержать трагедию и не порваться. Кто начинает с упреков, может причинить непоправимый ущерб. Я знал статистику. Развод был скорее правилом, чем исключением. Думаете, трагедия сближает людей? Разделенная беда крепит узы? Увы, это не так. Многие люди хотят просто забыть о трагедии. А другой лишь все время напоминает им о ней.

Я не осуждаю тех, кто выбирает забвение. И вовсе не собираюсь объявлять нас более высоконравственными оттого, что мы стали друг другу ближе. Не смею даже утверждать, что мы делали выбор. Так получилось, вот и все.

Мы стояли внизу, у лестницы дачного дома. Я по-прежнему держал Юлию на руках. И медлил в нерешительности. Я в самом деле хочу отнести дочь наверх? Положить на диван в гостиной? У всех на виду? Но и спальня Ралфа и Юдит, и комната ее матери или мальчиков тоже не годятся. Лучше уж к нам в палатку. Я знал, чего мне хотелось больше всего. Мне хотелось укрыть нашу дочь от взглядов всех остальных. Остаться с ней одному. Нет, вместе с Каролиной. Мне хотелось, чтобы она была только с нами.

И в этот миг из дома вышла Эмманюель. Появилась на пороге нижнего этажа, сделала знак рукой.

— Come, — сказала она. — Come here[30].

Сначала я на руках отнес Юлию к пляжному центру. Там некоторое время колебался, как лучше поступить. Юдит предложила вызвать «скорую», но это предложение я немедля отверг. Не надо, решительно сказал я. Подумал о мигалке, о людях, которые сбегутся к носилкам, когда их будут задвигать в машину. О сирене. О неизбежном месте назначения — больнице. В больнице опять-таки другие люди будут сочувствовать моей дочери. Предупредительные медсестры. Доктора. Я сам врач. Я первый оценил ситуацию. Поставил точный диагноз. Другим незачем ставить его еще раз.

Тогда Юдит предложила, что она сходит за машиной, а я пока побуду с Юлией. Должен признать, она действовала четко. Не потеряла голову, как говорится. Я вообще-то ожидал, что она растеряется. Но она сохраняла полное спокойствие. Не спорила со мной. «О’кей, — сказала она, — как ты хочешь, так и сделаем». Попыталась положить руку на лоб Юлии, но, когда я отвернулся, уже не повторяла попытку. Мне хотелось поскорее покинуть это место. Возле нас уже собирался народ. Меня бесили взгляды, какие они бросали на мою дочь. Слишком много людей смотрели на нее. Я доктор, сказал я. Можете спокойно разойтись. Все под контролем.

«Нет, — сказал я Юдит. — Мы уходим. Я понесу ее».

Так мы и сделали. Пока шли, Юлия опять отключилась. Я привел ее в чувство. Она должна оставаться в сознании. На пляже мы встретили Алекса, Томаса и Лизу. О Ралфе и Стэнли ни слуху ни духу. Учитывая обстоятельства, я неплохо владел собой. Прежде всего наблюдал за реакцией Алекса. Он лишь взглянул на нас и поспешно отвел глаза. И не подошел. Задним числом мне кажется, что мой вид говорил сам за себя. Я был как зверь, который рычит, когда чужак пробует приблизиться к детенышу. Хотя нет. Не как зверь. Я и был зверь.

Теперь самое важное — Лиза. Я видел ее лицо, когда она бегом бросилась к нам.

— Юлия неважно себя чувствует, — быстро сказал я, опережая ее вопросы. — Пошли, едем домой.

Томас несколько раз обежал вокруг нас с криком «Футбол! Футбол!». Но Юдит крепко схватила его за плечо и так встряхнула, что он упал в песок. Я увидел слезы в его глазах, а Юдит так же рывком поставила его на ноги и сказала:

— А ну-ка уймись, Томас. Живо!

Мы пошли на парковку. Я с Юлией на руках, чуть позади Юдит, схватившая за руку Лизу, а за нею Алекс и скулящий Томас. Ралф был уже дома, как сообщила мне Юдит на обратном пути, он уехал на их машине. Стэнли пока не появился.

— Что с твоей машиной? — спросила Юдит, показывая на полуоторванный левый край переднего бампера. Хромированная рама левой фары смялась и треснула, стекло разбилось. Завтра утром съездим в автомастерскую, сказал мне Стэнли несколько часов назад на этой парковке. Я все оплачу, зато какое было удовольствие!

— Мы ехали сюда по темной дороге, — сказал я. — И по-моему, зацепили какое-то дерево.

Юдит не стала уточнять подробности. Открыла заднюю дверцу, чтобы я мог уложить Юлию на сиденье. Потом села рядом с моей дочерью, осторожно поместив ее голову себе на колени. Немного подвинулась к середине сиденья, знаком подозвала Алекса. Томасу и Лизе велела сесть на переднее сиденье.

— Но так нельзя! — сказал Томас. — Запрещено.

— Томас… — проговорила Юдит. Этого было достаточно: скрестив руки, он уселся рядом с Лизой.

Прежде чем включить мотор, я позвонил Каролине.

— Не пугайся, — мягко сказал я. — Ничего ужасного. — Тут я покривил душой, но мне не хотелось раньше времени сеять панику. Одновременно я старался говорить как можно тише, чтобы Юлия не слышала. — Все целы-невредимы. — Это тоже была ложь. — Сейчас приеду. — С этими словами я прервал связь.

Эмманюель откинула одеяло на двуспальной кровати, подвинула подушки. Когда я осторожно укладывал Юлию, Эмманюель ушла в ванную и тотчас вернулась — принесла фарфоровый тазик с водой и полотенце. Села по другую сторону кровати, у изголовья, намочила край полотенца и осторожно прижала его ко лбу Юлии.

— Voilà, — сказала она. Потом посмотрела на меня. — You know what happen..? You know who…[31]

Я покачал головой. Только сейчас, глянув ей в лицо, я сообразил, что она без темных очков. Впервые после нашего приезда. Впервые я смотрел ей в глаза.

— Мама…

Я схватил запястье Юлии.

— Мама сейчас придет.

Юдит и Каролина вместе с Лизой и Томасом ушли наверх. Юдит предложила побыть с нашей младшей дочкой и уложить ее в постель, но Каролина, быстро переглянувшись со мной, взяла Лизу за руку и вместе с нею поднялась по лестнице. В ее глазах я прочитал нерешительность. Конечно, в первую очередь ей хотелось быть подле Юлии, а с другой стороны, она не хотела в таких обстоятельствах оставлять младшую дочь с чужим человеком. Родители часто забывают об одном ребенке ради другого. С самого начала жена руководствовалась интуицией. Я тоже пытался, но, признаюсь, мне это было труднее, чем Каролине.

В ту минуту я услышал шорох где-то сбоку за спиной. Обернулся вполоборота — в дверях стоял Ралф. Видимо, только что принял душ. Влажные волосы облепили голову. Он переоделся в чистые белые шорты и красную футболку с коротким рукавом.

— Я слышал… — начал он, опершись одной рукой о притолоку и не делая попыток зайти в комнату. — Юдит мне рассказала…

Я отчетливо помню, чтó сделал. У меня не было ни малейшего желания видеть Ралфа здесь, вблизи моей дочери. С величайшим удовольствием я бы сказал ему, чтобы он поскорей убрался отсюда и оставил нас одних. Но я думал и о будущем. Обо всех возможных преступниках. Я видел Ралфа на пляже. Видел, как Юлия схватилась за трусики в тот раз, возле теннисного стола. Но шаг от одного до другого все же чересчур велик. Шаг от Ралфа, охваченного похотью к молоденьким девчонкам, от необузданного Ралфа — вот к этому. И с логикой как-то не клеится. Он что же, после инцидента на пляже сразу рванул пешком к другому развлекательному центру, потом вернулся на парковку и в конце концов поехал домой? Я попробовал втиснуть все это в правдоподобный отрезок времени, но выходило маловероятно. От второго комплекса Юдит звонила домой, и Ралф ответил. Нет, быстро поправил я себя: она связалась с Ралфом, и он сказал, что находится дома. Надо держать ухо востро, как раньше с Алексом. Не исключать загодя никого и ничего.

И я стал сосредоточенно наблюдать. Перевел взгляд с лица Ралфа на лицо дочери. Глаза Юлии были открыты. Я видел, куда она смотрела. На Ралфа. Она раз-другой моргнула, тихо сказала:

— Привет…

— Привет, девочка… — ответил Ралф.

Я опять повернулся к нему. Всмотрелся в его лицо. В точности так же, как всматривался в лица пациентов. Взглядом врача. Этот взгляд мгновенно замечает, что человек слишком много пьет, или страдает скрытой депрессией, или его мучают сексуальные неудачи. Ошибаюсь я редко. Знаю, когда люди лгут. «Полбутылки вина за обедом, доктор, не больше…» Подобные ответы меня не удовлетворяют. А после работы? — спрашиваю я. Вы ведь сперва идете в кафе выпить чего-нибудь? Ну, максимум один-два бокальчика пива. Но только вчера, так бывает не каждый день. Может, ваш муж слишком быстро кончает? — спрашиваю я у женщины с тяжелыми сизыми мешками под глазами. Может быть, вам хочется, чтобы он сделал некие вещи, но вы не смеете об этом сказать? Я слышу, как кто-то насвистывает за дверью кабинета, а затем этот кто-то, насвистывая, входит ко мне в кабинет. Самоубийство — возможность вполне реальная, — говорю я минуту спустя. — Некоторых людей утешает, что они могут сами свести счеты с жизнью. Их смущает лишь способ. Как это сделать. Поезд — полная жуть. Вскрыть в ванне вены — слишком кроваво. Повеситься — мучительно, умрешь далеко не сразу. Снотворное можно вытошнить. Впрочем, есть средства, обеспечивающие безболезненную и спокойную смерть. Могу помочь с этим делом…

Ралф Мейер схватился за переносицу. Прижал кончики пальцев к уголкам глаз.

— Ах ты, черт… — пробормотал он. Я ни на миг не забывал, что он актер. Один из редких, хороших актеров. — Хочешь что-нибудь выпить, Марк? Могу принести. Пиво? Или, может, виски?

Я покачал головой. Снова посмотрел на дочку. Что-то свалилось с плеч, когда я увидел ее лицо. Что-то. Не всё. Малая толика бремени, которое уже часа два тяготило меня. И будет тяготить всю оставшуюся жизнь, это я понял еще тогда.

На лице Юлии возникла легкая улыбка, она по-прежнему смотрела на Ралфа.

— Я хочу пить, — сказала она. — Ужасно хочу пить. Стаканчик молока — вот было бы замечательно.

— Стаканчик молока, — сказал Ралф. — Сию минуту.

33

Тем вечером началась наша оставшаяся жизнь. Скажу сразу: я не любитель фальшивых драм. И в силу своего характера не выношу драматических фраз. Наша оставшаяся жизнь… Я часто слышал эти слова. От людей, которых постигла утрата. С которыми случилось нечто такое, чего никому не пожелаешь, — нечто такое, что невозможно преодолеть. И эти слова всегда казались мне фальшивыми. Только когда подобное случается с самим тобой, понимаешь, что фальши здесь нет. «Оставшаяся жизнь» — лучше не скажешь. Все становится тягостнее. В первую очередь время. С временем что-то происходит. Оно не то чтобы останавливается, но определенно идет медленнее. Как в приемной с большими часами на стене. Сидишь там, ждешь, а когда через пять минут бросаешь взгляд на часы, оказывается, прошло всего три минуты. Внутреннее, эмоциональное время. День, когда приходится заниматься множеством дел, «пролетает», как принято говорить. День, проведенный в ожидании, тянется крайне медленно. Особенно если не знаешь, чего ждешь. Сидишь в приемной. Стараешься пореже смотреть на часы. И сам не знаешь, чего ждешь. Врачебная практика или учреждение, частью которых является приемная, вероятно, давным-давно закрылись. Нет никого, кто выведет тебя из транса. Никто не придет и не скажет, что тебе лучше пойти домой.

Вот только что ты имел семью с двумя прелестными дочками, а в следующий миг уже сидишь и ждешь. Ждешь неизвестно чего. На самом-то деле всего-навсего, чтобы прошло время. Все надежды связаны с ходом времени. Хотя нет, не все. Одна-единственная, других нет. Чем больше времени проходит, тем дальше отступает пункт, где началась твоя оставшаяся жизнь. Но тебе неизвестно, где она закончится. Наша оставшаяся жизнь всегда продолжается по сегодняшний день.

Позднее я часто буду в мельчайших подробностях восстанавливать в памяти первый вечер. Ралф принес стакан молока и опять ушел. Потом вниз спустилась Каролина. Заняла место Эмманюель у изголовья кровати. Взяла Юлию за руку. Время от времени гладила ее по голове.

Потом был момент, на котором я не хочу особо задерживаться. Ради защиты частной жизни. Я осторожно спросил Юлию, не против ли она, если я взгляну… Я ведь врач. Но еще и отец.

— Если ты против, так и скажи. Можно съездить к здешнему врачу, в городок. Или в больницу. — При упоминании больницы Юлия прикусила губу, и я поспешно добавил: — Нет-нет, все не так страшно. В больницу ехать не обязательно. Но мне надо выяснить, что предпринять. Кто-нибудь должен выяснить…

Она кивнула и закрыла глаза. Тогда я осторожно откинул одеяло и посмотрел. Много лет назад Лиза поскользнулась в душе и серьезно ударилась о металлический бортик. У нее пошла кровь. В том числе… там. Ничего страшного не случилось, в первую очередь она испугалась. Я тогда успокаивал ее. Как отец. Но одновременно сделал все необходимое. Как врач.

Так я пытался поступить и сейчас. Но обстоятельства были другие. Юлия плакала с закрытыми глазами. Каролина краешком полотенца утирала ей слезы, шептала ласковые слова. Я старался задавать как можно меньше вопросов. Сделал все необходимое и снова укрыл ее одеялом.

Немного погодя мы с Каролиной посмотрели друг на друга. Безмолвно спрашивая, подходящий ли момент или пусть Юлия сперва отдохнет. Поспит. С одной стороны, нам не хотелось напоминать ей о самом ужасном, с другой стороны, действовать быстро — единственно правильная стратегия.

По дороге к парковке я уже спрашивал ее об этом. Шепотом, на ухо, так что Юдит слышать не могла. «Кто? — прошептал я. — Кто это был? Кто-то знакомый?»

Сначала Юлия не ответила. Я было подумал, что она не расслышала, но тут она сказала: «Я не знаю, папа…»

Продолжать расспросы я не стал. Решил, что она в шоке. Шок блокирует то, чего мы не хотим видеть. О чем не хотим вспоминать.

Сейчас я кивнул Каролине. Спросить должна она, в этом мы были согласны без слов. Вопрос должна задать мать.

— Юлия, — тихо начала Каролина, наклонившись к дочери и приложив ладонь к ее щеке. — Ты можешь рассказать нам, что произошло? Можешь рассказать, с кем… кто был с тобой возле навеса? Или с кем ты туда пошла?

Юлия покачала головой:

— Я не знаю.

Каролина погладила ее по щеке.

— Сначала ты была с Алексом. А потом? После? Что тогда произошло?

Юлия поморгала. На глаза опять навернулись слезы.

— Я была с Алексом? Где я была с Алексом?

Мы с Каролиной переглянулись.

Юлия опять заплакала:

— Я не знаю… Правда не знаю…

Поздно вечером вернулся и Стэнли. Пешком, как он рассказал. Не найдя на парковке знакомых машин, он заключил, что мы про него забыли.

Зашел он на минутку, поздороваться. Эмманюель успела предупредить его. И они оба решили на эту ночь предоставить свое жилье нам, сами же переночуют в нашей палатке. В нормальной ситуации, услышав такое предложение, раз-другой говоришь: «Ну что вы, это лишнее», — однако нынешняя ситуация нормальной не была. Все было ненормально. Мы не стали разводить церемонии и приняли их предложение.

Еще немногим позже я вместе со Стэнли сходил в нашу палатку, забрал кой-какие вещи, чтобы им было попросторнее. Стэнли обнял меня за плечи. И повторил, что все это ужасно. Для нас. Для Юлии. Выругался. По-американски. И по-американски же сказал, чтó надо делать с мужчинами, которые совершают подобное. Я с ним согласился.

Потом он взял меня за руку. Достал сигареты, угостил меня.

— И вот еще что… — начал он.

Мы курили, стоя у нашей палатки, и Стэнли рассказал, как пешком возвращался на дачу. Той же дорогой, по какой мы с ним ехали на пляж. Так он очутился в том месте, где мы спихнули с дороги управляющего «зеленым» кемпингом.

— Его машина так там и стояла, — сказал Стэнли. — На том же месте. Очень странно. В смысле после нас там вроде бы никто вообще не проходил и не проезжал. Но дальше мне стало еще более странно… — Он бросил взгляд на дом. — Я тронул дверцу… — Голос понизился почти до шепота. — Она была открыта. И боковое стекло опущено. Чуднó, да? Ну кто так бросает машину? Я хорошо посмотрел, но она не застряла. По-моему, он спокойно мог уехать…

— Может, не сумел завести?

Стэнли покачал головой:

— Нет, дело не в этом. Видишь ли, я сделал кое-что еще, чего, пожалуй, делать не следовало. Заглянул внутрь и увидел, что ключ торчит в зажигании.

Тут я впервые ощутил, как по спине поползли мурашки. Так бывает в кино, когда чувствуешь, что фильм принимает неожиданный оборот.

— Господи, — сказал я.

— Потом сел в машину и повернул ключ. Мотор врубился сразу…

Я молчал. Только сильно затянулся сигаретой и раскашлялся.

— Я быстро вылез. Даже проделал все, что в таких случаях делают в кино. Ни носового платка, ни чего-нибудь вроде того у меня не было, и я протер все подолом майки: ключ, руль, дверцу. Потом обошел вокруг машины. По другую сторону там оказался весьма крутой склон. Я спустился совсем чуть-чуть, но едва не оскользнулся. Хорошо хоть сумел ухватиться за куст. Там ведь вдобавок царила кромешная тьма. Я окликнул. Один раз. А потом поспешил сюда.

— Так ты думаешь, что он…

— Не знаю, Марк. Просто мне странно, что он не уехал. А если по какой-то причине не мог уехать и пошел пешком, то странно, что он оставил дверцу и окно открытыми и не вынул ключ из зажигания. Что-то здесь не так.

По спине опять поползли мурашки. Я подумал об управляющем кемпингом, который зачем-то обошел вокруг машины и оскользнулся.

— Наверно, он был не в себе, — сказал Стэнли, словно прочитав мои мысли. — Наверно, мы напугали его куда сильнее, чем рассчитывали. Поди угадай, что взбредет в голову человеку, которого только что столкнули с дороги… Я просто подумал, что ты должен поскорее об этом узнать. Даже в нынешних обстоятельствах. Именно в нынешних обстоятельствах.

Теперь пришел мой черед прочесть мысли Стэнли. Но я ничего не сказал. Предоставил говорить ему.

— Рано или поздно эту машину найдут, Марк. Может, и не сегодня ночью, но, во всяком случае, завтра днем. Первым делом станут искать водителя. Может, он сидит себе спокойно дома. А может, и нет… Обнаружат, что задний бампер поврежден. Твоя машина тоже побита, Марк. Прямую связь установить не очень просто. Вдобавок этот малый понятия не имеет, кто мы. Но в любом случае отгонять твою машину в мастерскую я не стану. Мне надо мотать отсюда. Не ночью, конечно. Но завтра утром всенепременно.

34

Юлия спала. Мы с Каролиной вынесли наружу два стула и сидели внизу возле приоткрытой двери. Курили. Каролина посмотрела на часы.

— Мы должны заявить в полицию, Марк, — прошептала она. — И как можно скорее. Пожалуй, прямо сейчас. Или, по-твоему, лучше завтра утром?

— Нет, — сказал я.

Жена взглянула на меня:

— Что «нет»?

— Я не хочу. Не хочу ехать с Юлией в участок. Они там примутся задавать вопросы… В смысле что случилось. Мы знаем, что это было. Ты и я — мы знаем. И она тоже знает, хотя и не может ничего вспомнить. Возможно, даже к лучшему, что она ничего не помнит.

— Но, Марк, так нельзя! Вдруг этот тип еще шастает здесь по соседству? В таких случаях всегда твердят: надо действовать быстро. В течение первых двадцати четырех часов. Эти часы — самые важные. Чем раньше мы заявим, тем больше шансов, что преступник не успеет убраться далеко. Тем больше шансов, что его быстро схватят.

— Конечно. Ты права, Каролина. Совершенно права. Но сейчас нельзя ехать с Юлией в полицию. Ты же не хочешь снова ее травмировать? И я тоже не хочу.

— Но мы-то можем поехать? Во всяком случае, один из нас. Один поедет в полицию, другой останется подле Юлии.

— О’кей, — сказал я. — Я останусь здесь.

— Нет, я.

Мы посмотрели друг на друга. Каролина утерла слезы. Ее лицо выражало твердую решимость.

— Марк, я не намерена спорить о том, кто из нас ей сейчас нужнее — мать или отец. Думаю, мать. В полицию поедешь ты.

Я мог сказать жене, что сейчас нашей дочери в первую очередь нужен врач. Пожалуй, не столько отец, сколько домашний врач в моем лице. Домашний врач, который будет рядом с нею, когда она оправится после первого шока и начнет вспоминать. Но в глубине души я понимал, что Каролина права. Юлии требуется рука матери. Матери и женщины. Именно женщины. Мужчины сейчас не нужны. В том числе и отец.

— Не знаю, Каролина. Допустим, я поеду. Тогда они спросят, можно ли будет допросить Юлию позднее. Завтра. Мы ведь этого не хотим?

— Но какой смысл допрашивать ее? Она же ничего не помнит!

— По-твоему, они удовлетворятся нашим заявлением, что Юлия ничего не помнит? Каролина, я тебя умоляю! Они заявятся сюда целой командой. С психологами и экспертами. С деликатными агентессами, которые не раз расследовали подобные дела. И, так сказать, точно знают, как разговорить жертву насилия с потерей памяти и заставить ее вспомнить.

— И все-таки мы тоже этого хотим.

— Чего?

— Чтобы она вспомнила. Вспомнила, что произошло. Как выглядит этот мерзавец.

