Владислав Артемов

Обнаженная натура

«…Сила любви велика и победоносна, но не до конца. В человеческом бытии есть некая область, где даже любви положен предел, где даже она не достигает полноты власти. Что же это такое? Свобода! …Так любовь Христова надеется всех привлечь к себе и потому идет до последнего ада. Но даже на эту совершенную любовь и совершенную жертву кто-то может ответить отвержением даже в плане вечном и сказать: «А я не хочу!..»

Старец Силуан

Часть первая

Глава 1

Роковая встреча

Было двенадцать часов дня.

Борис Кумбарович, скромный сотрудник московского журнала «Литература и жизнь» ехал на службу в самом приятном расположении духа. Дело было в том, что неделю назад появился-таки в апрельском номере его многострадальный материал под названием «Золото партии», где речь шла о сокровищах Патриаршей ризницы, бесследно исчезнувших вскоре после революции, в восемнадцатом году.

На всякий посторонний взгляд материал был так себе, очередная журналистская утка, основанная на домыслах и предположениях, но вновь и вновь перечитывая его, Кумбарович всякий раз находил в нем бесспорные и несомненные достоинства.

Главный пункт, которым гордился Кумбарович, заключался в том, что он наконец публично поквитался с давним своим врагом и оппонентом, знатоком московских древностей Львом Голодным. Лев Голодный во всех своих работах утверждал, что исчезнувшие сокровища Патриаршей ризницы безвозвратно потеряны и давно уже находятся за пределами России. Кумбаровичу же удалось случайно раскопать кой-какие косвенные факты, говорящие совершенно об обратном…

Журнальчик со своей статьей Кумбарович вот уже целую неделю возил с собой и постоянно перечитывал в метро, стараясь держать его так, чтобы и сидящим рядом с ним людям было удобно разглядывать фотографию автора.

Сегодня в этом смысле день выдался не особенно удачным. Как ни подсовывал им статью Кумбарович, как ни соблазнял, попутчики его в раскрытый журнал так и не заглянули. Левая соседка листала конспект с формулами, хмельной беспокойный старичок, сидевший справа, беспрерывно разговаривал с каким-то рязанцем.

В вагоне, несмотря на полуденное время, была пропасть народу. На остановках целые толпы рвались наружу, зажав плечами и вынося из дверей рязанца с рюкзаком. Встречный поток легко, как щепку, вносил его обратно и ставил на место. Рязанец тогда с облегчением вздыхал, вытирал платком пот, струившийся из-под шляпы по его веснушчатым щекам, пытался поудобнее устроить горб своего рюкзака меж чужими спинами, в очередной раз допытывался у подвыпившего разговорчивого старичка, через сколько ему выходить, но тут поезд притормаживал, и выходящая толпа выпирала его из вагона, а встречная вносила обратно.

— А то на «Киевской» выйдем, — настойчиво предлагал старичок рязанцу. — Пивка дернем. С воболкой…

— Не, никак нельзя, — слабо отбивался рязанец и, передергивая нагруженными плечами, пояснял: — При вещах я…

— Дешево, — уламывал старичок. — Там труба прямо с пивзавода… С воболкой…

Кумбарович, положив раскрытый журнал на колени, некоторое время наблюдал за бестолковыми перемещениями рязанца в пространстве.

Оторвав от него взгляд, Кумбарович обнаружил над собою женщину со скорбным усталым лицом и с двумя сумками в руках. Он тотчас подхватился, уступая сиденье, с трудом втиснул свои упитанные бока в ряд стоящих пассажиров.

Плотный, крепко сбитый мужчина средних лет, решительно пролез между ним и женщиной и с достоинством уселся на освободившееся место. Кумбарович почувствовал себя скверно и, испытывая глухое раздражение, стал критически сверху вниз разглядывать незнакомца. Тот производил самое неприятное впечатление. Чуть свернутый на сторону нос, очевидно переломанный в пьяной драке, петлистые уши без мочек, стоящие как у рыси, темные очки, угрюмые складки, спускающиеся по бокам рта. Но еще неприятнее было то, что одежда незнакомца выдавала в нем чужака. Люди в такой одежде не ездят в метро, а ездят они в «мерседесах» на желтых кожаных сиденьях, поминутно откликаясь на звонки по мобильному телефону, приказывая и диктуя… Тип слишком знакомый по анекдотам про новых русских, по детективным сериалам. И Кумбарович, готовивший язвительную реплику о людской невоспитанности, решил все-таки благоразумно прикусить язык и стерпеть обиду.

Приближалась станция «Киевская», вагон зашевелился.

Поезд остановился и толпа подалась к дверям.

Огромная масса народу вышла на этой станции, точно все, откликнувшись на призыв старичка, кинулись искать заветную трубу и дешевое пиво. Как бы там ни было, но через полминуты вагон уже с воем несся по тоннелю и был он теперь почти пуст. Размышляя об этой странной выходке теории вероятностей, Кумбарович опустился на сидение рядом с незнакомцем и снова открыл журнал на заветной странице.

Обычный человек раздражается, когда обнаруживает вдруг, что чей-то посторонний глаз рыскает по странице книги, которую он читает. Кумбарович же, напротив, почувствовав, что взгляд незнакомца упал на его сочинение, незаметно повернул журнал, чтобы тому было поудобнее. Это заинтересованное читательское внимание отчасти сгладило то первое неприятное впечатление, произведенное незнакомцем на Кумбаровича. «А он вовсе не так глуп, — подумал Кумбарович. — Отнюдь не глуп…» Он не успел додумать, потому что в эту минуту незнакомец склонился к его уху и неожиданно произнес громким голосом, стараясь перекричать грохот поезда:

— Прошу прощения, где можно приобрести этот журнал?

Кумбарович почувствовал себя польщенным.

— К сожалению, это журнал элитарный и в свободной продаже его почти не бывает, — с достоинством ответил Кумбарович, постучал ногтем по своей фотографии и повернулся лицом так, чтобы собеседник мог его узнать.

Словечко «элитарный», употребленное им, было в данном случае просто лукавым эвфемизмом и означало оно лишь только то, что некогда процветающий журнал, скатился теперь до ничтожного тиража в пятьсот экземпляров.

— Жаль, — произнес незнакомец и задумался. — Очень, очень жаль…

— В редакции номера, конечно, есть, — продолжал Кумбарович, испытывая к незнакомцу теплое чувство приязни. — Я бы мог, конечно…

— Продайте мне его, — решительно предложил собеседник, сунул два пальца в нагрудный карман пиджака и протянул Кумбаровичу сложенную пополам зеленую купюру.

«Пятьдесят долларов!» — ужаснулся Кумбарович, машинально принимая предложенные деньги. Следовало бы по всем правилам хорошего тона вежливо отказаться, но беда заключалась в том, что Кумбарович был, во-первых, беден, а во-вторых, жаден… «А в-третьих, я его вижу в первый и последний раз! — успокоил он себя. — Встретились, как говорится, и разошлись…»

— Но у меня нет сдачи, — промямлил Кумбарович, ощупывая новенькую банкноту на предмет подлинности и больше всего опасаясь в настоящий миг того, что сумасбродный миллионер вдруг опомнится и передумает.

— Не тревожьтесь об этом, — заявил незнакомец, взял с колен Кумбаровича журнал и, не взглянув на фотографию, перелистнул страницу, затем еще одну, определяя размер статьи… Глаза его хищно прищурились.

«Э-эх, черт подери! — мысленно выругался Кумбарович. — Вернет сейчас…»

Журнальчик-то был с изъяном, с червоточинкой — бледно-оранжевое жирное пятно от пролитого борща безобразно расплылось на последней странице, основательно подпортив два заключительных абзаца.

— Тут немножко… пятнышко… Ложка, знаете, дернулась… томат… Совершенно случайно, — зардевшись, начал оправдываться Кумбарович. — Можно ластиком… Привычка, знаете, за обедом читать…

Незнакомец как загипнотизированный глядел на пятно и никак не реагировал на речь Кумбаровича.

— Ах ты, елы-палы! Чуть свою станцию не проехал, — находчиво выкрикнул Кумбарович, подхватил свой потрепанный портфель и выскочил в отворившуюся дверь вагона, унося в потной ладони неожиданную добычу.

Глава 2

Оперативное совещание

Если бы Борис Кумбарович был повнимательнее и сообразил, какую ценность на самом деле представляет его небольшая статейка именно для Ильи Артамоновича Филимонова, он ни за что не стал бы так поспешно ретироваться с жалкими пятьюдесятью долларами, а пожалуй, задержался бы в вагоне и поторговался с незнакомцем, крепко поторговался… Запросто мог бы выручить долларов эдак двести-триста, а то и больше…

Впрочем, с другой стороны, если бы он знал, с каким страшным человеком свела его судьба, он ни за что не вошел бы в этот вагон, а переждал бы два-три поезда, прежде, чем продолжить свой путь. А то и вовсе поднялся бы наверх и поехал на троллейбусе, пряча свой злополучный журнальчик в самом сокровенном отделении портфеля.

Вечером того же дня в неприметном особнячке, обнесенном глухим бетонным забором и расположенном в глубине Измайловского парка, произошло нечто вроде небольшой читательской конференции. Обсуждалась именно статья Бориса Кумбаровича «Золото партии». Нельзя было назвать это обсуждение бурным и оживленным, ибо присутствовало на нем всего только три человека, да и сама дискуссия развивалась не совсем обычно и только в конце разговора тема прозвучала в полный голос и вещи были названы своими именами.

Илья Филимонов, еще в метро бегло и жадно ознакомившись со статьей, войдя в свой рабочий кабинет, приказал охраннику никого к себе не впускать, сел за стол и прочел ее дважды, теперь уже более внимательно и критически, кое-что отчеркивая карандашом и ставя на полях галочки и восклицательные знаки. Во время чтения он несколько раз в одних и тех же местах удовлетворенно прищелкивал пальцами, потирал руки и качал головой. Затем встал и принялся в задумчивости расхаживать по кабинету. Наконец, снова вернулся к столу, склонился над раскрытым журналом и рассеянно глядя на жирное оранжевое пятно, тихо и не совсем уверенно сказал вслух:

— Кажется, перспектива есть … — и тотчас добавил голосом твердым и решительным: — Да! Есть!

Он усмехнулся, вспомнив, какими окольными путями привел его случай на эту встречу в метро, какими громоздкими декорациями обставил сцену. Поистине, три классических единства — единство места, времени и действия… Он, Филимонов, привыкший ездить исключительно на «мерседесе», едва ли не впервые за последние полгода попал в подземку. И надо же было судьбе так устроить, чтобы машина сломалась в двух шагах от входа в метро и он, подняв уже руку, чтобы остановить такси, вдруг отчего-то передумал и стал спускаться вниз вместе с обычным народом. Но ведь надо же было еще сесть в нужный вагон и именно в ту минуту, когда там находился этот баран со своей статьей…

Но и это ничего бы не значило, если бы буквально накануне телохранитель Клещ не рассказал ему в сауне историю, над которой в ту минуту Филимонов только добродушно посмеялся. Теперь же эта история и журнальная статья сошлись вдруг, как две половинки магнита, разлом к разлому, и сцепились в единое целое. Многое, конечно, еще шатко и неопределенно, многое предстоит еще выяснить, над многим основательно подумать, но…

— Есть перспектива, — еще раз повторил Филимонов и, выглянув из кабинета, поманил к себе Клеща.

— Вот что, — сказал он озабоченно, — тут одно дело намечается… Связанное с эмвэдешными архивами. Ты вызвони-ка к вечеру Галамагу на предварительный разговор… Часам, эдак, к шести…

— В шесть у нас с «чехами» стрелка, — напомнил Клещ. — По поводу авторынка…

— Помню. С чехами отбой, — равнодушно сказал Филимонов. — Перенеси на другой день.

Тень удивления промелькнула на лице Клеща, он открыл было рот, чтобы возразить, но взглянув на Филимонова, покорно кивнул головой и вышел из кабинета.

Ровно в шесть часов вечера в дверь осторожно и вежливо поскреблись и вслед за тем в кабинет заглянула озабоченная красная рожа Галамаги:

— Можно, Илья Артамонович?

— А, Семеныч! — откликнулся Филимонов. — Входи, входи, полковник… Как всегда, точен по-военному. Ценю…

— Честь имею, — весело отозвался коренастый, плотный Галамага. — Милицейская, так сказать, привычка, Илья Артамонович. Протокол. «Прибыл-убыл, заступил-сдал»…

— Молодец, — похвалил Филимонов. — Входи, не торчи в проходе…

— Что за срочные дела, Илья Артамонович? — продолжал Галамага, задом протискиваясь в кабинет и затворяя за собою дверь. — Я уж в баньку собрался, веничек, можно сказать, распарил… А тут мне этот ваш елдак звонит и как всегда толком ничего… Э-эк… — осекся он, заметив наконец сидящего в углу этого самого «елдака».

Клещ сидел в кабинете Филимонова, уйдя с плечами в мягкое глубокое кресло, и не мигая с ненавистью глядел на паясничающего Галамагу. Был Клещ худ и жилист, высушен вялотекущим туберкулезом да тюремным чифирем, лицом темен и неприветлив. Много хлебнул он обид от мусоров, а потому, хоть и понимал необходимость сотрудничества с ними на современном историческом этапе, все-таки скрыть свои эмоции никак не мог. Тем же отвечал ему и подполковник Галамага, а потому, войдя в кабинет и увидев там своего недруга, он после этого больше ни разу на него не взглянул, и обращался исключительно к Филимонову.

— Куда мне сесть, Илья Артамонович? — оглядываясь спросил Галамага.

— Под нарами твое место, — мрачно отозвался Клещ.

— Ты помолчал бы хотя бы в присутствии… — огрызнулся Галамага. — Вы бы, Илья Артамонович, приказали ему помолчать.

— Сам молчи, барсук! — вскинулся Клещ.

— Оставь, — приказал Филимонов и Клещ, скрипнув зубами, снова откинулся в кресле.

Подполковник Галамага, обиженно сопя, сел в такое же кресло у противоположной стены.

Повисло короткое молчание.

— Друзья мои, — переводя взгляд с одного на другого, начал Филимонов. — Дело, ради которого я свел вас здесь, дело особого рода. Оно сильно отличается от наших обыденных дел и поначалу может вызвать с вашей стороны недоверие. Впрочем, мы не сразу приступим к обсуждению… Я хочу, Клещ, чтобы ты повторил нам свою ленинградскую историю. Про старуху, которую вы замучили с Тхорем…

— Я ж рассказывал уже, — проворчал Клещ.

— А ты повтори, — приказал Филимонов. — В общих чертах. Я хочу, чтобы и Семен Семенович внимательно послушал.

— Да история-то больно стремная, — вздохнул Клещ, которому страсть не хотелось унижать себя рассказом в присутствии Галамаги. — Ну вы же помните все, что тут лишние базары… Короче, полоса у меня была. Черная полоса. Мотался по чердакам и вокзалам, сдаваться уже хотел. Честное слово, встал как-то утром и пошел в отделение. Возьмите, мол, сил моих нет. В тюрьму хочу…

— Грех уныния, — заметил Филимонов, усаживаясь за стол.

— Грех не грех, а пришел я в ментовку. Так и так, говорю, сдаюсь… Мусор дежурный глянул на меня… А я в телогрейке, с похмелюги, тот еще видок… «Ты, — говорит, — посиди во дворике и заходи через два часа, когда рабочий день начнется…» Ну вышел я на улицу, а у них там парикмахерская через дорогу, как раз напротив отделения, окна в окна… Свет такой уютный из парикмахерской. Походил я этак минут пять, а потом думаю: «Да хрен ли, думаю, мне терять теперь? Все равно сдаваться ведь… Ускорю, думаю, процесс…»

По мере повествования Клещ все более вдохновлялся. Он забыл уже о присутствии Галамаги, речь его приобрела живые оттенки.

— Ну перешел я улицу, глянул в витрину. А там кресла эти, столики… И, братцы мои, одеколон на одном столике, тройной, почти полный флакон… Обернулся я на отделение, прикинул расстояние. Пока, думаю, добегут, успею выжрать. Поднял шкворень с земли и шкворнем этим по витрине — дзынь!.. Кто из прохожих шел по улице, все врассыпную. На другую сторону перебежали и дунули без оглядки. Я, значит, сквозь витрину эту вхожу и прямо к пузырю. А ящик у столика выдвинут, там мелочь рассыпана. Много мелочи… Сгреб я ее, оглянулся — ментовка не реагирует. Сгреб в простынку машинки ихние, парфюмерию, и с узелком этим обратно в витрину вышел. И пошел себе спокойным шагом и с чистой совестью…

— Это питерские раздолбаи, — хмуро отреагировал Галамага. — У нас бы живо его…

— Хорошо, Клещ, — сказал Филимонов. — Это все хорошо и живописно, но давай ближе к делу. Про нищую старуху, которую вы безжалостно загубили…

— Да мы ее бережно пытали, кто ж мог подумать… Короче, на вокзале встретил я Тхоря. Выпили с ним культурно, побазарили. Он мне и рассказал про эту старуху. «Муж ее, — говорит, — в блокаду продовольствием заведовал, снабженец. Неужели, — говорит, — не прилипло к рукам? Сам, мол, рассуди — мужа загребли после войны, в лагерях сгинул. Но ведь прикопал же где-то добришко. Тогда, в блокаду, за кусок хлеба люди бриллианты фамильные готовы были отдать. Фаберже… А все снабженцы — они ведь по жизни всегда барыги. И старуха эта что-то уж слишком нищая, всю жизнь в своей коммуналке на овсянке да на сухарях просидела. Очень, мол, подозрительная психология. Жадная и бережливая, стало быть, старуха…» Я прикинул, все вроде сходится. Короче, вышли мы на эту старуху. Из коммуналки этой все съехали как раз, одна она там оставалась. Удобно. Часа три мы ее пытали. Тхорь, в основном, у него это профессионально было поставлено. Рожа у Тхоря подходящая, страшная рожа, Царство ему небесное…

Клещ вздохнул, зажег сигарету и глубоко затянулся.

— М-да… Ни хрена, короче, старуха эта нам не выдала. И проводом придушивали, и утюжком жгли, и ножницами портняжными перед носом щелкали… Кремень. «Не знаю ничего! Пенсия тридцать рублей…» — и точка. Я Тхорю мигаю, дескать, в самом деле пустая старуха. Он мне кивает, да, мол, сам понимаю… Дело-то в том, что мужа ее в сорок девятом в один час среди ночи взяли чекисты. Вполне возможно, что ничего он ей не успел шепнуть. Да и шлепнули его, видать, сразу. Тогда в этом смысле не церемонились и не тянули особо. Отвязали мы эту старуху от стула, воды дали. Она сидит, глазами лупает, мычит… Мы попрощались вежливо, извинились и к дверям… Но тут Тхорь призадумался и говорит: «А давай-ка все-таки поищем… Половицы вскроем… Все равно, мол, дом под снос…» Нашли топорик, гвоздодер, ломанули доски… И вот тут-то пришла старухина смерть. Как вытащили мы из-под пола мешок, да высыпали перед ней груду денег… Она рот разевает, пальцами горло себе дерет, хрипит: «А я всю жизнь свою… Загубил!.. Сухари… Нищая, нищая!.. Подлец!..» Одним словом, повалилась на пол, прямо на эту груду денег, и затихла. Пена изо рта… Труп, короче. Ну мы с Тхорем еще пошарили досконально в квартире и ушли ни с чем.

— А деньги? — спросил Галамага, напряженно слушавший рассказ.

— А деньги фуфло, — устало сказал Клещ. — Сталинские еще деньги.

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание.

Галамага вытирал платком выступивший на лбу пот, Клещ закурил новую сигарету, Филимонов лениво перелистывал журнал.

— Хорошая история, — сказал он наконец, поднимая глаза. — Какое же у нее продолжение?

— Какое там продолжение, — угрюмо отозвался Клещ. — Тхоря прирезали в Тамбове через год, вот и все продолжение…

— Ну что же, — голос Филимонова звучал бодро и энергично. — Перейдем теперь ко второму пункту повестки дня. Обсуждение статьи некоего Кумбаровича в журнале «Литература и жизнь». Журнал элитный, малотиражный. Между прочим, один из самых дорогих журналов — пятьдесят баксов экземпляр.

— Да ну? — не поверил Галамага.

— Истинно так, уважаемый Семен Семеныч, — подтвердил Филимонов. — Но журнал стоит этих денег, поверьте мне на слово… Позвольте, я кое-что процитирую. Вы после ознакомитесь с этим внимательно, но вот на вскидку… Так, так… Ага! «…из компетентных источников нам стало известно, что среди членов комиссии по реквизиции пропавших бесследно сокровищ Патриаршей палаты находился и некий Р. Я. Б., единственный, кто дожил до послевоенного времени. Все же остальные были расстреляны еще до войны. Этот самый Р.Я.Б., между прочим, отвечал за продовольственное снабжение блокадного Ленинграда…» Так, так, далее… «Нам удалось раскопать в архивах некоторые любопытные факты, проливающие некоторый свет…» Два раза в одной строке «некоторые», — заметил Филимонов. — Стилистическая небрежность… Далее… «Мы разговаривали с сестрой покойного Р.Я.Б., проживающей в Москве… Ничего нового, к сожалению, выяснить не удалось, но Р.К.К…» Черт побери, любит же этот Кумбарович аббревиатуры! Но, друзья мои, здесь приводится список драгоценностей, весьма неполный список, но самое главное заключается в том, что ни один знаменитый камешек из всего этого списка ни разу не появился ни на одном из международных аукционов… Что, по справедливому предположению господина Кумбаровича, косвенно свидетельствует о том, что весь этот бесценный клад до сих пор находится на территории России и, скорее всего, в компактном состоянии, то есть в одном месте… Что это вы так побледнели, Семен Семеныч?..

— Да так… Давление, — сипло проговорил Галамага. — Возраст сказывается…

— А вы ледяной душ по утрам, — посоветовал Филимонов. — Вам нужно быть в форме, ибо в этом деле именно вам предстоит основательно покопаться. Клещ займется Кумбаровичем. Вызнать, кто такой этот самый Р.Я.Б., дадим ему условно кличку — «Рябой». Расшифровать эту самую Р.К.К.

— «Ракалья», — усмехнулся Клещ.

— Отлично! Ракалья… Так вот, вычислить эту Ракалью и место ее обитания. Выбить из журналюги все источники его информации, короче говоря, поработать с ним плотно, но нежно и осторожно… А то откинет копыта прежде времени, как старуха…

— Подставим его на «бабках», — сказал Клещ. — Дело простое…

— Обсудим еще, — сказал Филимонов. — Ну а вы, уважаемый Семен Семенович, займитесь архивами. Нужно вытащить это дело о снабженце «Рябом», все его связи родственные и дружеские, места пребывания, протоколы допросов и прочее… Вам, как представителю силовых структур, это сподручнее. Дескать, книгу пишете к юбилею славных органов, словом, что-нибудь придумаете. А теперь, Клещ, сними пару ксерокопий со статьи, одну себе возьми, другую Семен Семенычу. Изучите тщательно, отделите вымысел от реальности, отсейте зерна от плевел… С Богом!

Он встал, попрощался за руку с Галамагой и при этом еще раз озабоченно взглянул ему в глаза.

— Да, — сказал он. — Холодный душ, пробежка… Вы нам очень нужны, Семен Семеныч.

Спустя десять минут Галамага на своей «Волге» выруливал на Главную Аллею парка. Он был потен, взволнован и часто дышал. Конечно, никакой холодный душ и никакая пробежка Семену Семеновичу были не нужны, ибо здоровьем он обладал поистине бычьим. Перемена же в лице его, которую заметил проницательный Филимонов, произошла вовсе не из-за подскочившего давления, причина была в другом. Причина была в том, что Галамага прекрасно знал человека, побывавшего не так давно в тех самых архивах, о которых поведал ему Филимонов.

Родионов Павел Петрович — вот как звали этого человека.

Но, во-первых, Галамага, хотя и обладал от природы умом быстрым, практическим и цепким, никогда и ни при каких обстоятельствах не спешил сразу выкладывать то, что знает. Сказать никогда не поздно, но прежде чем сказать, всегда лучше все хорошенько обдумать.

Тем более, что этот Родионов, которому Семен Семенович Галамага по просьбе своей дочери устроил пропуск в закрытый архив, — был его будущим зятем. Жених об этом еще не подозревал, никаких предложений дочери еще не делал и даже самого Галамагу в глаза не видел, но Семен Семенович уже принял решение.

Глава 3

Павел Родионов

Ранним солнечным утром тринадцатого мая, в нижнем этаже деревянного двухэтажного дома, расположенного в самом сердце Москвы неподалеку от Яузы и состоящего чуть ли не из пятнадцати коммунальных комнат, проснулся на своем диване молодой человек и, не открывая еще глаз, счастливо улыбнулся.

Бывают даже и в молодости трудные и безотрадные пробуждения, когда человек не сразу может сообразить, где он находится и который теперь час — два первые вопроса, что сами собой приходят всякому в голову, едва только он просыпается. Почти всегда у людей случается эта безотчетная судорога сознания, ощупывание реальности на грани сна и яви. После этого, определив свое место в пространстве и времени, мысль успокаивается и обретает способность заниматься обыденными предметами и заботами.

Молодого человека звали Родионовым Павлом, и никаких особенных поводов для счастливой улыбки у него не было, наоборот, именно этой весной обстоятельства складывались таким образом, что кого угодно привели бы в отчаяние.

Много месяцев спустя, снова и снова с пристрастием роясь в подробностях этих дней, перевернувших всю его жизнь, Павел Родионов будет удивляться глупой своей улыбке, вздыхая о том, как нечувствительны мы к своему собственному будущему. И еще поразит его то обстоятельство, какими отвлекающими и второстепенными событиями обставила судьба эти дни, как бы играя с ним, притупляя его бдительность.

Конечно то, что произошло потом, наполнило эти пустяки и мелочи особым смыслом, но наступившее будущее всегда искажает на свой лад беззащитное и безответное прошлое. Переставляет акценты, меняет местами события главные и малозначительные, а случайно произнесенное в этом прошлом пустое слово, оказывается, заключало в себе неуслышанное и неугаданное грозное пророчество.

Павел Родионов проснулся сразу, без вялых позевываний и потягиваний, полный веселой свежей энергии. Он спрыгнул с постели, прошелся босиком по холодным доскам пола, пересек нагретую солнцем полосу, и тут взгляд его упал на красное кресло, стоящее у стены возле письменного стола. Уголки губ его дрогнули и опустились, и улыбка как-то сама собою превратилась в болезненную гримасу.

Родионов заметался по комнате, отшвырнул подвернувшегося под ногу рыжего кота Лиса, бросился к окну. За стеклом тихо пошевеливались ледяные кисти сирени, вздрагивала под легким ветерком молодая, не успевшая запылиться листва. Было видно, что на улице, несмотря на обилие солнца, холодно.

— И в такой день! — вырвался из груди его вздох досады. — В такой денечек, елки-палки!..

И снова, как и накануне, накатила на него волна сомнений…

Не следовало бы идти на дело в пятницу, да еще тринадцатого числа. Но! — в который раз успокоил он себя, — во-первых, начато оно не сегодня, а во-вторых, решено-то всё давно и окончательно, осталось только выполнить кое-какие формальности. Хотя, если хорошенько подумать — можно, конечно, отложить и до понедельника…

Павел Родионов остановился на секунду посередине комнаты и снова покосился на свой письменный стол. Черная цифра «13» зловеще глядела на него с перекидного календаря. Тринадцатого числа, мая месяца. Пятница.

— Некстати, некстати… — пробормотал он, с некоторой театральностью заламывая руки и взъерошивая пальцами свои довольно длинные светлые волосы. — Ах, как все это некстати!..

И снова заметался по комнате, время от времени поглядывая на себя в большое овальное зеркало, висящее на стене.

С маем тоже кое-что связано. В мае родился — век будешь маяться… С другой стороны, кто же в этой жизни не мается? Или отложить, все-таки?.. Но понедельник тоже ведь день тяжелый, и тоже май будет… Но шестнадцатого. Число неопределенное, что, конечно, настораживает. Ни то, ни сё, тусклое какое-то, шаткое число. Бесовское какое-то…

Мне сейчас на подлость идти, а я глупостями занимаюсь, время отнимаю… Отнимаю время… А у кого, собственно, я время-то отнимаю?.. И можно ли вообще отнять время? К примеру, у самого себя отнять время я не могу никак. Сколько мне Бог дал жизни, столько я должен… Хотя почему должен? Самоубийца, скажем, может отнять у себя время и перейти сразу в вечность… Есть же понятие свободы воли, стало быть…

Стало быть, я малодушествую и мысль моя трусливо прячется от реальности.

На подлость идти, тем более на такую, не так-то просто… Тоже мужеством нужно обладать…

Павел Родионов сдвинул брови и, прихватив широкое полотенце, решительно направился к выходу.

Оказавшись в коридоре, прислушался. Дверь, ведущая в комнату соседки, была чуть приоткрыта, и оттуда доносились редкие тяжкие всхрапы.

«Опять моей старухе кошмары снятся!» — определил Родионов и легкая злорадная усмешка тронула его губы. Он прищелкнул пальцами и на цыпочках пошел в ту сторону, где находились гигантских размеров кухня и ванная комната. Взявшись за ручку, глянул за левое плечо, хотя по опыту знал, что делать этого не следует.

Здесь коридор поворачивал налево и в дальнем конце его над входом в кладовку слабо светилась одинокая голая лампочка… Там было тихо и пыльно, казалось, само время остановилось навеки и дремлет в этом грустном и безлюдном сумраке, а между тем по обеим сторонам коридора были расположены еще двери, кое-где даже с ковриками у порога, и там жили люди. Всякий раз Родионов долго не мог избавиться от щемящего чувства печали и утраты, которое мигом овладевало его душой, стоило ему взглянуть в этот унылый закоулок квартиры.

Мало подобных жилых домов осталось в Москве, может быть, уже ни одного и не осталось. Обычно здесь размещаются какие-нибудь ремконторы и стройуправления или, к примеру, районный архив, но люди уже не живут в таких домах.

Когда три года назад Павел Родионов переехал сюда из общежития, ему сразу пришелся по сердцу этот милый задворок цивилизации — палисадник в громадных лопухах, две яблони, растущие под окнами, деревенская скамейка с пригревшимся на солнышке сытым котом. «Уж не в Зарайск ли я попал?» — подумал он в первую минуту, но пройдя до конца переулка убедился, что нет, не в Зарайск — белые девятиэтажные башни, гром вылетевшего из-за поворота трамвая, внезапно открывшаяся площадь у метро, утыканная коммерческими палатками, страшная сутолока народа на этой площади, все кричало о том, что вокруг все та же Москва. Он вернулся, вошел во двор и снова ощутил странное чувство отрезанности от всего мира. Даже ветер сюда не залетал и казалось, что сейчас из-за угла дома с гоготом выйдут гуси и выглянет вслед за ними любознательная морда козы…

Родионов, встряхнул головой, сбрасывая с себя околдовавшее его настроение.

Ерунда, бодрил он себя, стоя под душем и прополаскивая зубы. Наплевать, — он фонтаном выплюнул воду изо рта. Бабьи слёзы — вода. Сущая вода.

Он растирался полотенцем, стоя перед зеркалом в ванной. Приглядевшись, обнаружил вдруг, что зеркало это, само по себе довольно паскудное и мутное, ещё и треснуло в уголке. Вчера этой трещины не было. Или была, но вчера он ее не заметил, а сегодня вот, в пятницу, тринадцатого числа, мая месяца… Разбитое зеркало.

Или отложить, все-таки, до понедельника… Нет, сказал он сам себе, снова нахмурил брови, и строго глядя в зеркало, шепотом произнес вслух:

— Уважаемая Ирина… м-м… К сожалению, вынужден сообщить вам… Принужден… Одним словом, прощайте!

Поклонился зеркалу, накинул на шею полотенце и двинулся вон из ванной. Выходя, споткнулся на пороге, больно ударился локтем о косяк.

— Подлец! — выругался он, отмечая еще одну неблагоприятную примету.

Он некоторое время постоял, привыкая глазами к полумраку и потирая ушибленный локоть. Слава Богу, никого, почему-то обрадовался он, как будто собирался совершить что-то неблаговидное и опасался появления свидетелей. Однако не успел он сделать и двух шагов, как хлопнула входная дверь, проскрипели ступеньки и со двора вошла в коридор соседка баба Вера с пустым мусорным ведром в руках.

Родионов молча кивнул ей и попытался поскорее проскользнуть мимо. Но баба Вера загородила дорогу и, широко улыбаясь, ласково и радостно сказала:

— Ну, Пашенька, наконец-то! Женишься, значит… Ну и славно, дело доброе, дело хорошее…

— Да кто ж вам сказал! — с досадой перебил Родионов. — Слухи все это, Вера Егоровна! Инсинуации… Вовсе я и не собираюсь!..

— А ты не злись, не злись, Пашенька. — все так же ласково улыбаясь продолжала соседка. — Скрытность, она в семье дело доброе, хорошее дело… Не все и на люди выставлять надо, а с женой вдвоем поговорили, обсудили и хорошо выйдет, по-семейному…

— Э-э!.. — осклабившись, провыл сквозь зубы Родионов, прорвался, отпихнув в сторону ведро.

Какая-то сволочь выследила и распустила слухи. Предупреждал — не лезь в коридор, не высовывайся, не светись!.. Нарочно ведь и лезла, и светилась…. Как же они умеют облепить человека, обложить со всех сторон. Положим, пусть неосознанно, но что это меняет? Сущность-то все равно прилипчивая… Сиди потом с ней до гроба.

Все это кипело в его голове пока он шел к своей двери, каким-то уголком сознания успевая при этом считать шаги. На тринадцатом шаге он уперся в дверь. Это был уже явный перебор. Перебор, а потому несерьезно. И в конце концов, суеверие — признак духовной немощи…

Но ведь и Пушкин был суеверен…

Он снова покосился на красное кресло.

Там было сложено еще накануне вечером все, принадлежащее Ирине.

Вчера он долго стоял, с тоскою глядя на горку вещей, удивляясь тому, как много их успело неприметным образом просочиться в его жизнь и смешаться с предметами, населяющими комнату.

Они уже успели разбрестись по всем углам, зацепиться и повиснуть на вешалке, проникнуть в шкаф, спрятаться за занавеской на подоконнике, и Родионов потратил целый час, отыскивая их по закоулкам и выдворяя из своего быта.

Всего-то три раза побывала у него в гостях, а они уже захватили полкомнаты, прижились и обогрелись. Да, вещи любят быть вместе, кучей, в изобилии…

Неохотнее всего при семейных разводах разлучаются именно вещи, подумал Родионов, слишком они привыкают и прилепляются друг к дружке.

Но нет, Ирочка, нет…

Этот случайный, сложившийся из ничего роман давно уже, почти с самого начала наскучил Павлу, и он только ждал удобного случая, чтобы так же легко и небрежно его закончить. Но случай все не представлялся, заготовленные им слова прощания всякий раз пропадали втуне, он все откладывал и откладывал решительное объяснение, и неизвестно сколько времени длилась бы эта мука, но…

Но он никак не ожидал того, что Ирина, следуя своим женским расчетам, выдумала совершенно иную реальность, нежели та, в которой жил он.

«Я, конечно, согласилась бы стать твоей женой, — неожиданно и без всякой связи с тем, о чем они битый час бесплодно спорили, жеманясь и набрасывая на плечи прозрачную шаль, произнесла она. — Но, по-моему, ты еще недостаточно этого заслужил. Может быть, я еще тебя помучаю, прежде чем соглашусь окончательно…»

В тот момент Родионова точно под коленки ударило, и без всяких предварительных рассуждений, он понял, что надо рвать и рвать немедленно… Кое-как совладав со своим лицом, Павел попробовал даже усмехнуться, но губы свела кривая судорога, и сказав на прощание несколько вежливых уклончивых фраз, он поспешил покинуть дачу ее родителей, где и происходило это в высшей степени неприятное для него объяснение.

Некоторое время, пока он торопливым спотыкающимся шагом несся по тихой улочке дачного поселка, на лице его сохранялась все та же болезненная усмешка, но отойдя на безопасное расстояние, Родионов немного успокоился, остыл и сделал запоздалое открытие, что Ирина в своих фантастических планах и расчетах в чем-то была несомненно права. По крайней мере, мысль ее возникла не на голом месте, и сам Павел удобрил ту почву, на которой она выросла и укрепилась.

Есть вещи на свете, о которых судить нужно определенно и твердо. Одно дело нейтральный светский разговор, когда можно и должно прилгнуть, польстить собеседнику ни к чему не обязывающим комплиментом. Но когда речь заходит о выборе невесты, или о больших деньгах, или о целостности государства, — тут у Павла сами собою сдвинулись брови, — всякая излишняя щепетильность и сентиментальность вредна и даже смертоносна. Да, именно смертоносна. Есть ситуации, когда сразу, с первого слова необходимо говорить жестокое «нет».

Лицо его сделалось мрачно, он ссутулился, глубоко засунул руки в карманы куртки и нырнул в подземный переход, ведущий к платформе. Сидя уже в электричке и рассеянным взглядом скользя по мелькающим за окном придорожным перелескам и рощицам, по клочкам вскопанной земли с покосившимися пугалами, по одиноким велосипедистам, едущим неведомо куда, по станционным киоскам и недостроенным кирпичным особнякам за глухими заборами, он все продолжал думать о том, как бы все-таки, не произнося решительного «нет», достойно и безболезненно выпутаться из того положения, в которое он вляпался по слабости характера.

И, главное, ведь она не виновата! — казнил он себя. — Никакой зацепки…

Теперь, утром тринадцатого мая, в пятницу, Павел Родионов стоял в нерешительности посреди залитой солнцем комнаты, разрываемый все теми же чувствами. Мысль о том, что нужно причинить боль невинному человеку, изнуряла душу и обессиливала волю. Как хорошо, если бы ничего этого не было…

А между прочим, любопытное замечание! — он прищелкнул пальцами и болезненная гримаса как-то враз снова преобразилась в довольную ухмылку. — Это, пожалуй, надо сформулировать и записать…

Родионов подсел к столу и быстро-быстро застрочил, мало заботясь о выборе слов: «Многие, вероятно даже большинство людей, неверно полагают, что счастье заключается в приумножении, приобретении и т. п. Освободиться от лишнего и ненужного — вот в чем, может быть, и заключается настоящее счастье…»

Он снова покосился на кресло и заскрипел зубами — там по-прежнему сиротской кучкой лежали ее вещи.

Серый, домашней вязки свитер, в котором он однажды уехал из ее дома, потому что ночью неожиданно закончилась оттепель и с утра ударил крепкий мороз… До сих пор от свитера слабо веяло дамскими духами. Вещь двуполая, — думал Павел, с отвращением глядя на него, — одежда-гермафродит. Тоже, между прочим, дьявольский признак. Да еще и серый…

А вот это плащ ее отца, ответственного чиновника какого-то министерства. Изделие богатырских размеров, но пришлось и его одолжить на время, чтобы дойти до электрички, поскольку тогда хлынул проливной дождь…

Термос с давно остывшим, недопитым чаем. В тот серенький денек они по ее фантазии жгли костер в пустом сыром саду. Это было в углу дачного участка, где стояли три сосны, за которыми она кокетливо пряталась, вызывая его на ответные действия. По-видимому, он должен был гоняться за ней, как влюбленный пастушок. Сцена некоторое время разыгрывалась ею в одиночку. Потом, пожалев ее, а может быть, просто от желания поскорее покончить с безвкусицею положения, он двинулся было за нею, но сделав несколько ленивых шагов, остановился, парализованный нелепостью происходящего. Стоял, прислонившись плечом к сырой коре, как пресыщенный хлыщ на балу и все больше раздражаясь, глядел на ее ужимки, а она делала вид, что праздник удается на славу.

Грустный пикник. Он все вскидывался и огрызался на всякое ее движение, нестерпимо хотелось куда-нибудь на люди, в гомон, гвалт, только бы не оставаться наедине… Было холодно и неуютно, как в осеннем поле на уборке картошки, а на втором этаже тепло светилось окошко в сумерках, и тянуло туда, к оставленной в кресле книжке…

Он физически чувствовал, как по мере его охлаждения, в ней, наоборот, растет привязанность к нему, растет и пухнет, словно тесто в квашне… Нет, это болезнь, думал Родионов, нельзя же вот так ненавидеть любящего человека, ненавидеть до мелочей и главное — ни за что…

Вот ее халатик, тапочки с беличьей опушкой, полотенце… Забытые варежки…

Заколка. Щетка для волос. Кстати, не забыть принести из ванной ее зубную щетку. Пасту, к сожалению, он легкомысленно потратил, а для чистоты задуманного следовало бы возвратить все до последней мелочи.

Милые мелочи. Мелочи-то больше всего и досаждают, когда не любишь.

Что ж моего-то у нее осталось… Книги. Только книги, чистая духовность. «Мастер и Маргарита», «Приглашение на казнь»…

Книги эти можно оставить и уйти налегке. Иначе будут долгие поиски, может быть, нарочно затягиваемые… Нет, рвать нужно резко и быстро.

Сложив в хозяйственную сумку всю эту дребедень, завернув термос в свитер и обмотав для верности плащом, Родионов двинулся к выходу. Постоял в раздумье у дверей, вернулся к столу и оторвал листок календаря. Подумал почему-то, не съесть ли… Сам поразился дикости помысла, сунул скомканный листок в карман и уже не отвлекаясь ни на что и не оглядываясь, пошел прочь из дома.

Уже на подступах к метро, в глубокой задумчивости обходя стоящий на остановке трамвай, он едва не угодил под встречный, который неожиданно перед самым носом с громом вылетел невесть откуда и чиркнул отскочившего Родионова скользким боком. А ведь хорошо известно, что перед всяким решающим событием в жизни человека судьба непременно устроит для него несколько предварительных проб и репетиций, намекнет, проведет бескровные учебные маневры…

А от метро ему пришлось все-таки возвращаться домой, именно за забытой впопыхах зубной щеткой Ирины. Вытащил ее из подставки в ванной и выронил из рук. Она же, словно спасаясь, отскочила куда-то под раковину, спряталась в полумраке за трубами, и он, пыхтя и шаря ладонью в этих проклятых мокрых дебрях, ткнулся всеми пальцами, всей своей дрожащей от досады пятерней в свежее кошачье дерьмо. Долго мыл руки и при этом душил его спазматический нервный смех. Кто-то шутил над ним, но слишком назойливо и пошло.

— Тупоумный, плоский юмор. — бормотал Павел Родионов, вытираясь подвернувшимся чужим полотенцем. Еще раз поглядел на себя в разбитое зеркало, подмигнул и, насвистывая, пошел к выходу.

Воистину, он не знал своей будущей судьбы.

Глава 4

Неофициальный визит

Не успел Павел Родионов завернуть за угол, как в противоположном конце пустынного переулка показалась приземистая фигура бегущего человека, одетого по-спортивному — в синие просторные трусы военного образца и в серую футболку с неясной, застиранной эмблемой на груди. Человек бежал медленно и сосредоточенно, время от времени поглядывая на секундомер, который держал в левой руке. Сверившись с секундомером, он прибавлял ходу, но ускорения хватало шагов на пять, после чего бегун снова переходил на задыхающуюся тяжкую рысь.

Добежав до двух железных рельсов, вбитых в землю и обозначающих границу дворика, он повернулся на месте всем корпусом и снова побежал по узкой асфальтовой дорожке, ведущей к крыльцу двухэтажного деревянного дома, из которого минуту назад вышел Павел Родионов. Здесь человек остановился и опять сверился с секундомером. По-видимому, результат его устраивал, потому что он удовлетворенно улыбнулся и с шумом продышался.

Из-под низенькой скамейки, зарывшейся в густые кусты сирени, за ним внимательно следил черный тощий кот, пригнув голову к земле и настороженно выглядывая из-под укрытия.

— Раз-два, взяли! — сказал бегун и взошел на крыльцо по трем ступеням. Возле двери он ненадолго замешкался, глубоко и жадно втянул ноздрями воздух и прижмурился.

— Эх, хороша жизнь! — воскликнул он с чувством, оглядывая двор, залитый солнцем. Его суровое лицо, изрезанное крупными морщинами, просветлело, он с удовольствием потопал по крыльцу крепкими ногами, обутыми в старые кеды. Что-то военное проступало во всей его плотной фигуре, в посадке головы, в развороте плеч. Седина светилась тусклой платиной в его коротком бобрике, из-под кустистых бровей весело смотрели на мир умные, думающие глаза. Словом, это был отменный старик, прекрасно сохранившийся, готовый к самой суровой борьбе за существование.

Пока он по-хозяйски оглядывал окружающее пространство, не торопясь вступить в дом, дверь внезапно с легким стоном распахнулась, показав сумрачную внутренность сеней, и оттуда высунулась сперва аккуратная дворницкая метла, а затем, пятясь по-рачьи, на крыльцо выступил маленький человек. Что-то удерживало его в дверях, он завозился и высвободил наконец колесо детской коляски и выкатил эту коляску вслед за собою. Вместо люльки для младенца к раме был прикреплен вместительный картонный ящик для мусора, украшенный надписью «Самсунг».

— А-а, Касымушка! — обрадовался физкультурник и хлопнул дворника по худой серой спине, отчего тот выронил метлу и едва не свалился в ящик. — Молодец!..

Человек, названный Касымушкой и молодцом, повернул страдальчески сморщившееся маленькое лицо, косо взглянул на кеды спортсмена и, ни слова не говоря, с великими предосторожностями слез с крыльца, погромыхивая дворницким инструментом. Спустившись на землю, он сейчас же преобразился — широко расставил кривые тонкие ножки, оттопырил локти и принялся ловко и умело орудовать метлой. Бегун одобрительно крякнул, кивнул головой и скрылся в глубине дома.

Спустя полчаса он, отмахав в своей комнате положенное число раз гантелями, поприседав, попрыгав со скакалкой и приняв в конце холодный душ, переоделся в старого образца галифе и заштопанную военную же бледно-зеленую рубаху, отправился на кухню заваривать утренний чай.

На кухне уже находился еще один житель квартиры — меланхолического вида малый лет сорока, который сидел на табурете у стола и с неодобрением наблюдал за бодрыми хлопотами соседа.

Над головою малого приклеен был к стене большой лист календаря за далекий и роковой 1985 год, с отклеившимися и обтрепанными углами.

Человек, сидевший на табурете, был худ, большенос и нечесан. Глаза его глядели уныло, тонкие нервные губы задумчиво сжимали дымящуюся сигарету, пальцы механически отбивали какую-то печальную дробь на столе. Это был сосед физкультурника и всегдашний собеседник — Георгий Батраков, попросту — Юрка Батрак.

— Завидую я тебе, Кузьма Захарович, — начал он неожиданно, обращаясь к бледно-зеленой сосредоточенной спине. — Россия гибнет, а тебе хоть бы хны… Бьют вас, бьют и в хвост и в гриву, а вы хоть бы вякнули…

— Захарьевич, — отозвался тот от плиты, подхватил заварной чайник и, развернувшись через левое плечо, шагнул к столу. — Захарьевич, дурья твоя башка! — подчеркнул он беззлобно. — Ты бы лучше вон кран починил…

— Спивается Русь, вот что… — Батраков раздавил окурок в консервной банке. — Бардак кругом, воровство…

— Ну, по-моему, это ты спиваешься, а никакая не Русь. — заметил Кузьма Захарьевич. — А насчет воровства тоже тебе скажу… Кто у меня полколбасы вчера с полки утащил?

— Это на закуску, а я вообще имею в виду… Нефть, газ, прочее… Алмазы… — Батраков опустил голову и тяжело вздохнул. — Эх, полковник, полковник, не удалась жизнь…

— Ты какой-то странный сегодня, Юрок. Угрюмый… С чего бы? — полковник Кузьма Захарьевич сощурившись внимательно поглядел на Батракова. — Опять запой?

— Тэ-э, — кисло отозвался Юра, — запьешь тут… Разве тут запьешь по-настоящему? Просто коньяк пил, «Наполеон». Отрава… Главное, сам привез, вот в чем штука. Фуру пригнал шефу, дай, думаю, возьму на пробу пару бутылок. В счет боя… Знаю ведь, что дрянь, не первый раз уже, а все-таки надежда. Вдруг по ошибке нормальный попадется…

— Как же, надейся… Поляки, небось, гонят. Сколько еще людей коньяком этим потравятся. Поди, с каждой фуры десяток трупов… — полковник замолчал, оглянулся на дверь, а затем, придвинувшись к Батракову, сказал серьезно и негромко: — А ведь это все не так просто, если вдуматься. Я убежден! Против нас, Юрок, ведется глобальная экономическая война…

— Какая там война… Именно, что все очень просто. Большие деньги, Кузьма Захарович. — объяснил Батраков. — Рассказать тебе, что там творится, сон потеряешь… В самой тине бултыхаюсь. Я еще на поверхности, а там такие караси водятся, в глубине, в гуще…

— Зачем лезешь в эту гущу?

— Большие деньги, Кузьма Захарович, — повторил Батраков.

— Захарьевич! Что-то не заметно по тебе этих больших денег.

— А как-то все они развеиваются, черт знает как… Что прогулять успеешь — твое, а остальные все равно пропадают, глазом не моргнешь… Вот в прошлом году стали уже с Иваном на ноги, палатка, товары, то, се… С оборота брали. Другие цену держат, а мы чуть дешевле. На оптовый по два раза на день мотались, зато ходко дело пошло… Конечно, зависть людская, конкуренция… Короче, пришли утром — уголья дымятся…

— Было золото, стали черепки, — усмехнулся Кузьма Захарьевич.

— Эх, другое меня мучит, полковник, — вздохнул Юра.

— Много выпил-то «Наполеона»?

— Эх я, осел! — Батраков сжал кулаки и прикусил нижнюю губу. — Знать бы наперед…

— Что еще? — встревожился полковник.

— Влип я, Кузьма Захарович. Крепко влип. — признался Батраков. — Идет охота на волков…

— Ты говори прямо, — строго сказал Кузьма Захарьевич. — Ты со своими делишками нас-то не подведешь под монастырь? У вас там стрельба да взрывы… А тут люди невинные…

— Вы-то ни при чем… Помнишь, я в круиз ездил по Средиземному морю в прошлом году?

— Ну?

— Никакой это не круиз, Кузьма Захарович. Я группу вез, подзаработать хотел. Меня и взяли за то, что внешность человеческая, имидж… Да я и не знал, думал, они и в самом деле выступать там в клубах будут, девчата эти… Если б знал…

— А-а, вот оно что! — догадался Кузьма Захарьевич. — Так это ты, подлюка! Я думал все это там где-нибудь делается, в офисах каких-нибудь чеченских, а он под самым боком угнездился!.. Ох, Юрка, гореть тебе синим пламенем… Я убежден!

— Горю, Кузьма Захарович… Я ж не знал, не ведал. Я ласково с ними обращался, довез, сдал. Прощай, беби!.. Честное слово, не знал… Мне и половины не заплатили от того, что сулили. Обман кругом…

— Сдал, сволота! — сердито перебил полковник. — В самом сердце такой змей угнездился! А я-то думал, это там где-нибудь, далеко от нас… Не знал он! Догадывался, небось…

— Когда большие деньги, полковник, как-то в догадки эти не вникаешь. Оно спокойнее. Да, честно говоря, не помню, чтоб догадывался. Это теперь мне ясно… С другой стороны, кто их силой вез? Сами должны были догадываться, не такие дуры… Не я, так другой бы, дело не в этом…

— А в чем же тогда дело?

— Дело в том, что вырвалась оттуда одна, сбежала… А я ведь телефон им всем свой оставил. Они мне: «Юрочка, Юрочка…» Если б я догадывался, как ты говоришь, стал бы им телефон свой оставлять, как лох? Стал бы?..

— Ну и осел, что не догадывался! — сказал полковник.

— Я и говорю, что осел. В том-то и беда… Она мне позвонила вчера, напомнила… Вот почему я коньяк этот пил. Была, стало быть, причина. А ты говоришь запой…

— У тебя всегда причина. Ну и что она сказала?

— В любви объяснилась! — огрызнулся Батраков, вскочил с табуретки и подбежал к окну. — Что она скажет? «Смерть, говорит, будет в вашем доме с неофициальным визитом…» Остроумная, сука… Ласково так, главное…

— Бабьи слова. — неуверенным голосом произнес Кузьма Захарьевич.

— Я тоже сперва так подумал. А потом вызнал кое-что… Сила за ней, полковник. И такая, я тебе скажу сила, что ты и не догадываешься… Ну черт с ней! Я и сам, если разобраться, часть этой силы… Но разборка будет… А я что, я человек подневольный, сказали делай — делаю…

— Наделал! — покачал головою Кузьма Захарьевич.

— Что теперь жалеть… — Юрка отошел от окна и снова опустился на табуретку. — Смерть будет в нашем доме. С неофициальным визитом. Пугает, конечно.

— Шутит, — снова неуверенно промолвил полковник.

— Нехорошие это шутки, — вздохнул Батраков. — Вот так-то, Кузьма Захарович…

— Захарьевич, — снова поправил полковник, извлекая из деревянного настенного шкафчика, к дверке которого был прикноплен самодельный плакатик «Не курить!», две фарфоровые чашки. Однако, покосившись на собеседника, он возвратил одну из них на полку, вытащил взамен железную кружку и поставил ее на стол.

— Довел ты себя, Юрка. Руки-то вон ходуном ходят, — разливая чай, говорил полковник. — Запустил тело, оттого и дух в тебе нездоровый.

Собеседник скептически усмехнулся, взял обеими кистями горячую кружку и осторожно вытянув губы, подул на кипяток. Кружка мелко дрожала в его пальцах, два из которых были замотаны грязным бинтом, а поверху еще изолентой.

— Кость у тебя прочная, крестьянская кость. — похвалил полковник, потрогав его мосластые запястья. — А мышцы тьфу!.. Я тебя ведь по-стариковски воспитываю, а вот попадись, положим, ты мне в армии… Гирю подарил, а ты что?.. Пропил через два дня!

— Украли, Кузьма Захарович. Скорняк, скорее всего… Он давно гнет искал…

— Пропил и сам не помнишь… Мне же и предлагал, между прочим, мою же гирю, — насупившись, перебил полковник. — Да еще на невинного человека наговариваешь…

— Шкура он, Кузьма Захарович. Сроду у него рубля не выпросишь в трудную минуту. Хоть помирай, бывало…

— Положим, Василий Фомич действительно шкура, я сам готов подтвердить. Но другими, конечно, фактами. Э-э, — махнул он рукой, — что за народишко у нас скопился! Заваль. Нет бы это собраться, сорганизоваться, приобрести инвентарь… По утрам пробежка, турник во дворе соорудить. Сухой закон…

Юра саркастически искоса взглянул на полковника. Тот заметил этот взгляд и замолчал, запнувшись на полуслове.

— Представляю себе эту секцию, — Юра снова ухмыльнулся. — Баба Вера со скакалкой, Степаныч со штангой, Касым с метлой… А посередке Ундер долговязый на турнике мельницу вертит…

Он мелко засмеялся и закашлялся, поперхнувшись чаем.

— Розенгольц забыл, — угрюмо напомнил Кузьма Захарьевич, сам понимая, что загнул. — В одном ты прав, немощь в народе. На Пашку только надежда, — добавил он. — Я уж понемногу вовлекаю его. Не без сопротивления, конечно, но раз уже пробежку совершили. С ним можно работать… Я убежден!

— Чудной он какой-то, Родионов твой. Пишет чего-то, пишет… Со старухой связался, кашкой ее кормит. О чем они только толкуют с этой ведьмой?

— То она тебе масонка, то ведьма…

— Фамилия-то масонская. Розенгольц. Типичная масонка. — пояснил Юра. — И потом жаба у нее живет… Я даже подозреваю, что это вещая жаба.

— Ты, Юра, пей-ка чаек, чем глупости говорить… — проворчал полковник. — Да о своей жизни подумай. Россия ему, вишь, спивается…

— Все равно, Захарыч, разъедемся. — серьезно сказал Юра. — Вчера опять приходили эти, осматривали, стены простукивали. Обещали ускорить снос нашего барака…

— Уедем-то, скорее всего, в один дом… Или по соседству расселимся. Будем, брат, и там кучно жить.

— Кучно — не скучно! — Юра улыбнулся внезапно сложившемуся стишку и взглянул на полковника.

Но Кузьма Захарьевич никак не отреагировал на это, молча хмурился и покачивал головой, думая какую-то тревожную думу.

— Честно говоря, Юрий, не особо понравились мне эти жуки, что приходили. Более того, совсем не понравились. И знаешь, Юра, почему? Потому, Юра, что не похожи они на жэковских, хоть и документы у них, и удостоверения… Не похожи, брат, меня не проведешь в этих вопросах… Выправка у них военная, вот что.

— Мне и самому, честно говоря… — начал было Юра, но осекся и, лязгнув зубами, уставился на дверь. Видавший виды полковник глянул туда же и подхватился с места, отступая к шкафу, слепо нашаривая что-то ладонями за спиной.

На пороге кухни высилась страшная иссохшая фигура старухи в белом балахоне до пят. Рот ее был разинут, сухие коричневые руки раздирали воздух, неподвижные черные зрачки полны были тоски и ненависти.

С резким звоном обрушилась на кафельный пол выроненная Юрой железная кружка и, повизгивая, поскакала под стол…

— Родионов! — ржавым голосом раздельно и внятно каркнула старуха. — Он мой… Ему!.. Все.

И умерла.

Это была Клара Карловна Розенгольц.

Глава 5

Клара Карловна Розенгольц

Как быстро меняется окружающий мир!

Человеческий глаз не успевает уже замечать подробностей этих перемен, человеческий ум отказывается удивляться ежедневным, ежечасным перестановкам, передвижениям, что происходят вокруг. Кажется, само время, которое по всем законам должно двигаться с неторопливой размеренностью, заспешило вдруг, рванулось наверстывать упущенное, и замелькали часы как минуты, дни как часы и недели как дни…

Одна только Клара Карловна Розенгольц не менялась нисколько. По крайней мере на памяти жильцов дома она оставалась всегда одинаковой. И даже диссидент Груздев, прозванный за страсть к собиранию книг чернокнижником, отсидев свой срок в мордовских лагерях, вернувшись, обнаружил только две вещи во всем доме, оставшиеся на прежних местах — фарфоровую статуэтку «Охотник с собакой» на этажерке у профессорши Подомаревой и Клару Карловну Розенгольц в угловой комнате первого этажа.

А между тем при взгляде на старуху всякий мог бы смело биться об заклад, что она не жилец на белом свете, настолько высохла и износилась ее скудная плоть. От силы еще день-два продержится дыхание в этих пергаментных устах, до первого дуновения, до легкого толчка. Трамвай проедет, продребезжит на повороте — и поминай как звали бедную старуху, рассыплется как невесомая пыль…

Годах еще в шестидесятых Клара Карловна, уже тогда ходившая при помощи клюки, перенесла три инфаркта кряду, и опытнейший врач, выписывая ее из клиники, так и сказал после ее ухода своей любовнице-медсестре:

— Удивляюсь, как ее черти носят… В сущности, жизни в ней не за что уцепиться. Парадокс…

Однако прошла неделя, и другая, и год, и еще один год, и врач этот пережил скандал развода с супругой, испытал все унижения повторного брака с охомутавшей его той самой молодой медсестрой, и в конце концов сам был ею сведен в могилу и выписан из трехкомнатной квартиры на Сивцевом Вражке, и в свою очередь постаревшая и увядшая медсестра последовала за ним, оставив квартиру молодому проходимцу из Костромы, а Розенгольц Клара Карловна жила и жила.

Была она одинока и скупа, и кто знает, может быть именно феноменальная ее скупость распространялась на само время, отведенное ей для земной жизни, и там, где всякий другой беспорядочно и лихо транжирил годы, она экономно использовала каждое драгоценное мгновение бытия.

Ближайшие соседи с ней почти не общались, впрочем, она сама не сказала никому из них двух добрых слов и, кажется, даже не отвечала на приветствия.

Павел Родионов был единственным человеком, сумевшим завести с нею некоторые отношения. Как-то случайно вызвался он, движимый чувством сострадания, принести ей хлеба из булочной, в другой раз принес пакет молока, а потом уже само собою повелось так, что он стал регулярно оказывать ей необременительные для себя мелкие услуги. Постепенно и нечувствительно необременительные услуги стали отчасти и обременительными, но отступиться от старухи он уже не смог, исключительно по слабости своего характера. Проклиная докучную старуху, плелся он по слякоти в специальную аптеку для старых большевиков, или варил ей гречневую кашу, в то время как по телевизору показывали финал чемпионата мира по футболу и назревал гол…

Кое-какая духовная корысть все-таки была у Павла Родионова, но конечно не та, которую имел в виду скорняк Василий Фомич, с неприятным подмигом намекнувший как-то Павлу:

— Кашка, говоришь… М-нэ-э… Навряд она тебе что-нибудь отпишет, зря ты надеешься, Пашка. Зря стараешься, говорю…

Родионов по беглым взглядам, по многозначительным покашливаниям и намекам давно догадывался о подозрениях соседей в части его материальной заинтересованности, но не придавал им значения. Теперь же, в силу одного только духа противоречия, он вынужден был продолжать опостылевшие ухаживания за старухой. Единственную выгоду имел он — выгоду общения. Розенгольц интересовала его исключительно как тип, как материал для умственных исследований, как редкий характер. Все, что знал он из случайных раговоров о ее непростой судьбе, чрезвычайно его занимало. Он хотел добиться от старухи ее собственных признаний. Но Розенгольц, особенно в первое время, была слишком немногословна и почти не отвечала ему на осторожные наводящие вопросы. Потом вдруг, когда Родионов стал уже совсем охладевать к старухе, она неожиданно произнесла несколько коротких отрывистых фраз, в которых прозвучала человеческая интонация, проглянуло живое чувство:

— Она мне, хе-хе, в глаза перед смертью плюнула… Ну, а я в морду ей из нагана… Хорошенькая такая была. А я вот живу себе…

Павел Родионов, крошивший в тот момент хлеб в аквариум, уронил от неожиданности в воду целый ломоть и дико оглянулся на Клару Карловну, но лицо ее ровным счетом ничего не выражало. И все-таки было в этом каменном неподвижном лице нечто такое, что примораживало к себе взгляд, приколдовывало, притягивало…

Как-то, разглядывая старые фотографии, случайно обнаруженные им в ее тумбочке, он был поражен тем, что, оказывается, в далекой молодости была Клара Карловна отменной красавицей, достойной, может быть, кисти самого Врубеля. С тоской подумал он тогда о беспощадности времени, так исказившего прекрасные черты. Более того, именно те черты, которые были особенно привлекательны в молодости — глаза и губы, к старости стали особенно отталкивающими…

Из разговоров с ней он получил невнятные сведения, что совсем юной девушкой она приехала в Россию откуда-то из Европы, едва ли не том самом поезде, где был знаменитый пломбированный вагон. На одной из фотографий она сидела на венском стуле, а рядом стоял курчавый человечек, положив ей руку на плечо и задумчиво глядел в даль немного выпученными бараньими глазами.

— Брат мой двоюродный… — произнесла Клара Карловна, отвечая на вопрос Родионова. — Розенгольц Яков Борисович. Партийная кличка «Рябой». Великий богоборец был. Собственноручно семерых попов истребил и оружие именное получил из рук Урицкого. Умучил его тиран усатый… Не знаю, где и погребен…

— Тридцать седьмой? Незаконные репрессии? — спросил Павел Родионов, радуясь тому, что старуха, кажется, готова наконец разговориться.

— Позднее, — сказала старуха. — Он еще в войну блокадный Ленинград спасал от голода, складами заведовал… Недоедал, недосыпал… Пришли в сорок девятом среди ночи и увели.

— Яко агнца кроткого… — вставил Родионов, но старуха, к счастью, иронии не заметила и повторила все тем же ровным бесстрастным голосом:

— Не знаю, где и погребен… Эх, Яша, Яша…

— Клара Карловна! — воскликнул Родионов, озаренный внезапной шальной мыслью. — Что же вы бездействуете? Сейчас же все дела пересматриваются прошлые. Вы ведь, как родственница незаконно репрессированного, большие деньги можете получить от государства! Нужно только документы поднять…

— Деньги? — лицо старухи чуть заметно оживилось. — Вы шутите…

— Гигантские деньги! — горячил Павел. — Какие могут быть шутки? Да и кто же шутит такими вещами? Многие уже получают… Вы мне единственно выдайте поручительство письменное, а я уж сам в их архивах покопаюсь… У меня и ходы есть кое-какие…

Никаких реальных и продуманных ходов у Родионова в ту минуту, разумеется, не было, но ведь был же тесть, Галамага Семен Семеныч, с его «подвалами» и связями… Главное, как-нибудь официально получить разрешение на доступ к материалам, а там такого можно накопать!.. Только бы старуха не сорвалась с крючка — вот что больше всего беспокоило Павла, а потому он решил ударить сразу по двум ее болевым точкам. Первую точку он уже нащупал — это были деньги. О, Родионов знал мистическую силу золота, которая так или иначе действует почти на всех людей, за исключением разве что каких-нибудь святых отшельников… Недаром даже и безумцы, совершенно выпавшие из реальности, поедающие собственные экскременты и совершающие тысячи других нелепостей, никогда и ни за что не отдадут деньги за просто так. Сам Зигмунд Фрейд дивился этому парадоксу, ибо ни разу в своей долголетней и многообразной практической деятельности не наблюдал факта добровольного расставания с деньгами. Он так и не дал объяснения этому странному феномену — почему умалишенный, у которого в искаженном его мозгу остался только самый слабый проблеск рассудка и который давно заблудился в непроходимых дебрях подсознания — ни за что и никогда не разожмет пальцев и не выпустит из рук радужной бумажки с водяными знаками…

— Большие деньги! — повторил Родионов, с удовлетворением отмечая оживление старухи, и сразу же, без паузы и колебаний ударил по второй болевой точке: — Согласитесь сами, что деньги всякому человеку не помеха, не говоря уже о том, что окажись они в руках столь очаровательной женщины, Клара Карловна…

При этих словах Родионов снова поднес фотографию к глазам и восхищенно поцокал языком… Он действовал грубо и топорно, ибо знал наверняка, что ошибки быть не может. И ошибки действительно не было — в этой высохшей старухе, в этой омертвевшей и черствой плоти тлел еще уголек, который по-видимому угасает во всякой женщине последним…

— Ах, Павел, вы мне льстите, — произнесла Клара Карловна и, услышав взыгравшие вибрации ее голоса, Родионов внутренне содрогнулся…

Однако дело было сделано. Через полчаса он уходил из ее комнаты, унося в кармане нужную бумагу.