Я пытался сообразить, что мне известно о потере памяти. Что когда-то, давным-давно, слышал на лекциях. Часто она избирательна, это я точно помнил. Мозг блокирует травмирующий опыт. Иногда воспоминания не возвращаются вообще. Хранятся где-то, откуда их можно извлечь, например, только под воздействием наркотиков или гипноза.

Да, именно так, вспомнил я, случившееся стирается редко. Но мозг действует не слишком точно. Нередко блокирует и события вокруг травмы. На пляже Юлия сразу узнала меня, как позднее Юдит, сестренку, Томаса, Алекса, свою мать, Эмманюель и Ралфа. При полной амнезии люди не помнят даже, кто они сами: не узнают в зеркале собственное лицо, не говоря уже о лицах других близких.

В нынешних обстоятельствах мне еще не хотелось расспрашивать Юлию, но, судя по всему, блокада ее памяти захватила более ранние события. Я была с Алексом? — спросила она. Где я была с Алексом? Она знала, кто такой Алекс, но не могла вспомнить, что вместе с ним пошла к другому пляжному центру.

И кое-что еще. Сегодня днем и вечером дочь изо всех сил старалась не замечать меня. Едва отвечала, когда я обращался к ней с вопросом. Даже ни разу не взглянула прямо на меня.

После того как увидела меня на кухне. С Юдит.

Но с той минуты, как я нашел ее на пляже, и пока нес на руках к машине, и здесь, в комнатах Стэнли и Эмманюель, когда я ее осматривал, она глядела на меня с любовью. Грустно, однако с любовью.

Возможно ли? — спрашивал я себя сейчас. Возможно ли, что амнезия Юлии захватила минувший полдень, а то и утро и она не помнила, что видела меня и Юдит на кухне?

Напрямик не спросишь, но прозондировать ситуацию можно. Как бы невзначай спросить о других происшествиях нынешней субботы. Я реконструировал события начиная с утра. Птенец. Лиза нашла под оливой птенца, выпавшего из гнезда. Завтрак. Потом мы с Лизой поехали в зоосад. А когда я вернулся… Когда я вернулся, Каролины не было. Как и Ралфа, Эмманюель и Стэнли. Я пошел наверх. На кухню. Вместе с Юдит и ее матерью смотрел в кухонное окно наружу… Да, вот оно! Мисс Мокрая Футболка… Юлия и Лиза по очереди ходили по трамплину, как по подиуму. Позволяя Алексу обливать их водой… Я думал о старшей дочке, о кокетливой позе, какую она приняла, как она собрала волосы в хвостик, подняла вверх и тотчас отпустила…

Вот о чем надо спросить Юлию, когда она проснется. Мысленно я попытался сформулировать непринужденную фразу (Помнишь, как сегодня днем/вчера тебя обливали водой возле бассейна? Как вы веселились?), но без особого успеха. В первую очередь слово «веселились» звучало неуместно.

— Я вот что думаю, — сказала Каролина. — Пожалуй, ты прав. Пожалуй, сейчас лучше избавить Юлию от лишних вопросов. Я как-то не учитывала до сих пор, что они начнут допытываться обо всем. А это только еще больше выбьет ее из колеи. Полиция, и все такое. Но что же делать? Мы ведь должны что-то предпринять? В смысле нельзя допускать, чтобы этот мерзавец ходил на свободе?!

— Можно позвонить. Анонимно. Сообщить, что по округе бродит насильник.

Каролина вздохнула, и сию же минуту я сам понял бессмысленность такого звонка. Снова подумал об Алексе. О его поведении на пляже. Я не рассматривал его как вероятного преступника. Но меня не оставляло неприятное ощущение, что рассказал он не все.

— Марк… — Каролина положила ладонь на мое предплечье. — Ты врач. Тебе виднее. Насколько серьезно обстоит с Юлией? Надо везти ее в больницу? Или лучше дать ей хорошенько отдохнуть? Пусть несколько дней отдохнет, а потом мы уедем домой.

— В больницу ей не нужно. Что произошло, она не знает. То есть знает: что-то произошло. Вероятно, знает и что именно. Ей тринадцать. Я дал ей лекарство, и боли она не испытывает. Но, наверно… чувствует…

Голос у меня сорвался, в горле пискнуло, и я закашлялся. Каролина ущипнула мое плечо.

— О’кей, — сказала она. — Тогда поступим так. Дадим ей еще денек, чтобы прийти в себя. Завтра. А в понедельник уедем отсюда, если ты решишь, что она выдержит дорогу. На заднем сиденье. Можно уложить ее там…

— Лучше нам уехать завтра… — Я посмотрел на часы. Полтретьего ночи. — Лучше уехать сегодня. Как только рассветет.

— Не слишком ли поспешно? Мы ведь еще даже не спали. И для Юлии…

— Так будет лучше, — перебил я. — Для нее. Надо уехать отсюда как можно скорее. Домой.

35

Час-другой спустя — я по-прежнему сидел на стуле возле двери, курил, Каролина прикорнула рядом с Юлией — по лестнице спустился Ралф.

— Я подумал, может, ты еще не спишь, — сказал он; под мышкой у него была бутылка виски, в руках — два стакана со льдом.

Некоторое время мы молча сидели рядом. Где-то в сухих кустах на той стороне бассейна упрямый кузнечик стрекотал, потирая друг о друга задние ножки. Этот стрекот и позвякиванье льда в стаканах — единственные звуки среди мертвой тишины. Небо на востоке уже начинало светлеть. Я смотрел на неподвижную воду бассейна, подсвеченную из глубины. Потом перевел взгляд на трамплин для прыжков. Тот же, что вчера, и все-таки другой. И сад, и дом тоже другие. И не только это. В будущем я не желал видеть ни сад, ни дачный дом, ни бассейн. Пожалуй, никогда. Мне хотелось домой.

Ралф потер правое колено.

— Ловко ты меня сшиб, Марк. Где научился? В армии? В университете?

Я глянул на его колено. Снаружи ничего не заметно, обычное волосатое мужское колено, а вот внутри, я знал, все мышцы и связки до предела растянуты. Я не обратил внимания, как он спустился по лестнице и сел рядом, но, по всей вероятности, ближайшие несколько дней будет хромать.

— Что ты потом делал? — спросил я. — Сразу поехал домой?

— Еще немного прошелся по пляжу. Вдоль моря. Ну, «прошелся» не то слово. Проковылял. Поначалу я почти ничего не чувствовал, но затем внутри возникла дергающая боль. — Он щелкнул пальцем по колену. — И я подумал: чего я тут торчу? Поеду-ка домой.

Признаться, в своих расчетах я не принимал во внимание Ралфово колено. Просчитывал, мог ли он дойти до другого развлекательного центра и вернуться обратно. И мог ли быть дома, когда Юдит звонила ему. Но я совершенно упустил из виду его колено.

Зачем Ралфу Мейеру с больным коленом идти больше километра к другому центру? А потом обратно? Это не только маловероятно, но почти невозможно физически.

— Тебе надо обязательно нагружать его движением, — сказал я. — Если будешь сидеть сиднем, оно может потерять подвижность.

Ралф вытянул правую ногу. Пошевелил толстыми пальцами в пластиковом шлепанце. Застонал. Даже губу прикусил, как я заметил, глянув на него. Если он играл, то играл очень хорошо. Я не исключал ничего. В том числе и что вся эта чепуха насчет колена наиграна. Что он использует колено как алиби.

— Я поговорил со Стэнли и Эмманюель, — продолжал он. — Вы можете оставаться в этой квартире сколько захотите. Мы что-нибудь придумаем.

Я хотел было ответить, что в этом нет нужды, что через несколько часов мы уедем, но вовремя осекся. Как знать, может, известие о нашем отъезде станет для него облегчением. А я не хотел, чтобы он испытывал облегчение. Пока не хотел.

— Где Алекс? — спросил я.

Глядя прямо перед собой на подсвеченную синим воду бассейна, я внимательно следил за физической реакцией Ралфа. И он вправду переменил позу. Чуть наклонился вперед, потер рукой лицо, потом опять откинулся на спинку стула.

— Наверху. — Ралф скрестил ноги, на сей раз без стона. — Спит. Хочешь еще? — Он поднял с земли бутылку, поднес к моему стакану.

— О’кей. Он тебе что-нибудь говорил?

Ралф налил себе и только потом ответил:

— Мальчишка совсем в кусках. Чувствует себя виноватым. Я ему сказал, что он не должен чувствовать себя виноватым.

Я глубоко вздохнул. Поднес стакан к губам. Лед растаял. Тепловатое, разбавленное водой виски.

Почему он не должен чувствовать себя виноватым? Может, у него есть все основания чувствовать себя виноватым.

Вот так я мог сказать. Но не сказал. Ощутил волну жара на лице, а это нехорошо. Голова должна оставаться холодной. В буквальном смысле.

— Да, ему незачем чувствовать себя виноватым, — сказал я. — Но ведь, возможно, он что-то видел? А рассказать не смеет. Как раз оттого, что чувствует себя виноватым.

— И что же он в таком случае должен был видеть? — Ралф снова переменил позу, быстро отпил несколько глотков виски. Язык тела. Если принять во внимание язык его тела, то и он рассказал мне не все, что должен бы. Хотя, возможно, он лишь выгораживал своего сына.

Теперь я подумал и кое о чем еще. Как ни глупо, однако же раньше эта мысль мне в голову не приходила. Юлия ничего не помнит. Но Ралфу я об этом не говорил. И Алексу не говорил, и вообще никому. В сущности, кроме нас с Каролиной, никто об амнезии не знает. Или все-таки? Я попробовал как можно детальнее восстановить в памяти минувшие часы. Кто не заходил к нам в комнату, а кто заходил и когда именно.

Все старались поменьше нас донимать и с расспросами не приставали. Юдит… Уложив Томаса и Лизу, она спустилась к нам, о чем-то спросила. Знает ли Юлия, кто или что… Она еще в шоке, ответили мы. И не знает. Вероятно, память заблокировало, сказал я, как часто бывает в таких случаях. Говорили мы шепотом. А когда Юлия открыла глаза, замолчали. Эмманюель ни о чем больше не спрашивала, Стэнли позднее тоже. Вполне возможно, Юдит рассказала Ралфу, чтó слышала от нас внизу. А тогда… Возможно, Ралф обосновался подле меня с бутылкой виски, поскольку знал, что Юлия рано или поздно опознает своего обидчика?

Разве только… В висках у меня резко застучало. Разве только Юлия уже была без сознания… Об этом каждый читал в газетах. Украдкой подбрасывают что-то в напиток. Таблетку, от которой девочки быстрее пьянеют. Становятся смешливее. Уступчивее. Или даже попросту отключаются. Отпускают все тормоза и идут с мужчиной, с которым идти бы не следовало. А иной раз от такой комбинации алкоголя и таблеток они теряют сознание.

Я старался не думать об этом и все равно думал. Мужчина — по всей вероятности, взрослый мужчина — наклоняется к бесчувственной тринадцатилетней девочке и… Больной, говорит народ. Такие типы явно больные. Но это не болезнь. Болезнь можно вылечить, во всяком случае лечить. А здесь совсем другое. Изъян. Дефект конструкции. Треснувшую бутылку лимонада изымают из продажи. Вот так надо поступать и с подобными типами. Не лечить. А сразу изымать. Уничтожать всю партию. Не хоронить. Не кремировать. Мы не желаем, чтобы этот прах смешался с воздухом, которым мы дышим.

Я поморгал глазами. Правым глазом, сообразил я; до сих пор я не обращал внимания, но после возвращения с пляжа левый глаз вообще не открывался. Боли не причинял, нет, просто не открывался. Сперва я попробовал заставить веко подняться, но безуспешно, тогда потянул пальцами за ресницы. Потер опущенное веко, нажал на него кончиками пальцев, глаз все равно не открылся. Симптом нехороший, я знал. Прежде чем сесть в машину, мне предстояло неприятное дельце. Что у тебя с глазом? — спрашивал меня буквально каждый. Может, посмотреть хорошенько, что там с глазом? — спросила одна Каролина. Нет, отрезал я.

Я глянул вбок, на грузное тело актера. Он сидел, опершись локтями на ляжки и подперев голову ладонями. Через несколько часов мы уедем. Первые двадцать четыре часа, они важнее всего, сказала Каролина. Я должен что-нибудь сделать. Чего позднее сделать уже не смогу. Позднее он уже успеет все просчитать. Успеет тщательно выбрать ответы. Сейчас пять утра, и он выпил полбутылки виски.

— О чем ты, собственно, думал, когда свалил ту девчонку на землю? — спокойным тоном спросил я.

Секунду-другую царило молчание.

— Sorry? — переспросил он. — Что ты сказал?

— Я спросил, какова была задняя мысль. Когда ты собирался пнуть норвежку.

Ралф громко шмыгнул носом. Искоса поглядел на меня. Я ответил на взгляд. Перехватил его, как говорится. Одним глазом, конечно, но открытым глазом я худо-бедно удерживал его взгляд. Старался не мигать.

— Ты что, дурака из меня делаешь или?.. — Он усмехнулся, но я остался серьезен.

— Такова у тебя стандартная реакция, когда женщина, на сей раз девушка, тебя отвергает? Ты пытаешься ее избить? Пинками отправить в больницу?

— Марк! Я тебя умоляю! Кто, собственно, кого пинал? В смысле сам подумай, как это звучит. Пинками отправить в больницу…

Он снова вроде как скривился от боли и потер колено. Я видел его насквозь: он пытался перевернуть ситуацию и одновременно обратить все в шутку, но не вполне успешно. Я видел по его глазам, подернутым влагой, — будто замерзший пруд, где поверху тонкий слой воды, а под ним лед, твердый как камень. Внезапно я сообразил, когда раньше видел этот взгляд: во время игры в пинг-понг, когда он пробовал гасануть. И в тот раз, когда поскользнулся, в первые секунды, когда никто еще не рискнул засмеяться: он чувствовал только боль и пока не решил, как реагировать.

— Юлия мне рассказала, — проговорил я. — Чтó ты делал.

При этих словах я смотрел ему прямо в глаза. Сквозь воду смотрел на лед. Проверял толщину.

— О чем ты?

— Ты прекрасно понимаешь о чем, Ралф. Я видел, как ты смотришь на женщин. На всех женщин, независимо от возраста. А сегодня вечером я видел и как ты реагируешь, когда женщины не уступают твоим желаниям.

На этот раз язык тела молчал. Если только не счесть таковым его отсутствие. Не шевелясь, Ралф смотрел на меня.

— Что тебе рассказала Юлия?

— Что ты стянул с нее трусики. И ей это вовсе не понравилось.

— Что? Она так сказала? Черт побери… — Он стукнул кулаком по колену. — Это была игра, Марк! Игра! Мы все стягивали трусы друг с друга. Алекс, Томас, Лиза и она тоже. Она стянула плавки с меня. Мы помирали со смеху. Кто оставался без трусов, должен был достать со дна бассейна монетку. Господи! Игра. А теперь она говорит… Говорит, что я… Черт побери, ты не сочиняешь?

Сердце у меня в груди гулко застучало. Гулко и торопливо. Но подавать виду нельзя. Надо продолжать.

— И по-твоему, это нормально, Ралф? Нормально, что взрослый мужчина стягивает трусики с девчонок? То есть несколько дней назад я, пожалуй, посчитал бы это нормальным, но со вчерашнего вечера на пляже уже нет.

Взгляд Ралфа изменился. Казалось, влага разом высохла. Я видел на белках лишь красную сетку лопнувших сосудиков.

— К чему ты, собственно, клонишь, Марк? Хочешь превратить нормальное в мерзопакость просто потому, что у твоей дочери начинают играть гормоны и она вдруг сожалеет об игре, во время которой ни на секунду не показала, что ей это не нравится? Клянусь, я бы немедля прекратил, если б заметил, что ей неприятно. Клянусь.

Я сглотнул. Хотя сглатывать было нечего. В горле пересохло.

— Что ты сказал? Что ты сказал про гормоны?

— Да ведь любой видит! Господи, Марк! Алекс — первая жертва. Сперва она целыми днями его поддразнивает, а потом дает ему щелчок по носу. Да еще и жалуется папе на невинную игру. Конечно, ты же отец. Но глаза-то у тебя есть.

Я только принял к сведению новую информацию: Юлия отвергла Алекса? Когда? Вчера они еще были влюблены. В другом развлекательном центре явно произошло что-то, мне пока неизвестное. Но сперва я должен сосредоточиться на Ралфе.

— Ты вот рассуждаешь о невинных играх, — сказал я. — Но так ли они невинны, если Юлия уже женщина? Или, по крайней мере, девочка, у которой, как ты говоришь, начинают играть гормоны? Иными словами, Эмманюель. Эмманюель тоже играла с вами? Тоже снимала трусики? Тоже ныряла за монеткой, когда ты стянул с нее трусики?

Ралф рывком вскочил на ноги. Стул опрокинулся. Он сделал нетвердый шаг, повернулся. И теперь стоял прямо передо мной, примерно на расстоянии полуметра. Толстый палец был направлен на меня. Почти касался моего носа.

С одной стороны, я испугался. Испугался, что он набросится на меня. С другой стороны, ничего со мной случиться не может. Больше ничего. Ралф пьян. Одним ударом меня вырубит, остального я уже не почувствую.

— Знаешь что, — процедил он, и я почувствовал на лице брызги слюны. — Ты бы спросил себя, кто тут вообще-то грязная свинья. Именно ты, потому что простенькая игра сразу наводит тебя на грязные мысли. Не я. Я вижу, как твоя дочь разыгрывает невинную девочку, когда ей выгодно. Когда плачется в жилетку папочке. Но с мужчинами она отлично умеет обращаться, Марк. Я сам видел. Как она кокетничает и ловко всех заводит своими игривыми шажками по трамплину. Своими смешками. Как она выступает! Я имею в виду, кто знает, что именно случилось там, возле пляжного центра? Кто знает, кого она там соблазняла своими фотомодельными закидонами? Может, папочка и не замечает, но каждый мужчина оборачивается, когда твоя милая дочурка проходит мимо. Может, ты просто не хочешь этого замечать. Может, тебе хочется, чтобы она навсегда осталась маленькой. Но маленькая девочка уже выросла, Марк. И уже отъявленная хитрованка, такая же, как все остальные!

Теперь и я в свою очередь встал. Внешне спокойно. Не опрокинув стул. Но внутренне я был готов ко всему. Ралф крупнее меня и сильнее. Я потерплю поражение. Но сперва могу нанести ему травму. Опасную для жизни. Драться я не умею, зато не в пример другим наперечет знаю слабые места. Знаю, как несколькими простыми приемами вывести человеческое тело из строя.

— Что ты сказал? — Я старался, чтобы и голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась дрожь. — Что ты сказал насчет того, как Юлия выступает? Уж не полагаешь ли ты, что она сама виновата в случившемся? Как в конечном счете все женщины сами виноваты? По причине того, как они выступали?

У нас над головой открылось окно. Кухонное, как мы увидели, посмотрев вверх.

— Нельзя ли потише? — сказала Юдит. — Вас за километр слышно.

36

Мы ехали на север. Сперва по мелким дорогам вдоль побережья, потом выбрались на магистраль. Лиза спала рядом со мной на пассажирском сиденье, обмякнув в привязном ремне и неловко прислонясь головой к боковому окну. В зеркале заднего вида я видел, что Каролина и Юлия тоже спят. Юлию мы устроили на заднем сиденье, укрыли спальником, а голову она положила на колени матери. Когда мы поднимали ее в машину, она было проснулась, но минувшие два часа проспала.

В это воскресное утро движение на дорогах было невелико. Но вождение с одним закрытым глазом стоило изрядных усилий. Я видел другие машины, однако с трудом оценивал, на каком они расстоянии. Я знал об этом, читал, слышал на лекциях: зрение утратило перспективу, глубину. Раньше я не очень-то представлял себе, что это означает, теперь же испытал на собственной шкуре. Тут совсем не так, как когда на время зажмуриваешь один глаз. Второй глаз еще некоторое время помнит перспективу, но через полдня мир становится плоским. Плоским, как фотография, — перспектива вроде бы есть, но лишенная движения. Опереться можно лишь на опыт, на свои навыки. Габариты машин известны. И опыт подсказывает, что автомобиль, сперва маленький, но увеличивающийся в размерах, по всей вероятности, приближается.

День между тем вступил в свои права. Солнце заливало ярким светом белые бетонные плиты дорожного покрытия. Мне очень хотелось надеть темные очки, однако я опасался, что тогда стану видеть еще хуже. Я свернул к автозаправке: бензина в баке достаточно, но необходимо подкрепиться. Выпить чашку кофе. Съесть бутерброд или батончик «марс».

Каролина резко вздрогнула, когда я остановил машину, потом открыла глаза. Я жестом предложил ей выйти. Она осторожно стянула с Юлии спальник, свернула его, подложила дочери под голову.

— Мне надо в туалет, — сказал я. — И взять что-нибудь поесть и попить. Ты будешь?

Каролина потерла заспанные глаза. Покачала головой.

— Я вот о чем подумал, — прошептал я. — Мы можем без остановки проехать до дома, но, пожалуй, мысль все же не самая удачная. То есть где-нибудь так и так придется сделать остановку, целый день за рулем я не выдержу. Вдобавок, может, мы только ухудшим ситуацию, если сразу поедем домой? Не лучше ли остановиться в какой-нибудь гостинице? У моря. Или в горах. Немножко отвлечься. На потом. Чтобы ей вспоминались не только ужасные вещи.

Минувшие два часа я провел в размышлениях. В особенности об одном случае из моего отрочества. Спрашивал себя, способен ли еще вести машину. Разумно ли это, когда в крови алкоголь, а голова гудит от нехватки сна. Мне нужно беречь семью. Главное, ни под каким видом не съехать с дороги. Но ведь я в любую минуту могу заснуть за рулем. Симптомы мне знакомы. Моргнул глазами, а в следующий миг чего-то уже нет: рекламного щита на холме, загородного дома с кипарисами, тощего ослика за оградой из колючей проволоки. Ты спал. Секунды три, не больше, но спал. И за это время рекламный щит и ослик успели исчезнуть. Коротенькая заметка в газете. На второй странице. Нидерландское семейство (…) вылетело через отбойник на встречную полосу…

Мне было лет тринадцать, когда отец давал мне первые уроки вождения. Сперва на парковке, а довольно скоро и на шоссе. Некоторые люди не любят водить машину. Я же, в нормальных обстоятельствах, получаю искреннее удовольствие, и так всю жизнь. И вне всякого сомнения, основы моей любви к вождению заложены в тринадцать лет.