— Постойте, Павел, — окликнула его старуха, когда он взялся уже за ручку двери. — Подойдите сюда, я хочу сделать вам небольшой презент. Вы единственный человек за всю историю, кто отнесся ко мне с некоторым сочувствием… Вы человек молодой и у вас будет невеста.

С этими словами она протянула ему две массивных сережки, довольно, впрочем, кустарной работы, что сразу же отметил Родионов, едва взглянув на неожиданный подарок.

— Ну что вы, Клара Карловна, — смутился он. — Я ведь совершенно бескорыстно…

— Берите, берите, — твердо сказала старуха. — Невесте нужны подарки… Вы еще не понимаете…

Глава 6

Красный Богатырь

Что-то жалобно позвякивало внутри сумки, упиралась в ребра ручка китайского термоса, но он не делал и попытки перевесить ее на другое плечо или как-нибудь перехватить поудобнее, слишком деликатен был груз, не следовало лишний раз тревожить его. Так, вероятно, сердобольный хозяин, вытянув руку наотлет, несет в мешке повизгивающих щенков, стараясь не думать, куда он их несет… Просто иду, мол, на речку…

Выйдя из метро, Родионов с трудом продирался к электричке сквозь плотную встречную толпу, сквозь стихийные торговые ряды, наталкиваясь на ящики и самодельные прилавки, отпихивая торгующихся покупателей и огрызаясь на бойких, задиристых продавцов. Уже выскочив на платформу, поскользнулся на кожуре от банана и едва не упал, но выручила сумка, закачавшись в машинально выброшенной вбок руке, помогла удержать равновесие. Нет, не до конца прогневался на него рок. Родионов устоял на ногах, и хотя потерял драгоценные мгновения, успел вскочить в последний вагон в тот самый миг, когда зашипели и стали сдвигаться автоматические двери.

Кончилась полоса неудач. Так, по крайней мере, подумал Родионов и подумал совершенно напрасно.

В тамбуре было тесно от мешков и коробок, громко ржали азиаты, сидя по-домашнему на корточках. Родионов поспешил протиснуться вглубь вагона, где в другом конце дотлевала драка, по-видимому, из-за спорного места.

Электричка быстро набирала ход, пролетели за окном мрачноватые стены складов и пакгаузов, потянулся серый бетонный забор с белой и свежей еще известковой заплатой, сквозь которую явственно проступали огромные кривые буквы «Рыжую гадину — вон из Кремля!»

Родионов покосился на старого очкастого еврея, но тот спокойно продолжал читать «Дружбу народов» и, слава Богу, не видел ничего вокруг.

Как это всегда бывает, народ набившийся битком в вагон и поначалу стоявший тесно, упираясь локтями и сумками в бока друг другу, постепенно утрясся, распределился в пространстве равномерно и успокоился духом, угомонился. С полчаса еще донимали пассажиров своими криками распространители газет и дорожной литературы, выныривая по очереди из тамбура. Своей чередой прошли беженцы, погорельцы, нищие, а сразу после них другие нищие — чернявые, с южным акцентом и золотыми зубами, прошли продавцы пива и вслед за ними сборщики пустых бутылок… Когда все окончательно успокоилось и Павел развернул купленную газету, намереваясь сперва прочесть передовицу под названием «Откуда у Бориса деньги?», а потом уже статью «Кто и за сколько продал Россию?» — в вагон вошли контролеры. Взглянув на них, Павел тотчас полез в карман за деньгами. В прежние времена ему в подобных ситуациях чаще всего удавалось вывернуться, отговориться, отшутиться, но и контролеры в прежние времена были другие — пожилые располневшие тетушки или усатые старики в очках с надтреснутым стеклышком, словом, люди душевного, домашнего склада… Попадались, конечно, и вредные, цепкие, немилостивые, но таких вот — каменнолицых ражих молодцов в спецназовском камуфляже и с дубинками на плече не водилось в прежние времена.

Молча, с некоторой даже брезгливостью взяв положенный штраф и так же молча сунув ему замызганную квитанцию с неразборчивым штампом, контролеры двинулись дальше.

«Вот оно, число-то, где проявилось, — подумал Родионов. — Недаром томило меня предчувствие…»

Настроение читать газету пропало, он вздохнул, скользнул взглядом по лицам попутчиков и не обнаружив на них никаких эмоций, еще раз вздохнул и принялся глядеть в окно. Что-то насторожило его в заоконном пейзаже — убей Бог, не видел он прежде этой старинной, похожей на шахматную ладью, водонапорной башни из красного кирпича… Нехорошее подозрение шевельнулось в душе, но в эту минуту кто-то тронул его за плечо и, обернувшись, Родионов увидел людей в синей форме. Это снова были контролеры, на этот раз вполне классическая пара — коренастая пожилая тетка в мундире без погон и носатый унылый старик в очках.

— Брали уже, — сипло сказал Павел.

Старик недолго изучал квитанцию, предъявленную Родионовым, перевернул ее, понюхал, после чего возвратил и произнес неприязненно:

— Это не подлинник. Попрошу штраф.

Тетка в мундире с профессиональной предусмотрительностью встала сбоку, схватившись обеими руками за спинки сидений и перекрыла пути к бегству. Родионов затравленно огляделся — несколько «зайцев», пользуясь моментом, прорывались в дальний тамбур. Старик контролер сделал было движение в их сторону, но пересилил себя и остался стоять на месте, нетерпеливо перетаптываясь. Очки его блестели холодно и зло, и Родионов, поигрывая желваками, протянул ему последнюю сотню.

— Помимо штрафа, стоимость билета. — вредным голосом сообщил старик, выписывая квитанцию. — Пункт отправления? Станция назначения?

— Москва — Красный богатырь, — сухо и кратко ответил Павел.

— Это с Ленинградского надо было садиться, — так же сухо отозвался старик, возвратил сдачу и, оставив Родионова наедине с этой новостью, бросился вдогонку за ускользающими «зайцами».

Ничего, ничего, успокаивал себя Родионов, сойдя с поезда на первом же полустанке. Можно спокойно обмозговать детали предстоящего объяснения. Главное, во всяком случае, сохранять хладнокровие…

Однако сохранить хладнокровие оказалось не так-то просто. К пущей его досаде обратная электричка, как выяснилось из расписания, прибывала только через два часа.

Первым сердечным движением Павла Родионова было — хватить со всего размаху сумкой о бетонный край платформы, и может быть, именно так он и поступил бы, но пережитая им в этот день полоса мелких и пакостных неприятностей в какой-то мере подготовила его к философскому восприятию несовершенств окружающего мира. Так приведенный в отделение милиции какой-нибудь подвыпивший доцент в первую минуту кипит и возмущается порядками, требует правды, справедливости и адвоката, но проходит некоторое время и он успокаивается совершенно, привыкает к обстановке, располагается поудобнее, выясняет, где сортир и умывальник, словом, становится мудрее, ибо понимает, что есть вещи на свете, повлиять на которые не в человеческих силах.

Не было рядом человека, на которого можно было бы излить свое раздражение и злость, поэтому, не найдя выхода, чувства эти очень скоро улеглись сами собою. Правда, Родионов все же отнес свои неудачи на счет все той же Ирины, ведь если бы не она, не пришлось бы ему тащиться на вокзал и торчать теперь в долгом ожидании обратного поезда посреди пустой пригородной платформы… Мысль его попыталась самовольно проникнуть еще глубже в исследование причин и следствий, по вине которых он оказался в таком дурацком положении, и как всегда потянулись из этой глубины все новые и новые звенья, и конца этой цепи не было видно…

Какая-то тетка в белой одежде стояла одиноко перед большим ящиком на дальнем конце платформы, махала ему рукой и кричала:

— Ходок, гамбурги!..

Встрепенулись ветви придорожных деревьев и целая туча черного воронья выметнулась оттуда страшно и гортанно крича. Косо и укоризненно поглядев на странную торговку, Родионов спрыгнул на рельсы и, не оглядываясь, полез на крутой косогор. Он примостился под старой березой, отметив, что тело его само собою приняло позу почти классическую — он лег на бок, опираясь на локоть, сорвал длинный стебель и принялся его жевать.

Перед взором его открылась даль, наполненная воздухом и светом. Внизу весело блестели черные рельсы, за ними, карабкаясь по косогору вверх, тянулись вдоль путей придорожные посадки — кусты ольхи, осинник, серый хмызняк, дальше широко лежало поле, а за ним виднелся настоящий лес — нежная и прозрачная дымка берез на опушке, сквозь которую проступала темная зелень елей. За лесом желтело еще одно дальнее поле с еле видными домиками безвестной деревни на краю, а там леса, перетекая друг в друга, тянулись до самого горизонта…

И такими отрадными вдруг показались ему эти, подаренные судьбой два свободных часа весны, что сердце его радостно дрогнуло от предчувствия неминуемого счастья… Дрогнуло и споткнулось..

— Ну не весной же!.. Не весною… — застонал он вслух и тотчас снизу с пустынной платформы отозвалась неуемная баба:

— А кому горячие гамбурги-и!..

Легонько стала подрагивать земля, протрубил далекий электровоз и откликнулся ему встречный поезд, гул стал быстро нарастать и через минуту сошлись под косогором два встречных состава, оба пассажирских, прогрохотали и разлетелись в разные стороны.

Вот бы сейчас уехать куда-нибудь, — замечтался Павел. — За границу. Она бы тем временем нашла кого-нибудь… Военного моряка. Возвращаюсь из Гамбурга, она мне: «Прости, милый, это я во всем виновата…» А я молча бледнею и говорю на прощание: «Ну что ж, прощай. Я желаю тебе счастья. Забудь обо мне навеки…»

А ведь как забавно все начиналось три месяца назад. Приметив Родионова, который ехал на службу и, отвернувшись к окну в углу троллейбуса, пожирал сушки, она, должно быть, повинуясь глубинному женскому инстинкту «накормить мужика!» — неожиданно вытащила из сумочки и молча протянула ему половину своего секретарского обеда — аккуратный бутербродик с сыром, а он так же молча, занятый своими мыслями, принял и машинально проглотил. И только после этого обратил внимание на милую, курносую, застенчиво улыбающуюся толстушку и попытался какой-то деревянной шуткой, нескладным комплиментом сгладить неловкость положения. А когда они вместе вышли на остановке, она почти силой вложила ему в ладонь еще и большое румяное яблоко. И снова он произнес какую-то остроту, что-то о Еве и о запретном плоде… Она, к несчастью Павла, оказалась из породы тех женщин, для завоевания которых достаточно нескольких расхожих фраз, типа: «Жизнь театр, и люди в нем актеры…» или «Сон разума рождает чудовищ».

Через два дня он засиделся с ней за бутылкой сухого вина и как-то неожиданно для себя остался ночевать на даче ее родителей в поселке Красный богатырь.

А теперь вот женись…

«Ты куда, дорогой?..» «Да так, прогуляться, поразмышлять в одиночестве…» «Ну тогда и я с тобой!» — и под локоть, и тащи ее, приноравливайся к ее гусиному шагу…

Или: «Мне кажется тебе стоит надеть вот этот галстук.» «Да не ношу я никаких галстуков! Презираю их!..» «Отчего же, дорогой, тебе так идет…» «Оттого, что масонский символ, да будет тебе известно!..» «Глупость какая, все носят приличные люди…»

Тяжко вздохнув, Родионов поглядел на часы и поднялся. Долго отряхивался от приставшего сора, перемогая деревянную боль в онемевшем локте. Не заметил, когда успел отлежать. Душа его была изнурена бесплодными и утомительными спорами с призраками.

Затрещали сухие ветки под чьими-то ногами. Из придорожных зарослей выступили задом две фигуры, волоча по земле что-то тяжелое, завернутое в серую мешковину.

— Не видь! — бросил один из них, косо зыркнув на Родионова из-под насупленных бровей.

И две фигуры снова скрылись в чаще, медленно уволакивая за собою свой груз.

А на платформе уже толпилось десятка два людей и все они показались Павлу свободными и беззаботными. На скамейке у кассы, пригревшись на солнышке, дремала давешняя баба с гамбургерами и хотдогами, пододвинув к себе ящик на колесах. Рядом стоял рыжий станционный пес и, помахивая хвостом, не отрываясь глядел на сонную бабу.

«Хот дог — горячая собака — рыжий пес — собаки съедобны…» — сама собою связалась логическая цепочка и тут же рассыпалась без следа, но какой-то другой частью сознания Родионов отметил появление этой неожиданной цепочки, вздрогнул и замедлил шаг, вспомнив одну из самых навязчивых своих мыслей, которую считал вернейшей, чувствовал ее истинность, но никак доказать и объяснить не мог даже самому себе. Это было как бы профессиональное опытное знание о том, что всякая человеческая жизнь подчинена недоступной для ума логике. И любое событие в ней, любое слово не случается и не произносится даром, рано или поздно отзовется неожиданным эхом. Более того — всякая мысль, задержавшаяся в голове, не проходит бесследно, а обязательно сделает попытку материализоваться, обрасти плотью, зацепиться за жизнь и укорениться в ней. Чудаковатый провинциальный мечтатель, лелеющий в безвестной глухомани трактат о справедливом социальном переустройстве, отнюдь не так безвреден, как думают о нем копающиеся на своих грядках соседи. Любая бредовая и страшная его идея в конце концов проклюнется где-нибудь на земле, в Уругвае или в Родезии, и долго будет мучить людей, напитываясь кровью и злобой, пока не издохнет сама собою среди развалин и опустошения ею же и произведенных…

Странное тревожное и беспокойное настроение овладевало им, он чувствовал себя так, словно неожиданно потерял цельность, распался на части, и каждая его часть живет отдельно и самостоятельно. Одна щурится на солнышке, беззаботно и без всякой мысли, другая думает по-кабинетному, третья ждет электричку, четвертая тоскует и мучится, пятая глядит на рыжего пса, шестая вразвалочку движется по платформе, седьмая ненавидит… Боже мой, — думал он, — и все из-за каких-то ничтожных досадных мелочей. Избави Бог человека от мелких и пакостных страданий. Да лучше бы я влюбился смертельно, страдал и мучился по-настоящему! Именно так! — загадал он, не подозревая в тот момент, что заступил уже за роковую черту, и смутная тень будущего уже надвигается на него. Тревога и беспокойство витали в воздухе, носилась над платформой стая ворон и не знала, куда ей сесть…

Платформа была загажена плевками, замусорена окурками и шелухой от семечек.

И от всего вот этого мне нужно уходить, тосковал Родионов, от всей этой прекрасной вольной жизни…

В эту минуту со свистом и ветром к платформе подлетела электричка.

В этот день Родионову так и не удалось узнать «Откуда у Бориса деньги?» Тот же самый старик в очках и та же тетка снова настигли его в тамбуре, причем в самый обидный момент, когда поезд уже начинал притормаживать на подходе к конечной станции. Трясущимися от обиды руками вытащил он горсть мелких купюр (а руки-то в дерьме! — мелькнула злорадная мыслишка) и протянул их старику. Поезд дернулся, Родионов покачнулся, выронил из-под локтя газету, и деньги его рассыпались по полу.

— Возьмите их, — сказал Родионов сквозь зубы. — Там больше, нежели штраф. Газету также оставляю, читайте…

— Сам подыми! — приказал старик. — Петровна, ну-ка попридержи его, — шумно и взволнованно задышав, обратился он к своей помощнице.

Но Родионов увернулся от пальцев старика и выпрыгнул в отворившуюся дверь на московскую платформу…

— Стоять! Гаденыш! — тщетно кричал ему вслед бессильный старик и топал в пол ногами, Павел уже смешался с толпой, растворился среди людей…

Всю дорогу до Красного Богатыря в воображении своем представлял он сцену предстоящего объяснения, но мысль его толклась на одном месте, само объяснение как-то оставалось за скобками, виделось только то, как уже преодолев все трудности, он радостным освобожденным шагом отправляется в обратный путь. Впрочем, какая-то примерная схема у него, конечно, была, но он полагался больше на то, что ситуация как-нибудь сама вынесет.

Кой бес вомчал, тот и вымчит!

В пятом часу вечера Павел Родионов прибыл на станцию Красный Богатырь.

Глава 7

Эдем-сервис

Удивительно все-таки устроен мир!

Стоит случайным людям собраться хотя бы в самое небольшое общество и пожить вместе, непременно выявится среди них умник и глупый, добрый и злой, простодушный и двуличный, — словом, главные типы и характеры, которые можно встретить во всем необозримом человечестве, обязательно отыщутся здесь.

И не бывает так, чтобы, к примеру, в одной коммунальной квартире могли жить одновременно несколько добряков и не было среди них ни одного злого человека. Добряки, собранные в одну кучу, неизбежно на другой же день разбранятся и передерутся и выделят из своей среды злого, ибо так уж устроена жизнь, которая во всем любит полноту и разнообразие.

И все драмы мира, которые может придумать воображение, так или иначе, раньше или позже, в полную силу или только едва заметным намеком, но разыграются на этом небольшом жизненном пространстве, на этой маленькой сцене.

И где бы ни жили люди, хоть в Москве, хоть на Сахалине, хоть даже в самом безвестном Улу-Юле, уж они-то твердо знают, что родились в самой сердцевине мира, что живут в самом центре бытия, а все остальное там — за стенами дома, за горизонтом, за пределом…

Нельзя сказать, чтобы физическая смерть Клары Карловны Розенгольц произвела слишком большое впечатление на жильцов, населяющих дом. Но некоторое общее смущение чувствовалось в атмосфере квартиры, потому что очень многие связывали с этой ожидаемой смертью кое-какие личные планы, до поры до времени тщательно скрываемые. Планы были просты и основаны на утилитарной логике жизни: когда человек умирает — жилплощадь освобождается. А поскольку никаких родственников у старухи быть не могло, то жилплощадь эта по справедливости должна была отойти, самому нуждающемуся или, на худой конец, самому ближнему к старухе человеку…

Может быть, именно по этой причине не было отбоя от желающих принять самое близкое участие в хлопотах по устройству похорон Клары Карловны. Каждый стремился перехватить в этом деле инициативу, так что уже к вечеру лежала она обмытая и принаряженная в пожертвованные соседями вещи.

Врут, что всякий покойник тяжел, как свинец. Когда Юра Батраков бросился к падающей старухе, то едва не упал вместе с нею, не рассчитав своих сил — она повалилась на его руки, невесомая, как высохший кокон. Кое-как удержав равновесие, он так и понес ее по коридору, перекладывая с руки на руку, а потом и вовсе поместив чуть ли не под мышку.

Все это сопровождалось отрывистыми восклицаниями смешавшегося в первую минуту Кузьмы Захарьевича, который, впрочем, довольно скоро опомнился, забежал вперед и держал открытой дверь в старухину комнату.

— Ты бы, Юра, поаккуратней с ней, — не выдержал полковник, видя как Батраков несет тело, словно какой-нибудь манекен из папье-маше. — Углы-то не задевай, черт тебя задери!.. Экий ты, брат, неловкий!..

— Так-то я ловкий, Кузьма Захарович, — оправдывался Юра, боком протискиваясь в дверь. — Да дело такое, толком не ухватишь как следует. Локти с непривычки друг за дружку цепляются… Баба Вера, подсоби, что ли! — крикнул он, завидев выскочившую в коридор и поспешающую на помощь к ним соседку.

— Ай, бяда-бяда-бяда!.. — запричитала та, по-хозяйски распоряжаясь в комнате, отодвигая от кровати стул и тумбочку, раскидывая на постели выхваченную из шкафа простыню, запахивая попутно тяжелые сырые шторы на окне, поправляя ногой сбившийся коврик у кровати старухи. Все это делалось ею с привычной профессиональной сноровкой, ладно и споро, недаром Вера Егоровна, всю свою жизнь проработала санитаркой в местном травмопункте.

Все это время Юра стоял посередине обширной комнаты Розенгольц, держа бедную старуху на вытянутых руках и оглядывая помещение быстрыми цепкими глазами. Кузьма Захарьевич топтался бестолково, то и дело выбегал в коридор и возвращался обратно, охал, не зная, что предпринять и чем помочь.

— Ты бы, Захарьевич, позвонил пока куда следует, — приказала баба Вера, укладывая Розенгольц поверх расстеленной свежей простыни. — Неотложку не тревожь зря, а так в поликлинику сообщи, пусть освидетельствуют. В бюро звони сразу. День-то пятничный… Ай, бяда-бяда…

Стукнув пятками, полковник бросился прочь из комнаты.

Скоро вся квартира узнавала о случившемся во всех трагических подробностях.

— Пашку все звала напоследок, — повторял Юра, растерявший в суматохе дел всю свою утреннюю меланхолию. — Руками так вот тычет прямо в меня: «Павел, Па-авел!..» Жутко, честное слово… В рыло мне тычет вот так: «Приведите ко мне его немедленно живого или мертвого!..»

— Вишь, привязчивая какая старушка, — вклинив меж слушателей свой любопытный нос, качал обнаженной лысиной Степаныч, маленький сутулый старичок, большой врун и любитель невероятных историй. — Не зря он с ней все возился…

— Интерес был. Стал бы он с ней просто так возиться. На деньги рассчитывал, — твердо проговорил скорняк Василий Фомич, сидевший в сторонке на табурете. Был он приземист, с покатыми круглыми плечами и походил со спины на куль муки.

— Ты, Фомич, все на деньги переводишь. А Пашка-то наш сирота, вот, может, и потянулся… Хотя, с другой стороны, кто ж его знает, — засомневалась баба Вера. — Куда эта Клара пенсию свою складывала…

— А неплохая, в сущности, старушка была, — объявил Юра, наливая себе еще одну стопочку. — Надо бы поминки отпраздновать… Чтоб на уровне…

— Пожировала, сволочь!.. — брякнула ни с того ни с сего заглянувшая на кухню жена скорняка. Брякнула и осеклась, оглянулась вокруг опасливо и скрылась в дебрях растревоженной квартиры.

Кузьма Захарьевич помалкивал, думал свою думу, поглядывая на оживленного и самодовольного Юру, который успел уже, пользуясь минутой, выманить у дворника Касыма еще одну бутылку водки и отпить около трети.

Многое было неясно для полковника, а потому сомнительно. Взявшись за телефон, он, как и было приказано, первым делом набрал номер бюро и вздохнул, набираясь терпения, ибо знал наверняка, что услышит короткие гудки, что дозвониться будет очень и очень непросто. Но дозвониться оказалось на самом деле проще простого. Полковник не услышал никаких гудков — ни коротких, ни долгих, а услышал он сразу отзывчивый и чуткий голос, который прозвучал так близко и отчетливо, что Кузьма Захарьевич принужден был даже оглянуться — не за спиною ли у него стоит собеседник…

— Простите, — начал Кузьма Захарьевич обескураженно, — мне нужно бюро…

Но голос прервал:

— Это именно бюро. «Эдем-сервис». Секция старых большевиков…

Слова эти сразу показались полковнику слишком несерьезными, ерническими. Не так, по крайней мере, должны отвечать на звонки в подобных учреждениях. Правда, Кузьме Захарьевичу не приходилось никогда связываться с похоронными бюро, но он сразу почувствовал недоверие к этому неприятному голосу.

Что за организация старых большевиков… — думал полковник, — давно уже никаких большевиков в помине нет… Хотя, с другой стороны, может быть там, рядом со смертью, все это как-то устойчивей держится, и никакой перестройки не было…

Поразительно было и то, что едва Кузьма Захарович назвал фамилию покойной и, пожевав губами, приготовился медленно и разборчиво произнести трудное имя-отчество, как снова был перебит:

— Мы уже в курсе. Клара Карловна. Деятель первой категории. Не затрудняйтесь, пожалуйста, адрес известен. Всегда готовы!

После этого странного прощания полковник услышал короткие гудки отбоя.

Не прошло и десяти минут после этого разговора, как в квартиру уже входили трое крепких мужчин с бритыми подбородками и с черными повязками на рукавах. Быстро скользнули глазами по лицам хозяев и деловито проследовали в комнату покойной. Причем наблюдательному полковнику показалось, что один из них, приостановившись, сделал правой рукою что-то похожее на козыряющее движение, но как бы опомнившись, стал пощипывать свои короткие волосы на виске и, не опуская руки, устремился вдогонку за товарищами, которые входили уже в угловую роковую комнату.

А ведь не спросили, где она! — отметил насторожившийся Кузьма Захарьевич.

Он отправился вслед за ними и, открывая дверь, приметил торопливое движение, с которым кинулись они из разных углов комнаты и склонились как ни в чем не бывало над усопшей, что-то поправляя и прихорашивая. Отметил полковник и то, что приоткрыта была дверца платяного шкафа и ящик тумбочки выдвинут почти наполовину. В самом положении их, в напряжении широких спин прочитывалось что-то заговорщицкое. Полковник деликатно отступил, тихо притворив за собою дверь. И показалось ему, что не успела еще щель сомкнуться, а те уже отпрянули друг от друга и снова рассыпались по углам. Или это была игра воображения? Как бы то ни было, спустя недолгое время, заговорщики гуськом проследовали мимо кухни, и один из них снова вскинул руку и снова зачесал висок. Доложил:

— Все в порядке. Гроб снарядим. Будьте покойны!

Это вырвавшееся, вопиющее «будьте покойны» отметили про себя все присутствующие и переглянулись.

Минут через сорок доставлен был и гроб, уже снаряженный, то есть обитый кумачом.

Один из спецов, длиннолицый и бледный, с тонкой траурной полоской черных усов под носом, прощаясь, объявил:

— В воскресенье будет спецмашина. Ждите…

После этого посетители удалились.

С той самой минуты, как страшная весть разнеслась среди жильцов, в доме воцарилось хмельное, едва ли не праздничное настроение, всеми овладело переменчивое нервное оживление. Особенно взвинчены были дети, они носились с криками по квартире, то и дело пытались заглянуть в жуткую угловую комнату, где стоял на табуретках обитый кумачом казенный гроб, путались под ногами, получали подзатыльники, но с неутихающим истерическим весельем продолжали скакать и бегать, и ничем нельзя было их урезонить.

К слову сказать, и сами взрослые находились во власти странного взыгрывающего настроения — поминутно входили и выходили из кухни, пытались дозвониться в какие-то инстанции, в десятый раз допытывались, когда же, в каком именно часу приедет машина и точно ли она приедет, нет ли каких изменений…

— Любушка! — кричала откуда-то из-под лестницы баба Вера. — Не забудь напомнить замести сор, как вынесут. Не дай Бог, забуду!..

— Если не забуду, Вера Егоровна, напомню обязательно! — отзывалась в свою очередь Любка Стрепетова, проносясь мимо. — Когда приедут-то?

— Небось, приедут, — неопределенно отвечала баба Вера уже из комнаты Розенгольц, выгоняя оттуда Юру Батракова.

— Клад! — упирался хмельной Батраков, обстукивая стены небольшим топориком. — Нутром чую, должен. Ну сама подумай, баба Вера…

— Иди, иди, нехристь! — ругалась баба Вера, выталкивая его за дверь.

Чужая смерть поневоле сближает очевидцев, они инстинктивно стремятся сойтись потеснее, сбиться в безопасную кучку, отвлечь себя разговорами, хотя бы и пустыми.

К вечеру на кухне собрались почти все обитатели дома. Дети после бурного и нервного дня угомонились, были теперь задумчивы и молчаливы. Они расселись рядком на корточках у стены, поскольку все места были заняты. На одном из табуретов ютились супруги Иван да Марина, обняв друг друга и тесно прижавшись друг к дружке. Они тоже молчали, но заметно было, что молчание у них на этот раз какое-то согласное, семейное. В обычной жизни, несмотря на взаимную привязанность и любовь, они беспрерывно лаялись и поносили друг друга, всегда открыв дверь нараспашку, чтобы слышали соседи. В своих семейных ссорах оба были правы друг перед другом, а потому вероятно и держали дверь открытой, чтобы окружающие оценили их правоту и несправедливость противника. Впрочем, окружающие уже мало вслушивались в их взаимные обвинения, поскольку ссоры эти развивались прихотливо и бессюжетно, и аргументы сторон не имели никакого решающего значения. Главное заключалось в интонациях и жестах, все остальное было лишь декорацией и сменным реквизитом.

Был здесь и долговязый, скупой на слово Макс Ундер, стоял, сутуло прислонившись к стене и ни на кого не глядя, поскольку всех презирал тем смешным кукольным презрением, с каким относится к русским всякий маленький, но гордый народец. Он давно уже замышлял переехать на историческую родину, но все никак не мог выгодно продать свою комнату, а потому заодно с презрением еще и ненавидел окружающих за то, что они населяют квартиру и снижают своим существованием ее рыночную стоимость.

Чернокнижник Груздев сидел рядом с ним, тоже больше слушал, чем говорил, сосредоточенно роясь пластмассовой вилочкой в консервной банке.

Все остальные жильцы двигались, поминутно куда-то выбегали и возвращались, вклинивались в разговор, спорили, словом общая атмосфера была живой и суетной.

Разговоры, что велись весь этот долгий сумбурный день и весь долгий майский вечер были по большей части пустыми и праздными. Все старательно обходили главную тему — кому же владеть угловой комнатой, но скрытое подспудное напряжение чувствовалось в каждом слове и в каждом движении собравшихся. Только один раз напряжение это выплеснулось наружу, все задышали в полную грудь и разговор упростился до нужной степени. Случилось это в тот миг, когда Юра, ненадолго куда-то отлучавшийся, появился снова на пороге кухни и победоносно оглядев всех, заявил без всяких обиняков с пьяною торжествующей улыбкой:

— Можете поздравить! В ЖЭКе был. Расширяюсь..

Все замерли, уставившись на Юру.

— Ты протрезвись сперва, голубчик! — дрогнувшим от возмущения голосом перебила его Любка Стрепетова, и фраза ее прозвучала в напряженной тишине, как начало романса. — Поезжай в свою деревню и расширяйся там…

— Мою деревню затопили, и ты это прекрасно знаешь, гадюка! — со злым спокойствием ответил Юра, не удостаивая противницу взглядом. — Такие как ты и затопляли, между прочим… Учат их в институтах… Я бы тебя лично гаечным ключом поучил…

— А такие, как ты, всю Москву уже водкой затопили! — огрызнулась Любка. — Алкаши проклятые… В подъезд не войдешь…

— Что-о? — поперхнулся от негодования Юра и двинулся к ней, пошевеливая пальцами правой руки. — Сама из Краматорска, корчит тут, в натуре…

— Ну ударь, ударь… — быстро схватив со стола железную вилку и прячась за спиной полковника, проговорила Любка. — Уда-арь, свидетелей много…

— Стоп-стоп-стоп! — опомнился Кузьма Захарьевич и широко расставил руки. — Отставить спор. Не по существу. Тебе, Юра, сразу трудно вникнуть, дело, видишь ли, не так просто…

— Хрена ли мне вникать, Кузьма Захарович, — отозвался Юра, глотнув из-под крана воды. — С понедельника в ЖЭК устраиваюсь. А потому мне, как работнику ЖЭКа…

Дворник Касым привстал и молча ткнул себя пальцем в грудь.

— На общих основаниях! — выкрикнул из угла Степаныч, живший на втором этаже как раз над комнатой Клары Карловны.

— Истинно так, — подтвердил и Василий Фомич. — Я, к слову заметить, отец троих детей…

Это напоминание было всем неприятно. Тем более, что за скорняком стояла еще и его жена. Все помнили, как отбила она у армян место на рынке у метро. Как отстояла она у рэкета право торговать беспошлинно и свободно…

— У Касыма вон тоже трое детей! — едко вставила молчавшая до сих пор вдовая профессорша Подомарева, не имеющая никаких, даже теоретических шансов, а потому ставшая вдруг вредной и объективной. — К тому же он нацменьшинство…

— При чем тут какие-то дети?! — заволновался Степаныч. — Неизвестно еще, что из них вырастет при таком воспитании. Наплодили бандюг. В тюрьме их жилплощадь…

— Я, между прочим, замуж собираюсь, — перебила Любка Стрепетова. — Давно хотела сказать, да все откладывала. А тут вот, к слову…

— Муж с женой вполне могут в одной комнате жить. А вот мы с Ванюшей разводимся! — тихо и значительно сказала Марина. — Где ему прикажете жить?

— Работникам ЖЭКа в первую очередь, — не очень уверенно возразил Батраков.

— Друзья мои! Не будем торопить события, — разумно закрыл тему полковник, но не удержался и добавил. — Есть еще такие понятия, как выслуга лет… Но, повторяю, не стоит торопить события. Тем более, что площадь пока еще занята законным владельцем.

Все оглянулись на дверь, наступила долгая пауза. В глубине квартиры что-то зашуршало, глухо стукнуло, скрипнуло. Эти обычные домашние шумы звучали теперь жутковато, казались исполненными загробного смысла и потусторонней глубины.

Полковник поглядел в окно и все как по команде обернулись туда же. Долгие и светлые сумерки уже успели смениться незаметно подступившей ночью. Обозначился вдруг темный прямоугольник окна, и в этой темноте пошевеливалось что-то пугающе белесоватое. То ночной ветерок раскачивал цветущие ветви старой яблони.

— Это что, — не выдержал тишины Степаныч. — Я знал человека, которому лебедкой полголовы оторвало, а он жив до сих пор. Четыре часа пришивали…

Он сидел на табурете у окна, склонив набок острую лысину, поросшую младенческим пушком, и испытующе глядел на вздрогнувших слушателей.

— Тьфу ты! — выругался скорняк Василий Фомич, всегда недолюбливавший говорливого соседа.

— С места не сойти! — поклялся Степаныч. — Вот до сих пор. — Он чиркнул себя пальцем чуть пониже уха.

— Врешь, гад, как всегда, — равнодушно возразил Василий Фомич.

— При чем тут врешь?.. Я хочу сказать, что смерть не всегда властна… — продолжал Степаныч.

— А я вообще читал, что теперь куры с четырьмя ногами бывают. После Чернобыля-то… — поддержал Степаныча Юра Батраков.

— С хвостами и лают! — съязвила Любка.

— Лаять не лают, — осипшим от злости голосом отозвался Юра, — а вот хвосты у них точно есть. Что за курица без хвоста? Это, может, в Краматорске где-нибудь…

— Осел! — сорвалась Любка и снова спряталась за Кузьму Захарьевича.

— Ага! — зловеще произнес Батраков. — Ну за осла ты мне ответишь…

Неизвестно чем завершилась бы их вновь закипающая ссора, но тут сама собою вдруг заскрипела половица у порога кухни, хотя там было совершенно пусто, а вслед за тем отчетливо и страшно три раза постучала в окно белая яблоневая ветвь. Все снова затихли, прислушиваясь.

— Говорят, опять маньяк объявился, — робко заметил кто-то из жильцов.

Из дальней глубины коридора донесся размеренный бой часов. То ожили стенные часы полковника, десять лет до сих пор молчавшие. Многие привстали со стульев, точно исполнялся гимн, и стояли так, пока не затих рыдающий двенадцатый удар.

Журчала струйка воды в железной раковине у плиты.

— Кровь прольется. — кратко и внятно сказал вдруг всегда молчаливый и хмурый Макс Ундер, точно отвечая своим неведомым мыслям.

Все вздрогнули, разом зашевелились, задвигали стульями. Баба Вера перекрестилась и первая шагнула в темный коридор, вслед за ней гуськом потянулись и остальные.

Глава 8

Дубль два

Итак… Не входя в дом выложить вещи на крыльце, или еще лучше на стол в беседке у калитки, позвонить в дверь, кратко объясниться и уйти, не выслушивая никаких вопросов.

Будет наверняка минутка растерянного молчания с ее стороны, в этот именно момент и надо как можно быстрее выскользнуть, иначе петля затянется. Жалко, что переулок длинный и прямой, лучше бы сразу скрыться за угол, юркнуть шустренько и поминай как звали… Подло, конечно, и гадко, но что поделаешь… Так думал Павел Родионов, приближаясь к мирной двухэтажной даче, выглядывающей из глубины разросшегося старого сада.

На самом деле произошло все гораздо гаже.

Он шел уже вдоль глухого зеленого забора, то ускоряя шаг, то задумчиво и нерешительно приостанавливаясь, малодушно колеблясь. Был еще шанс отложить это дело и выбрать вариант, который теперь казался ему самым приемлемым и безболезненным — отделаться сухим бесстрастным письмом… Как ни рассуждай, а ведь действительно так было бы лучше. С другой стороны, письмо — юридический документ…

Стоя уже у калитки и нерешительно протягивая скрюченный палец к звонку, Павел Родионов почувствовал вдруг, как чьи-то холодные влажноватые ладошки налетели сзади и игриво облепили его глаза. Он услышал радостное прерывистое дыхание за спиной, сдавленный торжествующий клекот и крепко сжал зубы. Все это было ему слишком знакомо. Это были ее повадки.

— А вот и я, Пашуля! Вот и я! — озорным ликующим голосом пропела Ирина, выступая вперед и отпирая ключиком калитку. — Что ж ты, милый, без предупреждения… А я все-таки чуяла, чуяла! Настроение такое чудесное с утра, как на крыльях летала, — с легкой картавинкой лепетала она, роясь в сумке. — Я тебе… Между прочим, вот гляди-ка, что… Прелесть какая! Хотела потом тебе сюрприз сделать, да не могу вытерпеть… Ну-ка…

С этими словами она извлекла из сумочки цветастый галстук. Хрустнул срываемый целлофан, и на шею Павлу Родионову скользнула ледяная шелковая змея…

Он резко отшатнулся и, должно быть, такая зверская гримаса исказила его лицо, что Ирина, взглянув на него, звонко расхохоталась и, продолжая смеяться несколько раз клюнула его губами в подергивающуюся щеку. Она подтолкнула его легонечко в спину, загоняя в ограду, и он покорно вступил туда, покидая нейтральную территорию улицы. Вот сейчас вещи на стол и прочь!.. Как только отсмеется… Нет, нельзя так. Жестоко получится. Семь раз отмерь…

— Пашук, ты что грустный такой? Что с тобой? — заметив, наконец, его состояние встревожилась Ирина. — Да ты голодный наверно? Так?

Он угрюмо и неопределенно мотнул головой.

— Ну вот видишь! — обрадовалась она. — Что ж ты стесняешься признаться… Папашка тоже всегда сердитый, пока не сядет за стол. Все вы, мужики, одной породы, все вы одинаковые, — с ласковой укоризной приговаривала Ирина, проталкивая Родионова в дом. — Ступай в гостиную, я мигом…

Что ж, выпью эту чашу до дна, сокрушенно думал Павел, вступая в знакомую полукруглую комнату и садясь на стул у дверей, подальше от стола. Он сел с прямой напряженной спиной, установив сумку на коленях, по-дорожному, по-вокзальному…

Донимало какое-то неудобство, он покрутил головой и обнаружил на шее галстук. Рванул его с себя, отчего узел резко затянулся и больно сжал горло. Он поперхнулся, злые слезы выступили на глазах. Сумка свалилась с колен и по глухому звяку он понял, что термос разбился.

Застучали каблучки Ирины, и с небольшим подносиком в руках, уставленным чашками и блюдцами, розеточками и ложечками, она направилась к столу. Проворно расставляя еду, она взглянула на него, заметила:

— Ты покрасневший какой-то, Пашук… И глаза слезятся.

— Простыл, — сдавленным голосом ответил он и покрутил головой, стараясь ослабить узел.

— Папашка всегда коньяк пьет. Лучше всего от простуды, — откликнулась она и простучала каблучками к притаившемуся в углу бару. Дверцы его сами собой распахнулись, и оттуда с тихим звоном выдвинулась початая бутылка коньяка.

Павел, успевший незаметно скинуть галстук, сидел насупившись, молча следил за ее ловкими руками.

— Я и себе чуточку, — хлопотала Ирина, наполняя довольно объемистую хрустальную рюмку. — Рюмки, между прочим, настоящие. Богемское стекло. Папашке подарили на службе, пей осторожно…

У нее еще и шея короткая, обнаружил вдруг Родионов. Или теперь, или…

— Знаешь, Ирочка… Знаешь, милый друг… — начал он, но Ирина ласково приложила палец к его губам и Родионов откинулся на спинку кресла. Он молча хватил содержимое рюмки одним духом и тотчас налил вторую… Это и было его ошибкой.

Захмелевшего и потерявшего бдительность, она проводила его на второй этаж, потом спустилась вниз и долго куда-то названивала по телефону, а его даже не насторожили эти странные звонки.

Но самое позорное произошло через два часа, когда они снова сидели в гостиной, и тоскливая щемящая нотка все мучительнее звучала в сердце Родионова. Предательский хмель уходил от него, уступая место запоздалому раскаянию.

Ирина напряженно и сосредоточенно молчала, косясь на дверь и к чему-то прислушиваясь.

Родионов глядел на пустую бутылку и тоже молчал, подыскивая хоть какие-то слова, годные для нейтрального разговора. Неожиданно со двора послышались посторонние шумы, за окном пролетело что-то темное и большое, он не успел разглядеть, что, и уже через секунду с громом распахнулась входная дверь, голоса ворвались в гостиную.

На пороге стоял, растопырив руки, тучный кряжистый мужик, из-за спины которого выглядывало любопытное вострое лицо женщины с бегающими глазами, в которых горел хищный охотничий огонек.

— Вот как! Не ждали! — всплеснув руками, радостно прокричала Ирина, и отметил Павел что-то деланное, театральное в этом вскрике и в этом движении, не вполне, может быть, отрепетированное. Волна жаркого стыда окатила его, заныло под ложечкой…

Особенная деликатность положения Павла Родионова состояла в том, что в тот самый момент, когда законные хозяева дачи с шумом и гнусными прибаутками хлынули в комнату, он был запеленут в просторный банный халат своего будущего тестя.

Все кругом наполнилось движением, радостными восклицаниями. Посыпались и расползлись по столу принесенные незваными хозяевами пакеты и свертки. Тесть, не умолкая ни на секунду, сыпал поговорками, распечатывал извлеченную из портфеля бутылку шампанского, тяжко хлопал Павла по плечу, подмигивал, гоготал, а Родионов криво усмехался, ежился в халате и пытался спрятать под креслом голые свои ноги.

Окружающие с вызывающей демонстративностью не обращали внимания на его наряд даже и тогда, когда он, теряя громадные шлепанцы, выскользнул из гостиной — что ж тут, мол, такого, не чужие теперь все-таки люди…

И весь этот вечер Павел кивал, мычал, поддакивал, пил душившее его шампанское, не смея отказаться от доставшейся ему роли. В довершение всех бед из застольного разговора очень скоро выяснилось, что учреждение, где служил его тесть и которое Ирина скромно определила в самом начале их знакомства как «одно министерство», оказалось министерством внутренних дел.

— Скажи мне, кто твои враги, и я их из-под асфальта вырою! — припечатывая Родионова к креслу, обещал захмелевший тесть Семен Семенович Галамага. — Я, брат, покажу тебе как-нибудь наши подвалы. Там, Пашук, такие приспособления есть…

Голос тестя был неприятен, сдавлен, как будто он держал на спине какую-то неимоверную тяжесть, и тем не менее, все больше пьянея, он то и дело запевал этим сдавленным и неприятным голосом одну и ту же песню — «то мое сердечко стонет» и все никак не мог довести ее до конца. Он старательно морщил вспотевший лоб, подмигивал Павлу и тыкал себя пальцем в левую половину груди, показывая, где у него «стонет сердечко»…

Но весь вечер звонил телефон, звонил громко и требовательно, тесть вскидывался с места, бежал к трубке и все тем же сдавленным голосом кричал:

— Слушаю! Кто на проводе?

В две минуты разделавшись с собеседником, возвращался, взмахивал рукой, поднимал одну бровь, и все начиналось сначала.

Так закончился печальный день тринадцатого мая. Это была предварительная помолвка, в узком семейном кругу. Настоящее же торжество намечалась на воскресенье, пятнадцатого.

Бывает у человека, с виду самого податливого и мягкотелого, предел, до которого его можно гнуть, но потом человек упирается и, к удивлению противников, не поддается уже никакому воздействию. Разумеется, с самого начала Родионов в глубине души знал, что никакой свадьбы не будет. А человек, имеющий крепкий тыл, не так отчаянно сопротивляется в момент первого нападения и легко отступает…

Весь следующий день и все воскресное утро ушли на хозяйственные хлопоты и приготовления. Родионов покорно ездил с тестем в казенной машине, закупая на близлежащих рынках невероятное количество припасов.

Гостей приглашено было без счета.

А, может, жениться, думал Родионов, да поколотить ее хорошенько! Мужу позволительно, никто не осудит. За все рассчитаться…

— Ты, Пашук, неси картошку в дом, — приказал тесть озабоченно, — а я еще в одно место дуну…

И Родионов с тяжкой ношей побрел к пустому дому, долго бренчал доверенными ему ключами, путаясь и забыв, какой от чего, а когда, наконец, справился с замком и вступил в комнату, она полна была уже требовательным телефонным звоном. Звонил телефон, что висел на лестничной площадке между первым и вторым этажом. Черный телефон, служебный…

С мешком картошки, позабыв скинуть его с плеча, бросился Павел к надрывающемуся аппарату, схватил черную трубку.

— Слушаю! Кто на проводе? — покачиваясь от тяжести мешка, сдавленным голосом крикнул Родионов.

— Ты еще там, барсук?! — удивилась трубка. — Мигом к филину! Дубль два. Розенгольц вчера померла. И проверь по своим каналам… сейчас точно скажу, тут неразборчиво… Ага! Проверь — Родионов Павел Петрович. Все.

Родионов выронил трубку из рук и покатился по крутой дубовой лестнице. Следом за ним скакал, как привязчивый вампир из кошмарного сновидения, свалившийся с плеч мешок картошки. Оказавшись внизу, Павел подхватился с четверенек и, подвывая, ворвался в гостиную. Слава Богу, в доме не было ни души. Павел устремился к своей так и не разгруженной сумке, по пути слепо шаря глазами по сторонам, выискивая куртку. Увидел ее на крючке в углу, метнулся туда, рванул на себя. Треснул пластмассовый крючок, а он уже бежал к сумке, прикидывая, куда бы разом вывалить содержимое. Да вот хотя бы на это кресло, похожее на разжиревшую отъевшуюся жабу. «Про жабу это я хорошо… — отрывисто одобрил он себя, — значит, работает сознание… Сознание работает…» Дернул замок молнии на сумке, заранее предполагая, что в такую паническую минуту замок наверняка заклинит. И точно, застежка напрочь застряла и, дернув ее несколько раз, он отбросил сумку прочь. Но тотчас подхватил ее снова, соображая, что следов оставлять не следует, а нужно действовать разумно, осторожно и быстро. Поскорее уйти отсюда, покинуть это место, незаметно, точно его здесь и не было.

Какой-то неопределенный шум послышался со второго этажа, снова заверещал телефон, и Павел, пнув на прощание ни в чем не повинную «жабу», стремглав выскочил во двор.

Торопливым шагом покинул он территорию участка. Прижимаясь к чужим заборам, преодолел пустой переулок, и только отойдя на порядочное расстояние, с которого трудно уже узнать человека в спину, чуть убавил прыти.

«Дубль два!» — стукнуло в голове.

Но так не бывает в жизни! Они как-то по другому действуют, эти службы. Не по телефону же…

Недоброжелательное внимание какой-то посторонней чужой силы, силы тайной, но внимательной и неусыпной, встревожило его до самой глубины существа.

Он подозрительно покосился на старика, роющегося в саду, не наблюдатель ли?

Бегущая навстречу собачонка, поджарая, с неприятным выражением морды, остановилась, поглядела на него и засеменила следом. Родионов топнул ногой, отгоняя привязавшегося зверя, завернул за угол и направился к станции.

То, что незнакомый голос назвал его фамилию, может быть, не так встревожило бы Павла Родионова, мало ли какие бывают совпадения… Наверняка каждый из людей числится где-нибудь в официальных сводках.

Родионову случалось сиживать в отделении милиции по всяким пустяковым поводам, вроде драки в ресторане Дома литераторов, и там записывали его данные. Да и тесть, в эти два хлопотливых дня, то и дело называл его фамилию, приглашая по телефону гостей и своих сослуживцев на свадьбу… Потрясло Родионова совсем другое, а именно — смерть Клары Карловны Розенгольц, но особенно то, что где-то в дебрях карательных органов смерть эту совершенно справедливо связали с его, Павла Петровича Родионова, именем…

Преднамеренное убийство с заранее просчитанными вариантами. Мистика и черный оккультизм! Но не могло же в самом деле…

Резкая внезапная боль в пятке заставила его вскрикнуть и присесть.

— Сволочь! — крикнул он вдогонку, рыская глазами по обочине в поисках подходящего булыжника. Злобная тихая тварь, незаметно подкравшаяся сзади и цапнувшая его за ногу, проворно убегала прочь, дробно трясясь на длинных лапах и подло, именно по-гиеньему сутулясь.

На кого люди, на того и собаки.

Угрызение от зверей. Кругом угрызения и теснота.

Глава 9

Возвращение Родионова

В воскресенье с утра все ждали обещанной машины, которая должна была увезти тело Розенгольц в морг для окончательного освидетельствования, но машина эта пришла только после обеда.

Пожилая медсестра со странным именем Ия Иолантовна и два безымянных студента-практиканта быстро уложили старуху на носилки, прикрыли простынкой и вынесли из дома. Заметно было что студенты, в отличие от властной Ии Иолантовны, очень волнуются и робеют.

Поскрипывая рессорами и суставами, переваливаясь на выбоинах асфальта, грузовичок медленно двинулся со двора по узкой и тесной дорожке, цепляясь бортами за кусты сирени. Женщины, как только машина тронулась с места, сбежали с крыльца и теперь стояли посередине двора, сбившись в тесную кучку. Баба Вера перекрестилась и промокнула уголки глаз кухонным полотенцем.

Мужчины толпились на крылечке, перебрасываясь короткими репликами и поглядывая в открытую дверь, — им не терпелось поскорее вернуться к только что покинутому столу, который с утра совместными усилиями всех жильцов был составлен и накрыт на кухне.

Судя по наружному виду собравшихся, настроение у всех было отнюдь не похоронное. Тем более, что погода стояла на диво славная и веселая, вовсю светило майское солнце. Расшалившаяся стая воробьев бросалась с куста на куст, рассаживалась на ветвях и тотчас с шумом и громким чириканьем взмывала ввысь.

— Скорбная минута, друзья мои! — щурясь на солнышке, объявил с крыльца Кузьма Захарьевич.

— Это верно! — с готовностью подтвердил стоящий рядом с ним Юра Батраков.

— Что верно, то верно! — согласился с ними и Степаныч, с удовольствием похрустывая зеленым лучком, пучок которого прихватил он с поминального стола.

— Жила себе старушка и на тебе! — в который раз уже за эти дни повторил Юра Батраков. — Вот я чего понять не могу, Кузьма Захарович… Как же это так выходит, зачем же тогда все?.. Душа, мысли…

— Физиологический закон, — сухо ответил полковник.

— Это со школы всем известно, — не унимался Юра. — Но человек же все-таки не скот бессловесный…

— Иной человек хуже барана, — заметил Василий Фомич. — С барана хоть шкуры клок…

— А я вот знал одного человека, у которого, представьте себе, по всему телу вместо кожи… — начал Степаныч, но продолжить ему не дали.

Вскрикнула вдруг Любка Стрепетова, первая заметившая неладное, и застыла в оцепенении рука полковника, который прощально махал вслед выезжающему из двора грузовичку.

Дело в том, что как только грузовик медленно двинулся по переулку, посередине открывшегося залитого солнцем пространства обнаружился вдруг высокий сутулый старик с грозно поднятой над головой палкой. Старика этого слишком хорошо знали в округе. Вид его был необычен и дик, но без всякого сомнения, именно он-то имел полное право выглядеть как ему заблагорассудится. Появлялся на воле он редко, но было замечено, что каждый его побег из спецлечебницы случается почему-то накануне больших потрясений и смут.

На этот раз одет он был в сталинского покроя френч и в парусиновые светлые штаны, которые свободно болтались на его ногах. Старик взволнованно и часто дышал, длинные седые его космы были разметаны по плечам и что-то такое было еще во всем его облике, в порывистых беспорядочных движениях, в скачущей походке, от чего у провожающих дрогнуло сердце в предчувствии неминуемого скандала.

— Абарбанел! Верни золото партии! — вскричал старик хриплым голосом и ударил изо всей силы по ускользающему грузовику своей тяжелой палкой. Взревела испуганная машина и рывком ушла вперед, окутав преследователя облаком удушливого газа. Странный старик яростно затряс головой, подхватил упавшую на землю веточку сирени, сунул ее в петлицу и погрозил вслед удаляющемуся грузовику кулаком. Затем повернулся и пошел прочь, припевая, стуча палкой по асфальту, перемежая торжествующую свою песнь непристойным хохотом и нечленораздельными выкриками.

Все это безобразие, случившееся в такую напряженную и ответственную минуту, произвело на провожающих крайне тяжелое и удручающее впечатление.

Даже сдержанный и знающий чувство меры полковник Кузьма Захарьевич Сухорук выпил несколько совершенно лишних рюмок, когда все вернулись в дом и продолжили церемониал поминок. К вечеру он уже с трудом выговаривал самые простые слова, а взявшись произнести речь, так и не сумел выговорить имени-отчества покойной.

Впрочем, никто его и не слушал.

Все давно уже распределились по кучкам и группкам, как это всегда бывает при больших застольях, стоял ровный гомон, каждая такая кучка вела свой отдельный громкий разговор, мало обращая внимания на всех остальных и вяло реагируя на произносимые общие тосты.

Словом, поминки вылились в самую обыкновенную пьянку, составившуюся стихийно и неожиданно, правда, с большим количеством еды и спиртного.

Довольно долго донимал людей назойливый похоронный фотограф, неведомо кем приглашенный и допивавший водку из всех подворачивающихся ему под руку рюмок. Его неугомонная вспышка в конце концов настолько всех озлила, что у него отобрали фотоаппарат, чтоб засветить пленку. Но, как и следовало ожидать, никакой пленки внутри не обнаружилось и фотографа сей же час безжалостно выдворили из квартиры. Он, правда, попытался вскоре вернуться, сунулся лезть в окно, но получил кулаком по шее и убрался со двора…

— У меня семь братов! — крикнул фотограф на прощание и погрозил кулаком в окно. — Я всех приведу, разберемся с вами тут…

Было еще несколько неприятных инцидентов, были словесные перепалки и разборки, касающиеся раздела комнаты и имущества, но это уже далеко заполночь и в отсутствии Кузьмы Захарьевича, который к тому времени уже мирно дремал, зажав в кулаке тикающий секундомер.

В третьем часу ночи в дом осторожно проник Павел Родионов, все это время бродивший в соседних дворах. Вернувшись из Красного богатыря уже в сумерках, он разглядел издалека ярко освещенные окна дома, темные мертвые стекла угловой комнаты.

Хотя и не совсем мертвые — показалось ему, когда он подошел поближе, что вспыхнул там слабый блуждающий огонек и погас, и еще раз вспыхнул, выхватив чье-то размытое лицо, овал щеки, а затем опять погас…

Заглянув с улицы в кухню и увидев там облепленный народом стол, Родионов понял все. Слабая надежда его на то, что телефонный звонок так его взбудораживший, был чьей-то злой и неумной шуткой, рассыпалась в прах. Сомнений не оставалось — Клары Карловны уже не было на белом свете, и Павел отправился восвояси, чтобы переждать пьянку. Когда все угомонилось и разбрелось, он на цыпочках прошел по темному коридору, отомкнул дверь своей комнаты. Заливисто залаял чуткий пуделек из комнаты Стрепетовой, и Павел поспешил укрыться за дверью.

Первым делом кинулся он к письменному столу и, засветив лампу, принялся лихорадочно рыться в бумагах. Того, что он хотел найти, среди бумаг не обнаружилось и, посидев некоторое время в бездеятельной задумчивости, Родионов погасил лампу.

Судорожно зевнул и завалился спать…

Утром полковник отправился на пробежку и бегал гораздо дольше обычного, мучимый бесполезным и никому не нужным раскаянием. Человек, выпивший лишнего и с непривычки окосевший, обычно на следующий день тяжко переживает случившееся, забывая о том, что накануне вся компания была пьяна не меньше, чем он, и что никто не помнит происшедшего в точных и позорных деталях.

Вернувшись в дом часа через полтора, Кузьма Захарьевич застал там картину стихийного разграбления комнаты покойной Розенгольц. Собственно говоря, грабить там было нечего, нельзя же всерьез считать имуществом старую, давно оглохшую радиолу, платяной шкаф с кучкой истертых и траченных молью платьев, тумбочку, круглый шаткий стол, лысый половичок и прочую отжившую свой срок ветошь. Все это было вынесено и свалено как попало у мусорных баков на выезде со двора.

Кузьма Захарьевич молча посторонился, пропуская Юру Батракова и Василия Фомича, которые как раз выносили во двор железный остов рыдающей всеми пружинами кровати.

— Фомич, скотина, в шаг ступай! — ругался Юра, потряхивая кистью ушибленной руки. — Всю кожу ссадил об косяк из-за тебя, хрен моржовый!..

— Нарастет! — бодрил хмельной скорняк. — Была бы кость…

Полковник прошел в дом, заглянул в угловую комнату, постоял на пороге. Щемящее чувство печали тронуло его сердце, так пустынно и разгромленно выглядела комната. Сухой пучок серой пыльной травы одиноко висел на гвоздике в углу, по всему полу разбросаны были фотографии, клочки бумаг, несколько старинных почетных грамот с портретами вождей на фоне красных знамен. Криво торчала сорванная с крепления палка карниза, зацепившаяся концом за край мутного аквариума — странной прихоти выжившей из ума старухи. Все в доме знали, что держит она там вовсе не рыбок, а выращивает уже много лет отвратительную белую жабу.

Между тем, снова послышалась ругань, топот ног.

— Ты, Ундер, вообще помалкивай, — услышал полковник голос Юры. — Ты с самого начала не участвовал, так что заткнись, пожалуйста… Аквариум мы и сами сообразим. И вообще, ехал бы ты в свою Прибалтику.

— Да! — поддержал Василий Фомич, входя в комнату. — Пусть едет в свою Прибалтику.

Они долго топтались около аквариума, примеривались так и эдак, приподнимали его, взвешивали…

— Воду бы кастрюлей отчерпать, а то навернуться можем, — сказал скорняк, покачивая головой. — С другой стороны, тину растревожишь, вонь пойдет…

— Скорняк, а вони боишься… — заметил Юра.

— Сравнил. То козел… От козла дух жилой, — ласково возразил Василий Фомич.

— Ладно, — оборвал разговор Юра — Берись с того конца. В шаг ступай… К Пашкиной двери понесем в нишу, как раз он туда встанет. Жабу после выкинем, рыб разведем…

Ухватившись и надув щеки, они вынесли аквариум в коридор, и комната опустела окончательно. Кузьма Захарьевич еще раз огляделся, подобрал с пола почетные грамоты, сложил их аккуратной стопочкой на подоконнике и тоже вышел вон.

Глава 10

Хаос созидания

Посередине пустых пространств, пронизанных резким искусственным светом, какой бывает в операционных, бродили странные люди, недоверчиво и с опаскою приглядываясь друг к другу. Многие из них казались наскоро слепленными, сшитыми на живую нитку, они и к себе-то по всей видимости относились с изумленным недоверием и с опаскою.

Местность была безвидной.

Только ветер, похожий больше на сквозняк, чем на ветер, свистел над плоской землей и улетал неведомо куда, потому что не просматривалось никакого предела, и горизонт только угадывался где-то там за пеленой клубящейся пустоты, откуда доносился страшный, первобытный рев причастий и деепричастий…

Какой-то развеселый толстячок, одетый с отменным вкусом в прекрасный фрак с брусничным отливом, выскочил вдруг на самую середину, хотел было что-то сказать, но… лопнул почти без всякого звука и исчез без следа.

Освободившееся местечко мгновенно освоил длинный в клетчатых брючках, но тоже исчез с тою же поспешностью, что и возник, успев ухмыльнуться глумливо.

Маленькое печальное озерцо, девушка, отразившаяся в закатной глади, кажется — плачущая… Но озерцо покрылось изумрудной травой и превратилось в сырые кусты сирени, которые замерцали ночным предрассветным серебром. Дугою выгнулся бетонный мостик над рекой, под которой написано было карандашом слово «Яуза». А под мостиком застыли два буксирчика и на корме их читалось отчетливо «Марс» и «Юпитер».

Две захолустные пристани на унылой окраине мироздания.

И еще, недалеко отсюда, не подверженный никакому воздействию закона перспективы, выстроился в одну секунду двухэтажный деревянный дом, видимый одновременно и снаружи, и изнутри. Населенный уже многими жильцами, ничуть не оскорбляющимися тем, что их так пристально разглядывают сверху. Они ходили, потирая руки, похохатывая, относясь ко всему с неподдельным благодушием.

Симпатичные, простосердечные люди. Ах вы, мои родные! Живите и размножайтесь, мир вашему дому…

Еще прошло несколько времени — и обжилось потихоньку пустое пространство вокруг, ветер прекратился сам собою. Какая-никакая, а уже твердь, уже можно дышать, двигаться, жить…

И точно — двигался по дороге к этому дому высокого роста человек с небольшой умной головой, но был внезапно остановлен и извинился:

— Ах, еще не пора? Ну тогда извиняйте, я пока побуду где-нибудь в сторонке, на подхвате. Но не забудьте упомянуть обо мне!

Кто таков, откуда?

Обрусевший хохол по фамилии Пентеляк, вот кто…

А потом послышался приближающийся топот ног, хриплое и частое дыхание погони. Павла Родионова преследовал старик в мундире без погон, вслед за стариком поспешала Петровна, но самым опасным был разъяренный тесть Семен Семенович Галамага, от которого Родионов прятался и скрывался в искаженных диких пространствах, слепо шарил руками в траве, отыскивая пропавшую вещь, улику, без которой ему не жить. Наконец нашел, что искал, нащупал круглый упругий колобок, а когда поднял его и разглядел как следует, колобок этот оказался громким звоном будильника.

Было уже довольно поздно. Солнце светило Пашке в лицо. Сердце колотилось в груди, и дышал он так, словно и в самом деле только что пробежал стометровку…

Некоторое время он лежал без движения, стараясь не впускать в себя никаких мыслей и воспоминаний о событиях, которые случились накануне, но сдержать их напор было невозможно. Родионов вздохнул, поднялся с постели и отправился в ванную. Возвращаясь, заметил в нише у своей двери аквариум Розенгольц, наклонился и заглянул в мутную глубину. Оттуда смотрела прямо ему в глаза ухмыляющаяся лягушачья морда.

— Ну что ж, царевна, — грустно сказал Павел, подавляя в себе легкую дрожь отвращения. — Будем жить вместе…

Осторожный стук послышался из комнаты старухи. Пашка приоткрыл дверь. У дальней стены стоял Юрка Батрак с топориком в руке. Вид у него был озабоченный.

— Привет, Паша! Ты уже в курсе событий? Я тут пока прозондировал кое-что. Ни фига тут нет, ни намека даже. Что-то в подполье шебаршит. Чихает вроде. Чох я точно расслышал… А она ведь все тебе завещала. «Все, — говорит, — ему, Родионову…» Отмаялась старушка…

— Что все?

— Да вот, что ли, грамоты ее. Люстра еще. Больше никаких ценностей. Я уж досконально тут все облазил, пока другие не расчухались.

— Ну-ну, — только и сказал Родионов, закрывая дверь.

Он складывал бумаги в сумку, собираясь на службу, когда неожиданно в комнату без стука влетел сосед Иван. Это был тихий человек лет сорока с вечной скорбной гримаской на лице. По природе своей Иван был из тех людей, которые безропотно тянут свой воз, из таких получаются самые работящие и верные мужья… И которым, по жестокому закону жизни достаются жены беспокойные, истеричные, сварливые. У Ивана, вдобавок ко всему, жена Марина участвовала когда-то в народном театре при ДК Строителей и даже раза три подряд поступала в театральное училище, но все три раза провалилась с треском в первом же туре. И хотя замуж она вышла гораздо позднее всех этих событий, как-то так повелось в их жизни, что постепенно настоящим виновником несостоявшейся ее сценической карьеры стал Иван…

Иван остановился посередине комнаты, огляделся, по-видимому, не вполне осознавая, куда и к кому он попал. Заметил обернувшегося Павла, схватился обеими руками за голову и крикнул голосом трагическим и срывающимся:

— Павел, бойся баб!

— Опять пилит? — спросил Павел, привыкший уже к таким сценам.

— Бойся бабу, Павел! — еще раз предупредил Иван, махнул рукою и ни слова больше не говоря, вылетел в коридор.

Родионов на примере этой странной пары всегда дивился тому, какими далекими от реальности бывают споры в семейной жизни. Это были споры родовые, с участием всего общего прошлого, с припоминанием всех прежних, быть может, мнимых обид. Оттого они самые безысходные.

«Россия — семья народов», — подойдя к столу, быстро начеркал Павел на обороте подвернувшегося листка и задумался на секунду. Затем, зная, как часто мимолетно записанная фраза теряет всякий смысл, когда забывается повод написания, добавил крупно: «Обиды!»

Надев куртку и потертые свои джинсы, отправился он на службу.

Небо было как и вчера чистым и ясным, стояли в нем редкие белые облака. Солнце заливало зеленеющий двор, тускло отсвечивалось на рельсах, вбитых в землю на выходе из двора. Всякий раз проходя мимо, Пашка трогал ладонью косой срез и всегда чувствовал, как напряженно дрожит металл, словно там, в темной беспросветной глубине земли стоит и дышит тяжелый бронепоезд, готовый вот-вот с ревом ворваться в мир.

Родионов вышел на дорогу, огляделся, подолгу задерживая взгляд на каждом предмете, словно пытаясь навсегда запечатлеть в сердце этот хрупкий, беззащитный мир. Посередине которого стоял старый дом, омытый свежей пеной сирени — и на душе его посветлело от одного только вида этой живой и недолговечной красоты, от которой веяло тихой отрадой и покоем.

В задумчивости пошел он по тротуару, пнул на пути своем старый стоптанный башмак, подвернувшийся ему под ногу, глянул на переполненный мусорный бак, давший крена у обочины, и вспомнил вдруг начало одного толстенного романа, давно уже валявшегося у него на столе в редакции и который он никак не мог принудить себя прочесть. Дело не продвигалось дальше первой фразы, потому что фраза эта звучала так: «Ветер доносил с городских помоек запах разлагавшихся…» — на этом Пашка брезгливо захлопывал рукопись и отодвигал ее подальше.

С громом пролетел мимо трамвай, притормозил на повороте и рванул по прямой к метро. Родионов двигался туда же, и путь его лежал через небольшую площадь, превращенную в стихийный рынок.

— Магомед! Магомед! Магомед! — высоко запрокинув подбородок, взывал к небу маленький восточный человек, по-видимому потерявший в толпе людской своего друга. Но не было ему никакого ответа, только рваный гвалт базара стоял в воздухе да грохот проносящихся мимо грузовиков. И снова неутомимо и монотонно, с одинаковыми паузами домогался печальный голос:

— Магомед! Магомед!..

Родионов закружился около цветочниц, отыскивая проход, и тотчас привязалась к нему подмигивающая харя, тыча в лицо разноцветные бумажки с нарисованными на них голыми фигурами:

— А вот билеты в «Театр раскрепощенного тела»! Не пожалеете…

Подмигивающий тип был уродлив той особой уродливостью, которую можно встретить только в большом городе. Всякого провинциала поначалу поражает количество таких уродов, вырожденческих лиц, снабженных какою-то тайной отметиной — ускользающие внимательные глаза, перхоть на плечах, ненормальная лысина над ухом, смесь наглости и пугливости, чего только нет в этих людях…

— Нет! — огрызнулся Родионов, и исчезла, растворилась в толпе харя, точно ее и не было в этом мире.

Павел входил уже в дверь метро, а с улицы все звал тоскующий потерянный голос:

— Магомед!..

И неизвестно отчего волна жалости захлестнула его внезапно — и к старичку с кирзовой сумкой, меняющему свою рассыпавшуюся мелочь на жетоны, и к дежурной по станции, усталой и погасшей, и к настороженным детишкам, жавшимся к своей матери, и к самой этой матери со строгим и суровым лицом…

Не в первый раз охватывала его эта неожиданная судорога жалости к незнакомым вовсе людям, и никак не мог он объяснить ее себе.

Смутное чувство — все, дескать, умрем когда-нибудь до единого… — что-то такое было растворено в этой жалости.

Глава 11

«Бабилон»

Двадцатиэтажный редакционный корпус располагался на промышленного вида пустыре за железнодорожными путями, в стороне от жилых домов и людных улиц. Здесь, среди десятков вывесок с названиями газет и журналов, на стене у стеклянного входа помещалась и табличка со скучной надписью «Литература и жизнь». Это было место службы Павла Родионова.

В последние месяцы тревожные и разноречивые слухи будоражили редакцию, бродили по коридорам, переходя из отдела в отдел, клубились в углах, выплескиваясь даже на лестничную площадку, где вечно торчали, сменяя другу друга, взволнованные курильщики, что-то глухо и взволнованно обсуждая. Особенно усиливалась смута в те дни, когда в очередной раз к руководству наведывались молчаливые и сосредоточенные люди в малиновых пиджаках, с лицами неприветливыми и высокомерными, с подбородками волевыми, решительными, иссеченными тонкими бледными шрамами. Просто так не отмечает жизнь людей такими вот шрамами, было видно, что люди эти побывали в самой гуще борьбы за существование, на самой передовой…

Секретарше Леночке при появлении этих людей давалось строжайшее указание никого в кабинет не впускать, а грозная заведующая редакцией — Генриетта Сергеевна Змий сама заваривала в приемной крепкий кофе, наклоняясь над кипящим варевом, что-то подсыпала туда, помешивала и приборматывала, а затем потчевала таинственных гостей, запершись с ними в кабинете главного редактора.

Была смута среди людей, разделение их на партии, фракции, группы… Словом, дух в редакции установился нездоровый, нервный.

Машинистки Лидина и Зверева, прежде самые яростные и непримиримые соперницы, теперь, обнявшись, прохаживались взад-вперед по этажу, а при встрече с коллегами разом замолкали, но глаза их были туманны и нездорово мечтательны, как у двух верных подружек, гуляющих весенним вечером вдоль берега реки.

Коллега и приятель Родионова очеркист Боря Кумбарович, человек кипучий и деятельный, внимательно следил за событиями, но даже и он не мог сказать ничего определенного, а потому был тревожен и мнителен.

— Любопытно, о чем они все время шепчутся? — бессильно злился Кумбарович. — А им ведь наверняка что-то известно! Машинисткам всегда многое известно наперед…

— Странный ты человек, Борис, — удивлялся Родионов. — Сколько тебя знаю, всегда ты расстраиваешься из-за всяких пустяков. Тебе-то что за дело до всего этого? То политика тебя гнетет, то склоки эти…

— Э-э, Паша, не скажи, не скажи, пожалуйста… — возражал Кумбарович. — Тут, брат, нельзя проморгать, никак нельзя. Неровен час, обведут нас с тобой вокруг пальца. Тебе-то что, а у меня семейство, поневоле задергаешься…

Семейство, о котором так пекся Кумбарович, состояло из одной лишь жены его, которая лет на десять была старше и которой он побаивался, а в отместку старался изменять ей при всяком удобном случае. Впрочем, случаи такие выпадали на долю его нечасто. Серьезные женщины не интересовались им, хотя он был остроумен и находчив в разговоре, мастер рассказывать анекдоты. Он легко овладевал вниманием — и женщины во всякой компании хохотали до слез, но дальше смеха дело обыкновенно не шло.

Боря же, по его собственному признанию, стремился к угрюмому и сосредоточенному наслаждению соития, где нет никакой улыбки, где все первобытно и где остроумие неуместно.

Как всегда, лучшую барышню, шепнув ей на ухо два-три заветных слова, уводил импозантный обаятельный Синицын, а погрустневший и разочарованный Кумбарович, честно отработавший весь вечер, жаловался, оставшись вдвоем с Родионовым у разоренного стола:

— Мне сорок пять лет, Пашка, а спроси, что я в жизни видел, что я испытал хорошего? Взять тех же женщин… Ну и что мне выпадало? Так, обсевки одни, поскребыши… Хотя нет, Пашка, вру! Была у меня одна. Была, Паша, у меня, когда я ездил в Юрмалу…

Тут следовал не раз слышанный Родионовым рассказ об одной удивительной женщине необыкновенной красоты, которая сама, первая предложила Кумбаровичу свою любовь, и это действительно была любовь — яркая, жаркая и короткая, как всякое настоящее счастье…

— Я плакал, Паша… Первый раз в жизни. Красива, как роза!.. Да. Так-то вот. — заканчивал Кумбарович свой рассказ, и на глазах его блестели слезы.

— Она кольцо мне подарила. На память об этой ночи. Простенькое такое колечко, три камушка на нем, старинной работы. — Кумбарович вытаскивал носовой платок и долго сморкался. — А я его потерял. Подлец я, Паша! Такая женщина была… Поверишь ли, мы с ней четырнадцать раз за ночь…

— Врешь, — сомневался Родионов.

— Какой же мне смысл врать? — горестно вздыхал Кумбарович. — И потом, я ведь только из армии пришел…

— В прошлые разы ты врал, что это было в командировке.

— Это другие истории, — оправдывался Кумбарович. — Давай-ка лучше допьем, что ли… Выпьем, Паша, за истинных женщин. За женщин, которые любят нас не за внешность, а за внутреннюю сущность…

— А Шпрух-то наш очки сменил, — замечал Родионов, переводя разговор на редакционную тему. — К чему бы это, как думаешь?

— Да, темные стекла это неспроста, Паша. Это в высшей степени подозрительно…

Определенно в редакции вызревали какие-то беспокойные события.

Семен Михайлович Шпрух, бывший парторг редакции, а ныне коммерческий директор, как-то особенно оживившийся в последнее время и даже помолодевший, то и дело вылетал из кабинета главного редактора с ворохами бумаг и отнюдь, как было замечено внимательными наблюдателями, бумаги эти были не рукописи. Нет, не рукописи, а цифры были на этих бумагах! Бланки это были, вот что…

Семен Михайлович рылся в своем личном сейфе. Прятал туда заполненные бланки, вытаскивал оттуда бланки чистые и побренчав ключами, снова пропадал надолго за редакторской дубовой дверью. Ни слова нельзя было разобрать из-за этой проклятой двери, только слышались оттуда невнятные взволнованные восклицания, недовольный рокот редакторского баритона и тонкий убеждающий тенорок…

Генриетта Сергеевна Змий внимательно и неусыпно следила за перемещениями Семена Михайловича, специально держа дверь своего кабинета нараспашку, несмотря на свою природную скрытность и боязнь сквозняков.

После ухода Шпруха вставал из-за стола Загайдачный, покусывая ус, пододвигался как-то боком к сейфу и задумчиво барабанил по нему пальцами. И был даже застигнут он с отверткой возле этого самого сейфа, но отговорился тем, что собирался чинить телефон на столе у Шпруха. С какой стати, спрашивается… Семен Михайлович тотчас же поднял трубку и с ядовитой усмешкой положил ее на рычажки, телефон был в полном порядке.

— Вот как? — удивился тогда Загайдачный, — очень странно…

— Бывает, — язвительно заметил Шпрух и демонстративно запер сейф на второй замок.

В другой раз между ними разгорелся бы жаркий скандал с беганьем к начальству и жалобами, так всегда бывало прежде и по поводам гораздо менее серьезным, но теперь эта снисходительная ухмылочка Шпруха… Нет, что-то в самом деле назревало, что-то назревало…

Нынешним утром в редакции было особенно неспокойно. Один только Родионов не принимал участия ни в каких обсуждениях и шептаниях, впрочем, его и не приглашали, зная, что проку от него мало, что он не станет примыкать ни к одной партии. Обособился и дальновидный, умный Кумбарович. Так вот они и сидели в одной комнате, Родионов все пытался углубиться в давнюю рукопись пьесы под названием «Сталь бурлит», которая лежала уже почти месяц у него на столе и на которой редакторским карандашом было выведено категоричное «Читать срочно!!!» Но никак не удавалось ему нырнуть в плотные воды пьесы, выталкивала его оттуда на поверхность сопротивляющаяся сила текста, не впускала в глубину. Вероятно, так же трудно вникнуть дилетанту в какой-нибудь учебник по сопромату…

Кумбарович сидел праздно, откинувшись на спинку кресла, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди. Ждал.

— Боря, не качай беса! — в который раз уже попросил Родионов.

— Я никакого беса не качаю, — отвечал Кумбарович.

— Вот ты ногой дрыгаешь, а это меня отвлекает от текста.

— Неупокоеву вон ничего не отвлекает, — резонно замечал Кумбарович, глядя на склонившуюся над столом Неупокоеву. — Вишь, локотки так и ходят, так и ходят, точно тесто раскатывает…

Неупокоева отозвалась сердитым передергиванием плеч, словно сгоняла прицепившегося овода. Она как обычно была сосредоточена и молчалива, честно и полностью отдавалась рутинной редакционной работе. Пятнадцать лет лепила она свою трудную карьеру, поднялась из корректоров до младшего литсотрудника, но дальше у нее все как-то застопорилось. Заработала она за эти пятнадцать лет неисправимую сутулость, да настолько испортила глаза, что ей с трудом подобрали подходящие стекла с такими чудовищными диоптриями, от которых пробирала дрожь постороннего человека. Когда глядела она сквозь эти очки на посетителя, то глаз ее он не видел, видел только гигантские черные зрачки во всю ширину стекла, внимательные и неподвижные, как у какого-нибудь тропического существа. Между тем, более тихого, безответного и безвредного человека не было во всем здании.

Кумбарович ухмыльнулся и собрался по-видимому сказать еще что-то колкое, но в этот момент дверь распахнулась, и секретарша Леночка, приложив палец к губам сказала торжественным громким шепотом:

— Зовут!

Сотрудники подтягивались в приемную, у дверей создалась легкая толчея.

Кумбарович протолкнул в дверь Пашку и вошел вслед за ним.

Главный редактор Виктор Петрович Пшеничный, о чем-то переговаривавшийся со Шпрухом, кивнул новоприбывшим и снова придвинул внимательное ухо к шепчущим губам собеседника.

Родионов и Кумбарович уселись в дальнем углу у пассивной стены. Активный же центр группировался вокруг широкого редакционного стола, там все сидели с блокнотами, заготовив карандаши и перья, кое-кто уже нервно черкал в листочках, ставил восклицательные знаки и птички. Несколько особняком разместились люди в красных пиджаках, рылись в дорогих кейсах, щелкали золотыми замками.

Кабинет постепенно заполнялся опаздывающим народом. Последними прибыли Подлепенец и Загайдачный. Шпрух быстро глянул на вошедших и отпрянул от главного. Пашка заметил, что Загайдачный толкнул локтем в бок Подлепенца, и тот понимающе кивнул головой. Эге.

Пока все размещались, двигали стулья, перемигивались и перешептывались, Виктор Петрович Пшеничный сидел, наклонив седую тяжелую голову и упираясь лбом в подставленные пальцы левой руки, правой штриховал квадратики. Кожа на лбу его сдвинулась вверх, отчего брови как у грустного мима расположились печальным домиком. Он сидел, не поднимая глаз, отмечая про себя, что народ распустился донельзя, что прежде никто не отваживался опаздывать на летучку, не рискуя получить выговор. Что делать, что делать, когда даже самая верховная власть ныне утратила свою мистическую силу и таинственность.

Он застал еще времена хрущевские, пережил брежневские, с радостью встретил перестройку, надеясь неизвестно на что, но очень скоро растерял заряд оптимизма, а теперь вот не знал, как быть дальше. Он попробовал, используя старые связи, прибиться к телевидению, но быстро понял, что время его прошло, что у него, пожалуй, недостанет цинизма для работы на телевидении. Там творилось нечто такое, что даже его, старого и прожженного прагматика, потрясло до глубины души. Журналисты мутировали быстрее, чем подопытные крысы, и в два-три года народилась совершенно новая порода, находиться среди которой было смертельно опасно.

Виктор Петрович озлился, попробовал уйти в оппозицию, напечатал несколько робких невнятных статеек по проблеме вымирания русского этноса, за что журнал немедленно лишили всяких дотаций, зажали подписку.

Теперь у журнала оставалось только пять сотен тех самых вымирающих читателей, и Виктор Петрович мысленно собирал их на площади перед издательским корпусом, видел этот недееспособный батальон обманутых и униженных филологов, учителей, библиотекарей, печально вздыхал и думал: надо что-то делать, но что?

В одну из таких печальных минут и подъехал к нему Шпрух Семен Михайлович с заманчивым и лукавым предложением от некой организации под названием «Бабилон», связанной косвенно с ломбардами и игорным бизнесом. «Бабилон» протягивал руку помощи, но было боязно хвататься за эту хищную руку.

Состоялась предварительная встреча, потом еще и еще одна. Виктору Петровичу было показано документальное кино, где заправилы игорного бизнеса присутствовали на открытии шоу, на котором угрюмые парни в кожанках раздавали около церкви в Сокольниках нищим старикам и старухам целлофановые пакеты.

Примечательно, что уходя из кабинета, представители ломбарда попытались забыть на столе у Виктора Петровича японскую видеодвойку, на которой демонстрировался рекламный фильм, и Пшеничному стоило больших трудов вернуть его владельцам.

— Друзья мои! — оглядев сослуживцев, начал Виктор Петрович. — Все здесь?..

— Мы здесь, Виктор Петрович! — напомнила о себе Генриетта Сергеевна Змий и привстала с места.

— Как будто все. — сказал Виктор Петрович, не глянув в сторону Генриетты Сергеевны.

— Аблеев в запое. — сообщил Шпрух. — Остальные в сборе.

— Друзья мои! — снова возвысил голос Виктор Петрович. — Положение наше известно. Хуже, как говорится, не бывает. Мы катастрофически теряем подписку… Но у Семена Михайловича есть по этому поводу конкретное сообщение, выслушаем его.

Шпрух, все это время нервно перекладывавший бумажки, встал и откашлялся в кулачок. Собрание настороженно притихло. Лидина многозначительно переглянулась со Зверевой.

— Начинайте, Семен Михайлович. — попросил главный.

— Итак, — уверенно, с нажимом произнес Шпрух, — в общих и драматических чертах дело всем известно, буду говорить по сути. Мы обязаны подписать вот этот небольшой документ. — Шпрух помахал исписанной страницей, — Мы отныне товарищество с ограниченной ответственностью. Доля каждого во вступительном капитале строго дифференцирована. Итак, читаю: Пшеничный Виктор Петрович — пять процентов. Аблеев — пять процентов. Генриетта Сергеевна Змий — пять процентов, Шпрух Семен Михайлович — семь процентов. Загайдачный Николай Тарасович — один процент…

Загайдачный молча встал и шагнул к Шпруху.

— Я, кажется, оговорился, — Шпрух снял с носа темные очки и, близоруко вчитываясь в бумагу, поправился. — Тут пятерка не пропечатана.

Он подрисовал недостающий хвостик.

Загайдачный так же молча отступил и сел на место.

— А почему у Шпруха семь процентов? — заволновался Подлепенец, моргая белесыми ресницами. — Это опечатка?

— Нет, это не опечатка. Тут есть негласные соображения… Тут мы с Виктором Петровичем уже все это обсуждали, — увильнул Шпрух. — Цифры не столь важны… Хотя, впрочем, для ясности, я, пожалуй, зачту сперва устав, — он рылся в бумагах, отыскивая нужную. — А потом мы вернемся к цифрам… Ага, вот. Итак…

— Не зачту, а зачитаю, Семен Михайлович! — строго заметила Змий.

— Что? — рассеянно откликнулся Шпрух, напряженно вглядываясь в свои бумаги.

— Говорят — не «зачту», а «зачитаю»…

— Ах, оставьте, Генриетта Сергеевна, эти штучки, честное слово! — плачущим голосом взмолился Шпрух. — И так голова кругом идет…

Семен Михайлович быстро и невнятно зачитал устав, но никакой ясности не наступило, наоборот, прибавилось туману.

Одно все поняли точно и определенно — ломбард гребет себе пятьдесят один процент, то есть, контрольный пакет.

Подлепенец встал и громким голосом объявил, что больше тридцати процентов лично он ломбарду не даст. Никак нельзя давать. Нерезонно.

— Позвольте, ну как же нерезонно, если очень даже резонно! — попробовал возразить ему Шпрух. — И потом, юридически, строго говоря…

Но договорить ему не дали. Встала со своего места Зверева и, подойдя к столу, шмякнула на него пустую хозяйственную сумку с темными застарелыми потеками от мяса на дне.

— Вот моя жизнь собачья! — сварливо начала она. — Вот моя, Виктор Петрович, жизнь… — Зверева снова подняла сумку и снова шмякнула ее на стол. — Двое иждивенцев. Я согласна на три процента, но приплюсуйте еще по два на каждого иждивенца, выходит ровно семь. Это математика…

Все внимательно и с отвращением глядели на сумку.

— А я вот что предлагаю, — предложил Подлепенец. — Пусть каждый из нас на отдельной бумажечке напишет причитающийся ему процент. Но только объективно и по-честному…

— Валяйте, пишите. — вяло махнул рукою Шпрух. — Пишите по-честному…

Бумажки были розданы, заскрипели перья.

Представители ломбарда сидели не шевелясь с окаменелыми лицами.

Наконец, после долгих подсчетов и препирательств была определена общая сумма. Всего процентов оказалось триста семьдесят два.

— Вот и прекрасно! — обрадовалась Зверева. — Теперь все по-справедливости…

— Но столько процентов в природе не бывает! — взорвался Шпрух. — Я вам для наглядности подсчитал, но столько ведь не бывает!.

— А Стаханов! — выкрикнул кто-то от дверей.

— В природе не бывает таких процентов. Если взять целое за сто, то отсюда следует… — стал растолковывать Шпрух, но его тотчас оборвали.

— В природе не бывает, а у нас будет! — выкрикнула Зверева.

Семен Михайлович Шпрух развел руками и, криво усмехаясь, оглянулся на красные пиджаки. Те молча склонили головы.

— Зинаида Сергеевна, прошу вас, уберите, наконец, эту сумку со стола, — болезненно морщась, попросил главный.

— Вам заплатили! Черный нал! — перекрикивая гвалт и указывая пальцем на пиджаки, догадался Загайдачный. — Вопрос. Сколько?

— Ах, так! — подпрыгнул на месте Шпрух. — Ответ. А кто Виктора Петровича хулил в курилке?

— Причем тут… — поперхнулся Загайдачный. — Ладно, раз уж на то пошло… А кто порнуху в столе держит?

— А кто бумагу в редакции ворует? — парировал Шпрух. — А кто про Звереву сплетничает, что от нее пахнет, как от лошади?

— Это Подлепенец сказал, а не я! — беспомощно озираясь, крикнул Загайдачный.

Зверева страшно побледнела и пристально поглядела на Подлепенца.

— А мне наплевать! — взвился тот с места и метнул яростный взгляд на окружающих. — Нет никакого нравственного закона! Чихать я хотел! Нет никаких звезд над головой!..

Он взмахнул руками, ссутулился и пританцовывая, как дикарь у костра, двинулся к Шпруху…

— Сергей Васильевич, перестаньте. — снова поморщившись, попросил негромким голосом Виктор Петрович, и это тихое, обыкновенное обращение враз усмирило расходившегося Подлепенца.

— Я ничего… так, вырвалось, — засмущался он вдруг. — Наболело, Виктор Петрович. Сколько лет отдано, и на тебе — три процента! — лицо его жалобно сморщилось, он поднес ладонь к щеке и опал на свой стул.

— Да это все условно! — крикнул Шпрух. — Это, Сергей Васильевич, пустая теоретическая цифра. Липа, если выражаться точнее. Так только, для регистрации.

Он откашлялся и бодро продолжил:

— Засим…

— Нет, не засим! Не засим! — вскочила с места и страшно мигнула черными зрачками Неупокоева, которую вообще забыли включить в список.

— За-сим! — жестко и безжалостно продолжал Семен Михайлович.

— Не засим! — закричала Зверева.

— Не засим, Семен Михайлович! — поддержала Лидина. — Надо этот вопрос до конца прояснить…

— Засим! — упрямо стоял на своем Семен Михайлович. — Пункт вторый! — он сбился на патетику.

— Всем поровну! — грянул из угла баритон корректора.

— А ломбарду шиш! — поддержали от окна.

— Сами меж собой разделим, зачем нам какой-то ломбард вшивый, — предложили от двери.

— Что вы собираетесь делить? — озлился Шпрух. — Что делить?

— Неважно что! Главное, чтобы — честно!..

Представители ломбарда встали и строем двинулись вон из кабинета. Лица их по-прежнему были непроницаемы.

Шпрух насупился, засуетился и, роняя и подхватывая на лету бумажки, побежал вслед за ними.

— Ну и ладно, — облегченно вздохнул Виктор Петрович, вытер носовым платком пот со лба и поднялся. — Я сам, честно говоря, сомневался. Затея не для нас, работаем по-прежнему. Авось, жизнь сама наладится…

— А как же все-таки, Виктор Петрович, наша доля? — высунулся снова Подлепенец. — Не зря же мы проценты делили, надо бы по-честному зафиксировать…

— Пустое, — отмахнулся Пшеничный. — Все остается как есть.

Задвигались стулья, все устремились к выходу. Но, как выяснилось, последняя точка еще не была поставлена, и в дверях произошло крайне неприятное событие — к Подлепенцу неожиданно подскочила Зверева и с криком: «Вот вам ваша доля, Сергей Васильевич!» — ударила его кулаком по толстому недоуменному лицу.

Подлепенец отшатнулся, выпучил глаза и тоже замахнулся, но был схвачен за руку Лидиной. Удара ответного не получилось. Образовалась свалка, врагов растаскивали в разные стороны. Изумленно подняв брови, молча взирал на это безобразие бледный Виктор Петрович.

Понемногу пробка у дверей рассосалась, враги еще переругивались через головы миротворцев, а Кумбарович уже тащил Пашку прочь.

Глава 12

Деловой разговор

— Что это с ней? — спросил Родионов, когда они отошли к лифту.

— Кровь играет. — пояснил Кумбарович, не раз битый по морде собственной женой. — А если серьезно, Пашка, обыкновенный дележ собственности. Тут уж всегда и непременно обиды, драка и кровь…

Они поднялись на двадцатый этаж, в буфет, взяли по чашке кофе и присели за дальний пустой стол.

Кумбарович осторожно отпил глоток и, глядя в сторону, неожиданно сказал:

— Помнишь, Паша, ты говорил насчет подвала…

— Не помню, — признался Родионов.

— Ну когда пили у Аблеева… Он еще про хвостатых женщин рассказывал…

— Вранье. — подумав секунду, сказал Родионов. — Хвостатых женщин не бывает. Миф…

— Ну тут, положим, ты не прав, — возразил Кумбарович и горько усмехнулся. — Но не в этом суть… Я точно помню про подвал.

— А-а! — вспомнил Родионов. — Это когда про тестя моего… Да Боря, действительно, есть в Москве такие подвалы…

— Короче говоря, Паша, нужен подвал и как можно срочнее. Сулят большие деньги, Паша, очень большие. Подумай, взвесь.

— Сколько? — поинтересовался Родионов.

— Паш, дело стоящее. — Кумбарович постучал ногтем по столу. — Люди вернейшие. Серьезное и солидное дело. Мы находим сто метров в центре и разбегаемся. Вернее, получаем по пятьсот баксов, а потом уже разбегаемся. С деньгами, разумеется.

Пальцы Кумбаровича, стуча ногтями, стремительно побежали к краю стола.

— Где ты найдешь тысячу баксов за просто так?

Небось, две предложили, догадался Родионов, глядя на Кумбаровича, что-то суетен больно…

— Может быть, удастся сорвать с них по семьсот, — накинул Кумбарович, заметив Пашкин взгляд. — Но придется, конечно, поклацать зубами, так просто с них не сдерешь.

— Пожалуй, подсуетиться стоит, — согласился Родионов, не имея, впрочем, ни малейшего плана. — Надо спросить кое-кого, что-то такое мелькало на днях…

— Поговори, Паша, но посрочнее, иначе клиент уплывет.

Теперь ладонь Кумбаровича выразительно вильнула рыбой и уплыла снова на край стола.

— Попытайся раскрутить их тысячи на две, — попросил Родионов. — Понимаешь ведь, что такое площадь в центре.

Сам Пашка только понаслышке представлял, что такое нынче площадь в центре, никакого помещения на примете у него не было и ничего такого на днях не мелькало. Но две тысячи долларов была солидная сумма, и хотелось если и не заработать, то хотя бы потолковать об этих деньгах, поучаствовать, хотя бы и мысленно, в солидном предприятии.

— Если метров сто пятьдесят будет, предлагать? — после небольшого раздумья спросил он.

— О чем разговор? — разведя руки, Кумбарович откинулся на спинку стула и дрыгнул короткими толстыми ляжками. — Чем больше метранпаж, тем лучше! Может, и по тысчонке отхватим. Я сам с ними говорить буду, а ты знаешь, что я своего не упущу. Я насчет денег, Паша, человек очень жесткий.

Кумбарович посуровел лицом и сжал челюсти, показывая таким образом свою жесткость. Однако, несмотря на эти ухищрения, как раз жесткости и недоставало его бритому упитанному лицу. Была там плутоватость, хитреца, но никак не жесткость.

— Тогда я сегодня же наведу нужные справки. — пообещал Родионов. — Есть один очень-очень глубокий подвал. Бомбоубежище с вентиляцией и прочим, но метров там не считано… Так, говоришь, солидный клиент? — переспросил он, словно берег этот несуществующий подвал именно для такого случая, для клиента серьезного и богатого.

— Паша, я никогда не имею дела с мелочевкой! — придвинулся Кумбарович и снова застучал крепким ногтем по столу. — Где этот подвал?

— Есть один очень-очень большой дом, — стал объяснять Родионов, вспоминая одиннадцатиэтажную сталинскую махину, расположенную неподалеку от его двухэтажного барака. — Дом на Яузе, строился для командного состава. То, что нужно!

— Паша, срочно! — всплеснул руками Кумбарович. — Сегодня же наведи справки, только… Видишь ли, с клиентом я должен общаться лично, ты не должен его видеть, можно спугнуть и так далее. Я сам все обтяпаю, сам принесу тебе наличные. А тебе светиться ни к чему…

Две! — твердо определил Родионов, недаром у него ноги кренделем сцеплены. Скрытничает, гад…

— Слушай, Боря, черт с ним, с этим подвалом, — сменил тему Родионов. — Тут у меня любопытный сценарий намечается. Помнишь старуху мою, соседку?.. Ну про которую ты писал в статье своей по моей наводке…

— Розенгольц, что ли?

— Ну да. Р.К.К.

— Еще бы! — Кумбарович передернул плечами. — Страшенная старуха, не хотел бы я такого соседства….

— Померла старушка, — вздохнул Павел. — Царство ей Небесное…

— Не Царство ей Небесное, а демократии ей адовой, — поправил Кумбарович.

— Погоди, не кощунствуй, — поморщился Павел. — Видишь ли, у старушки этой дача заброшенная в Барыбино. Я там был пару раз еще при жизни ее. Ключи выпросил. Там пишется хорошо, тишина… Так ключи-то у меня остались.

— Эге! — прищурился Кумбарович. — Смекаю…

— Вот именно! Наследников-то нет никаких! Я вот и размыслил, а не занять ли эту дачу, так сказать, явочным порядком. Пока там в конторах расчухаются, да и время нынче смутное — может, вообще забудут про старуху. А я уже как бы примелькался, соседи меня видели. Я решил завтра вечерком последней электричкой рвануть туда на пару дней. Помелькать. Одежонку заодно зимнюю туда свезу, по стенам развешу. Надо обживать пространство. Ночь переночую, чтобы видели — свет горит… Одно только меня смущает — душа ее может туда среди ночи заявиться. Страховито одному там будет, я человек нервный, впечатлительный… Половица заскрипит…

— А во сколько электричка?

— В половине двенадцатого…

— Опасно… Не, — решительно отверг предложение Кумбарович. — Я никак не смогу. Жена упрется. Ревнивая сволочь… Чем старее становится, тем цепче держит.

— Вина бы взяли, шашлыки…

— Нет, не могу… Жалко, конечно… Потом как-нибудь. Да ты для смелости возьми бутылку, махни перед сном. Покойники, они пьяного духа не выносят, обходят… Я раз нарезался, забрел по пьянке на Немецкое кладбище и прямо на могиле проспал до утра. Хорошо, лето было…

Кумбарович глянул в окно за спину Пашке и лицо его неожиданно преобразилось. Родионов невольно обернулся — по всему горизонту небо горело багровым закатным пламенем. Черное жало телебашни торчало посередине, разделяя закат на две половины.

— Ворота в рай! — воскликнул восхищенный Родионов.

— Э, не-ет, — протянул многоопытный Кумбарович. — В рай-то, Паша, ворота поуже будут. Значительно поуже. А вот в ад дорога широкая, вот что я тебе скажу…

— Такое чувство, что нынче произойдет нечто грандиозное. В планетарном масштабе, — не в силах отвести взгляда от зарева, заметил Родионов. — Такого неба зря не бывает.

— Может быть, теперь все может быть… — согласился Кумбарович.

В эту минуту подошедшая к ним буфетчица объявила, что буфет закрывается. На предложение подивиться необычному небесному явлению отозвалась совершенно равнодушно, глянула и молча удалилась к себе за перегородку.

Буфет был уже совершенно пуст, поднялись и Родионов с Кумбаровичем.

В этот день, несмотря на предположения собеседников, ничего в планетарном масштабе так и не произошло. Правда, ночью, когда Кумбарович уже задремывал, услышал он на лестничной площадке истошный женский вопль, который прекратился так же внезапно, как и возник.

Не поленившись встать, Кумбарович в полосатой байковой пижаме подкрался к двери проверить на всякий случай запоры, прислушался. Снаружи доносились звуки драматической приглушенной возни. Кумбарович постоял, пожал плечами и вернулся к жене.

— Что там? — сонно поинтересовалась жена.

— Душат какую-то сволочь, — пояснил тот.

— Раньше такого не бывало, — заметила жена.

— Что делать, что делать? — вздохнул Кумбарович и, вспомнив давешний разговор в буфете, добавил, — То ли еще будет. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — ответила жена и отвернулась к стене.

Глава 13

«Убить старуху!»

Для Павла же Родионова ночь выдалась отнюдь не спокойной.

Когда он вышел из метро, рынок уже затихал. Торговцы укладывали нераспроданные за день товары в полосатые сумки, дежурные бомжи сгребали в кучу оставшийся мусор — картонные коробки, рваные газеты, кожуру от бананов, огрызки, смятый целлофан, доски, щепки и все это жгли тут же, посередине площади. Черный густой дым клубами поднимался в потемневшее небо. Закат уже отполыхал… Пахло кочевьем и дикой волей, пришедшей извне, из разбойничьих степей, где дымится сухой ковыль и воют на багровую луну темные волки…

Тревожащий сердце весенний сумрак овладевал городом, и чем дальше от метро отходил Павел, тем тише и загадочней становилось вокруг. Улица была пустынна.

Прогремел и свернул в переулок трамвай, уютно и празднично освещенный изнутри. Он тоже был почти пуст, и Родионову захотелось сесть в него и поехать куда глаза глядят, без всякой цели. Просто ехать и ехать, ни о чем не думая.

Вообще захотелось вдруг резкой перемены в жизни и новизны. Жаль было тратить такую чудесную весну понапрасну, терять время в редакционных склоках, в пустых разговорах с соседями и сослуживцами, возиться с тусклыми чужими рукописями…

Весеннее томление духа.

В такую пору какая-нибудь обгорелая плешь за слесарной мастерской, куда всю зиму сливали отработанные масла, высыпали ржавую железную стружку, и та покрывается внезапно робкой и нежной порослью, обреченной на скорую гибель… Одинокое сухое дерево, торчащее на опушке трухлявым обломком и десять лет копившее силы, выпускает в одну ночь тонкий побег с двумя изумрудными листочками. Оказывается, и оно жило и дышало все эти долгие десять лет.

Что же тогда сказать о чувствах человека, которому только-только исполнилось двадцать семь…

Замечтавшись, входил он в свой двор и внезапно очнулся, услышав запах сирени, который к ночи стал особенно густ, ибо воздух стоял неподвижно и ветерок не расхищал, не разносил этот провинциальный дух по окрестным улицам.

В соседнем дворе зазвенела гитара, запели собачьими тенорами подростки.

Всюду и у всех томление духа.

Родионов взялся уже за дверную ручку, но передумал входить. Спустился с крыльца и присел на скамейку. Над кустом сирени поднималась близкая желтая луна.

Покачиваясь и невнятно что-то бормоча, прошел к дому Батрак, не заметив Родионова. Громко хлопнул дверью. А через минуту дверь снова скрипнула и на крыльцо вышла фигурка в белом. Постояла неподвижно и стала спускаться по ступенькам. Подошла, присела рядом, глубоко вздохнула. Павел узнал Наденьку, старшую дочку скорняка. «Что бы такое спросить у нее? — подумал Родионов. — В какой же она класс ходит? В восьмой… Или в седьмой…»

Было тихо, если только можно назвать тишиной далекие глухие шумы города — автомобильные сигналы, звонки, невнятный рокот, гул моторов…

— Дядя, Паша, — неожиданно начала она. — А вы знаете, кто все это придумал?

— Что именно, Надюша? — не понял Родионов.

— Все! Луну, небо, землю… Меня, вас, других всех…

— Ну кто же такой умник? — усмехнулся Павел в темноте.

— Вы не смейтесь… — сказала девочка серьезным голосом. — Все это создал Бог.

— Вот как? — удивился Родионов. — Предположим, я до этого сам дошел… Но ты-то откуда знаешь? Неужели теперь в школе…

— Нет, — сказала Надя. — Я сама знаю… Ну, а как ваша повесть, движется?..

— Движется, Надя… Слушай! — осенила его вдруг внезапная догадка. — Ты, пока меня не было, заходила в мою комнату?

— Да. Надо же было Лиса кормить. Вы же сами велели…

— Я не о том, Надя! Ты не брала у меня со стола бумажонку одну, листок такой сверху лежал… Я перерыл все…

— Там, где вы написали: «Убить старуху Розенгольц»?

— Да, да! Эту! — обрадовался Павел. — Только ты понимаешь, что это же не буквально… Она просто у меня как идея. Не идея моя, в смысле — я решил ее укокошить, а она сама идея… Э-э… — замычал он. — Как бы тебе проще объяснить, Надюша… Идея коммунизма… А она подходит по всем статьям, эта старуха, и срок ее жизни…

— Вы написали «Убить старуху», а на другой день старуха умерла…

— Но не я же ее убил! — с досадой произнес Родионов. — Ты ведь понимаешь, что это так, умозрительно… И, кстати, если хочешь знать, у меня полнейшее алиби. И свидетели есть… — зачем-то прибавил он.

— Я эту записку вашу выбросила в помойное ведро, не волнуйтесь… — сказала Надя. — Тут приходили разные, шнырили везде… Я подумала, вдруг улика…

— Порвала? — успокаиваясь, спросил Родионов.

— Зачем рвать? Я в нее кошачье дерьмо завернула. Лис-то нагадил, пока вас не было…

— Ну хорошо, Надюша, правильно сделала… Мало ли чего… Да и, честно тебе признаться — свидетели у меня ненадежные. Думаю, они бы с удовольствием законопатили меня в тюрьму, лет эдак на… Может, и пожизненно…

— Что, с невестой поругались? — спросила Надя.

— Да тебе-то кто натрубил про эту невесту? — вскочил со скамейки Родионов. — Не было никакой невесты! Не было!.. Сплетни все бабы Веры…

— Жениться-то все равно придется! — сказала Надя.

— Что, неужели приезжали? — спросил Родионов упавшим голосом.

— Я не буквально… В смысле, как идея, — рассмеялась Надя. — В смысле, когда-нибудь…

— Ну в смысле когда-нибудь, это я с превеликим удовольствием! — воскликнул Павел с облегчением.

В доме даже и в это вечернее романтическое время кипела обычная коммунальная жизнь, как будто в мире не существовало никакой бесконечности и вечности, как будто не висело над Москвою никакой луны… Впрочем, войдя в дом, Павел Родионов и сам тотчас позабыл о томлении духа, словно разом нырнул в иную реальность, словно вышел из-за укромных кулис на людную ярко освещенную сцену, да еще в самую напряженную и драматическую минуту.

Едва только открыл он входную дверь, как был подхвачен под руку полковником, который с радостным криком:

— Да вот Родионов пусть свое слово скажет! — поставил его посреди кухни.

Павел стоял и, поеживаясь от всеобщего внимания, близоруко щурил глаза, привыкая к электрическому свету. Скорняк подавал ему какие-то знаки, шевелил пальцами, будто что-то перетирал, мял. Степаныч улыбался как всегда хитро и лукаво, пьяный Юра Батраков пытался установить локоть на краю стола, но тот все время соскальзывал…

— Скажи, Паша, что это не дело! — приказал Кузьма Захарьевич.

— Это не дело, — согласился Павел. — И вообще, я как большинство…

Степаныч облегченно ударил ладонью по колену и победоносно оглянулся на скорняка. Василий Фомич крякнул яростно и бросился вон из кухни. Павел Родионов двинулся из кухни, не желая вникать в тонкости коммунальной разборки.

— Большинство всегда неправо, — проворчал из угла чернокнижник Груздев, отрываясь на секунду от банки с консервами.

Павел Родионов, шагнувший уже к выходу, вздрогнул от неожиданности, потому что из коридорной тьмы высунулись вдруг и недружелюбно боднули его растопыренные рога.

Вслед за тем на свет явился Василий Фомич, неся эти громадные кривые рога, торчащие из обломка волосатого черепа. Его круглое лицо было багрово и страшно.

— Вот! — взмахнул он тяжелыми рогами, отчего завизжала и шарахнулась в угол пугливая Любка Стрепетова.

Павел, защищаясь, поднял ладони. Скорняк сунул ему в ладони рога и взмахнув освободившимися руками, пожаловался:

— Для общего блага ведь… Пустует же площадь, Паша! Прохладно, тихо, никому не помеха… Чую беду, Паша, а эти все выжидают, раздумывают! Что тут думать? Пожарные приходили, раз! — Василий Фомич загибал пальцы. — Тараканомор приперся, два… Кто его звал? В плаще, упрямый гад, я его еле вытолкал. Кто его звал? — повторил Василий Фомич и оглядел присутствующих. — Ясно дело. Все туда рвутся, к Розенгольц. Потеряем площадь, если не объединимся. У меня лицензия, я имею право на подсобное помещение. При общем согласии…

— Смрад! — возразил полковник.

— Ага, выгонишь тебя потом из этой общей площади! — крикнул Степаныч.

— Но не чужим же с улицы отдавать! Не чужим… — волновался Василий Фомич. — А эти, как их?.. Баптисты нахлынули. С бубнами. У вас, мол, помещение… Сперва один сунулся, маленький из себя, плюгавый. Я его в шею, в шею… До калитки гнал. Прибрал тут немного в комнате, только сел на кухне передохнуть, чай поставил… Слышу, толкотня какая-то у Розенгольц, шум, гомон… Я туда, а их там семеро уже! Здоровенные. В окна поналезли. Вон Касым подтвердит, как мы с ними бились. Он метлой, я лопатой… А вы говорите… Занимать надо помещение, осваивать, иначе захватят.

— Ни нам, ни вам, — вмешалась Любка Стрепетова.

— А я бы всех обшил… Бесплатно, — сулил Василий Фомич.

— Как же, выгонишь тебя, — проворчал снова Степаныч.

— Да и дело-то выгодное, коммерческое… — настаивал Василий Фомич.

— Смрад! — упрямо повторил полковник.

— Коммерческие дела, а в особенности выгодные, всегда с душком. — заметил из своего угла чернокнижник, доканчивая банку тушонки.

Василий Фомич молча повернулся и, сутулясь, вышел вон.

— Рога! — крикнул вдогонку Родионов, но скорняк, не оглядываясь и ничего не отвечая, махнул рукой и пропал за своею дверью.

— Ни нам, ни вам! — подытожил Степаныч. — А там как будет, так и будет…

Родионов, косясь на омерзительный трофей, попытался сунуть его под раковину.

— Пашенька, унеси его с глаз, пожалуйста… — жалобно попросила Любка, и Родионов покорно поплелся с ношей из кухни. Он кинул эти рога в своей комнате в дальний угол, прошелся, потянулся, задернул занавески и присел на минуту к столу без всякой определенной цели.

Глава 14

Лисопес

Очнулся он уже глубокой ночью. Очнулся и поразился количеству исписанных им стремительным летящим почерком страниц, сложил их стопкой, радуясь материальной тяжести бесплотных слов. Благословенная ночь стояла за окном, это была одна из тех редчайших ночей, когда к рассвету как бы сами собой выстраиваются сказочные дворцы, без пота и усилий, по одному только слову царевны-лягушки. С радостной дрожью волнения поглаживал он сложенные листы, боясь сейчас только одного, только того, что наступит трезвый и рассудительный день и разрушит все, что кажется теперь таким совершенным, ладным, законченным. Ясно, до галлюцинаций, звучали в нем голоса придуманных им героев, они все еще топтались рядом, не решаясь заступить за круг света, очерченный настольной лампой. Вот тебе и закат, думал Павел, не зря все-таки горел. Вот тебе и лягушка в аквариуме…

Он встал, прихватил с подоконника заварной чайник и отправился на кухню добывать кипяток.

Открыв дверь в коридор, он испуганно отпрянул, увидев, как сонм растревоженных призраков отхлынул от дверей, прошелестел по коридору, скрылся за углом. Его неоконченные, не вполне еще материализованные образы торопливо попрятались в укромных местах, чтобы снова собраться под дверью и заинтересованно подглядывать за его работой, едва только он вернется к столу. Подавляя в себе легкий испуг от этого мгновенного движения теней и сгущений, Родионов самодовольно усмехнулся — это были его личные творения, а не пришлые неизвестные духи, злые и враждебные. Уж за своих он мог поручиться — это были вполне безвредные, робкие и ласковые существа, не способные ни на какую оккультную пакость.

Подходя к кухне, он оглянулся в ту сторону, где находилась комната покойной Розенгольц, и почудилось ему в коридорных сумерках, как толстое горбатое существо (не вполне еще оформившееся в человека, в героя) неловко пролезало в дверной проем, и скрылось в глубине, поспешно прихлопнув за собою дверь. И снова с потрясающей ясностью галлюцинации, знакомой лишь истинным творцам да сумасшедшим, услышал он и скрип этой двери, и стук ее, и даже взволнованный раздраженный шепот, глухой укоризненный говорок… Деликатно опустив глаза, чтоб не смущать своих собственных творений, Родионов скользнул в кухню, установил чайник на плите, а затем подошел к окну.

Все видимое пространство в свете фонарей, которые, казалось, сияли прямо из космоса, было торжественно и недвижимо, только в двух-трех окнах соседних домов горел бессонный творческий огонь.

Вон в том, угловом окне Родионов тотчас, по инерции вдохновения поселил Никиту Николаевича, скромного банковского служащего, тихого семьянина, который в данный миг… Что делает в данный миг? В данный миг он трудится над грандиозной финансовой системой, вот что… Она гениальна и предельно проста… И в конце концов сводится к одной-единственной цифре, но это неимоверно трудная для постижения цифра! Вот он, мучая задумавшейся рукой русую бородку, стоит посреди кухни перед расстеленной на полу схемой, склеенной из листов ватмана, соображает, продумывает последние интегралы, необходимые для долгожданного счастья ни о чем не подозревающего спящего человечества…

Пусть и он получит Нобелевскую премию! — пожелал Родионов успеха своему союзнику. Подумал и поправился, ревниво отгораживая свою творческую ниву: — В области науки!..

Не хотелось знать, что за этим освещенным окном, лишенном занавесок и ни разу не мытом, просто три приятеля распивают бутылочку горькой, добытой в коммерческом киоске у метро.

Заварив чай, Родионов направился в свою комнату. Как ни удивительно, призраки порожденные его воображением не унимались. Теперь что-то глухо шмякнулось за дверью на лестнице, словно там уронили тяжелый мягкий куль…

Родионов удивленно прислушался, но опять сомкнулась вокруг него мертвая тишина. Проходя мимо аквариума, погладил холодное стекло, испытывая странную симпатию к затаившейся там земноводной твари. Как благожелателен ко всему миру человек в минуты творческого подъема…

И снова, едва прикоснувшись к авторучке, Родионов выпал из мира. Когда вспомнил про чай, он был уже безнадежно остывшим. Выпил теплой заварки, не прерывая скорого письма, отмечая обрывками слов, пиктограммами, стрелками и кружочками сразу несколько параллельно всплывающих мыслей и образов, чтобы после, когда наступят бесплодные обыкновенные дни, не спеша расшифровать эти обрывки, развить и продолжить. Бывали такие черные дни, когда ни единой стоящей мысли не приходило в голову, ни одного живого образа. Поле было пустынно и голо, как весенняя пашня и приходилось долгие скучные часы просиживать за столом в унынии, водя бессмысленным пером по бессмысленной бумаге, рисуя листочки, веточки, закорючки, петли…

Внезапно наступило светлое утро, словно незримая рука повернула выключатель. Солнце как и накануне хлестало в окно. Все еще не остыв, полный азартной дрожи, откинулся Родионов на спинку стула, сладко потянулся, захрустев затекшими позвонками. Можно было и еще продолжать, еще оставались кое-какие мелочи, но главное было выстроено — все части его повести наконец-то соединились в единое целое. И самое главное — явлен был ему прекрасный чудный образ, образ женщины по имени Ольга, выписанный пока еще с пошловатой вычурностью, как «девушка в белом сияющем платье и счастливыми насмешливыми глазами» — литературная банальность, но образ уже для него внутренне цельный и живой.

Что-то снова творилось в коридоре, доносились оттуда крики и ругань. Павел вышел на шум. Оказывается ночью, пользуясь темнотой, скорняк Василий Фомич с помощью своих подельников-якутов тайно захватил комнату Розенгольц, натащив туда браконьерских шкур. Приделан был к двери уже и висячий крепкий замок…

— Да при чем тут козел! — горячился скорняк, размахивая перед всеми куском бурой шкуры. — Это же лисопес, да будет вам известно! Отныне тут будет пушной склад. Собственность. Наше общее достояние. Теперь никто не имеет права, иначе — суд!

Так вот какие, стало быть, призраки — с огорчением подумал Родионов и уныло направился во двор, чтобы посидеть в тишине на вчерашней скамейке и перебороть душевную обиду. Открыл входную дверь.

На крыльце перед ним стояла девушка в белом сияющем платье и счастливыми насмешливыми глазами глядела на него.

— Ну, здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Ольга…

Часть вторая

Глава 1

Глупый дурак

Ровно через час Павел Родионов, в разорванных на колене брюках, с ладонями, содранными об асфальт, дыша часто и взволнованно, возвратился к себе. В комнате все было по-прежнему, все вещи стояли на своих местах, рыжий кот Лис мирно дремал на подушке. Только косая солнечная дорожка переместилась с дивана на пол, и Павлу на миг показалось, что именно в этом невинном смещении солнечного света кроется главная причина резкой и трагической перемены, которая произошла в его жизни.

То, что с ним произойдет нечто именно «трагическое», он понял сразу, едва взглянул на странную посетительницу. Девушка усмехалась, и он покорно улыбнулся ей в ответ, хоть и почувствовал болезненный укол — предупреждение мудрого и здравого еще в ту минуту сердца.

Теперь два чувства боролись в нем — чувство страшной и непоправимой утраты из-за своей собственной бестолковости, ненаходчивости, косноязычия, и — ощущение нежданного подарка судьбы, который враз изменил его жизнь.

То, что жизнь переменилась, в этом не было ни малейшего сомнения, все произошло так естественно, так просто, что по-иному и быть не могло. Не то чтобы он ожидал чего-нибудь в этом роде, какого-нибудь внезапного известия, телеграммы или прибытия нарочного с запечатанным пакетом, в котором извещалось о том, что умер троюродный дед в Канаде и он теперь наследник неслыханного богатства, нет… Но как всегда в таких случаях, когда происходит резкий перелом в жизни человека, Павлу уже и самому казалось, что да, он ожидал, давно предчувствовал, готовился…

Всего лишь час назад в этой самой комнате сидел он точно так же за столом, радовался тому, что впереди огромный солнечный день, радовался своему бодрому и деятельному настроению. Теперь вдруг все дела его оказались совершенно ничтожными, пустыми, ненужными, и единственная их польза состояла только в том, что они помогут как-нибудь скоротать, превозмочь это, сделавшееся огромным и докучным, время.

Павел Родионов присел к столу. Да, так будет правильнее всего — нужно, пользуясь вдохновенным состоянием, потрудиться часа два перед тем, как отправиться на службу. Конечно, вдохновение это болезненное и нервное, и вряд ли из него выйдет что-то стоящее, но куда-то же надо его деть, как-то избавиться от него, освободиться.

Он резко открыл картонную папку, извлек рукопись, высоко поднял ее над столом и с силою опустил, пытаясь этими энергичными действиями мобилизовать свой мозг.

Но ухищрения его не подействовали, мозг наотрез отказался вникать в отвлеченную писанину, и никакой силой нельзя было его заставить забыть произошедшее.

Родионов откинулся на спинку стула, сцепил ладони на затылке. Стул опасно закачался на двух ножках и, потеряв равновесие, повалился на пол вместе с Родионовым. Удар получился несильным, он успел развернуться и вытянуть руки, всколыхнулись только остатки предыдущей боли в поврежденном плече, заныли ссаженные об асфальт и гравий ладони. Он так и остался лежать на полу, как лежал полчаса назад на трамвайных путях, но теперь не надо было вскакивать и спасаться…

Нет, усмехнулся он, ничегошеньки она не забыла. Если бы ей было все равно, не стала бы она возиться со мной, обмывать мои раны, просто спокойно и равнодушно ушла бы восвояси.

Родионов лежал, зажмурясь от света, в зыбком багровом мареве, в другом мире, не чувствуя под собою жестких половиц и ни о чем уже не думая, только впитывая наплывающие невесть откуда расплывчатые и отрадные образы. Так он задремал незаметно все так же тихо улыбаясь, и так же незаметно проснулся, когда солнце уже ушло с его лица и стояло теперь на стене вертикальной полосой, как трюмо. Теперь он был почти спокоен, словно за время его недолгого отсутствия в мире сияющая взвесь радости осела и улеглась в сердце — теплые золотые крупицы.

— Дурак! — сказал он громко вслух и стал подниматься. — Глупый, глупый дурак!

— Дядя Паша! У вас кот не кормлен, а вы на полу валяетесь…

Павел смутился, увидев на пороге Наденьку с блюдцем молока в руках. Она стояла, склонив голову набок, хитрые ее глаза лучились иронией и насмешкой.

— Ах да, Лис… Да… — задумчиво протянул Родионов. — Послушай, Надя, как ты думаешь… Сколько тебе лет, пятнадцать?.. Да… Так вот, должна понимать. Вот представь такую ситуацию — человек знакомится с девушкой, причем, девушкой неординарной, умной, красивой, возвышенной… Всучивает ей свой телефон, насильно, можно сказать. Так?

— Так, — заинтересовалась Наденька.

— Дает он ей свой телефон, и она звонит ему через три… через некоторое оговоренное время… Ею самой, между прочим, назначенное. Это важно, что она сама назначила, а не он…

— Да, это важно, — подтвердила Надя. — Она, значит, сама это оговорила… Вот стерва!..

— Возможно, что и стерва, но… И вот она звонит ему, они беседуют о всяких пустяках, а потом, в самом конце, он идет на некоторую невинную хитрость… Он говорит…

— Ну и что же он такое ей говорит? — тихо спросила она.

— А говорит он такое… Сперва вздыхает так, чтобы она расслышала этот вздох по телефону, а потом говорит, как бы решившись. Вы знаете, говорит он печально, не звоните больше мне, ибо я чувствую, что со мною происходит то, чего бы мне не хотелось, чтобы со мною происходило. И с этими грустными словами кладет трубку. Может быть, даже не простившись… По-моему, тут есть какая-то интрига…

— Эта девушка, конечно, заинтересуется и захочет ему позвонить еще. Если это обычная девушка и хочет замуж. А необычная звонить больше не станет. — твердо сказала Наденька, не поднимая головы.

— Почему? Мне как раз казалось…

— Потому что все шито белыми нитками. Грубая работа. Тут надо сыграть тонко, а вы артист никудышный…

— А может быть, она решит, что он влюбился, но просто смущен, робеет…

— Кому теперь нужен робкий человек?

— Значит, больше не позвонит?

— Никогда в жизни. — Наденька подняла голову, с усмешкой поглядела на Родионова и неожиданно добавила со странной интонацией: — Но уж вам-то она точно позвонит!

Родионов, расхаживавший все это время туда-сюда по комнате, присел на стул.

— Пожалуй, ты права. — сказал он самодовольно. — У меня сценка такая в повести, понимаешь? Я вот все не мог сообразить насчет женской логики…

— В повести можно, — разрешила Надя — Прочтут и не заметят никакой натяжки. Ладно, я пойду, дядя Паша… Какой же вы все-таки простодушный…

— Трудно тебе с твоим умом будет подходящего жениха найти. — вздохнув, пожалел ее Родионов. — Все такие дураки кругом.

— Да, — согласилась Наденька. — Глупые дураки!

И с этими язвительными словами она выбежала из комнаты.

Некоторое время Павел сидел, вытянув губы трубочкой и размышлял.

— Однако номер отпадает, — согласился он. — Девушка, конечно, необычная…

Взглянул на часы и стал собираться на службу.

Глава 2

Крик жаворонка

Обычно он проходил этот путь от дома до метро, почти не обращая внимания на привычные и примелькавшиеся подробности городского пейзажа, теперь же всякая мелочь была исполнена значения, поскольку здесь проходила она, видела все это своими глазами. Что-то здесь ей нравилось, (как здорово, что как раз к ее приходу расцвела сирень), а что-то, к примеру, эти переполненные мусорные баки оскорбляли ее чувства.

Родионов с улицы обернулся на свой дом. И дом, который так ему приглянулся три года назад, когда ему выделили здесь комнату, теперь показался старым, бедным и убогим. Такие девушки не любят деревянных домов и неважно смотрятся на их фоне. Место таких девушек — пальмовые острова с золотым песком, палуба белоснежной яхты…

Вот здесь она уходила от него, не сказав ни слова и ни разу не обернувшись, а он стоял, переминаясь с ноги на ногу и глядел в землю, изучая трещины на асфальте и ковыряя носком ботинка чей-то плоский растоптанный окурок. Странное это было ощущение, ощущение непоправимой потери, обиды, и еще донимала неотвязчивая ненужная мысль о том, что материя не исчезает бесследно, а остается навсегда, распадаясь на атомы и все время превращаясь во что-нибудь, и у вот этого самого окурка никто не может отнять его вечность, даже если ополчится на него весь мир…

И тогда он бросился вслед за нею, за белым платьем, теряя уже его из виду, потому что оно стало растворяться в рыночной толпе. Вот здесь на повороте задел он проходившую мимо бабу с пустым бидоном, приостановился было, расслышав за спиною звон упавшего бидона и злобные проклятия, но в это время из переулка стал со скрежетом выворачивать трамвай, и Родионов, не размышляя кинулся к нему и вцепился обеими руками в железную скобу, нащупал ногою какой-то торчащий сзади выступ. Трамвай резво набирал скорость, Родионова мотало из стороны в сторону, им овладела бездумная тупая отвага. Мелькнуло сбоку знакомое платье, и он спрыгнул с железного выступа, продолжая цепляться руками за ускользающие скобы. Его рванула следом, едва не выдернула руки из плеч страшная сила, он перекувырнулся, больно ударился плечом, затем затылком, так что потемнело в глазах. Лежа навзничь на каменных плитах между рельсами, услышал визг тормозов — над ним навис грузовик, немо разевал рот высунувшийся из кабины водитель.

Но самым сильным впечатлением было то, что все это с ним уже происходило, и все он знает наперед до самых мельчайших подробностей. Праздничное и сияющее явление ложной памяти. Он знал, что сейчас встанет и, корчась от боли, побредет к обочине. И там будет ждать его Ольга. Он точно помнил, что она скажет, только сейчас не мог выразить это словами…

Родионов, превозмогая боль, поднялся с земли и, пошатываясь, побрел к обочине. Все было потеряно. Он нагнулся и, чувствуя, как жаром позора наливаются щеки, стал отряхивать пыль с брюк, разорванных на колене. Ладони были содраны о мелкие камешки, саднили.

— Герой, — сказала Ольга.

— Ничего, — тихо ответил он и поднял голову.

Солнце ударило ему в глаза.

Она была неприступна. Павел не увидел в ней ни малейшего изъяна. Она была ослепительна, и даже волосы ее были по-настоящему золотыми.

— Самодостаточная девушка. — пробормотал Павел.

— Что-что? — переспросила она, сощурив глаза.

— Самодостаточная. Нет слабины… Значит, не за что зацепиться. Мой подвиг напрасен, и я это признаю, — Родионов шмыгнул носом.

— А что значит слабина? — серьезно спросила она, внимательно его разглядывая. — И как это зацепиться?

Родионов оглянулся по сторонам. Отовсюду бесцеремонно пододвинулись и скалились любопытные азиатские рожи.

— Ну, видишь в девушке что-нибудь, что ее явно тревожит… Слабину то есть… — сказал он, чувствуя прилив какого-то нехорошего вдохновения. — К примеру, нос шнобелем… Или уши оттопыренные. Подходишь так вежливо и говоришь: «Ах, какие у вас ушки прелестные! Разрешите с вами познакомиться…»

— А она что? — по-прежнему серьезно сказала Ольга.

— А она сразу в ответ: «Да что вы говорите! Ах, какие глупости! И вовсе это совсем не так… Какой вы, право…»

— Жаль, что у меня уши не оттопыренные, — сказала Ольга. — Интересно было бы с вами познакомиться… Ну а если нос шнобелем, что вы говорите таким девушкам?..

— О, тут еще проще! Конечно, сказать прямо, мол «ах, какой у вас прелестный носик!» — нельзя. Смертельная обида, вы ж сами понимаете… Тут надо косвенно: «Вы похожи чем-то на знаменитую поэтессу Ахматову! В вас чувствуется… знаете ли, индивидуальность… Порода!» На «породу» обязательно клюнет…

— Но это же пошло, Родионов! — возмутилась Ольга. — Пользоваться слабостью, чтобы обольстить…

— Так устроена жизнь, — пожал плечами Пашка. — Когда тебе льстят и хвалят за что-то, знай, что, может быть, именно тут твое самое слабое место…

— Вы умеете говорить афоризмами?

— В присутствии такой красавицы даже осел заговорит! — патетически воздев руки, произнес Павел.

Она увидела его ладони и ахнула:

— Родионов! Что же это? Да у тебя же кожи нет!

— Я нищ и наг, — попробовал отшутиться Павел, — и обнажен для внешнего мира, как…

Он почему-то страшно взволновался от того, что Ольга неожиданно перешла на «ты». Было в этом что-то обещающее…

— Ну-ка за мной! — приказала она, увлекая его к водопроводному крану, установленному подле ближней палатки.

Он держал под струей воды свои содранные ладони, а она, смачивая свой носовой платок, быстрыми ловкими движениями отчищала на нем рубаху и пыльные брюки.

Неужели все это было сегодня утром, поразился Родионов, останавливаясь на месте своего падения и внимательно разглядывая каменные плиты.

Ему здорово повезло — упади он мгновением позже, наверняка раскроил бы себе череп об острую бетонную грань, выступающую из земли…

А вот там у киоска он потянулся приложиться на прощание к ее руке и клюнул вытянутыми губами пустоту, она успела выдернуть свою ладонь…

Ему казалось теперь, что прошла по меньшей мере неделя, он успел страшно по ней соскучиться, нестерпимо захотелось сейчас же увидеть ее снова, услышать этот удивительный, выпевающий каждое слово, голос… Кажется, так именно, выпевая слова, говорили на Руси в древности.

Он тяжко вздохнул и побрел к стеклянным дверям метро.

— А вот билеты в «Театр раскрепощенного тела»! — сунулся к нему некто. — Европейский стандарт… Не пожалеете!

Павел отшатнулся от навязчивого прилипалы, двинулся вбок, и едва не снес столик, на котором разложены были книжки и журналы в ярких обложках. Кое-где изображены были раскрепощенные женщины в чулках и нижнем белье…

— Есть кое-какие журнальчики. Для вас, — шелестящим шепотом тотчас доверительно сообщил продавец. — Свеженькие, американские, немецкие, шведские… Есть кассетки, если желаете, безопасный секс, — тихо свистел гнусный голос, и Родионов, неприятно удивившись этому личному, интимному обращению «для вас», поднял глаза, чтобы хорошенько разглядеть говорившего, но разглядеть его не смог. Продавец стоял перед ним, чуть склонившись над своим походным столиком, поглядывал снизу вверх, что-то попутно перекладывая, поправляя, прихорашивая на прилавке, шевелил короткими белыми пальцами, щурился, склабился, пришепетывал, но каким-то непостижимым образом уклонялся от прямого взгляда, ускользал, смещался на периферию зрения, и нельзя было ухватить его черты, он растекался, расплывался, никак не попадал в фокус.

Почему они пристают ко мне, встревоженно думал Пашка дорогой, неужели у меня какая-нибудь печать порока на лице? Особенно этот со своим «театром», черт бы его побрал!..

Родионов вошел в редакционный корпус, поднялся в лифте на свой этаж.

Первоначальный азарт и интерес, с какими вступал он на свое поприще, давно иссякли. Родионов перестал подозревать во всяком человеке, приносящем рукопись, неразгаданного гения. Не торопился он как прежде тотчас вскрыть конверт с письмом, достаточно было порой одного взгляда на косой, раздраженный почерк, чтобы угадать содержание этого письма, и Родионов малодушно откладывал его в сторону, чтобы потом, когда таких конвертов накопится расползающаяся гора, разделаться со всеми одним махом.

Прочитав несколько страниц самодеятельного романа, он захлопывал рукопись и в пять минут печатал на машинке рецензию — вежливый, уклончивый отказ. Словом, работа была самая рутинная, можно было выполнять ее с полнейшим небрежением или же с величайшим тщанием и вниманием — результат был абсолютно одинаков.

Уровень литературы, печатающейся из номера в номер, равно как и качество самой окружающей жизни, нисколько не зависели от личных усилий Павла Родионова.

Однажды он шутки ради, не читая, подписал в набор небольшую повесть, взятую наугад из редакционной почты. Ни единая душа ничего не заметила и никак не отозвалась на это литературное хулиганство. Только месяц спустя в редакцию явился автор, Глеб Панфилович Докукин, заведующий клубом железнодорожников где-то под Перемышлем, старый и въедливый графоман, посетовавший сразу же на то, что повесть его сильно обкорнали и обезобразили. Несмотря на это, привез он в дар полрюкзака яблок и оставил двенадцать огромных папок под общим названием «Как прожита жизнь». И вот уже три года у Родионова шла постоянная с ним борьба. В последний свой приезд Глеб Панфилович забрал-таки две свои папки «на доработку».

— Те годы, с тридцатого по сорок восьмой, я временно заберу, — согласился он, упаковывая в рюкзак рукопись, — а вот эти четыре папочки вместо них оставляю, тут посвежее матерьял, поинтереснее вам…

Глеб Панфилович выложил на стол четыре тяжелых папки и ласково погладил их.

— Тут с пятьдесят третьего по сейчас. С последней начните. Жестоко, конечно, но… Я там Горбача потыкал носом в его же собственное дерьмо. Если все это напечатать, народ сразу поймет, что к чему. Тут вся программа действий…

Родионов молча слушал, ничего не возражая и не поднимая головы.

В эти два-три года сложилась у него постоянная клиентура из подобных, чрезвычайно писучих и пробивных авторов, и борьба с этой группой отнимала более всего сил и времени.

Когда Родионов вошел в просторный кабинет, сослуживцы были уже на местах.

В дальнем глухом углу трудилась тихая Неупокоева, приходившая всегда часа на два прежде всех и покидавшая редакцию последней.

В середине просторного кабинета лицом к дверям сидел за своим столом Боря Кумбарович и кричал в телефонную трубку, предлагая кому-то тугоухому вагон кабачковой икры.

Тихо жужжал телефакс рядом со столом Родионова, исторгая из своих глубин широкую белую ленту. Павел молча кивнул Кумбаровичу, оборвал бумагу с сообщением. Снова какой-то далекий и неведомый Рух жаловался: «Москаль зъив твой хлиб. Москаль выпив твою горилку…» С того самого дня, когда впервые установлен был в кабинете телефакс, он неустанно и регулярно посылал этот сигнал бедствия, к которому все уже давно привыкли.

Родионов уселся в свое желтое, вертящееся на оси кресло, рассеянным взглядом скользнул по стопкам накопившихся рукописей. Читать их сейчас не было ни малейшей охоты.

Кумбарович швырнул в сердцах трубку, не договорив с неуступчивым клиентом и с криком: «Свихнуться можно, честное слово!..» — бросился из кабинета.