Однажды днем мы по узкой извилистой дороге ехали на Велюве[32]. Я сидел за рулем, отец — рядом со мной, а мама — сзади. Впереди был крутой поворот налево. Я находился уже на том этапе, когда вождение достигает полного автоматизма. Этап опасный, поскольку внимание слабеет. Навстречу выехал автомобиль, который я заметил слишком поздно. Резко вывернув руль, я бросил машину вправо и избежал столкновения. Нас вынесло с дороги на довольно крутой склон, я сумел не налететь на деревья, но в итоге рывком остановился, уткнувшись в деревянный стол для пикника. Отец вылез из машины обозреть ущерб. Потом сам сел за руль и снова выехал на дорогу.

Я думал, он так и останется за рулем, но он затормозил и опять вылез из машины.

«Теперь опять ты», — сказал он.

«Я не знаю…» — пискнул я; руки и лоб у меня взмокли от пота. Я точно знал только одно: мне вообще больше не хочется водить машину.

«Надо! — сказал отец. — Надо, иначе ты вообще никогда больше не рискнешь».

Вот об этом я размышлял первые часы после отъезда с летней дачи. Думал о Юлии и об опасности прерванного отпуска. Мы проехали уже больше сотни километров, были уже далеко оттуда, хотя путь до дома еще ох как долог. Дома ждут люди. Подруги и родственники, которые начнут задавать вопросы. Как отвечая на вопросы, так и увиливая от ответов, можно нанести много вреда. Здесь мы пока вчетвером. И не лучше ли побыть вчетвером еще некоторое время?

— Я не знаю, — сказала Каролина; мы стояли у приоткрытой задней дверцы, смотрели на спящую дочь. Я положил руку на плечо жены. Легонько погладил ее по волосам.

— Я тоже не знаю. Просто пришло в голову. Интуитивно. Но, честно говоря, я не знаю. Потому и спрашиваю. Решай ты.

Два часа назад я тихонько разбудил Каролину.

«Мы уезжаем, — сказал я. — Потом объясню».

Каролина пошла наверх, подняла с постели Лизу. Стэнли и Эмманюель мы тревожить не стали.

«Когда-нибудь палатка к нам вернется, — сказал я. — Мы все равно не будем ею пользоваться».

Больше мы никого не видели. Все спали. Ралф, возможно, еще бодрствовал, но и он не вышел из дома, когда я завел мотор и мы выезжали с участка.

Я как раз собирался повернуть на улицу, когда в зеркало заднего вида заметил какое-то движение. Притормозил, всмотрелся. Наверху, у лестницы, стояла мать Юдит. Махала рукой. Вернее, жестом просила нас остановиться. В следующую минуту я, по-прежнему в зеркало, увидел, как она спускается по лестнице. Кажется, даже что-то кричит. Но я дал газу и выехал на дорогу.

37

Маленькая гостиница располагалась у горного ручья с водяным колесом. Ниже в долине паслись среди деревьев бурые коровы. Бубенцы у них на шее тихонько позвякивали, толстые шмели с гудением перелетали от цветка к цветку, вода в ручье журчала по камням. На горных вершинах у горизонта там и сям белел снег.

Первый день Юлия провела в номере. Временами просыпалась, просила попить, есть не хотела. В первый вечер я ужинал с Лизой в гостиничном ресторанчике. Она спросила, что случилось с сестрой, и я ответил, что объясню как-нибудь попозже, это связано с тем, что иной раз происходит с подрастающими девочками.

— Ей нездоровится? — спросила Лиза.

На следующее утро я проснулся от дерганья в глазу. Поспешил в ванную, глянул в зеркало. Под веком возникла опухоль размером с яйцо. Кожа века натянулась до предела и цветом напоминала волдырь от комариного укуса, но кое-где с темными пятнами. Высохший желтый гной склеил ресницы. Все болело и дергало — как нарыв на пальце. Необработанный нарыв на пальце может привести к заражению крови и ампутации. Когда давление на сетчатку станет слишком сильным, она лопнет. Гной и кровь под большим давлением в глазнице станут искать выход. Сам глаз к тому времени, считай, потерян.

— Ты должна сейчас же увести Юлию вниз, — шепнул я Каролине. — Я не хочу, чтобы она оставалась здесь.

Я прикрывал глаз банной рукавицей, чтобы жена не видела его.

— Если хочешь, я тебе помогу.

Я покачал головой:

— Ты больше поможешь, если побудешь с Юлией.

Уже много позже — через несколько дней — я задним числом встревожился, что Юлия совершенно не протестовала, когда Каролина с мягкой настойчивостью велела ей встать и одеться.

— Идемте, позавтракаем внизу, — оживленным тоном сказала она обеим дочерям и раздвинула шторы. — День-то вон какой чудесный.

Я лежал на кровати, по-прежнему прикрывая глаз банной рукавицей. Видел, как Юлия со стопкой одежды, которую ей вручила мать, прошла в ванную. Немного погодя послышался шум воды из душа. Через пятнадцать минут вода шумела все так же.

— Юлия! — Каролина постучала в дверь. — У тебя все в порядке? Тебе помочь?

Мы переглянулись. Паника в глазах Каролины, без сомнения, была точной копией паники, какую она прочла в моем единственном глазу. Лиза тем временем перебралась из своей кровати ко мне. Я прижал ее к себе, накрыл ее голову ладонью, а губами беззвучно прошептал:

— Дверь… попробуй дверь.

— Юлия! — Каролина постучала еще раз, потом нажала на ручку. Посмотрела на меня, качнула головой. Нижняя губа у нее задрожала, глаза вмиг наполнились слезами.

— Не надо!.. Не надо!.. — беззвучно произнесли мои губы.

— Папа? — сказала Лиза.

— Да?

— Папа, можно я прямо сейчас позвоню Томасу?

В этот миг шум воды неожиданно утих.

— Юлия! — Каролина поспешно смахнула с ресниц слезы и опять постучала в дверь.

— Мама? — Дверь приоткрылась, но со своего места я не видел лица старшей дочери. — Я готова, — сказала Юлия.

В Каролининой косметичке я нашел иголку, прокалил ее в пламени зажигалки. На краю умывальника все было уже приготовлено: вата, марля, йод и шприц с обезболивающим. Но это лишь на самый крайний случай. Я не хотел обезболивать глаз, по возможности. Боль здесь единственный правдивый советчик. Боль скажет, как далеко я могу зайти. Нарыв надо представить себе в виде вооруженной до зубов крепости. Вражеского аванпоста в здоровом теле. Или, пожалуй, лучше сказать — террористической ячейки. Сравнительно малочисленная группа вооруженных боевиков держит в заложниках множество людей. Женщин и детей. Террористы обвешаны ручными гранатами и динамитными шашками, которые в случае штурма взорвут. Средним пальцем левой руки я чуть приподнял веко. Осторожно ввел горячую иглу. Если проколю слишком далеко, могу нанести глазу непоправимую травму. Вытечет не только гной из нарыва, но и сам глаз. Освободительную акцию с десятками жертв среди заложников можно считать неудачей. Пока что игла почти не встречала сопротивления. Боли не было. Открытым глазом я попробовал оценить в зеркале, насколько далеко завел иглу, и тут вдруг услышал звуки. Голоса. Посмотрел вбок. Голоса доносились в окошко над унитазом. В откидное окошко с матовым стеклом, открытое. Я узнал голос Лизы, хотя и не смог разобрать, чтó она говорила. Вероятно, они сидели на воздухе, прямо под нашим номером. Не вынимая иглы, я осторожно сделал два шага, тихонько закрыл окно. И в тот же миг ощутил на пальцах что-то липкое. Шагнул к умывальнику и увидел кровь. Она сбегала по лицу и густыми каплями падала на белый фаянс. Я вытащил иголку и нажал на веко. Крови прибавилось. Брызги попали на футболку. На ноги, на плитки пола. Но я увидел и кое-что еще. Субстанцию цвета горчицы. Горчицы с давно истекшим сроком годности. Почуял и запашок. Нечто среднее между застоявшейся водой из вазы с цветами и протухшим мясом. Я почувствовал рвотный позыв, а секунду спустя вытошнил струю желчи в раковину, перепачканную кровью и гноем. Но в душе я ликовал. Беззвучно. Снова надавил на веко. И наконец-то ощутил боль. Она бывает двух видов. Либо предупреждает, что надо остановиться, либо говорит об избавлении. Моя боль была избавительной. Я включил воду. Нажал на глаз. Выдавил гной. Отмотал целый метр туалетной бумаги. И только когда очистил все вокруг глаза, рискнул посмотреть. Чудо, не больше и не меньше. Под остатками гноя и сгустков крови виднелся глаз. Живой-здоровый, блестящий, как жемчужина в устрице. Глядел на меня. С благодарностью, как мне показалось. Явно обрадованный, что снова видит меня.

Через десять минут я присоединился к своему семейству. На столе стояли кофейник и сливочник с горячим молоком. Корзинка с круассанами и багетом. Пачечки масла и мармелада. Бренчали коровьи бубенцы. Шмель нырнул в цветок, согнувшийся под его тяжестью. Солнце согревало мое лицо. Я улыбнулся. Послал улыбку далеким горам.

— Не начать ли нам нынешний день с прогулки? — сказал я. — Может, посмотрим, куда бежит ручей?

Прогулку мы тогда действительно совершили. Юлия старалась изо всех сил. Выше по склону ручей исчезал в высоком ельнике. На неглубоком месте мы по камням перешли на другой берег. Немного погодя очутились у водопада. Лизе хотелось поплавать. Мы с Каролиной посмотрели на Юлию.

— Не-а, мне и тут хорошо, — улыбнулась Юлия.

Подобрав ноги и обхватив коленки руками, она сидела на большом плоском камне. Что-то в ее улыбке было не так. Как и в том, что она старалась изо всех сил — явно ради нас. Изо всех сил старалась не испортить отпуск.

— Может, хочешь вернуться в гостиницу? — спросила Каролина. В ту самую минуту, когда я собирался задать этот же вопрос. Или нет, я вообще-то хотел спросить, не предпочитает ли она вернуться домой.

— Нет-нет, это ни к чему, — ответила Юлия.

Каролина глубоко вздохнула, посмотрела на меня.

— Может, ты устала? Может, хочешь передохнуть?

— Мне здесь хорошо и сидеть удобно. Смотрите, как красиво падает свет среди деревьев.

Она показала вверх, на верхушки елей. Прищурясь, смотрела на широкие полосы солнечного света, проникавшие сквозь ветви до самой земли. Лиза тем временем разделась и прыгнула в воду.

— Ух-х, холодная! — взвизгнула она. — Папа, иди сюда! Искупайся!

— Юлия? — спросил я.

Она взглянула на меня. Опять улыбнулась. Я что-то почувствовал — внезапная слабость поползла от коленей вверх, к груди и голове. Я шагнул назад, опустился на камень.

— Ты хочешь домой, Юлия? — спросил я. — Скажи. И мы тогда завтра же уедем.

Голос звучал нормально, подумал я. Разве что слишком мягко, но едва ли можно было что-то заметить.

Юлия несколько раз моргнула. Улыбка пропала. Она прикусила нижнюю губу.

— Правда? А можно?

38

Так мы и сделали. Рано утром выехали и к полуночи были дома. Лиза еще некоторое время играла у себя в комнате. Юлия ушла в душ — опять минут на пятнадцать, — а потом сразу уснула.

Каролина откупорила бутылку вина. С двумя бокалами, прихватив бутерброды с сыром, купленные по дороге на автозаправке, прилегла рядом со мной; впервые после отъезда с летней дачи мы остались вдвоем.

— Что будем делать? — спросила она.

В машине мы почти не разговаривали. Юлия большей частью спала, Лиза слушала музыку через сестрин айпод. У меня было достаточно времени на размышления.

— Пока ничего, — ответил я. — По-моему, так лучше всего.

— Не стоит ли все-таки съездить с ней в больницу? Или, по крайней мере, к специалисту?

Последнее слово Каролина произнесла без малейшего нажима, как бы невзначай. Знала, как я отношусь к «специалистам». Знала, как болезненно я воспринимаю сомнения в моих собственных ограниченных медицинских познаниях, особенно со стороны жены.

— А ты знаешь, как с нею обстоит? — сказал я. — На мой взгляд, обследование ей сейчас на пользу не пойдет. Я ее осмотрел, и ты должна мне поверить: повреждения есть, но они заживут. О психологической травме пока что много не скажешь. Девочка ничего не помнит. В больнице станут задавать вопросы. Специалист опять же захочет выяснить все. Тут она с нами. С тобой и со мной. С сестренкой. Я думаю, полный покой сейчас лучше всего. Пусть время сделает свое дело.

— Нормально ли, что она ничего не помнит? Ну, то есть, наверно, вспомнить будет болезненно, но все-таки в конечном счете лучше вспомнить? Насколько вредно, если что-то навсегда остается погребено в подсознании?

— Этого мы не знаем. Никто не знает. Известны случаи, когда люди, перенесшие нечто ужасное и сумевшие вытеснить случившееся из памяти, вели впоследствии совершенно нормальную жизнь. С другой стороны, известны и случаи, когда люди под гипнозом извлекали на свет такие беды, что в итоге вообще не умели с ними совладать.

— Но мы ведь хотим знать? Может быть, не сию минуту, однако в конце концов хотим знать, да?

— Чтó знать? — Я протянул Каролине пустой бокал, она наполнила его.

— Кто это сделал. О, я не хочу об этом думать, но, если думаю, прихожу в жуткую ярость! Какой же подонок! Его необходимо поймать. Изолировать на всю оставшуюся жизнь. Их… их надо…

— Конечно, нам хочется это узнать. Мне тоже, как и тебе. Я только хочу сказать, что надо остерегаться лишних травм. Если мы форсируем события и вытащим все наружу, то можем навредить дочери куда больше, чем оставив все как есть. До поры до времени.

Тогда, на прогулке вдоль ручья, я несколько минут шел рядом с Юлией. И как бы невзначай завел речь о том полудне у бассейна. О дефиле на трамплине и обливаниях, устроенных Томасом и Алексом, — о выборах Мисс Мокрая Футболка. «Я стоял у кухонного окна и видел вас, — сказал я. — Ужасно смеялся». Юлия задумчиво наморщила лоб. Будто слышала об этом впервые. «Когда это было?» — спросила она.

— Марк… — Каролина отставила свой бокал на ночной столик и схватила мою руку.

— Да?

— Ты думаешь… думаешь, что… Ну, мы с тобой говорили об этом, тогда… Думаешь, Ралф мог сделать такое?

Я ответил не сразу. Сделал вид, что задумался. Глубоко вздохнул, костяшками пальцев слегка потер левый глаз. Глаз, который уже не болел, только чесался.

— Я тоже об этом думал, — сказал я. — Нет, все же вряд ли. Большей частью я был с ним. А когда потерял его из виду, он, должно быть, сразу поехал домой. Я просчитывал. За такое короткое время Ралф никак не мог дойти до того центра и вернуться обратно. Вдобавок он хромал.

— Да, я видела, — кивнула Каролина. — А что случилось?

— Мы запускали петарды. Одна ушла в воду. Совсем рядом. Он с испугу оступился и упал. Неловко, повредил ногу.

Я зажмурил глаза. Слышал, как край бокала звякнул по зубам Каролины.

— Я спросила только, смог ли бы он, — сказала она. — Способен ли он на такое.

Я промолчал.

— Марк?

— Да?

— Я задала тебе вопрос.

— Sorry. О чем ты спросила?

— Я спросила, способен ли он на такое. Ралф. Мог ли он?

На сей раз я не смолчал:

— Запросто.

Через несколько дней позвонила Юдит. На мой мобильный. Спросила, как наши дела. Как обстоит с Юлией. Я сидел на банкетке в гостиной. Юлия, лежа на полу, листала журнал. Лиза ушла к подружке, Каролина — за покупками. Я встал, прошел на кухню. Сказал, что с учетом обстоятельств все хорошо.

— Я невольно постоянно думаю о вас, — сказала Юдит. — Ох, Марк, все это для вас так ужасно. Для Юлии. И ведь случилось это здесь. Ралф тоже совершенно убит. Просил пожелать вам всего наилучшего. И Стэнли с Эмманюель тоже. Завтра они улетают в Америку.

В наступившей тишине я услыхал знакомый звук.

— Ты где?

— Сижу у бассейна. Опустив ноги в воду.

На миг я зажмурился. Потом подошел к кухонной двери, заглянул в гостиную. Юлия по-прежнему лежала на полу, листала журнал. Я прикрыл дверь, оставив маленькую щелочку, и вернулся на кухню.

— Томас постоянно спрашивает о Лизе, — сказала Юдит. — Очень скучает по ней.

— Н-да.

— И я тоже. Тоже скучаю.

Я ничего не сказал. Открыл кран, взял с буфета стакан, подставил под струю.

— Я скучаю по тебе, Марк.

39

За неделю до окончания школьных каникул я снова открыл практику. Однако энтузиазм пропал. Возможно, его никогда и не было, но, во всяком случае, теперь я не чувствовал вовсе ничего. Невзирая на отвращение к человеческой плоти, я всегда хорошо делал свое дело. Жалоб почти не бывало. Серьезные случаи я вовремя переправлял дальше. Менее серьезные больные получали от меня необходимый рецепт. Иначе обстояло с преобладающим большинством, с людьми, которые ничем не страдали. До отпуска я еще терпеливо их слушал. В течение двадцати минут держал участливую мину. Теперь меня даже на эти двадцать минут не хватало. Минут через пять участливая маска явно трескалась, поскольку пациенты уже минут через пять вдруг умолкали — порой посреди фразы. «Что такое, доктор?» — «Ничего, а что может быть?» — «Не знаю, но вы словно бы мне не верите».

Раньше я позволял этим пациентам высказываться целых двадцать минут. Засим они с облегчением возвращались домой. Доктор выписал рецептик, обласкал, успокоил. «Подойдите прямо сейчас к моей ассистентке, запишитесь на следующий прием, — говорил я. — Через три недельки посмотрим, есть ли улучшение».

Теперь у меня не хватало сил. Я терял терпение.

— Вы ничем не больны, — сказал я пациентке, которая в третий раз пришла с жалобами на головокружения. — Совершенно ничем. Радуйтесь, что вы вполне здоровы.

— Но, доктор, когда я резко встаю со стула…

— Вы хорошо меня слышали? Видимо, нет. Иначе бы услышали, что я сказал: у вас ничего нет. Ничего! Сделайте одолжение, ступайте домой.

Несколько пациентов больше ко мне не вернулись. Иногда мы получаем письмо или мейл, что они нашли другого семейного доктора «поближе к дому». Я знал, где они живут. Знал, что это вранье. Но ничего не предпринимал. В часы приема возникали «окна». Порой я сидел без дела минут по двадцать — сорок. Мог бы спокойно выйти на улицу. Прогуляться вокруг квартала. Выпить эспрессо или съесть булочку в кафе за углом. Но я всегда оставался в кабинете, за закрытой дверью. Откидывался на спинку кресла, закрывал глаза. Пробовал подсчитать, через сколько месяцев останусь совсем без пациентов. Мысль эта вообще-то должна бы внушать тревогу, но я тревоги не испытывал. Размышлял о естественном ходе вещей. Люди рождались. Люди умирали. Переезжали из сельской местности в большой город. Деревни обезлюдевали. Сперва закрывал лавочку мясник, а за ним и пекарь. Одичавшие собаки завладевали пустынными неосвещенными улицами. Потом умирали последние обитатели. Ветер гулял на свободе. Разболтанные двери сараев скрипели в петлях. Солнце всходило и заходило, но его лучи уже совершенно ничего не освещали и не согревали.

Иногда, в светлые минуты, я думал о финансовых последствиях. Не слишком подолгу, решение-то было очевидно. Ведь за процветающую врачебную практику в хорошем районе можно запросить большие деньги. Молодые начинающие домашние врачи горло друг другу перегрызут ради такой практики, как моя. За такие практики платят астрономические суммы, большей частью вчерную, как говорится. Отступное. Официально это не разрешено, но все знали, что именно так и делается. Я дам объявление. Молодой, только что закончивший учебу доктор лишь для проформы состроит озабоченную мину, когда я назову астрономическую сумму. Но глаза его не солгут. Алчный взгляд выложит все. «И поспешите с решением, — скажу я. — Желающие копытом бьют, чтоб поскорее взяться за дело».

Мне и самому долго выжидать не стоит, думал я в эти светлые мгновения. Практика с небольшим числом пациентов — золотая жила. Практика без пациентов — отнюдь нет. Я посчитал. На три-четыре года денег от ее продажи нашей семье наверняка хватит. А дальше будет видно. Быть может, какая-нибудь спокойная работенка. Фабричный врач. Или что-нибудь совсем другое. Радикальная перемена. Врач в гостинице на Канарах. Туристы, наступившие на морских ежей. Солнечные ожоги. Неприятности с кишечником от перегретого оливкового масла. Возможно, радикальная перемена пошла бы на пользу и Юлии. Перемена окружения. Новое начало. Вот так я думал в светлые мгновения. Иногда такое мгновение не кончалось и при появлении очередного пациента.

— Почему ты так думаешь? — спросил я гомосексуалиста, телевизионного комика, который решил, что заразился СПИДом.

Тогда начались рассказы, описания вечеринок, которые я не хотел слушать. Пробовал думать о каком-нибудь пляже. Золотисто-желтом пляже и ярко-синем море. После приемных часов в гостинице я пойду по этому пляжу к морю.

— Он что, кончил тебе в рот? — спросил я у комика. — А ты в последнее время ходил к стоматологу?