В дверях, однако, он столкнулся с тощей угрюмой фигурой, незаметно подкравшейся из глубины коридора и заглядывающей в помещение внимательными острыми глазками. Незнакомец схватился рукою за горло и нырнул вбок, уступая дорогу. Взвился и опал к его коленям длинный конец серого шарфа, похожего на обрывок веревки. Кумбарович отчего-то передумал выходить и отступил к своему столу. Незнакомец, продолжая держаться за горло, сунул хрящеватый нос в дверной проем и хищно принюхался. Его изможденное лицо с ввалившимися колючими щеками, с красными воспаленными веками, было бледно и сердито. Серые длинные уши плотно прилегали к голове.

— К тебе, Паша! — поспешил предупредить Родионова Кумбарович.

Родионов и сам догадался, что посетитель к нему. С первого же взгляда он безошибочно определил, кто перед ним.

— Прошу, — сказал он обреченно и указал на стул.

— Константин Сущий! — представился незнакомец, усаживаясь на стул. — Отчество опустим, ибо псевдоним. У поэта есть отечество, но нет отчества…

В глазах незнакомца горел немигающий огонек, безумная искра, слишком знакомая Павлу. Они глядели друг на друга не отрываясь. Посетитель наощупь извлекал из сумки нервными худыми пальцами мятую, походившую по редакциям папочку.

Родионов весь поджался и подтянулся, однако скроил на лице приветливую улыбку:

— Стихи?

— Так точно! — звенящим от застарелых обид голосом подтвердил Сущий. — Именно стихи.

— Мы вообще-то, стихов почти не печатаем. — выдвинул слабую предварительную баррикаду Родионов. — Профиль не наш…

— Профиль, Мефистофель, картофель! — провозгласил противник. — Больше рифм не существует. Некоторые пытаются подсунуть кафель и портфель, но это прием нечестный, и даже, заметьте себе — не ассонанс!

При этих словах Сущий положил на стол папочку и прикрыл ее ладонью. Средний палец был отмечен глубокой лункой, изуродован от постоянного пользования карандашом. Перед Родионовым сидел профессионал.

— Эти стихи непросты, — продолжал Сущий. — Не каждый уразумеет и не всякий поймет. Единственный человек, который кое-что разглядел и одобрил, это Бердичевский, будь он проклят! Утащил, мелкая душонка, мою образную систему и обнародовал, выдавая за свою. Но она его подломила!.. Он в Кащенке сейчас, можете справиться… И, надеюсь, не скоро оттуда выйдет, ха-ха-ха…

Вежливая улыбка сбежала с лица Родионова, он стал серьезен и хмур.

— А знаете ли вы, что! — возвысил голос Сущий и стукнул кулаком по папочке. — Известно ли вам, что когда я творил вот это, температура у меня достигала до сорока одного градуса?

— М-м, — поиграл бровями Родионов, изображая уважительное и понимающее удивление. — Горение духа…

— Да будет вам известно, — наседал автор, — что когда теща устроила скандал, дескать, я жгу много света на кухне, я стерпел, да…

Кумбарович за спиною у гостя делал круглые глаза и вертел пальцем у виска. Павел хмурился больше и больше. Был уже один случай, когда подобный человек бросился на него через стол, целясь острием карандаша в лицо.

— Но когда дети стали меня дергать и донимать, когда жена стала вмешиваться, я немедленно…

— Позвольте матерьял, — холодно перебил Родионов.

— Всему свой час! — твердо возразил Сущий и взглянул зачем-то на часы.

Повисла напряженная пауза. Посетитель пожевал тонкими губами, словно бы раздумывая, давать или не давать труд свой на поругание.

Павел, скосив глаза, разглядывал рукопись. Было видно, что на ней пластали колбасу. Скорее всего, в «Сельских былях», подумал Родионов, приметив безжалостные глубокие надрезы и мутные жирные пятна на обложке. Это манера Кульгавого, редактора поэзии, только у него есть немецкая опасная бритва… Да еще эти засохшие брызги портвейна. Несомненно Кульгавый, кто же еще… А вот этот бурый полумесяц, это уже откуда-нибудь из эстетствующих, вероятно, из «Ноева ковчега», где поминутно пьют кофе и требуют от всех авторов исключительно верлибры…

— Час настал! — объявил Сущий и двинул рукопись к Родионову.

С двух строк все стало ясно, но Родионов сделал вид, что вчитывается, вытягивал губы трубочкой, наклонялся ниже и ниже, сдвигал брови. Откладывал страницу в сторону и снова тянул ее обратно, как бы для того, чтобы перечитать внимательнее.

Автор пристально следил за всяким его движением, привставал, помавал руками…

Через полчаса напряженной тишины Родионов перевернул последнюю страницу, заглянул — нет ли чего на обороте…

— Видите ли, — начал он осторожно. — Человек вы бесспорно одаренный. Стихи ваши действительно непросты. Очень верно вы пишете о том, к примеру, что когда на человека в темном подъезде нападают грабители и убийцы, у человека того невольно меняется выражение лица. Это наблюдение, несомненно, точное…

Автор судорожно дернулся всем телом, какая-то безумная надежда сверкнула в его взгляде, он сцепил дрожащие худые кисти…

И снова страшная волна жалости ударила Родионова под самое сердце, ему захотелось вымолить пощады для этого бедного человека, для его брошенных детей и жены… Он растерянно огляделся. В голом и неприютном углу, спиною ко всему миру, прилежно клонилась над столом Неупокоева. Каждый материал давался ей с огромным напряжением и неизменно отклонялся, возвращался на доработку, а то, что удавалось ей напечатать неизменно подвергалось сокрушительной и веселой критике на летучках…

— Тум-бурум-бурум! Тум-бум-бурум! — послышался вдруг из коридора приближающийся маршик. — Тум-бурум! Тум-м!..

Лицо Сущего окаменело. Он медленно стал приподниматься, напряженно глядя на входную дверь. Дверь широко распахнулась…

На пороге стоял маленький упитанный Бердичевский. На голове его горел и малиново переливался бархатный берет. В руках держал он аккуратный новенький саквояжик.

Увидев Сущего, он запнулся, улыбка спорхнула с его лица, он встревоженно оглянулся и крепко прижал к груди саквояжик.

— Здравствуй, ворюга! — раздельно и торжественно проговорил Сущий, не сводя с Бердичевского глаз…

Кумбарович молча выскользнул из кабинета. Павел все еще стоял в нерешительности, но взглянув на лица противников, тоже поспешил вслед за ним на двадцатый этаж, в буфет.

— Экий чудной раскоряка, — отхлебнув кофе, задумчиво произнес Кумбарович. — А гордый ведь!

— Знаешь что, Кумбарович, — вздохнул Родионов. — Ведь таких Бог любит. А уж сам-то он в своей правде будет до конца стоять. Он духом живет…

— Ты вернись к нему, напечатай рукопись. Вот шуму будет! Ладно, выкладывай, что там с подвалом…

Возвратившись через полчаса Родионов обнаружил у своего стола бодрого мужичка, который ютился на шатком стуле и вскочил тотчас при его появлении. Родионов вынужден был пожать протянутую сыроватую руку и, приняв самый суровый вид, уселся на свое место. День, похоже, складывался неудачно.

Павел мельком оглядел поле боя. У дверей лежал поваленный стул, чуть-чуть сдвинут был с места тяжелый шкаф. Клочок малиновой материи зацепился за торчащий из шкафа гвоздик. Больше никаких следов…

Только не давать ему читать вслух, забеспокоился Родионов, видя как гость его, сверкнув проплешинами, низко наклонился над портфелем, потянул из него рукопись, но тут же сунул ее обратно и выпрямился. Можно было предположить, что наклонялся он единственно затем, чтобы быстренько сменить лицо, настолько разительно преобразился его облик. Брови были сдвинуты, щеки налились вдохновенным багрянцем…

— Я для начала, для первого, так сказать, ознакомления, — проговорил автор и объявил сразу же, не дав Павлу вставить слово, — «Отчий воздух», часть первая, — и снова без паузы взвыл профессионально: «Я видел Крым и воздух чистый, где рано утром шар лучистый…»

— Продолжаю! — крикнул Родионов.

— Ну? — сбился декламатор и недоверчиво глянул на Павла.

— Примерно, в общих чертах, но вы следите за сутью, — предупредил Родионов. — Дальше у вас написано про то, что за границей воздух еще чище, в Швейцарии, к примеру… Как там красиво, ухожено и подстрижено… Нет, Швейцария не подходит, не ляжет в размер стиха. — поправился он. — Цейлон, может быть, или…

Брови у посетителя удивленно приподнялись, он быстро выхватил из портфеля свои листки, сверился. Затем перевернул страницу, пряча текст от Павла.

— Вы дальше говорите о том, что воздух родного Кузнецка для вас гораздо целебнее…

— Тагила, — поправил автор. — Где читали? Это стихотворение было обнародовано только в нашей районной прессе…

— Логика развития поэтического образа, — объяснил Родионов.

— Ну хорошо, — согласился автор. Отвел глаза в угол, подумал мгновение и, победительно усмехнувшись, потер ладонью об ладонь. — Я вам сейчас другое прочту. Уж это всем нравится. Нет такого человека…

— Про баню?

— Откуда вы догадались? — изумился собеседник и с тревогой уставился на Родионова.

— Ага, — не стал объяснять Павел. — Итак, простая деревенская банька. Веничек, каменка, духмяный парок… Бьюсь об заклад, что именно «духмяный»! Как славно выскочить голышом, да в студеную речку, да снова на полок и снова веничком, веничком… А в конце для контраста — городская ванна, дескать, совсем, совсем не то…

— Да, есть и про ванну, — поник автор.

Он растерянно открыл портфель, вяло порылся в нем, вытащил еще один листок, но, поколебавшись, сунул его обратно. Родионов, видя его муки, сдался:

— Вот что. У нас это никак не пройдет, Аблеев зарубит… Но попробуйте пристроить это в «Сельские были». Там есть такой Кульгавый Иван, его спросите. Он сам из деревни, — обнадежил он бедолагу. — Но никаких ссылок на меня…

Минут через тридцать, проходя мимо дверей «Сельских былей» приостановился. Оттуда доносилось бойкое декламирование и голос был именно его автора:

В чистом поле колос созревает,

Раздается жаворонка крик…

— Крик! — заорал вдруг Кульгавый. — Где ж вы это слышали крик жаворонка?! Что ж его, душат, что ли, вашего жаворонка?.. А он сопротивляется, кричит как раненый заяц… Вот что. Ага! — голос Кульгавого стал вдруг ласковым. — Вы вот что, несите-ка все это в «Литературу и жизнь». Там есть такой Родионов Павел… Но на меня не ссылайтесь ни в коем разе…

Родионов быстренько вскочил в лифт и снова уехал на последний этаж в буфет.

Он некоторое время сидел, погрузившись в себя, попивая кофе и рассеянно чертя что-то шариковой ручкой на белой салфетке, а когда опомнился и пригляделся, был немало удивлен тем, что из хаоса штрихов, теней и линий сам собою сложился тонкий и воздушный женский профиль.

Глава 3

Подопытные крысы

Благополучно проведя ночь на даче Розенгольц в Барыбино и «помелькав» на участке, Родионов, развесил по крючкам привезенные теплые вещи, а наутро налегке отправился в Москву. Дорога была довольно долгой и не очень удобной, поскольку Барыбино находилось километрах в пяти от железнодорожной станции, а автобусы в последнее время стали ходить редко и нерегулярно.

От метро Родионов возвращался домой, груженный тяжелой поклажей. Нес он в целлофановом пакете виноград, красный и белый, в другом пакете еще виноград, особенный, под названием «дамский пальчик». Кроме того, под мышкой левой руки была у него длинная желтая дыня, подгнившая сбоку. Эту гнильцу заметил он слишком поздно, когда далеко отошел уже от рынка, а потому возвращаться и требовать замены было поздно. В онемевшей правой руке находился у него еще и арбуз. Другой арбуз, который тоже пришлось ему купить, все-таки выскользнул по дороге и раскололся… Жалко было потраченных денег. А потратил он изрядно и, главное, не своей воле. Как-то все это случилось спонтанно и неожиданно. Он шел и удивлялся сам себе, поскольку вовсе не собирался ничего покупать, просто проходя мимо прилавка, замедлил шаг на одно только мгновение, залюбовавшись колоритным узбеком с круглыми жирными плечами, с сияющими, как бы намасленными щеками и хитрыми узкими глазками, которые чрезвычайно доброжелательно глядели на него.

— Что, — весело и беззаботно спросил Пашка и подмигнул узбеку, — сладкий виноград?

Этот праздный и ни к чему не обязывающий вопрос он бросил просто так, мимоходом, но в итоге после долгих и безуспешных попыток вырваться из цепких и ласковых рук узбека, вынужден был вытащить кошелек, купить и красный виноград, и белый, и особенный «сла-дки, как мед, ц-ца-х-х!» под названием «дамский пальчик». Был надрезан также арбуз, хотя Павел вовсе об этом не просил и всячески отпихивал этот арбуз от себя, но «ай, брат руским, сапсем нехорошо!.. Лично тебе, лично! От души… Арбуз кто теперь возьмет?» Пришлось взять арбуз. И в довесок длинную желтую дыню, которая как-то сама собою вкатилась на весы, удобно и ладно улегшись на бочок с гнильцой, и другой арбуз, поскольку все-равно «попробуешь, обязательно придешь. Зачем два раза ходить, ботинки тратить, сразу бери!.. Молодес! Яхши!..»

В каком-то светлом остолбенении и приятной расслабленности Пашка отошел наконец от прилавка, двигался по улице с безвольной виноватой улыбкой на устах. «Ладно, ничего, — думал он, — мне, конечно, всего не съесть… Надюшу угощу, Юрка Батрак поможет, ничего. Нормально… Яхши… В другой раз наука будет…»

За время отсутствия Родионова в доме произошли мелкие, но весьма важные для жильцов события, о которых Павел узнал тотчас, как только возвратился со службы.

— Ты представляешь, Паша, пришел, — рассказывала Любка Стрепетова, — скромный, тихий, шляпу в руках мнет. А руки красные, как у рака. Да и шляпа, знаешь… Бурая такая, войлочная…

— В бане, скорее всего украл, — пояснил Степаныч. — У меня раз в бане шубу уволокли, а в ней три тысячи казенных денег…

— Подожди, Степаныч, — попросил Пашка. — Ну и дальше что, Люб?..

— Ну, в общем, что дальше… «Позвольте, — говорит, — не более трех минут побыть наедине в комнате моей покойной двоюродной тети Клары…» «Пожалуйста, — говорю, — хоть час…» Кто ж мог подумать? И точно, как и сказал, не больше трех минут был, а потом ушел. У всех на виду, Паш!.. У всех на виду, вот что поразительно!..

— Да что ж тут поразительного? — не понял Родионов.

— Люстра! — крикнула Любка и горестно всплеснула руками.

— Старинная, бронзовая. Пуда два. Шесть рожков, — пояснил Степаныч. — Не считая стекла навешанного…

— Я в комнату — люстры нет! У всех ведь на виду! В каком кармане унес?!

— В каком кармане, Паш? — повторил и Степаныч, разведя руками. — Как еще гроб не упер старухин…

— А что, разве из морга не привозили ее? Я-то думал в мое отсутствие и похоронят окончательно… Что ж они тянут?..

— Вот именно! — поддержала Любка. — Как будто долгое дело смерть оформить… Какой уж день гроб этот торчит в квартире.

— Бардак в стране, — радостно подтвердил Степаныч. — Может, закопали уже, как бомжиху… Да тут, Паш, у нас целая баталия была…

Выяснилось, что самое главное произошло немного погодя. Вскоре после похищения люстры была предпринята официальная попытка реквизировать комнату Розенгольц, причем людьми посторонними, не имеющими к дому никакого отношения.

Трое неизвестных, очень похожих на тех, что выносили накануне тело покойной, только на этот раз все они были уже без усов, профессионально без всяких ключей вскрыв замок скорняка, проникли в комнату, но находились в ней недолго. Профессорша Подомарева, следившая за неизвестными в щелочку, оповестила полковника Сухорука, а тот поднял тревогу.

К счастью, неизвестные совершили ошибку с самого начала, и ошибка эта состояла в том, что явились они без всяких вещей, исключая кое-какой строительный инструмент, бывший у них в руках, да еще наушники, что висели на шее у одного из них. Если бы они, как это принято в таких спорных случаях, сумели внести и разместить в комнате хотя бы самый никчемный скарб, вешалку какую-нибудь и повесить на нее телогрейку, — вопрос был бы почти решен. Вряд ли кто-нибудь посмел тронуть эту самую телогрейку, потому что известны подобные случаи, когда суды признавали, что в подкладке выброшенной без спросу рвани хозяином были зашиты сто рублей. По крайней мере об одном таком случае писалось года три назад в газете «Ленинградский рабочий».

Словом, претенденты на освободившуюся жилплощадь проявили глупость и легкомыслие. Напрасно один из них размахивал перед носом у жены скорняка официальным ордером. Ордер этот был ею выхвачен и мгновенно уничтожен без всякого следа. Она и потом, в спокойной уже обстановке, так и не смогла толком разъяснить соседям это маленькое чудо бесследного исчезновения материи, произошедшее у всех на глазах.

Напрасно потерпевшие угрожали жильцам судом, напрасно один из них доказывал, что ордер-то самый временный, «всего на несколько дней, до получения полноценного жилья» — они были вытеснены из спорной комнаты, а потом и за пределы дома.

Тот же час решено было комнату освоить, во избежание новых вторжений.

— Тащи, Василий Фомич, своего лисопеса! — приказал Кузьма Захарьевич. — Занимай территорию. Официально. Подписи соберем…

— Да я!.. С меня… Эх!.. — обрадовался скорняк и кинулся к телефону.

Когда Родионов вернулся с работы, жильцы как раз проветривали коридор, открыв все окна и входную дверь.

На кухне, где в это время полковник доваривал борщ, слышался громкий разговор, связанный с происшедшими событиями.

Чернокнижник высказал опасение, что, привлеченные запахом свежих шкур лисопеса, на дом могут нахлынуть окрестные крысы. Тотчас разговор перекинулся на крыс, ибо замечено, что как только любой разговор на любую тему, коснется хотя бы косвенно темы крыс, тема эта немедленно и надолго становится главной и единственной.

— Я лично в «Огоньке» читал! — горячился Юра Батраков. — Этих самых крыс чем только не морили. Ядами, радиацией, водкой, наркотиками, лучами какими-то…

— Крысу не уморишь ничем, — вставил Степаныч, внимательно слушающий рассказчика и ожидающий только момента, когда можно будет встрять в разговор со своей историей. — На Львовщине крыс этих, поверите ли, пока через дорогу переходил, ботинки на мне съели… И какие ботинки! У самого Наполеона не было таких ботинок…

— Да помолчи ты, Степаныч! — досадливо отмахнулся Юра. — Тут серьезное дело… Так вот, Кузьма Захарович, они в лаборатории своей уже три поколения извели этих крыс… Лысые стали, вялые, не жрут почти…

— Так-так… — заинтересованно проговорил полковник, предвкушая интересную развязку.

— Ну и что ж бы вы думали? — томил Юра, оглядывая присутствующих. — Ну…

— Ну что ж бы мы думали? — нетерпеливо повторил и Степаныч.

— Представьте себе! — радостно воскликнул Батраков. — Ни с того, ни с сего в пятом поколении появляются от этих заморенных крыс… Тут пишут, что на порядок совершеннее, чем исходный первоначальный матерьял…

— Это как от майора сразу на генерал-майора. — пояснил Кузьма Захарьевич. — Где, ты говоришь, опыты ставили?

— Академия Наук! — Юра поднял забинтованный палец. — Там четко расписано, по дням и минутам… Так вот они сами удивляются. Думали, еще месяц-другой и крысы вымрут окончательно, а те наоборот, закалились, а потом в одну ночь прогрызли стальные прутья и дали деру!

— Ты скажи, звери!.. — восхитился Степаныч.

— Да-а, представляю себе крыс этих. — Кузьма Захарьевич внимательно поглядел в угол кухни. — В огне не горят… Надо бы, кстати, вон ту дыру заделать, Юрок… Давно тебе говорил…

— Так я к чему веду, Кузьма Захарович. — продолжал Батраков воодушевленно. — Это ведь притча получается, если вдуматься… От революции сколько прошло? Как раз четыре поколения!

— Партию не трожь, сынок! — посерьезнев, предупредил полковник.

— Да хрена ли с этой партией, Кузьма Захарович…

— У нас был один партейный, — снова влез Степаныч. — Ему, к примеру, два литра выпить…

— Да помолчи ты, старый хрыч! — озлился Юра. — Разговор-то серьезный здесь… Тут притча выходит, а ты лезешь со всякой дрянью…

— А кто на поминках нажрался? — напомнил Степаныч.

— Ванька! Внучок! — воскликнул полковник взволнованно. — То-то у него резцы сперва вылезли, а потом уж передние зубы… Действительно, притча получается…

— Пятое поколение, Кузьма Захарович, — обрадовался и Юра. — Я как разговор ваш с бабой Верой услышал давеча про зубы, сразу сопоставил.

— Так-так-так-так… — забыв про борщ, волновался еще больше полковник.

— В том-то и дело, что именно так! Они им еще покажут кузькину мать…

Чернокнижник Груздев, казалось, ничего не слышал, молча и хмуро доканчивал свою банку консервов. Отломил корочку хлеба и рылся ею на самом дне.

— Нет, — задумчиво сказал Родионов. — Нет, Юра. Доброе так не вырастает. Только хищное что-нибудь, безжалостное…

— А на хрена нам доброе, Пашка? На добрых воду возят. А нам! — он ударил кулаком по столу, отчего поморщился Груздев. — Нам нужны хищные и злые потомки. Мстители, Пашка. Так-то…

— Бойцы! — поддержал Кузьма Захарьевич и взмахнул черпаком, как булавою.

— Нас же первых и стопчут, — заметил Родионов.

— Нас и так давно уже топчут, — парировал Батраков. — Пусть уж лучше свои…

— Где ж тебя топчут? — возразил Родионов. — Церкви открыты, служба идет, книги нужные издают…

Кузьма Захарьевич и Юра дружно рассмеялись.

— С вами говорить, Павел, все равно что с дитем малым. — утирая выступившие слезы, снисходительно произнес Кузьма Захарьевич. — На Бога, стало быть, надеемся…

— На кого же еще? — понимая бесполезность намечающегося спора, тихо ответил Родионов.

— Нет, Паша. Партию надо заново строить… Честных коммунистов…

— Э-э, Кузьма Захарович, не то! — перебил Батраков. — Коммунизм масоны придумали. Тут нужна другая политика! Надо созывать Земский собор, объединять всех честных людей…

— Надо всех блядей этих сперва перестрелять, — вмешался Степаныч.

Груздев бросил пустую банку в мусорное ведро бабы Веры и пошел к дверям. После мордовских лагерей он не выносил никаких разговоров о политике.

Родионов же к политике и ко всякого рода партиям и движениям относился абсолютно равнодушно. Слишком отчетливо видна была здесь непрекращающаяся борьба мелких самолюбий, хотя бы она и вдохновлялась целями самыми грандиозными, к примеру, целью завоевания мирового господства. Для Родионова история двигалась сама собою, как движутся материки или тектонические пласты, и при любых раскладах — в конце ее с неизбежностью ожидал Апокалипсис.

Порою жизнь ловила его в свои капканы и петли, но выпутавшись из них, Павел еще дальше отбегал от этой самой политики. Весь вопрос заключался в том, чтобы как нибудь отодвинуть подальше Судный день, и здесь лично от Родионова зависело очень немногое, и усилия его относились преимущественно к устройству собственного внутреннего мира.

Стоит ли человеку слишком переживать об этой надвигающейся катастрофе? — задумывался он и отвечал сам себе: — Бог знает… Если она застигнет нас самих, то не очень и жалко. Детей вот жалко, внуков… Может быть, правнуков. Самую чуточку праправнуков, ну а дальше никакого родства и сочувствия, горите вы синим пламенем, если такие кретины…

Однажды, лет пять или шесть тому назад, в самый разгар свободы Павел Родионов невольно принял участие в одной политической акции, вернее, как уже говорилось, жизнь сама затянула его в эту петлю.

Как-то гулял он без всякой цели по центру города, дивясь происходящему, и путь его неожиданно пересекся с маршрутом шумной мятежной демонстрации. Еще издали услыхал Пашка вокзальные мегафонные команды, невнятные, но грозные, увидел колыхание знамен, густые толпы людей, воздевающих к небу сжатые кулаки. Оппозиционный баритон яростно клокотал, стоя на грузовике, указывая рукою на кого-то далекого и невидимого врага.

Из окошек многочисленных коммерческих палаток выглядывали настороженные чернявые головы, внимательно отслеживая движение масс. Большинство палаток были безжизненны, наглухо заперты, а хозяева их прохаживались поблизости, поигрывая связками ключей, поплевывали на тротуар. Многие, напустив на себя равнодушный вид, сидели на корточках у бордюров, косились на проплывающую мимо массу людей с транспарантами.

Пашка прибавил шагу.

Грянул праздничный марш, толпа колыхнулась, ряды стали выравниваться. Родионов сошел с тротуара, ринулся наперерез толпе, пытаясь проскользнуть на другую сторону улицы к своему переулку. Его тотчас ударили в правый бок, он едва удержал равновесие, разворачиваясь на месте и прорываясь к заветному берегу. Его еще раз ударили, теперь уже в левый беззащитный бок, Родионов покачнулся и испугался, что сейчас его стопчут. «Нужно остановиться, — вспомнил он деревенскую мудрость, — когда стоишь на месте и не двигаешься, табун ни за что не стопчет…» Но это был никакой не табун, его смяла толпа и понесла с собой. Узловатый хромой старик, чувствующий себя здесь, как рыба в воде, вертко подскочил к нему, сунул в руки древко с портретом мучительно знакомого толсторожего деятеля.

— Молодежь с нами! — прокричал кто-то в толпе, сверкая безумными глазами. — Не отдадим!

Судорожно сцепив пальцы, Пашка поднял портрет повыше, подстроил ногу под уханье барабана. Хмельная волна понесла его, он чувствовал, что сам уже криво и бессмысленно улыбается, орет что-то вместе со всеми, увлекаемый всеобщим настроением, коллективным заразным безумием, не в силах противиться ему.

Его вклинило между двумя перекрикивающимися человеками, он услышал обрывок их разговора:

— Море Лаптевых! — кричал человек слева в самое ухо Родионова.

— Што? Га? — переспрашивали справа.

— Море Лаптевых у них есть! Ни у кого во всем мире нет моря Лаптевых, а у них есть!..

— А! Точно! — обрадовались слева. — Лапти! Ха-ха-ха!..

Его несло и кружило как щепку в самом фарватере.

— Где Грыбов? Куда делся Грыбов? — тормошил его за рукав энергичный писклявый толстяк.

Родионов вдруг опомнился и огляделся. Молча сунул в руки толстяка свой плакат и медленно стал пробираться к спасительному краю, преодолевая водовороты и воронки. С огромным трудом выбрался он на чистое место, и еще некоторое время шел параллельно демонстрации, дивясь на дикие выражения лиц, на остервенелые, осклабленные, кричащие рты. Рядом с ним шел благородный седой старик с портфелем и точно так же, как и Пашка, удрученно глядел на толпу. Бедняга, пожалел его Пашка, какой-нибудь университетский профессор, словесник… Тоже ему все это дико, этот массовый психоз…

— Дикое зрелище, не правда ли? — сочувственно обратился он к профессору.

Профессор внезапно преобразился, злобно сощурился и, схватив Пашку за рукав, заорал истошно:

— Радикал!

Пашка дернулся, еще раз дернулся, но враг держал его надежно.

— Провокатор! Враг! Красно-коричневый! — лаял он в толпу, цепко придерживая вырывающегося изо всех сил Родионова.

— Держи провокатора! — закричали из толпы и несколько боевиков отделились от демонстрации, побежали растопырив руки к Пашке.

— Бей комуняку!

Родионов рванулся изо всех сил, пнул профессора ногой под коленную чашечку, отчего тот разжал наконец свои клешни. Пашка кинулся в ближний двор, чувствуя за спиной горячее дыхание и слыша топот преследователей. С трудом оторвался он от погони, выскочил на чистую улицу, нырнул в маленький скверик и проворно вскарабкался на дерево.

Где-то далеко за домами шумела опасная толпа, невнятно рокотали мегафоны, ухал барабан. Туда скорым шагом стремились случайные гуляки, праздные прохожие, поглядеть, в чем там дело.

Пашка часто дышал, ухватившись за ствол, готовый при малейшей опасности взлететь еще выше и укрыться среди густых ветвей, поближе к вершине…

Тело его медленно освобождалось от хмельных нервических чувств, которых оно незаметно нахлебалось за время недолгого шествия в толпе.

Все, решил он, никакой политики. Работа, дом. По воскресеньям — рюмка водки перед обедом.

Эти давние события и теперь еще волновали его тем, что он тогда так ясно разглядел в толпе людской «улыбку зверя», усмотрел в кипении ее признаки будущей всеобщей анархии, «взбаламученного моря», из которого и явится тот, страшный, все время побеждающий и торжествующий, но обреченный изначально на поражение и погибель. «Демон-страция» — встреча демона…

Родионов двинулся к дверям.

— А вы куда, Павел? — крикнул Кузьма Захарьевич. — Как насчет борщеца?

Полковник снял с плиты большую кастрюлю, в каких хозяйки обычно кипятят простыни и пододеяльники, и понес к столу.

— Спасибо, Кузьма Захарьевич. — отказался Родионов. — Что-то нет охоты…

— Я, полковник, пищей не питаюсь. — отказался и Юра от предложенного борща.

— Да, Павел, чуть не забыл… — установив кастрюлю на стол, хлопнул себя ладонью по лбу полковник. — Вам раза три звонила какая-то Ольга. Будет еще звонить то ли в семь, то ли в пять… Просила ждать…

— Паш, поди сюда! — позвал Юра странным голосом. — Дай-ка карандашик.

Родионов протянул ему шариковую ручку. Батраков засопел, чиркая какую-то фразу на полях газеты. Написал, поставил в конце три восклицательных знака, а на четвертом ручка хрустнула в его забинтованных пальцах.

«Не связывайся с ней!!!» — прочел Родионов, повернулся и медленно пошел прочь.

Глава 4

Ночные звонки

Первой мыслью Родионова было подождать и перехватить Батракова в коридоре, выяснить, отчего именно он должен «не связываться с ней», но боязнь услышать какую-нибудь безнадежную страшную правду остановила этот порыв. Никакой правды, которая могла отнять у него Ольгу, знать он не хотел. Вероятнее всего, у Батракова ее и не было, но — вдруг… Но вдруг.

Как бы в ожидании надвигающейся беды и потери замерло сердце, и поселилась в нем сосущая пустота, жадный вакуум. Что-то похожее было с ним много-много лет назад, когда мать неожиданно, по какой-то случайной оказии заскочила на полчасика к нему в детдом и неискренне пообещав, что завтра обязательно заедет на обратном пути, оставила чудесный подарок — новенькое красное ружье, стреляющее пробками. И тотчас после ее ухода оцепеневшего от разлуки Пашку обступили галдящие детдомовцы, вывернули ружье из бесчувственных рук и оно пошло гулять, каждый дергал никелированный шарик затвора, пробка со звонким крепким хлопком выскакивала из ствола и повисала на короткой нити. После этого более рослый детдомовец вырывал ружье из рук стрелявшего, и оно уплывало все дальше и дальше от опомнившегося Пашки, который сам толком не успел разглядеть его и ни разу не оттянул шарик затвора. Напрасно Пашка тянул руки, пытаясь пробиться сквозь безжалостную, отпихивающую его толпу. О нем все уже забыли, досадливо отбрыкивались локтями, а потом вся стая понеслась вверх по лестнице. В последний раз мелькнуло красное ружье в цепких обезьяньих лапах Балакина и пропало за поворотом.

Перед отбоем кто-то подбросил ему на койку поруганные и растерзанные обломки, и Пашка молча и бесполезно прикладывал и прилаживал распадающиеся части. А кругом в зыбком и горячем от слез мареве с воем и визгом носились ненавистные враги, бились подушками, торжествовали. И кто-то особенно назойливый то и дело спиной наваливался на Пашку, отбиваясь от наседающих неприятелей, вскакивал, уклонялся, и тогда Пашка получал удар по голове. Но он не оглядывался, сидел в полном бесчувствии, с бессмысленной настырностью приставляя раскуроченный ствол к остаткам красного приклада.

Родионов размотал длинный провод и перенес телефонный аппарат в свою комнату. Время приближалось к пяти. Он сидел на диване с напряженными мышцами, выпрямив спину, следил за секундной стрелкой и косился на телефон, который казалось, тикал, как часовой механизм бомбы.

Мысли его были отрывисты и смутны, припомнилась ни с того ни с сего давняя история, когда он, поддавшись мгновенному искушению, похитил из отдела кадров чью-то неосторожно оставленную китайскую авторучку и вынес ее в боковом кармане плаща. И в тот же день в переполненном троллейбусе она хрустнула в кармане и истекла черной кровью. А он, глядя на испорченный плащ, ничуть не удивился, потому что ожидал чего-нибудь в этом роде, какого-нибудь соразмерного преступлению возмездия…

Ровно в пять телефон взорвался и Родионов, не заметив как в его руках оказалась телефонная трубка, крикнул:

— Алло! Слушаю…

— Це отдил кадрив? Га? — напомнил ему об украденной авторучке заблудившийся мужской голос.

— Ошибаетесь. — с неприязнью ответил Родионов.

Он поднялся с дивана и принялся ходить по комнате, изредка поглядывая на черный телефонный аппарат. Потом он смотрел на часы и чем дальше уходила от роковой и битой цифры пять часовая стрелка, тем легче и раскованней становилось у него на сердце. Еще один козырь был у него в запасе — семерка.

«Пятерка, семерка, туз…» — бубнил Родионов, расхаживая из угла в угол.

В шесть заглянул Кузьма Захарьевич, облаченный в просторные новенькие трусы и синюю футболку.

— Кросс. Отмена! — отрывисто крикнул Павел. — Звонок!.. Жду.

— Понимаю. Ферштейн! — так же лаконично откликнулся Кузьма Захарьевич. — Завтра?..

— Хорошо. Гут! — согласился Родионов, выпроваживая полковника. — Удачного бега, Кузьма Захарьевич! — пожелал он вдогонку и, не разобрав ответа, кинулся к ожившему телефону.

— Це ж отдил кадрив! Га? — домогался упрямый ослиный голос.

— Пока ты там гакаешь, кретин, москаль жрет твое сало! — грубо оборвал его Родионов и шмякнул трубку.

По мере приближения часовой стрелки к цифре семь напряжение снова стало нарастать, тем более, что телефон звонил теперь почти беспрерывно, так что Павел устал уже повторять свое «ошиблись» на вопросы об аптеке, сберкассе, булочной… Голоса извинялись или, злобно чертыхнувшись, пропадали в темных лабиринтах, в дебрях перепутавшихся телефонных сетей.

— Дэвушка, когда прибудет двадцать шэстой из Баку? Семнадцатый вагон…

— Никогда, — мрачно сказал Родионов. — Никогда к нам больше не прибудет семнадцатый вагон. Число жертв уточняется…

По-видимому, что-то произошло на телефонной станции. Может быть она уже давно пробивается к нему, но чей-нибудь отвратительный грубый голос хрипит ей, что она ошиблась, что такого здесь нет, не было и никогда не будет… И она, измучившись, навеки отходит от телефонного аппарата.

Перемогая время, Родионов протомился до двенадцати, до той последней черты приличия, заступить за которую мог разве что невнимательный ко времени пьяница, простодушно полагающий, что весь мир так же весел и открыт для дружеского разговора, как и он сам в эту праздничную минуту бытия.

Двенадцать пробило из комнаты полковника и наступила уже окончательная тишина. Это была качественно иная тишина, не дневная, а полунощная, полная мистического напряжения, загадочных тихих вздохов, потрескиваний, невнятного шелеста и дуновений.

Ждать дальше не было смысла.

Установив телефон на стуле подле дивана, Родионов безуспешно пытался заснуть. Между тем он знал самый верный способ засыпания и всегда мог в течение трех минут заснуть в любых условиях. Нужно было просто ни о чем не думать. Этому научиться на первых порах невероятно трудно — изгнать из головы всякую мысль и образ. Обрывки их так и лезли, важно было не дать им разрастись, пустить корни и отпрыски, тут же глушить и корчевать их, при этом стараясь не думать о том, что не надо думать… В таких борениях мозг уставал и сдавался очень скоро, сознание угасало и наступал сон. Наутро он мог только вспомнить, что уснул быстро, неприметно растворившись в нигде.

Но на этот раз испытанное средство не подействовало. Родионов извертелся, перекладывая подушку.

Часы у полковника ударили два раза, а потом под ухом у него взвизгнул близкий звонок. Не успев прийти в себя, Павел схватил холодную трубку, которая заранее уже о чем-то взволнованно трещала, пока он подносил ее к уху.

— Что? — хрипло спросил Родионов.

— Не время спать! — скомандовал взвинченный голос.

— Как же? — неопределенно ответил Павел, пытаясь сообразить, кто же это звонит. — Ты откуда?

— Из клиники, — по-прежнему взволнованно сообщил голос и добавил, не тратя времени на паузы. — Из наркологии семнадцатая двадцатый корпус понятно дело?

Голос был мучительно знаком, но Павел все никак не мог зрительно представить себе обладателя этого голоса. Он встряхнул головой, освобождаясь от последних остатков дремы. Если из наркологии, значит, пьяница… Но голос явно не Аблеева. Кто же это?

— Что, опять запой? — нейтрально поинтересовался Родионов, выгадывая время.

— Да как сказать… — отмахнулся голос. — Ты вот что… Ты мне как последний брат родной, больше у меня никого нет, — зачастил голос и Родионов почувствовал, что готовится какая-то для него петля. Просто так, без задней мысли, родным братом не назовут. Да и не было во всей Москве человека, с которым Павел когда-либо братался…

— Ты бы мог меня навестить, семнадцатая корпус двадцать! — приказал голос.

— М-м, — мычал Родионов, понимая, что вляпался, что хочешь не хочешь, а ехать придется. Больного навестить — долг каждого. — Ладно. Как ехать-то?

— Как ехать? — глухо, по-видимому в сторону, спросил у кого-то голос.

Вокруг трубки загалдели далекие встревоженные голоса, вспыхнул и угас яростный мгновенный спор.

— Каховка! — крикнул в трубку посторонний баритон.

— Каховское метро! — прорвался к телефону резкий альт.

— Метро Каховская, — подытожил знакомый голос.

Кто же это, морщил лоб Родионов.

— Ладно. Заеду, но ненадолго, — согласился он обреченно.

— Ты братом скажись. — учил голос. — Ты, брат, теперь мне и вправду брат родной…

Эта навязчивость стала Павла пугать, тем более, что голос почему-то утратил уже всякую знакомость, стал чужим и враждебным.

— Что привезти? — сухо спросил Родионов. — Книги какие?

— Книги?! — удивленно ахнул голос, будто ослышавшись.

И тотчас снова загалдели тревожные посторонние голоса, сторожившие, по-видимому, с напряженным вниманием каждое слово.

Скорее всего, из кабинета главврача звонят, подумал Родионов, представив полутемный кабинет, мерцающее стекло медицинских шкафов в слабом свете уличных фонарей. Спящую в дальнем конце коридора дежурную медсестру. И эти нервные фигуры, сосредоточившиеся вокруг телефонного аппарата.

— Водочки. — подсказал посторонний баритон.

— Две водочки! — выкрикнул опытный альт.

— Пару водочки, — ласково согласился с ним и знакомый голос, переставший быть знакомым. — На твое усмотрение, сколько хочешь привези…

Кто же это, соображал Павел, перебирая в уме знакомых алкоголиков. Может, автор какой-нибудь… Но не полезет никакой автор так нагло брататься…

— Но ты же лечишься! — запротестовал Родионов. — Тебе же нельзя водки!

— Ой, Костыль, бля бу, хоть ты мораль не читай! — разозлился голос. — Я тебя сколько раз… А когда ты наблевал в метро…

— Какой Костыль? — взвился Родионов. — Я никакой не Костыль!

— А я кто, по-твоему? — едко спросил голос. — Пушкин, что ли? Брось ломаться, Костыль. Слово же дал, сука!..

— Я вам никакой не Костыль! — резко и зло перебил Родионов. — И прекратите звонить по ночам, тут коммуналка все-таки!

Он медленно понес трубку в темноте, нащупывая, куда ее положить. Трубка верещала в три голоса, взволнованно тукала, клокотала… Павел нашел ложбинку на аппарате и твердо надавил кнопку, убивая ненавистные наглые голоса.

Он долго лежал в темноте, постепенно остывая от раздражения. И снова потекли туманные образы, снова думал он об Ольге… Снова ударил звонок.

— Слушаю, — сказал Родионов.

— Костыль, мы тебе яйца оторвем, паскуда! Чтоб в семь утра…

Павел равнодушно положил трубку.

Тишина стояла в квартире, но это была уже тишина предрассветная, чистая. Где-то на Каховке толкались и ругались, дозваниваясь до Костыля…

Опять заверещал наглый звонок. Родионов быстро схватил трубку, еще не остывшую от предыдущего разговора и яростно зашипел в нее:

— Коз-злы хреновы! Магнезия вам в задницу…

— Павел, Павел!.. — удивленно и укоризненно перебил его чистый, выпевающий слова, изумительный голос. — Что там стряслось?..

И пусто стало в груди у Родионова, только гулко и часто застучало под самым горлом сердце. Вот и позвонила, думал Павел, и как же это глупо — звонить на рассвете. Все-таки прокололась — оригинальничает. Стало быть, есть у нее и слабина…

— Привет, — сказал он. — Привет тебе, привет…

Глава 5

Мечта

Рассказ о жизни человеческой всегда замешен на чувстве утраты и печали. Печаль, конечно же, не в том, что жизнь сама по себе бывает грустной, а в том, что рассказ о жизни — это всегда рассказ о прошедшем.

Память ходит по излюбленным протоптанным дорожкам, всякий раз что-то попутно переставляя и прихорашивая, и редко забредает в места дикие и неухоженные, заросшие сорной травою, волчьим кустарником, а если и оказывается там случайно, то спешит поскорее выйти на свет, на знакомую и безопасную тропинку.

Но сколько бы ни старалась она окультурить и облагородить свои обширные владения, всегда останутся там унылые мрачные заросли, укромные темные углы, куда лучше не заглядывать, которые лучше обойти стороною, не соваться, забыть и уж тем более не водить туда посторонних.

Память большая мастерица по части всякого рода украшательств и перестановок, но как бы она ни старалась, не в ее силах переставить горы и выровнять рвы, она всегда лишь скромный смотритель, сторож заброшенного сада.

Как и всякому человеку, Павлу Родионову хотелось бы многое изменить в своем собственном прошлом, как следует отредактировать свою жизнь. И дело не в том, что были в этой жизни страшные преступления, умышленные злодеяния, их, конечно же, у Родионова не было и быть не могло. Но столько лишнего, ненужного, пустого было в этом прошлом, столько бесполезных и долгих блужданий, потерянных понапрасну сил, растраченного времени. О, если б можно было невидимкою отправиться в прошлое, разыскать там одного слишком мечтательного парнишку и как следует встряхнуть его за плечи — опомнись, дружок!.. Делай вот это и это, читай вот эти книги… А вот сюда не суйся. И не смотри это глупое кино, потому что родится из-за него в сердце твоем вредная, дурацкая мечта, которая так отравит все твое будущее.

Он обустроил и обставил мебелью эту свою глупую мечту, ясно видел — чердачную комнатку с полукруглым окном, небольшой, заваленный бумагами письменный стол. А вот и сам он, герой, беспрерывно стучит на машинке, сидит в сизом облаке табачного дыма. Чашка остывшего кофе на столе… К утру надо сдать статью. Серый рассвет показывается в мутном оконце, Павел распахивает форточку и в комнату врывается грохот и рев цивилизации, сигналы автомобилей. А он опять закуривает, допивает кофе и откидывается на спинку кресла. Готово. Злодеи разоблачены, их ждет возмездие. Комната полна дыма…

Маленький Пашка нехотя возвращается в скучную реальность. Как жаль, что надо сперва вырасти, стать взрослым, окончить университет, ждать много-много лет, пока все это осуществится в его жизни. Он выходит на сырое от росы крыльцо, равнодушно глядит кругом. Видно очень далеко, потому что дом тетки Марии стоит на высоком берегу. Внизу в тихой речке, с берегом заросшим ракитами, плещет сонная рыба. Медленно сплывает вниз по реке белый густой туман, ветерок отхватывает от него розоватые клоки и относит к стогам. За рекой берег пологий, плавно поднимается на холм, за этим холмом еще один холм, за ним еще и еще холмы в темных купах деревьев и кустарников. А над всем этим сельским убожеством и захолустьем широкая холодная заря, у горизонта всплывает огромный темно-красный шар солнца, на который можно еще смотреть не прищуриваясь. Мокрый сад у дома светится ледяными яблоками. Трепещет листва рассветной дрожью и тут же затихает. Пашка срывает, походя, с прогнувшейся ветки золотой налив, равнодушно надкусывает брыжжущую соком мякоть и, громко чавкая, снова думает о волшебной чердачной комнатке, полной творческого дыма и чада…

Глава 6

Убыстрение времени

Она была в казино «Бабилон», где только что проиграла триста долларов.

— Пустяк, конечно, — сказала она. — но все равно обидно… Извини, что поздно звоню… Или рано… Рано или поздно, а вот я позвонила… Не люблю проигрывать…

— Ничего, — ответил Павел. — Дело наживное… Я так и думал, что ты рано или поздно позвонишь…

— Я позвонила совершенно случайно. Выпила вина, вот… И проиграла. Вернее, сперва просадила деньги, а потом…

Больше моей месячной зарплаты, прикинул Родионов. Все верно — девушка была не его круга. В эти последние дни его все настойчивее донимала дума — как разбогатеть. Такие мысли посещали его и прежде, но они не были насущными. Это были размышления о богатстве отвлеченные и праздные. О том, к примеру, что русские почему-то не любят быть богатыми. Для них деньги не так важны, как для какого-нибудь грузина, которому совестно перед соседями за свою бедность. Тот считает себя неполноценным, да так, впрочем, к нему и относятся окружающие соплеменники. У них богатство как бы является качеством человека…

Родионов понимал, что просто так богатыми люди не становятся, что для этого приходится жертвовать какой-то очень весомой частью существования. Ладно бы эта весомая часть выражалась только в количестве времени, которое нужно отдать в обмен на материальное богатство. Но вся история человечества убеждала его в том, что платить всегда приходится цену непомерную, едва ли не отдавать за это саму душу. Свою бесценную, единственную душу за этот истлевающий неверный прах.

То пространство мира, где вертятся большие деньги всегда отпугивало его, ибо именно там ютилась смертельная опасность, именно туда слеталась на своих метлах всякая сволочь — к призывному болотному огню, там клубились скопления темных и алчных энергий. Недаром в слове «сокровища» ясно звучит «сукровица» и «кровь»…

Нужно искать безопасный и скорый метод обогащения. И опять услужливо шевельнулись в его гуманитарном мозгу три давно уже взлелеянных им плана: первый — найти кошелек, второй — выиграть в лотерею, и третий — взять откуда-нибудь…

Когда Родионов услышал про эти так легко проигранные деньги, о которых и сказано-то было вскользь, с улыбкой — душа его замкнулась и затосковала, вспомнилось предостережение («не связываться с ней!!!»), и та стена, что изначально стояла между ним и Ольгой, из стены условной, психологической превратилась в непреодолимую каменную кладку. Но именно эта окончательная и осознанная до последней ясности непреодолимость ее, полная безнадежность и бесперспективность дальнейших отношений в одну секунду вырвала Родионова из круга обычного существования и переместила в совершенно иную плоскость, где жизнь течет по искаженным законам, где именно эти три нелепых плана оказываются вполне реальными и легко осуществимыми. Ибо там все возможно.

И споткнувшись на нескольких первых фразах, Родионов вдруг почувствовал особое раскованное вдохновение, с каким, должно быть, влекомый на эшафот оборванец напоследок на равных и даже с некоторым справедливым превосходством разговаривает с королем…

Он вдруг почувствовал это свое превосходство, быть может, мнимое, над легкомысленной недоступной красавицей, ничего не знающей об истине и не желающей ее знать, необразованной, ограниченной, пошлой…

Так, по крайней мере, определил он ее для себя, а потому разговаривал с веселой злой иронией, радуясь тому, что она и не понимает всей глубины и тонкости его иронии, смеется вовсе не там, где должно, ахает в неподходящих местах, верит заведомой чепухе…

Очень скоро выяснил он, что душа ее напичкана всей той модной и расхожей дрянью, которая особенно множится в эпохи смутные и нетворческие, той дрянью, что расплодилась в последнее время — экстрасенсами, белой и черной магией, тибетскими тайнами, космической энергетикой и прочими темными суевериями.

Что круг ее чтения ограничен дамскими романами, что вообще в искусстве она больше всего ценит «декаданс и серебряный век»…

И в порыве своей вдохновенной и пустой болтовни он как-то не заметил того, что говорит-то в основном только он, а она больше ахает да поддакивает.

Но что более всего развеселило Павла, так это ее сдержанное одобрение его кособокой детской мечты о чердачной комнатке и полнейшая глухота к его тоске по утерянному раю…

Он выбрал, как ему показалось, верный и подлый план обольщения, начав с того, что заговорил о древней тайне, которая заключена в имени Ольга, а затем, все более и более вдохновляясь, перешел к ее внешности и, расспросив о форме ее ногтей, заочно предсказал ей счастливое, хотя и сумбурное будущее, предупредил о завистливой подружке, отметил артистичность натуры, но посетовал на излишнюю доверчивость к людям…

Вся эта расхожая чушь вызывала живейший откик в ее бедном сердце. «Да-да, подружка… доверчивость… Все верно, именно так…»

Как же он не почувствовал тогда ее иронии?!

— Вот что, Ольга, — в конце концов сказал он, — по телефону многое не скажешь, мне нужно видеть тебя и осязать…

— Да, можно…

— Завтра?

— Родионов, завтра во Дворце — «Апокалипсис». Последнее представление. Если сможешь добыть билеты, то в половине седьмого у входа…

— Лучшие места!

Ольга недоверчиво хмыкнула и попрощалась:

— До завтра, Родионов…

А завтра уже светило в оконо. Родионов, вполне довольный собой и своим удачным разговором, своим острумием и находчивостью, приплясывая, ходил по комнате, потирая похотливые руки. Сунулся в шкаф выбрать подходящую одежду, но выбора, в сущности, и не было — все те же джинсы, футболка, куртка. Годится. Спать совсем не хотелось, но день предстоял долгий и вечер ответственный. Он задернул легкие занавески и, чихая от осыпавшейся пыли, направился к дивану, спихнул с подушки спящего кота Лиса. Тот, не вполне пробудившись, громко заурчал, примостился в головах, засипел всеми своими кошачьими хрипелками и спустя пару минут убаюканный Родионов уже легко и счастливо заснул одновременно с котом.

Он стоял на высоком солнечном пригорке и видел сразу все четыре стороны света. День был ясным, безоблачным, вокруг жужжали мирные насекомые. Но тревожное нарастающее напряжение скапливалось в этой слишком мирной и идиллической тишине. Вот что-то сдвинулось, слабый посторонний призвук послышался в привычном жужжании, дальний подземный гул, и гул этот двигался от горизонта. И внезапно стали набухать края земли, сворачиваться. А в образовавшуюся щель между краем неба и земли прорвались косматые языки пламени. И грохот заполнил всю вселенную, огненный вал со всех четырех сторон стал накатываться на застывшего от ужаса Родионова…

Павел проснулся, и несколько мгновений еще трепетал в нем этот ужас, сумевший прорваться в реальность, но стремительно теряющий в ней свою живую силу. Не более трех минут длился этот сон, а между тем прошло шесть земных часов. Было уже далеко заполдень.

С полотенцем на шее отправился Родионов в ванную, долго стоял под душем. Заглянул на кухню, чтобы поставить чайник. Кузьма Захарьевич, не торопясь, хлебал дымящийся борщ. Юра Батраков, сидя в своей уютной нише, предавался обычным размышлениям вслух. Скорняк стоял у плиты, что-то помешивая в черном чугунке деревянной палкой, слушал внимательно, скептически склонив набок голову и недоверчиво поглядывая на Батракова поверх очков.

— Я, Паш, толкую им о сути открытий в науке и технике, — обрадовался Юра новому слушателю. — Никак вдолбить не могу в их башки…

— Что ж тут понимать, — задержживая ложку на весу, проговорил полковник. — Суть очевидна. Удобство жизни, комфорт… Машины…

— Но я же просил главную суть! — наседал Юра.

— Облегчение ручного труда.

— Не то, Кузьма Захарович. Сдаешься? — не терпелось Батракову. — Так я тебе скажу проще. Главная суть — убыстрение жизни!

— Что еще за убыстрение? — не понял полковник. — Ну, в общем-то…

— Убыстрение, вот в чем вся суть. — перебил Юра. — Примеры? — спросил он сам у себя и сам же себе ответил. — Пожалуйста, примеры: компьютер… Хотя, нет. Для начала возьмем что-нибудь попроще. Фотографию. Щелк, и готово. Не надо кистью махать, все гораздо быстрее… Или метро, сел и через полчаса на другом конце Москвы. А взять самолет, ракету…

— Мысль. — подал голос скорняк.

— Что мысль? — сбился Юра.

— Мысль всего быстрее.

— Да не лезь ты! — поморщился Батраков. — Не о том же речь… Теперь возьми пулемет. То были стрелы, пики… А тут нажал курок. Или из пушки пульнул снаряд — роты нет.

— Ну, роты не роты… — засомневался полковник.

— При удачном попадании, — поспешил исправиться Юра. — При удачном, Кузьма Захарович, попадании…

Зашедшая на кухню баба Вера тоже заслушалась, стоя с веником в руках.

— Трактор, — перечислял Юра. — Прицепил шесть плугов, пошла пахота. Убыстрение? Так точно. Не соха же. Теперь следи за мыслью дальше. Кран повернул… — Юра поднялся, подбежал к мойке и включил кран. — Пожалуйста, горячая вода, не надо греть, тратить дрова… Тоже убыстрение…

Кран, однако, только зашипел и вода не потекла. Ни горячая, ни холодная. Все дружно засмеялись.

— Неважно, — серьезно сказал Юра. — Суть все равно ясна. Телевизор. Новость в одну секунду во все концы земли…

— А лекарство? — спросила баба Вера.

— Убыстрение лечения, — тотчас объяснил Юра. — Моя теория ко всему подходит, в этом ее сила. Укол, антибиотик, встал, пошел…

— Встал, пошел? — опять влез скорняк. — У меня дядька…

— Причем тут твой дядька?.. Ты еще тетку вспомни… Я про общую суть говорю. Теперь компьютер. На кнопку нажал, пожалуйста — сумма, разность… Миллиарды…

— Мельтешение, — сказал полковник, которому разговор наскучил. — Суета. Все скачет, торопится, а дальше что?

Глава 7

Надежда

До выхода оставалось часа три, и Родионов, присев к столу, чтобы как-то занять это время, незаметно увлекся. Первое, что он сделал — принялся исправлять имя главной героини. Зачеркивал Ирину и печатными буквами выводил сверху — Ольга. Ольга сказала, Ольга подумала, Ольга вошла, Ольга улыбнулась… Потом перешел к более тонкой и деликатной работе, нужно было как-то затушевать слишком легкомысленное начало повести, утяжелить его, избавиться от излишнего ерничества и пошловатого юморка, потому что, повесть его, по мере продвижения сюжета, все более приобретала черты трагические…

Кто-то тихонько вошел в комнату, остановился на пороге.

— Входи, Надюша, — сказал Павел, не оборачиваясь.

— Звонила она? — спросила Надя.

— Мысленно, — отозвался Родионов, вычеркивая абзац. — Это же просто повесть, вымысел.

— Ну и что он ей сказал?

— Про свое детство…

— Зря. Ему надо было про нее расспрашивать… Если красивая, значит, глупая, а если глупая, то любит, когда про нее говорят. И вообще, надо побольше пустяков наговорить…

— Для читателя, Надюша, неинтересно. Читателя надо за рога сразу брать… Иначе ему скучно.

— Читатели… — усмехнулась Надя. — Им что ни напиши… Поглядите в метро, что читают… «Граф Ковиньяк побледнел и выхватил шпагу…»

— У меня не дрянь, — похватался Родионов. — У меня, как бы тебе выразить… Чистая сказка о любви.

— В конце поженились, я там был, мед-пиво пил, по усам текло…

— А в рот не попало, — согласился Павел. — Отсюда следует, что никакой свадьбы, никакого пира не было. Вымысел.

— А вам, между прочим, шторы пора стирать. И вообще живете вы как-то безалаберно…

— Жизнь писателя известна… — откинувшись на спинку стула, рассеянно сказал Родионов.

— Не пользуйтесь словом «писатель», — поморщилась Надя. — У нас в школе был недавно «писатель». Противный такой, важный… У него рыльник такой еще… Про свое детство читал. У моей бабушки, пишет, были белые разваренные руки. Я как представила, меня чуть не стошнило.

— Знаю! — обрадовался Родионов. — Это он. Толстый, долгогривый, с тростью. Помню я эти сваренные руки. Это же Сагатов, он мне все нервы вымотал…

— Ну а вы, тоже про детство? Как там бедно было и по-сиротски?..

— Ну, не совсем так, Надя, — серьезно сказал Родионов. — Ведь что такое повесть? Что такое вообще художественная литература?

Тут он запнулся, подыскивая нужное сравнение. В эти несколько секунд напряженной паузы, шевеления пальцами и невнятного мычания, он как-то одним взглядом охватил громаду материала, из которого нужно вывести сейчас самое главное, существенное, характерное. Но столько было тут главного и характерного, что он растерялся, не умея выразить это в простой и внятной форме.

— Ладно, скажу проще, — сдался он. — Повесть, это кусок мира, где живут вымышленные люди… Дом…

— Вроде нашего?

— Ну да, допустим, что так. Кстати говоря, наш дом идеален в этом смысле… Хотя, могут не поверить, что в Москве еще есть такие дома, да уж очень он хорош, как образ! Но самое главное — что-то в этом доме должно случиться, что-нибудь необычное и неожиданное: наводнение, пожар…

— Тараканы.

— Что тараканы? — не понял Родионов.

— Ну тараканы ведь живут в доме. Мыши всякие, крысы…

— Об этом упоминать нежелательно. Это ненужный натурализм. Мы же с тобой приверженцы красоты и гармонии. Но самое главное, Надюша..

— Уже было «самое главное». — напомнила Надя. — Наводнение, пожар…

— Ну да, было… Но тут многое самое главное. Что ни возьми, все самое главное… Каждый герой, к примеру, должен быть не просто живым человеком, за ним должна стоять какая-нибудь глубокая идея. К примеру, тот же скорняк, это может быть еще и символ наживы, это же шкурник в переводе со старорусского…

— Папа трудится все время, — сказала Надя. — Его мама и так пилит, что она больше зарабатывает. Не надо зря обижать.

— Извини, Надя… Но честно тебе признаюсь, литература жестокое дело. Не хочешь, да обидишь кого-нибудь. Читатель ценит, когда кого-нибудь обижают… Когда бедную Лизу топят… Или собачку Муму… Или когда любимая женщина доводит невинного человека до крайней черты… У меня вот тоже. Живет-живет человек, не добрый, не злой. Обычный. Умный читатель любит читать про обычные вещи. Ну а талантливый литератор, вроде меня, любит описывать обычные вещи. Мир уютный. Чтобы человеку было там хорошо. Литература — это усмиренная стихия жизни. Туда хочется вернуться… Так-то. Ты понимаешь, о чем я?

— Да. В общем, да…

— Но обычному человеку не дают жить нормально. Вот в чем штука. Идея…

— Литература больших идей? — серьезно спросила Надежда.

— Это ты сказала? — не поверил Родионов. — Ну да ладно, продолжаю. Весь мир свихнулся, а он всего-то, человек мой, хочет жить по-своему. Ему кричат: «Вот это хорошо! И это…» А он знает, что это не так. Знает и все тут. И не хочет подчиняться, хоть убей его…

— А откуда он знает?

— Всякий человек знает. И вот что происходит, это я сюжет рассказываю, слушай внимательно. Случайно герой мой попадает в сложную ситуацию. Тут я еще деталей не продумал, но к примеру, кто-то когда-то замуровал в стену у него под ванной какие-нибудь ценности. Золотишко… Прежний хозяин, скажем. Ну и куда-то пропал, сгинул. И вдруг злые люди узнают про это, про этот случайный клад, о котором мой бедный человек и не подозревает. И вот вокруг человека мир начинает темнеть и сгущаться, начинается вокруг него непонятная для него возня, свистопляска. Он поневоле оказывается в самой сердцевине страшных событий, вокруг бьются за это золотишко посторонние враждебные силы. А ему и невдомек, почему это все вдруг к нему льнут и ходят кругами, втираются в доверие, лгут, обманывают, притворяются. А он живет своей обычной, нормальной жизнью и знать не хочет никакого притворства. Он может быть, давно приметил эту ложь и притворство, но принимает все за чистую монету, живет по-своему и все тут. Не хочет так же хитрить…

— Вы довольно сумбурно все рассказали, но я вроде улавливаю суть. Он должен победить.

— Но жить по-настоящему бывает очень больно…

— Зато по-настоящему… А я ведь вам тогда главного не сказала, дядя Паша. — неожиданно сменила разговор Надя и внимательно поглядела Родионову в глаза.

— Ну говори свое главное. — неизвестно отчего волнуясь, сказал Павел.

— Вокруг вас что-то происходит. Эта Ольга ваша, которую вы все называете «вымысел», когда приходила, присела ко мне на скамейку и стала расспрашивать про Розенгольц. Так, как бы между прочим. Кто к ней приходил в последнее время, с кем она дружила…

— Ну-ну, — помрачнел Родионов. — Значит, она и про меня расспрашивала?

— Про вас-то она расспрашивала больше всего.

— Вот как. — только и смог сказать Родионов, ошеломленный и сбитый с толку. Такого поворота событий он никак не ожидал. Какая-то посторонняя сила втягивала его в свою интригу, делала его жизнь частью какого-то не вполне ясного, вернее, совсем неясного, запутанного сюжета.

Глава 8

Филин

На встречу с Ольгой Родионов решил идти пешком, нельзя было вступать с нею в поединок сразу, без подготовки, что называется, «с колес». Словцо «поединок» вымолвилось в душе его как-то само собою и более всего подходило к тому состоянию, в котором он теперь пребывал.

С веселой злостью, в которой определенно было что-то спортивное, шел он на это свидание, и одна мстительная мысль целиком владела всем его существом — «проучить эту самоуверенную, невесть что о себе вообразившую красавицу…» Мысль эта конечно была совершенно безоосновательная, глупая, родившаяся неизвестно от каких воображаемых или позабытых обид, но именно по этой причине она была особенно навязчивой и мучительной. Удручало Родионова еще и то обстоятельство, что ему никак не удавалось полностью обмануть себя и поверить в картонный образ пустой светской барышни, который он придумал ради собственного спокойствия и безопасности. Конечно же, Павел был обречен и сам об этом догадывался, но боялся признаться, а потому глупая мысль крутилась и крутилась в голове, не давая возможности успокоиться, остановиться и трезво оценить ситуацию.

Он вышел на прямую широкую аллею, в конце которой высился белый Дворец.

Родионов сразу, издалека еще, увидел Ольгу. Она стояла одиноко, в стороне от толпы, как бы на ее опушке, но несколько раз за то время, пока он приближался к ней, к Ольге подходили какие-то подозрительные типы, о чем-то спрашивали, жестикулируя руками и с явной неохотой отцеплялись, пропадали в толпе.

Родионов старался шагать ровно, сохраняя независимый вид и подавляя закипающее в груди волнение. А когда она, увидев его, пошла навстречу, все его предварительные планы развеялись как дым. Тень легкой досады пролетела по ее лицу, и Родионов догадался, что что-то в его будничном наряде ей не понравилось. Он опустил глаза, чувствуя тесноту и стеснение, пожал протянутую ладонь и сразу выпустил из рук. Они медленно пошли к Дворцу, не касаясь друг друга и не говоря ни слова. У самых касс он, стараясь выглядеть уверенным и непринужденным, попросил ее подождать «одну минутку», пока он все устроит и ринулся в жаркую, плотно сбившуюся тесноту.

Билетов в кассах не было. Снующие тут же барышники ломили такие цены, что у Родионова потемнело в глазах. С немалым трудом выкарабкался он наружу.

— Вот какие грустные дела, — объявил он с некоторым облегчением. Ему смерть не хотелось на этот «Апокалипсис». — Бесполезно…

Ольга молчала, ироническая усмешка тронула ее губы.

— Ладно, — сказал он. — Постой здесь в сторонке, что-нибудь я придумаю. Не унывай…

Родионов помчался вдоль стены Дворца, ощупывая в кармане деньги, надеясь найти какую-нибудь лазейку, сговорчивого старика-сторожа, который впустит их с черного хода. Неужели не возьмет? Неужели мир настолько уже скурвился?

Он потоптался у приоткрытой стекляной двери, осторожно заглянул внутрь и, не веря своим ушам, услышал волшебные слова: «Два билета!» Кто-то отчетливо и хрипло прокричал из глубины помещения:

— Людок! От Филина звонили, оставь два билета!

— Два, поняла! — откликнулся сытый женский голос.

Родионов стал взволнованно прохаживаться взад-вперед около заветной двери, лихорадочно соображал. Дело представлялось совершенно ясным, удача сама лезла ему в руки, нужно было только чуточку наглости и решительности. Не додумав своих действий до конца, полагаясь полностью на вдохновение и порыв, он уверенной рукою открыл дверь и вошел.

Обстановка ему сразу не понравилась. Не понравились, во-первых, зверские рожи охранников, которые молча и настороженно уставились на него. Во-вторых, Людка эта…

— Здравствуйте! — проговорил он по возможности бодро и непринужденно, затем озабоченно взглянул на часы. — Я, кстати говоря, за билетами…

— Ступай в кассу. — равнодушно сказала Людка и отвернулась.

Павел потоптался, двинулся было к двери, но вспомнив взгляд Ольги, вернулся.

Секунд десять Людка делала вид, что его не замечает, жевала жвачку. Затем перевела взгляд на Павла, но все равно глядела как-то сквозь него… Он подступил поближе, оглянулся и вдруг подмигнул ей неожиданно для себя. Проклятая Людка не шевельнулась, сидела как истукан.

— Я Филин! — голосом разведчика произнес Родионов.

Повисла гробовая тишина.

Через полминуты Родионов выбирался из зарослей колючих кустов. Голова гудела и кружилась. Трясущимися руками извлек он носовой платок, приложил к разбитым губам. Слава Богу, отделался он легко, без переломов. Слишком уж насмешил он охранников, которые и теперь еще хохотали там, за стеклянной дверью.

Эти несколько секунд унижения и позора пролетели в дергающемся ускоренном ритме, словно перед ним прокрутили старую черно-белую кинокомедию. Как только подхватили его под бока эти бульдоги и понесли к приоткрытым дверям, в ушах у Павла забренчала развинченная таперская музычка: тум-ба, тум-ба, тум-ба, тум-ба! — сопровождающая эти мелькающие немые кадры. Точно в такт ударился Пашка лбом в створку двери, которая широко распахнулась от этого удара. Его даже и не били толком, просто отвесили два равнодушных свинцовых тумака и еще раз дали вдогонку по шее, отчего он провалился в акацию…

И даже в машинальном движении собственных ладоней по пылающему от стыда лицу узнал Родионов классический жест, с которым киношный недотепа стирает липкий крем расквашенного об его морду торта. Но самое сильное чувство, испытанное Родионовым в эти секунды, был страх влюбленного Петрушки — только бы Ольга не видела! Только бы не видела!..

К счастью, она в этот момент объяснялась с двумя очередными приставалами, которые совали ей в руку белый прямоугольничек визитной карточки, а может быть, и входной билет — с такого расстояния определить было невозможно.

Эти пятьдесят шагов Родионов использовал на то, чтобы успеть восстановить ровное дыхание, напустить на лицо беспечное выражение, зализать сочащуюся ранку на губе и еще раз промокнуть ее платком. Однако его усилия оказались напрасными.

— Он уже подраться успел! — ахнула Ольга. — И рукав оторван. И колено в грязи… — поворачивала она его, как провинившуюся куклу. — Странный у тебя характер, Родионов…

Он послушно подчинялся ее осторожным ласковым рукам и виновато молчал.

— Билетов, разумеется, нет, — она коснулась пальцами голого Пашкиного плеча. — Не страшно, по шву разорвано…

От этого легкого скользящего касания Родионов замер, почувствовав, как тяжело и опасно колыхнулось в груди.

— Я для тебя сирени наломал, охапку. Не тащиться же с нею через весь город, — заговаривал он и себя и Ольгу. — Она там. На столе у меня. Заготовлена. Ждет тебя…

— Сирень цветы соблазна. — усмехнулась она.

Они двинулись по пустому бульвару, оставив за спиною Дворец с толпою у входа.

Тощая старуха в вязаной лыжной шапочке рылась в чугунной урне, так энергично орудуя клюкой, словно раздразнивала затаившегося там зверя. Но зверь, вероятно, был сытым и сонным, никак не хотел обнаруживаться.

— У вас там, говорят, старуха повесилась? — нарочито равнодушным, как показалось Родионову, тоном сказала Ольга. — Изергиль какая-то…

Глава 9

Конец — делу венец

У Родионова зазвенело в ушах.

Старуха в вязаной шапочке яростно ударила клюкой по чугунному краю.

Большая серая крыса, высоко подпрыгнув, выскочила из урны и кинулась в кусты. Слышно было, как шкрябают ее когти по асфальту. Ольга вскрикнула и больно вцепилась Родионову в локоть. Пашка и сам испугался от неожиданности и тоже крепко схватил Ольгу за руку. Так они стояли, держась друг за друга, постепенно приходя в себя и наблюдая за тем, как старуха, самодовольно ворча, извлекает из урны пустую бутылку и укладывает ее в целлофановый пакет.

— Сама не знаю, — сказала, наконец, Ольга, зябко передергивая плечами, — сама не знаю, отчего я так их ненавижу…

— Ненависть, как и любовь — беспричинна… — глубокомысленно начал Пашка.

— Ничего себе беспричинна! — возразила Ольга. — Зубы, когти, хвост этот…

Косясь на кусты, куда только что спряталась крыса, они осторожно двинулись дальше. Внезапно кусты снова зашевелились, заставив их вздрогнуть. Оттуда выбрался рыжий лохматый пес и перебежал им дорогу. Приостановившись, они проводили его взглядом. Пес скрылся на противоположной стороне бульвара, и в ту же секунду оттуда взлетела серая ворона и села впереди на фонарный столб.

— Какая сложная цепь превращений. — сказала Ольга. — И все из-за этой старухи…

Она вовсе не глупа, решил Родионов, потому что подумал о том же. Но ничего не ответил.

Некоторое время шли молча. Бульвар был пуст и немного грустен оттого, что здесь, под густой аркой ветвей, что почти сходились высоко над их головами, царил сумрак. Пестрые пятна солнечного света были рассыпаны по асфальту.

Родионов остановился, пристально поглядел Ольге в глаза. В карих ее зрачках светились золотые искорки.

— Ты точно знаешь, что никакая она не не Изергиль и вовсе не вешалась.

— Родионов, я просто так сказала про Изергиль, в шутку… — немного смешавшись от его внезапного наскока, ответила она. — Но признайся, это же страшно, когда рядом с тобой умирает такая загадочная старуха. Я слышала, будто она была твоей подружкой…

— Да, — хмуро сказал Родионов. — Я интересовался ею. Но не в том, разумеется, смысле… Не как женщиной…

Ольга улыбнулась, а он, краснея от собственного косноязычия, поспешил исправиться:

— Ну приносил я ей кое-что. Хлеб там, молоко… Она же старая. Она интересовала меня, как тип. Где ты еще найдешь такой персонаж?

— Ты расскажи мне про нее, это должно быть страшно увлекательно! Правда, что ей было сто двадцать лет?

— Я тебе больше скажу. Она была бессмертна… Как дух. У нее и запах старушечий был в комнате. Сухой…

— Старушечий запах? — не поняла Ольга.

— Ну да… Как тебе объяснить… У старух должен быть такой запах, естественный… Старость вообще-то должна пахнуть ладаном, сухими травами, зверобоем… Однажды в «Интуристе» в лифт вошли иностранные старухи. Ну те, что всю жизнь копят доллары, а потом ездят, путешествуют, фотографируются везде… Эти старухи были в шортах, нарумянены чем-то и от них несло дорогими духами и псиной… Это было невыносимо, я на первой же остановке выскочил из этого лифта.

— Да, это ужасно, — подумав секунду, согласилась Ольга.

— А моя старуха… В молодости в ЧК служила, но не рассказывала про это. Раз только, как молоденькую гимназистку застрелила… Мне ее о многом расспросить хотелось, у меня даже список вопросов был заготовлен. Я просто не успел с ней толком сойтись…

— Она бы завещала тебе какую-нибудь драгоценную шкатулку…

— Не было у нее ничего. Немощь одна, — сказал Родионов. — Я представил, как теперь она перед Богом стоит. Со всей своей жизнью… И гимназисточка та просит, чтобы Он простил старуху… Там мести и злобы нет.

— Так ничего и не осталось от старухи этой?

— Да, — сказал Павел. — Знаешь, ведь там все по-другому. В вечности… Там одна только правда…

— Родионов, о чем ты говоришь с девушкой! — мягко толкнула его ладошкой в грудь Ольга. — Ты должен обольщать меня, придумывать комплименты, похвалить мои уши, нос, сказать про породу… Ты же мастер в этих делах, сам хвастался… Или пригласить в кафе… Или, на худой конец, вот за тот столик…

Они как раз проходили мимо столиков, расставленных под зонтиками на тротуаре. Небольшая компания молодых парней сидела за одним из столов, оживленно и громко о чем-то споря.

— Прости, — опомнился Родионов. — Правда, пойдем посидим. Воды какой-нибудь попьем…

Должно хватить, подумал он, уж на воду-то…

Спугнув стайку воробьев, они сели в тени под тентом на пластмассовые стулья с отломанными уголками. Но прежде, чем сесть Ольга внимательно и быстро оглядела сидения. Павел заметил это и почему-то почувствовал себя виноватым… Стол был тоже из грязно-белой пластмассы, осы ползали по лужицам чего-то красного и липкого. С минуту молчали. Солнце било Павлу в лицо. Родионов глядел на ос. Четыре из них присосались с краю лужицы, а три насмерть влипли в середину и вяло шевелились. Всего, стало быть, семь, подумал Родионов и поднял глаза.

Замолкла вдруг компания за соседним столиком.

Она сидела за паскудным столом в чудесном вечернем платье, у нее были светлые золотистые волосы и такие дивные густые зрачки с золотыми крапинками… И взгляд у нее лучистый… И такие тонкие кисти рук… Хрупкость и зрелая сила. Он любил это в ней. Вернее, сейчас понял, что любит. От нее должны народиться славные веселые дети… Все, Родионов, хватит. Вставай и уходи, приказал он сам себе. Вот сейчас сказать ей что-нибудь на прощание… Что-нибудь простое и значительное, а потом подняться и уйти с достоинством. Не споткнуться бы только как-нибудь, упаси Бог. Вот сейчас…

В груди стало тесно.

— Ты красивая, — сказал он. — Как роза…

Получилось сипло и немного фальцетом.

Услышав как прозвучал его голос, он вспомнил, что у него еще и оторван рукав…

— Родионов, попей воды, — смеясь глазами, сказала Ольга. — И мне возьми. Заодно уж…

Он подхватился и бросился к окошечку киоска. Позади загрохотал опрокинутый стул. Родионов сжал зубы и с ненавистью сказал смуглой носатой брюнетке, выглянувшей из окошечка:

— Сок. Два.

Сок оказался дорогим.

Шахтеры голодают, подумал Павел, а эти суки здесь…

Рассчитываясь, он перепутал пятерку и сунул вместо нее пятьдесят. Шепотом потребовал обратно, но чертова брюнетка раскрыла пасть, приготовившись заорать, и он малодушно зашипел: «Ладно, ладно, я ошибся, извините…»

Пили молча.

Он чувствовал себя совершенно никчемным кавалером… Вон тот бы ей больше подошел, — думал он про высокого цыганистого малого, который сидел по-хозяйски развалившись и небрежно поигрывая золотыми ключиками на золотой цепочке. Такая же цепочка болталась у него на шее. Он, не стесняясь, засматривался на Ольгу.

Потом Родионов проводил ее до ближайшего метро.

Что ж, думал он, теперь все равно. Жалко, что даже и прощание получается бездарным и плоским. Прощание навеки должно быть исполнено красоты и драматизма, меня даже на это не хватило. Бездарный, гнусный пошляк…

— Славный, — сказала Ольга, потянулась к нему и легко поцеловала в губы.

Он увидел близкие, ласковые, милые глаза, и голова у него пошла кругом. Он видел ее как в центре картины, остальное сияло празднично и размыто. По краям.

Он стоял в полнейшем оцепенении, а она оглянулась на него из толпы и махнув рукою, растворилась в ней.

Родионов медленно побрел домой.

Через час он заметил, что долгий этот и трудный день клонится к закату. Длинные косые тени пересекали влажную улицу. Только что проехала поливочная машина, обдав водяной пылью замечтавшегося Родионова. Он даже и не разозлился на водителя этой машины, шел и чувствовал на лице своем тихую растерянную улыбку. Водитель погрозил Пашке кулаком, высунув угрюмую морду из кабины.

Родионов шел и думал о том, что его, Павла Родионова, час назад, на виду у всего света, поцеловала самая лучшая женщина, единственная. Теперь-то уже, конечно — единственная. Навсегда, навеки.

Пусть поцелуй был скорый, мимолетный, скользящий, но все-таки… Все-таки, не в щеку, а в губы, и теперь они сами собою улыбались. Он касался ладонью рта, закрывал его, и тогда губы расползались еще шире и счастливей…

Вероятно, вид его был странен.

Павел приметил, что на него оглядываются.

Он вошел в небольшой, укромный дворик, присел на пустую скамейку.

Тотчас пробежали три школьницы, спросили у него зажигалку. Прикуривая, одна из них поглядела прямо ему в глаза…

Подошли два солдата, стрельнули на бутылку пива и ушли, не поблагодарив…

Через минуту на скамейку мешком упал пьяный, довольно приличный гражданин при галстуке и в шляпе, но с расстегнутым портфелем и с расстегнутой же ширинкой, из которой торчал рог белой рубахи. Он тотчас заснул, свесив на бок голову. Очки с толстыми линзами косо сбились на кончик носа.

С другого боку неожиданно обнаружился тихий лысоватый тип с неподвижными липкими глазами и стал потихоньку, незаметно, пододвигаться поближе к Пашке…

Родионов вскочил и побежал прочь от этого гиблого места, где за несколько минут незнакомая посторонняя сволочь сумела украсть у него половину чистой радости.

Нужно было побыть одному, убежать ото всех, запереться, отгородиться от мира, чтобы в тишине, не спеша все обдумать, порыться в драгоценных впечатлениях сегодняшнего вечера…

Так вероятно, какой-нибудь работяга, нашедший в стене порушенного дома старинный горшок и расслышав внутри горшка тяжелый звяк, прячет этот клад в мятое ведро и прикрыв сверху клоком стекловаты, рыщет по стройке, ища места укромного и глухого, где можно было бы в покое и безопасности внимательно исследовать, что это за звяк… Родионов усмехнулся, и завернув в свой тихий переулок, пошел медленнее. Переулок был безлюден и мысли его немного успокоились. А ведь ничто не предвещало такой великолепной концовки, подумал он снова, наоборот, начиналось-то как все неудачно и напряженно…

Вот такая концовка, думал Павел, бредя к себе домой. Конец делу венец.

Он шел по переулку, а когда завернул в свой дворик, понял что в доме неладно.

У крыльца стоял милицейский «воронок». И почему-то было понятно с первого взгляда, что он стоит там давно.

Павел встревожился. Неужели опять Юрка набуянил… Или эти новоселы затеяли скандал… Или жильцы опять подрались с пожарными… Или, не дай Бог, Касым запил! Родионову уже приходилось видеть пьяного Касыма. Раз в год, под Дмитриеву субботу Касым обязательно напивался и делался страшен. Это был другой человек, не узнающий никого. Он плакал, скрежетал зубами, выл, обхватив в отчаянии голову, а в конце концов выскакивал на улицу с топором, крушил мусорные баки, скамейку, рубил железные рельсы. Полковник выходил на крыльцо, «взять на контроль» события, жильцы теснились в прихожей за его спиной, готовые в любую минуту вмешаться… Но нельзя было в такие минуты Касыма успокаивать и урезонивать, и все жильцы это знали, иначе он еще больше свирепел и выходил из себя. Напивался он очень быстро, с одного стакана, и весь кураж его длился тоже очень недолго, какой-нибудь час всего, да и разрушения, им производимые, были вовсе незначительны, но этот день почему-то долго помнился и обсуждался. «Как-то на будущий год будет? — загадывала Вера Егоровна, — сейчас-то, слава Богу, все обошлось, топорище только сломал…»

Но ведь нынче не Дмитриева Суббота, спохватился Павел, значит, что-то другое.

Слишком много суеты происходило в последнее время вокруг их дома…

— Ну что, субчик, явился наконец! — поднимаясь со скамейки и проламываясь к нему из зарослей сирени, громко и радостно сказал человек в форме. Был он маленького роста, с руками несоразмерно длинными, а на плечах его красовались капитанские погоны. Черты лица его были мелкими, а оттого лицо казались злобным и беспощадным к любому врагу.

— Взять его! — приказал маленький капитан, и тотчас из машины проворно выскочили трое одинаковых крепышей с короткими автоматами на боках и, больно заломив Родионову руки за спину, бросили его в тесный загончик «воронка».

Машина рванула с места и сквозь зарешеченое заднее окошечко видел Павел отдаляющийся дом в кустах сирени, родное крыльцо, два железных рельса на выезде из двора, знакомый переулок, трамвайные пути, поворот, незнакомый переулок, еще один незнакомый переулок, а потом уже пошли места и вовсе безлюдные и дикие…

Глава 10

Адвокат

Родионова привели в ярко освещенное лампами дневного света помещение. Дежурный милиционер из-за стеклянной перегородки молча кивнул капитану и стал набирать номер.

— Корешок, подкинь курева! — попросил кто-то сзади.

Родионов обернулся. У стены, окрашенной тусклой зеленой краской, на деревянной широкой скамье сидело несколько задержанных, людей, в основном штатского вида, каких можно встретить где угодно, хоть на рынке, хоть в метро. Явных бандитских рож не было.

— Камеры мыть захотел? — злобно сказал капитан, скользя взглядом по лицам задержанных, определяя на глазок говорившего. Но лица были тусклы, глаза у всех опущены вниз и определить нарушителя было невозможно. Известно, что когда самые разные люди, с самыми разными темпераментами и характерами несколько часов кряду протомятся в милицейской приемной, все становятся одинаково унылы, какая-то серая общая печать как пыль ложится на все лица.

Но Родионов-то был еще свежий человек. С воли.

— Товарищ капитан! — с достоинством сказал он. — Я хочу знать, на каком основании меня задержали! Заломили мне руки. Вот… Я требую адвоката!.. — добавил он в конце, вспомнив сцену из какого-то американского боевика.

Задержанные, все как один, с изумлением вскинули головы.

Лицо капитана озарилось злой и веселой радостью.

— Адвокат в смене сегодня? — осведомился он у дежурного.

— Только заступил, — не поднимая головы от своих бумаг, серьезно ответил дежурный, которому по-видимому наскучило уже все на свете. — Там он, вторую камеру шерстит…

Капитан озарился еще большей радостью. Родионов прикусил губу.

— Адвокат! — закричал капитан в коридор. — Подь сюда!

Задержанные повеселели и оживились.

— Ладно, — сказал Родионов. — Беру свои слова обратно…

— Ну нет! — возразил маленький капитан. — Закон есть закон. Адвокат, вот тебя тут требуют… — добавил он, глядя за спину Родионова. — Разберись-ка…

Павел обернулся. Из коридора выходил плотный дядька, похожий на озабоченного дачника, только вместо тяпки в руках его была резиновая штуковина. Плоское и вспотевшее лицо его в накрапах веснушек казалось спокойным, и этим было страшно. Был он без кителя, в светлой голубой рубашке с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Из-под распахнутой рубашки выпирал мохнатый паучий живот. Павел заметил, что креста на дядьке нет.

— Этот, что ль? — кивнул дядька, даже не взглянув на Павла. — Ну, пойдем.

С этими словами он крепкой разлапистой пятерней скомкал Родионова за загривок и потащил вглубь коридора. Острый запах пота исходил из-подмышек «адвоката», и они были темны, вероятно, из-за предыдущей работы во второй камере. Последнее, что успел заметить Павел — разочарованные лица задержанных, которым, по-видимому, было жалко, что они лишаются занятного зрелища, поскольку основные действующие лица уходили со сцены за кулисы и развязку шел досматривать один только маленький капитан, который тычками помогал верзиле тащить Павла.

Родионова стали впихивать в тесное помещение без окон, внутри которого кто-то стонал во мраке. Он уперся раскорякой в дверях, как Иванушка перед печью, и немедленно получил страшный удар в поясницу, отчего ноги его сами собой подогнулись и он свалился на пороге. Еще два или три удара, от которых захватило дух и затошнило, получил он уже в помещении.

— Волки позорные! — захрипел Родионов, вспомнив, что именно так нужно кричать в подобных случаях.

Искры брызнули из глаз, екнула селезенка, или что там в боку, куда с размаху пнул его маленький рассерженный капитан. Роняя длинную густую слюну, Родионов стал приподниматься с пола на четвереньки и в это время получил парализующий удар дубинкой по плечу около шеи. Отнялась вся правая половина тела, зато все остальные удары он уже почти не чувствовал, ибо болевой порог был уже преодолен. Он не кричал, не стонал, а тяжко и прерывисто всхрапывал, хватал маленькие кусочки воздуха открытым ртом…

Потом его тащили за ноги куда-то по цементному полу, но он был уже вполне равнодушен ко всему на свете, а в голове неподвижно стояла только одна спокойная мысль: «умереть».

Очнулся он глубокой ночью на жестких нарах у холодной стены… Вокруг стояла тусклая серая пелена. Вероятно начинало светать. Глубокая тоска отчаяния пронизывала всю его душу. От пережитого унижения, от этих собачьих побоев, от того, что мир не знает о нем, живет себе по-прежнему… И Ольга где-то там… Олечка милая, Ольгуша…

— Ольга! Слышишь ли ты меня!.. — со стоном вырвалось у него из груди…

— Маняня! — плаксивым козелком тотчас отозвалось, проблеяло совсем рядом. — Слышь ли!.. Куда они меня завезли?..

— Тихо вы там! — урезонил их бас от окна. — И так сна нет…

— Тебе хорошо, Влас, — помолчав, возразил плачущий козелок, — ты шофер. И жена тебя уважает… А я при должности, будут теперь фамилию трепать… А Маняня что мне скажет?.. Что?! Что она мне скажет?..

Родионов приподнял голову и скосил глаза. Рядом с ним на узкой коечке лежал и трясся этот самый козелок, но лица его нельзя было рассмотреть, поскольку тот лежал, свернувшись калачиком и упрятав голову под простынь.

— Должность! — мрачно выругался бас у окна. — Дрянь твоя должность, вот что… А Маняня твоя ничего тебе не скажет, вместе пили… Семейный праздник.

— А как же мы… здесь? — робко спросил козелок.

— Из-за тебя, сволочь! — так же мрачно сказал бас. — «Пойдем сирени женам наломаем…» Дур-рак!.. Там у них водка еще осталась на столе. Литра полтора… С небольшим…

— Ну и?… — перестав всхлипывать, с некоторой надеждой спросил козелок.

— …! — срифмовал бас. — Водка, говорю, у жен осталась, вот что…

— Так мы же за сиренью пошли! — обрадованно вскочил козелок с койки, подхватил простынь и, завернувшись в нее, принялся взволнованно расхаживать по камере. — Цветы для женщин! Благороднейший поступок!.. У нас вины ведь нет перед Маней, правда, Влас? Наоборот!.. А водка что… Не пропадет. Они ждали-ждали и спать полегли, Влас…

— Выжрали! — уныло сказал бас. — Пока мы тут мучимся. И сирень твоя дрянь, и дом твой дрянь. Прах твоему дому…

— Мир моему дому! — ничуть не обидевшись, весело возразил козелок. — А водка наша целехонька, женщины до водки не охочи…

— Бабы до водки не охочи? — горько усмехнулся бас. — Спи давай. Да думай, чем завтра похмеляться будем…

— Спать-спать-спать-спать… — радостно бормотал козелок, запрыгивая в постель. — Найдем завтра, Власок… Найде-ом… А теперь спать! — приказал он себе и в тот же миг засопел ровно и покойно.

Бас еще с полчаса ворочался с боку на бок, скрипел казенными пружинами, вздыхал, а потом тоже затих.

Родионов лежал с открытыми глазами, глядел в потолок и думал. Разговор двух приятелей немного развлек его и тоска теперь была не такой острой. Самое главное, у него была Ольга. Ни у кого в мире Ольги не было, а у него была. И это самое главное и существенное. То, что его избили в милиции, еще не трагедия. Всех бьют. Вопрос, за что взяли? Эта мысль донимала с самого начала, но никакого путного объяснения найти он не мог, поскольку явных преступлений за собою не знал. Может быть, чей нибудь наговор? Или проделки тестя? Месть? Тесть — месть. Что ж, рифмуется… Или у них там произошла какая-то путаница. Ничего, правда сама за себя скажет. Разберутся…

С этой наивной надеждой, с которой многие поколения русских людей безропотно шли на муки и гибель, он незаметно заснул.

В девять часов утра загремели ключи в дверях, всем троим обитателям камеры была выдана их одежда.

Мрачный бас оказался человеком несоответственно шуплым для своего голоса, щуплее даже козелка. Козелок был упитан, весел и общителен. Сержанта, выдавшего им одежду, назвал «любезнейший». Много острил, впрочем, довольно плоско. Подмигивал Павлу, добродушными тычками подбадривал своего друга, пощелкивал подтяжками по своему плотному животику, потирал ладони, словом, вел себя как человек, которому неожиданно и крупно повезло.

— Александр Сергеевич! — представился он Павлу, насильно пожал руку, подмигнул и пошутил. — Но не Македонский!

— Родионов! — сказал, заглянувший в камеру майор с папочкой под мышкой. — Прошу.

У Павла засосало под ложечкой от этого вежливого обращения. Значит, дело было действительно серьезным.

Майор предупредительно, с легким полупоклоном пропустил его вперед, затем нагнал и молча пошел сбоку, жестами указывая дорогу. От него исходил свежий запах «Шипра». Открыл дверь в кабинет и снова пропустил вперед.

— Присаживайтесь!

Павел сел на краешек стула, опустил голову и стал разглядывать свои ладони.

— Павел Петрович! — бодрым голосом сказал майор, усаживаясь за стол. — Тут, видите, небольшая ошибка вышла… Казус, так сказать, приключился. С Клещом вас перепутали. Капитан Серов напутал. Он сурово наказан, вернее, обязательно будет наказан по служебной линии. Так что вы невиновны.

— Невиновен, — тихо повторил Павел, не поднимая головы.

— У меня все, — сказал майор. — Вы свободны.

— Свободен, — снова повторил Павел и шевельнулся. — Могу… идти?..

— Разумеется, — уже другим, деловым тоном подтвердил майор, роясь в столе, что-то напряженно ища. — Ч-черт, вечно эти бланки запропастятся черт знает куда… Ступайте-ступайте…

Родионов пошел к выходу. Шел он не очень решительно, как будто ожидая то ли выстрела в затылок, то ли того, что его сейчас окликнут и заставят вернуться обратно.

— Постойте, — сказал он, открыв уже дверь и оборачиваясь на занятого майора. — У меня с собой деньги оставались… Мне их не выдали… Где бы… нельзя ли…

— А вот это уж я не знаю, батенька! — майор возмущенно откинулся на спинку кресла и развел руками. — И потом, это не по моей части. Вот Серов выйдет на дежурство — к нему. Он ваше дело вел…

— Спасибо, — сказал Родионов, закрыл за собою дверь и вышел на свободу.

Пес с ними, с деньгами, думал он, дело наживное. А боль рассосется, вот сейчас разогреюсь хорошенько скорой ходьбою…

Проходя сквозь приемный покой, косо глянул на деревянную скамью — там, кажется, сидели все те же люди. Дежурный, правда, был уже другой, свежий и поджарый.

Глава 11

Фуфель

Как ни странно, но неприятные события прошедшей ночи стали забываться и выцветать довольно быстро, и через какое-то время Родионов заметил, что и самому ему они кажутся уже только бледным далеким воспоминанием, едва ли не сном. Выйдя на улицу и шагая к себе домой он представлял, как будет рассказывать эту историю соседям, во всех скорбных подробностях, как будет охать, крякать и вздыхать Кузьма Захарьевич, негодуя и переживая за честь мундира, пусть даже и милицейского. Но входя уже в дом, он поймал себя на том, что целиком поглощен волнующими воспоминаниями о вчерашнем дне и ни капельки не переживает о столь неудачном вечере и ночи, проведенной в темнице.

Ему хотелось теперь поговорить с кем-нибудь об Ольге и о том, что произошло между ними, но говорить об этом было совершенно не с кем, кроме как с самой Ольгой. Круг замкнут, думал Павел, сидя уже на кухне за чашкой чая, и ему нравилось, что круг замкнут, и замкнут именно на ней. Это была очень хорошая, надежная, прочная замкнутость…

Он с особенным удовольствием прихлебывал чай, поглядывая на хлопочущего у плиты Кузьму Захарьевича, на Степаныча, хлебавшего в уголке свою похлебку, на Стрепетову, которая сидела напротив и, держа на коленях капризного злобного пуделька, кормила его из ладошки кормом для кошек.

— А тогда в Астрахани как раз холера была, — краем уха слышал Павел повествовательный голос полковника. — Так вот, значит…

— Холера ясна? — встрял Степаныч, оторвавшись от миски.

Полковник передернул плечами, укоризненно глянул на Степаныча и замолчал.

— Кушай, кисанька. Ешь, моя хорошая… — приговаривала Любка Стрепетова. — Душенька ты моя…

Юра Батраков пыхтел сигаретой у распахнутой форточки, прислушивался к воркованиям Стрепетовой, желчно поигрывая желваками, и изредка бросал косые взгляды на пуделя.

Тот с треском грыз сухой корм, и, встречая эти взгляды, замирал с набитой пастью, пялился на Юру и сдавленно рычал.

Батраков не выдержал, вышвырнул окурок в форточку и быстрыми шагами вышел из кухни.

— Ешь, ешь, — успокоил Пашка оцепеневшего пуделька.

— Я, Паш, когда-нибудь точно его порешу, — кивнула Любка в сторону дверей. — В афекте. Он мне в каждой мелочи старается насолить. Вчера Егорушка спрашивает у него, какого роста Вий?

— Приземистый, горбатый… — Родионов задумался…

— Ну вот… А эта сволочь на меня показывает, вот, дескать, с нее примерно… И все с ухмылочкой такой поганенькой, ты же сам знаешь все эти его ухмылочки…

— С Любку Стрепетову Вий, — вставил Степаныч. — Это у Юрки представление такое. А я вот, между прочим, видел этого Вия своими глазами. И не в кино. В Коми ССР. Хотя, может, это просто горбун был, но какой, Паша! Вот уж горбун так горбун. Три горба, представьте себе…

Собака вдруг рванулась из рук Любки, громко взвыла, шлепнулась на пол и забилась в кашле, после чего поползла под стол и, откашлявшись, залаяла, наконец, в полную силу. Стрепетова ахнула и, роняя корм, тоже полезла под стол выручать собаку. Павел обернулся.

В дверях кухни торчал высоченный и тощий как жердь человек.

Несмотря на то, что утро было уже довольно позднее и жаркое, на нем был застегнутый под горло брезентовый таежный плащ, бурый и жесткий, протертый на сгибах рукавов. Плащ этот поражал с первого же мгновения, он стоял колом, и казался снятым с какого-нибудь чугунного памятника, настолько был тяжел и бездвижен.

Обладатель его, темноликий, с резкими словно высеченными из камня скулами, с глазами, посаженными близко и чуточку косо, мрачно оглядел кухню, не обратив ни малейшего внимания на застывших от удивления людей. Взгляд его скользнул по потолку, спустился чуть ниже, обшарил углы и наконец остановился в простенке между шкафчиками.

— Ага! — сказал человек удовлетворенно и при этом алчно дернулся его кадык и блеснули в глазах две темные искорки.

— Ага! — повторил он и вытянул губы трубочкой.

— Позвольте поинтересоваться… — начал было полковник Кузьма Захарьевич, но человек упредил:

— Угорелов! — и ткнул пальцем себя в грудь, оглядывая сощуренным взглядом газовые плиты. Кузьма Захарьевич, не сводя глаз с гостя, тоже почему-то ткнул себя пальцем в грудь и, оглянувшись на настороженных людей, продолжил смелее:

— Кто вас, собственно говоря?.. Я по крайней мере что-то не… А поскольку здесь коммунальная…

И вновь не дал ему закончить Угорелов, вытащил из кармана плаща бумагу, сверился и произнес тускло:

— Будем говорить, заказ на уничтожение бытовых насекомых с предоплатой. Заказчица К.К.Розенгольц…

— Это про которого Фомич говорил, — догадался Родионов. — Клопомор!

— Это, молодой человек, смежная профессия, — мельком взглянув на него обронил Угорелов. — Я не из этих, нынешних, — продолжал он, продвигаясь по кухне и гремя полами своего плаща. — Пшик-пшик, год гарантия. Э-хе-хе, — покачал он головой горестно и сокрушенно. — Против таракана «пшик-пшик», и год гарантия. Беда. Я по-старинному. Будем говорить, батя у меня. Дед… Корни все оттуда…

— Но ведь Клара Карловна, не далее, как…

— Если это безопасно для домашних животных, — вступила в разговор Любка, успокаивая дрожащего пуделька, — то тараканов, Кузьма Захарьевич, действительно не мешало бы поморить…

— Я по-старинке, — не обращая на нее никакого внимания, говорил Угорелов печальным бесцветным голосом, — у меня, будем говорить, все просто. Честно. Зачем мне гарантия? Вот моя гарантия — квач!

Он отогнул полу плаща, вытащил из бидончика, что висел у него на поясе, палку с намотанной на конце тряпкой, с которой закапала коричневая жидкость.

— Квач! — повторил он… — Да вот еще рамка от деда досталась, а тому от прадеда, — Угорелов возвратил свой квач в бидон, извлек из кармана проволочную рамку и пояснил: — Определять места скопления. Я с окраин начну.

С этими словами он направился в коридор. Вслед за ним, оставив свою миску, отправился и Степаныч, любивший посмотреть на работу других со стороны, а при случае и подать добрый дельный совет. Родионов тоже выступил в коридор понаблюдать за действиями Угорелова.

Тараканомор шел медленно, замирая и поводя рамкой из стороны в сторону. Иногда, оглянувшись на Степаныча, вытаскивал свой квач и тыкал в углы, снова отступал и прислушивался, принюхивался, приглядывался, бормоча какие-то свои профессиональные заклинания.

Порой вместо неразборчивых заклинаний он начинал ласково и жалостливо припевать:

— Ах вы, мои миленькие!.. Ах вы, мои невестушки!.. Засновали, мои сиротушки, забегали…

Никакого, впрочем, особенного оживления тараканов Пашка не заметил. Тараканомор, однако, обильно кропил пустые углы и выступы.

Оглянувшись на следовавшего за ним по пятам Степаныча, признался:

— Иной раз травишь, а жалко их. Они, будем говорить, полезные, микробов едят…

— Вишь, какое коловращение природы, — изумился Степаныч. — Ну а, к примеру сказать, муха. Зачем такое существо?

— Муха существо, к сожалению, малоизученное, — объяснил Угорелов. — Известно ли вам, что крепкая здоровая муха способна прожить триста лет?

— Триста лет!? — еще больше изумился Степаныч.

— Но и это не предел, — продолжал Угорелов, почувствовав в собеседнике слушателя заинтересованного и благодарного. — При хорошем уходе, при полноценном питании муха, будем говорить, как существо летающее, способна… способна… — он остановился перед дверью комнаты Розенгольц, поднял вверх руку, делая знак Степанычу замолчать, и прислушался. Прислушался и Степаныч, тоже подняв вверх руку и приняв точно такую же позу, что и тараканомор.

Изнутри комнаты раздался довольно отчетливый чох.

Оба вздрогнули. Тараканомор осторожно приложился глазом к замочной скважине, но ничего подозрительного не обнаружил, никакого одушевленного движения.

— Там старуха у нас была. Покойница… — начал было объяснять Степаныч…

— Ага, — произнес Угорелов и двумя движениями обмазал косяки и висячий замок. — Здесь надо особо поработать. Они в стенных пустотах могут захорониться…

Угорелов засунул квач в бидон и запахнул полы плаща. Подошел к стене и сантиметр за сантиметром стал простукивать ее костяшками пальцев.

— Странное дело, — обратился Степаныч к Угорелову, — нежилое помещение, а все вроде там что-то обитает. Не первый раз уже слышу…

— Они в печах любят гнездиться, — заметил Угорелов. — Вот в старых домах, где печь есть, их там, тараканов этих… Недаром бытует в народе выражение «тараканы-сверчки запечные». Народ зря не скажет…

— А у старухи и печь есть, — обрадовался Степаныч. — Точно! Остаток печи…

— А нет ли у вас ключа от этой комнаты? — спросил Угорелов, обернулся к Степанычу и осекся…

За спиной Степаныча стоял Юра Батраков с монтировкой в руках и в упор разглядывал тараканомора.

— Ну что, Фуфель, — тихо и раздельно сказал Батрак. — Тараканов, значит, теперь морим… Ну-ка верни людям вещи. Крысятник!

— Пардон, — произнес Угорелов, быстро сунулся в карман, вытащил несколько наручных часов и протянул их Степанычу. — Сами разбирайте, где чьи… Я, Батрак, не знал, что ты тут… Пардон…

Он поднял руки и, отступая от Юры, боком стал продвигаться к выходу. — Мне сказали, ты в рейсе…

— Еще раз увижу, прибью, — пообещал Батрак. — Ты чем тут квартиру намазал?

— Понял, все понял, — закивал тот. — Ерунда, квас. — И, согнувшись пополам, Фуфель выскользнул из квартиры.

— М-да, — сказал Юра, проводив его взглядом. — Не за этим он приходил, явно не за этим… Тут что-то серьезнее.

— Ключи просил от комнаты, — пожаловался обескураженный Степаныч, застегивая на руке часы. — Когда успел снять, я и не заметил… Это Любки Стрепетовой, это вот командирские, полковника… А вот твои, Паша…

— Колоритная фигура! — восхищенно сказал Родионов.

— Фуфель и есть Фуфель, — сказал Батраков. — У него, Паша, чутье. Он просто так не приходит. Дай-ка ключи, Степаныч…

Он вошел в нежилую комнату, остановился посередине. Жильцы столпились у дверей, покашиваясь на торчащий у стены гроб, на сваленные в углу шкуры лисопеса и не решаясь перешагнуть порог.

— Никого, — с некоторым разочарованием произнес Степаныч. — Пусто.

— Юра, — не выдержал Пашка, — давно хочу тебя спросить вот о чем… Ты вроде бы нормальный человек, книги читаешь… Откуда ты всех их знаешь, Фуфелей этих? Какая связь между вами?

— Дело прошлое, Паша, — сказал Батраков, присел на корточки у стены и стал подкидывать спичечный коробок. — Дело прошлое. Жизнь так сложилась. Лучше не спрашивай…

— Ладно, не буду, — согласился Родионов и кивнул на гроб. — А что там со старухой? Сколько уж дней прошло…

— В морге, наверно, — равнодушно сказал Юра. — Сам знаешь, бюрократия кругом… Да и кому до нее есть дело?… Ты у полковника спроси, он же связывался с этой организацией. Старых большевиков, что ли…

— А пойду-ка, действительно спрошу, — поднялся Павел. — Нельзя же век с этим гробом жить…

— Увы, — развел руками полковник. — К сожалению, нет такой организации. Ни у нас в Москве, ни даже за границей… Нет ее и точка. И заметьте себе, старушка до сих пор не предана земле.

— Да, — сказал Павел. — Гроб и поныне там…

— Охладели они к старушке. А между тем кое-какая суета происходит вокруг ее обиталища. То люстра исчезнет самым таинственным образом, то лезут туда настырные новоселы, то Фуфели появляются… А то, представьте себе, в комнате у самого приближенного к старушке человека производятся по ночам некие таинственные оперативные мероприятия.

— Я, конечно, редко запираю… Но что-то я не заметил, чтоб в моей комнате что-то происходило, — Родионов недоверчиво поглядел на полковника.

— Вы не слишком наблюдательны для писателя, — сказал Кузьма Захарьевич. — Да вас, между прочим, в ту ночь дома не было…

— Я в Барыбино был, — вспомнил Родионов. — На даче этой самой Розенгольц.

— Так-так-так, — заинтересовался Кузьма Захарьевич. — У нее, стало быть, и дачка имелась.

— Да, развалюха… Никто про нее не знает.

— Это хорошо, — полковник прищелкнул пальцами. — Это очень даже хорошо… Вот что, Павел… Я вам прямо скажу, без всяких сюжетов — будьте предельно внимательны и осторожны. Не хочу нарушать ваших идеалистических представлений о жизни, а то, чего доброго, и писать-то с тоски бросите, но все-таки будьте осторожны. Мне кажется, в доме нашем в очень скором времени могут произойти самые неожиданные события, так что имейте это в виду. И еще… Лучше будет, если о нашем с вами разговоре никто не узнает. Я должен отлучиться на пару дней и потому вы останетесь временно без всякой защиты и опеки…

Глава 12

Филимонов и его сестра

Илья Артамонович Филимонов в задумчивости прохаживался по своему просторному кабинету из угла в угол. Иногда подходил к окну, устремлял взгляд свой за высокий глухой забор, окружавший особняк со всех сторон, некоторое время глядел неподвижными глазами на едва покачивающиеся вершины старых сосен Измайловского парка, затем снова принимался расхаживать по мягкому ковру. Всего лишь полгода занимал он этот кабинет, а уже успел протоптать в ворсе ковра заметную дорожку по диагонали. Он совершенно сознательно выработал в себе эту привычку прохаживаться, особенно, когда необходимо было основательно что-нибудь продумать и принять нужное решение. Он вычитал некогда из книг, что почти все мыслители, не исключая даже Маркса, не высиживали мыслей своих за столом, а выхаживали их. Стало быть, привычка эта полезна и он взял ее на вооружение. Ибо думать Филимонову приходилось много, причем мысли его уклонялись не столько в отвлеченные теории, сколько направлены были на решение практических, утилитарных вопросов бытия.

Безусловно, Филимонов Илья Артамонович был человеком активным, можно смело сказать — пассионарным. Когда-то выбился он из самых низов на гребень жизни, причем шел самой трудной и опасной стезей — бандитской. Стезя эта в конце концов вывела его на арену политической жизни и не далее, как год назад занимал он пост мэра индустриального города Черногорска. Недолго, впрочем, занимал, несколько дней всего. Но именно тогда впервые прошелся он из угла в угол по своему кабинету. Привычку же расхаживать закрепил несколько позднее, уже во время прогулок по двору следственного изолятора. Полгода прогулок — достаточный срок…

Илья Артамонович, как человек весьма начитанный, любил иногда щегольнуть пословицей или бойкой поговоркой, ибо заключена в них великая мудрость народная, плод бесценного опыта. В справедливости одной из них он убедился самолично. Формула: «Время — деньги», которую западный обыватель толкует в том смысле, что, дескать «время, которое мы имеем — это деньги, которых мы не имеем», то есть не теряй времени, а трудись, зарабатывай в поте лица, — Филимонову перетолковали на русский манер и звучало это применительно к нему так:

— Филин, — сказал ему адвокат Ценциппер. — Дело твое такое, что кругом сплошные вилы вылезают… Короче, без долгих базаров, светит тебе по совокупности червонец. Полгода ты уже оттянул, но это не в зачет. Просят за каждый год твой по двадцать пять «косых», в сумме — двести пятьдесят тысяч «зеленых». Зато с чистой совестью — на свободу. И никаких тебе отметок в документах и пятен в биографии. Выходи и устраивайся хоть в президентскую охрану, хоть в воспитатели детского сада…

Филимонов денег не пожалел и выкупил свое время, свои десять лет. И в первые же полгода, перебравшись в Москву, убытки свои возместил с лихвой, ибо, был он, как уже говорилось, человеком из породы пассионариев. То есть из породы тех неугомонных людей, что ведут образ жизни деятельный и беспокойный — открывают новые материки, завоевывают континенты, на худой конец — ищут клады…

Именно этим и занят был в настоящий момент Филимонов Илья Артамонович — он искал клад. Он искал бесценные сокровища из разграбленной Патриаршей ризницы. Он был уже где-то рядом… Чуть-чуть, правда, он опоздал — самый возможный главный хранитель этих сокровищ, Розенгольц Клара Карловна несколько дней тому назад отбыла в мир иной. Люди Филимонова явились в тот дом под видом похоронной бригады, и еще раз явились, доставив туда гроб, но никаких явных следов не обнаружили… Было и еще несколько посещений, но тоже безрезультатных… Филимонов неодобрительно поглядел в угол кабинета — там раскорякой лежала бронзовая люстра…

Основным препятствием для свободного проникновения и детального обследования «объекта» было то, что дом оказался коммунальным, то есть заселенным плотно. Причем, людьми, которые очень внимательно следили именно за этой освободившейся площадью… Людей этих следовало сперва выдворить из дома, но как? Купить им новые квартиры и расселить? Слишком накладно. Да и кто может гарантировать, что сокровища именно там? Разве что устроить небольшое стихийное бедствие, легкий пожар…

Галамага темнит с архивами, но это уже вопрос побочный… Напрасно я его вообще в это дело посвятил, спорол горячку. Но ладно, старика можно нейтрализовать в любой момент. Клещ параллельно обрабатывает Кумбаровича, втягивает его в подвальную авантюру… Пусть втягивает, этот может пригодиться…

С писателем этим, с душеприказчиком старухи, сестра работает. Ольгуша его, конечно, раскрутит… Но насколько далеко зашли у них отношения со старухой? Боюсь, пустой он… Но все-таки не зря же перед смертью она именно его имя произнесла, и потом, что значит «он мой, ему все»?..

Филимонов взглянул на часы и в этот момент в комнату без стука вошла молодая женщина в белом платье, кивнула Филимонову и покосилась в угол. Брови ее удивленно поднялись.

— Это не мое, Ольгуша. Бобер с Клещом ходили «туда», — пояснил Филимонов и улыбнулся. — Вот же кретины! Я им приказал место осмотреть, а они люстру эту идиотскую свинтили. Клещ снаружи под стеной стоял, а Бобер ему ее и выдал через окно. Представляю, как жильцы переполошились…

— Старинная какая люстра, — сказала Ольга. — Хрусталь…

— Вот-вот… Эти тоже на «старину» купились. Мол, «не из царских ли врат вещь?..» Сталинская эпоха, Ольгуша, только и всего. Надо будет на помойку вынести… Ладно, докладывай, что там у тебя…

— Что у меня… Дурачок он, Илья, Родионов этот. Блаженный…

— Влюбился?

— С первого взгляда, — Ольга усмехнулась самодовольно.

— Ну в этом я не сомневался, — усмехнулся и Филимонов, ласково поглядев на сестру. — В такую красавицу грех не влюбиться. А о «предмете» говорили?

— Так, в двух словах… Его в сторону сразу занесло, стал мне про загробную жизнь байки рассказывать. Так что, по-существу, ничего…

— Не догадался?

— Я же осторожно, вскользь, как ты и велел… Смешно, Ильюша… Я думала сложнее будет. А как глянула на него с порога, поняла, что готов. На трамвае за мной погнался, чуть не убился, когда спрыгивал. Очень смешной паренек! А потом по телефону два часа со мной протрепался. Я ему про «декаданс, да про серебряный век…» Купился мгновенно. Какую-то чушь молол про форму моих ногтей, про загадку имени…

— Охмурял, — сказал Филимонов. — Нормальное явление. Я разговор ваш телефонный прослушал в записи, все нормально…

— Но не так же глупо! — Ольга поморщилась. — Не такая же я дура. А он меня именно за дуру принял, вот что досадно.

— Ты и должна была выглядеть для него дурой, дурочка ты моя, — Филимонов подошел к ней и ободряюще похлопал по плечу. — Именно дурой. Так что нечего досадовать… Ты продолжай в том же духе.

— А потом на «Апокалипсис» меня повел. Нищий… Я там на твое имя на всякий случай два билета заказала у Людки. И представь себе, он прямо туда и сунулся, вылетел с рожей расквашенной. Самое смешное, что он себя за «Филина» пытался выдать. Мне после рассказали, я чуть со смеху не лопнула…

— Да ты что! Он «Филином» представился, ну и ну… — Филимонов расхохотался от всей души. — Ну молодец! Он мне начинает нравиться… Жалко будет, если его «мочить» придется.

— Самое смешное, что и мне тоже, — сказала Ольга и глаза ее погрустнели. — Я его даже поцеловала на прощанье. В щеку…

— Черт тебя знает, в кого ты такая уродилась… — Филимонов, прищурившись, внимательно поглядел на сестру. — Влияние богемы, ничего не скажешь… То с художником в Черногорске спуталась, теперь в писателя готова втюрится. Может, не следовало посылать тебя на это дело.

— Да не втюрилась я в него, — Ольга вздохнула. — Так, жалкий он какой-то… Вот брошу я его, так, чего доброго, повесится еще сдуру…

— Ладно, — сказал Филимонов. — Главное, что он у тебя на крючке. Ты с ним не растягивай особенно. Я серьезно подозреваю, что он пустой. Но попробуй в дом к нему проникнуть, легализоваться, так сказать…

— Что ж мне, трахаться, что ли, с ним?

— Я тебе не муж, — сказал Филимонов. — А ты свободная женщина. И совсем не обязательно с ним трахаться, есть ведь и романтическая любовь. Кстати говоря, как он на вид, не урод?

— Нет, он совсем не урод, — сказала Ольга задумчиво. — Симпатичный теленок. И именно это меня смущает.

Глава 13

Четыре друга

В ту самую минуту, когда Ольга Филимонова произносила эти обидные слова, Родионов входил в свой кабинет.

В редакции все было как обычно.

В углу кабинета за чайным столиком, нависнув над шахматной доской, почти упираясь лбами друг в друга, мучились во взаимной безысходной борьбе Шпрух и Загайдачный. Не было во всей редакции пространства, где затихла хотя бы на миг их глухая тяжба, длившаяся вот уже десять долгих лет, со дня основания журнала. Тяжба эта велась в основном подспудно и закулисно, и только в шахматах противники сходились лицом к лицу в честном открытом бою.

Но тут, к их несчастью, силы обоих были абсолютно равны. Шпрух был изворотливее, зато Загайдачный упрямей, Шпрух сильнее и разнообразнее действовал в дебюте, Загайдачный выравнивал положение в эндшпиле. В начале недели чаще выигрывал Шпрух, в середине шли сплошные ничьи, а в конце блистал Загайдачный.

Ну, а в статьях их, одинаково водянистых, мера таланта была до очевидности равной. Шпрух был язвительнее, но бездоказательней, Загайдачный логичнее, но скучнее.

Родионов уселся в желтое кресло, придвинул к себе рукопись про ветер с городских помоек, но подумал, вздохнул и снова отложил.

В дальнем углу, низко склонившись над столом, двигала локтями Неупокоева.

Кумбарович увещевал по телефону, по всей видимости, снова своего тугоухого собеседника срочно добывать сертификат на два вагона гречки.

— Прахом все пойдет! — кричал он в трубку. — Прахом, говорю!.. Да не пароход, черт тебя дери, а прахом!.. Да. Два вагона. Причем тут пароход?.. Пра-хом! По буквам: Павлодар, Рига, Ашхабад, Харьков… — собирал он разрушенную империю, но собеседник был безнадежен. — Ладно, забудь, что я сказал. Забудь про пароход. Да. Айвазяну. Все.

Он швырнул трубку на аппарат, вытер потное лицо платком.

— Сбеситься можно, честное слово!..

— Ты с ним год уже торгуешься, хоть бы одно дело у вас сладилось… — заметил Родионов.

— Тертый калач, — объяснил Кумбарович. — Его два раза уже бензином обливали и сжигали. Выжил, подлец! Живучий… Мина противотанковая под задницей рванула, «мерседес» в клочья, окна в домах до пятого этажа вышибло, а у него легкая контузия. Оглох маленько…

— Новая порода нарождается…

— Да, приходил опять тот человек, — сообщил Боря Кумбарович.

— Какой? — спросил Родионов.

— А тот, что на скрепке тронулся. Глядел-глядел на нее целый день и так загляделся…

— А-а! Шлыков! — вспомнил Родионов и усмехнулся. — «Скрепка самое великое изобретение человеческого гения…»

— Он, он, — подтвердил Кумбарович. — Новую статью мне принес. Если, мол, заглядеться на любую вещь — тот же результат. Он на себе проверил и теперь утверждает, что самое великое изобретение — это всякая, любая вещь. Он тут перечисляет все вещи, на которых он ставил опыты — очки, шнурок, ножницы, стекло… Но этот Шлыков признался, что все его знания ничто по сравнению со знаниями какого-то Смачного. Этот Смачный должен к тебе скоро придти…

— Да, — сказал Родионов. — Человек удивительное существо. Всегда выдумает что-нибудь. У меня был один, решил, что стукаться изо всей силы босыми пятками по камню целебно. И что б ты думал — вылечил все свои неизлечимые болезни, вот что самое потрясающее. Лет пять стукался, стукался, и вылечил… Ну, ладно, за работу!

Он пододвинул к себе рукопись, которую начал еще накануне, но не дочитал. Что-то в ней было, в этой рукописи, что-то очень близкое ему и тревожащее душу. Минут через тридцать сосредоточенного чтения Родионов перевернул последнюю страницу.

— Ах, какой сюжет загубил, не вытянул! — С сожалением сказал Родионов. — Представь себе, Кумбарович. Новый русский, уже из этих, остепенившихся, влюбился смертельно. Жениться собирается на девушке, колечко ей дарит с бриллиантами… И выясняется вдруг, что девушка эта проституткой была в турецком борделе.

— Пикантно! — заинтересовался Кумбарович. — Ну и что?

— Но дело в том, что первые свои капиталы этот новый русский заработал как раз тем, что переправлял девушек именно в Турцию, в эти самые бордели…

— Сам для себя подготовил… Невесту. Да, это хороший сюжет…

— Тут такое обобщение, сверхзадача, такой второй план… Но грубо сделал. Тут тоньше надо было, не в лоб, без резонерства. Эх, тоньше надо было. Все-таки, Кумбарович, мое убеждение, что вся современная литература, текущая — это всего лишь черновик…

— А ты укради сюжет-то. Бальзак запросто крал сюжеты у графоманов… Кстати, тебе утром какая-то Ольга звонила… — вспомнил вдруг Кумбарович и взглянул на дверь. Глаза его сузились.

Родионов почувствовал опасность и тоже оглянулся.

На пороге внезапно обнаружились, взявшись ниоткуда, словно демонстрируя известный киношный трюк, четыре фигуры. Они теснились и подталкивали друг друга, не решаясь окончательно материализоваться и вступить в пределы кабинета. Так нашкодившие школьники мнутся у дверей завуча, стараясь скрыться за спинами друг друга. Наконец, вытолкнут был из их среды вперед самый робкий, сделавший, впрочем, попытку шмыгнуть обратно, но безуспешную.

Все четверо, сбившись тесной кучкой, медленно продвигались и оказались в середине комнаты. Тут самый робкий обернулся на товарищей, которые делали ему ободряющие знаки, подмигивали, указывая пальцами на Родионова, что-то беззвучно шептали.

Кумбарович многозначительно переглянулся с Родионовым.

Потрогав светлые тонкие усики и порыскав глазами по углам, первый вдруг сказал сдавленным тонким голосом, какой бывает у горбунов:

— Я его друг, — и указал на высокого, часто и нервно помаргивающего человека.

— А я его друг, — высокий судорожно сглотнул и ткнул в бок скромного бородатого недоросля, жавшегося к нему.

— Ну и? — Родионов вопрошающе поднял брови.

— А я им обоим друг, — важно пояснил недоросль. — Как только все началось, я иду из туалета, вижу такое дело… Я сразу бросился и стал их, охранников, которые на наших напали… Короче, вот так вот — руками, ногами, руками, ногами…

— Не пойму, — Родионов помотал головой. — А приятель ваш что? Который молчит, четвертый?

— Он чист! — вступился за молчуна светлоусый.

— Абсолютно невиновен! — подтвердил высокий. — Полностью.

— Вообще-то, если уж на то пошло, я страшный, закоренелый грешник! — похвастался молчун. — У меня за последние полгода накопилось более двух тысяч грехов, я как-то специально ради интереса подсчитал с карандашиком… Но в этом деле не виновен.

— Да, это так. Он ни при чем, — добавил недоросль. — Хороший человек.

— Я вижу, что человек хороший, но все равно ничего не понимаю, — сказал Родионов, уже догадываясь, что компания навеселе.

— Я! — усатый стукнул себя кулаком в грудь, отчего голос его екнул. — Его! — стукнул он кулаком в грудь высокого. — Друг!

— Аналогично! — откликнулся высокий.

— Друг, — повторил Родионов.

— Точно! — обрадовался усатый и оглянулся на приятелей, радуясь, что этот недотепа наконец-то понял.

— Ну и что? — нахмурился Павел.

— Была драка. Проще говоря, потасовка, — стал объяснять бородатый недоросль и добавил, зачем-то понизив голос. — В ресторане, в писательском. Я вижу, такое дело…

— Он видит, такое дело и налетел, — перебил его светлоусый. — Руками, ногами, руками, ногами… Вот так, вот так…

— А я чист! — отмежевался молчун. — Я-то как раз ни при чем.

— Невиновен, — высокий шагнул вперед и, расставив руки, загородил молчуна.

— Его вообще там не было! — вступился за молчуна и усатый.

— Я был! — заспорил молчун. — Но в другом месте.

— Он был в тот день, но в другом месте.

— Не в ресторане. У него и денег таких нет в помине, — кивнул на молчуна усатый.

— У меня есть деньги, но в тот день не было, — пустился в объяснения молчун. — Но если б я пришел в тот день в ресторан, деньги бы, конечно, нашлись. Мне бы любой дал взаймы. Я в срок отдаю…

— Он отдает, это так, — одобрительно произнес недоросль.

— К примеру, сказал такого-то числа отдам, значит, точно отдам.

— Истинная правда! — снова подтвердил недоросль.

— Да мне бы та же Ленка Кузнецова без всяких слов…

— Короче говоря, что вам от меня-то нужно? — не утерпел Родионов. — Это редакция. Денег у меня при себе нет…

— Это редакция! — усатый подошел вплотную к Пашкиному столу. — В том-то и дело. — сказал он, посерьезнев. — Четвертая власть! Ничего теперь нет, кому пожаловаться? Это редакция, а нам нужна характеристика. Иначе статья…

— Он тысячу баксов требует, чтоб замять. Дознаватель-то…

— Да, — подтвердил молчун. — Хорошие ребята. Жалко, меня в тот день не было…

— Так что нужна характеристика, хоть плачь, — сказал усатый.

— На бланке, — уточнил недоросль. — Иначе капут.

— Без характеристики нам капут, — грустно сказал усатый и вздохнул. — Да где ж ее взять-то? Или тысячу гони, такое дело…

Он отступил к своим, и теперь все четверо с надеждой уставились на Родионова, молчали и перетаптывались посередине кабинета.

Павел задумался. Несмотря на фарсовость ситуации он понял вдруг, что, может быть, этим бедолагам и в самом деле идти больше некуда…

— Послушайте, друзья мои… — с официальной строгостью начал свою отповедь Кумбарович.

— Постой, Боря… Погоди. — решился Родионов и стал вставлять редакционный бланк в машинку. Он вспомнил маленького капитана Серова.

Кумбарович укоризненно крякнул и, обойдя отшатнувшуюся от него компанию, вышел в коридор.

— Злой! — приставив ладонь к губам, свистящим шепотом пояснил усатый своим товарищам и кивнул в спину уходящего Кумбаровича.

— Итак, — сказал Родионов. — Характеристика, дана настоящая…

— Александру Санину! — вышел чуть вперед усатый. — В том, что он…

— Отличный хороший парень! — продиктовал молчун.

— Нет, тут нужно косвенней выразиться, — Родионов остановился и пошевеливая над клавиатурой пальцами, стал подбирать нужные канцелярские обороты…

— Превосходный друг и всегда поможет, — подсказал высокий.

— Веселый певец, — вставил свое слово недоросль. — С ним не соскучишься. Правда, баб всегда отбивает, — пожаловался он, — но мы пока прощаем… Мы с ним сами когда-нибудь разберемся по-хорошему…

— Погодите, — попросил Родионов. — Вы женаты?

— А как же?

— Ага, пишем «хороший семьянин, в быту скромен. Пользуется уважением среди товарищей…»

— Отлично сказано! — похвалил молчун. — Золотые слова!

Усатый засмущался и потупился.

Потратив часа два на изготовление характеристик и еще полчаса дополнительных, поскольку пришлось писать ее и для молчуна, хотя он-то был ни при чем, но уж очень понравились ему полученные товарищами документы, Родионов распрощался с драчунами. Все четверо ушли, пообещав «отплатить добром». Пашка же почувствовал тихое и приятное удовлетворение, какое всегда бывает у людей после совершения доброго дела. Тем более, что ему это ничего не стоило, если не считать потраченного времени.

Глава 14

Денежки

— Паш, разговор есть, — озабоченно позвал Кумбарович, заглядывая в дверь. — Надо выйти, посовещаться… В буфет. Я угощаю.

Они поднялись на двадцатый этаж, сели в углу под пальмой.

— Кумбарович, — первым начал Родионов. — Ты не слышал часом, что это за «театр раскрепощенного тела»? Привязался ко мне у метро какой-то клещ, все время билеты тычет, зазывает… Сегодня вот опять…

На лице Кумбаровича появилась гнусная усмешечка, глаза затуманились ласково и понимающе.

— Как не знать.

— То есть, можно сказать, это театр голых баб? — допытывался Пашка.

— Если бы только голых! — ответил Кумбарович. — Если бы, Паша, только голых, это был бы обыкновенный бардак. Но ведь там тонкое искусство. Там мысль, Паша. Творческая неусыпающая мысль, поиск форм, и каких форм! М-м!..

— Не продолжай, — попросил Родионов. — Давай свой разговор.

— Ладно, — сосредоточенно сдвигая брови, сказал Кумбарович. — Короче говоря, подвал я видел.

— Какой подвал?

— Ну тот, твой… Бомбоубежище под домом…

— А-а. — вспомнил Пашка. — Ну и что?

— Да хмырь этот твой уперся. Выжидает чего-то. Видимо, есть еще претенденты. Ты бы, Паш, переговорил с ним лично. В долю, дескать, возьмем, если что… Нельзя шанс терять.

— Ты вот что, — нашелся Родионов. — Ты скажи, что ты от Филина. Попробуй…

— Ты-то откуда Филина знаешь? — удивился Кумбарович. — Неужели он и такой мелочевкой занимается?

— Мне ли не знать Филина! Были кое-какие общие дела. — пояснил Родионов. — Причем одно дело совсем недавно.

— Ну тогда вопрос автоматически решен! — обрадовался Кумбарович и с уважением посмотрел на Родионова. — Филин, конечно, сила…

— Филин большая сила, — подтвердил Павел. — Можно сказать, пассионарная сила.

— И, заметь, за один год столицу занял. А кем был?

— Шестеркой был, — сказал Пашка. — Чужие миски долизывал.

— Я не слышал! — быстро оглянувшись, прошептал Кумбарович и поднял ладони. — Я ничего не слышал, ты понял? И вообще я сюда не заходил. — Кумбарович, не допив кофе, побежал к выходу.

Кто ж такой этот чертов Филин, думал Пашка, глядя через окно на панораму беззащитной столицы.

Он поднялся из-за стола и потихоньку тоже двинулся к выходу. Буфетчица, отвернувшись к стене, что-то негромко говорила в трубку. Докладывала. Нельзя было разобрать, что именно. Не Филину ли звонит, думал Пашка, спускаясь по узкой лестнице. А лестница-то подходящая, тихая, укромная. Все на лифтах ездят. А я вот иду пешком. Души на здоровье, никто и не услышит хрипов…

Борьба в углу комнаты продолжалась. Родионов подошел и оценил расстановку шахматных сил. Положение было почти равным: прямолинейный Загайдачный честно целился слоном в угол, коварный Шпрух готовил коня к хитроумной вилке.

— На «эф три», — подсказал Родионов и отскочил в сторону, потому что противники взвизгнули от негодования, замахали руками.

— Та не лезь ты в игру, когда не просят!

— Умник! Из-за таких умников житья никакого нет!..

— Вечно они лезут со своими кретинскими советами!

— Из-за таких умников страна развалилась…

Родионов на цыпочках убрался на свое место. Кумбарович кричал в трубку:

— Да! От Филина! Да!.. Еду. Сейчас! — он кивнул Пашке и поднял большой палец. — Все. Окей! Жди.

И полетел к двери, почти не касаясь ногами паркета.

— «Эф три»! — послышалось из угла.

— Ход подсказан! — жестко возразил Шпрух.

— Ход очевиден! — настаивал Загайдачный.

— Ход, тем не менее, подсказан!

— И, тем не менее, ход очевиден!

Родионов, не желая ввязываться в разборку, тихо вышел и снова поднялся в буфет.

Минут через сорок туда же влетел запыхавшийся бледный Кумбарович, дико оглядел помещение с порога, несколько раз вхолостую скользнув глазами по наблюдающему за ним Родионову. Наконец, заметил, замахал руками, подзывая.

— Паш-ша! — шепотом прокричал в ухо, когда Родионов лениво подошел. — За мной! На лестницу!

Родионов, заинтригованный, пошел следом за спотыкающимся Кумбаровичем.

На лестнице Кумбарович перегнулся через перила, заглянул вниз, затем посмотрел вверх и только после этого немного успокоился. Вытащил из-за пазухи толстый пакет.

— Денежки! Твоя доля, можешь не считать… — взволнованным заговорщицким шепотом сообщил он. — Денежки, Паш-ша… А? Столько да еще пол-столько!..

Родионов принял пакет, не веря, что это реально, взвесил его на ладони. Тяжеленький…

— Спрячь! Спрячь немедленно! — испуганно замахал руками Кумбарович. — Дома пересчитаешь, если хочешь. Я два раза считал, точно там. Бери-бери, Паша, товарищ ты мой лыковый, друг ты мой любезный! — горячим шепотом частил Кумбарович. — Живем, Пашка, и здравствуем. Теперь домой, домой, по закоулочкам, по уголочкам… — увлекал он за собой Родионова. — Идем, идем, вещички заберем и по постелькам, денежки под подушечку, под матрасик… Виду только не показывай в редакции, лицо равнодушное, отсутствующее, с грустинкой, с печальцей, с уныньицем…

Родионов смущенный и сбитый с толку, почти не слушал его ласковой радостной воркотни. В кабинете Кумбарович замолчал, собрал портфель и с печальным напряженным лицом, точно у него заболел живот, быстро покинул помещение.

Через пять минут вслед за ним отправился и Родионов.

Глава 15

Рыжий и лысый

Удивительная легкость, с какою деньги появились ниоткуда, озадачила и смутила Родионова. Для безопасности он решил ехать домой на такси, но по пути к перекрестку несколько раз останавливался, пропускал вперед себя подозрительных прохожих, а затем, оглянувшись по сторонам, вытаскивал пачку на свет, щупал купюры. Деньги были настоящие, надежные и новенькие.

Он снова запихивал их в задний карман брюк, чувствовал их тяжесть, и сердце его стучало чуть-чуть горячей, чем обычно. Оказывается, он тоже кое-что умеет. Например, сделать деньги из ничего. Ну, а теперь надо думать о том, как с пользой потратить эти деньги, как бы этак блеснуть перед Ольгой, хоть раз…

Нет, самое разумное — приумножить эти деньги, пустить в оборот. Купить что-нибудь. И купить подешевле, оптом, а продать, по возможности, подороже, вот что… Это самое лучшее применение. Деньги-то, вот они! Он дрыгнул правой ногой, чтобы снова ощутить приятную пачку, и едва не оступился в лужу. Кто-то поддержал его сзади за локоть, и Родионов благодарно обернулся.

Два мужика в одинаковых брезентовых робах стояли сзади и ободряюще улыбались…

— Спасибо, — улыбнулся в ответ и Павел. — Едва не грохнулся.

— Лужа, — подтвердил один из спасителей, громадный дядька, обдав Родионова сложным бражным духом. Он все еще продолжал поддерживать Пашку под локоть с несколько преувеличенной хмельной предупредительностью.