При воспаленных деснах зараза может через сперму проникнуть в кровь. Между тем я уже по пояс стоял в синем море. Как раз собирался нырнуть. Нижняя половина тела уже охладилась, верхняя — еще горячая. Я смотрел на рот комика, пытаясь представить себе член в его губах. По какой-то причине член был бледный, как головка порея, и целиком находился у него во рту. Комик сосал порей, шутливо покусывал. «Черт, я кончаю!» — простонал владелец члена. Шлюзы открылись. Первая волна спермы выплеснулась в нёбо комика. Следующие — на кровоточивые десны. Это куда эффективнее смертельной инъекции. Когда волна накрывает голову, первое ощущение — холод. Нырок с головой. Потом снова всплываешь на поверхность. Волосы мокрыми прядями липнут к голове. От соли щиплет глаза. Облизнешь верхнюю губу — вкус водорослей и устриц. Смотришь на пляж, где стоял совсем недавно. Очищение — вот первое слово, возникающее в мозгу. Комик — человек упитанный, но этак через месяц-другой его перестанут узнавать. Изнуренный. Иначе не скажешь. СПИД грызет тело изнутри. Приставляет к стене дома перфоратор. Вроде тех, какими пользуются дорожники, когда выковыривают из асфальта трамвайные рельсы. Конструкция начинает трескаться. Тремя этажами выше лопается штукатурка. Клочья краски и известки валятся с потолка. Как при землетрясении. Большие дома иной раз падают раньше, чем глиняные лачуги. У комика нет ни малейшего шанса. Ему надо было как следует чистить зубы. Вовремя ходить к стоматологу. А теперь сперма на деснах стала ему смертным приговором.

Я пока делал вид, будто слушаю, делал вид, будто пишу что-то на рецептурном бланке, а сам смотрел на часы, висевшие на стене над головой комика. Я повесил их там нарочно, чтобы в присутствии пациента не смотреть на наручные часы. Долго ли еще? Не прошло и четырех минут. А я уже не хотел ничего слышать. Никаких подробностей. Хотел только, чтобы комик убрался из моего кабинета. Поскорее отправился на тот свет. Причем не заходя больше ко мне. Животные, чтобы умереть, ищут тихое место. Кошка забивается под буфет, за бутылки с моющими средствами. Месяцев через восемь я прочту его некролог. Скорее всего даже целую страницу некрологов. Похороны состоятся на кладбище в излучине реки, придут больше тысячи человек. Речи. Музыка. Некролог по телевизору. С повтором его лучшего выступления. Несколько хилых воспоминаний в ток-шоу, после чего неизбежная тишина.

Я улыбнулся. Успокоительной улыбкой.

— Ах, все уладится, — сказал я. — Риск заражения относительно мал. К тому же средства, тормозящие развитие СПИДа, день ото дня становятся все точнее и эффективнее. У вас и анальный секс был?

Этот вопрос я постарался задать совершенно невзначай. Как домашний врач без предрассудков. Домашний врач обязан быть выше предрассудков. И я выше их. Руку дам на отсечение. Но быть выше предрассудков вовсе не означает, что ты способен полностью их истребить. При анальном сексе ткани до предела растягиваются. Кровотечения скорее правило, чем исключение. От анального секса никто никогда не беременел. Это не предрассудок. Это факты. В биологии все имеет свою цель и функцию. Если бы нам было назначено совать член в анус партнера, отверстие было бы больше. Иными словами, оно такое узкое, чтобы предостеречь нас: не суй туда член. Точно так же жар пламени предупреждает нас не держать над ним руку подолгу. Я глянул на приговоренного к смерти комика. Можно бы его осмотреть. Что-нибудь придумать насчет припухших желез. Железы у тебя в паху действительно немного припухли, но это ничего не значит. С одной стороны, мне хотелось под предлогом утешительного вывода отправить его домой с ощущением паники, с другой же — сегодня мне не хотелось осмотров. Никакой обнаженной кожи. Никаких волосатых ягодиц или — кто знает — еще и выбритого члена. Да, у меня нет предрассудков, но есть вещи, которые крайне напрягают чуткость. Я достал из ящика стола направление на анализ крови, наугад расставил галочки. Холестерин. Уровень сахара. Функция печени. Посмотрел на наручные часы. Мог бы глянуть на стенные над головой пациента, но взгляд на наручные часы служил сигналом. Разговор окончен.

— Если ты прямо сейчас наведаешься в лабораторию, то через несколько дней мы будем знать больше, — сказал я. Встал. Протянул руку. Передал ему направление.

Через три минуты пациент стоял на улице. Я рухнул в кресло, закрыл глаза. Попытался снова вернуться на пляж. К синему, очищающему морю. Но тут в дверь кабинета постучали. В щелку заглянула моя ассистентка.

— Что ты ему наговорил? — спросила она.

— Ты о чем?

— Пациент. Он ушел в слезах. Сказал, что никогда больше сюда не придет. Послал тебя в… извини, я просто повторяю его слова.

Я смотрел прямо на ассистентку, глаз с нее не сводил.

— Что именно он сказал, Лисбет?

Ассистентка густо покраснела.

— Он… он сказал, чтобы ты… ну… шел в задницу. Хамство какое! Я просто онемела.

Я глубоко вздохнул:

— Лисбет, у этого человека, вполне возможно, СПИД. И подхватил он его потому, что некто выпустил сперму на его кровоточивые десны. Если человек ездит на мопеде без шлема и налетает на дерево, мы говорим: он сам виноват. Тот, кто не соблюдает правил безопасности и берет в рот чужой член, не может рассчитывать на мое участие, как и ездок без шлема. По мне, так пусть сам идет в задницу. Да что я говорю? Он именно так и делает!

40

Я не перезвонил Юдит. Она перезвонила сама.

— Ваша палатка так у нас и осталась, — сказала она.

Я хотел сказать, что она может сжечь ее в саду, мы никогда больше в палатке жить не будем.

— Как-нибудь при случае заберу, — сказал я.

На том конце линии немного помолчали. Потом она спросила, как Юлия. И мне, сам не знаю почему, послышалось в ее голосе что-то безразличное, рутинное, словно вопрос был задан лишь по необходимости. Ответил я в таком же духе: как можно короче. И действительно, продолжать расспросы она не стала. Опять повисло молчание. Я ждал, что она скажет: я скучаю по тебе. Хочу тебя увидеть. Но Юдит сказала совсем другое:

— Последние недели отпуска Ралф был какой-то вялый. И до сих пор такой. А когда я спрашиваю, в чем дело, он только отмахивается. Меня это тревожит, Марк. Вот я и подумала: может, ты как-нибудь глянешь на него. Только чтобы он ничего не заподозрил. К врачу ведь ни за что не пойдет.

С тех пор как мы покинули летнюю дачу, словно бы прошла целая вечность. Юлия по-прежнему была тише обычного. Принимала душ по три раза на дню — редко меньше пятнадцати минут. Физически она вполне оправилась, это я установил, когда осмотрел ее, предварительного спросив, не сочтет ли она это неприятным. Может, для нее предпочтительнее, чтобы ее осмотрел другой, «нейтральный» доктор, а не родной отец. Но она сказала, что как раз к другому не пойдет.

Мы с Каролиной договорились подождать несколько месяцев. И только тогда, если зримого улучшения не наступит, обратиться к посторонней помощи. В школе пока тоже никого посвящать не стали.

— Пусть он зайдет как-нибудь ко мне, — сказал я, хотя отнюдь не горел желанием видеть его. Пытался представить себе вялого Ралфа. На миг прикинул, не спросить ли про Алекса, может, он тоже стал вялым, но сразу же отбросил эту мысль.

— Я подумала, может, когда зайдешь за палаткой, спросишь у него, что с ним происходит, — сказала Юдит.

— Да, можно и так.

В трубке послышался глубокий вздох.

— Приятно будет снова тебя повидать, — сказала она. — Мне будет приятно.

Ясное дело, ответить надо «мне тоже». Но придется сделать огромное усилие, чтобы эти слова прозвучали правдоподобно.

Я зажмурил глаза. Представил себе Юдит на пляже, а когда не сумел — под уличным душем у бассейна: как она отбрасывает назад мокрые волосы и щурится от солнца.

— Мне тоже, — сказал я.

Несколько недель спустя неожиданно позвонила ее мать. Я не говорил с матерью Юдит и не видел ее с того утра, когда, отъезжая, заметил ее на лестнице дачи. Даже не вспоминал о ней ни разу, если быть точным.

Она спросила, как наши дела. В первую очередь как Юлия. Я рассказал. Но не все. Не рассказал, что Юлия по-прежнему ничего не помнит о том вечере. Да она и не спросила. Я старался сократить разговор, давая самые краткие ответы на ее вопросы.

— В общем, живем помаленьку, — сказал я, пытаясь закончить разговор. — Стараемся жить с этим, насколько возможно. Юлия должна стараться с этим жить.

Я слышал свой голос. Произносил фразы, но они были не мои. Отдельно стоящие, разрозненные фразы. Я просто цеплял их одну к другой. И уже хотел попрощаться, когда она сказала:

— И вот еще что, Марк…

Она позвонила в «окно», когда один пациент ушел, а следующий еще не явился. Не знаю, то ли из-за ее тона, то ли потому, что она впервые за весь разговор назвала меня по имени, но я встал из-за стола и прошел к приоткрытой двери кабинета. Выглянул в коридор, увидел, что ассистентка сидит за своим столиком. Что-то записывает в карточке пациента. Я тихонько закрыл дверь.

— Да? — сказал я в трубку.

— Хм… не знаю, как сказать и надо ли говорить, — начала мать Юдит. — Но это давно меня тревожит. Собственно, с того вечера.

Я легонько кашлянул. Так обычно показывают собеседнику на том конце линии, что слушают.

— До сих пор я колебалась, не хотела, чтобы все это истолковали превратно, — продолжала она. — И надеюсь, ты поймешь меня правильно. С другой стороны, молчать дальше недопустимо.

Я кивнул, а поскольку сию же минуту сообразил, что она меня не видит, опять тихонько кашлянул.

— Тем вечером, когда устраивали фейерверк и вы уехали на пляж, я легла рано. Немного почитала, потом выключила свет. Лишь много позже опять проснулась. Не знаю точно, в котором часу, но мне понадобилось в туалет. Среди ночи я частенько встаю. — Она помолчала, потом заговорила снова: — Свет нигде не горел, и я подумала, что твоя жена, наверно, ушла в палатку, а Эмманюель — к себе. Я зашла в ванную. И была еще там, когда услышала внизу автомобиль. Он проехал по дорожке и остановился. Хлопнула дверца, и кто-то поднялся по лестнице. Не знаю почему, но я поспешила спустить воду, выключила свет и вернулась в свою комнату. Кто-то вошел в дом. И прошагал прямиком в ванную. Моя комната совсем рядом, я слышала, как открыли и закрыли люк стиральной машины. А немного погодя стиральную машину включили. Затем полилась вода из душа.

Ралф. Ралф вернулся домой первым. Один. На своей машине. Бросив свое семейство. Пока что рассказ матери Юдит совпадал с фактами.

— Немного погодя донесся шум из кухни. Я чуточку подождала, потом встала. На кухне был Ралф. Стоял возле буфета, пил пиво. Волосы у него еще не высохли. Увидев меня, он явно испугался. Я сказала, что мне нужно в туалет, хотя только что там побывала. Но он-то не знал.

На пляже Ралф получил по зубам бокалом «маргариты». Текла кровь. Норвежка потом еще несколько раз ударила его по лицу. Вероятно, одежда у него испачкалась кровью.

— В ванной работала стиральная машина, — продолжала мать Юдит. — Я попробовала разглядеть, что там, но пены было слишком много. Не разглядеть. Помню, уже тогда это показалось мне странным. В смысле когда приходишь домой и хочешь надеть чистую одежду, обычно ведь просто бросаешь грязную в корзину, верно? Не затеваешь стирку сию же минуту? Среди ночи?

41

Примерно в середине октября Ралф Мейер однажды утром вошел в мой кабинет. Как всегда, без предупреждения. Не спросил, кстати он пришел или, может, нет. Не спросил разрешения сесть. Плюхнулся в кресло напротив меня, пригладил рукой волосы.

— Я… мне надо с тобой поговорить, — сказал он.

Я затаил дыхание. Почувствовал, как громко забилось сердце. Возможно ли? После двух месяцев колебаний он наконец решил прийти с повинной? Я не знал, как отреагирую на такую исповедь. Схвачу за грудки и дерну к себе через стол? Или заору… плюну в физиономию? Ассистентка мигом примчится. Или сразу позвонит в полицию? Я могу и сохранить спокойствие. Ледяное спокойствие, как принято говорить. Могу пустить ему пыль в глаза. Сделать вид, что эмоционально его признание не оставило меня безучастным. А потом сделаю ему смертельный укол.

— Как у вас дела? — спросил он.

Отнюдь не такого вопроса ожидаешь от человека, который готов сознаться, что изнасиловал тринадцатилетнюю девочку. Может, это он норовит пустить пыль мне в глаза?

— Ничего, — сказал я.

— Ну и хорошо. — Ралф снова провел рукой по волосам. На миг я спросил себя, слышал ли он мой ответ. А он продолжал: — Я восхищаюсь тем, ка́к вы с этим справляетесь. Юдит мне рассказывала. Рассказывала, какие вы сильные.

Я неотрывно смотрел на него. Одновременно пытаясь не слишком сверлить его взглядом. Не хотел, чтобы он прочел на моем лице озадаченность.

— Меня кое-что очень беспокоит, кое-что требующее полной конфиденциальности, — сказал он. — Потому я и пришел к тебе.

Я заставил себя отвести глаза. Худо-бедно постарался изобразить сочувственную заинтересованность.

— Все, что говорится здесь, не выходит за пределы этих стен. — Я жестом указал на стены. Улыбнулся. Сердце по-прежнему билось учащенно: улыбка, как я знал, успокаивает сердцебиение.

— Главное, чтобы Юдит не узнала. В смысле она настояла, чтобы я зашел к тебе, но, если дело серьезное, ей лучше не знать.

Я кивнул.

— Со мной что-то не так, — продолжал он. — Боюсь, со мной что-то не так. Может, все это чепуха, но Юдит сразу впадает в панику, ей всегда мерещатся тяжелые болезни. Я не хочу, чтобы она беспокоилась. Из-за пустяков.

Вялый, сказала Юдит. В последние недели отпуска Ралф был какой-то вялый.

— Ты правильно сделал, что зашел, — сказал я. — Большей частью тревога оказывается ложной, однако лучше всего полная определенность. Каковы в точности симптомы? Что ты чувствуешь?

— Ну, во-первых, я все время чувствую усталость. Собственно говоря, с лета. Ничего не хочу. Совершенно ничего. Такого со мной никогда не бывало. О’кей, я думал, что, пожалуй, слишком много работал в последнее время. А недели две назад появилось вот это… — Он встал с кресла и, без предупреждения расстегнув ремень, спустил брюки до колен. — Вот… — Он показал, но, если б и не показал, не заметить невозможно. — Три дня назад эта штука была вполовину меньше. Она твердая, а когда надавишь, причиняет боль.

Я посмотрел. Я свое дело знаю. С первого взгляда понял, что ошибки быть не может.

Ралфу Мейеру надо в больницу, на этой же неделе. Лучше всего прямо сегодня. Может, вообще уже поздно, но все равно чем скорее обратишься туда, тем больше у тебя шансов.

Я встал с кресла.

— Пройдем-ка в процедурную, — сказал я.

— Что это, Марк? То, что я думаю?

— Идем. Мне надо посмотреть как следует.

Он подтянул брюки чуть повыше, до ягодиц, и проковылял в процедурную. Я попросил его лечь на смотровую кушетку.

Я осторожно тронул желвак кончиком пальца, тихонько надавил. В самом деле твердокаменный, как он и сказал.

— Больно?

— Нет, если нажимаешь слегка, а если сильно, искры из глаз сыплются.

— Так мы и не будем сильно. Ни к чему это. В девяноста девяти случаях из ста это жировики. Просто подкожные разрастания. Клетки размножаются беспорядочно. Неприятно, конечно, однако не повод для беспокойства.

— Значит, это не… не то, что я думал?

— Послушай, Ралф. Стопроцентной уверенности не бывает. Но этот один процент мы тоже исключим.

— Что ты намерен предпринять?

Он не смотрел на меня. Смотрел на мои руки, натягивавшие резиновые перчатки. На скальпель, который я положил на ватный тампон рядом с его бедром.

— Возьму маленький кусочек. И отправлю на анализ. Через неделю-другую будет больше ясности.

Я продезинфицировал желвак и участок вокруг. Потом взял скальпель, надрезал. Сперва поверхностно, затем чуть глубже. Ралф застонал, хватая воздух.

— Неприятно, — сказал я. — Сейчас все пройдет.

Крови почти не было. Это подтверждало первоначальный диагноз. Я прорезал насквозь, до здоровой ткани. Надрезав здоровую ткань, я создал связь. Клетки из опухоли проникнут в кровоток и распространятся по всему телу. Метастазы… это слово всегда казалось мне красивым. Меткое, точное. В этот миг я сеял метастазы. Высевал зерна. В обозримое время они взойдут. В других частях тела. Которых невооруженным взглядом не увидишь.

Для проформы я поместил соскоб ткани на край склянки, кончиком скальпеля протолкнул внутрь. Для проформы черкнул что-то на этикетке, прилепил ее к склянке. Наложил на ранку перевязочную салфетку, приклеил двумя кусочками пластыря.

— Можешь одеваться, — сказал я. — Выпишу тебе рецепт. Не те таблетки, которые ты тогда принимал. После долгого отпуска нам всем нелегко вернуться к будням.

У двери кабинета я протянул ему руку.

— Ах да, — сказал Ралф. — Чуть не забыл. Ваша палатка. Юдит дала мне вашу палатку. Она у меня в машине. Выйдешь со мной?

Мы стояли у открытого багажника. Под мышкой я держал палатку.

— Скоро у меня съемки, — сказал Ралф. — Помнишь тот сериал, о котором мы говорили со Стэнли? «Август»? Они начинают работу.

— А как поживает Стэнли?

Он словно бы не слышал вопроса. Над переносицей, между бровями, пролегла складка. Он коротко качнул головой.

— Я могу поехать? Съемки займут два месяца. Если мне придется прекратить в разгар работы, это будет для всех катастрофой.

— Конечно, поезжай. Не беспокойся. Большей частью все это оказывается пустяком. Мы просто подождем результата. А до тех пор времени достаточно.

Я подождал, пока его машина свернет за угол. Чуть дальше по улице стоял мусорный контейнер. Я бросил туда палатку и вернулся в кабинет.

Приемная была пуста. В процедурной я поднес склянку к свету. Прищурил глаза, секунду-другую рассматривал содержимое, потом бросил склянку в педальное ведро рядом с кушеткой.

42

Я думал, все пойдет быстро, но нет. Ралф уехал в Италию на съемки «Августа», а через два месяца вернулся. Потом позвонил мне насчет результата анализа.

— Из больницы ничего не сообщили, — сказал я. — Полагаю, они ничего не нашли.

— Но ведь и об этом должны сообщать?

— Обычно да. Завтра позвоню на всякий случай. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Часто устаю, но тогда принимаю твою чудо-таблетку. Действует замечательно.

— Я позвоню тебе завтра, Ралф.

Меня успокоило, что он по-прежнему устает. Бензедрин я ему выписал, чтобы подавлять симптомы усталости, тогда болезнь сможет без помех распространяться по организму. Однако продолжалось это дольше обычного. Я начал сомневаться в себе. В своей врачебной квалификации. Может, я все-таки ошибся?

На следующий день я позвонил ему, но трубку сняла Юдит.

— Ты насчет результата? — тотчас спросила она.

Я сразу не нашелся с ответом:

— Я думал…

— Да, Ралф тебе сказал, что ты не должен мне говорить, если с ним что-то серьезное. Но в итоге ты настолько его успокоил, что он мне все рассказал. Что, по твоим словам, это пустяки. Это правда, Марк?

— Я сказал ему, что, вероятно, это пустяки. Но для полной уверенности послал кое-что в больницу.

— И?

Я зажмурил глаза.

— Сегодня я звонил насчет результата. Причин для беспокойства нет.

— Правда? То есть, если с ним что не так, я хочу знать, Марк.

— Нет, ничего такого. А у тебя есть причины думать, что что-то не так?

— Он по-прежнему часто устает. И похудел, хотя ест не меньше обычного. И пьет тоже.

— Я кое-что ему удалил. Там еще что-то есть? На том месте?

— Нет. Желвак есть, но он не растет. Я, конечно, смотрю не каждый день. Но иногда щупаю. Украдкой, ясное дело. Так что он не замечает. По крайней мере, надеюсь, что не замечает.

Он похудел — это хорошая новость. И что опухоль не увеличилась, тоже соответствует картине заболевания. Вражеское войско захватило плацдарм. Оттуда координируются атаки. Вначале лишь ограниченные вылазки. Тайные операции за линией фронта. Уколы. Разведка территории. Подготовка. Скоро главные силы уже не встретят сколько-нибудь заметного сопротивления.

— Вероятно, это простой жировик, — сказал я. — Безвредный, коль скоро он ему не мешает. Но если он захочет, могу удалить.

— Разве для этого не надо в больницу?

— В больнице вас включат в лист ожидания. А операция пустячная. И ко мне он может прийти в любое время. Даже без предварительной записи.

Лиза иногда спрашивала про Томаса. Юлия про Алекса не спрашивала никогда.

— Конечно, ты можешь ему позвонить, — говорили мы Лизе. — Спроси, не придет ли Томас к тебе поиграть.

Но с началом учебного года она спрашивала о нем все реже. Школьные подружки и друзья оттеснили каникулярного приятеля на задний план.

С Юлией обстояло иначе. Нам казалось, она пока вообще даже думать о мальчиках не хочет. Тем более о мальчике, который напомнит ей о летних каникулах. Вдобавок и слово «напомнить» здесь не вполне уместно. Кое-что о лете Юлия помнила, но не все. Вероятно, помнила и Алекса. Но до каких пор? До какого момента? Мы не спрашивали. Считали, что лучше этого не делать.

Ралф больше не заходил. Явно достаточно успокоился и отложил удаление «жировика» в долгий ящик. Само по себе оно и к лучшему. Возможно, болезни просто требуется больше времени.

В начале нового года мы опять получили приглашение на премьеру. На сей раз на чеховскую «Чайку». Мы не пошли. Проводили, так сказать, политику пассивного отталкивания. Старались создать как можно бóльшую дистанцию между нами и семейством Мейер. Я намеренно говорю «мы» — Каролина полностью разделяла мою точку зрения.

Дело было в ресторане. Через несколько дней после того, как в ящик бросили приглашение на премьеру «Чайки». Впервые за долгое время мы опять ужинали в ресторане. За второй бутылкой вина я почуял шанс.

— Знаешь, почему я не хочу идти на эту премьеру? — спросил я Каролину.

— Потому что театр вызывает у тебя гипервентиляцию, — рассмеялась Каролина и чокнулась со мной.