— Ямы же кругом! — согласился и товарищ его, маленький, рыжий и цепкий, согнувшийся под двумя огромными бумажными мешками. — У меня теща ногу вывихнула, а управы не найдешь.

— А где ж ты найдешь управу? — пожаловался Родионову добродушный гигант, по-прежнему поддерживая его под локоть. — Тут хоть лоб расшиби, а ничего не докажешь.

— Время такое, — нейтрально посочувствовал Родионов, высвобождая руку. — Спасибо, братцы…

— Время такое — правды нет! — афористично заключил маленький, пританцовывая под тяжестью мешков.

— У кого деньги, у того и правда! — соревновался и гигант в придумывании афоризмов.

— Э, нет правды! — горестно выдохнул маленький, оглядываясь кругом, словно ища эту самую сбежавшую правду.

Затянувшаяся сцена разговора с двумя правдоискателями стала уже немного тяготить Родионова, и он повернулся, чтобы продолжить свой путь.

— Ладно, мужики, я пожалуй, пойду… Спасибо.

— А что, Иваныч, может, отдадим парню? — как бы поколебавшись, решился гигант. — На хрена нам Кавказ кормить, а? Парень-то свой все-таки, а, Серег?..

— Так договорились же, Мухоед! — запротестовал маленький. — Они же нам головы открутят!

— Да пошли они! Скажем, не вышло сегодня, — сказал гигант. — Двум смертям не бывать!

Родионов заинтересованно следил за собеседниками, догадываясь, что сейчас последует какое-нибудь выгодное предложение.

— Не-е, Мухоед, — продолжал сомневаться маленький, — договор есть договор. Они у нас постоянные клиенты.

— Да стырим еще! — убеждал гигант. — И парню хорошо, и нам далеко не тащить…

— А что? — не выдержал, наконец, Пашка, поглядывая на мешки.

Гигант осмотрелся и, пригнувшись к Пашке, сказал громким шептом:

— Стабилизаторы!

— Возьми стабилизаторы, хрен с ним! — решился рыжий коротышка, скидывая с плеча мешок. — Мы, парень, еще добудем. Так что не беспокойся… А с кавказцами разберемся!

— Какие еще стабилизаторы? — насторожился Родионов, уловив в звучании слова нечто военно-стратегическое, упрятанное за колючей проволокой секретного аэродрома…

— Да мы на заводе тут, — успокоил гигант, развязывая мешок. — Приватизация. Вот, обрати внимание, дефицитная вещь для ламп дневного света.

Он вытащил горсть алюминиевых цилиндриков, стал пересыпать из ладони в ладонь. Цилиндрики мягко и приятно постукивали. Пашка зачарованно следил за тем, как они пересыпаются из ладони в ладонь, и ни один из них не падает на землю…

— Семь рублей госцена, мы кавказцам в киоске, что у метро возле пивной, знаешь, там киоск последний перед пивной справа, мы им за три скопом сдаем. Нам-то разницы нет, весь навар у них. Бери по два рубля! Чтоб нам не тащить зря. Мы лучше еще одну ходку сделаем, пока есть возможность…

Гигант все пересыпал и пересыпал цилиндрики. Пашка потянулся, взял один, пощупал. Предложение было заманчивым. Если, допустим, сдать в магазин за половину госцены…

— А сколько всего у вас? — поинтересовался он. — В двух мешках.

Гигант, снова наклонившись к Пашкиному уху, тихо сказал:

— В одном мешке пять тысяч. Ну а в двух, само собой…

Родионов зачем-то оглянулся и так же тихо спросил:

— Цену не сбавите?

Гигант отобрал у него цилиндрик, ссыпал все в мешок и стал завязывать, обиженно сопя.

— Ты что же, парень, совсем придурками нас считаешь? — обиделся и маленький. — К тебе по-хорошему, а ты!.. Головой, можно сказать, из-за тебя рискуем… — он качал укоризненно этой самой рыжей своей головой, которой рисковал.

Гигант завязал мешок и обидчиво отвернулся. Он сопел и не хотел глядеть на Пашку. Снял кепку и, скомкав, ею же стал промакивать обильно выступивший на лысине пот.

— Эх ты-ы!.. — укорил Павла маленький, вскидывая мешок на плечо. — Говорил же тебе, Мухоед!.. Такое настроение было!..

Родионов почувствовал, что понапрасну обидел мужиков и поспешил исправиться:

— Ладно, мужики, я пошутил. Беру!

Он полез в карман, вытащил пачку и вручил гиганту.

— Можете не пересчитывать.

Гигант взял деньги, взвесил на ладони, вспотрошил пачку с одного и с другого боку, внимательно поглядел, после чего сказал:

— Верю, парень. Как звать-то?

— Юра. — соврал для чего-то Пашка.

— Давай краба, Юра! — гигант сунул деньги за пазуху и протянул Родионову открытую крепкую ладонь. — Прощай, брат-мореход!

Мужики двинулись обратно.

Легкая грусть прощания с деньгами овладела Пашкой, но взглянув на полновесные мешки, он ободрился и прищелкнул пальцами. И складно, в лад этому щелчку, притормозила рядом легковая «Скорая помощь» и выглянувший водитель кратко произнес:

— Куда?

— К Яузе.

— Садись.

Родионов уселся сзади, положив за спину мешки. Поехали. Итак, все пока складывалось удачно. Правда, Родионова пощипывала совесть оттого, что как ни рассуждай, а товар явно краденый. С другой стороны, они все равно бы его кому-нибудь толкнули, успокаивал себя Пашка. Кавказцам тем же. Не я, так другой использовал бы эту возможность. В конце концов, не у бедной же вдовы похищено. И потом, объективно, нужны ведь мне деньги, и деньги большие. Хватит этих унижений с Ольгой. Нужны деньги и точка. Отчего-то именно это обстоятельство, что деньги нужны, более всего успокоило Родионова, и он впал в созерцательное состояние, стал глядеть на дорогу перед собой.

Они ехали по узкой, забитой транспортом, набережной реки Яузы.

Впереди медленно плыла ярко-красная спортивная машина, все время пытаясь обойти так же медленно ползущий старый «Москвич», вид которого, несомненно, раздражал владельца иномарки.

— Что за марка? — крикнул Родионов водителю.

— «Корвет»! — отозвался тот и через минуту добавил. — Дорогой, сука!.. Американская мечта!..

Между тем владелец «Корвета» беспрерывно сигналил, пытаясь объехать «Москвич» и слева, и справа, но неизменно на узкой дороге то слева, то справа внезапно обнаруживалась непреодолимая преграда — то грязная лужа неизвестной глубины, то битый бетонный блок с клочьями черной арматуры, то приоткрытый люк канализации, а то вдруг кто-то рисковый с кирзовой надорванной сумкой в руках кидался наперерез движению…

Некоторое время это состязание иномарки с «Москвичом», вероятно, развлекало молчаливого водителя «Скорой помощи», но в конце концов беспрерывные сигналы породистой машины стали ему надоедать, и он длинно выругался.

— Ну обгонит он его, козел, а дальше что?

Впереди долгой тесной вереницей ползли машины. Перед «Москвичом» двигалась несокрушимая громада крытого «Камаза», а еще дальше высилась многотонная лапа какого-то землеройного чудовища, что ползло, покачивая чугунными хищными когтями, занесенными сразу над несколькими идущими впереди легковушками. Родионов поежился, представив себе, что может произойти, если эта карающая лапа обрушится сверху на бедных грешников, сидящих в легковушках…

Невольно он обернулся и вздрогнул — над ними нависла такая же роковая опасность в виде длинной стрелы автокрана с оттянутым для удара стальным крюком. Трос, страхующий этот крюк, был тонок и измочален…

И снова очнулась задремавшая было совесть, мелькнула в голове даже некая юридическая цитата о неотвратимости наказания за всякое преступление. Ведь если грохнет сейчас сзади по башке этим крюком, то ведь и справедливо — «не укради!» Жестоко, но справедливо. И крыть на Страшном суде будет нечем. «Господи, прости меня, мысленно попросил Родионов, ей-Богу в последний раз…»

И тотчас кинулся его защищать услужливый адвокатский тенорок: «Следствие нищеты… Бедность. И в конце концов, кто без греха. У того вон в красной иномарке разве меньше грехов? Откуда же у него такое богатство, а?..»

Это уж точно, подумал Павел. У этого-то грехов!..

И — удар страшной силы потряс «Скорую помощь».

Нелогичнее всего в этом карающем ударе было то, что жизнь Родионову спас именно краденый мешок, приняв на себя всю силу удара и сбив Пашку на пол. Стальной крюк проскрежетал, сминая жесть кузова, и задел-таки Пашкино плечо. Но удар этот скользящий, был ударом назидательным, не смертельным… Из распоротого чрева мешка хлынули алюминиевые стабилизаторы.

Несмотря на боль, Родионов в молниеносном озарении успел вспомнить закон маятника, успел вспомнить при этом еще и объясняющего этот закон старого детдомовского учителя физики, его короткие седые усы щеточкой и даже грустный глухой голос.

Крюк по закону маятника должен был пойти обратно, и Родионов пригнулся, кидаясь в счастливо открывшуюся от удара дверь. Крюк растратил уже свою кинетическую силу и мирно покачивался позади раскуроченной им машины. Родионов видел себя как бы со стороны, поднимающегося с четверенек и пытающегося отряхнуть с колен налипшую грязь. Мешали неизвестно как оказавшиеся в скрюченных горстях злополучные стабилизаторы, а он не мог понять, что же с ними нужно делать, как освободить свои ладони от этих странных алюминиевых штучек. «Так ловят обезьян, так ловят обезьян!» — тукал в голове все тот же предательский, провокаторский тенорок. «Как ловят обезьян? Как?» — хотел допытаться Павел, но к ним уже сбегались случайные зеваки, крича неразборчиво и возбужденно.

Родионов встряхнул головой, прогоняя овладевшее им нервное опьянение. Ощущение реальности быстро возвращалось. Его водитель выволакивал из кабины автокрана растерянного тщедушного противника. Родионов бросился разнимать врагов, что вызвало неудовольствие у окружающих зевак.

— Давай, скрывайся отсюда, — бросил через плечо водитель «скорой». — Какой, к чертям собачьим, еще расчет?..

Родионов полез в машину, стал спешно сгребать стабилизаторы в найденную тут же казенную серую простыню, всю в пятнах засохшей крови. Кое-как, преодолевая боль в плече, связал узел, захватил второй уцелевший мешок и, пошатываясь, побрел прочь. Подсобляя себе коленом, когда скользкий мешок вырывался из-под мышки, добрался до обочины, присел на бордюр.

Через пару минут сторговался с бойким толстячком. Толстячок проницательно взглянул на покрытый ржавыми пятнами узел, вызвался помочь с погрузкой, цепко ощупал подозрительный тюк. Поехали. Водитель оказался на диво начитанным и говорливым малым. Он вез Родионова, непрерывно треща и мучая его разговорами о различных страшных случаях. Стопка газет лежала тут же, у рычага переключения скоростей, и он поминутно оставляя руль, стучал доказательным пальцем в эту стопку.

— Ты подумай, что творится! — восхищенно и радостно восклицал он. — Облил соляркой и подпалил! А сперва молотком по кумполу, слышь ты!.. Молотком по кумполу, а потом соляркой, паразит!..

Родионов мрачно и сосредоточенно глядел на дорогу, вытягивая вперед ноги и упираясь изо всех сил, когда отвлекшийся водитель в очередной раз бросал руль.

Двум смертям не бывать, успокаивал себя Родионов, но говорливый толстячок, словно подслушав его мысли, тут же опроверг:

— А вчера две смерти! Двоих прикокошили среди бела дня. Так-то, браток. Двух голубчиков одной очередью замочили, паразиты!..

Наконец, подъехали к дому. Родионов торопясь расплатился и с облегчением покинул кабину, но отойдя со своей кладью шагов уже на пять от машины, услышал вдогонку:

— Слышь, парень, что паразиты творят!.. Взяли они, значит, бензопилу «Дружбу» и той самой пилой…

Родионов втянул голову в плечи, прибавил шагу, спасаясь от докучливого болтуна, который долго еще взывал к его сочувствию и вниманию, восклицая что-то, к счастью, уже неразборчивое из-за дальности расстояния.

Проскользнув в свою комнату и радуясь, что никого не встретил по пути, он скинул свой товар в углу. Полдела сделано. Теперь все должно пойти проще, без досадных осложнений.

Сел к столу, на спокойный ум прикинул возможную выручку. Получалось очень неплохо. Проверил свои подсчеты с листом бумаги. Столбиком выписал цифры, минимум-максимум… По максимуму вырисовывалась вообще сумма головокружительная. Но реальная! — убеждал он себя. — Вполне реальная.

Конечно же, он знал с самого начала, что его обдурили.

«Не верь рыжим и лысым!»

Но, с другой стороны — как же можно не верить человекам?!

Глава 16

Рыночная экономика

Встав пораньше и наскоро умывшись, Родионов, стараясь не шуметь, горстями начерпал из мешка полную хозяйственную сумку стабилизаторов и тихо вышел из комнаты. Крадучись прошел по коридору и выскользнул из дома незамеченным.

Погода по-прежнему стояла чудесная и казалось, что она навеки останется такою же — солнечной и свежей. Родионов, шагая по дорожке, испытывал незнакомое ему доселе чувство уверенной деловой бодрости. Голова работала ясно и конкретно — он направлялся в магазин электротоваров, где рассчитывал найти нужного человека и сдать сразу всю партию, оптом. На всякий случай, следовало прощупать и рынок, постоять с товаром хотя бы полчасика, определить ходкость продажи, и если ходкость будет удовлетворительной, то магазин — побоку. Поштучная продажа всегда выгоднее.

Он шел дворами пружинистой подтянутой походкой, перескакивая через небольшие лужицы, оставленные утренней поливочной машиной, напевал подслушанный у полковника военный маршик, словом, был собран и энергичен.

К магазину подошел за полчаса до открытия, потоптался у дверей. Затем, чтоб не тратить зря времени, походил вдоль витрин, пытаясь высмотреть прилавки. Но кроме висящих образцов люстр и плафонов ничего толком не разглядел. В эти полчаса томительного ожидания энергии и бодрости в нем немного поубавилось.

К магазину подтягивались продавцы-любители, не торопясь раскладывали на расстеленные газеты обиходный электротовар — лампочки, кипятильники, розетки, тройники, старые абажуры, обрывки проводов, пробки… «Стабилизаторов нет!» — отметил с удовлетворением Родионов. Полное отсутствие алюминиевых цилиндриков среди многообразия разложенных на земле мелочей было ему приятно, как, вероятно, и всякому монополисту.

Он нарочно не спеша, последним из толпы, вошел в отворившуюся дверь. Зачем-то постоял у входа возле холодильников. Один из них ему понравился, он даже открыл дверцу и заглянул внутрь. Внутри тот тоже был хорош. Медленно двинулся вдоль прилавков, приближаясь к нужному отделу. Неприятное волнение тронуло сердце — он издалека уже увидел на витрине знакомые цилиндрики. Стало быть, не дефицит. Когда рассмотрел ценник, сердце его упало — цена была именно той, по которой он взял всю партию.

Родионов опустил сумку на пол, еще раз внимательно рассмотрел цену. Все было правильно. Ай, да мужички!.. Правдоискатели хреновы. Но ведь и не обманули же, вот что досадно!

Павел медленно побрел к выходу, чувствуя как потяжелела сумка. Цилиндрики, которые так ему понравились в руках у гиганта, теперь вызывали отвращение. Нужно было избавиться от них поскорее и навсегда.

На воздухе он отдышался и чуть повеселел. Кое-какая надежда забрезжила в душе. Да и слишком хорошо было вокруг для того, чтобы отчаиваться из-за пустяков, слишком весело сияло солнце, сверкая в окнах верхних этажей. Тянул теплый ветерок, трепетала ярко-зеленая листва тополей и лип.

Ну что ж, заключил Павел, дураков учить надо. Оставалась вторая часть плана — обследовать рынок. Может быть, там сыщется кто-нибудь еще подурее…

С этим недобрым намерением Родионов, подкинув на плече ненавистную ношу, побежал к автобусу, который через десять минут доставил его на рынок.

Вид многолюдного, движущегося, гомонящего людского собрания окончательно приободрил его. Неужели среди стольких тысяч людей не сыщется именно тот, кто так ему теперь нужен!..

Подавляя зарождающуюся в груди робость и стеснение, все-таки дело было новое и не вполне привычное, Родионов отыскал пустой ящик из-под бананов, поставил его «на попа» и принялся раскладывать свой убогий товар. Разогнул спину и покосился налево. Там, за соседним столиком, заваленным дорогой, малинового цвета обувью, стоял толстый армянин и с презрением наблюдал за ним.

Родионов стиснул зубы и отвернулся.

Из киоска за его спиной гремела во всю мощь развратная музычка, хриплый пошлый голос пел про Америку. Ладно, думал Пашка, стервенея, посмотрим, кто кого… Он чувствовал, как напирает изнутри, лезет словно тесто из опары невыносимый жаркий стыд.

Это от гордыни, усмирял себя Павел, терпи…

— Эй, мужик! — крикнул кто-то сзади. — Вали отсюда, не загораживай площадку!..

Поняв, что это к нему, Родионов не озираясь, молча накинул на плечо ремень сумки, поднял свою коробку и подался прочь. Он долго тискался меж рядов, выискивая себе местечко. Наконец, пристроился в безнадежном глухом уголке, за спинами у всех, возле мусорного бака. Постояв с полчаса в полном покое, он потихоньку пришел в себя и стал осваиваться с новой своей ролью рыночного торговца. Покупатель не шел.

Подковылял хромой бомж с пустой пивной бутылкой, остановился, предложил:

— Хошь, пива принесу?

— Давай! — обрадовался Пашка. — Только гляди у меня!..

Он сунул деньги бомжу. Пива попью, успокоюсь, решил он.

Прошел еще один человек с метлой, скользнул взглядом по его товару и удалился.

Бомж пива так и не принес. Что ж, подумал Павел, что ж…

Наконец, появились два невысоких парня в кожаных куртках, которые по-настоящему заинтересовались его товаром, стали щупать стабилизаторы, смотреть маркировку…

— Это стабилизаторы, — оживился Родионов. — Дефицит. Для ламп дневного света. Недорого. Дешевле, чем в магазине…

— Почем? — спросил один из парней, белобрысый и курносый…

— Пять! — нахально сказал Пашка. — Если оптом, скину…

— Много у тебя? — спросил другой, плотный и мордастый.

— Возьмешь оптом, будет дешевле, — повторил Пашка, чуя в покупателях профессионалов.

Пожевывая резинку, оба глядели на сумку, которая стояла у ног Родионова.

— Вот что. Ты тут новый, а по закону нужно платить. За охрану.

Родионов все понял.

Он вывалил в бак содержимое сумки и пошел прочь.

Кругом была суета, бушевали мелкие торговые страсти, людские голоса галдели весело и счастливо.

«Дорогие мои, хорошие…»

Глава 17

Эффект Тамерлана

Поздним вечером, в то самое время, когда почти все население дома толпилось и переругивалось на кухне, вернулся домой после поездки на старухину дачу в Барыбино полковник Кузьма Захарьевич Сухорук.

Кузьма Захарьевич появился в проеме дверей, оглядел присутствующих. Был он озабочен, мрачен и хмур. Но было еще что-то слишком необычное во внешнем его облике, что заставило всех мгновенно замолчать…

— Господа, — торжественно и веско произнес полковник в наступившей тишине. — Сейчас вы увидите кое-что. Предупреждаю, зрелище это за гранью обычных человеческих представлений. Прошу вас собрать все силы и постараться не падать в обмороки… — он извлек из кармана большую стеклянную банку и побултыхал ею в воздухе. — На всякий случай я прихватил нашатырный спирт… Нервным и беременным настоятельно рекомендую покинуть помещение…

Повисла напряженная пауза.

Тут, впрочем, самое время и нам сделать небольшую паузу и рассказать о приключениях полковника.

Покидая три дня назад дом, полковник был уверен, что отлучка его продлится недолго, но дела, однако, закрутились так, что потребовали гораздо большего времени, нежели он планировал.

Во-первых, из слов Родионова он выяснил, что у Розенгольц есть еще и дача, а это было полной неожиданностью для полковника. Так что планы пришлось корректировать уже на ходу.

«Мертвые подождут», — решил он и первой же электричкой уехал в Барыбино, откладывая намеченный свой визит в городской морг на более благоприятное время.

Дача и в самом деле оказалась весьма ветхим строением, но с большим количеством всякого рода пристроек, укромных уголков и закоулков, так что полковнику пришлось основательно покопаться, в буквальном смысле «покопаться», прежде, чем он нашел то, что искал.

Он нашел клад.

Самое удивительное, что он с первого же взгляда, едва только огляделся в доме, точно определил, где этот самый клад, если только он существует, может быть закопан. Но процесс вскрытия этого наиболее вероятного пункта был слишком трудоемок, а потому Кузьма Захарьевич сначала немного смалодушничал. Он прошелся по всем другим местам и в первый день топтался и рылся вокруг да около. Он вырыл несколько глубоких ям вокруг сортира, затем заровнял их землей. Он ходил по двору с лопатой на плече, примеривался, размышлял, понимая, что нет, не здесь…

В углу двора очень неглубоко наткнулся Кузьма Захарьевич на какие-то почерневшие ребра. Осторожно двигаясь вдоль позвоночника, добрался до черепа, повернул его черенком… Затылок был явно проломлен.

— Что-то поздненько, брат, ты огород копаешь, — окликнул его с улицы чей-то голос.

— Да уж вышло так, — отозвался полковник, загораживая телом свою находку и разглядывая незванного незнакомца. — Так уж получилось…

— А я что-то тебя первый раз вижу, — домогался упрямый приставала.

«Вот черт любопытный», — чертыхнулся про себя полковник.

— Да я… как вам сказать… Хозяин нанял, — нашелся он. — А что поздно, то его дело. Мое дело — вскопал, получил деньги и до свидания…

— Ну-ну, — хмыкнул прохожий. — Копай…

Полковник быстро забросал землей кости и убрался со двора. Решил теперь обследовать чердак и обстучать стены. Все это не принесло никаких результатов.

На другой день утром прихватил он тяжелую кирку и спустился в глубокий подпол. Осветил узкое сырое пространство переноской и тяжело вздохнул. Да, монолитный бетон фундамента, на котором стояла печь, выглядел совершенно несокрушимо, к тому же известно, что бетон с годами и десятилетиями только крепнет и твердеет.

Полковник поплевал на ладони, взял в руки кирку. Неловко размахнулся в тесноте и ударил вскользь. Брызнули искры и бесполезная кирка со звоном отскочила, не причинив монолиту никакого ущерба.

Часа два бился он о несокрушимую преграду, ломился из всех сил, точно отчаявшийся грешник в ворота рая, пока наконец не убедился в полной несостоятельности своих попыток. Пришлось отложить дело и ехать добывать спецтехнику.

На третий день при помощи мощнейшей дрели ударного действия, сломав при этом несколько победитовых сверл, он проник в заветную нишу. В сухом и пыльном пространстве ниши находился большой фанерный чемодан и жестяная коробка из-под чая старых времен. Деньги, которые обнаружил он в чемодане выглядели солидно, но, увы, представляли собой только нумизматическую ценность. Зато в коробке весомо звякнули царские золотые монеты.

Полковник закрыл защелки и задвинул чемодан на место.

«А вот брешь нужно будет обязательно заделать», — подумал он, еще не сознавая толком, зачем ее нужно заделывать, но интуитивно понимая, что вполне возможно он не последний нумизмат, который посетит еще этот подвал…

Поднявшись наверх он присел на край кровати, вытер пот со лба. Высыпал золотые монеты на суконное одеяло, зачерпнул горсть, взвесил в ладони…

— Да, — сказал вслух. — Молодец, Кузьма Захарьевич. Хорошо потрудился… Но и вам, Клара Карловна, отдельное спасибо… Поставлю я вам, пожалуй, большую свечу за упокой, ей-Богу, поставлю… А то и молебен закажу, честное слово, хоть вы, пожалуй, в загробную-то жизнь и не очень верили…

Бормоча все это, полковник прибирал комнату, которую собирался покинуть, уничтожая следы своего пребывания здесь. Затем вышел во двор и бодро пошагал по заросшей травой тропинке к калитке.

Теперь предстояло разобраться с последним делом — найти след пропавшей старухи. И вот тут-то ожидало полковника глубокое психическое потрясение.

— Явились! Наконец-то… Так это ваша родственница! — злобно прокричал ему в лицо седенький и вполне интеллигентный врач, едва услышав фамилию Розенгольц. — Что ж вы бродите невесть где? Привезли и забыли! А нам тут… у нас тут такие катаклизмы творятся…

— Не понял, — растерялся в первый миг Кузьма Захарьевич, поразившись чрезмерно нервной реакции старика-врача. — Какие еще катаклизмы? Во-первых, я ей не очень-то и родственник, так…

— Можете забрать свою старуху! Немедленно! И даже не «можете», а должны, обязаны!.. — озлился еще более врач, выронил из дрожащих пальцев очки и пока поднимал их с пола, лицо его пошло багровыми пятнами и волосы встали немножко дыбом. — У меня из-за нее два практиканта-второкурсника, отличники, между прочим, учебы…

— Как же я ее немедленно заберу? — озадачился полковник. — Не на плечах же мне ее тащить, в конце концов…

— А пусть ножками, ножками… Под ручку ее возьмете, а она ножками, ножками… И немедленно! У меня два практиканта с серьезнейшим нервным срывом третий день в Кащенке… И с неопределенным исходом…

— Простите, — не понял Кузьма Захарьевич, — что значит «ножками»?

— А то и значит, любезнейший, что ножками, тихими стопами… — старичок-врач с остервенением тер стекла очков. — Под ручку поддержите, чтоб не упала, и ведите ее себе… И безотлагательно уводите, нам она здесь ни к чему…

— Вы полагаете, что таким манером… То есть «тихими стопами», как вы выразились… — Полковник совершенно был сбит с панталыку. — Торчмя… Она, конечно, старушка высохшая, я смогу ее удержать вертикально, но ведь в метро люди заметят… Я бы сказал некоторое несоответствие…

— Да какое ж тут несоответствие? — удивился врач. — Вы, к примеру, идете со старой тещей, какое кому дело? Или бабушку ведете с прогулки… Мало ли молодых людей ходят под руку с престарелыми…

— Но не настолько же, как вы выражаетесь, «престарелыми»… Я понимаю, может быть, у вас тут такой профессиональный врачебный термин, но со мной вы можете говорить прямо и называть самые трагические вещи своими именами… Тем более, я не родственник. Но я не понимаю, зачем вам нужно, чтобы я тащил ее именно в вертикальном положении, торчмя? К чему такой маскарад? Не проще ли подогнать машину и вынести ее на каких-нибудь носилках?

— Сама доберется, своим ходом! — отрубил врач.

— Но, уважаемый профессор… — Полковник пристально поглядел прямо в глаза врачу и вздрогнул. В зрачках профессора тлел безумный огонек.

— Э-э, — понял он вдруг и беспомощно оглянулся. — Вы не могли бы позвать дежурную медсестру…

— Нет, не могли бы! — с истерическими нотками в голосе выкрикнул врач. — Все по той же причине, между прочим… Ваша родственница даже Ию Иолантовну уложила в постель, как минимум на неделю… Предынфарктное состояние…

— Но позвольте, — осторожно, чтобы не вывести безумца еще более из себя, начал Кузьма Захарьевич. — Я так полагаю, что после вскрытия…

— После вскрытия?.. Как бы не так! Крах-ха-ха-хак!.. — забился полоумный профессор в неуместном нервном смехе и тотчас закашлялся. В изнеможении опустился он в кресло и стал вертеть в руках длинный, опасно посверкивающий скальпель. — Не далась она… — печально сказал старик. — Я ребят послал… Они через минуту прибежали: «не дается!» — кричат. Ну а после этого сразу в Кащенко… А Ия Иолантовна, женщина любознательная, решила выяснить… Ну и выяснила…

— Что, кожа задубела от старости? Никакой нож не берет?.. — изо всех сил поддерживая нейтральный разговор, отозвался Кузьма Захарьевич, а сам в это время лихорадочно соображал:

«Так, — думал полковник. — У него в руках скальпель. С этим, положим, справимся. Старичок хилый… Правда, у безумных силы порой удесетеряются. Но по шее сбоку, в случае чего… Простынкой свяжу…»

— Да вот и она к вашим услугам, — врач указал скальпелем куда-то за спину полковника.

Скрипнула дверь в тылу у полковника и могильный сквозняк тронул его щиколотки…

Кузьма Захарьевич бешено оглянулся.

Из коридора шла прямо на него покойная Клара Карловна Розенгольц.

Будь на месте полковника человек с нетренированной психикой, он непременно тотчас составил бы компанию студентам-практикантам или на худой конец дежурной сестре Ие Иолантовне. Полковнику все-таки удалось устоять на ногах.

— «Синдром Тамерлана», — сквозь звон в ушах, доносились ученые пояснения старичка-врача. — Случай редчайший в медицинской практике… Тамерлан умирал три раза, подслушивал разговоры приближенных над своим гробом, затем через пару дней вставал и устраивал казни… Да вы успокойтесь, вот вам спиртику нашатырного… Вот, право, незадача… А я-то, честно говоря, решил, что вас уже предупредили в регистратуре… Экий, думаю, бестолковый родственник…

Разумеется, услышав предупреждение Кузьмы Захарьевича, ни нервные, ни беременные помещения кухни не покинули. Все сидели заинтригованные его странными словами, напряженно следя за мерцающей банкой нашатырного спирта в его руках, точно ожидая, что сейчас с этим спиртом произойдет какое-нибудь удивительное чудо превращения, какой-нибудь редкий фокус.

А потому, когда полковник, держа на весу эту банку, шагнул в кухню и отступил вбок, многие, внимательно наблюдая за его манипуляциями, не сразу и разглядели в сумраке коридора колеблющийся призрак страшной гостьи, явившийся с того света.

Первым завидел ее Юрка Батраков и теперь уже он отвлек на себя всеобщее внимание публики. С выпученными глазами и отвалившейся челюстью вскинулся он с табурета, и точно подхваченный прибоем, отнесен был невидимой волною к стене и глухо ударившись об нее всей спиной, крякнул утробно, еще раз ударился спиной об стену, и еще раз…

— Блы-блы-блы-блы… — забормотал он по-индюшачьи, царапая ногтями кафельную плитку. — Блы-блы-блы…

Многие тоже повскакивали с мест, обступили бьющегося в истерике Батракова. Возникла мгновенная сутолока, закричали голоса:

— Что с ним!?

— Воды, дайте же воды!

— Ах, Боже мой!.. Скорее! Да что ж это!?.

— Омрак, омрак! С похмелья он!.. — перекрикивая встревоженные голоса, растолковывал Степаныч, обернулся на дверь, ища глазами посудину для воды и… Точно такая же волна с силой отбросила его к той же стене, о которую бился Батраков. И абсолютно точно так же, охваченный заразительной и властной силой чужого безумия, заблекотал и он:

— Блы-блы-блы-блы… — указывая трясущейся рукой на дверь.

Всеобщее замешательство достигло апогея.

Один только полковник со всепонимающей мудрой улыбкой наблюдал за происходящим, держа в руке откупоренную банку и ожидая минуты, когда понадобится его помощь и участие. И минута эта настала — тихо ахнув, стала оседать на пол Любка Стрепетова, а вслед за нею, схватившись за сердце, обрушилась возле газовой плиты профессорша Подомарева…

— Ай-вай! Шайтан, блы-блы!.. — взвизгнул и Касым, отпрыгивая за спину полковника и неловко толкая его под локоть…

Нет, все-таки поторопились мы с «апогеем»… «Апогей» этот был тут же многократно превышен и перекрыт, эмоции перехлестнули через его края, воющий хаос вихрем ворвался в коммунальную кухню, смел на пути своем этажерку с посудой, повалил стулья, сорвал со стены приклеенный казалось бы намертво календарь за 1985 год, выбил из рук полковника банку с нашатырным спиртом, с размаху грохнул ею об пол — то вошла наконец-то и остановилась посреди ярко освещенной кухни — Клара Карловна Розенгольц.

И даже два бледных лица, которые, стоя под самым окном, все это время внимательно наблюдали с улицы сквозь щель между занавесками за происходящим внутри дома, отлепили свои расплющенные носы от темного стекла, отшатнулись и кинулись в спасительную темень ночи, рванулись напролом, ломая на пути своем сиреневые кусты и теряя милицейские фуражки…

Само собою, никто из находившихся в тот момент на кухне, не исключая и самого полковника, движения этого постороннего не заметил, что, впрочем, вовсе и не удивительно. Жильцы с красными, слезящимися от паров аммиака, глазами, подгоняемые острой вонью и страхом, спешно покидали помещение, далеко огибая неподвижную старуху.

Напрасно опомнившийся Кузьма Захарьевич кричал им в спины о «синдроме Тамерлана» и призывал к спокойствию. Паника есть паника, она мало прислушивается к голосу рассудка, и уже несколько минут спустя резко захлопнулась входная дверь за спиною Любки Стрепетовой, которой невыносима была даже мысль остаться на ночь в этом доме. Следом за нею, прихватив только зонтик и зубную щетку, отправилась ночевать к знакомым и профессорша Подомарева. Взявшись за руки, пробежали по коридору Касым с Айшой, едва не столкнулись с шествующей в свою комнату старухой, отшатнулись, отпрянули и, ударяясь обо все углы и выступы, пропали за той же входной дверью.

Долго еще хлопала в ночи эта дверь, выпуская на волю спасающихся людей, и в последний раз она хлопнула уже окончательно — то вернулся все-таки в дом с позвякивающей тяжелой сумкой Юрка Батраков, неся еще и в руке бутылку водки, наполовину, правда, отпитую по дороге прямо из горла.

— Ну удружил, Кузьма Захарьевич, — обронил он сквозь зубы, проходя мимо убирающего кухню полковника и постучался к скорняку.

— Кто там!? — в два голоса прошептали затаившиеся у замочной скважины скорняк и Степаныч.

— Смерть ваша! — грубо пошутил Батраков. — Отпирайте, вурдалаки…

Дверь отворилась, скорняк, высунув голову, огляделся, мгновенно выхватил у Батракова бутылку, раскрутил ее и жадно приложился.

— Не берет, — сказал он, допив до дна. — Сколь взял?

— По две на рыло, — успокоил Юрка. — Должно взять, если без закуски…

— Какая там закуска, — махнул рукой скорняк. — Входи…

Спустя некоторое время в коридор вышел Кузьма Захарьевич и направился в сторону угловой комнаты, осторожно постучался. Из-за двери что-то невнятно ответили и она тихо отворилась…

— Ко сну готовитесь, Клара Карловна? — разглядывая с порога скудную обстановку комнаты, спросил полковник. — Мебелишку растащили мародеры, но восстановим… Хотите, я вам матрац поролоновый принесу?..

— Благодарю вас, — ответила старуха, ощупывая рукой дно гроба. — Тут, впрочем, довольно мягко… Пощупайте…

— Ну да, — согласился полковник, ткнув кулаком в белый атлас. — Они туда обычно стружку кладут. Не боитесь? В гробу-то… Хотя, с другой стороны, многие монахи ради памяти смертной ночевали в гробах. Но узковато, не повернешься особо… Может, матрас все-таки?..

— Я сплю исключительно на спине, — сказала старуха. — И мебель эта меня нисколько не смущает.

— Ну да, — согласился полковник. — Ленин ведь тоже всю жизнь в гробу провел… И ничего… Да, кстати, Клара Карловна… В этой комнате за время вашего отсутствия много народу постороннего побывало…

— Клады ищут, — устало сказала Розенгольц. — Никак угомониться не могут. А зачем им эти клады эти, и сами не знают… Многие уже погибли из-за золота…

— С вами легко иметь дело, — несколько опешив, проговорил Кузьма Захарьевич, перед глазами которого тут же встал раскопанный им на даче в Барыбино простреленный череп. — Вы сразу вникаете в суть вещей. Скажите, пожалуйста, вам приходилось иметь дело с огнестрельным оружием?

— Ждете гостей? — ровным скрипучим голосом произнесла Клара Карловна и приподняла подушку. — Я тоже… Вот… Бельгийский браунинг…

— Подходящее оружие для ближнего боя, — сказал полковник несколько растерянно. — Не нуждается в глушителе, тихий хлопок… Пули крестообразно подрезаны. Расплющиваются блинами и остаются в жертве, не размазывая по стенам мозги…

— Все так… Хотя, честно вам скажу, мне маузер милее… — сказала Розенгольц.

— Прекрасно вас понимаю, Клара Карловна… — полковник крепко прижмурился, пытаясь привести себя в нормальное чувство, ибо все, что происходило сейчас в этой комнате сильно отдавало сумасшедшим домом. — Рад был нашей беседе…

— Аналогично, коллега, — кивнула Клара Карловна. — Когда ожидать посетителей?

— Судя по некоторым косвенным приметам, не сегодня-завтра, — сказал полковник, отступая к выходу.

— Вы уж в таком случае тоже будьте начеку, — велела старуха. — Не забывайте про мой возраст…

Полковник кивнул и вышел. В комнате скорняка было весело, за дверью во всю мощь ревела музыка, сопровождаемая невнятными выкриками, топотом и пьяными восклицаниями.

Полковник глянул на часы — была уже половина второго ночи.

Глава 18

Гонки с выбыванием

В этот поздний час многие, очень многие люди в Москве еще не ложились спать и даже не помышляли об этом. Гремела музыка в ночных ресторанах, вертелись рулетки в неисчислимых казино, гуляли проститутки вдоль центральных улиц, летели с воем машины «скорой помощи» и пожарные спешили на свои пожары… Поэт Константин Сущий трудился над строкой, пили пиво на подоконнике в подъезде студентка Олеся с подружкой Ленкой Буровой, коммерсант Гришка Белый парился в сауне с манекенщицей Анжеллой, давал сбивчивые показания в Сокольническом РОВД задержавшийся в городе «рязанец», у которого накануне на митинге злоумышленники незаметно срезали со спины рюкзак… Да что там говорить, не спал даже умеренный Борис Кумбарович, заподозривший уже неладное со своей аферой с подвалом…

Но, самое главное — не спали в этот час и Бобер с Клещом.

Они сидели, склонившись над небольшим аппаратом, тесно сдвинув лбы.

— Галамаге опера его звонят, — докладывал Клещ, плотно прижимая к уху наушник и вдруг открыл рот, скорчился и застонал на разные лады.

— Что там? — встрепенулся Бобер. — Измена?..

— Хуже! — выдохнул Клещ. — Подымай Филина… Хотя, нет, погоди-постой…

— Ну?

— Слушай, Бобер… Отключи-ка технику да пойдем на воздух…

Бобер послушно щелкнул кнопкой, поднялся и вышел вслед за Клещом.

Отойдя на середину, обнесенной бетонным забором территории, Клещ взял Бобра за локоть и зашептал что-то на ухо горячо и взволнованно. Время от времени Бобер перебивал слова его короткими и такими же взволнованными репликами и пытался вызволить свой локоть из лап Клеща. Он то и дело отрицательно мотал головой и испуганно оглядывался. Вскоре, однако, попытки эти стали не такими решительными, как вначале, видно было, что Бобер постепенно склоняется и сдается. А затем уже и сам Бобер взял приятеля за локоть, махнул отчаянно свободной рукой, точно решившись окончательно, упер руку эту в бок, и друзья, чуть приплясывая, точно репетируя матросский танец «Яблочко», двинулись к железным воротам.

Эта выразительная пантомима в данном случае могла означать только одно — два человека вступили в сговор, и судя по первоначальному сопротивлению и нравственным колебаниям одного из них — в преступный сговор, что объединил их не какой-нибудь святой порыв и желание оказать бескорыстную помощь ближнему своему, а напротив, сплотила их некая злодейская мысль… Прав был великий писатель Лев Толстой, заметивший, что ничто так скоро не связывает людей, как совместное зло, и думается совершенно напрасно величайший русский философ Константин Леонтьев обозвал Толстого «наглым стариком»… Впрочем, отвлечемся от спора великих и последуем за далеко ушедшими вперед Клещом и Бобром, ибо они садятся уже в машину и могут совершенно исчезнуть из поля зрения.

— Сам подумай, Бобер, — поворачивая ключ зажигания, увещевал Клещ. — Мы с тобой уже вроде все обсудили, какие тут могут быть понты? Тихо берем старуху, колем ее, забираем имущество и «растворяемся во мраке небытия»… Все же обговорено, в натуре…

— Да я-то что… Как бы Филин не растворил нас в этом самом «мраке»… Вот что…

— Э-э, Бобер, — скривил рот Клещ. — Во-первых, если сразу со старухой сорвется, то отмазка такая — мы, так сказать, инициативу проявили, кинулись по горячим следам… Ну а если все чисто выйдет, то… Пока Филин очухается, мы уже далеко будем… Что нам его крохи со стола, когда можно разом весь кусок хапнуть… Он же нас в черном теле держит, а мы ведь люди, Бобер, заслуженные люди… А он молодняк уже над нами ставит… Мы с тобой полжизни по пересылкам да по зонам кантовались, а он кто? «Фраер» он по всем понятиям воровским…

— Фраер-то он, конечно, фраер… — согласился Бобер. — Но «бабки» у него, связи…

— Вот именно, что «бабки»! На них только и авторитет свой слепил. А так он кто по жизни? Барыга… А это дело, если по справедливости, я сладил, исключительно я. Если б мы тогда с Тхорем в Питере…

— Ладно, Клещ, — оборвал Бобер. — Давай конкретно о «деле»… Как нам в дом войти, как к старухе проникнуть… А заорет? Люди же там…

— Не заорет, — уверенно сказал Клещ, выворачивая машину с Главной аллеи Измайловского парка. — Все продумано. Конкретно делаем так…

В это самое время со стороны дачного поселка «Красный Богатырь» по направлению к Москве летела по шоссе черная «Волга», за рулем которой находился Семен Семенович Галамага. Полчаса назад ему по служебному телефону позвонили опера майор Бут и капитан Раков и сообщили невероятную новость — старуха вернулась с того света!

Лицо Галамаги было хмуро и сосредоточено, брови сдвинуты, умные глаза горели решительностью и деятельной энергией.

Но увы, внешний вид слишком часто бывает обманчив. Замечено, что у напряженно и крепко задумавшегося человека, когда он весь поглощен сильной мыслью и решает трудную задачу, лицо от натуги немного тупеет и приобретает оттенок кретинизма. Очень часто увлеченные думой философы имеют совершенно глупый вид, и случайный сторонний свидетель, увидев эти отвисшие губы и потухший взгляд, легко может принять задумавшегося ученого за полного клинического идиота.

Так что несмотря на столь решительный вид Галамаги, несмотря на сдвинутые брови и умный взор, в голове его был полнейший сумбур. И если бы сам дьявол в аду под угрозой пытки спросил его: «Галамага, зачем ты ехал в Москву и какие мысли и планы были у тебя при этом?» — Семен Семенович не ответил бы ничего вразумительного. «Так… убедиться…» «В чем ты конкретно хотел убедиться?» — настаивал бы дьявол, проводя перед его носом какими-нибудь адскими, раскаленными добела щипцами. Но даже и тогда, глядя на эти страшные щипцы, ничего не смог бы прибавить Галамага к своим словам. «Интуиция… Проследить хотел… как оно там обернется… Тяга какая-то тянула…» «Вот и проследил, вот и убедился… — сказал бы дьявол и вздохнул. — Интуиция… Черт тебя попутал, а никакая не интуиция. К золотишку тебя потянуло, вот что. Ох, беда, беда мне с вами, алчными душонками… Жалко мне тебя, дурака, но сам виноват…»

Да, недаром говорят, что утопленника в роковой день непреодолимо тянет к себе вода.

Галамага мчался к Москве, время от времени пододвигая на место морской бинокль, который от скорой езды так и норовил сползти на край сиденья.

На подъезде к «объекту» он метров за сто выключил фары и габариты, машина, тихо урча, остановилась в укромном углу за кустами сирени. Галамага повесил бинокль на шею и осторожно выбрался наружу. Всем телом навалился на дверь и она захлопнулась с глухим щелчком. Семен Семенович на полусогнутых ногах обошел дом вокруг, остановился напротив едва освещенного старухиного окна, огляделся. Ага, с удовлетворением отметил он, — вон из той пятиэтажки… В аккурат напротив. Метров двести, но с биноклем самый раз…

Две бесшумные тени пресекли двор, поднялись на крыльцо, на очень недолгое мгновенье замешкались у входной двери с бесхитростным замком, аккуратно звякнули отмычками и — прошелестели по сумрачному коридору. В комнате скорняка все так же гремела музыка, но голосов и топота не было уже слышно. Угомонились. Мягко проворкотал замок в двери угловой комнаты, тени просочились сквозь узенькую щелку и застыли в безмолвии перед отверстым гробом.

«Эге», — оживился на своем посту Галамага и чуть подвинтил окуляр, но резкости не прибавилось.

Далекая сцена едва-едва освещена была сиреневым ночником.

Злокозненные тени разделились и с двух сторон на цыпочках подкрались к темному гробу, склонились над ним и тотчас отшатнулись. Глаза Клары Карловны были открыты.

— Ты, старая кляча, — зашептал Клещ, приставляя ей к горлу длинный узкий предмет. — Вякнешь только, шило в кадык всажу.

— Что вам нужно здесь, государики вы мои? — ровно и тихо проскрипела старуха, даже не пошевелившись.

— Короче, если ты, тварь, не скажешь сейчас…

— Погоди ты, — перебил Бобер. — Спокойней… Уважаемая, — подошел он с другой стороны. — Мы хотим вам добра. Мы не хотим зла…

— Короче, Бобер…

— Спокойно, Клещ… Так вот, сударыня… Времени у нас немного, но полюбовно решим, по-честному… А не то веревку на шею и придушим, как крысу…

— Погоди, Бобер, не груби, — сказал Клещ. — Тут вежливо надо, культурно… Значит так, ты нам, старая грымза, сейчас свои сбережения покажешь, а мы тебе взамен…

— Следи за базаром, Клещ…

— Государики вы мои, — остановила их Клара Карловна. — Насколько я понимаю, вы пришли за сокровищами. Но, к сожалению, золото это принадлежит партии, а поскольку вы не являетесь членами партии…

— Как так не являемся!? — обрадовался Бобер неожиданному повороту дела. — Кто же еще является? У меня батя был член партии. Я и сам член партии, честно слово даю… И друг мой по жизни коммуняка…

— Ваш друг коммунист? — Клара Карловна скосила глаза на Клеща, который все так же держал наготове шило.

— С места не сойти, — просипел Клещ. — Равенство, братство, свобода!..

— Мир, труд, май, — поспешил добавить Бобер. — «Союз нерушимый республик свободных…»

— Банду Ельцина под суд! — угрюмо присовокупил Клещ.

— Хорошо, государики вы мои, — одобрила Клара Карловна. — Вы меня почти убедили. Я вижу, что вы честные и убежденные люди… Но, право, приходите завтра днем, к чему эта конспирация… Тем более, что вы за один раз всего не унесете…

— Барышня, — горячо зашептал Клещ. — Мы унесем. Ради такого дела…

— Нет, — твердо сказала старуха. — Прощайте…

— Дуру гонит, — злобно просипел Клещ, который давно понял, что старуха попросту издевается над ними. — Ставь, Бобер, паяльник в розетку. И скоч давай… А ты, сука, заголяйся…

— Ну, курва, ладно… — озлился и Бобер, высматривая розетку. — Не хочешь по-доброму, значит будем по-плохому…

— Сама виновата, бля бу… — заводил себя Клещ. — Будет тебе, как с той падлой в Питере…

— Так это вы? — чуть приподняв голову, с трудом произнесла старуха. — Так это вы тогда убили Озу Брониславовну в ее квартире?

— А то кто же? — ухмыльнулся Клещ. — Мы, брат, такие… Эх, жаль Тхоря нет, он бы тебя быстро разговорил…

Голова Клары Карловны бессильно откинулась на подушку, веки смежились. Очевидно, услышанное произвело на нее большое впечатление.

— Удлинитель забыли, — сокрушенно говорил Бобер, стоя у стены с паяльником в руке и осторожно трогая его жало смоченным слюной пальцем. — Пока паяльник донесешь, остынет…

— А мы гроб пододвинем, — догадался Клещ и пошел к изголовью. — Берись с того конца…

— Вы враги народа, — произнесла вдруг Клара Карловна каким-то новым торжественным голосом. — Признаете ли вы себя врагами народа?

— Признаем, признаем… Ишь ты как заговорила, — удивился Клещ. — Ты у нас сейчас «Интернационал» запоешь… А ты как, Бобер, признаешь себя врагом народа?

— Признаю себя врагом народа, — хмуро откликнулся Бобер, берясь за гроб в ногах старухи. — Не народ, бля бу, а урод…

— Именем мировой революции приговариваю вас к смертной казни! — твердо и страшно объявила Клара Карловна Розенгольц.

— Ну ты, сучара, сейчас ответишь за свои базары…

Два выстрела прогремели почти одновременно.

Да, бесспорно, Клара Карловна умела обращаться с огнестрельным оружием. Глухо и без малейшего вскрика рухнули на пол два бездыханных трупа.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — заключила старуха и уронила руку с браунингом. — Вот так, государики вы мои…

Дежуривший у дверей полковник вошел в комнату, мягко вытащил из руки Клары Карловны оружие, косо взглянул на распростертые тела.

— М-да… Школа… — пробормотал он.

— Я устала, — сказала старуха Розенгольц. — Уберите отсюда эти останки…

— Разумеется, — сказал полковник. — Я, Клара Карловна, присмотрел для них подходящий контейнер.

«Эге», — думал Галамага, так и эдак прикладывая бинокль к глазам.

Но ничего за все это время, кроме неясного движения каких-то теней в размытом сиреневом сумраке он не видел, тем более, что окно старухи было до половины занавешено. Семен Семенович постоял на своем посту у подоконника на площадке пятого этажа еще несколько минут.

Движение в комнате старухи полностью прекратилось. Погас ночник.

Галамага вздохнул и стал спускаться, заранее нащупывая в кармане ключи от машины.

Назавтра в передаче «Дорожный патруль» многие жители столицы узнали следующую новость: «Поздно ночью на выезде из Москвы работниками ГИБДД задержана была черная «Волга». При ее досмотре в багажнике были обнаружены два трупа с огнестрельными ранениями в голову. Водитель, бывший работник МВД, подполковник в отставке, так и не смог внятно объяснить происхождение этой страшной находки. Подозревают, что он был тесно связан с одной из известных криминальных группировок и вывозил трупы для захоронения их в Подмосковном лесу. В настоящее время задержанный находится в следственном изоляторе и дает показания».

Жильцы дома, увы, пропустили эту интересную передачу, но на то у них имелись очень веские и уважительные причины. Неловко, право, об этом говорить, но еще подлее было бы уклониться от точного изложения фактов, какими бы горькими и ужасными они ни казались.

Накануне ночью скончалась Клара Карловна Розенгольц. Именно так. Трудно избежать невольной тавтологии, но в данной ситуации тавтология эта абсолютно уместна — окончательно скончалась!

Рассеявшиеся с вечера по всей Москве жильцы, стали с первыми лучами солнца постепенно стягиваться к дому и здесь уже ждала их горестная весть. Кузьма Захарьевич, который обнаружил утром бездыханное тело старухи, предупреждал об этом всех еще с порога, но, разумеется, поначалу каждый воспринимал его сообщение, как очередную злую и неостроумную шутку. Но взглянув издали на торчащий из гроба острый костяной нос и перекрестившись на горящую в изголовье восковую свечу, люди с видимым облегчением вздыхали и понемногу успокаивались.

Один только Юрка Батраков, ничему и никому не верил, ходил по дому мрачный и сосредоточенный, щупал перила лестницы, взвешивал в руке черенок дворницкой лопаты, выглядывал во двор, трогал штакетины…

— Ну что ты бродишь, точно пальцы растерявши, — не выдержала наконец Любка Стрепетова. — И ходит, и ходит без толку… Вы бы, Кузьма Захарьевич, нашли ему дело какое…

— Ради твоей же пользы и безопасности хожу, дура! — огрызнулся Юрка. — Кузьма Захарьевич, ты не в курсе, карандаши из какого дерева делают?

— Из кедра, — сказал полковник.

— Жаль… — огорчился Юрка. — Не годится… Да и тонковат, честно говоря…

— А-а, — усмехнулся полковник. — Ищи-ищи… В парк сходи.

Степаныч, несмотря на свой огромный жизненный опыт, а, может, и наоборот, благодаря ему, панически боявшийся покойников, старался не отходить от полковника ни на шаг, все допытывался про «эффект Тамерлана».

— Да не знаю я, Степаныч, — не выдержал наконец полковник, — Врач сказал, что три раза так вот Тамерлан прикидывался мертвецом…

— То есть многократно? — беспокойно оглядывался старик.

— Не волнуйся, гроб заколотим, зароем…

— Бетонцем бы хорошо сверху, Кузьма Захарьевич… Облагородить могилку…

— И бетонцем в свое время облагородим, — бодрил полковник.

Приехал знакомый уже полковнику седенький врач, поздоровался и, заглянув в комнату покойной, тут же на крышке гроба, размашисто и уверенно подписал свидетельство о смерти.

Старуху наконец-то увезли навсегда и гроб ее сопровожал один лишь Юрка Батраков.

Поздно вечером он вернулся, сунул под плиту небольшой плотницкий топорик. Отряхнул с колен следы подсохшей глины, долго мыл руки в раковине, выковыривал из-под ногтей набившийся песок…

— Нашел? — усмехнувшись, спросил его полковник.

— Прямо на кладбище и нашел, — хмуро отозвался Батраков. — Там у них как раз росла пара осин у забора… Чуть менты не повязали… Прицепились, как клещи — ты что, говорят, порубку тут устраиваешь в заповеднике? Я говорю, осина, мол, дерево сорное… Куда там… Еле убежал…

— Вбил, значит?..

— А то… Три кола вогнал.

Часть третья

Глава 1

Тополиный пух

Рано, рано полетел тополиный пух, гораздо раньше обычного. Может быть, потому, что май в этом году выдался на диво сухим и жарким, и до самого его конца не выпало ни единой капли дождя.

Тополиный пух летел по городу, скапливался у краев тротуаров, устилал траву во дворах, виснул сбившимися серыми сосульками на ветвях деревьев. То и дело он вспыхивал там и тут от брошенной спички, горел легко и сухо, неопасным бугущим огнем.

И была у Павла Родионова всю эту последнюю неделю мая жизнь, совершенно не похожая на его обычную жизнь. Как будто вдохнул он от восторга полной грудью, а выдохнуть забыл. Была в этой жизни радость, бессонница и тревога, звенело в ней постоянно нарастающее напряжение, и оттого казалась она переходной, временной, потому что нельзя выдержать человеческой душе постоянного подъема.

Они бродили с Ольгой целыми днями по дорогам города, как две вдохновенных сомнамбулы, не размыкая рук, касаясь друг друга плечами. Они дышали горячим пьяным воздухом.

Ноги сами собой заносили их в глухие дворы, в тупики, оканчивающиеся покосившимися заборами стекольных мастерских и приемных пунктов, в безлюдные пыльные аллеи, и там они долго томили друг друга обморочными поцелуями, от которых деревенели и распухали губы, тупели мозги, мутилось зрение.

Были минуты, когда с трудом оторвавшись друг от друга, они не сговариваясь, направлялись к Пашкиному дому, но отдышавшись и протрезвев на людной улице, не дойдя до цели, Ольга вдруг поворачивала обратно, и Родионов покорно шел вслед за ней.

И все эти дни следовала за ними неотступная серая тень…

Иногда по вечерам их заносило к знакомым Родионова, где они почти не разговаривали друг с другом, сидели отчужденно, пили долгие чаи, отвечали невпопад на простые вопросы хозяев, прощались и уходили…

Родионов провожал Ольгу, останавливаясь во всяком укромном месте, и снова оглушал и себя и ее безысходными сухими поцелуями.

Перед тем, как расстаться до завтра, стояли под одиноким тополем — в последнем малолюдном месте, неподалеку от Ольгиного двора. Тут можно было ненадолго замереть, прильнув друг к другу, чтобы вдруг отпрянуть и стоять напряженно, пережидая цокот посторонних каблучков за спиною или приближающийся недовольный стариковский кашель, близкую одышку и опять стариковкое покашливание, но теперь уже удаляющееся.

Старый добрый тополь слушал их прощальные бессвязные разговоры и молчал, опустив унылые покорные уши. Он казался Павлу живым существом. Они так и стояли втроем, а иногда Павел, обнимая одной рукою Ольгу, другой привлекал и упирающийся застенчивый тополь, который деликатно отворачивался от них.

Родионов подводил Ольгу к лежащему при входе во двор фонарному столбу и нехотя отпускал. И всякий раз она предупреждала его, что дальше провожать не надо, только до этой черты. Это был ее каприз, прихоть, но он с каким-то чуть ли не священным трепетом соблюдал этот глупый уговор. Потому что это касалось только их двоих и больше никого в мире…

В глубине похожего на пустырь двора высились три белых девятиэтажных башни, в одной из них она снимала квартиру, в какой, он не знал. Он уходил, ему хотелось оглянуться, убедиться в том, что с нею все в порядке, что она благополучно достигла своего подъезда, но был уговор, предупреждение с ее стороны о том, что она терпеть не может, когда ей смотрят в спину, и Родионов этот уговор тоже ни разу не нарушил. Несколько раз он поробовал вызнать ее телефон, чтобы иметь возможность звонить самому, но она отказала решительно. «Терпеть не могу, когда мне звонят!»

Родионов, проводив Ольгу до черты, возвращался к своему тополю, гладил его, а потом, шлепнув ладонью по шершавой теплой коре, говорил:

— Стой здесь, брат… Никуда не уходи. Даст Бог, завтра свидимся… — и спешил к себе домой.

Он совершенно забросил все свои редакционные дела, и гора их росла с каждым днем, а он все отпрашивался, заскочив туда на минутку, то сажать на поезд тетку из Клина, то к зубному врачу, то в типографию, а чаще всего всего — на встречу с талантливым, но капризным автором…

— А сегодня я кто? — улыбаясь, спрашивала Ольга.

— Сегодня у меня встреча с Сагатовым Всеволодом Арнольдовичем, членом СП, автором шестнадцати книг. Вот ты кто. — говорил Пашка и, приблизившись к ее губам, добавлял шепотом. — А книги-то эти, между прочим, все о чистой любви. Когда-нибудь, долгими зимними вечерами мы внимательно их прочтем…

Никогда не любивший ходить по гостям, Родионов теперь нарочно возобновил все свои старые, даже полузабытые, связи. Ему нравилось невольное изумление, которое неизменно появлялось на лицах всех его знакомых, когда он входил в очередной дом вместе с Ольгой. Это щекотало его самолюбие, как будто это именно он создал такую красоту и теперь вот хвастается своим произведением, пожиная плоды заслуженного признания и восхищения.

Даже знакомые женщины, давно и хорошо знавшие Родионова, после встречи с Ольгой как-то особенно внимательно вглядывались в него, будто выискивая в нем то, чего они прежде не заметили, и из-за чего влюбилась в него такая удивительная девушка. Было в этих взглядах ревнивое любопытство. Неужели они что-то проворонили, проглядели в нем, самое интересное и важное, то, что смогла увидеть и оценить эта самоуверенная красавица.

Родионов прекрасно понимал и чувствовал это, почти не выражаемое никакими словами и внешними знаками, состояние своих знакомых и был благодарен им за искренность и неподдельность их удивления. И сам, не находя в себе ничего, достойного внимания, а уж тем более любви Ольги, мучился тем же неразрешимым вопросом — «За что?»

А может быть, есть за что! — внушал он сам себе, — может быть, я сам не подозреваю, а есть во мне нечто…

«Ни хрена в тебе нет! — опровергал его разумный и трезвый голос. — И счастье твое цыганское ненадежно и хрупко. Ты гнусный обманщик, самозванец, укравший чужое. О, ты известный вор! Но скоро ты будешь разоблачен! Скоро эта восторженная девочка, обманутая тобой, увидит все в настоящем свете…»

Он стал мнителен и тревожен.

Теряя легкость и понимая, что совершает ошибку, Родионов подступал к Ольге с глупым, надоедливым вопросом: «Ольга, только честно. Ты в самом деле любишь меня или это все игра, мимолетное увлечение? — и добавлял, чувствуя, как все мертвеет внутри. — Если игра, то лучше нам сразу расстаться…»

Но она как-то умела проскользнуть между «да» и «нет».

Порой между ними возникали мелкие и досадные для Родионова размолвки. С грустью замечал он, насколько опасно и глубоко поражена она духом времени. Она была моложе его на каких-то пять лет, но казалось, что она из другого поколения, которое живет и думает уже по иным, по враждебным Павлу законам. И с этим трудно, почти невозможно было бороться, потому что дух времени она считала уже как бы своим собственным духом.

Как-то, проходя мимо рекламного щита, обронил он что-то ироничное и едкое по этому поводу, придравшись к лакированной пошлости рекламной фразы…

— Ну докажешь ты мне свою правоту и свою истину! — тотчас огрызнулась она. — Толку-то что? Только назлишь меня опять… Тебе этого нужно?

Видя, что Ольга закипает, что в глазах ее начинает прыгать злой зеленый огонек, он поспешил втолкнуть ее в подвернувшуюся лавочку и в который раз с удивлением убедился в силе воздействия на ее бедную душу мишурного блеска мелочного товара. Лицо ее моментально успокоилось, она устремилась к прилавку, потянулась как ребенок к игрушкам, позабыв обо всем на свете…

Заколдованная царевна.

Всякая мерзкая лавчонка, всякий освещенный неоном уголок, набитый блестящими побрякушками, разноцветным тряпьем, стекляшками, брошками, флакончиками, помадами, браслетами, пуговицами, ремешками, куртками, ботинками, словом, всем тем никчемным сором, мимо которого Родионов обыкновенно проходил совершенно равнодушно, — на Ольгу производили гипнотическое действие. Она словно бы попадала в сказочный мир, бродила зачарованная и от всего отрешенная, не замечая нетерпеливо бьющего ногами Родионова, который томился и потел в духоте, выходил на воздух, бродил неподалеку, снова возвращался, а она все перебирала в руках пузатые полосатые коробочки, вчитывалась в этикетки, медленно переходя от прилавка к прилавку, от вешалки к вешалке. Но самое удивительное — она ни разу ничего не купила в этих лавочках! «Я все покупаю в настоящих магазинах». «Тогда зачем же?..» «Так…»

А потом случилось то, что и должно было случиться.

В конце недели утром неожиданно позвонил Миша Ильюшин, двухметровый десантник, старый приятель Родионова.

— Старик. — сказал он. — Не могу долго говорить, машина ждет. Я на неделю уезжаю с товаром, пригляди за хатой. Ну загляни пару раз, проверь… Ключи у соседа. Старый хрыч такой… Можешь бабешку привести, но без бардака. Порнуха в ящике. Будь здоров!..

После этого разговора Родионов долго лежал на своем диване и сердце его волновалось.

Вечером позвонила Ольга.

— Если ты не возражаешь, — сказал ей Родионов равнодушным голосом, — то мы можем пойти в гости к интереснейшему старикану, осколку старого дворянского рода. Он живет в Перово, возле парка…

Она не возражала.

Родионов долго и тщательно готовился. Долго и тщательно терся мочалкой в ванной, причесывался, гладил рубашку, обильно оросил себя недавно приобретенным в фирменном магазине одеколоном. Внимательно исследовал свое лицо в зеркале. Оделся, снова повертелся так и эдак перед зеркалом, пытаясь заглянуть себе за спину, и, наконец, отправился на свидание.

Заглянул на кухню, промочить пересохшее горло. Там друг против друга сидели Юра Батрак и профессорша Подомарева, беседовали за чаем.

— Вы, Юрий, не церемоньтесь. Берите, пожалуйста, сахарок, — угощала Подомарева.

— Да я не церемонюсь, — сдержанно отвечал Юра, не любивший вежливого обращения. — Просто я привык без сахара.

— Нет, нет, не церемоньтесь, пожалуйста, — настаивала профессорша. — Кто же пьет чай без сахара?

— Мне церемониться ни к чему, — терпеливо объяснял Батраков. — Зачем мне церемониться? Чай не водка, много не выпьешь, хоть с сахаром, хоть без сахара…

— А что же, водки разве можно больше выпить, чем чаю? — не поверила профессорша.

— Гораздо. — кратко ответил Юра, начиная уже раздражаться.

— Неужели?! — ужаснулась Подомарева. — Вы, должно быть, шутите…

— Я такими вещами не шучу! — сурово отрезал Батраков.

Подомарева замолчала и поникла головой, по-видимому, подсчитывая что-то в уме.

Родионов усмехнулся и вышел из кухни.

Глава 2

Логово

Они условились встретиться у памятника Пушкину.

Родионов ни разу еще не пришел на свидание первым, хотя являлся всегда заранее. Однажды он нарочно пришел минут за двадцать до назначенного времени — и она уже поджидала его. «Не люблю подходить, не люблю, когда рассматривают меня в это время. Лучше самой наблюдать из засады.» — объяснила Ольга. И действительно всякий раз появлялась неожиданно, как из засады.

Родионов растерянно огляделся, и нигде ее не обнаружив, направился к скамеечке, где тесно сдвинув головы и размахивая руками одновременно кричали три пожилых человека в бараньих папахах, обращаясь друг к другу на непонятном наречии.

Едва он присел на скамейку, Ольга вышла из-за памятника Пушкина.

На ней было короткое черное платье с белым кружевным воротничком.

Аварец, кумык и табасаранец (как определил их Родионов), ожесточенно спорившие на скамейке возле Родионова, онемели и раскрыв рты стали глядеть на Ольгу. Павел поднялся и шагнул к ней.

Откуда-то из-за гряды домов до него вдруг долетел дальний колокольный звон, неизвестно каким образом пробившийся сквозь плотный гул и рев автомобилей, скопившихся на Тверской.

— Ты сегодня особенная, — отметил он. — Ты похожа на гимназистку…

— Старикану должно понравиться…

— Еще бы!.. Был бы он только дома, — взглянув на часы, озабоченно сказал Родионов. — С ключами-то проблем нет, он всегда оставляет у соседа…

— Ах, был бы он дома! Мы придем, а его как раз дома-то и нет. В дворянское собрание уехал, так? — язвительно сказала Ольга.

— Ольга, как ты можешь такое говорить? — возмутился Павел, увлекая ее к стоящим у обочины машинам. — Он гулять может. По парку… Старикан вообще-то очень занятный, сама убедишься…

Синий «Вольво» он отмел сразу, забраковал желтый «Запорожец» и направился к зеленым подержанным «Жигулям».

— В Перово, — сказал он, заглядывая в окошечко.

— Далеко, — отозвался водитель, поглядывая на стоящую за спиной у Родионова Ольгу. — Вдвойне если…

— Павел, я не поеду… — трогая его за локоть, сказала Ольга.

— Едем! — решительно распахивая заднюю дверь «Жигулей» приказал Павел.

Ольга беспомощно оглянулась и полезла в эту отверстую пасть.

Всю долгую дорогу она сидела, отстранясь от Родионова.

Между ними расположился невидимый молчаливый толстяк, занимая всю середину сиденья и не позволяя им сблизиться.

В двухстах метрах от дома Ильюшина, на перекрестке, Родионов остановил машину, рассчитался и повел Ольгу к коммерческой палатке.

— На всякий случай надо прихватить бутылку шампанского, — объяснил он. — Старикан иной раз любит побаловаться.

Ухмыляющийся армянин, так же как и водитель глядя на Ольгу, снял с полки черную дорогую бутылку. Самую дорогую. Родионов с небрежным видом расплатился, и они пошли дальше.

— Я подозреваю, что старикан с утра голодный, — заметила Ольга. — А разговор будет, очевидно, долгий. Они большие болтуны, эти родовитые стариканы, особенно в обществе молоденьких девиц. Надо взять что-нибудь… Еды…

— Курицу возьмем, — решил Павел. — Вон и лоток, кстати… Рыба, мясо и птица… Птица, Ольга, — бормотал он, — меня это всегда настораживало в магазинных вывесках. Мясо, рыба и вдруг, на тебе — Птица!.. Синяя птица!

— Птица стандартная, — обиделась тетка за лотком. — Свежая!

Она подняла курицу за длинные лапы и лапами этими сунулась Пашке в лицо.

— Где же она синяя, покажи…

— Нормальная птица, — отводя рукою курьи лапы, поспешил согласиться Родионов. — Но вот еще вопрос. Нет ли у вас, случайно, с четырьмя лапами? Во многих газетах про них пишут… Чернобыльский феномен.

Тетка шмякнула тушку обратно в ящик и отвернулась.

— Берем, какая есть, — извиняющимся тоном сказал Родионов. — В пакет положите…

Они двинулись дальше.

— Тут метров двести-триста еще, — объяснил он молчаливой Ольге. — Это уже пустяки. Был бы он только дома…

— Родионов!.. Не надо больше про старикана, — попросила Ольга.

Эти триста метров пути оказались самыми трудными.

Впереди на автобусной остановке кипела драка, и они свернули, перешли на другую сторону улицы и оказались вдруг в вечерних сумерках, так густы здесь были деревья.

Неожиданно в разрыве разросшихся кустов акации обнаружилась неприметная пивная забегаловка, около которой, повиснув без сил на невысоком заборе, корчился в бесплодных судорогах тошноты бледный пьяница. Делая вид, что оба ничего не замечают, они прошмыгнули мимо, перебежали через дорогу и свернули за угол. Здесь Родионов пошел впереди, поскольку идти пришлось по узкой тропиночке меж деревьев. Он отвел ветку березы, освобождая путь для Ольги, но неожиданно упругая эта ветка вырвалась из его пальцев, оставив в них несколько листочков, и хлестко ударила Ольгу по лицу.

— Ничего, Родионов. Не больно, — успокоила она, прикусывая вырвавшееся шипение.

— Извини, так получилось, — стал оправдываться Пашка, и она досадливо поморщилась.

— Да не извиняйся. Я же сказала, не больно.

— Но ты же зашипела, — растерянно заметил Родионов.

— Тебе показалось. Пустое…

— Она сама оторвалась. Извини, я не нарочно… — еще раз сказал Пашка, чувствуя, что запутывается в паутине ненужных слов.

— Ладно тебе. Сколько слов потрачено зря! — с раздражением сказала Ольга. — А еще литератор…

— На то и слова, чтобы тратить, — само собою вырвалось у Родионова.

— Бред какой-то! — передернула плечами Ольга. — Родионов, еще слово и дальше пойдешь один.

Они молча вошли во двор.

— Вот этот подъезд, — сказал Родионов. — Пятый этаж. Есть лифт…

— Родионов! — Ольга остановилась.

Пашка виновато притих. В подъезд вошли молча. Сделали вид, что не ощущают удушающего запаха мочи, не видят отвратительных рисунков, глубоко процарапанных в штукатурке. С уханьем опустился лифт.

Родионов первым вошел в полутемную кабину, примостился в уголке и предупредил:

— Осторожно, тут лужа какая-то… И еще какая-то дрянь, не наступи.

— Поднимемся пешком, — не входя в лифт сказала Ольга зазвеневшим голосом.

Они стали подниматься по узкой лестнице с погнутыми перилами, но добравшись до третьего этажа, услыхали доносившееся сверху сопение, урчание, звуки подозрительной ритмической возни.

— Едем на другом лифте, — проговорил Родионов глухо, нажимая пластмассовую, оплавленную чьей-то зажигалкой кнопку.

Другой лифт оказался почти чистым.

Общий коридорчик, открывшийся за стекляной дверью, весь был заставлен бытовой кособокой рухлядью, санками, велосипедами, какими-то замызганными выварками…

Боже мой, горестно подумал Пашка, подхватывая падающие на него лыжи, на хрена же я все это затеял, всю эту муку?

Он позвонил в дверь к соседу. Дверь тотчас же приоткрылась и в узкую щель кто-то молчаливый и сопящий просунул ключ.

Напрасно Павел вздохнул облегченно — ключ этот, так мягко скользнувший в замочную скважину, ни с того ни с сего неожиданно заупрямился и ни за что не хотел поворачиваться. Родионов потащил его обратно, но не тут-то было, ключ застрял намертво. И так, и эдак прикладывался к нему Павел, давил и влево, и вправо, тряс, нажимал изо всей силы, а потом мягко пошатывал — все было тщетно.

Ольга устало прислонилась к стене и молчала. Это было нехорошее молчание. Молчание грома.

Пашка приседал, внимательно исследовал замок, снова ласково надавливал, потом упирался изо всех сил, снова приседал. Отвратительно вспотели пальцы.

— Пойдем, Павел, — попросила Ольга. — Видно, не судьба нам сегодня встретиться с благородным стариком и поговорить о возвышенном…

— Ключ ведь в замке. Как оставишь? — сказал Родионов, почти уже смирившийся со своим поражением. — Надо тогда хотя бы предупредить соседей. Пусть мастера вызовут.

На его звонки долго не открывали. Квартира, откуда им десять минут назад выдали ключ, казалась вымершей. Родионов хотел было уже плюнуть на все это дело, отошел от ненавистной двери, и сейчас же недовольный голос раздался из-за нее:

— Хто?

— Это мы, — крикнул в глазок Пашка. — Не можем отпереть. Я к брату. Ильюшин… Михаил… Здоровый такой. Мой брат…

Дверь медленно и настороженно отворилась. В коридор выступил приземистый горбатый дед с длинными рачьими усами, в валенках и кожаном переднике. Переложил косой сапожный нож из руки в руку, пошевелил усами.

— В чем дело? — исподлобья глядя на них, мрачно спросил старик.

— Мы не можем дверь открыть, дедушка, — пожаловалась Ольга, кивнув на Павла.

Старик пожевал толстыми губами, протянул длинную руку и, не сходя с места, одним пальцем дотронулся до торчащего в замке ключа. Дверь отворилась. Старик втянулся обратно в свою квартиру, зазвенел цепочками.

Несколько секунд они в потрясении стояли перед открытой дверью, потом взглянули друг на друга и стали давиться немым, нервным, едва сдерживаемым хохотом. Быстро, толкаясь, вскочили в квартиру, захлопнули дверь за собой и расхохотались уже во всю силу, разом сваливая с себя груз досадных, измучивших их, нелепостей.

— Ключ! — в коротких перерывах между спазмами хохота вставляла Ольга. — Ключ!.. — и указывала рукой на дверь.

Родионов догадался, что нужно вытащить ключ, который остался снаружи. Он тронул задвижку и сразу смолк. Задвижка не прокручивалась.

Ольга все поняла и новый, уже болезненный взрыв смеха потряс ее. Она присела у стены, схватившись за живот.

— Ну и ладно. — обескураженно сказал Родионов. — Пусть он там и остается. Мы-то внутри…

Он шагнул к Ольге и в этот миг дверь распахнулась. Все та же длинная рачья клешня просунулась в прихожую и уронила ключ на полочку под зеркалом. Это было уже чересчур.

— Перестань! — закричал Родионов, как только убралась длинная рука и дверь закрылась.

Ольга вытерла выступившие слезы, долгим взглядом посмотрела на Родионова.

— Все-таки ты заманил меня в это логово, — тихо сказала она.

— Да, — так же тихо ответил Павел. — Такой у меня был злодейский план.

Он припал к ее губам, роняя пакет с шампанским и курицей. Глухо стукнулась бутылка о линолеум пола. Но им не было до этого никакого дела.

Потом он лежал, остывая, положив руки поверх простыни, которой был укрыт, глядел в окно, за которым сгущалась уже темнота. Ольга хлопотала, стучала ножом, возилась на кухне с курицей, и слышно было, что делает она это неумело.

Пусть все так и останется, думал Родионов. Пусть войдет Ольга, присядет рядом, и пусть время сразу же остановится навеки. Потому, что больше нечего прибавить к этому миру. Он закончен, завершен, наполнен до краешка, до предела. И теперь время только отнимает, уносит, транжирит, и ничего добавить не может. Неужели все пройдет, с грустью допытывался он у кого-то. Неужели Ольга когда-нибудь уйдет от меня?

— Время, остановись! — попросил он шепотом, следя за двигающимся в сумерках маятником настенных ходиков.

Что-то стронулось в часах, хромой перепад послышался в их тиканье, они споткнулись и маятник замер.

А Родионов почему-то и не удивился.

Нож постукивал на кухне, что-то со звоном упало на пол… Стало быть, мир продолжал двигаться и шло в нем время.

Пусть она меня первой разлюбит, самоотверженно загадал Павел, и сердце его заломило от тоски.

Глава 3

Темная хмырь

И вдруг ударили снаружи в балконную дверь, она с грохотом распахнулась, взвилась тяжелая штора, пропуская в комнату целую свору невидимых налетчиков, среди которых наверняка был и тот, ехавший между ними толстяк. Он-то их и выследил, высчитал балкон на пятом этаже. Шумно дыша, все они с профессиональной сноровкой разбежались, рассредоточились по квартире, но кто-то из них, вероятно неловкий новичок, свалил на бегу стоявший около балконной двери стул.

С улицы ворвался глухой мятежный шум собравшихся толп, ожидающих зрелища расправы, а эти, сталкиваясь друг с другом, бесцеремонно стали рыскать по комнате, подхватили со стола вчерашнюю газету, швырнули ее на пол, перелистали лежащую на тумбочке рукопись Ильюшина, обронив несколько исчерканных листков и, по-видимому, не обнаружив того, что хотели найти, никаких улик, позорно ретировались обратно, аккуратно поправив растревоженную штору.

Жалобно взвыла тонкая струна на гитаре, а собравшаяся под окном толпа разочарованно вздохнула и стихла.

В глухую тишину тесной комнаты вошла тревожная, эпическая тишина мирового пространства, и в этой тишине Родионов услыхал далекое ворчание грома.

— Он убьет меня!.. — глухо сказала от порога Ольга.

— Не убьет!.. — Родионов улыбнулся в темноте ее детскому испугу. — Первая гроза, Ольга. Поздравляю…

Она щелкнула выключателем и Павел зажмурился, а когда открыл глаза, увидел ее растерянное милое лицо, ее волосы собранные под цыганской косынкой, всю ее сделавшуюся вдруг беззащитной фигурку, завернутую в просторный сибаритский халат Ильюшина. По странной прихоти памяти вспомнил он себя, сидевшего некогда (сто лет назад!) в таком же шутовском наряде на какой-то далекой чужой даче…

— Он поздравляет меня… — упавшим голосом прошептала Ольга, и такое неподдельное отчаяние просквозило в ее интонации, что Родионов сейчас же подбежал к ней, крепко прижал к себе. Она прильнула к нему и Павел ощутил мелкую дрожь, что сотрясала ее изнутри.

— Ну что ты, что ж ты… — принялся он успокаивать ее, легонько проводя ладонью по спине, по плечам, трогая ее волосы, выбившиеся из-под косынки. — Никого он не убьет, не бойся…

— Он и тебя убьет, — со вздохом сказала она, потираясь щекой о его плечо.

— Ну что же, — усмехнулся Павел. — Если даже и убьет, то это достойный соперник. Может быть, я и мечтаю лишь о том, чтобы погибнуть вот так, на твоих глазах.

Говоря эти слова, он и в самом деле чувствовал, как сердце его полнится уверенностью и отвагой…

— Не кличь беду, Родионов, — серьезно сказала она. — Молчи, молчи…

— Что это у тебя там в руке? — спросил он.

— Нож, — задумчиво произнесла Ольга. — Всего лишь кухонный нож…

Нож упал, и по звуку Павел определил, что он воткнулся в пол.

— Родионов, что ж ты творишь со мной? — вздохнула Ольга, покорно отстраняясь, позволяя ему расслабить узел на поясе халата. Неслышно облетел этот пояс, высвобождающимся движением плеч она сбросила с себя халат, скрестила руки на груди. — Погаси свет…

И пока он в кромешном мраке боролся с цепляющимися за ногу джинсами, стряхнул их наконец нетерпеливым брыкающимся движением, а затем развел руки и шагнул к Ольге — ее уже нигде не было, и обнял он пустоту. Тихий смех послышался с постели. Темнота приобрела уже объем комнаты, заблудившийся отсвет уличной витрины ощупывал стены, проявился светлый прямоугольник окна и сузившимися глазами Родионов смутно разглядел и ее, свою любимую, сидящую на широкой раздольной кровати Ильюшина.

И все, что еще раз произошло с ним, было так чудесно, так непохоже, так разительно отличалось от того, что знал Павел обо всем этом…

Толпа снова скапливалась под окнами, встревоженно и недоброжелательно роптала. Что-то там поджигали, и с сухим ровным треском разгорался невидимый огонь, комната заполнялась гарью и чадом. Родионов запеленал Ольгу в простыню и, лежа рядом с ней на боку, подперев ладонью щеку, говорил, глядя в ночные, широко открытые ее глаза:

— Мне ничего не надо, только быть с тобою рядом и, вскипая силой, свои глаза в твоих глазах топить… В воде их темной, ветренной и стылой…

— Курица! — спохватилась вдруг она, распеленалась одним рывком и, подхватив на бегу халат, бросилась из комнаты, крикнув еще раз от порога:

— Курицу сожгла! Из-за тебя все! — погрозила и пропала.

Родионов встал и, включив свет, долго разбирался со своей и Ольгиной одеждой, перепутавшейся, разбросанной по комнате…

Потом они сидели на балконе, пили вино, заедая его горькой сожженной курицей. Почти не разговаривали. Порывами налетал свежий сырой ветер, заставляя Пашку поеживаться. Глухо шумели тополя, доставая покачивающимися вершинами как раз до балкона, так что казалось, что дом плывет по темным зыбким волнам куда-то туда, где вдали на крыше кинотеатра вспыхивали, меняли бегущие цвета огни праздничной рекламы.

— Ладно, — вдруг сказала Ольга после долгого молчания. — У меня есть одна тайна, которую я не могу тебе рассказать сейчас. Вернее, не хочу… Что за женщина без тайны, правда ведь?..

Она вдруг вскрикнула и отшатнулась, а он не успел ничего ответить — какая-то большая темная хмырь вырвалась из темноты, кинулась на них, хлопая, рыдая и хохоча, и едва не задев, свернула, пронеслась мимо, обдав их ледяным ветром, в один миг сгинула среди деревьев.

— Филин! — закричал Родионов, схватив Ольгу за плечи и предупреждая ее испуг. — Птица… Тут лесопарк рядом.

— Уйдем отсюда, — сказала она. — Мне холодно…

Родионов хотел было сказать: «А вот я тебя сейчас согрею», но произнеся эту фразу сперва про себя, передумал, слишком она показалась ему пошлой. Он молча собрал тарелки и стаканы, отнес на кухню, вывалил в раковину. Долго стоял в задумчивости и оцепенении, глядя на бегущую струйку воды, не притрагиваясь к посуде. Когда вернулся, Ольга уже спала, поставив будильник на семь.

У него ставалось всего только пять часов.

И короткая эта ночь с ослепительными обрывками грозы за окном, налетами ветра и шквалом ливня, а потом снова с сухими вспышками и дальним глухим рокотом грома, нереальная, фантастическая ночь постепенно стала терять плотность и густоту. Комната проявилась всеми своими углами и выступами, а разбросанная на полу одежда приобрела прозаическую определенность, перестала настораживать ночными крадущимися движениями.

Ревнивый длиннорукий горбун, стороживший их всю ночь, превратился в Пашкины джинсы, а опасный сапожный нож горбуна оказался всего лишь торчащим концом ремня.

Ольга дышала во сне ровно и глубоко, и Родионов боялся поглядеть на нее, боялся пошевелиться, чтоб не всколыхнулась снова в груди, притворившаяся кроткой и ручной, дремлющая в нем стихия. Он вспомнил вычитанную где-то историю о папуасском царьке, который должен сидеть в неподвижности весь день на своем бамбуковом троне, не смея шевельнуть ни рукой, ни ногой, не смея даже моргнуть глазом, ибо внимательно следят за ним стражи с нацеленными копьями.

Ведь если царь пошевелится, он разбудит бурю.

Родионов судорожно вздохнул. Сразу зазвенел будильник.

— Уже? — сонно спросила Ольга, приподнимаясь с закрытыми глазами и усаживаясь в кровати, машинально прикрывая простыней обнажившуюся грудь.

Родионов дернул простыню за край, но она снова подхватила ее и прикрылась.

— Нельзя скрывать красоту под спудом, — пытаясь быть веселым и игривым, начал Павел…

— Здесь не сцена, — непонятно сказала Ольга и перекатилась через него, одной рукою придерживая на себе простыню. — На сцене другое дело…

— Какая еще сцена? — насторожился Родионов.

— Я же тебе говорила, — каким-то лгущим голосом сказала она. — У нас же студия. Театр раскрепощенного тела…

— Что! — взвился Павел. — Ты куда?..

Но она уже убежала в ванную.

Родионов потоптался у дверей, затем вернулся в комнату, стал собираться.

Хреновина какая-то, думал он надевая свои измученные вчерашними репетициями джинсы, какой еще к дьяволу театр раскрепощенного тела? Неужели тот, что в метро торгуют билетами… Судя по названию, дело пакостное. А чтобы выглядело не пакостно, наверняка маскируется под искусство. Наивная дурочка! Взорвать! Испепелить вместе с режиссером!

И преставился ему этот режиссер живо и ярко — плешивый, стареющий павиан с толстыми развратными пальцами. С масляными глазками и плотоядным ртом. Поиски новых средств выразительности. Зрительные метафоры. Как пить дать, есть и пьеска подходящая… Что-нибудь вроде «Возвращения в Эдем»… Или «Купальские ночи»… Или «Пир на Лысой горе» — гадал он…

— Это и есть твоя тайна, о которой ты мне вчера намекнула? — спросил он, когда Ольга, свежая и пахнущая тонкими духами, подошла к нему и поцеловала в щеку.

— Какая же это тайна? — удивилась она. — Но, в общем… Пусть так… Идем.

С некоторым волнением взялся Родионов за ключ, но на этот раз все получилось — замок с масляным щелчком легко ему поддался.

Через полчаса они входили в просторный двор, почти пустырь, на дальнем краю которого возвышались три белых башни, в одной из них жила Ольга. В которой, он не знал.

— Не заходи за черту, — сказала она.

— Хорошо, — согласился Павел. — Позвони мне поскорее.

Она протянула руку, прощаясь.

— Теперь я сама. Не гляди мне в спину, не люблю…

— Хорошо, — еще раз согласился Родионов, поцеловал ее ладошку и не оглядываясь пошел обратно.

Глава 4

Прелюбодеи

Улица была полна утренним рабочим людом, бодрым и выспавшимся, но опытным взглядом Родионов выудил из встречной толпы одиноко бредущего с опущенными долу глазами мужика лет тридцати и усмехнулся. Загулявший чей-то муж. Остался по пьяному делу в случайных гостях. Несет теперь свою неприятную думушку…

— Ничего, брат, — сказал он, поравнявшись с мужиком. — Если любит, простит.

— Ты думаешь? — встрепенулся мужик.

— Знаю! — твердо ответил Пашка. — Смело иди.

— Спасибо… — вяло сказал тот и долго еще оглядывался вслед Родионову.

Еще один прелюбодей встретился Пашке на пешеходном мостике через Яузу. Этот стоял, сцепив руки за спиной, на самом горбу, в зените крутой дуги мостика, мрачно и неподвижно уставясь вниз, словно бы преодолевал последние колебания. Был он сутул и темен лицом, нервно поигрывал желваками.

Родионов невольно замедлил шаг и заглянул в ту же бездну, в те же медленные воды. Они были грязны и ядовиты, как будто плыли по поверхности их пятна человечьих грехов и преступлений, смытых однажды водами всемирного потопа. Топиться в такой мерзости было бы очень неприятно и отважиться на такое дело мог только крайне решительный или же доведенный до последней черты, человек.

Заря полыхала над всею Москвою, отражаясь в загаженной речонке, и Павел, приостановившись возле прелюбодея, строго сказал:

— Видишь?

— Вижу, — глухо ответил тот.

— Что же ты видишь? — строго допрашивал его Павел.

— Что-что? Костыль, падла, чирик вместе добыли, побежал, гнида, в палатку, полчаса уж нет…

— Я не о том, — прервал его Родионов. — Ты видишь, что эта заря в реке есть не что иное, как отблеск ада. Первый раз мир был очищен от скверны водой, теперь же нас всех ждет огонь…

— Верующий, — догадался собеседник. — У меня тоже у бабки иконы были. Одолжи чирик…

— На доброе ли дело? — спросил Родионов, вытаскивая деньги.

Ситуация его забавляла и давала передышку.

— Друг! — сказал мужик заволновавшись, и стукнул себя в грудь. — Клянусь тебе, чем скажешь… Эт-то…

— Клясться нельзя, — прервал Родионов. — Надо говорить: «Да, да» или «Нет, нет»…

— Да-да, нет-нет! — с готовностью подхватил мужик, поглядывая на деньги.

— Когда отдашь? — томил мужика Павел. — Я люблю точность.

— В среду, в двенадцать! — не задумываясь пообещал тот, выхватил купюру и, прихрамывая, зигзагами побежал с моста.

Родионов остался один, постоял в глубокой и рассеянной задумчивости над оскверненными водами реки и двинулся дальше.

Он устал от мгновенных перемен настроений и чувств, которые происходили с ним в последнее время.

Он вышел на длинную улицу, пеструю от солнца и листвы, от утренних резких теней.

Смешной толстячок с прыгающей самодовольной походкой обогнал его. Крикнуть бы ему сейчас: «Эй, парень, а тебе жена ведь изменяет!», интересно, как бы он реагировал, подумал Павел. Может быть, никак, принял бы за пьяную злую шутку… А потом все равно бы на жену стал поглядывать с недоверием… Человека легко растревожить…

Он зашел в гастроном, купил Лису молока.

Театр раскрепощенного тела, думал он, вступая в свой дворик и осторожно обходя покосившийся рельс. Взошел по ступенькам на крыльцо. Вот здесь она тогда стояла, отметил Родионов, в тот самый первый раз… И вдруг, сам того не ожидая, опустился на колени и погладил ладонью холодные пыльные подмостки.

Вдали показался бегущий тяжкой рысью полковник и Родионов поспешил спрятаться в доме.

Ему показалось, что он не был в своей комнате так долго, что она уже успела одичать, из нее выветрился жилой дух. Проворно соскочил с дивана Лис, стал ласково тереться и мяучить.

Родионов наполнил блюдечко и присел на диван, наблюдая, как кот лакает молоко. Вот и все, больше никаких срочных дел не предвиделось. Он был совершенно свободен, можно было валяться на диване два долгих выходных дня, можно было идти гулять, ехать за город… Можно было, в конце концов, пойти к Батраку и промотать, пропить это отпущенное ему пустое время. Проскакать его гигантскими пьяными пражками. Но в пьянстве есть что-то свинское и отвратительное.

Павел вздохнул, взял полотенце и вышел из комнаты.

Войдя в ванную, он скинул одежду, включил холодный душ. Потерся щекой о голое свое плечо и услышал тонкий мучительный запах. Его плечо еще пахло Ольгой.

Боже мой, подумал Павел, Боже мой, до чего же я дошел. Как же мне жить с этим безумием?

Душ шумел в его руке, а он не мог встать под него, потому что не смел смыть с себя этот запах. Теперь запах как бы улетучился и пропал, но Родионов знал, что нужно отвлечься, подождать, подышать обычным воздухом, а потом потереться снова щекой о плечо и запах опять к нему вернется. Хоть на одну первую секунду, а вернется… И так можно повторять еще и еще.

Кто-то постучался в дверь ванной раздраженно и нетерпеливо. Родионов пошел отпирать.

— Кто? — крикнул он, взявшись рукой за задвижку.

— Я, кто же еще? — хрипло ответил из-за двери Юра Батраков.

Павел открыл.

— А ты думал, кто же? — сказал Юра, поддергивая сползающие спортивные штаны и шлепая огромными разбитыми босоножками. — Голову смочить надо… Шумит…

— Мало ли кто, — заметил Родионов. — Я тут однажды забыл запереться, слышу, Стрепетова визжит. Вошла и визжит, как будто это она голая, а не я…

— Стресс, — пояснил Юра, любивший умное газетное слово. — Пойдем, Паш, ко мне. Я чай заварил…

Через минуту они сидели в комнате Батракова, осторожно потягивая крепкий чай из стаканов. Родионов поглядывал за окно. К Юре солнце приходило во второй половине дня, поэтому в комнате стоял грустный сумрак. На другой стороне улицы ослепительно сияла белая стена башни-новостройки. От этого сияния комната казалась еще грустнее и беднее.

Еле слышно бормотало радио на столе. Юра молча уткнулся в старую газету, время от времени качал мокрой кудрявой головой и хмыкал от прочитанного, не обращая никакого внимания на гостя. Родионова это совершенно устраивало, разговаривать не было охоты. Юра читал, а Родионов оглядывал комнату, он давно здесь не был.

Как всякий пьющий одинокий человек, Батраков мало заботился об уюте. Единожды расставил как попало скудную мебель и больше не занимался никакими передвижениями и перестановками. Койка у стены и прислоненная к ней этажерка со стопкой книг. Обрезок ковра над койкой. Пара стульев. Одинокий плоский блин матраса в углу. Для друзей.

На матрасе, отвернувшись лицом к стене, как раз лежал «друг». Он был тих, лежал не шевелясь и ни на что не реагируя, только время от времени дрыгалась его нога в сером шерстяном носке.

— Что в редакции? — поинтересовался Юра, не отрываясь от газеты.

— Рутина, — кратко ответил Родионов, покосившись на дернувшего ногой незнакомца.

— Сейчас нет настоящих писателей, — заметил Батраков. — Я слышал, Крупин и тот давно в Израиле…

Шерстяной носок возмущенно затрепетал.

— Вряд ли, — сказал Родионов.

— А ты читал «Похоронный марш» Сегеня? Сильная вещь. Спился, говорят, Сегень этот…

— Вполне возможно.

— У-ва! — протестующе замычал человек на матрасе и Родионов вздрогнул.

— Не обращай внимания, — успокоил Юра. — Он немой.

— Юра, — решился, наконец, Родионов. — Зачем ты тогда написал мне…

— Не связывайся, — насупившись и снова уткнувшись в газету, тотчас ответил Батраков. — Там, Паш, крутые дела. Он убьет тебя, если пронюхает. А пронюхает он точно… Будет тебе «похоронный марш».

— Кто убьет? — не понял Пашка. — Что еще пронюхает?..

— Я сказал… Не расспрашивай… Все ты понимаешь.

Глава 5

Битва за буфет

От Батракова Павел пошел не к себе в комнату, а в конец коридора к окну, рядом с которым высился массивный старинный буфет. Около буфета этого возился на корточках чернокнижник, ковырялся в каких-то коробках и ящичках.

На душе у Родионова было пакостно. Ничего толком не сказав, Юра растревожил его своими намеками, и даже то, как он трусливо ушел от вопросов, настораживало. Рядом с Ольгой гнездилась какая-то беда. Что еще за «крутые дела»?

Родионов, прислонясь спиною к буфету, глядел в окно невидящим взглядом.

Рядом постукивал молоточком Груздев.

Буфет этот лет тридцать назад был выставлен в коридор бездетной четой Романовых. Когда-то подобным антиквариатом были забиты московские помойки, и только непомерная тяжесть спасла от подобной участи этот дубовый гигант. Супруги просто не смогли продвинуть его дальше. Скоро они съехали, и слух о них пропал. Остальные жильцы все эти тридцать лет помещали внутрь буфета всякий нейтральный сор, как бы удостоверяя, что мебель ничья, общая и никому не нужная. Однако, с течением времени, цена этого старинного изделия, мирно дремавшая до поры, вдруг очнулась от мертвой спячки и стала стремительно расти. Уже возникло в квартире два-три предварительных спора, ничем пока не закончившихся…

Кто-то подошел к копающемуся в шурупах Груздеву, и остановился, шумно дыша. Пашка покосился и увидел Кузьму Захарьевича.

— Что это ты, браток, тут разложился? — с нехорошей лаской спросил полковник, обращаясь к Груздеву и рассеянно кивнул Родинову.

— Да! — присоединился к Кузьме Захарьевичу незаметно подкравшийся скорняк.

— Да вот хочу буфет немного отреставрировать. Под книги. — нарочито равнодушным тоном пояснил Груздев. — Книг накопилось…

— Причем тут твои книги?!

— Да! — подтвердил и скорняк.

— Что ж мне, ценные книги на полу прикажете держать? — удивился чернокнижник. — Вот перетащу буфет…

— Что значит «перетащу»? — Кузьма Захарьевич схватился рукою за резную дубовую стойку.

— Да! — взялся с другой стороны и скорняк.

— Мне Романовы сразу отдавали, — отвернулся Груздев и стал снова копаться в коробочке с шурупами. — Я им говорю, потом когда-нибудь, со временем перетащу.

— Что-то не слыхал я такого разговора, — засомневался скорняк.

— Не прилюдно было, — пояснил чернокнижник. — В частной беседе.

— Что-то не помню я такой частной беседы.

— Теперь докажи поди, — сказал Кузьма Захарьевич. — За давностью лет…

— Мне Романовы еще раньше предлагали, — заявил скорняк. — Еще когда он у них в комнате возле печки стоял.

— Во-первых, не возле печки, — ровным голосом возразил Груздев. — Это раз…

— Во-первых, именно возле печки, слева он стоял, — не отступал Василий Фомич.

— Во-первых, он стоял у окна, — чернокнижник все так же сосредоточенно рылся в шурупах. — Во-вторых…

— Во-вторых, у окна он стоял до этого. А перед тем как выбрасывать и отдавать мне, они держали его возле печки, — уточнил скорняк. — Я еще говорю им, не надо держать возле печки, поведет… Дуб капризный матерьял.

— Это неважно, — спокойно ответил чернокнижник, найдя шуруп подходящей длины. — Важно, что вещь отдана мне законными владельцами.

— Вещь не завещана! — громко объявил полковник и поморщился от некстати сложившегося каламбура. — По крайней мере, я не видел нотариального подтверждения.

— Что ж вы мне на слово не верите? — Груздев поднялся с четверенек и укоризненно поглядел на соперников.

— Кто ж нынче на слово верит? — удивился Кузьма Захарович. — Это ты можешь Пашке Родионову лапшу на уши вешать… Извините, конечно, Павел.

— Да! — присоединился к полковнику Василий Фомич.

Как всегда бывает при дележке собственности, участники, может быть, бессознательно примыкают к большинству, или к большей силе, чтобы сразить силу помельче. Как только сила помельче бывает сметена и уничтожена, большая сила немедленно делится на две части и все начинается сызнова.

— Что ты-то «дакаешь»? — обрушился на скорняка Кузьма Захарьевич. — Хрен ты у меня этот буфет увидишь. Самозванец…

— Суд рассудит, — уверенным голосом сказал скорняк. — Суд рассудит по справедливости.

Кузьма Захарьевич замолчал, круто развернулся и пошагал прочь. Скорняк так же решительно отправился к себе.

— Ничего, повоюем! — погрозил полковник, заворачивая за угол, и вслед за тем глухо стукнула его дверь.

Тотчас хлопнула и еще одна дверь, то заперся у себя и Василий Фомич.

— Они повоюют… — ворчал Груздев, сворачивая работы. — Лапотники чертовы. Всегда воевали, как быдло. Навалятся толпой на рыцаря, стащут с коня да лаптями своими и затопчут. И все победы их такие, паскудные… — удаляясь в свою комнату, бормотал он.

Отправился к себе и Родионов.

Он сел к столу, стал перебирать старые рукописи, самые первые страницы, написанные еще год назад, когда только-только зародился в нем замысел повести, и не было еще никакого движения сюжета, так только, отдельные впечатления, наброски… Городские пейзажи, пустыри, прорехи…

Сюжет, как растерянный сельский недотепа стоял и чесал затылок, не умея перейти улицу на перекрестке. И все-то вокруг было картонным, ненадежным… Невесть откуда взявшиеся люди успели уже отчасти населить этот город и чуть-чуть пообвыкнуть в нем. Но и они косились на шаткие, заваливающиеся на бок дома, стукались лбами в выросшие из-под земли заборы, вехи и столбы, грозились и ругались.

Они всячески досаждали Родионову, толпились перед ним, как убогие нищие на паперти, нагло совали ему в лицо свои уродства и язвы. Несчастные, обиженные им калеки.

Он согнал их в кучу и повел из заколдованного мертвого города в чистое поле, но и здесь, в чистом поле, ждала их унылая и безжизненная местность. Народишко, напуганный неожиданной облавой, сбился в робкий табунок, сгрудился на берегу глубокого карьера, наполненного рыжей водой. Кажется, шел холодный мелкий дождичек.

Они еще еле ходили, а он уже попробовал обучить их плавать самостоятельно и без поддержки, но все попытки заканчивались паническим барахтаньем, они тонули в холодных хлябях, вопили и пищали, и тогда приходилось срочно выдумывать и подсовывать им под ноги искусственную мель.

Недовольные, злые, вымокшие как массовка на съемках батального фильма, разбредались они по спасительному берегу, палили костры, сушились.

Родинов жалостно и брезгливо вглядывался в их увечные и хромые фигуры, в их стертые, едва намеченные лица. А они сутулились еще больше и вновь разбредались, стесняясь своей недоделанности, недоразвитости, бормоча что-то под нос и не решаясь заговорить в полный голос, ибо все до единого были еще неумны, робки и гугнивы.

Странно, что из этого студня кое-что все-таки вышло, в который раз удивлялся Родионов, раскрывая папку с последними вариантами, где все уже звучало почти в лад, жило весело, жадно и самостоятельно. И какое разительное несоответствие с первоначальным замыслом…

В дверь поскреблась Наденька.

— Не заперто! — крикнул Павел. — Входи, Надюша… Лис сытый, можешь не беспокоиться.

— Жабу старухину кормили? — спросила Надя. — Опять, небось, забыли…

— Пол-батона скормил, — сказал Павел. — Это, Надя, никакая тебе не жаба. Это царевна-лягушка…

— Царевна-лягушка должна уметь в красавицу превращаться…

— По-твоему, моя лягушка не умеет? — серьезно сказал Родионов. — Еще как умеет, но сейчас не может. Я ее платье сжег. Вот она и обиделась. Вся ее сила в этом платье была… Теперь мне надо три железных хлеба изглодать, чтобы все восстановилось…

— У вас вид сегодня грустный, дядя Паша… Отчего так?

Родионов задумался, вздохнул и сказал:

— Беда, Надюша. Всю ночь переживал, не спал… Имя мне мое разонравилось — Паша. Вот у тебя звучное, радостное имя — Надежда!

— Хорошее у вас имя, — возразила девочка. — У меня тетя есть. Тетя Паша.

— Вот видишь, — огорчился Родионов. — Что же это за имя? Девчачье какое-то… Ни то, ни се…

— Наоборот, радоваться надо. И то, и се… Как ваша повесть, дядя Паша? Движется? Звонила она еще?

— Да, малыш. У них уже свидание было. Тайное.

— Ну и куда же они пошли?

— Они пошли к одному обалдую и до самой ночи играли в шахматы.

— С обалдуем?

— Нет. Обалдуй сидел весь вечер рядом и мучил их дурацкими советами. «Взялся — ходи». Как будто они сами не знают…

— Кто выиграл?

— Пат. Ничья…

— А когда она ему надоест, что он с ней сделает? — спросила Надя, пытаясь через плечо Родионова заглянуть в рукопись.

— Укокошит как-нибудь, — сказал Родионов, закрывая папку. — У нас, Надюша, это просто делается.

— Отравит?

— Ну что ты! Травят постылых старых мужей. У меня все по-другому. Сунет под машину, и — прощай, милый друг!..

— Пихнет, что ли? Из-за шахмат?

— Зачем пихать… Он же человек неплохой, герой-то… Сама как-нибудь задумается, зазевается, а тут сырой асфальт. Мгновенная красивая смерть. Прощальный взмах руки. Одинокая, слетевшая с ноги туфелька… Читатель растрогается, уронит слезу, а нам того и надо…

— Красивая смерть — это когда молния убивает, — посоветовала Надя. — А вообще-то плохая у вас профессия. Губите девушек…

— В расцвете лет, Надя, в самом расцвете… Как-то же надо на жизнь зарабатывать, милая. Я по-другому не умею. Читатель плачет, а мне — смех!

— А он кто у вас? Герой-то… Тоже повесть пишет?

— Да, — сказал Родионов. — Почему бы нет? Он влюблен в свою девушку, играет с ней в шахматы, злится на глупого обалдуя… А потом по-вечерам пишет свою повесть о любви…

— А в его повести герой тоже влюблен и тоже пишет повесть о любви!

— В которой главный герой тоже пишет повесть о любви, — подхватил Павел.

— Ох, лихо как получается! — восхитилась Надя и глаза ее заблестели. — Матрешка такая! И у всех у них одна и та же повесть…

— Одна и та же, Наденька.

— Нет. У вас профессия ничего, — передумала Надя. — Когда напишете, дайте почитать, ладно?..

— Ты же маленькая еще, не поймешь многого. И потом, я ведь на взрослых рассчитываю…

— Книгу надо писать так, чтобы ее могли читать дети! — резко перебила его Надежда.

— Дети, дети… — пробормотал Павел и задумался, пораженный убедительной простотой слов Надежды. Вспомнился недавний разговор с Ольгой, жаркий, ничем не закончившийся спор о соотношении свободы и меры в творчестве. «Читаешь, читаешь, эту твою классику, — с досадой обронила тогда Ольга, — и не знаешь, чем же они занимались в постели, все эти твои благородные девицы… Такое чувство, что лежали, как доски и отворачивали лицо в сторону…» И горячо вступившийся за классику Родионов как-то быстро увял, не найдя нужных, а главное, живых слов, сбился на скучную бессильную дидактику. «Ты говоришь, как завуч…» — перебила его Ольга и он замолчал.

— Дети, дети… — повторил Павел, не заметив, что Надежда уже тихонько выскользнула из комнаты. Он усмехнулся и покачал головой.

Дети в доме росли все как один крепкими, поджарыми, энергичными, шумно радуясь вольной жизни. Они как-то инстинктивно сбились в дружную тесную стаю, словно уловив дух времени, когда человеку в одиночку трудно выжить, когда все кругом разделилось на кланы, банды, группы, партии, землячества. Стаей уходили по вечерам к метро, возвращались с добычей, делились по-братски жевательной резинкой, этикетками и фантиками, расходились, устраивали по углам тайники и захоронки, о чем-то подозрительно шептались и договаривались.

Особенно поразил Родионова один случай, когда слишком наглядно и очевидно понял он, как безнаждежно и быстро отстает он, отрывается от времени. Младший брат Наденьки, одиннадцатилетний парнишка Егорушка, почти на глазах Родионова совершил настолько сложную и выгодную торговую операцию, вернее даже целую цепь сделок и обменов, что Пашка только ахнул и развел руками. Ни при каких обстоятельствах взрослый и опытный Родионов не смог бы в течение одного только дня выменять полупустой баллончик со слезоточивым газом на сверкающий, почти новый велосипед. Произошло это с той волшебной легкостью, с какою в русской сказке простодушный мужик сменил коня на корову, корову на козу, а козу на гуся, только Егорушка проделал это в обратной последовательности, сменив баллончик на плеер, плеер на бинокль, бинокль на какую-то «косуху», «косуху» на велосипед…

— Вот еще зеркальце впридачу взял, — закончил он объяснять потрясенному Родионову, прикручивая к рулю круглое зеркало заднего вида.

Глава 6

Счастье

Смутная печаль все чаще томила Родионова, что-то не совсем ладно складывалось у него с Ольгой, но в чем заключалось это «не совсем ладно», он не мог внятно объяснить себе.

Может быть, он слишком много говорил, слишком открывался, а оттого становился ясен для нее. Женщины не любят ясность. Стремятся к ней, жаждут, но вынести не могут. Переменчивы и текучи, бесформенны их души. Что ни скажи о женщине, все будет верно, и чем невнятнее и запутаннее речь, тем охотнее они слушают и соглашаются. Искусство обольщения не самое сложное искусство. Ночные существа…

День был без единого облачка, они шли по набережной и Родионов вывел Ольгу на крутой мостик над Яузой.

Прямо под ними под мостом пришвартован был к бетонной стене буксирчик с названием «Марс», чуть дальше стоял точно такой же буксирчик и на борту его было написано «Юпитер», а к «Юпитеру» цеплялась широкая плоская баржа «Вега», оснащенная краном и ковшом. Вдоль Яузы сплошным потоком двигались грузовики и легковушки, а на суднах шла своя корабельная жизнь. По барже бродила беспородная дворняга, которая гавкнув два раза на Пашку с Ольгой и таким образом отметившая свою службу, отвернулась от них и, высунув от зноя язык, стала прохаживаться по судну, поглядывая с борта в реку. Затем она подошла к небольшой скамеечке, на которой закинув руки за голову и сплетя кисти под затылком, отдыхал какой-то матрос. Тут же на скамеечке рядом с матросом лежала большая серая тряпка.

Солнце плавало в воде и слепило глаза.

— Вот тебе и река, — сказал Родионов. — А когда подумаешь, как славно было на этих берегах лет триста назад, поневоле затоскуешь.

— У цивилизации есть свои плюсы, — лениво возразила Ольга. — Жара какая. Расскажи лучше о чем-нибудь… О вечном холоде.

— О вечном не могу, — сказал Павел. — А странно теперь представить, что есть на земле еще и зима. Я не знаю, какая ты зимой. Зима должна тебе подойти…

— Ненавижу зиму в Москве, — сказала Ольга поскучневшим голосом и замолчала, очевидно представляя какую-то свою прошедшую зиму. — Нет… Лучше уж такое вот пыльное лето…

Молчал и Родионов в задумчивости и созерцании, поскольку несколько отрадных образов явились ему вдруг.

— Хорошо, — решился он. — Я буду вспоминать, а ты слушай внимательно.

И он стал говорить. Сперва о грустном конце августа, когда выпадают подряд несколько жарких дней, которые нельзя отличить от июньских. Но темнеет уже вода в реке и ходит по ней мелкая рябь. А если бродить по земле босиком, чувствуешь как после полудня резко холодеет песок. А на закате стелется в лощинах сырой туман, доносится откуда-то с темнеющего неба последний, разрывающий душу плач отлетающих журавлей. А потом высыпают в небе звезды.

Потом говорил он о чудесной поре, которую запомнил по одному пронзительному настроению, по чистому чувству, которое, может быть, и владело-то его душой не долее минуты. Январский солнечный день в заснеженном лесу, синие тени по сверкающему насту. Свет слепит глаза и приходится щуриться. Поднимаешь взгляд и видишь, как меж неподвижных ветвей струится иней, и невольно останавливаешься, пораженный и замороженный этой ослепительной красотой.

Крикнешь и веселей заструится, посыпется иней и звонко отзовется эхо, которого летом здесь ни за что не дозовешься.

И думаешь о том, как давным-давно, не век ли назад, здесь было это лето и ты шел именно по этой узкой дорожке, разомлевший от зноя, нес на сгибе локтя полное ведро подосиновиков и чувствовал, как покалываются прилипшие к шее сухие иголки. И паутина липла к лицу, и приходилось отмахиваться от жужащих и снующих в этом знойном безветренном мареве слепней…

Боже мой, неужели вся эта долгая человечья жизнь умещается всего только в несколько таких вот остановившихся и отпечавшихся в памяти дней.

Страшно подумать, но наверное это именно так.

И все важные, неотложные дела твои и заботы, в которых прошла твоя жизнь, так скоро забываются, становятся вовсе не важными, а может быть, даже и пустыми и ненужными, отнимающими только драгоценное время.

Кто любит дождливый, подслеповатый ноябрь? А я вот люблю, оказывается… Бесконечный, тусклый, месяц. Промокшее утро, серый безрадостный рассвет в окне. Монотонный шум дождя, шорох капель, сырая мгла. Почерневший листок, чудом уцелевший на черной голой ветке там, в неуютном простуженном мире, где серой плитой висит над землею небо… Сами собою приходят печальные мысли о так быстро проходящей жизни и о юности, к которой нет возврата… И такая сладкая тоска парализует волю, что в один из таких дней вдруг не захочется вставать с постели и мчаться куда-то на службу… Зачем, чего ради? И в этой чудесной лени, в этой мечтательной расслабленности так хорошо знать, что ноябрьское время длится долго, минуты текут медленно и впереди еще будет такой же бесконечно долгий осенний темный вечер, когда можно будет зажечь настольную лампу и сидеть без всякого полезного дела, позволяя мыслям течь свободно и легко, куда они сами захотят. Впрочем, почему бы не зажечь эту лампу прямо сейчас, посреди грустных дневных сумерек? Вот и славно. И этот день тоже запомнится на всю оставшуюся жизнь, навсегда.

Еще один день, когда человеку было хорошо и печально в мире.

И если наберется у него в итоге десяток таких вот дней — смело можно назвать человека счастливым.

— Ты красиво рассказываешь, — вздохнула Ольга и потерлась щекой о его плечо. — А теперь расскажи мне о своей первой любви. Про свое счастье…

— Про счастье? — Павел усмехнулся.

— Ну ладно. Не надо про счастье… Помнишь, ты рассказывал, как за тобой гнался фосфорный столб с кладбища…

— Я немного приврал, — признался Родионов, — для красоты слога. Честно говоря, это наша детская страшилка… Как про черного человека…

— Все равно страшно…

— Самое страшное, это когда Робинзон после многих лет одиночества обнаружил у себя на безлюдном острове след босой человечьей ноги. Вот это действительно страшно, мороз по коже… И побежать к кому-нибудь он не может. Ты думала когда-нибудь, зачем человеку дан страх?

— Чтоб не лез туда, где опасно…

— А мне кажется для того, чтобы люди хоть иногда сбивались потеснее, прильнули друг к другу.

— Может быть. Про босую ногу действительно жутковато… А в черного человека мы тоже играли. А фильмы ужасов…

— Фильмы ужасов дрянь, — оборвал Родионов. — Это уже количество. Тупо и грубо.

— Отчего же?

— Оттого что избыток. Два черных-пречерных человека. На этом построены все их фильмы. Все их боевики. Они думают, что это в два раза страшней. Или много-много босых следов. Весь берег затоптан. Бездари!..

— Опять, Родионов, — погрозила пальцем Ольга. — Расскажи все-таки про свой самый счастливый день. Правда… Только не о том, как ты увидел меня, ладно?

— Ладно, — согласился Пашка.

Он облокотился на чугунный парапет.

— Ну вот, — начал Павел, — право, не знаю, как и начать…

— Начни так: «Как-то под Новый год, засыпая…»

— Нет, не о том. Слушай… Счастливый день должен быть случайным. Ты ничего не ждешь, все обычно и как всегда… Не помню, куда мы шли, может быть, в лес, не знаю… Нас трое было и было нам лет по двенадцать, что ли… Летом. Да, точно помню, что сено уже скосили. Потому что мы лодку сеном завалили, так что ее и видно не было. Плыли, как на копне…

— Какую лодку?

— Ну, шли мы куда-то, без всяких планов… Вдруг видим — плывет по реке чья-то бесхозная лодка. Откуда-то сверху. Сама собою отцепилась и плывет, такое бывает. Потом хозяин идет вниз по реке и где-нибудь ее находит…

— Плывет по реке лодка…

— Мы, конечно, ее перехватили. Чем хорошо — плыви и знай, что не надо потом возвращаться, грести обратно против течения.

— Счастье в чем же? — не поняла Ольга.

— Счастье в том, что река, солнце и свобода. Плыви, куда течение несет, ни о чем не думай и не заботься. И при этом знаешь, что это еще только слабый намек на будущее большое счастья, потому что, как сама помнишь себя в этом возрасте — вся жизнь, лучшая ее часть, по крайней мере, еще впереди.

— Как-то незаметно обнаруживаешь, что все лучшее уже в прошлом…

— Тебе не к лицу говорить такие слова, — сказал Павел.

— Что же дальше-то было?

— Что было? — Родионов задумался. — Честно тебе сказать, ничего и не было. В том-то и чудо, что ничего не было. Это я только теперь, посередине рассказа, вдруг понял, что ничегошеньки и не было в тот день…

— Говори, говори, — забеспокоилась отчего-то Ольга, — не прерывайся и не отвлекайся. Продолжай…

— Продолжаю. Притащили мы к берегу эту лодку, сели в нее и поплыли. Плыли мы, плыли… Жестко. А на берегу как раз стог сена свежего. Натаскали мы в лодку сена, целую гору. Выгребли какими-то палками на середину реки, а потом улеглись на сено, руки под затылок, как вон тот моряк, глаза в небо и больше ничего не делали. Болтали. Ныряли и опять обсыхали на сене. И опять глядели на облака, пока течение не вынесет на повороте под какие-нибудь нависшие кусты… Чудно так было — небо, небо, облака, как будто никакой земли и нет… И вдруг ниоткуда появляются над головой ветви… Мы нарочно подолгу не глядели на берега, чтоб почувствовать себя отрезанными от всего… Это Борька придумал, он разбился потом на грузовике, пьяный… Друг мой.

— Не отвлекайся.

— Ладно. Покой, солнце, вода, свобода… Эх, даже сердце что-то заволновалось. Конечно, на самом деле, видимо, было хуже. Какие-нибудь мухи наверняка донимали, слепни. Сено вероятно кололось… А! Вот еще что замечательно, мы были голодны.

— Что ж тут замечательного? — удивилась Ольга.

— Это самый лучший компонент счастья. Иначе бы оно не так ясно запомнилось. А тут оно для меня еще связано с огуречным запахом. У нас было только несколько огурцов…

— Конечно, краденных.

— Да, разумеется. И вот, представь себе, полная воля, простор, теплый ветерок, лето в разгаре, и — голод. Веселый такой голод, когда можно все прервать и отправиться домой обедать. Но неохота тратить на это такой замечательный единственный день.

— Ну и дальше что?

— Да в том-то все и дело, что абсолютное ничего! — Пашка рассмеялся от удовольствия. — Из ничего лепится самое крепкое и надежное счастье. Плыли мы, плыли до самого вечера, а все равно далеко не уплыли от деревни, у нас река такие петли выдает. И течение медленное-медленное, только на косе быстрое…

— Родионов, я завидую. Жалко, меня там не было.

— Мы бы с тобой в том возрасте не ужились. По крайней мере какую-нибудь лягушку или пиявку сунули бы тебе за пазуху…

Ольга передернула плечами. Родионов улыбнулся:

— Вот и все, Ольга. Вот и все мое счастье. Скоро сказка сказывается…

— Нет, ты по-порядку, — попросила она. — Как вы огурцы эти поделили, как и куда приплыли.

— Огурцы мы поделили по-честному, по-братски. А на закате высадились на берег и втащили туда лодку. И пошли домой.

— А что по дороге?

— По дороге мы наткнулись на убитую змею. Борька в сумерках едва не наступил, как шарахнется. Но она была дохлая. Пастух убил.

— Почему именно пастух?

— Просто. Не знаю. Почему бы и не пастух? Пастухи змей не любят. Шел с коровами да и захлестал ее кнутом. Вот и все.

— А почему пастухи не любят змей?

— Потому что они нормальные и здоровые люди, а не извращенцы.

— Вот как…

Они некоторое время стояли молча, глядели вниз.

— Мне печально от того, что у тебя есть еще целый мир, где нет меня. Где я была бы чужая. И даже враждебная. И никогда-никогда мне туда не войти.

— У тебя такой же мир…

— Тебе там было бы нехорошо. Не заглядывай… Идем-ка отсюда, идем от этого страшного места.

— Почему страшного? — не понял Пашка.

— Потому что погляди, какие жуткие названия у этих барж: «Марс» и «Юпитер». Места, откуда нет возврата.

— Я знаю название более жуткое, — усмехнулся Родионов, уводя ее с моста.

— Ну?

— «Красный Богатырь»! — понизив голос, сказал Пашка.

— Тут-то что страшного? Не черный же человек…

— А представь себе, ночью, темной осенней ночью… Одиноко и страшно сияет луна…

— Когда луна сияет, не темно…

— Это неважно. Важно, чтоб была кромешная тьма, только чуть-чуть видны вершины темного леса. Сияет такая луна и вдруг трепет пробегает по верхушкам дерев, и вырастает из этого темного леса фигура красного, багрового богатыря, с огромной склоненной вниз головой, он ищет нас и ме-едленно приближается…

— Родионов, ты не рассказал мне о своей первой любви. — дрогнувшим голосом произнесла Ольга и, взглянув на нее, Павел осекся. — Ты не рассказал мне о своей любви. Вот так. Жаль, что в твою реку нельзя войти дважды.

— Ложь! — горячо проговорил Павел. — Не верь. Все течет, Ольга, но ничего не меняется!

Матрос на барже встал, потянулся. Серая тряпка, лежавшая рядом с ним, тоже зашевелилась, вздыбилась, хотя никакого ветра не было. Затем она превратилась в серого большого кота, который спрыгнул со скамейки, тоже потянулся два раза и нырнул в дверь камбуза.

Глава 7

Астралы

Это было счастье, от которого ныло сердце.

Именно так.

Теперь почти всякий их разговор неизменно заканчивался размолвкой и отчуждением. Родионову удавалось кое-как загладить, угасить зарождающуюся беспричинную ссору, и прощались они у старого тополя, словно ничего и не произошло.

Пока еще, как понимал Родионов, их взаимного влечения друг к другу хватало на то, чтобы преодолевать это непонятное, все чаще возникающее отчуждение. Но где-то там, в близком будущем, все дольше будут тянуться эти периоды взаимного отталкивания, все скупее будут копиться силы притяжения. А самое досадное, и Родионов это чуял — с каждым днем он будет все теснее льнуть к ней, а она будет стремиться отодвинуться от него подальше. Все дальше, все безнадежнее… А потом, потом… Какая разница — Адам ли ненадолго отошел от Евы, или она отлучилась от него, чтобы побродить в одиночку — но именно в тот самый миг к Еве подкрался коварный, льстивый змей.

Все это он будет додумывать после, когда у него появится время. Бездна пустого, медленного, вялого времени, с которым неизвестно, что делать, и куда его, черт побери, можно деть…

Оставаясь прежним Родионовым, ничуть не переменившись внешне, разве что став более аккуратным в одежде, в прическе и прочих внешних мелочах, Павел чувствовал в себе внутреннюю перемену, произошедшую с ним за то время, которое провел он с Ольгой. И главным в этой перемене было то, что он перестал ощущать себя центром вселенной, добровольно уступив это место Ольге. Его собственная жизнь перестала быть для него безусловной ценностью в этом мире. Это было новое чувство, никогда прежде не испытанное им, и чувство это было отрадным для сердца, хотя оно и болело.

Но даже самые близкие люди не замечали ничего. Правда, Кумбарович обижался из-за того, что Павел, беседуя с ним в буфете, то и дело терял нить разговора и глаза его делались отсутствующими.

— Паш, елки-палки! Ты что, анаши накурился? — возмущался Кумбарович. — Грыбов, говорю, приглашает. Он из Штатов вернулся. В подвал-то…

— Грыбов, — повторял Павел рассеянно. — Грыбов это хорошо…

Спустившись вниз, он решил наконец-то одолеть тот роман про ветер с городских помоек, теперь ему было не страшно, теперь никакая мерзость не могла прижиться в его душе. Там все было занято Ольгой.

Бестрепетной рукою придвинул он роман.

— Родионов! — позвала из коридора секретарша Леночка. — Скорей беги к главному. Полчаса тебя ищут. Там этот у него, носатый с гривой…

— С тростью? — спросил Павел, поднимаясь.

— Да, да. Склочный…

— Сагатов, — вздохнул Павел и отправился к дубовой двери.

— Можно, Виктор Петрович? — спросил он с порога кабинета.

— Родионов! — строго отозвался Пшеничный. — Это что же у нас получается? Вот пришел товарищ… простите?

— Всеволод Арнольдович Сагатов. — не двинувшись в кресле, мерно произнес тот. И веско добавил: — Член Союза писателей. Автор шестнадцати книг.

— Да! — подхватил Виктор Петрович. — Вот. А вы тянете. Ни «да», ни «нет»…

— Рукопись почти прочитана, Виктор Петрович, — стал оправдываться Родионов, стараясь не глядеть в сторону постукивающего тростью Сагатова. — Процентов на девяносто…

— Ну? Что? — спросил главный.

— Скорее, Виктор Петрович, «нет», чем «да»…

Трость стукнула в паркет сильно и гневно.

— Так, — покосившись на Сагатова, распорядился главный. — Рукопись немедленно ко мне. Сейчас же… Извините, э-э?..

— Всеволод Арнольдович Сагатов. — по-прежнему мерно продекламировал тот. — Член СП. Автор шестнадцати книг.

— Рукопись требует поисков, — уклончиво сказал Пашка. — Зашилась где-то… Несут-то кипами. — он ядовито посмотрел на Сагатова, но тот Пашку взглядом не удостоил.

Импозантный, важный, он сидел, с достоинством откинувшись в кресле и положив подбородок на грудь, отчего был похож на задремавшего грача.

— Пять минут на поиски, — строго предупредил главный.

Родионов покинул кабинет.

Он силился вспомнить, куда могла подеваться злополучная папка. Он заранее, идя еще по коридору, мысленно разгребал завалы на подоконнике, рылся в пыльных шкафах, выдвигал ящики стола… Он отлично помнил ее, аккуратную, туго набитую папку багрового цвета с золотым тиснением: «Участнику совещания Северо-западного региона». Когда в первый раз заявился с ней Сагатов, Павел насторожился и подумал, что надо отнестись к ней с повышенным вниманием, не дать ей утонуть в хаосе бумаг. Еще и Боря Кумбарович заметил, что рукопись опасная, чреватая жалобами и неприятными последствиями. В последний раз она попадалась ему под руку в пору знакомства с Ириной. Боже, как летит время!..

Кумбаровича на месте не было, не было и Неупокоевой. Стояли на чайном столике шахматы, фигуры выстроились по краям доски, готовые к бою. А у стола Родионова на шатком стульчике примостилась щуплая женщина неопределенных лет, плотно сжав острые коленки и держась обеими руками за сумочку. Родионов, бегло осмотрев ее, молча кивнул и сразу ринулся к подоконнику, заранее чувствуя бесплодность предстоящих поисков. Рукопись, конечно, рано или поздно обнаружится сама собою, всплывет из неведомых глубин, как всегда обычно бывает, но ведь «пять минут»!

Родионов сосредоточенно рылся в старых завалах. Все время почему-то под руку подвертывалась одна и та же повесть с дурацким и назойливым названием: «Каптер, не спи!» Он совсем забыл о посетительнице, сразу определив, что автор не его, что это, вероятно, искательница правды и справедливости и ждет Кумбаровича, специалиста по социальным вопросам. Сумочка явно мала для рукописи…

— Простите, пожалуйста, — робко напомнила о себе женщина.

— Слушаю вас, — Родионов продолжал рыскать глазами по подоконнику.

— Не могли бы вы выделить мне секунду внимания…

— К сожалению… — начал Павел.

— Сейчас много лжеучений в мире! — крикнула женщина и Родионов понял, что влип.

— Стоп! — он поднял руки, пытаясь сразу развязаться, но не тут-то было.

— Во вселенной существует шестнадцать астралов! И мне поручено предупредить человечество…

— Стоп же! — гневно перебил Родионов. — Я православный. Для меня все эти астралы…

— Нет! Вы будете слушать истину!.. Будете! Будете!.. Я вступила в контакт с иерархами…

— Вот что! — радостное озарение осенило Павла. — Вам повезло! Ступайте к главному! Он в этом профессионал… Над ним, между прочим, из-за этого смеются за глаза…

— Я понимаю, понимаю! — обрадовалась визитерша. — Столько непонимания в мире…

— Пока не ушел, немедленно к нему. Он поймет. Ему ведь тоже многие не верят…

— Не верят! — всплеснула руками собеседница, позабыв про сумочку, которая с металлическим звяком свалилась на пол. Родинов кинулся поднимать.

— К нему! — указал он рукой на дверь. — По коридору направо и в конец. И мой вам хороший совет — будет выпроваживать, упритесь. Он опасается провокаций.

— Бегу! Уже бегу! — топая ногами на месте, радовалась контактерша. — Он поймет…

— Как не понять! — горячил Пашка. — Он спец в этом. Кипы вырезок… Только постарайтесь подобрать к нему ключик.

— Э! — махнула рукой женщина и похлопала по сумочке, давая понять, что ключик у нее имеется. — В конец и направо?

— Направо и в конец, — уточнил Родионов. — Там двое их. С тростью который, того опасайтесь, у него третий глаз… Удачи вам! — крикнул он уже в убегающую спину.

Он опустился в кресло и вздохнул с облегчением. Как минимум, полчаса передышки, удовлетворенно подумал Родионов… Взгляд его тотчас выхватил багровый уголок потерявшейся папки, высунувшийся из середины бумажной кипы. Но теперь спешить было ни к чему…

Родионов рассеянно перелистывал багровую рукопись. Пьеса. Так-так… Действующие лица. «Истина. Лицо суровое. Прозрачная туника… Правосудие. Повязка на глазах. Прозрачная туника… Красота. Красива, как роза. Прозрачная короткая туника…» Ах ты, старый козел, подумал Родионов, открывая рукопись посередине. Ага, вот и разваренные руки… Дальше… «Входит человек в фетровой шляпе цвета бутылочного стекла…» Бутылочного… Зеленая, наверно… Он заглянул в конец. «Истина торжествует. В короткой развевающейся тунике танцует на авансцене…»

Родионов встал, поместил багровую папку под мышку и отправился выручать главного редактора.

Из-за двойной, обитой черным дермантином двери, доносились взволнованные отрывистые восклицания, слышался частый стук нервной трости Сагатова. Что-то обрушилось с тяжким грохотом. Родионов набрал в грудь воздуха и ринулся на звуки.

Напротив Сагатова, подавшись всем телом вперед, сидела его знакомая. Точно в такой же позе застыл и Сагатов. Он был совершенно обездвижен, только быстро-быстро, словно отбивая морзянку, стучала в пол его трость. А за его спиной, крепко вцепившись в спинку стула, прятался бледный, часто дышащий Виктор Петрович. Два соседних стула лежали опрокинутыми на полу, рядом валялась перевернутая хрустальная пепельница с неопрятным сором окурков и обгорелых спичек, рассыпанных по ковру.

Родионов вошел, подняв к плечу папку на растопыренной ладони, как официант с подносом. Посетительница злобно сверкнула черными страшными зрачками, уронила руки на стол, и они стукнулись с костяным звуком, словно два обглоданных мосла.

И как будто лопнула невидимая струна, все пришло в движение. Вскочил с выпученными жалкими глазами Сагатов. Виктор Петрович выхватил из кармана носовой платок, стал промакивать вспотевший лоб.

— Вот рукопись! — объявил Родионов, опуская багровую папку.

— Что? Какая рукопись? — отрывисто и сипло проговорил Виктор Петрович, пустыми глазами глядя на Пашку и как будто даже не узнавая его.

— Пьеса, — пояснил Родионов. — Правда и истина в прозрачных туниках…

Виктор Петрович переглянулся с Сагатовым.

— Вы понимаете что нибудь?

— Нет, — признался Сагатов. — Кто этот гость?

— Родионов, — представился Павел и склонил голову.

Сагатов тоже склонил голову, развел руки и стал осматривать себя с видом человека, которого окатила грязью проехавшая мимо машина. Он ощупал полу бархатного пиджака, похожего спереди на фрак, и вопросительно поглядел на Пашку.

— Вы Сагатов Всеволод Арнольдович, член СП, автор шестнадцати книг, — пришел ему на выручку Родионов. — А вы, Виктор Петрович, хотели ознакомиться с рукописью. Вот она.

— Оставьте меня, — слабо попросил Виктор Петрович и, придерживаясь за край стола, как полярник во время бурана, стал продвигаться к своему креслу.

Никто не заметил, как и куда пропала таинственная посетительница. Родионов потянул носом воздух, но пахло только рассыпанными окурками. Никаких оккультных серных запахов.

— Поговорите… Там… — Виктор Петрович машинально и бездумно стал выдвигать ящики, заглядывать в глубину стола. Вяло помахивал правой рукой, собранной в щепотку, как бы что-то крестя под столом.

— Пойдемте, — Родинов взял под локоть покорного Сагатова и вывел его в приемную.

Леночка вопросительно поглядела на них.

— Виктору Петровичу кофе, — приказал Родионов. — Двойной…

Согатов уже ушел по коридору, постукивая тростью. С каждым ударом железного наконечника в пол шаг его становился тверже и увереннее. Плечи постепенно распрямлялись, голова приобретала привычную высокомерную посадку, чуть-чуть откидываясь назад и склоняясь к правому плечу.

Родионов бросился вдогонку за Сагатовым, стремясь проскочить в дверь первым, чтобы там во всеоружии встретить его, успев занять оборонительную позицию за бастионом сложенных на столе рукописей.

Он мышью прошмыгнул в дверь, сел и тут же приветственно привстал, встречая входящего в кабинет Сагатова. Тот, казалось, совершенно не заметил маневров Родионова, подошел к столу и вонзил в паркет свою знаменитую трость.

— Приветствую вас! — важно сказал Всеволод Арнольдович, словно это не он только что виделся с Пашкой в кабинете у главного.