— Нет, я о другом. Сперва не хотел тебе говорить. Думал, все само закончится. Но этого не случилось. Все продолжается.

Это была правда. Юдит еще несколько раз пыталась связаться со мной, но, увидев на дисплее мобильного ее имя, я каждый раз обрывал соединение. Когда она наговаривала голосовую почту, я не перезванивал. Ассистентке велел не соединять меня с ней, если она станет звонить на работу. Она и вправду несколько раз звонила. Но ассистентка отвечала, что я занят с пациентом и позвоню позднее. Чего я не делал.

Раз-другой она звонила на наш домашний номер. Оба раза трубку снимала Каролина. По ответам жены я понимал, что она разговаривает с Юдит. Да, ничего… в последнее время получше… Меня нет! — жестами показывал я Каролине и до конца разговора держался как можно тише.

— Я не хочу идти на премьеру, потому что мне неохота встречаться с Юдит, — сказал я. — Не знаю, заметила ли ты, но эта женщина не дает мне проходу. Уже тогда, на даче, не давала. Пыталась… Явно находила меня интересным. В смысле необычайно интересным.

Я посмотрел на жену. Непохоже, чтобы мое заявление ее напугало. Напротив. Скорее позабавило. На ее губах заиграла улыбка.

— Что ты смеешься? Заметила или нет? Эта Юдит бегала за мной, клянусь.

— Марк… Смеюсь я поневоле. Над тобой. Не обижайся, я вовсе не собираюсь поднимать тебя на смех, но, по-моему, ты слишком поспешно делаешь вывод, что женщина находит тебя интересным, если немножко кокетничает или расслабляется. На даче я, конечно, тоже это заметила, но, мне кажется, Юдит кокетничает со всеми мужчинами. Непостоянная, из тех, что стремятся понравиться всем и каждому.

Признаться, в первую очередь реакция Каролины меня разочаровала. Она считала все это невинным флиртом. Ничего толком не видела. Вот, значит, как все легко, подумал я.

— Она регулярно звонит мне на мобильный, Каролина. Говорит, что скучает по мне. Что хочет меня повидать.

Каролина, смеясь, покачала головой, отпила глоточек вина.

— Ах, Марк, этой женщине просто хочется немножко внимания. Мне бы тоже хотелось, будь рядом со мною такой грубиян, как Ралф. Вот в чем дело. Внимание доктора. Может, ей этого хочется. Может, хочется, чтобы ты ее осмотрел.

— Каролина…

— Мне неприятно разрушать твои иллюзии, но ты сам напросился. Юдит действует так со всеми мужчинами. Я видела, как она выступала перед Стэнли. Похихикала, разок-другой провела рукой по волосам, так сказать, в задумчивости посидела у трамплина, свесив ноги в воду, — словом, известные женские приемчики. Вообще-то я удивляюсь, что ты с такой легкостью на них клюешь. У него она, кстати, имела больше успеха, чем у тебя.

Я воззрился на нее.

— Что смотришь? Ой, Марк, порой ты ужасно наивный! Думаешь, все женщины увиваются вокруг тебя, но этакая Юдит отлично знает, что делает. Я несколько раз хотела тебе рассказать, да все забывала. Вспомнила только сейчас, когда ты заговорил о ней. Так или иначе, было это однажды у бассейна. Вы — Ралф, ты, дети — уехали в деревню. Эмманюель неважно себя чувствовала и лежала в комнате за закрытыми шторами. И все время между этими двумя чувствовалось какое-то напряжение. Потом я поднялась наверх, взять что-нибудь попить. А когда глянула в кухонное окно, увидела их. Юдит лежала в своем шезлонге, Стэнли стоял, склонясь над ней. Начал он с ее лица, а потом облизал всю ее целиком, Марк. На самом деле целиком. Я нарочно гремела стаканами, спускаясь по лестнице. И они чинно лежали каждый в своем шезлонге. Но я-то видела. Видела по Стэнлиным плавкам. Думаю, незачем объяснять, чтó я видела. И в следующую минуту он нырнул в бассейн.

Примерно через месяц после премьеры «Чайки» я прочел в культурном разделе газеты маленькую заметку:

Спектакль «Чайка» отменяется ввиду болезни исполнителя главной роли

Заметка содержала не больше десяти строк. «(…) Ралф Мейер (…) впредь до особого распоряжения выведен из состава труппы». О какой болезни шла речь, не сообщалось. Я хотел было позвонить, взял телефон, но в итоге решил, что лучше подождать.

Юдит позвонила на следующий день.

— На прошлой неделе его госпитализировали. — Она сообщила, в какую больницу. Больница оказалась та самая, куда я послал, вернее, не послал биопсию.

Я прижал мобильник к уху. Сидел за столом в своем кабинете. Следующий пациент — последний в этот день — придет только через час.

Я задал несколько общих вопросов. О симптомах. Об ожидаемом лечении. Ее ответы подтвердили мой первоначальный диагноз. Организм Ралфа сопротивлялся долго — дольше обычного, — но теперь сопротивление сломлено. Болезнь миновала несколько стадий. Тех стадий, когда лечение еще могло иметь шансы на успех. Я невольно подумал о траншеях, о ходах сообщения. О целых системах связанных между собой ходов сообщения, которые защитники один за другим оставляют. Чтобы Юдит не спросила про анализ, я сам заговорил о нем:

— Странно. Тогда они ничего не нашли.

— Марк?

— Да?

— Ты как?

Я бросил взгляд на часы напротив стола. Еще пятьдесят девять минут отделяли меня от очередного пациента.

— Ничего, — ответил я.

На другом конце линии послышался вздох.

— Ты мне так и не позвонил. Не перезваниваешь, когда я оставляю сообщения.

Я выдержал короткую паузу. В тишине думал об анализе, о склянке с кровавым кусочком ткани из бедра Ралфа, которую выбросил в ведро.

— Работы было много, — сказал я. — Вдобавок хлопоты с Юлией. Мы стараемся понемногу наладить свою жизнь, но это не так уж просто.

Неужели я сам соединял эти слова во фразы? Причем довольно легко, поскольку сидел в кабинете один и Юдит не могла видеть мое лицо, а чтобы сосредоточиться, я еще и глаза зажмурил.

— Буду рад повидать тебя, — сказал я.

Так мы возобновили контакт. Каролине я обычно говорил правду. Иду выпить кофе с Юдит Мейер, говорил я. Она выбита из колеи болезнью Ралфа. Поначалу мы встречались в кафе, позднее все чаще у нее дома. Пациентов у меня осталось немного, я спокойно мог отлучиться на час, а то и больше. Или просто дожидался окончания приема. Алекс и Томас тогда были еще в школе, не стану оправдываться: большей частью мы не успевали даже дойти до спальни. Потом иногда навещали Ралфа в больнице. Первая операция не принесла желаемого результата, вторая «не обеспечила достаточных перспектив на улучшение», как заявили специалисты. Были предложены альтернативные методы лечения. Более тяжелые. Он мог сам выбрать, остаться ли для этого в больнице или каждый день приезжать из дома.

— Может, дома-то лучше, — сказала Юдит. — Я буду отвозить тебя каждый день.

Говоря это, она смотрела на меня, сидела на стуле возле кровати, рука лежала на одеяле, рядом с рукой мужа.

— С одной стороны, дома тебе, конечно, уютнее, — заметил я. — Но, возможно, будет весьма тяжко. Особенно по ночам. Здесь, в больнице, у них все под рукой.

В результате нашли компромиссное решение: всю неделю Ралф будет находиться в больнице, а на выходные ездить домой. Один-два раза в неделю я приходил к Юдит на кофе.

Не знаю, чем это объяснить — общим заторможенным состоянием, операцией, лекарствами и зачастую крайне неприятным лечением, — но он никогда не вспоминал тот осмотр в октябре минувшего года. Во время одного из наших визитов в больницу, когда Каролина отлучилась в киоск купить ему журналы, я воспользовался случаем.

— Странно, как иной раз бывает с такой болезнью, — сказал я. — Приходишь на прием с пустячным жировиком, а через месяц-другой все идет насмарку.

Я подвинул стул поближе к Ралфовой койке, но мне показалось, он не понял, о чем я.

— Однажды у меня был пациент, который решил, что у него случился сердечный приступ, — продолжал я. — И в панике прибежал на прием. Со всеми симптомами. Боль в груди, сухость во рту, потные ладони. Я посчитал пульс: больше двухсот ударов. Прослушал его фонендоскопом. Спросил: «Может, вы вчера ели сырное фондю?» Пациент удивленно воззрился на меня: «Откуда вы знаете, доктор?» А я спросил: «И вероятно, заодно налегали на белое вино?» И объяснил ему. Горячий расплавленный сыр, ледяное белое вино. В желудке все это снова застывает в большущий плотный ком, который невозможно вывести из организма. Большей частью едоки среди ночи попадают в интенсивную терапию, однако этот ровно в девять утра явился ко мне.

Ралф лежал, прикрыв глаза, но тут открыл их.

— Но это еще не все. Я отправляю пациента домой. Разумеется, совершенно успокоенного. А через две недели он вправду умирает от остановки сердца. Глупая случайность! Если рассказать об этом устно, в книге или в фильме, никто не поверит. Но так было на самом деле. Сырное фондю и остановка сердца были абсолютно не связаны друг с другом.

— У нас это называется невезуха, — сказал Ралф и тускло улыбнулся.

Я бросил взгляд на его тело под одеялом. Все то же большое тело, но вроде как местами опавшее — словно воздушный шарик на другой день после праздника, после дня рождения, уже наполовину сдувшийся.

— Верно. Дурацкая невезуха, — сказал я.

С Юлией между тем обстояло немного получше. По крайней мере, у нас сложилось такое впечатление. Она все чаще приводила домой подружек, за столом нет-нет да и рассказывала о событиях в школе, причем не дожидаясь наших вопросов, снова смеялась. Неуверенно, однако же смеялась. А в иные дни снова подолгу сидела одна в своей комнате.

— Тут дело еще и в возрасте, — говорил я.

— И это, по-моему, хуже всего, — говорила Каролина. — Наверно, мы уже никогда ничего точно не узнаем. Чему виной возраст, а чему… то, другое.

Временами я всматривался в лицо Юлии, когда думал, что она не видит. Ее глаза. Ее взгляд. Совсем иные, нежели год назад. Не то чтобы более печальные, но более серьезные. Обращенные внутрь, как говорится. Каролина права. Я тоже не знал, приписывать ли это ее взрослению или — так и не всплывшим в памяти — событиям на пляже.

43

Летний отпуск мы провели в Америке. Сменим обстановку, так мы решили. Другая обстановка, не как на пляже (или у бассейна). Путешествие, а не просто отдых на одном месте. Путешествие с массой развлечений, с новыми впечатлениями и нехваткой времени на раздумья — на размышления, на бессонные ночи.

Поездка, может, и «не поставит Юлию на ноги», но подействует оздоровляюще, рассуждали мы. Очистит чувства и мысли. Может, после поездки удастся открыть новую страницу.

Начали мы с Чикаго. Поднялись лифтом на верхний этаж небоскреба Сирс-Тауэр, окинули взглядом город и озеро Мичиган. Прокатились по улицам в открытом двухэтажном автобусе. Завтракали в «Старбакс». Вечерами ужинали в ресторанах, где заказывали любимые блюда Юлии. Итальянские. Пасту. Но и за столом она не вынимала из ушей белые наушники айпода. Не то чтобы совсем отключалась, нет, благодарно улыбалась, когда перед нею ставили тарелку равиоли и официант посыпал их тертым сыром. Клала голову на плечо Каролины, гладила мать по руке. Только почти не разговаривала. Иногда напевала песенку, которую слушала через айпод. В обычной ситуации мы бы что-нибудь об этом сказали. «Мы за столом, Юлия. Прервись, немного погодя можешь слушать дальше». Но мы молчали. Думали: пусть делает что хочет. Пока что определенно не время переворачивать страницу.

На прокатной машине, белом «шевроле-малибу», мы поехали на запад. Видели, как ландшафт мало-помалу становится более скудным и пустынным. Лиза на заднем сиденье восторженно вскрикивала при виде первого ковбоя и первого бизона. А Юлия сидела в наушниках. Чтобы привлечь ее внимание, приходилось кричать:

— Смотри, Юлия! Вон там, на голой скале. Стервятник.

Тогда она вынимала из уха один наушник.

— Что ты говоришь?

— Стервятник. Вон там. Нет, уже улетел.

В Национальном парке Бэдлендз[33] мы видели таблички, предупреждавшие о присутствии гремучих змей. Возле горы Рашмор[34] сфотографировали высеченные в скале головы четырех американских президентов. То есть сфотографировала Лиза, мы дали ей камеру. Мне самому никогда не хватало терпения фотографировать, Каролина еще делала снимки, когда дети были маленькие, но позднее тоже бросила. А Лизе это занятие нравилось, лет в девять она увлеклась фотографией. Поначалу снимала на отдыхе главным образом бабочек и цветы, потом все чаще семью.

Юлия старалась изо всех сил. На всех снимках улыбалась. Но вроде как ради нас. Или чувствуя за собой вину в собственной мрачности. В парке Кастера[35], где мы на несколько дней сняли хижину, она в буквальном смысле попросила прощения:

— Sorry. Я, наверно, не самая веселая компания.

Мы сидели возле хижины за столом для пикника, рядом на жаровне шипели куски говядины и гамбургеры.

— Не говори глупости, Юлия, — сказала Каролина. — Ты у нас самая милая и самая веселая дочка. Делай что тебе хочется. Для того и каникулы.

Лиза стояла возле барбекю, переворачивала мясо.

— А я? — воскликнула она. — Я тоже самая милая и самая веселая?

— Конечно, — ответила Каролина. — Ты тоже. Вы обе. Самое прекрасное, что у меня есть.

Я посмотрел на жену. Она прикусила губу и потерла глаза. А немного погодя встала:

— Пойду посмотрю, есть ли еще вино.

— Да оно ведь здесь, мама! — крикнула Лиза. — Стоит на столе.

В Дэдвуде мы зашли в «Джейкс», ресторан Кевина Костнера. Весь обед пианист громко играл на рояле, нормально не поговоришь. Юлия сидела в наушниках, поклевала еду и скоро отодвинула тарелку. В Коди мы ходили на родео. В Йеллоустонском парке снова видели бизонов, а еще лосей и разных оленей. Мы вышли из машины там, где вдоль узкого шоссе выстроилось множество автомобилей. Люди с биноклями показывали на холм за ручьем.

— Медведь, — сказал какой-то мужчина. — Правда, он только что скрылся за деревьями.

Остановились мы и у «Старого верного», у гейзера, который каждые пятьдесят минут выстреливает в воздух белопенной струей. «Ого!» — воскликнула Лиза, когда это произошло. Юлия улыбалась и покачивала головой под музыку айпода.

Мы свернули на юг. Увидели первых индейцев. Проехали по долине Моньюмент-велли и остановились на полузаброшенной парковке, там развевался американский флаг и стоял серебристый караван, где продавались резные индейские вещицы.

— Не хочешь выйти посмотреть? — спросила Каролина у Юлии, которая осталась на заднем сиденье. Юлия помотала головой, потерла глаза.

— Посидеть с тобой? — спросила Каролина.

В Кейенте мы услышали, что на всей территории резервации навахо действует сухой закон и ни капли алкоголя нигде не получишь. Ни в ресторане, ни в супермаркете.

— Прямо как в Иране, — сказала Каролина, отпив глоток колы. — Посреди Америки.

На первой смотровой площадке у Большого каньона Юлия расплакалась. В эту минуту мы с ней были вдвоем, Лиза и Каролина как раз зашли в кирпичный домик туалета. Мы стояли на краю, на выступе без ограждения, чуть поодаль от многочисленных групп туристов.

— Посмотри, вон там. — Я показал на хищную птицу, вероятно орла, который, не шевеля крыльями, парил метрах в пяти от нас. — Хочешь вернуться в машину? — спросил я. Посмотрел вбок и только теперь увидел, что Юлия сняла наушники. Плакала она беззвучно, слезы просто текли из глаз по щекам.

— Я больше не вижу, как это красиво, — сказала она.

Я почувствовал, как по спине пробежали холодные мурашки. Шагнул к ней, протянул руку. Очень осторожно, всего лишь хотел взять ее за запястье. С тех пор как я месяцев восемь назад осматривал ее, она старалась избегать физического контакта со мной. Я думал, со временем это пройдет, но нет. Когда я протянул к ней руку, она мгновенно отвернулась — за всю поездку мы ни разу даже не дотронулись друг до друга.

— И не надо, — сказал я. — Вовсе не обязательно находить это красивым.

Я взял ее руку. Минуту-другую мы стояли так, потом она посмотрела вниз, на руку отца, сжимающую ее собственную, и высвободилась. Повернулась и пошла вверх по тропинке, в сторону туалета, откуда как раз вышли Каролина и Лиза. Увидев мать, Юлия ускорила шаги. Под конец она бежала. И бросилась в объятия Каролине.

Тем вечером мы остановились на ночлег в Уильямсе, одном из городков на знаменитом шоссе номер шестьдесят шесть. Поужинали на воздухе, в мексиканском ресторане. Мы с Каролиной пили «маргариту». Когда подали закуски, между столиками появился ковбой с гитарой. В нескольких метрах от нашего столика он поставил на террасу ящик и стал на него. Я смотрел на Юлию, когда ковбой начал свое выступление. Пока что Юлия еще не притронулась к тарелке с энчиладой. Взгляд у нее был такой же, как днем, когда она смотрела на Большой каньон.

Гостиница располагалась у железной дороги. Я лежал в темноте без сна, слушал товарняки, проходившие каждые полчаса. Издалека слышал, как они приближаются, дают гудок: жалобный звук вроде крика совы или животного, заплутавшего в ночи. Бесконечные товарняки. Я пробовал считать вагоны, но с очередным поездом забывал подсчеты. Думал о Большом каньоне и о поющем ковбое. О слезах Юлии и ее взгляде, совсем недавно, в мексиканском ресторане.

— Марк? — Я ощутил на затылке руку Каролины. — Что случилось?

— Ты не спишь? Постарайся заснуть.

Рука Каролины добралась до моего лица, пальцы ощупывали щеки.

— Марк, что случилось?

Мне пришлось откашляться, чтобы голос звучал нормально.

— Ничего. Слушаю поезда. Вот опять один на подходе…

Каролина прижалась ко мне. Подсунула одну руку мне под голову, другую положила на грудь.

— Не огорчайся. То есть ты, конечно, можешь огорчаться. Я тоже огорчаюсь. Но ты заметил, что она уже не все время слушает айпод? Начинает смотреть по сторонам. Вот только что в ресторане. Смена обстановки все же на пользу, Марк.

Я в это не верю, хотелось сказать мне. Но я не сказал. Некоторое время лежал тихонько, считал вагоны.

— Пожалуй, сумею сейчас опять заснуть, — сказал я.

В Лас-Вегасе мы днем лежали в шезлонгах у одного из бассейнов отеля «Тропикана». Мы с Каролиной опять пили «маргариту». Во время так называемого happy hour[36] иной раз заказывали по четыре подряд. Бросили доллар-другой в игральные автоматы. Вечером прогулялись по освещенным улицам мимо казино. У отеля «Белладжо» полюбовались фонтанами, танцующими под музыку. «Маргариты» к тому времени выветрились, я слушал стук крови в висках и уже не смел глянуть вбок, на старшую дочь. Каролина держала Юлию за руку. Лиза охала и ахала при каждом новом коленце фонтана и фотографировала. Я купил на всех мороженого и колы в ларьке, но и после колы во рту осталось сухо.

— Пожалуй, надо заняться чем-нибудь другим, — сказала Каролина, когда мы уже легли в постель.

Девочки занимали соседнюю комнату. Я смотрел по телевизору покерный турнир.

— Да? — Я залпом осушил банку «Будвайзера», которую достал из мини-бара.

— Чем-нибудь спокойным, — сказала Каролина. — Возможно, мы ошиблись, отправившись в путешествие. Возможно, для нее слишком много впечатлений разом.

У меня вдруг защипало глаза.

— Черт, — буркнул я.

— Марк! Неужели ты не можешь придумать ничего другого, кроме бесконечных выпивок? Речь идет о нашей дочери. О ее печали. Не о нашей.

— Что? — сказал я куда громче, чем рассчитывал. — Это кто здесь напивается? Ты вообще-то тоже не прочь выпить «маргариту». Никогда не можешь отказаться. Никогда! Последи за собой. И послушай! Этот деланно бодрый тон. Сегодня Лиза подмигнула мне, когда ты хихикала в шезлонге и опрокинула полное ведерко попкорна. Юлия, конечно, ничего не говорит, но, по-твоему, ей приятно целый день видеть вдрызг пьяную мать?

— Я? Вдрызг пьяная? Марк, ты сам не знаешь, что говоришь. Юлия достаточно взрослая, поэтому она знает, что ее мать, выпив бокальчик-другой, иной раз впадает в веселое настроение. Иначе она бы не стала, наверно, все время ходить рядом со мной и держать меня за руку? А вот ты — дело другое. От выпивки ты совершенно меняешься. И она вправду боится тебя.

Я аж задохнулся, из легких словно вмиг выкачали весь воздух.

— Если она боится меня, то по твоей милости! — Я вскочил с кровати, швырнул в стену пустую пивную банку. — Ведь ты знай изображаешь милую мамочку. Милую, участливую мамочку, которая сочувствует изнасилованной дочке. Ты не хуже меня знаешь, что из-за прошлого лета ей мало проку от твоей вечной болтовни насчет того, в котором часу она должна быть дома. Что она всегда считала меня милее тебя. Черт побери, меня тошнит от такого поведения. Порой мне кажется, в глубине души ты рада, что можешь теперь изображать заботливую мамочку, утешая бедную, несчастную, изнасилованную дочь. Но она уже не маленькая, Каролина. Совершенно бесполезно изображать при ней мамочку. Ты лишь загоняешь еще ее глубже в эту грязь!

В стену застучали. Мы оба зажали себе рот рукой и испуганно переглянулись.

— Тише! — послышался голос Лизы. — Спать не даете!

Последнюю неделю мы снимали квартиру в Ла-Голете, предместье Санта-Барбары на Тихом океане. Ели на пристани крабов, Лиза фотографировала огромных чаек и альбатросов, которые резко пикировали на столики и улетали, схватив объедки. Потом мы бродили по торговым улочкам. Юлия купила блузку. Потом пару кроссовок «Найк». Иногда я ждал на улице, когда она брала мать за руку и тащила ее в очередной магазинчик.

Но временами она смеялась. Все чаще. На сей раз по-настоящему. В квартире подолгу стояла перед зеркалом, потом демонстрировала нам обновки.

— Ну как? Мне идет? — спрашивала она. — Не узковато в плечах?

Лиза фотографировала Юлию, когда та в новых нарядах позировала ей на балконе квартиры. Приподнимала ногу, опираясь каблуком на поперечную планку балюстрады. Надевала новые солнцезащитные очки, сдвигала их вверх, в волосы. Лиза сидела на корточках, приставив камеру к левому глазу.

— Посмотри на солнце, — говорила она. — А теперь на меня… Да, вот так… взгляд… смотри так.

В один из последних дней мы опять пошли в мексиканский ресторан, в обсаженное пальмами и кактусами патио недалеко от пляжа.

— «Маргарита?» — спросил я у Каролины.

— Одну, пожалуй, — ответила она и подмигнула мне.

Потом на главной улице города состоялась процессия. Дочери пробились сквозь толпу, чтобы лучше видеть, а мы немного отстали на тротуаре, правда ни на секунду не упуская их из виду.

— Мы и вправду не очень-то хорошо придумали с этим путешествием, — сказал я.

Жена склонила голову набок, положила ее мне на плечо. Теплые волосы коснулись моей щеки.

— Да, — сказала она.

44

Однажды в воскресенье, через неделю-другую после возвращения, я рассматривал фотографии, которые Лиза сделала в Америке. Сперва скачал все содержимое фотокамеры на жесткий диск своего ноутбука. И смотрел от конца к началу. Сперва последние снимки, постепенно продвигаясь к началу путешествия.

Надо сказать, такой порядок я выбрал не без причины. Побаивался, не хотел себе признаться, но побаивался фотографий первых дней поездки. Вернее, фотографий Юлии, сделанных до и после приступа слез у Большого каньона.

Снимки ярко освещенных казино на лас-вегасском Стрипе я проскочил побыстрее. Вот поющий ковбой в мексиканском ресторане в Уильямсе. Вот мы с Каролиной потягиваем через соломинки «маргариту» и весело машем фотографу. Следующий кадр — Юлия, смотрит прямо в объектив. На тарелке перед нею нетронутая энчилада. Я заставил себя посмотреть старшей дочери прямо в глаза. И увидел то, чего боялся. Но и кое-что другое. До событий на даче взгляд у Юлии был не такой. Непринужденный. Неповрежденный, тотчас поправил я себя. Смотрел на неповрежденный взгляд дочери и старался ни о чем не думать. Знал, что мне конец, если я о чем-нибудь подумаю.

Я закрыл глаза, кончиками пальцев сильно прижал веки. На полминуты, а то и дольше. Потом снова открыл глаза. Посмотрел еще раз. И теперь увидел другое. Не мог не увидеть.

Юлия всегда была красивой девочкой. В самом деле красивой непринужденной девочкой, иные взрослые мужчины оборачивались и провожали ее взглядом. Но на террасе мексиканского ресторана она смотрела отнюдь не непринужденно. В ее взгляде читалась даже не печаль. Но серьезность. Юлии было четырнадцать. А она смотрела в объектив уже не как девочка, но как молодая женщина. Молодая женщина, чьи глаза кое-что видели. Кое-что знали. Это делало ее красивее. Из просто красивой девочки она превратилась в ослепительную красавицу.

Я кликал дальше. Видел безлюдные, сухие ландшафты с кактусами. Автозаправки и «Бургер-Кинги». Бесконечные товарные поезда. Фото Каролины. Юлия и я за деревянным столом для пикника на смотровой площадке Большого каньона. Видимо, незадолго до приступа слез. Я больше не вижу, как тут красиво, сказала она. Но на ее лице я увидел первые знаки перемены, которая окончательно оформилась на террасе в Уильямсе. Дальше назад, позируя у горы Рашмор перед барельефами президентов, она смотрела в объектив чуть ли не испытующе. Да-да, словно что-то выискивала. Может быть, искала себя, подумал я сейчас.

Закончилась фотосерия небоскребами Чикаго, видом на озеро Мичиган с Сирс-Тауэра. Так я думал. Но там оказались и другие кадры. После снимка табло с расписанием вылетов из Схипхола — крупным планом наш рейс (КЛ 0611 — Чикаго — 11.35 — С14) — вдруг кадр с цветочком. Простеньким цветочком, я даже названия его не вспомнил. Тоже крупный план. Внизу экрана я увидел номер кадра: шестьдесят девятый. До начала еще шестьдесят восемь кадров… Я кликнул: бабочка на белой стене, потом портрет коровы. Бурой коровы с толстым медным кольцом в носу.

Я все понял, прежде чем стал смотреть дальше. Память фотокамеры рассчитана более чем на тысячу кадров. Лиза отсняла в Америке не меньше трехсот. И еще шестьдесят девять — на отдыхе в прошлом году. На летней даче. И явно ни единого кадра за целый год между отпусками.

Через несколько кадров я увидел собственную голову за столом с завтраком. В горной гостинице. Мой полуоткрытый, налитой кровью глаз в то утро, когда я оперировал себя перед зеркалом. Я немного помедлил: стоит ли смотреть дальше? Эти снимки мне видеть не хотелось. Вернее, я отвергал их существование. Вообще не хотел их видеть, эти обычные отпускные снимки, которые никогда уже не будут обычными, потому что знаешь, что случилось потом. Беззаботные отпускные снимки, атмосфера, так сказать, еще не запачкана. Тринадцатилетняя дочь на зеленом надувном крокодиле в бассейне. Смеющаяся дочь — тогда еще смеющаяся.

Теперь же все переменилось, из-за того, чтó я видел на американских снимках. Теперь мне хотелось своими глазами удостовериться, правда ли, что еще год назад Юлия была девочкой, а сейчас уже нет.

И я стал рассматривать эти кадры. Юлия и Алекс в шезлонге, у каждого в ухе по наушнику от айпода Юлии. Ралф, разрубающий рыбину. Ралф, Алекс и Томас у теннисного стола. Юлия и Алекс по пояс в воде у одного из уединенных пляжиков, Юлия машет рукой в объектив. Алекс обнимает ее за талию. Каролина спит на животе, подстелив под себя полотенце. Юдит позирует с подносом, уставленным стаканами и кувшином красного лимонада. Я сам, стоя на коленях, копаю в песке канал, даже не смотрю на фотографа — так увлечен этим занятием. Потом пошли кадры с обливанием у бассейна: выборы Мисс Мокрая Футболка. Я задержался на фото Юлии на трамплине. Она приняла позу заправской фотомодели и прищурясь смотрела в объектив, меж тем как струя воды из шланга разбрызгивалась о ее живот. В самом деле, слово «заправская» подходит как нельзя лучше. Профессионалка. Но профессионализм наигранный, год назад она просто хорошо подражала моделям из журналов. Годом позже она уже вовсе ничего не делала. Ничего лишнего.

Следующая фотография — и сердце у меня вдруг учащенно забилось. Я в кухонном окне, рядом с Юдит. И смотрели мы не на фотографа, а друг на друга. На заднем плане угадывался третий персонаж. Ее мать. Секунд пять мой указательный палец висел над клавишей «удалить». Потом я решил, что это плохая идея. Как знать, кто успел увидеть этот кадр. Лиза уж во всяком случае, может, она даже скачала все в компьютер, который делила с Юлией. Если удалить кадр, он, пожалуй, только привлечет внимание, а ведь, по сути, там нет ничего особенного. Я посмотрел еще раз. Дистанция слишком велика, я не видел, как мы с Юдит смотрели друг на друга.

Дальше фото упавшего с дерева птенца в картонной коробке. Забился в уголок, к баночке с водой и банной рукавице. Фотография, застывший кадр, но я прямо-таки видел, как он дрожит. Затем снимки, сделанные, судя по всему, ночью в палатке, когда мы с Каролиной уже спали. В луче света, вероятно от карманного фонарика, Юлия пальцами изображала на стене палатки теневые фигуры. Кролика. Змею. До этих пор я держал себя в руках, но тут на глаза невольно навернулись слезы. Я быстро кликнул следующее фото.

Еще несколько кадров у бассейна. Юлия в шезлонге, поджав ноги. Юлия на краю бассейна. На одном фото она была в бикини, на другом — с полотенцем через плечо: казалось, это скорее предмет одежды (курточка, шарф), а не полотенце. Чуть не десяток таких снимков. Лишь немного погодя я наконец сообразил, чтó передо мной.

Юлия позировала. Позировала в разной одежде. По крайней мере делала вид, что позирует в разных нарядах. Но ни на одном фото не смотрела в объектив. На фотографа. На Лизу.

Юлия смотрела куда-то еще. На кого-то за пределами кадра.

Я быстро прокликал дальше к началу. На последних трех снимках появился и тот, перед кем она позировала. Он присел перед нею на корточки, а она стояла под душем у бассейна. Стояла, подняв одну ногу, в недвусмысленной позе, темные очки сдвинула вверх, на мокрые волосы, и с вызовом смотрела на фотографа, который сидел перед нею на корточках. Фотоаппарат он прижимал к лицу, как и на следующих двух снимках.

Стэнли Форбс широко улыбался, фотографируя мою дочь под душем. На двух других снимках он выглядел просто сосредоточенным. На одном Юлия сняла топик от бикини и с деланным смущением прикрывала руками грудь. На втором она курила сигарету, выпуская дым прямо в лицо фотографу.

— Лиза, поди сюда на минутку!

Младшая дочь, лежа на кровати в нашей спальне, смотрела по DVD «Южный парк». Она было отмахнулась от меня, но потом увидела мое лицо. С пульта остановила картинку и встала с кровати.

— Чем вы вот тут занимались? — спросил я, один за другим показывая ей кадры у бассейна. Я изо всех сил старался не выказывать тревоги, но сердце в груди стучало громко и учащенно.

— Это Стэнли, — сказала Лиза.

— Да, я вижу. Но чем вы занимались? Чем занимался Стэнли?

— Фотографировал Юлию. Сказал ей, что она запросто может стать фотомоделью. Он, мол, снимет целую серию кадров, а потом предложит их в Америке. «Вог», так он вроде сказал. Меня он тоже фотографировал.

Я с шумом перевел дух.

— Что ты сказала, Лиза?

— Папа, а что такого? Чего ты так смотришь? Моих фото у него тоже целая серия. Он сказал, что модные журналы теперь все чаще хотят именно таких красивых молоденьких девочек. Эмманюель тоже так начинала. Сперва он сделал массу ее фотографий, а потом она стала знаменитой.

— Лиза, посмотри на меня. И не ври. Как он тебя фотографировал? Что за снимки делал?

— Папа, ну что ты в самом-то деле? Мы с Юлией общаемся со Стэнли в Фейсбуке. И последние фото ему послали. Он просил.

— Погоди. Последние фото? Какие последние фото?

— Из Америки. Он все время спрашивает, нет ли у нас новых фотографий, вот мы и послали ему отпускные снимки. Конечно, те, где есть мы. Главным образом, конечно, Юлия, ведь я большей частью снимала. Стэнли очень знаменитый, папа. Он говорит, нам надо набраться немного терпения, но скоро мы обе, пожалуй, можем стать фотомоделями. В Америке, папа. В Америке!

45

Я подождал. Но не слишком долго. Знал, что разница во времени с Калифорнией составляет девять часов. Стэнли еще тогда, на даче, дал мне свой телефон. Дескать, если окажусь в окрестностях Санта-Барбары, то должен непременно позвонить. Но потом случилась та история. И я решил, что и для Юлии, и для всех нас лучше с кинорежиссером не контактировать.

В пять часов дня по нидерландскому времени я набрал его номер. В Санта-Барбаре было восемь утра. Чтобы застать Стэнли Форбса врасплох, лучше всего вызвонить его из постели.

— Стэнли…

Он ответил сразу, и голос был отнюдь не заспанный, с сожалением констатировал я.

— Это Марк. Марк Шлоссер.

— Марк? Ты где? Давненько не видались! Ты в наших краях? Заедешь?

— Я знаю про фотографии, Стэнли. Про сделанные тобой фотографии моих дочерей.

Секунду-другую царило молчание. Чуть-чуть дольше обычных пауз, какими всегда сопровождается межконтинентальный разговор.

— Какая жалость, — сказал он. — Они хотели сделать вам сюрприз. Особенно Юлия.

Теперь секундой дольше молчал я.

— Марк? Ты слушаешь? Так вот, раз уж ты знаешь, загляни на мой сайт в Сети, я выложил там подборку. Из той серии, которую отснял у бассейна.

— Вообще-то я звоню по другой причине, Стэнли. Звоню, потому что хочу знать, где ты был в ночь праздника середины лета. После того как Ралф пытался ударить ту девчонку. Потом я тебя уже не видел. До тех пор, пока ты весьма поздно не вернулся на дачу. Ты ночью бродил по пляжу, Стэнли? Может, разыскивал одну из моделей?

С опозданием я сообразил, что слишком поторопился. Не надо было так прямо его обвинять. Надо было выманить его из укрытия. Стэнли Форбс — взрослый мужчина (мерзкий взрослый старикашка, мысленно сказал я), который фотографировал молоденьких девочек, суля им карьеру фотомоделей. Уже за это его хоть сейчас можно взять под стражу и на долгие годы упечь за решетку.

— Марк, я тебя умоляю! — воскликнул он. — Поверить не могу, что ты способен так обо мне подумать!

Я молчал. Ждал, пока он выговорится. Наверно, мне следовало записать этот разговор, мелькнуло в голове.

— Послушай, Марк. Я понимаю, случившееся с Юлией выбило тебя из колеи. Но сейчас все оборачивается к лучшему. Юлия и Лиза прислали мне свои последние фото. Из Америки. Я предложил их одному агентству. Там заинтересовались, а теперь, с новыми фотографиями, вообще в восторге. Среди снимков есть один-два… Полагаю, ты их видел. Юлия на террасе ресторана. Ее взгляд… На фото у бассейна еще чего-то недоставало. Но на этих снимках взгляд у нее… И на фото, сделанных у Большого каньона. Она смотрит… как бы это выразиться… словом, взгляд у нее другой, Марк. Несколько дней назад я послал Юлии мейл. Ей бы надо приехать сюда на новую фотосессию. Я мог бы провести съемку и в Нидерландах, но дело в освещении. Здесь свет не такой, в студии его воссоздать невозможно. По-моему, она не осмеливается спросить у вас. Боится, что вы не позволите. Но со мной она в хороших руках, Марк. И вы можете приехать с ней. Ты или Каролина. Или оба. Дом у меня большой. Не на берегу Тихого океана, но океан слышно. И бассейн есть. Кстати, почему вы не заехали этим летом? Вы же были совсем рядом, судя по фотографиям, присланным твоими дочерьми. Процессия в Санта-Барбаре? Мы с Эмманюель тоже там были.

Я хотел еще раз спросить Стэнли, где он был от полуночи до двух утра той ночью, но как-то сразу перестал в это верить. Стэнли говорил о фото у Большого каньона и на террасе мексиканского ресторана в Уильямсе. Он заметил то же, что и я.

— А Лиза? — услышал я собственный вопрос.

— О да, конечно, Лиза. Возьмите с собой и Лизу. Но между нами: ей надо подождать еще годик или больше. Тут дело другое. Она еще слишком мала. В другой раз, попросту говоря.

46

Одно за другим я рассматривал фото на сайте Стэнли. Фото моей старшей дочери. Всего их было десять. Красивые кадры. В первую очередь Юлия под душем, сдвинувшая темные очки в волосы: в мелких капельках над ее мокрыми волосами играла крохотная радуга.

Он выложил и другие снимки. Не только Юлии, но и других девушек. Десять моделей — так Стэнли назвал эту подборку. К примеру, девушка в джакузи, на воздухе в саду, на заднем плане пальмы и кактусы. На бортике джакузи стояли бутылка шампанского и два бокала. На воде плавали хлопья пены, лишь частью маскировавшие торс девушки. Она смотрела прямо в объектив. Фото явно могло быть сделано только из другого угла джакузи, где находился фотограф.

Эмманюель я узнал, когда всмотрелся еще раз. Более юная Эмманюель. Моложе, чем сейчас, во всяком случае. Максимум пятнадцатилетняя, решил я.

На сайте было размещено еще несколько фотосерий. Под названиями «Пустыни», «Закаты», «Вода» и «Путешествия». Я просмотрел кой-какие кадры с верблюдами и пирамидами, а потом — всю подборку с солнечными закатами. «Путешествия» были разбиты по местам и годам. Нашлась там и серия, озаглавленная по тому побережью, где мы провели на даче прошлогодний отпуск. Я пролистал несколько фото, которые видел раньше: тамошние монастыри и замки; Стэнли тогда показывал их нам на дисплее своего фотоаппарата. Эмманюель, позирующая на ограде или у статуи. Некоторые фото совсем новые: раки, скаты и креветки, выставленные на рыбном рынке; ракушки и медузы в песке; белая скатерть в хлебных крошках — и вдруг я сам. И не только я, мы все у роскошного стола в саду дачи — Ралф, Юдит, Каролина, Эмманюель, Алекс, Томас, мать Юдит, Юлия, Лиза и я; мы смотрели на фотографа и чокались бокалами.

Еще фото, снятые на даче — в доме и у дома. Ралф, разрубающий на террасе меч-рыбу; Лиза, склонившаяся над картонной коробкой с птенчиком; Юдит в шезлонге у бассейна; какой-то мужчина в саду, незнакомый, в коротких штанах и майке-безрукавке, — скрестив руки на груди, он ухмылялся в объектив; на следующем снимке незнакомец поднимал вверх садовый шланг, струя воды била в воздух; потом еще фото, где этот же незнакомец стоял вместе с моими дочерьми: обнимал их за плечи и смеялся в объектив. На этой фотографии было хорошо видно, какой он малорослый, даже на несколько сантиметров ниже Юлии.

Я вернулся к первому кадру. И второй раз за этот воскресный день позвал Лизу.

— Это тот парень, который чинил водопровод, — сказала Лиза.

Мы вместе посмотрели эти три кадра. На всех была отчетливо видна татуировка на его плече: орел, сжимающий в когтях кровавое сердце.

— Он был вполне милый, — сказала Лиза. — Шутил с нами. Над своим маленьким ростом. Все время становился рядом с Юлией и смеясь качал головой. Мы не очень хорошо его понимали, но он говорил что-то про девушек из Голландии, которые куда выше здешних мужчин.

Я произвел подсчет. Утром в пятницу мы с Каролиной ездили в квартирную контору. Девушка за стойкой сказала, что попробует прислать слесаря еще в тот же день. Некрасивая девушка, оказавшаяся его подружкой. Потом мы отправились по магазинам. Отсутствовали очень долго, потому что сразу возвращаться на дачу нам не хотелось. Прошлись по рынку, а перед тем еще и позавтракали. Я уже не помнил, работал ли водопровод, когда мы вернулись, однако в субботу мальчики обливали девочек на трамплине водой, а значит, к тому времени с водой все было в порядке.

Я размышлял о субботнем вечере. О ночи на пляже. Возле ресторанного туалета я столкнулся со слесарем. Вспомнил татуировку на его потном плече. Другое плечо было поцарапано. Три красные царапины… В кафе плакала его некрасивая подружка. Возможно, они поссорились. Он, наверно, заливал ей насчет того, почему так долго отсутствовал. Как знать, может, она его раскусила. Может, тоже заметила царапины на плече. И сразу же, поскольку и сама женщина, распознала в них следы, какие могут оставить только ногти женщины.

Девочки, поправил я себя.

47

Утром в следующий понедельник в приемной неожиданно появился комик с телевидения. Тот самый, который год назад послал меня в задницу и сказал, что никогда больше не придет. Список, где моя ассистентка указывала фамилии сегодняшних пациентов, я просмотрел невнимательно, вернее, уже который месяц заранее в этот список не заглядывал; как говорится, предпочитал «сюрприз».

— Некоторое время я ходил к другому домашнему врачу, — сказал комик, усевшись в кабинете напротив меня. — Но он оказался… как бы получше выразиться… слишком уж фамильярным. Более фамильярным, чем ты, во всяком случае.

Я смотрел на его круглое, вполне симпатичное лицо — выглядел он здоровым — очевидно, заражение СПИДом не состоялось.

— Ну что же, я рад…

— И кое-что еще, — перебил он. — Кое-что в его поведении, из-за чего во мне срабатывает вся тревожная сигнализация. Не знаю, знакомо ли тебе, хотя наверное да, но некоторые люди из кожи вон лезут, показывая, как терпимо они относятся к гомосексуалистам. Мол, считают их совершенно нормальными. Только это неправда. В смысле будь я нормален, мне бы не пришлось пять лет набираться храбрости, чтобы сообщить об этом родителям, верно? Вот что раздражало меня в новом домашнем враче. Однажды он ни к селу ни к городу завел речь о гей-параде, о том, как замечательно, что в нашем городе все всем разрешено. А между тем мне как гомосексуалисту если что и отвратительно, так это накачанные мужские тела, которые, едва прикрыв задницу, пляшут на катере. Но иным людям, терпимым людям, даже в голову не приходит, что тебе, гомосексуалисту, все это может совершенно не нравиться.

Я ничего не сказал, только слегка кивнул и изобразил на лице улыбку. Часы напротив моего стола сообщали, что прошло уже пять минут, хотя это не имело значения — времени у меня полно.

— Видишь ли, — продолжал комик, — конечно же замечательно, что мы получили равные права. На бумаге. Но это отнюдь не повод считать, что все вправду хорошо. Люди часто впадают в такое заблуждение. Боятся дискриминировать. И потому чересчур громко смеются, когда инвалид в коляске отпускает шутку. Шутка не смешная, вдобавок слова толком не разберешь. Инвалид страдает неизлечимой прогрессирующей болезнью. Когда он смеется над собственной шуткой, с подбородка капают слюни. Но мы тоже смеемся. Как обстоит с тобой, Марк? У тебя сын и дочь?

— Две дочери.

— Тебе бы понравилось, если б одна из дочерей или обе оказались лесбиянками?

— Я бы только надеялся, что они будут счастливы.

— Марк, я тебя умоляю! Со мной такие штампы не проходят. Как раз по этой причине я к тебе и вернулся. Ты никогда не врал. Насчет своего отвращения. Ну, может, «отвращение» слишком сильно сказано. Но ты понимаешь, чтó я имею в виду. Я прав или нет?

Я опять улыбнулся, на сей раз искренне.

— Вот видишь! — сказал комик. — Я знал. Но как получается, что с тобой я чувствую себя куда лучше и уютнее, чем с людьми, которые изо всех сил стараются находить гомосексуалов симпатичными?

— Может, ты сам не находишь себя симпатичным?

Комик громко расхохотался, потом опять посерьезнел:

— «Симпатичный» в самом деле ключевое слово. Моим родителям стоило большого труда примириться со мной. И с моим другом. Или, как ты выразился, надеяться, что я буду счастлив. Однако симпатичным они это не считают. Никто из родителей не считает это симпатичным. Ты когда-нибудь слышал, чтобы отец или мать говорили, что, когда узнали, сочли это ужасно симпатичным? Что испытали огромную радость и облегчение оттого, что сын или дочь, слава богу, не гетеросексуал? То есть я, комик по профессии, всегда пытался в своих программах затронуть и этот аспект. Иначе бы не принимал себя всерьез. Ну да, всерьез… Ты понимаешь, о чем я.

— Да. Вполне понимаю. Что я могу для тебя сделать?

Он глубоко вздохнул.

— Простата. В последнее время моча отходит по каплям, а не струей. Я подумал… Ну, ты знаешь, о чем я подумал.

Я смотрел на волосатый зад комика на кушетке. И ничего не мог поделать. Невольно вспомнил слова преподавателя медицинской биологии. «Скажу один раз и больше повторять не стану, — сказал Аарон Херцл. — Если б Бог ставил мужчине задачу вводить член в анус, он бы, наверно, сделал это отверстие побольше. Я нарочно говорю „Бог“, но мог бы сказать и „биология“. За всем кроется замысел. План. То, что нам нельзя есть, воняет или противно на вкус. Вдобавок боль. Благодаря боли мы знаем, что совершенно незачем тыкать авторучкой в глаз. Тело устает и подает нам знак отдохнуть. Сердцу невмоготу. Сердце способно закачать во все уголки организма лишь ограниченное количество кислорода. — Тут профессор Херцл надел очки, с минуту скользил взглядом по аудитории. — Я не собираюсь выносить здесь моральный вердикт, — продолжал он. — Каждый волен делать что хочет, но раздутый эрегированный член, проникающий в анус, причиняет боль. Не надо, говорит боль. Вытащи его, пока не поздно. Тело склонно прислушиваться к боли. Такова биология. Мы не прыгаем вниз с седьмого этажа, разве только не хотим переломать это тело».

Это случилось совершенно неожиданно. Очевидно, я вытеснил или просто забыл, но сейчас вдруг вспомнил, чтó Аарон Херцл сказал дальше. Сперва я почувствовал, как на глаза навернулись слезы, а затем — я ничего не мог поделать — у меня задрожали губы.

«У маленького ребенка все маленькое. Все. Это тоже биология. Маленькие девочки не могут забеременеть. В таком плане они противоположно идентичны женщинам за сорок. Держись подальше, говорит биология. Биологически сексуальные сношения с неполовозрелой девочкой бессмысленны. Отверстие и тут слишком мало. Вдобавок девственная плева. Одна из прекраснейших находок, дарованных нам биологией. Впору поверить в существование Бога. — По аудитории пробежал смешок, большинство посмеивалось, незначительное меньшинство нет. — Прошу вас еще раз представить себе большой раздутый член. Мужской половой орган в состоянии эрекции. Когда такой член пытается проникнуть в слишком маленькое отверстие еще не взрослой девочки, он в первую очередь причиняет боль. Не надо, говорит боль. Не надо, вероятно, говорит и сама девочка. В нашем обществе законы таковы, что мужчин, пытающихся вступать в половые сношения с девочками или мальчиками, заключают в тюрьму. В этой сфере наш моральный кодекс настолько силен, что педофилы даже в тюрьме рискуют жизнью. Воры и убийцы чувствуют себя лучшими, нежели насильники детей. И справедливо. Они реагируют стихийно. Собственно говоря, так, как следовало бы реагировать всем нам. И мы именно так и реагировали когда-то, в давние времена, когда биология еще была сильнее Уголовного кодекса. Ликвидировать! Покончить со свинством! Казнить извращенцев!»

В аудитории повисла мертвая тишина. В буквальном смысле было слышно, как муха пролетит. Все затаили дыхание, и продолжалось это дольше, чем полезно для здоровья.

«Я не стану предлагать способы решения этой нравственной дилеммы, — сказал Херцл. — Просто хочу, чтобы вы сами хорошенько подумали, прежде чем безоговорочно примете моральные принципы своего времени как единственно правильные. Поэтому в заключение я приведу простой пример, а вы за неделю его обдумаете».

Между тем я стоял возле кушетки уже слишком долго. Прошло больше времени, чем то, какое комик по логике вещей мог счесть нормальным. Я вымыл руки. Надел резиновые перчатки. Пора браться за дело. Обследовать. Через анус пальпировать простату. Но я не мог сейчас оборвать ход своих мыслей, надо додумать их. До конца. Я глубоко вздохнул. Чтобы выиграть время, положил руку на волосатую ягодицу и снова вздохнул.

«Мы считаем ненормальным взрослого, который пытается вступить в сексуальные сношения с ребенком, — сказал профессор Херцл. — Считаем, что он с отклонением. Пациент, нуждающийся в лечении. Тут-то и возникает дилемма, вопрос на обдумывание. Ведь какое же лечение здесь требуется? Прежде чем остановиться на деталях, я хочу, чтобы вы сначала задали себе следующий вопрос: по статистике, из присутствующих здесь девяносто один процент чувствует влечение к противоположному полу, а девять процентов — к своему собственному. Меньше одного процента испытывают сексуальное влечение к детям, стало быть, к счастью, я могу исходить из того, что сегодня тут таких нет».

На скамейках засмеялись несколько принужденным смехом, стремившимся звучать с облегчением.

«Давайте теперь все перевернем. Чтобы как следует понять пример, давайте попробуем представить себе, что наше собственное, здоровое предпочтение находится под запретом. Что нас арестуют, если застукают за сексуальными сношениями со взрослым человеком противоположного пола. И на несколько лет упекут в тюрьму или в лечебницу. А во время заключения мы будем вести беседы с психологом или психиатром. И должны постараться убедить психолога или психиатра, что очень хотим содействовать своему выздоровлению. В конечном счете мы должны уверить его, что выздоровели. Чтобы психолог написал отчет, где черным по белому будет стоять, что мы более не опасны для общества. Что как мужчины отучились чувствовать влечение к женщинам, а как женщины — к мужчинам. Но сами-то мы знаем. Знаем, что это совершенно невозможно. И что мы не „выздоровели“. Мы лишь хотим поскорее выйти на свободу и снова иметь возможность вступать в связь с мужчинами или с женщинами».

Я на сантиметр-другой передвинул руку на ягодице комика. Будто собираясь что-то сделать. Дальше я целый кусок лекции в точности не помнил, но речь, без сомнения, шла о «выздоровлении» педофилов. Вспомнилась мне только кастрюлька с мидиями в самом конце.

«Возьмем кастрюльку с мидиями, — сказал Херцл. — На столе перед вами кастрюлька с аппетитными мидиями. Здоровыми мидиями. Вкусными мидиями. К счастью, мы усвоили, что те мидии, которые не открываются, есть нельзя. Ими можно отравиться. Вот и держите в голове такие мидии, обдумывая задание на следующую неделю. Сами эти мидии — больные. Некоторые даже уже мертвые. Станем ли мы силой открывать такую ракушку, чтобы все-таки съесть ее? Дадим ей два года кряду вести беседы с тюремным психологом, а затем сунем в рот, поскольку тюремный психолог заверил нас, что мидия опять стала съедобной? Или выбросим ее? Все, встретимся через неделю».

Комик на кушетке шевельнулся. Приподнял голову, повернул ее. Посмотрел на меня. Я заметил испуг в его глазах.

— Марк, — сказал он, — что случилось?

Я попытался улыбнуться, но почему-то ощутил боль. Глубоко в челюстях что-то сухо щелкнуло.

— А что могло случиться? — спросил я.

Но я не мог больше себя обманывать. Смотрел на его волосатый зад. Знал, что волосатый зад ничего для меня не значит. Что такой зад вызывает у меня здоровое отвращение: тарелка плохой или испорченной еды, которую отодвигаешь от себя, борясь с тошнотой. Не прикасаться! Я «нормальный». Я думал о женщинах. Не только о Каролине или Юдит, обо всех женщинах. Это биология, учил нас профессор Херцл. Мужчина, который не смотрит с вожделением на всех женщин, похож на автомобиль, где нажаты сразу две педали — газ и тормоз. Такой автомобиль сперва начинает вонять горелой резиной, потом останавливается или загорается. Биология диктует, что мы должны оплодотворить как можно больше женщин. Мысленно я проделал тот же скачок, что и тридцать лет назад на лекции Аарона Херцла. Смогу ли я когда-нибудь излечить себя? Сумею ли, если общество объявит мои здоровые наклонности больными, убедить тюремного психолога, что «выздоровел»? Пожалуй, да. Но как только выйду на волю, в первые же двадцать четыре часа вернусь к своим давним привычкам.

Я не собираюсь поднимать себя на более высокий моральный уровень, чем мужчин, испытывающих влечение к маленьким девочкам. Это тоже биология. Мы смотрим на этих девочек с учетом продолжения рода: способны ли они в обозримом будущем обеспечить сохранение человеческого вида?

Но осуществить силу влечения — это другой шаг. Биология имеет свои системы предупреждения: у маленьких девочек все сигналы горят красным. Не надо! Держитесь подальше! Пока не сломали.

— Думаю, тебе лучше сесть, — сказал я комику.

Он сел, свесив ноги с кушетки, достал из брючного кармана белый платок, протянул мне.

— Держи, — сказал он и, подмигнув, добавил: — Он чистый.

— Sorry, — сказал я. Попробовал высморкать нос, но там было пусто. — Может, зайдешь в другой раз… или я дам тебе направление в службу скорой помощи.

— Можешь не рассказывать, но если хочешь, времени у меня сколько угодно.

Он развел руками. Я посмотрел на его круглое открытое лицо. И рассказал. Все рассказал. Опустил лишь некоторые детали. С учетом будущего. Прежде всего моих планов на будущее.

— И ты до сих пор не знаешь, кто это мог быть? — спросил он, когда я закончил.

— Нет.

— Черт побери, я бы этого подонка просто…

Он не договорил, да в этом и не было нужды. Я подумал о кастрюльке с мидиями: о мидиях, которые не открылись.

48

Стаканчик со смертельным коктейлем поставили на передвижной столик у койки Ралфа. Там же стояла недоеденная баночка фруктового йогурта с ложкой, лежали утренняя газета и биография Уильяма Шекспира, которую он читал последние недели. Судя по закладке, прочел меньше половины. Он попросил Юдит и сыновей на минутку выйти из палаты.

Когда они вышли, Ралф знаком подозвал меня поближе.

— Марк, — сказал он, взял мою руку, притянул ее на одеяло и накрыл своей ладонью. — Я хочу сказать, что сожалею. Я не… я никогда… — Он умолк. — Мне жаль. Вот что я хотел сказать.

Я смотрел в его лицо, одновременно осунувшееся и одутловатое, в его глаза, которые еще видели меня, а меньше чем через час уже не увидят ничего.

— Как… как она сейчас? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Марк… — Я ощутил пожатие его руки. Он пытался сжать мою руку покрепче, но я чувствовал, как мало у него сил. — Ты можешь передать ей… мои слова… те, что я сказал тебе?

Я отвел взгляд, без труда высвободил свою руку, сказал:

— Нет.

Он тяжело вздохнул, на миг закрыл глаза, потом снова открыл.

— Марк, я долго колебался, рассказать тебе или нет. Думал: наверно, я вообще последний, от кого он готов услышать такое.

Я посмотрел на него:

— Ты о чем?

— О твоей дочери, Марк. О Юлии.

Невольно я бросил взгляд на дверь, потом на стаканчик возле койки. Ралф заметил, куда я смотрел.

— В конце концов я решил, что ты должен узнать. Возможно, с опозданием, но я и сам узнал не так давно. Если точно, несколько недель назад.

Долю секунды я думал, что он хочет рассказать мне что-то о Юдит: например, что ему известно про нас, что она во всем ему призналась и теперь он желает нам счастья. Но в следующий миг до меня дошло, что он отчетливо сказал: о твоей дочери. О Юлии.

— Алекс умолял меня молчать. Знал, что мне осталось недолго, потому и рассказал. Ему надо было высказаться, он говорил, что, если продолжит молчать, сойдет с ума. Его мать ничего не знает. Знает только он. И Юлия.

Я вспомнил ту ночь на пляже. Поведение Алекса, когда он столкнулся со мной и Юдит у второго пляжного центра. Он что-то утаивает, подумал я тогда. Рассказал нам не все.

— Помнишь слесаря, который заходил к нам раза два чистить резервуар на крыше? Когда вода перестала течь?

Вероятно, я заморгал или в моих глазах читалось недоумение, потому что Ралф сказал:

— Слесарь. Из квартирной конторы. Малорослый такой. Под тридцать или чуть старше тридцати…

— Да, припоминаю… слесарь… чинил водопровод… И что?

Ралф с трудом набрал в легкие воздуху, звук был такой, словно опустошали надувной матрас.

— Юлия назначила ему свидание в тот вечер. Слесарю. Не знаю, когда они уговорились, вероятно, когда он к нам заходил. Или, может, в деревне, а то и на пляже. Как бы то ни было, в ночь на праздник середины лета у них был уговор встретиться у второго пляжного центра. Алекс пытался ее отговорить, не доверял он этому парню. Ну, то есть Алекс очень обиделся, что ей, как видно, мало его самого. Она сказала Алексу, что считает его ребенком, а ей больше нравятся взрослые парни. Так вот, в тот вечер… в ту ночь… Алекс все ж таки пошел с ней. Не слишком доверял этому малому, как я уже сказал. А после случилось то, что случилось. Этот тип угрожал Алексу, Марк. Угрожал разделаться с Алексом, если тот хоть словечко скажет родителям. Ох, если бы я тогда знал… Эта сволочь вообще бы вякнуть не посмела!

— Но… но как Юлия…

— Погоди, я еще не закончил. Юлия договорилась с Алексом, что они ничего не скажут. Вернее, он дал ей слово, что будет молчать. Тогда, на пляже. После того, как это случилось.

— Но я нашел ее… когда я ее нашел…

— Она до смерти стыдилась, решила, что сама во всем виновата. Думала, что вы с Каролиной сочтете ее полной дурой и больше никогда не станете ей доверять. Никогда и никуда больше не отпустите ее одну. Поэтому она сделала вид, что потеряла сознание. И сказала вам, что ничего не помнит.

Полчаса спустя мы с Юдит стояли в коридоре. Алекс и Томас ушли в больничный кафетерий. Юдит только что сказала, что очень рада, что я присутствовал при этом. А я сказал, что Ралф «ушел красиво».

Потом появился доктор Маасланд со своими разговорами о биопсии, которая в больницу не поступала. Спросил у Юдит разрешения на вскрытие.

— Все-таки очень странно, — сказала Юдит, когда доктор Маасланд ушел. — Ты правда не помнишь, как оно было? Я вот помню, ты сказал, из больницы сообщили, что ничего серьезного нет.

— Действительно странно, — отозвался я. — Этот наглый тип ведет себя так, будто я потерял анализ, тогда как, возможно, им не мешало бы самим как следует поискать.

— Но ты ведь только что сказал, что не помнишь. Почему ты так сказал, Марк? Совершенно не понимаю. Мне показалось, тут что-то другое. О чем он с тобой говорил? Тоже об этом?

— Послушай меня внимательно, Юдит. Думаю, нам с тобой лучше всего некоторое время не встречаться. А может быть, и не некоторое время. Скорее, долгое время. До сих пор я тебя поддерживал, но теперь мне пора более-менее привести в порядок собственную жизнь. Слишком много всего произошло. Ты обо всем об этом вообще понятия не имеешь. И сейчас я никак не могу держать тебя рядом.

49

Через два дня мне позвонил доктор Маасланд. У меня в кабинете как раз сидела пациентка. Писательница, которая по причине неумеренного употребления красного вина выглядела лет на двадцать старше, чем на самом деле, — даже на обработанном в фотошопе портрете с задней страницы обложки последней ее книги она все равно выглядела лет на восемнадцать старше.

— Я могу перезвонить вам чуть позже? — спросил я. — У меня тут пациентка.

— Боюсь, что нет, доктор Шлоссер. Дело слишком серьезное.

В последние годы лицо писательницы стало стареть быстрее. Красное вино сушит кожу изнутри. Тут как с понижением уровня грунтовых вод. Влага уходит под кожу. И кожа сохнет. Умирает. Животные ищут места, где больше воды. Растения чахнут и умирают. Солнце и ветер гуляют на свободе. Земля трескается. Эрозия. Мелкий песок сошлифовывает поверхность еще больше.

— Вы сумели отыскать биопсию? — спросил я у доктора Маасланда. — Ту, что я вам направлял. Странно все-таки, что подобные вещи приходится разыскивать.

Но том конце линии послышался вздох. Так вздыхают специалисты, когда вынуждены растолковывать домашнему врачу какую-то сложность. Которую простой домашний врач не уразумеет.

— До этого у нас руки еще не дошли, да и дело сейчас не в этом. Вчера мы произвели вскрытие тела господина Мейера и пришли к однозначному выводу, что некто, очевидно вы, доктор Шлоссер, брал биопсию из бедра господина Мейера.

— Так я же и говорил об этом все время.

— Позвольте мне закончить, доктор Шлоссер. Речь о том, что было изъято слишком много ткани. Со слишком большого участка. Хотя каждый врач обязан знать, что, во-первых, при малейшем подозрении на такое серьезное заболевание лучше вообще ничего не изымать. Сначала необходимо посмотреть, сколько в крови белых кровяных телец, и лишь после этого можно взять биопсию. Это знает каждый первокурсник, доктор Шлоссер.

— Я полагал, что имею дело с жировиком, — сказал я. — Учитывая привычки господина Мейера касательно еды, это было вполне вероятно.

— Ваша жесткая манера резать, весьма вероятно, привела к тому, что злокачественные клетки попали в кровоток. И с той минуты шансы у господина Мейера свелись к нулю. Я незамедлительно уведомил об этом соответствующие инстанции. Обычная процедура потребовала бы недель и месяцев, однако, принимая во внимание серьезность дела и тот факт, что на карту поставлено и доброе имя нашей больницы, они нашли возможность рассмотреть дело как можно скорее.

— Они?

— Медицинская дисциплинарная коллегия. Вас ждут там в следующий вторник, в девять утра.

Я улыбнулся писательнице, которая начала выказывать признаки нетерпения и заерзала в кресле.

— Вторник на следующей неделе… — сказал я. — Но в пятницу похороны. Я думал…

— Доктор Шлоссер, надеюсь, мы хорошо понимаем друг друга. Полагаю, для семьи ваше присутствие на похоронах не слишком важно. Во всяком случае, после того как мы ознакомим их с результатами нашего исследования.

— И когда это произойдет? Стоит ли так спешить? Ведь окончательное решение еще не принято? Оно будет только во вторник? А может быть, и позже? Может быть, Дисциплинарная коллегия захочет детально изучить результаты?

Я понимал, что задаю разом слишком много вопросов. Нервничающие люди задают разом слишком много вопросов. Но я не нервничаю, внушал я себе. Просто никогда не произносил слова «Дисциплинарная коллегия» в присутствии пациента.

На другом конце линии опять послышался глубокий вздох.

— Мы всегда высылаем свои отчеты почтой. Это единственное, что я могу для вас сделать. Мы обязаны известить семью, но, делая это почтой, все же придерживаемся регламента, хотя соответствующий врач получает день отсрочки. Считайте это жестом помощи со стороны коллег, Марк.

50

— Это Херцл.

Человеческий голос не стареет. Даже не назови он свое имя, я бы из тысяч других узнал голос своего давнего преподавателя медицинской биологии.

— Профессор Херцл, — сказал я, — как поживаете?

— Думаю, лучше сначала мне спросить об этом у тебя, Марк. Ты один? Можешь говорить свободно?

Я действительно сидел один у себя в кабинете. В коридоре было против обыкновения много народу: минимум четверо пациентов дожидались, когда я одного за другим приму их, но мне пока не хотелось ими заниматься, пусть немного посидят.

— Я один.

— Прекрасно. Не сочти за обиду, но я сразу перейду к делу, Марк, не стану ходить вокруг да около. Мне бы хотелось, чтобы ты сперва выслушал меня, а потом, когда я закончу, задал вопрос. Как раньше, на лекциях. Не возражаешь?

— Нет.

— Прекрасно. Слушай. После увольнения из университета я работал в разных местах, не стану обременять тебя их перечислением. Нидерланды — страна коммунистическая. Тот, кто попадает в опалу, может идти драить туалеты. Я до этого не дошел, но годами работал в таких местах, где бы не стоило. Так или иначе с тех пор мои идеи стали достоянием общества, однако не воображай, будто кто-нибудь принес мне свои извинения. Правда, в последние пять — десять лет мне снова предложили более подходящую работу, если можно так выразиться. И вот уже около двух лет я работаю нештатным консультантом Медицинской дисциплинарной коллегии.

Тут Аарон Херцл сделал короткую паузу, но я сдержался и ни о чем не спросил. Только крепче прижал к уху телефонную трубку.

— Прекрасно, — продолжал Херцл. — Я лишь даю рекомендации, принятие решений в мои функции не входит. Иногда я замечаю то, чего другой не видит. Несколько дней назад мне прислали твое дело, Марк. Я сразу тебя вспомнил. Домашний врач. Я всегда сожалел, что ты не пошел учиться дальше, у тебя определенно хватало способностей. Завтра утром в девять. Момент истины. Я изучил твое дело до мельчайших деталей, не каждый день моего бывшего студента вызывают в Дисциплинарную коллегию. Я говорю «до мельчайших деталей», но в этом, собственно, не было нужды. Слушай меня внимательно, Марк. Я хочу задать тебе несколько вопросов. Лучше всего отвечай «да» или «нет». Все это останется off the record[37]. Я смогу тебе помочь, только если ты будешь со мной честен. Далее, опять-таки в моих интересах знать не все. Надеюсь, ты отнесешься к этому с пониманием.

— Да, — сказал я.

В эту минуту в кабинет заглянула ассистентка. Состроила вопросительную мину и жестом показала в коридор, где ждали пациенты. Я не издал ни звука, одними губами проговорил: Уйди! Она мгновенно поняла и тотчас исчезла за дверью.

Я подумал, что Херцл сейчас опять скажет «прекрасно», однако он этого не сделал — хотя, возможно, я просто прослушал.

— Домашний врач никогда не берет ткань на анализ, Марк, не мне тебе объяснять. Тем более при подозрении на опасную для жизни болезнь. Строго говоря, здесь никак нельзя говорить о врачебной ошибке. Скорее уж об умопомешательстве. Домашний врач вправе удалить родимое пятно. Или жировик. Но как только у него возникает хотя бы малейшее подозрение, что речь идет о чем-то серьезном, он не трогает ни родимое пятно, ни жировик. Здесь этого не случилось. Мало того, ткань была взята настолько бесцеремонно, что в случае заболевания, опасного для жизни, это лишь ускорило бы распространение болезни. Я правильно излагаю, Марк?

— Да.

— Далее, биопсия в больницу не поступила. Конечно, может быть, и потерялась. Но, может быть, ты забыл ее переслать. Внимание, Марк. Только да или нет. Ты забыл?

— Да.

Я услышал, как профессор Херцл вздохнул. Вроде как с облегчением. Затем послышался шелест: он листал бумаги.

— Я рад, что ты со мной честен, Марк. Перейдем теперь к пациенту. К покойному пациенту… Ралф Мейер. Актер. Никогда о нем не слыхал, но это ничего не значит. Я большей частью сижу дома. Читаю, слушаю музыку. Ладно, вернемся к делу. Было ли что-то, из-за чего ты предпочел избавиться от этого конкретного пациента? Не в смысле послать к другому домашнему врачу. Нет, я имею в виду, избавиться в прямом смысле слова. В смысле чтобы он исчез с лица земли. Что фактически и произошло: он в могиле. Ты подумывал об этом, Марк?

— Да.

— Случилось что-то такое, из-за чего Ралф Мейер с твоей точки зрения не заслуживал жить дальше. Такое бывает. Все мы порой думаем так о ком-нибудь. В конце концов, люди есть люди. Вероятно, у тебя были свои причины. То, о чем я спрошу, фактически в стороне от этого дела и от манеры, в какой Дисциплинарная коллегия будет завтра его рассматривать. Вопрос связан исключительно с моим личным интересом. Интересом к тебе, а также интересом ко всему человеческому роду. Ты имеешь полное право не отвечать. Я не копался в твоей личной жизни. Знаю только, что у тебя есть жена и подрастают две дочери. Вопрос совсем простой. Кончина Ралфа Мейера как-то связана с твоей семьей, Марк?

Я помедлил. Потом сказал «да», но Аарон Херцл наверняка услышал, что я медлил.

— Еще раз повторяю: не хочешь отвечать, не отвечай. Я не обижусь. Значит, это связано с твоей семьей. С женой?

Я снова заколебался. Одна часть меня хотела на этом закончить разговор, другая же часть больше не хотела отвечать только «да» или «нет». Эта последняя хотела все рассказать моему давнему профессору медицинской биологии.

— Нет, — сказал я. — То есть поначалу… Нет, правда нет.

— Не хочу выставлять себя большим провидцем, Марк, но и мне это казалось не слишком вероятным. Я ставил скорее на одну из дочерей. Сколько им сейчас? Четырнадцать и двенадцать, по-моему. Верно?

— Да. — Я хотел рассказать Аарону Херцлу обо всем, но в этом не было нужды. Он и так знал.

— Марк, я понимаю, сейчас ты, вероятно, хочешь сказать больше, чем, пожалуй, тебе на пользу. Чем на пользу нам обоим. Нам действительно нужно ограничиться только фактами. Поэтому еще раз настоятельно прошу тебя отвечать лишь «да» или «нет». Однажды мне направили дело, которое, строго говоря, только отчасти касалось компетенции Дисциплинарной коллегии. Дело взрослого мужчины, совершившего насилие над двенадцатилетней девочкой. Он уверял, что ей это еще и «понравилось». Они все так твердят. Мы, медики, разумеется, знаем лучше. Это дефект. Дефектную партию изымают из продажи. Нам бы следовало поступать так же. Ладно, я отвлекся. Случилось что-то подобное, Марк? Только «да» или «нет».

— Да.

— Тогда ты сделал то, что должен был сделать, — сказал он. — Что должен сделать любой отец.

— Да, — опять сказал я, хотя Херцл вообще-то вопроса не задавал.

— Только вот перед Дисциплинарной коллегией так не скажешь, — продолжал он. — Они не ждут отцов со здоровыми инстинктами. Я могу попытаться направить дело в русло небрежности. Но все слишком уж на поверхности. Тут не отделаешься отстранением на месяц-другой. Скорее грозит полное лишение лицензии. Если вообще кончится этим. В смысле могут возбудить уголовное дело. Ты не желаешь своей семье такого испытания. Тем более дочери.

— Что же тогда? — спросил я. — Что мне делать?

Профессор Херцл глубоко вздохнул.

— Во-первых, завтра утром тебе приходить не надо, — сказал он. — Не то будет еще хуже. Лично я советую тебе вообще исчезнуть. В буквальном смысле. За границу. Я бы еще сегодня принял решение, Марк. Обсуди с семьей. Уезжай. Начни сначала. Где-нибудь в другом месте. Если понадобятся рекомендации, свяжись со мной. Я помогу. Но сейчас это единственное, что я могу для тебя сделать.

Разговор закончился, и я некоторое время в замешательстве сидел за столом. Можно бы сказать ассистентке, чтобы она отправила пациентов по домам. Мне нужно время подумать. С другой стороны, подумать можно и под пустопорожнюю болтовню. Зачастую так даже лучше.

Я нажал клавишу интеркома.

— Лисбет, пусть первый заходит. Я готов.

Держись нормально, твердил я себе. Все должно идти обычным чередом. Я посмотрел на стенные часы. Десять минут одиннадцатого. Времени еще полно.

Но едва только первый пациент сел в кресло, за дверью вдруг поднялся ужасный шум.

— Доктор! — послышался голос ассистентки. — Доктор!

Раздался грохот, словно резко отшвырнули стул, потом другой голос.

— Ты где, мерзавец? — прокаркала Юдит Мейер. — Покажись, если хватит духу!

51

Я листал историю болезни. Делал вид, будто ищу что-то. История болезни была не Ралфова. Просто первая попавшаяся под руку в шкафу: не слишком толстая, не слишком тонкая. Истории болезни Ралфа Мейера у меня не было.

— Вот, нашел, — сказал я. — В начале октября прошлого года Ралф приходил ко мне. Он тогда не хотел, чтобы ты узнала. Боялся, что встревожишься на пустом месте.

Я быстро взглянул на Юдит. Она тотчас отвела глаза. Шумно дыша, забарабанила пальцами по подлокотнику кресла.

— Вначале я подумал, что это пустяки, — продолжал я. — Большей частью так и бывает. Он, конечно, сказал, что устал. Но усталость может иметь и другие причины. Он много работал. Всегда много работал.

— Марк, избавь меня от объяснений и оправданий. Это мы давным-давно проехали. Доктор Маасланд подробно меня проинформировал. Ты не имел права на оперативное вмешательство. Ни при каких обстоятельствах. Вдобавок Дисциплинарная коллегия пока не знает, что ты назначил ему медикаменты, подавляющие симптоматику. На первых порах я вообще понятия не имела, что он принимал таблетки. Однажды случайно наткнулась на них в кармашке его чемодана. Тогда он мне все и рассказал. В том числе, кто выписал ему эти таблетки.

— Юдит, он чувствовал усталость. Переутомление. Ему предстояли два месяца съемок. Я сказал, чтобы он ни в коем случае не перегружал свой организм. Таблетки только на два месяца.

Я полностью владел собой. Был спокоен. Как говорится, целиком держал себя в руках. Уже то, что употребил такое выражение, как «перегружать организм», — выражение, каким я обычно не пользовался, — означало, что я опять в это поверил. Я посмотрел на стенные часы. Мы сидели тут уже четверть часа. Я слышал за дверью какие-то неопределенные звуки, потом захлопнулась входная дверь. Сейчас царила тишина. Все ушли.

— Почему вдруг, Юдит? Почему ты объявляешь меня убийцей в присутствии моих пациентов и ассистентки? В прошлую пятницу на похоронах я думал, ты сбита с толку всей этой белибердой, которой Маасланд пытался запудрить тебе мозги. Но похоже, ты приняла все за чистую монету. К тому же, мягко говоря, в последние месяцы ты, кажется, не очень-то горевала из-за Ралфа. По крайней мере, я не слыхал, чтобы ты жаловалась, когда я заходил к тебе на кофе.

Тут Юдит расплакалась. Я тяжело вздохнул. У меня совершенно не было на это времени. Мне надо домой, обсудить с Каролиной, что делать. Через несколько дней начнутся осенние каникулы и мы вчетвером отправимся самолетом в Лос-Анджелес. Я должен поговорить с Каролиной, не уехать ли нам чуть раньше, — но так, чтобы ни в коем случае не упомянуть разговор с Аароном Херцлом.

— Ты сказал, что никак не можешь держать меня рядом, Марк! — всхлипывала Юдит. — Что мы больше не должны видеться. Ты буквально так и сказал: «Слишком много всего произошло. И сейчас я никак не могу держать тебя рядом». Я просто ушам своим не поверила! Как ты мог быть таким жестоким! Ралф скончался всего лишь получасом раньше.

Я неотрывно смотрел на нее. Я не ослышался? Я всегда гордился способностью меньше чем за минуту увидеть, чтó с человеком не так, но это мне даже в самых дерзких фантазиях казалось невозможным. Я смотрел ей в лицо. Помимо того что оно было залито слезами, на нем читалось главным образом недовольство. Подспудное недовольство, причем такое, с каким, собственно, иные люди рождаются на свет. Это недовольство не истребить ничем. Дорогие кофеварки, внимание, перестройка дома… недовольство ненадолго отступает на задний план, но тут как с протечкой на обоях: можно прикрыть ее новыми обоями, но со временем бурые пятна опять проступят на поверхность.

И ничего ведь особо не поделаешь. Можно чуть приглушить недовольство медикаментами, так называемыми веселящими таблетками, но в конце концов оно вернется, с еще большей силой.

Я знал, стереть недовольство с лица Юдит можно только инъекцией. И стереть навсегда.

Мне вспомнилась ее реакция на пляже, когда Ралф запустил котелок. Ее сетования на грохот вообще. Ее беспокойство по поводу залога, который квартирная контора может не вернуть. А затем вспомнилось то, о чем мне рассказывала Каролина. О Стэнли и Юдит у бассейна. Он всю ее облизал, сказала Каролина. В самом деле всю.

Теперь я знал, что надо делать. Встал, обошел вокруг стола. Положил руки на плечи Юдит. Потом наклонился, коснувшись щекой ее щеки.

Я ожидал тепла. Мокрой, но теплой щеки — только вот плакала она холодными слезами.

— Милая моя Юдит, — сказал я.

52

Мы сидели у бассейна. Вдвоем. Я и Юлия. Каролина с Лизой уехали в Санта-Барбару, решили пройтись по магазинам. Стэнли был в Голливуде, на обсуждении нового проекта. Эмманюель поднялась наверх вздремнуть.

Юлия лежала на животе на надувном матрасе, в тени пальмы. Я устроился в шезлонге, листал журналы, которые вынес из дома. Последние номера «Вога», «Вэнити фэр» и «Оушн-драйва». Издалека в самом деле долетал плеск океана, как и говорил Стэнли. Временами слышались и гудки поездов. Между домом Стэнли и океаном проходила неохраняемая одноколейная эстакада. Гудки поездов звучали иначе, чем год назад в гостинице городка Уильямс, — хотя, вполне возможно, я просто иначе их слушал.

Я посмотрел на Юлию. Может быть, она спит. А может быть, нет. У изголовья матраса лежал ее айпод, но наушники она не надела. В Нидерландах сейчас осень. Здесь же приходится сидеть в тени, потому что на солнце слишком жарко. Я рассчитывал, что из Медицинской дисциплинарной коллегии позвонят и спросят, почему я не явился в тот вторник. Но звонка не последовало. И в последующие дни было тихо. В пятницу я позвонил сам, ответила секретарша, которая сообщила, что все текущие дела перенесли на «после осенних каникул». Еще раз спросила мое имя. «Доктор Шлоссер, — сказала она. — Да, нашла. У меня в компьютере ваше имя помечено красной стрелочкой. Это означает, что ваше дело будет рассмотрено в первую очередь. Но все равно только в течение недели сразу после каникул. Результат вам сообщат не позже конца той недели».

На следующий день начались осенние каникулы, и мы вчетвером вылетели в Лос-Анджелес. Стэнли предложил встретить нас в аэропорту, но я сказал, что в этом нет нужды. Мы взяли напрокат машину и меньше чем за два часа по шоссе номер один добрались до Санта-Барбары.

Первые дни мы почти ничего не делали. Сидели у бассейна, гуляли по торговым улицам. Снова ели на пристани крабов.

— У меня есть теория, — сказал Стэнли на третий день. — Я долго над этим думал. Хотя… не так уж долго.

Мы сидели в рыбном ресторане на пляже. Солнце только что зашло. Каролина, Эмманюель, Юлия и Лиза ушли прогуляться вдоль воды. Стэнли вынул из кулера бутылку белого вина, наполнил наши с ним бокалы.

— Праздник середины лета, — продолжал он. — В прошлом году. Мы были на берегу с девушками. Ралф пытался ударить ногой норвежку. Потом мы несколько часов друг друга не видели. За это время с твоей дочерью происходит… ну, то, что произошло. Ты думаешь: один плюс один равно двум. Вскоре после летнего отпуска Ралф заболевает. Смертельно заболевает. Годом позже его нет в живых. Я не врач. Не знаю, как там обстоит технически, но, может быть, ты сумеешь мне объяснить.

Я ничего не сказал. Только улыбнулся и отпил глоток вина.

— Расскажу тебе кое-что еще, Марк. В прошлом году мы, как ты знаешь, снимали «Августа». Я дал маленькую роль Эмманюель. Роль одной из внебрачных дочерей императора. И вдруг в один прекрасный день Эмманюель приходит ко мне и говорит, что не хочет играть эту роль. Ее совершенно не устраивает, как Ралф ведет себя с ней. Как он на нее смотрит. И на съемках, и вообще. Тогда я поговорил с Ралфом. Недвусмысленно предупредил, чтобы он прекратил свои закидоны. Он сделал вид, что все это была шутка, что Эмманюель преувеличивает, но тем не менее прекратил. Мне пришлось клятвенно обещать Эмманюель, что после съемок она никогда больше не увидит этого человека.

Соблазн. Большой для меня соблазн рассказать Стэнли если не все, то по крайней мере что-то. Я выпил почти все вино. Прекрасный рассказ, думал я. Можно сделать из этого прекрасный рассказ.

— Ралф был совершенно сдвинутый, — сказал Стэнли. — Как он обращался с женщинами! Ну, мы же с тобой оба видели. Так что вообще-то я не огорчен, что его нет в живых. Мне просто любопытно. С чисто технической точки зрения. С технической точки зрения мне кажется совершенно невероятным, что он… с Юлией… Он едва мог идти, после того как ты дал ему пинка под колено, помнишь? Но речь не об этом. Речь о том, что ты думал, он — возможный преступник. И потому что-то предпринял. Может, в тот же вечер…

Почти в точку, хотелось сказать мне. Но сказал я другое:

— Придумай что-нибудь сам.

Секунду Стэнли смотрел на меня. Потом в его глазах заплясали искорки. А в следующий миг он расхохотался.

— Отлично, Марк! Нет, правда отлично. Можешь больше ничего не говорить. Думаю, ты уже ответил на мой вопрос. Этого более чем достаточно.

В тот день мы смотрели фотографии, которые Стэнли сделал в прошлом году на даче. Я как бы невзначай попросил об этом. Нет ли у него других снимков, кроме тех, какие я видел на его сайте.

Мы сидели возле его письменного столика, он опустил шторы, поскольку снаружи ярко светило солнце, и кликал на компьютере одно фото за другим.

Каролина и Эмманюель остались у бассейна. Лиза с Юлией стояли справа от Стэнли, прислонясь к столу. Я сидел на табуретке слева от него.

Новых кадров было совсем немного. Я искоса поглядел на Юлию, когда мы пролистали фотографию слесаря. Кадр был незнакомый. Юлия и слесарь стояли напротив друг друга, и Юлия, держа ладонь над его головой, показывала разницу в их росте. Оба смеялись.

Я ожидал, что Юлия отведет глаза. Посмотрит на меня. Еще несколько недель назад я решил дождаться подходящей минуты. Но время шло, и я все больше сомневался, что она наступит.

Если бы Юлия отвела глаза, мы оба поняли бы, что каждый знает. Для меня этого было бы достаточно.

Но она глаз не отвела. Только хихикнула и подтолкнула Стэнли: мол, не задерживайся, переходи к следующему кадру.

— Смотри! — вдруг воскликнула Лиза. — Тот ослик!

Мы все трое воззрились на нее.

— Ослик из кемпинга! — сказала Лиза. — Тот печальный ослик, папа!

Я наклонился поближе к экрану. В самом деле ослик, высунувший голову поверх деревянной ограды.

— Тебе знаком этот ослик, Лиза? — смеясь спросил Стэнли. — Наверно, ты видела его в зоосаде. По крайней мере, снимал я его там. Помните? Тамошний зоосад, самый что ни на есть заурядный, я побывал там уже после вашего отъезда… Ах, ну конечно же, вам он знаком. Вы ведь отвозили туда птенчика. Ты с папой.

— Но тогда ослика там еще не было, — сказала Лиза.

— Откуда ты знаешь, что ослик тот самый? — быстро спросил я.

— Так видно же, — ответила Лиза. — Там еще лама была. А ламу ты тоже фотографировал, Стэнли?

Стэнли откинулся на спинку стула, обнял за плечи мою младшую дочку.

— Ламу я там не снимал, солнышко, — сказал он. — Но я, конечно, тебе верю. Думаю, лама тоже была там.

— Папа, иди сюда!

Я сидел с закрытыми глазами и теперь открыл их. Юлия стояла в начале трамплина. Солнце слепило мне глаза, поэтому я плохо различал ее лицо.

— О’кей, — сказал я.

Стэнли уже отснял целую серию ее фотографий. Здесь, в саду. На пляже. Завтра состоится официальная shoot[38]. С костюмершей и визажистом. Пока ничего конкретного, сказал Стэнли, но интерес достаточно большой. Он перечислил названия ряда крупных модных и киношных журналов. Несколько раз он снимал и Лизу.

«Сколько тебе сейчас? — спросил он у нее. — Двенадцать? Замечательно. Возможно, тебе придется еще подождать, но в любое время может подвернуться какой-нибудь журнал. Которому как раз ты и подходишь».

По приезде в Америку я перестал думать о слесаре. Разве что как об организме. Организме, который дышит. О сердце, которое бьется. Смотрел на Юлию, стоявшую уже посередине трамплина. Опять постарался не думать о нем. Успешно. Улыбнулся дочери.

— Папа, ну иди же.

Я сделал попытку встать, потом опять опустился в кресло. Подождал, пока она дойдет до конца трамплина.

Она повернулась ко мне лицом. Подходящая минута миновала, так я решил. Подходящая минута канула в прошлое. Моя дочь была будущим.

Мы посмотрели друг на друга. Сначала я смотрел на нее как на девочку. Потом как на женщину. А потом она прыгнула.

Примечания

1

Упреждающий удар (англ.).

2

Сенаторы!.. Отныне я ваш император. Император… Август (англ.).

3

Я выпил восемнадцать порций чистого виски, думаю, это рекорд (англ.).

4

Эмманюель, это наши друзья из Голландии. Марк и Каролина (англ.).

5

Вы, если хотите, оставайтесь… Думаю, маме лучше пойти домой. Она очень устала (англ.).

6

Хочешь еще? Это можно (англ.). На сленге выражение «have it» означает «совокупляться».

7

Тебе ведь очень нравятся «Отчаянные домохозяйки», верно? (англ.)

8

«Отчаянные домохозяйки»… это очень мило (англ.).

9

Так или иначе (англ.).

10

Невзначай (англ.).

11

Черт! (фр.)

12

Да!.. Зебра-один, скоро будем! (англ.)

13

Все равно (англ.).

14

Чертовски невероятно (англ.).

15

По роману Сэмюэла Деммера (англ.).

16

Совершенно секретно (англ.).

17

Дьявольский кошмар (англ.).

18

Сволочь!.. Господи! Чтоб он сдох! Сволочь! (англ.)

19

Давай, врубай мотор! (англ.)

20

«Демоны скорости» (англ.).

21

Национальная ассоциация устроителей скоростных гонок серийных автомобилей (США).

22

Я его сделал! (англ.)

23

Огонь по своим! Огонь по своим! (англ.)

24

Эй! Сюда! Идите сюда! (англ.)

25

Добрый вечер, дамы. Выпьете что-нибудь? Что вам заказать? Белое вино? «Маргариту»? Коктейли? (англ.)

26

Развлечение, удовольствие (англ.).

27

Отвянь! (лом. англ.)

28

Твердо (англ.).

29

Извините… Я спешу (лом. англ.).

30

Идите… Идите сюда (англ.).

31

Вот… (фр.) Ты знаешь, что случилось?.. Знаешь, кто… (англ.)

32

Национальный парк в Нидерландах, расположен в моренных холмах высотой до 110 м (провинция Хелдерланд).

33

Плато в штате Южная Дакота.

34

Гора Рашмор расположена в горах Блэк-Хилс (штат Южная Дакота), на ее отвесном склоне выбиты барельефы президентов Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Авраама Линкольна и Теодора Рузвельта.

35

Достопримечательность штата Южная Дакота, в этом парке пасутся стада бизонов и одичавших ослов.

36

Счастливый час (англ.) — время, когда цены на алкогольные напитки в барах значительно снижаются (обычно в часы, когда мало посетителей).

37

Без протокола, между нами (англ.).

38

Фотосессия (англ.).

Content

Герман Кох
Летний домик с бассейном

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Примечания