Покосился на шаткий стул и не стал садиться, проигнорировав приглашающий жест Родионова. Подтянул крючком трости кресло от стола Кумбаровича и долго рассаживался, размещался в нем. Утверждался прочно и основательно. Присел и Пашка, распахнув перед собою рукопись, изготовился к разговору.

— Там у вас, — Сагатов ткнул тростью в сторону двери. — М-да… Собственно, я не об этом, — он поморщился, отгоняя неприятные воспоминания.

— Да, бывают личности своеобразные, — согласился Родионов. — С другой стороны, куда же им податься, как не к нам?..

— Любопытная бабешка. Гофмановский персонаж. А ведь вставь такую в текст, никто и не поверит, пожалуй…

— Правда жизни, — поддержал отвлеченный разговор Пашка. — Не вся правда жизни умещается в правду искусства.

— Ведьма, — поставил точку Всеволод Арнольдович. — Ну так что же вы мне скажете по поводу моего труда? — он кивнул головой, указывая подбородком на лежащую перед Родионовым рукопись.

— Не годится, — честно сказал Родионов. — И так и сяк прикидывали. Не получается с публикацией. К сожалению…

— Помилуйте! — возмутился Сагатов. — Вещь идет на сцене. Многие издания почли бы за честь…

— Видите ли, — осторожно начал Родионов, — конечно, явных просчетов нет. Все довольно ровно и, в общем, все понятно — зло наказано, истина торжествует… Но стиль, стиль!

— Есть все-таки стиль! — самодовольно пошевелился Сагатов.

— Лучше бы не было! — вырвалось у Пашки. — Он-то все и заслоняет. Все эти ваши метафоры только мешают. Сравнения…

— Сравнение сильное оружие, — заметил Сагатов.

— Но помилуйте, Всеволод Арнольдович! Нельзя же нарушать меру даже и в сравнении. Да вот, пожалуйста, у вас написано: «У старухи были белые развареннные руки»!

— Превосходно! — одобрил Сагатов. — Зримо, ярко…

— В том-то и дело, что слишком зримо! Так и видишь эти свареннные, плавающие в кипятке руки, а вокруг голодные каннибальские рожи…

— Ну это вы, батюшка, хватили через край! — Сагатов сцепил на животе пухлые, белые и впрямь очень похожие на разваренные, ладони.

— Ладно, оставим, — сдался Родионов. — Но вот у вас шляпа «цвета бутылочного стекла». Нельзя для указания цвета фетровой шляпы употреблять столько чуждого матерьяла. Во-первых, стекло. Но стекло не само по себе, а вдобавок еще и бутылочное. На шляпу лезет некая пивная бутылка. Очевидно пустая и, может быть, даже битая…

— Отчего же непременно битая? — обиделся Сагатов.

— Цепь ассоциаций, — заговаривал ему зубы Пашка. — Кинематограф. Шляпа на голове. Бутылка. Удар и фейерверк осколков. Что еще? Стекло плотный и тяжелый материал, и эти свойства его косвенно, благодаря вашему сравнению, переносятся на мягкую фетровую шляпу. Вы хотели просто обозначить цвет шляпы, а нагромоздили целый воз посторонних и неподходящих вещей. Но самое главное — я не могу сейчас ответить вам, какого же цвета, все-таки, эта ваша шляпа…

— Но там же русским языком написано! Экий вы непонятливый человек.

— Хорошо, — согласился Пашка. — Пусть я непонятливый. Но скажите тогда сами, по-простому, какого же цвета само это бутылочное стекло?

— М-м, зеленовато-болотное, если вам угодно, — Сагатов стукнул в пол тростью. — Что ж вы пива не пили никогда?..

— Пиво-то я пил, — признался Павел. Он встал, подошел к редакционному шкафу, покопался там, погромыхивая пустыми бутылками. Потом торжественно извлек и поставил на стол бутылку коричневого цвета.

— Вот, — сказал он кротко. — Где же здесь ваша болотная зелень?

Этот факт не произвел на Сагатова ни малейшего впечатления. Он мельком взглянул на вещественное доказательство.

— Эта бутылка не характерная. Редкость…

— Да уж не такая и редкость, — Павел снова привстал с места, но Сагатов перебил:

— Хорошо. Вставьте слово «зеленого бутылочного стекла». Только и делов.

— Может быть, просто сказать: «зеленую фетровую шляпу»? Зачем это стекло, эти бутылки?..

— Такая простота хуже воровства, — важно пояснил Сагатов. — Так может написать и не писатель. Любой человек возьмет перо и так напишет. Это стиль дилетанта, любителя. А я, батюшка, профессионал. Шестнадцать книг. Слово мое — образное, сочное, выпестованное…

Только бы разговор не перекинулся на содержание, думал Родионов, не удосужившийся прочесть пьесы, и радуясь тому, что спровоцировал Сагатова на посторонние рассуждения.

— Я, видите ли, краснодеревщик слова, — продолжал между тем Сагатов, все более вдохновляясь. — Вы любите, насколько я могу судить по вашим замечаниям, мебель простую, суровую, так сказать, тюремную — табурет, тумбочка, койка…

— В тюрьме нары, — поправил Родионов, вспомнив ночь в отделении.

— Я же предпочитаю стиль, богатый оттенками, — слушая только себя, развивал тему Сагатов. — Антиквариат. Для меня важна оркестровка слова…

Он продолжал говорить, говорить и у Родионова, погрузившегося в глухое оцепенение, вдруг стала сама собою подергиваться нога, как у давешнего Юркиного немого. Скоро голос Сагатова стал слабеть, появились в его речи паузы и Родионов поспешил подбросить поленце в затухающий костер.

— Эклектика! — брякнул он наугад, и тотчас вспыхнул обрадованный Сагатов, накинулся на новую тему.

— Нет, дорогой друг, это многоголосие. Полифония. Прием старинный, апробированный классикой…

Родионов, не слыша слов, думал о своем, видя только шевелящиеся губы Сагатова, его черную двигающуюся бородку, подкрученные кверху усы, его наскоро приклеенные брови — одна выше другой, как у драматического тенора, взявшего высокую ноту…

Да, жизнь в стенах редакции и жизнь за ее пределами различались очень существенно. Тут был условный мир, где жизнь текла чуть-чуть понарошку, немного не всерьез. Было в ней что-то балаганное, театральное. Страсти выражались чуточку сильнее, чем следовало, слова произносились высокопарнее, чем нужно, жесты казались преувеличенно резкими.

Астралы, астралы…

А скоро снова должен придти маленький поэт Южаков в туфлях на высоких каблуках, посещавший все редакции строго по графику и всегда, забирая отвергнутую рукопись, совершавший серию одних и тех же движений — сперва всплескивал руками, выхватывал откуда-то из рукава платок и уходил по коридору, долбя коваными пятками паркет, а поворачивая к лифту, резко сгибался в поясе и чихал с громким отчаянным криком, похожим на заячий, и долго еще носились по этажам трагические отголоски этого крика… Сегодня по графику у него как раз посещение «Литературы и жизни»…

Родионов то и дело ловил себя на ощущении, что глядит из этой самой «литературы» на саму жизнь как бы со стороны, с невольной иронией и усмешкой. Бывало так, что он выносил это мироощущение за пределы редакции, не умея сразу избавиться от циркового взгляда на происходящее.

Ехал он, к примеру, в метро или троллейбусе, стиснутый со всех сторон, чья-нибудь назойливая сумка тыкалась ему под коленки, пьяный мужик дышал в щеку, и в самый пик раздражения, готовый уже разразиться желчной руганью, вдруг представлял он, что это все вокруг просто придумано — все люди, окружающие его, не более, чем персонажи чьей-то пьесы, в том числе и он сам. И моментально проходила без следа злоба и раздражение — он добродушно ухмылялся настырной сумке, пьяная рожа становилась потешной и симпатичной. Он рассеянно улыбался в ответ на обращенную к нему ругань, забавляясь выражением бешенства на лице костерящей его старухи…

Он понимал, что такие душевные состояния опасны и чреваты тем, что обесценивают и обессмысливают живые чувства, поэтому пользовался своим случайным открытием осторожно и редко, в последнее время все реже и реже.

— Стало быть, я оставляю вещь на дочтение! — услыхал Родионов последние слова Сагатова. — И, молодой человек, чтоб без всяких этих, знаете ли, уверток и экивоков!

Всеволод Арнольдович медленно поднялся, кивнул высокомерно, и, умело орудуя застоявшейся тростью, двинулся к выходу.

Человек издал шестнадцать книг, подумал Родионов, глядя вслед. Отчего бы не издать и семнадцатую…

Из коридора неожиданно послышались взволнованные восклицания Сагатова, застучала испуганная трость…

Все-таки, подловила его ведьма! — злорадно отметил Родионов. — Дождалась и подловила на выходе.

Глава 8

Подземелье

Продолжая ухмыляться, Родионов снова потянул к себе «ветер с городских помоек» и открыл первую страницу. К восклицаниям Сагатова добавились еще голоса, звучали они так же отрывисто и взволнованно.

Экая зловредная бестия, подумал Павел, полредакции уже взбаламутила… Он настороженно прислушался, ему показалось, что голоса стали приближаться к дверям его комнаты.

Уткнуться в рукопись и не реагировать, решил он. Молчать и даже бровью не шевелить. Что бы она ни молола и как бы ни наскакивала, молчать изо всех сил, не поднимать глаз и отрешиться. Он услышал голос Бори Кумбаровича…

Застучали близкие, родные каблучки. Павел вздрогнул и поднял глаза. На пороге стояла Ольга и, прищурившись, с улыбкой глядела на него, а вокруг мелким бесом вился Кумбарович. Чуть поодаль маячили Загайдачный и Шпрух.

Родионов отшвырнул рукопись в сторону, вскочил и шагнул навстречу Ольге.

— Вот так сюрприз! — осевшим голосом сказал он, остановившись перед нею и не зная, что делать дальше. Лицо его пылало.

— Родионов! — ахнул Кумбарович. — Так это твоя девушка?! Что ж ты, прохвост, скрывал под спудом!.. Люди добрые! — крикнул он в коридор. — Поглядите, что творится на свете!..

Из коридора потянулись люди. Все это время, пока Кумбарович приплясывал возле Ольги, шутовски прикладываясь к ее руке, восклицая и причмокивая, пока все остальные сотрудники редакции, оттеснив Родионова, подходили знакомиться, Павел простоял в бездумном и расслабленном созерцании.

— Да проснись ты! — дергал его за рукав Кумбарович. — Сейчас же едем к Грыбову. И Ольга с нами!..

— К Грыбову не поеду! — решительно отказался Родионов.

Он помнил одну давнюю вечеринку у опального в те поры Грыбова, болтовню интеллектуального сброда вокруг авангардистской знаменитости, безобразную концовку вечера с пьянкой и бранью, когда он, Родионов, плюнул в сердцах на особенно чтимый холст и ушел пешком домой среди ночи, не выдержав бездарности происходящего. Именно в тот вечер вынес он в своем сердце убеждение, со временем укрепившееся окончательно — всякий авангардизм, каким бы словом его ни называли, есть апофеоз пошлости, мещанства и банальности.

— К Грыбову? — не поверила Ольга. — Можно?.. Родионов, прошу тебя, пойдем… Ну хоть ненадолго… Я столько слышала!

— Хорошо! — поколебавшись мгновение, уступил Павел. — Сама увидишь. Тебе нужна прививка. Но ты, Кумбарович, следи за мной, чтобы я снова не завелся. Я буду молчать и хмуриться. Забьюсь куда-нибудь в угол, да вот хотя бы журнальчик почитаю…

— Молча, молча, молча! — закивал Кумбарович. — В уголочке, на креслице… Я послежу, Паша. Но ты не прав, ты не прав, поверь уж мне!

— Я верю себе, — кратко сформулировал свое отношение к искусству Родионов.

— Ты не прав. Поверь, — ласково упрашивал Кумбарович.

— Тебе не поверю! — отрезал Родионов, мрачнея лицом.

Восторг Ольги был ему неприятен.

Он окончательно и угрюмо замкнулся в себе. Зато Кумбарович был в ударе и весь долгий переход по улицам и закоулкам трещал без умолку. Ольга шла рядом, внимательно слушая его вдохновенную болтовню, а Павел, ревнуя и обижаясь, отставал на несколько шагов.

— Он сейчас работает в подвале, — предварял Кумбарович. — В абсолютном, Олечка, подвале, где нет Божьего света…

Вот это в точку, отметил Родионов про себя.

— Мы с Павлом устроили ему этот подвал, — Кумбарович широким жестом указал на Родионова и Ольга благодарно оглянулась на Павла. — Почти даром. С минимальной, Олечка, компенсацией. Хотя Грыбов человек богатый, весьма богатый! Но искусство, вы же понимаете… Тут о наживе не помышляешь.

Как же, свисти, думал Родионов, продолжая отмалчиваться.

— А почему в подвале? — спросил Кумбарович. — А потому, любезная Олечка, что его нынешнее состояние не терпит грубого солнечного света. Оно лунно, мягко, мерцающе. Вы сами убедитесь, вот сейчас уже, два шага осталось и вы сами все увидите…

Родионов отметил, как посерьезнела и подтянулась Ольга, готовясь к престоящей встрече с прославленной знаменитостью.

Кумбарович намекнул, что будут «камеры», и точно — автобус с надписью «Телевидение» стоял, загородив подъезд. Кучка оробевших жильцов тихо перешептывалась в сторонке. Из подъезда вылез тощий хмельной мужичонко, пнул кедом колесо автобуса:

— Опять тут, паразит! Пожгу-у, падлы! Сойди с дороги…

Молодец, одобрил Родионов. Веселая и опасная злость овладела им. Он сжал зубы, пропуская вперед Кумбаровича с Ольгой.

Бетонные ступени, ведущие в подвал, были круты и горбаты. Спуск в предбанник ада.

Ольга в своем белом платье шла за Кумбаровичем, как доверчивая чистая душа, увлекаемая болтливым занимательным бесом. А я кто же тогда, подумал Родионов, чувствуя себя предателем.

Спускаясь вниз, он обернулся, чтобы напоследок увидеть клочок чистого неба. Но увидел только озадаченные фигуры двух бомжей, которые заглядывали сверху словно в колодец и не решались войти в свое разоренное гнездовье, освещенное изнутри лампами телевизионщиков, наполненное разодетым калякающим сбродом.

Родионов вздохнул и поспешил вниз, где у открытой бронированной двери поджидали его спутники.

— И не бойтесь, Оленька! — заговаривал зубы Кумбарович. — Он не страшный. Он прост и снисходителен ко всем. Пашка у него устроил в прошлый раз дебош, так он ничего… Помнишь, Паш? — подмигнул Кумбарович. — Грыбов, кстати, сказал про тебя, когда тебя вытолкали взашей, что это от молодости все, что понимание придет потом, с опытом… Родионов у нас человек особенный, большой консерватор… — принялся объяснять Кумбарович, но не договорил.

Бронированная дверь распахнулась во всю ширь, хлынул оттуда свет юпитеров, еще яростнее зажужжала заполненная народом глубина подвала.

Открывшееся перед Пашкой помещение было довольно просторно. В нем свободно могла бы разместиться небольшая пивная или биллиардная с несколькими столами. Вся середина подвала была как бы смотровой площадкой, по которой кругами двигались любопытные зрители, вертя головами в разные стороны, дивясь на развешанные по стенам творения художника, на непонятные изваяния, установленные вдоль стен. Но большая часть зрителей скопилась в дальнем углу, куда целились телевизионные камеры.

Сам Грыбов стоял перед камерами, что-то говорил в микрофон, ни на секунду не затрудняясь в поиске нужных слов, губы его непрерывно и энергично шевелились, руки что-то лепили из воздуха. Был он фигурой несоразмерен. Огромная голова, крепкий торс и короткие тоненькие ножки.

За его спиной висело несколько картин и, долепив из воздуха очередную незримую скульптуру, он небрежным жестом отставил ее в сторону, стал тыкать рукой то в одну картину, то в другую, объясняя смысл и содержание. Было заметно, что дело это для него привычное и пустяковое.

Какой-то длинноносый любопытный гость упрямо лез в кадр, еле сдерживаемый сухой женской рукой. Наконец длинноносому удалось вырвать плечо из костяных пальцев, но в этот миг свет юпитеров померк, съемка закончилась.

Народ задвигался живее и раскованнее.

Тут Грыбов заметил новоприбывших гостей, направился к ним, приветливо и напряженно улыбаясь. Конечно, прежде всего он увидел Ольгу. Но в первый раз Павел встретил человека, который на Ольгу никак не отреагировал. Подчеркнуто никак. Так не бывает, со злостью подумал Родионов, и тут ты врешь, сукин сын!..

— Ба! — громко удивился Грыбов, закончив обниматься с Кумбаровичем. — Вот уж не предполагал, что моя скромная персона вас снова заинтересует! Ну что ж, крайности сходятся! — жал он вялую Пашкину ладонь, украдкой шмыгнув глазами в сторону Ольги.

Родионов злорадно отметил, что Грыбов стал еще плюгавее, лысее и даже меньше ростом.

— Это наша Ольга, — представил Кумбарович, отрывая ее от Пашкиного локтя. — Извините, Эрнст, опоздали. Так получилось…

— Красота не нуждается в оправданиях, — оборвал его Грыбов, прикладываясь к руке Ольги и повторяя давешние отвратительные приплясывания Кумбаровича. — Прошу вас, будьте как дома. Ничего, если я ненадолго отвлеку вашу избранницу? — бросил он Родионову, уводя Ольгу за собою.

— Ничего, — буркнул Пашка ему в спину. — Я тут тоже похожу пока. Посмотрю…

Зря я так с самого начала рассвирепел, попенял он сам себе, проталкиваясь сквозь гомонящую на все лады публику. Он стал невнимательно и бегло осматривать картины, все время чувствуя спиной, где в это время находится Ольга.

Две студентки, стоя у стены подле смутной и неясной работы, что-то записывали в блокнотики и понимающе переговаривались, близоруко склоняясь к нижнему углу картины, особенно смутному и неясному.

Нет, Грыбов остался все тем же, ничего нового ожидать от него не стоило. А может быть, это я такой тупица, не могу понять глубины и смысла? Ведь вот ходят же все, склоняют набок головы, записывают… Глухо закипала в груди новая волна раздражения от абсурда и издевательской серьезности происходящего. Только не заводиться, в который раз предупредил себя Родионов и, не вынеся одиночества, подался поближе к Ольге. Там сгустилась почти половина зрителей.

— Это бой Акунов с Манаками! — растолковывал Грыбов, указывая на бурое полотно с алым пятном в центре. — Этот серый фон есть знак ожидания, предчувствия… Тут вы не увидите, сколько ни вглядывайтесь, никакого примитивного реализма, академической банальщины. Реальность в картине безусловно есть, и в то же время ее нет… Вот вы, к примеру. — обратился он неожиданно к студентке с блокнотиком, которая мгновенно зарделась. — Вы же не видите затылком ничего, что у вас за спиной! Но вы же не станете отрицать, что за вашей спиной нет реальности оттого, что вы ее не видите?

— Ни за что не стану! — поклялась студентка. При этом дернулась ее голова с мышиным серым хвостиком волос, ей хотелось оглянуться, чтобы убедиться в реальности за ее спиной, но она усилием воли сдержала свой порыв.

— Не станете! — напирал Грыбов. — Но она есть! Нет в природе никаких Акунов и Манаков! Это я их создал! Это мой феномен. Я вызвал их из несуществующих бездн, из глубин своего подсознания, и теперь отныне они — есть! Есть! Есть!

— Есть! — радостно подтвердила студентка. — Я их чувствую, что они есть!

— Но их не было! — торжествовал Грыбов. — И вот, наконец, они — есть! Их энергии схлестнулись. Разве можно изобразить эти энергии обычным тривиальным способом? Опошлить космос? Обратите внимание на красное пятно в центре. — указал Грыбов. — Говорит оно о чем-нибудь?..

Длинноносый любопытный гость протиснулся к полотну и принялся внимательно изучать алое пятно.

— Ни о чем не говорит, — тихо и грустно произнес в наступившей паузе Пашка.

Все оглянулись на него, как на умалишенного.

— Нет никаких Акунов и Манаков! — окрепшим голосом воззвал Родионов.

— Есть! — взвизгнула студентка, с ненавистью глядя на нарушителя.

— Есть! Есть! — послышалось еще два-три голоса.

Вокруг Родионова образовалась отчужденная пустота.

— Родионов, не надо, — кротко попросила Ольга, но его уже повлекло, понесло.

— Все это «творчество», — он махнул рукой в сторону развешанных полотен, — нуждается в подпорках и толкованиях. В словах и в терминах. Без этого все рушится и линяет… Ну да, во всяком сочетании линий и цвета можно найти что-нибудь… Но ведь это же для дураков, Грыбов… Вы-то уж это знаете…

Грыбов молча и снисходительно улыбался.

Бросаясь в бой, Пашка заранее знал его исход, предвидел свое неизбежное поражение, но не мог удержаться. Это было бы предательством и отступничеством по отношению к искусству…

— Да что ж это такое? Да выведите вы его! — крикнул кто-то из-за спин.

— Сон разума рождает чудовищ! — выкрикнула и вторая студентка, указывая карандашом на Родионова.

— Господа! Господа! — поднял руку Грыбов. — Пусть товарищ выскажется, а мы послушаем. С удовольствием послушаем и попробуем ответить ему…

Бесспорно, небольшой скандальчик, всплеск оппозиционной энергии был Грыбову приятен, как-никак все это касалось его творчества. Он улыбался. Обе студентки, поглядев с тревогой на улыбающегося Грыбова, успокоились и стали тоже улыбаться.

Бой был изначально проигран и все слова были бесполезны.

— Ага! — прорычал взбешенный Родионов…

— Павел! Не надо, — снова попросила Ольга и потянула его за рукав. Родионов обернулся, увидел ее умоляющие глаза…

— А вот не хотите ли! — потащил он ее в круг, затем, выпустив сопротивляющуюся кисть, бросился к стене. Схватил за долгое кадыкастое горло полуметровую бронзовую скульптуру, под которой стояла надпись «Женщина». С нелепым этим изваянием вновь шагнул в круг. Со стуком опустил скульптуру посередине, уронил на бетонный пол, отчего ахнул и схватился за сердце Грыбов.

— Вот эта бронзовая железяка! Этот кривой домкрат… Этот микроцефал зовется у вас «женщиной». Женщиной! — повторил он и оскалился, пытаясь изобразить саркастическую улыбку. — Ну что скажете? Вот вы что скажете? — напал он на длинноносого любопытного гостя. — Хотите эту женщину? Обладайте!

Длинноносый отшатнулся и попятился, а Родионов еще раз поглядел на «женщину» и теперь от души расхохотался, представив ее, ожившую, в постели с длинноносым. Две-три осторожные сочувствующие ухмылки обнаружил он в окружающей его толпе. Грыбов молчал, все еще продолжая держаться рукою за сердце.

— Не будет детей у вашей женщины, — устало сказал ему Родионов. — Навеки останется она бесплодной и пустой…

— Но это же образ! — огрызнулся Грыбов.

— Это же художественный образ! — пискнула сбоку студентка. — Вы же не видите, что у вас за спиной, но это же существует!

— Прошу вас, никогда не говорите никаких слов! — не взглянув на нее, устало сказал Родионов, повернулся и сквозь расступившуюся толпу пошел к выходу.

Глава 9

Сестра Ирина

За то недолгое время, которое он провел в проклятом подземелье, белый день успел померкнуть, небо затянулось тучами и по двору уже гулял порывистый сырой ветер. Глухо шумели тополя. Родионов поднял воротник рубашки, глубоко засунул руки в карманы и побрел к остановке.

Серая ушастая тень выглянула из подъезда и снова поспешно скрылась, прикрыв дверь, но оставив узкую щелку.

Огромный коричневый дог протащил на поводке упирающуюся изо всех сил хозяйку.

Два бомжа топтались на углу, косо и недоброжелательно поглядывая на бредущего Родионова.

— Вот вам средство, — поравнявшись с ними сказал Павел и протянул им зажигалку. — Испепелите Грыбова…

— Мерси боку! — сказал в ответ один из бомжей, принимая подарок.

Родионов затосковал.

Вот так она любит меня.

Наконец, за спиною послышался частый стук знакомых каблучков. Он удержался и оглядываться не стал, только весь внутренне подобрался и пошел чуть медленнее. Сейчас нужно будет все ей объяснить подробнее, спокойными убедительными словами…

Но Ольга пробежала мимо, словно не заметив его, и устремилась к троллейбусу, в который вскочили уже два школьника с рюкзаками, влезли несколько пенсионеров и неловко карабкалась толстая баба с тележкой.

Обида волной прошла по всему телу, ознобила его от корней волос до ногтей.

И все-таки она не успевала, двери стали закрываться и троллейбус тронулся с места. Но водитель неожиданно затормозил, поравняшись с Ольгой, и она вскочила в открывшуюся переднюю дверь.

Отделившись от стены дома, вслед за нею бросился богато упакованный черноволосый хачик, но дверь с шипением сомкнулась, цапнув его за пальцы, и троллейбус резво ушел вперед. Хачик выскочил на проезжую часть и побежал вслед за ним, но какой-то незримый защитник, хранитель Ольги, швырнул на него сверху горсть синих молний, зачерпнув их с проводов…

Павел проводил взглядом троллейбус, погрозил кулаком двум школьникам, которые, приложив ладони к голове, показывали ему сквозь заднее стекло ослиные уши, и отвернулся.

Воздух был желт и тревожен.

Там на проезжей части, где только что стоял его черноволосый соперник, раскручивалась сухая пыль. Игрушечный смерч стал быстро перебегать улицу, но не одолев и половины пути, выдохся и улегся прямо под колеса стремительного «мерседеса»…

С какою-то пугающей внезапностью все кругом опустело.

Наверху громко стукнула оконная рама и Родионов инстинктивно втянул голову в плечи. Но звона разбитого стекла не последовало. Родионов поглядел вверх и увидел, как над всем городом, на гигантских небесных пространствах готовится грандиозная битва, решительный и окончательный бой двух исполинов — две тяжелые грозовые тучи медленно наползали друг на друга. Их летучие края уже сходились в предварительной разведке, сизые клочья выдранной шерсти клубились в желтом воздухе. Основные силы находились еще довольно далеко друг от друга — темные, непроницаемые массивы с посверками молний. Две первобытные стихии готовились схватиться и некому было встать между ними, погасить взбунтовавшиеся энергии и напряжения.

Старая липа на той стороне улицы, поднялась на пригорок в углу церковной ограды, зашумела всеми своими листьями и тотчас над нею пробежала в небе ослепительная трещина.

Редкие капли дождя стали прожигать на плечах тонкую материю рубашки, но подкатывал уже спасительный уютный троллейбус. Родионов уселся на переднее сиденье, троллейбус побежал, а сзади уже обрушился на него водяной вал, прогрохотал по крыше и вырвался вперед. В одно мгновение асфальт из серого стал черным, и стелилась по нему сизая водяная пыль.

Водитель — пожилая женщина в комсомольской косынке, включила дворники на лобовом стекле. Родионов внимательно разглядывал людей, стоящих на остановках. Может быть, Ольга вышла и ждет его…

Он проехал одну станцию метро, и еще одну, но ее нигде не было.

Родионов вышел и двинулся назад. Через десяток шагов он был уже мокрым насквозь. Он побежал, чувствуя, как холодные струйки текут меж лопаток, щекочут ключицы, просачиваются под пояс брюк. Кроссовки его, полные воды, чавкали и скрипели. Тело отзывалось противной мелкой дрожью, но он уже спускался в подземный переход, вычисляя в уме кратчайший маршрут к своему дому, к горячему душу, к уютной настольной лампе, к стакану дымящегося чая…

Он вошел в вагон, сел на свободное место, скрестил руки на груди, пытаясь поскорее согреться. Что ж, думал он, глядя в пол, две тучи сходятся, сущность у них общая. Просто сшибаются минусы и плюсы, а потом, когда они сольются в одно, никаким топором их уже не разрубишь…

Чертов Грыбов, из-за него все… И не мог он ей так уж понравиться. У нее душа пока что текуча и переменчива, как у всякого ребенка. Вкусы не устоялись и не определились. Ей скажи только, что это ново и оригинально… Паскудные слова, паскудное искусство… И время такое. «Время такое — правды нет!» — вспомнил он и усмехнулся. Но она же славянка, и уже по одному по этому должна любить все ясное и светлое — небо, реку, лес, солнце, поле, грозу… А все эти чертовы подвалы и андеграунды, задворки, разложение, этот якобы утонченный вкус, вся эта мертвечина — почему? Почему ее туда тянет? Любопытство нормального и здорового человека. Уродство тоже чем-то приягательно. Тут нет патологии… А я тоже хорош, полез напролом… Тут спокойно надо, с усмешкой. Акуны и Манаки… Что-то все-таки в этом есть!

Он мигом представил себе дикие лупоглазые племена, непрерывно враждующие друг с другом. Он стал придумывать…

Застолье у Манаков:

«…встает тамада и, высоко вознеся кривой рог, наполненый вином, провозглашает:

— Кара-кара-га-кар-га!.. Акун — хана!

— Что он сказал? — спрашивает Павел у соседа по столу.

— «Акун не должен жить!»

— Почему? — громко вырывается у Родионова.

На две-три секунды стол цепенеет, а потом громовой хохот обрушивается на Павла. Хохочут, хлопая себя по коленям, откидываясь на спинки стульев, хватая ртами воздух. Хохочут мужчины, старики, дети, присевшие у входа, прыскают в ладони суровые женщины-прислужницы… Хохочут долго, до коликов в животе, до слез. Наконец, тамада, стирая рукавом слезы, произносит обессиленным от смеха голосом:

— Очень смешно сказал. Молодец! Давно так не смеялся…

— Но я серьезно, почему все-таки…

— Понимаешь, есть истина… Ну, например, отец — старше сына, так?

— Так, — осторожно соглашается Пашка.

Все одобрительно кивают головами.

— То же самое, когда говорят — акун не должен жить! Это старинная пословица… Ноготь зачем? Срезал, бросил…»

Небольшую повестушку можно соорудить, страниц на семьдесят, прикинул Родионов…

Он поднял глаза от пола и увидел Ольгу.

Она сидела через проход, прямо напротив него, такая же вымокшая, как и он. Волосы ее потемнели от дождя, свешивались золотыми спиральками вдоль щек, трогательный завиток приклеился ко лбу. Родионов замер, чувствуя как у него отваливается челюсть. И тогда губы ее дрогнули. Заметно было, что она усилием мышц сдерживает улыбку, но смеются ее глаза над его изумленным видом.

Павел вскочил с места и шагнул к ней. Она поднялась навстречу…

Белобрысый и толсторожий очкарик, сидевший рядом с Ольгой, с ненавистью глянул на Родионова, отбившего у него намеченную добычу. Пашка мельком взглянул на него, потом скосил глаза на опустевшее сиденье, с которого только что встала Ольга. И увидел там веселый оттиск — большое мокрое сердце изумительной формы, изображение, хранящее еще живое тепло оригинала.

— Ольга! — прошептал он ей на ухо, задыхаясь от запаха дождя, смешанного с усилившимся запахом духов и чувствуя, как от ее шеи, из выреза платья поднимается к его лицу тепло. — Ольга!..

— Родионов! — прошептала в ответ Ольга, качнувшись и схватив его за плечо. — Не сходи с ума. Люди же кругом…

— За нашей спиной нет никакой реальности! Грыбов прав, вернее, совсем не прав… Да и пес с ним…

— Выходим, Родионов! Выходим… — тащила она его к открывшимся дверям.

— О чем это ты так весело размышлял? — спросила Ольга, когда они вышли на платформу. — Я всю дорогу за тобой наблюдала. Ты раза два поглядел на меня и все ухмылялся чему-то. Потом брови сдвинул, суровый стал…

— Отгадай! — сказал Павел.

Они взошли на эскалатор и поехали вверх.

— Ты думал вот о чем — как хорошо жить без меня. Весело, беззаботно. А потом вспомнил, что у тебя есть я, и лицо твое омрачилось. Вот о чем ты думал, негодяй!..

— Нет. Я думал как раз про Акунов и Манаков. Ты ведь тоже утверждаешь, что они есть. Пусть будет по-твоему, пусть живут…

— Нет никаких Манаков. Это я назло тебе сказала. — Ольга легонько прикоснулась губами к его щеке и тотчас отпрянула. — Тихо, Родионов! Тихо… Люди же кругом.

Они вышли на улицу и свежий порыв ветра заставил Родионова поежиться.

— Первым делом я проведу тебя под горячий душ, и пока ты будешь там отогреваться, вскипячу чай, вот что, — сказал он озабоченно. — А теперь бежим!

Дождь уже прекратился. Они добежали до поворота в переулок и тут нос к носу столкнулись с Кузьмой Захарьевичем, который в своем спортивном снаряжении трусил им навстречу.

— Озон! — взмахнув рукой, выкрикнул полковник.

Это прозвучало, как языческое приветствие.

— Озон! — точно так же вскинул приветственную руку Родионов.

Кузьма Захарьевич, однако, дороги почему-то не уступал и, как показалось Павлу, косил глазами и кивал головой, словно пытаясь незаметно отозвать Ольгу в сторонку.

Ах ты, старый конь, возмутился про себя Родионов и крепче взял Ольгу под руку. Кузьма Захарьевич обежал их вокруг и дернул Пашку за рукав.

— Кузьма Захарьевич, мы торопимся! — строго сказал Родионов.

— Вы это… Паш… — снова скашивая глаза, предупредил полковник. — Там, короче говоря, у вас гость… Вернее, сестра. Скорее всего… Ждет там…

— Понятно, — сказал Родионов. — Ко мне приехала сестра по имени Ирина.

Глава 10

Темные силы

Почему-то все неприятное происходит еще и в самое неподходящее время, сокрушался Пашка, пропуская вперед притихшую Ольгу и входя вслед за ней в дом.

Что делать, как выворачиваться из положения, об этом он боялся и подумать. Клубок свивался запутанный. Родионов знал про себя, что он из породы тех людей, которые взявшись развязать пустяковый узелок, затягивают его еще туже и безнадежнее.

Из кухни доносились негромкие задушевные голоса и в дверном проеме Родионов увидел Юрку Батракова с железной кружкой в руках. Заметив входящих, Батрак ухмыльнулся и поспешил занять свое привычное место между столом и холодильником.

У плиты топталась баба Вера, подле батареи на корточках сидела Надя.

— Так что если тебя украдут, Надюша, или еще, не дай Бог, что-нибудь, — наставляла Вера Егоровна, — ты молись так: «Пресвятая Богородице, спаси нас…» И так повторяй все время. Она всегда детям помогает…

— Что, снова маньяк? — бодрым голосом спросил Пашка, входя в кухню.

Вера Егоровна замолчала и ничего не ответила, а Надя ехидно снизу вверх поглядела на Родионова.

За столом сидела Ирина.

Перед ней стояла чашка недопитого остывшего чая. Она только мельком скользнула взглядом по лицу Родионова и глаза ее остановились. Удивленно поднялись брови, она дернулась, привставая, и сейчас же опустилась на табуретку. Зрачки ее потемнели… Ольгу увидела, понял Пашка.

Среди всех прочих чувств, которые обрушились в эти минуты на Родионова: жалости, стыда, досады, смущения, он заметил в себе движение неуместного и подлого чувства — чувства самодовольства. Он оглянулся на Ольгу, и его поразило напряженное и застывшее ее лицо.

— Она книги тебе привезла. — нарушил тишину Юрка.

— Да, да, Павел. Да… Книги. — подхватилась с места Ирина. — Ты забыл в прошлый раз. Пусть Ольга посидит здесь, я тебе отдам. Там, возле твоих дверей…

Родионов поплелся вслед за Ириной, которая увлекала его в коридор. Но остановившись посередине пути, она вдруг передумала.

— Вот что, Паша. Проводи-ка меня лучше…

— Я в прошлый раз не отдал тебе твоих вещей, — сказал Родионов в нерешительности. — Термос, варежки…

— Я знала, что ты их привозил. Потом, потом… К чему мне теперь варежки?..

— Да, лето же… — согласился Родионов, снова следуя за Ириной, теперь уже к выходу.

Во дворе Ирина обернулась, взяла его за руку.

— Видишь, как просто все, Паша… Все очень просто, напрасно ты переживал… Сейчас я уйду.

Гора свалилась с его плеч. Ирка, оказывается, славная девушка, другая бы на ее месте… Впрочем, она конечно сразу поняла, что всякое соперничество бессмысленно. Как только увидела Ольгу.

— Откуда ты знаешь, что она Ольга? — спохватился Родионов. — Вы что, знакомы разве? Или Батрак сказал?

— Это неважно, Паша. Это неважно, — видно было, что Ирина волнуется. — Не связывайся с ней!

— Ты… что-нибудь знаешь такое? — дрогнувшим голосом спросил Родионов.

— Ах, это тоже все неважно, — отмахнулась Ирина. — Вот что, Родионов. Вокруг тебя что-то происходит. Страшные и темные силы… Я не знаю точно, но знаю, что тут большие деньги…

«Стабилизаторы!» — мелькнула догадка в голове у Пашки.

— Ну все, Паша. Я тебе все сказала. А теперь я сама…

Она повернулась и быстро зашагала со двора. Боже мой, как же все это жалко! — думал он, глядя ей вслед. Красилась, готовилась, и так все мерзко произошло.

Он не додумал, потому что Ирина вдруг остановилась, обернулась и сказала:

— Родионов! Еще… Я папашке запретила. Он мне похвастался про милицию. Ну, когда тебя взяли… Я ему сцену устроила. Ты его не осуждай, он же ради меня. Как уж умеет…

Она снова пошла со двора, но вдруг передумала, остановилась, а затем подбежала к Родионову и влепила ему размашистую оплеуху. Он даже и не попытался уклониться или загородиться рукою, стоял посередине двора как в тумане, опустив голову, а когда опомнился и огляделся, Ирины уже не было.

Щека его пылала, но совесть больше не мучила. Он поплелся в дом.

— Где Ольга? — спросил он у Батракова, заглянув в опустевшую кухню.

— У бабы Веры, где же еще? — сухо ответил Юрка.

Родионов вошел в свою комнату, прихватив на пороге книжки.

Присел на диван, открыл наугад Булгакова и зацепился. Верно говорится — писатель не тот, кого читают, а тот, кого перечитывают…

Много месяцев спустя, вспоминая все, связанное с Ольгой, Родионов никак не мог определить точно, когда же у них наметился первый раскол и какое именно событие заставило ее решиться на такой безумный шаг… То ли после Ирины, а может быть, после скандала, учиненного им в доме артиста, что произошел позже, или… Нет, определить точно он не мог, возможно, это было уже с самого начала…

То, что он все это время жил в постоянной тревоге, поминутно ожидая беды, было понятно — слишком непосильный и драгоценный дар достался ему и достался, как он сам понимал, не по заслугам. Всякий в его положении точно так же вскидывался бы ночами с бьющимся сердцем и мучился — «когда?» Когда все это отнимется у него, только бы не сегодня и не завтра, пусть еще длится эта мука обладания, эта тревога, эта бессонная забота…

Когда Ольга вернулась от бабы Веры, он стоял возле ниши перед своей дверью и задумчиво крошил хлеб в аквариум, кормил жабу.

— У тебя аквариум? — удивилась она, приседая и вглядываясь в мутную воду.

— От старухи остался, — сказал Родионов. — Не выкидывать же, жалко тварь…

— Славная она, Вера Егоровна, — помолчав, сказала Ольга. — Не знаю, почему самые славные люди — бабушки.

— У меня тетка Мария тоже славная, — сказал Павел. — А я ей по полгода на письма не отвечаю. Она в деревне живет. Помнишь, я тебе про свою мечту рассказывал? А ты ничегошеньки не поняла…

— И ты решил, что я глупая и поверхностная бабешка. Что кроме дамских романов ничего не читаю. Признайся…

— Было дело, — улыбнулся Павел. — Я тогда почему-то разозлился на тебя, на твою красоту, что ли…

— А что ж ты меня в первый раз не заметил?

— Как это не заметил? — не понял Родионов. — Уж я-то тебя сразу заметил, чуть в обморок не упал. Да и упал же под трамвай.

— Нет, дня за три до того… Я была у вас, а ты меня не заметил. Прошел со своим чайником по коридору, глаза отрешенные, ничего не видит, чуть не сбил меня. Хорошо, я увернулась… Но затаила на тебя злость. Честное слово, досадно стало, идет навстречу молоденький, симпатичный, а меня в упор не видит. Так не бывает, Родионов…

— Странно… — задумался Родионов. — А ведь и в самом деле… Что-то, наверно, на сетчатке глаз запечатлелось, образ… А я-то решил, что я сам тебя придумал. Между прочим, я на улице никогда знакомых не вижу и не узнаю, многие обижаются.

— Вот видишь, Родионов, какой ты противный тип! Высокомерный… Спесивый… Кичливый… Чванливый…

— У тебя на редкость богатый словарь ругательств… Слушай, а ты Ирину откуда знаешь? — не вытерпел Павел.

— Где-то видела ее. С отцом. — Ольга оглянулась. — А где у вас старуха жила? Покажи. Страшная, наверно, комната? Шаги по ночам…

— Там замок, — сказал Павел. — Шкуры там, лисопес. Скорняк пока занял. Тут приходили всякие, из милиции хотели подселить. Битва была за эту жилплощадь. Дом-то наш, оказывается, кооперативный с двадцатых годов… Да еще под снос. Потом пожарные наезжали, простукивали стены да потолки… Пойдем ко мне, тебе переодеться во что-нибудь надо, в сухое…

Он пропустил вперед Ольгу, ревниво оглядел свое жилище. Бедно…

— Бедно, — сказала Ольга.

— Для гения годится, — роясь в шкафу, небрежно произнес Павел. — Вот допишу повесть, может, разбогатею…

Он вытащил старый овчинный тулуп.

— Вот возьми. Он уютный, под ним засыпаешь сразу…

— Отвернись, — приказала она. — И не подглядывай в окно, там отражается все…

— А как же «театр раскрепощенного тела?» — едко спросил Родионов, зажмурив глаза.

— Театр и есть театр. Завтра можешь пойти туда со мной. Я к тебе приду, если хочешь… Только оденься поприличней.

— Вот допишу повесть…

— Перестань, Родионов, — перебила Ольга. — Кому теперь нужна какая-то повесть? Пусть даже и талантливая. Кто ее купит? Но все равно, пиши. Пиши, а я буду глядеть на тебя отсюда…

Скрипнули пружины дивана.

— Действительно, как уютно под этим полушубком… — он услышал короткий тихий зевок. — Слушай, Родионов, подари мне лягушку, а? И аквариум…

— Конечно! — обрадовался Пашка. — Воду только нужно поменять.

— Нет, она привыкла, не меняй… Надо взять машину и погрузить, как есть… Какой день тяжелый… Я попрошу… своих…

Родионов обернулся от стола. Она уже дышала ровно, свернувшись под тулупом. Спала.

Он выключил настольную лампу, быстро скинул с себя одежду и забрался к ней. Она подвинулась и во сне обвила его рукой за шею. Значит — любит, успокоился Родионов и затих.

Глава 11

Театр раскрепощенного тела

В пять часов вечера, как и договорились, Родионов встречал Ольгу в вестибюле метро. Это было не очень удачное время, самый разгар адовой работы. Плотная толпа медленно двигалась к эскалатору, напирая на металлические загородки. По мере продвижения к всасывающей горловине толпа становилась еще плотнее, но вместе с тем и упорядоченней. Если из середины можно было еще вырваться обратно, то у самого спуска под землю человек был уже обречен — вот он виден уже по пояс, вот по плечи, а вот уже мелькала беззащитная макушка и пропадала навсегда.

Ольга появилась перед ним как всегда неожиданно.

Родионов вздрогнул и смутился душою. Такой чистой и пугающей красоты он еще не видел. Она была в изумрудном платье, от которого еще больше позолотели ее колыхнувшиеся от сквозняка волосы, и еще раскосее стали остановившиеся гипнотические глаза, потерявшие обычную насмешливость. Ему стало не по себе…

— Ну что? — спросила Ольга, серьезно и пристально глядя на него, и в этом вопросе не было и тени обычного женского жеманства и кокетства. Она знала свою настоящую силу.

— Лучше бы ты была попроще, — убитым голосом признался Пашка, забирая у нее спортивную сумку. — Тебя нужно хранить в бронированном сейфе. А у меня стены хрупкие. Придут ночью и украдут тебя. Скорей бы ты постарела, что ли…

— А вот гляди, какие когти, отобьемся! — пообещала Ольга, показывая свои алые ноготочки. — Да не гляди ты так, Родионов!

— У тебя глаза стали изумрудные.

— Это из-за платья…

Пока выбирались на улицу, Пашка шел не поднимая глаз, крепко взяв Ольгу под руку. Он знал, что все смотрят на нее. И все время ему казалось, что вот сейчас подбегут и вырвут ее из рук. Больше всего в эту минуту ему хотелось оказаться на каком-нибудь далеком необитаемом острове, где нет ни одной этой алчной скалящейся рожи. И чтобы остров был окружен неприступными скалами. И на каждой скале стояло по ракете с ядерным зарядом…

— Скоро я уезжаю, — сказала Ольга. — Может быть, надолго…

— Хорошо, — отозвался Родионов, продолжая мечтать про остров. — Как? — остановился он, когда до него наконец дошел смысл сказанного.

— Если подпишу контракт… Идем, идем, мы можем опоздать…

— Что еще за контракт? — нахмурился Родионов.

— Съемки. В клипе…

— И ты ради этой ерунды уедешь? Будешь кривляться и подскакивать там на заднем плане…

— Родионов, ты ничего не понимаешь. Ретроград. Это очень важно. Сегодня вечером все решится… И кстати, Родионов, я, кажется, решила твои проблемы. Тут из штатов издатель приехал, ищет что-нибудь новенькое. У него странная фамилия — Сорт, но он из наших, из бывших… Я и подумала про твою повесть. Хорошие деньги можешь получить, я уже предварительно намекнула, он заинтересован… Десять процентов — мои…

— Я не нуждаюсь в средствах, — важно сказал Родионов. — Тем более, от какого-то диссидента Сорта. Хорошо, не черт еще…

— Пашка, перестань дурака валять, ради Бога… — взмолилась Ольга.

Когда они вошли в комнату к Пашке, Ольга взяла у него из рук свою спортивную сумку и вытащила оттуда подозрительный мягкий пакет.

— Что это? — насторожился Пашка, начиная уже догадываться.

— Это всего лишь твоя одежда, — пояснила она, извлекая из пакета бордовый пиджак, фиолетовые штаны, темно-зеленую с разводами рубашку. Бережно разложила на диване.

— Потрогай, какой пиджак, — ласково гладя материю, предложила она. — Есть в настоящих фирменных вещах что-то, чего нельзя объяснить… Но это всегда чувствуется…

Родионов стоял, скрестив руки на груди и брезгливо глядел на вещи.

— Я не попугай, — сказал он, понимая, что спорить бесполезно. — И не обезьяна какая-нибудь. И не павлин…

— Родионов. Неужели ты настолько слаб духом, что тебя может смутить твой внешний вид? Ты же сам говорил, что это признак гордыни… А во-вторых, именно в таком наряде ты выделяться там не будешь. Будь как все.

— Ладно, — поколебавшись, сдался Пашка. — Ради тебя.

Он переоделся и подойдя к зеркалу, ухмыльнулся.

— Надо же, — пробормотал он, — что-то есть в самом деле. Пустяк ведь, а как разительно меняется человек. Не зря говорят — по одежке встречают…

— Вот видишь, — удовлетворенно сказала Ольга. — Ботинки у тебя пристойные. А вообще, тебе идет одеваться модно, Родионов. Еще бы очки темные… Жаль, нет у тебя доброго советчика…

Она подошла к нему и встала рядом у зеркала, наклонившись вперед и что-то стала прихорашивать на лице легкими движениями пушистой кисточки. Впервые Родионов увидел со стороны — себя вместе с Ольгой.

— Ольга, — дрогнувшим голосом сказал он, — а мы здорово…

— Все, Родионов! — перебила она. — Времени нет. Бежим!..

Родионов, давно не посещавший никаких концертов, слегка оробел, когда они вошли в ярко освещенное и заполненное публикой фойе театра.

Это был, впрочем, не театр, а просто арендованный театром Дом культуры завода электроламп. Кажется, того самого, откуда Родионов похитил стабилизаторы…

Впечатление однако с самого начала было изрядно подпорчено. Оказалось, что в самый день премьеры здесь засорился какой-то стояк и при входе им пришлось преодолевать темную вонючую лужу. Хорошо еще, что устроители догадались положить в лужу кирпичи и постелить на них доски. Вонь проникала и в празднично сияющее фойе, поэтому все спешили поскорее пройти в зал. Ольга посадила Родионова в первых рядах и убежала.

Родионов впился глазами в сцену.

Все ему не нравилось — и черный задник, обсыпанный мерцающими звездами, и столики с электрическими свечами, расставленные по бокам сцены двумя рядами. Все это тонуло в полумраке и только посередине в круге яркого света стоял одинокий стул с прислоненной к нему гитарой. На сцену стали подниматься молчаливые пары. Подчекнуто естественной походкой расходились, рассаживались за столиками, принимались как бы беседовать…

Свет в зале померк. Потемнело еще больше и на сцене, она налилась уже подвальной сырой темнотой, так что лица беседующих за столиками едва виднелись. Они были подсвечены снизу слабыми лампочками от свечей и оттого казались страшноватыми, распухшими.

Стул с прислоненной гитарой все еще пустовал, когда внезапно и громко задребезжали струны из динамиков, потом вступил голос и началась песня. На сцене показался исполнитель в жилетке, с черной бабочкой на шее. Слабо мерцала длинная серьга в ухе. Он сел на стул, установил гитару на колени и пригорюнился, заслушавшись.

И почти все первое отделение он так и просидел на своем стуле, поднимаясь с места после каждой песни и раскланиваясь на крики «браво».

«Педик», — решил Родионов. Этот был ему не страшен, не соперник.

В перерыве он никуда не уходил, сидел в мягком кресле, почти успокоившись. Он ожидал чего-то гораздо худшего, на деле же оказалось, что все не так страшно, мера пошлости не превышала допустимую. Голос у певца был хорош, слова ничтожны, но самое главное — никаких особенных режиссерских изысков.

А короткая пьеска, которая была показана во втором отделении, тоже ничем Родионова не обескуражила. На сцене, то сходясь в тесную кучу, то разбегаясь в разные стороны, плясало десятка два артистов в телесного цвета трико.

«Гомики», — примирительно думал Родионов.

А потом на сцену выпорхнули девушки в каких-то розовых полупрозрачных марлях.

Они плясали, плясали, сходились и расходились, а Родионов все никак не мог определить, где же среди них его Ольга, настолько все они одинаково выглядели — в белых и черных париках, одинаково густо накрашенные. Он не следил за ходом развития сюжета, потеряв нить с самого начала, просто глядел на сцену, как глядят в аквариум и на душе его было покойно. К его немалому удивлению, после того, как пьеса закончилась и грянули аплодисменты, из-за кулис выступил Всеволод Арнольдович Сагатов со своей тростью и несколько раз церемонно раскланялся. Рядом с ним стоял и режиссер, улыбаясь в зал мясными красными губами и посверкивая похотливой оригинальной плешью.

Родионов с удовольствием аплодировал вместе со всеми.

Минут через десять в буфете его отыскала Ольга.

— Ну как тебе? — спросила она.

— Великолепно! — похвалил Пашка. — Ты была лучше всех!

— Я рада, — сказала Ольга. — А теперь мы вместе идем к Алексею. Тебе там наверняка не понравится, но дай слово, что задираться не будешь.

— А нельзя ли вообще туда не ходить?

— Нельзя! — отрезала Ольга. — Там все должно решиться.

Как и предполагал Родионов, дом, куда они пришли был устроен, само собою, не по-русски. Высокие узкие столики вдоль стен, тарелочки с незнакомой и скользкой на вид едой, пробовать которую он поопасался, подозревая, что это устрицы. Меж столиков размещались двухэтажные никелированные подносы на колесиках с початыми иностранными бутылками. Все это походило на сцену дружеского уик-энда из американского фильма. Приглашенные разбились на отдельные кучки, попивали маленькими глоточками разбавленный алкоголь, пощипывали с тарелочек.

Редкие стулья, рассованные по углам, были тут же оккупированы, и Родионову пришлось топтаться, переходя от столика к столику, кочуя из комнаты в комнату. Он то находил Ольгу за разговором с лощеными кавалерами и дамами, то вновь терял ее в запутанных лабиринтах комнат.

Где-то в неопределенной глубине квартиры звучала музыка.

Раза три во время своих переходов встретился он со Всеволодом Арнольдовичем Сагатовым и трижды церемонно с ним раскланялся.

Родионов чувствовал себя довольно скованно и все никак не мог привыкнуть к своему нахождению здесь, в самой сердцевине этого удивительного мирка.

Прихватив с подноса длинный стакан с неизвестным напитком, он бесцельно слонялся, не зная, куда бы в конце концов пристроиться и с кем перемолвиться словечком.

Внезапно он осознал, что попал в зону чьего-то заинтересованного и, по-видимому, небескорыстного внимания. Он и до этого несколько раз отметил, что все время около него вертится некий молчаливый робкий господин с цветастой косынкой на шее, то подходя поближе, то смещаясь в угол, но как-то неотвязно и ощутимо преследуя его. Родионов, прислонясь к дверному косяку, медленными глотками пил зеленый, невероятно приятный напиток. И тут незнакомец осторожно тронул его за рукав.

— В морду дам, — кратко сказал Родионов.

— Но как же? — удивился незнакомец, по-бабьи жеманно растягивая слова.

— А вот так же, — повторил Родинов. — Дам в морду и поминай как звали…

Незнакомец поправил очки и обиженной походкой удалился в другую комнату. Родионов поставил пустой стакан на тележку и взял второй, такой же…

То, что показалось Павлу легким и приятным напитком, было судя по последствиям, каким-то очень крепким и коварным алкоголем. Невероятно крепким и невероятно коварным, поскольку уже после первого выпитого им стакана, пол опасно качнулся под ногами у Родионова. Но он уже не придал этому значения. И не было никого рядом, кто бы подсказал, остановил, помог…

Пашка, пивший редко, от случая к случаю, катастрофически захмелел.

После второго стакана настроение у него стало вдруг превосходным. Все окружающие его люди как-то сразу прояснились для Пашки, он понял о них все. Это были замечательные и милые люди. Он пошел, улыбаясь всем встречным, и пошел он, чтобы разыскать Ольгу и все-все ей сказать, А сказать было что, вернее, неважно что, но нечто чудесное, радостное и счастливое. Слова не важны, ерунда…

— Какая вы очаровашка! — громко похвалил он поджарую пожилую брюнетку, разговаривающую в коридоре с молодым подтянутым пареньком.

— Ба! — обрадовался он и пощупал полу ее платья. — На вас тоже все фиолетовое! Это очень модный и благоприятный цвет, особенно жгучим брюнеткам. Вернее, я хотел сказать не благоприятный, а благородный, но мне приятнее было сказать благоприятный…

Ему самому очень нравилось, как он ловко и складно шутит.

Брюнетка нахмурилась, а кавалер чуть шагнул вперед, прикрывая ее от возможных Пашкиных притязаний.

— Не тревожьтесь, — учтиво сказал Родионов, приложив руку к сердцу. — Я никогда бы не позволил себе с подругой близкого друга… А теперь прощайте!..

Он отпрянул от парочки и пошел на цыпочках, осторожно и мягко ступая по ковру, пошатываясь и через шаг задевая плечом стену.

Он и не заметил, как со стула в углу коридора поднялся человек в черном костюме, внимательно наблюдавший эту сцену, и прищелкнув пальцами, последовал вслед за ним.

— Ничего себе! И тут выпивка! — удивился Пашка, обнаружив одинокий столик возле кухонных дверей. — Богатая семья. Богатая и гостеприимная…

Он стал выискивать стакан с зеленым напитком. Ласковая рука коснулась его локтя.

— В морду дам, — беззлобно сказал Родионов, и взял со столика заветный стакан. Когда же он обернулся с этим стаканом, то обнаружил, что вместо давешнего робкого ухажера перед ним стоит другой, абсолютно незнакомый тип в черном костюме.

— Вы Родионов, — сказал черный человек. — Я вас сразу узнал. Здравствуйте. И вы, значит, здесь?

— Где же мне еще быть? — Пашка протянул руку. — А вы кто? Писатель? Поэт? Бродячий философ?

— Нечто среднее, — уклончиво ответил черный человек. — Просто свободная личность, тяготеющая к искусствам, если угодно…

— Абсолютно угодно! — воскликнул Пашка.

Где-то он видел этого человека и знаком ему был его мертвый и неподвижный взгляд из-под тяжелых обезьяньих надбровий. Помнил он и эту скользкую плоскую лысину…

— Позвольте представиться. Моя фамилия Шлапаков, — протянул руку человек. — Как вам нравится весь этот балаган? — Шлапаков кивнул лысиной в ту сторону, откуда веяло музыкой. — Русью, как говорится, здесь и не пахнет. Выпьем!

— Будьте здоровы, Шлапаков! — Пашка чокнулся с новым приятелем. — Честно говоря, я тоже не люблю, когда русские начинают придуриваться под иностранцев. Но такой уж, видно, наш характер… У меня знакомый на месяц съездил в Америку и вернулся с акцентом. Метро называет сабвеем…

— Пойдемте к гостям… Вы должны меня поддержать, — предложил Шлапаков, когда они выпили. — Мне одному с ними не справиться, а вот вдвоем мы им докажем.

— Да мы вдвоем гору свернем! — обрадовался Пашка неожиданному союзнику. — Только тут тонко надо, без напора. Я недавно завелся и все дело испортил. Художник один, сволочь такая… А нам надо деликатно и вежливо…

— Вы меня обижаете, Павел! Именно деликатно…

— Беру свои слова обратно, — поспешил исправиться Родионов. — За обиду не взыщите. Я несколько выпил, кажется…

— Не может быть! — возразил Шлапаков. — На мой взгляд, вы абсолютно трезвы. Как стекло. Вперед?

Они прошли в гостиную, наполненную народом. Шлапаков громко представил Пашку:

— Родионов Павел! Знаменитый писатель!

Пашка протестующе замахал руками. Публика заинтересованно смолкла, и лица всех присутствующих повернулись к ним. Стали подходить со стаканами в руках, разглядывать Пашку. Они со Шлапаковым оказались в середине небольшого круга. Родионов смутился и попытался смешаться с толпой, но Шлапаков, придерживая его за рукав, другой рукою подтянул к себе пожилого белобрысого господина и, подмигнув тому, снова громко выкрикнул:

— Так вы, Алмазов, утверждаете, что Россия не великая страна! Что это рабская душа…

— Кто говорит, что Россия не великая держава? — с пол-оборота завелся Родионов и шагнул к пожилому господину. — Этот? Он говорил такое? Этот урод…

— Ничего я не говорил! — взвизгнул господин, отступая. — Я говорил про некоторую отсталость…

— Отсталость? — перебил Пашка. — А кто радио изобрел?

— Именно! — поддержал Шлапаков.

— Первый двигатель? Вертолет? Таблицу Менделеева? — наседал Родионов на оробевшего господина. — Кто, в конце концов, придумал ваш проклятый телевизор? Японцы, по-вашему? У кого самая большая страна в мире? Вы думали, даром Бог дает великую державу? Швейцарцам Швейцарию с ноготок, а нам Россию!..

Он победительно оглядел собравшихся.

— Цейлонцам Цейлон, а нам Россию! — подхватил кто-то из задних рядов со смехом.

Шутка понравилась и понеслось на все лады изо всех углов:

— Франкам Францию, а нам Россию!..

— Монакам Монако, а нам…

Как ни пьян был Родионов, но такую неприкрытую издевательскую иронию он конечно мигом почувствовал.

— Молчать! — крикнул он, бледнея. — Так вот кто вы здесь… Все вы тут манаки чертовы! Это Грыбов вас придумал! Подлец!..

Кто-то сильно дернул его за рукав, и Родионов обернулся, ища глазами обидчика, но все лица были одинаково круглы и расплывчаты. Теперь кто-то еще с другой стороны дернул его за полу пиджака.

Пашка растерянно озирался. Шлапаков сунул ему спасительный стакан.

— Сейчас разберемся! — пообещал Родионов, принимая стакан. — Сейчас мы, может быть, и на кулаках поговорим кое с кем…

Он залпом выпил до дна.

— Кто всех вас вспоил-вскормил? — воззвал он к окружающим. — И вы смеете клеветать…

— А кто это нас так напоил? — подхихикнуло за спиной.

— Мать земля сырая! — крикнул Шлапаков, широко улыбаясь слушателям.

И Родионов пристально посмотрел ему в лицо.

— А ведь я тебя раскусил, друг, — хватая Шлапакова за лацканы, сказал он. — Я тебя мгновенно раскусил, кто ты есть. Понятно, чей вы все тут электорат!.. Я пресеку вашу бюргерскую пьянку!

Чей-то острый кулачок вонзился ему в лопатки. Пашка качнулся и ринулся на Шлапакова. Послышался испуганнный и вместе радостный визг. Обрушилось стекло, и искры брызнули из глаз Родионова.

Потом ему крутили руки в прихожей и трещал раздираемый на плечах пиджак. Все это запечатлелось в его угасающем сознании отдельными молниеносными эпизодами. И самый страшный эпизод, самая мучительная картина — Ольга, стоящая в стороне и закрывающая лицо ладонями.

Глава 12

Блин и Длинный

Всю ночь Родионов по анфиладам комнат гонялся за врагом, и почти настигал его, но тот ускользал в самый последний миг, стыдливо прикрывая лицо ладонями. Наконец, Пашка загнал его в угловую комнату и плотно прикрыл дверь. Он где-то здесь, дышит…

— Ты кто таков? — кричит Пашка, приметив торчащие из-под портьеры лакированные носки ботинок, которые пытаются тихонько втянуться и укрыться в бархатных складках.

Он откидывает портьеру, за ней стоит плюгавый мужичонко и прикрывает лицо ладонями.

— Ты кто такой? — грозно повторяет Пашка. — Зачем ты тут прячешься? Зачем скрываешь свое лицо?

— Я твой бордовый пиджак, — тихо отвечает мужичонко и опускает ладони. — Мне стыдно, ибо я разорван по швам…

«Когда человек болезненно переживает свой позор или слишком долго и глубоко мучится угрызениями совести, вспоминая о своем падении, это говорит лишь о том, что он чересчур высоко себя ценит, что он попросту заносчив, горд и самолюбив».

Записав на подвернувшемся клочке бумаги эту фразу, которая, впрочем, нисколько его не успокоила, Родионов встал от стола и в который раз за утро подошел к зеркалу. На него снова глянула физиономия с разбитой скулой и жалкими покрасневшими глазами.

— Скотина! — выругался он и ударил себя кулаком в щеку..

Малиновый пиджак с вывернутыми рукавами валялся в красном кресле поверх скомканных зеленых брюк с вывернутыми же штанинами… Видно было, что снималось все это рукою поспешной и решительной.

Он не помнил, как добирался накануне домой, скорее всего, просто спал в машине и очнулся только тогда, когда нужно было уже выходить. Вспомнил он, как судорожно позевывая и обхватив холодный рельс обеими руками, стоял в своем дворе, пока Ольга рассчитывалась с водителем. Вспомнил еще, как входя в дом, все повторял: «Ловко я врезал им, чертям!.. Россия им не держава… Уроды!..» Как Ольга вела его по коридору, отстраняясь от его назойливых объятий. Как приказала ему: «Немедленно в воду. В горячую. Потом контрастный душ. А потом поговорим…» «Яволь!» — козырнул он и отправился в ванную комнату. А когда вернулся, комната была пуста…

Нужно было что-то делать, что-то предпринимать. Хотя бы просто двигаться, чтобы не донимали эти угрызения… Он поднял пиджак и тотчас скомкал его, зашвырнул в темные глубины шкафа. Вещь была утеряна безвозвратно, слишком безнадежные разрывы…

Движения Родионова были порывисты и хаотичны. Взявшись за веник, он начинал энергично подметать совершенно чистый пол, затем вдруг задумывался, застыв на одном месте, взглядывал на часы, хлопал себя по лбу и бежал на кухню снимать с плиты кастрюльку с вареными яйцами. Тут обнаруживал он и вспоминал, что никакой кастрюльки еще не ставил, а только намеревался это сделать. Еще раз взглянув на часы, оставлял это дело и заставал себя стоящим у платяного шкафа и перебирающим небогатый набор рубашек. Считал удары, расслышав внезапно бой часов из комнаты полковника, но даже и этого дела не мог довести до конца. Кажется, пора было бежать на работу.

И несмотря на то, что он так часто сверялся со временем, именно в этом пункте он здорово ошибся. Это выяснилось уже на улице, когда проходя мимо булочной, услышал чей-то громкий вопрос и, еще раз поднеся к глазам часы, наконец-то смог ясно различить положение стрелок.

— Без четверти девять, — ответил он, не веря глазам своим, и еще раз пригляделся к циферблату. Но все было правильно, секундная стрелка двигалась по кругу, стало быть, механизм был в исправности. Он-то думал, что уже около двенадцати, и эти три лишние часа, обвалившиеся на него, были очень досадны.

— Я не об этом, — уныло произнес все тот же посторонний голос, который остановил его вопросом. — Мне начхать на время. Дай тысячу рублей-то… Если можешь — пять…

Родионов поднял голову и увидел стоящего перед ним солдата с протянутой рукой. Возле этой булочной почти всегда ошивались солдаты из расположенной поблизости воинской части. Две-три шинели обязательно дежурили тут, высматривая подходящего клиента. В отличие от профессиональных нищих, безропотно принимающих всякое даяние, эти ниже тысячи не опускались.

Поначалу прохожие удивленно останавливались, не понимая, чего требуют от них люди в военной форме. Не ослышались ли они… Затем суетливо рылись в карманах и кошельках. Стесняясь и жарко стыдясь, быстро совали в протянутую руку нужную бумажку и спешили прочь с этого места. Солдат, пробавляющийся сбором милостыни, был еще странен, непривычен для обыденного сознания. А потом незаметно привыкли. Слишком много удивительного и необычного совершалось вокруг. Таков становился уклад и стиль жизни вообще, где совершенно естественно и даже как должное выглядела солдатская серая шинель с безобразно расслабленным ремнем и с протянутой за подаянием рукой. Если бы хлястик на шинели был оторван и болтался на одной нитке, было бы еще лучше, еще естественней. По крайней мере, абсолютно в стиле новой жизни. Но и то сказать, нельзя было без сочувствия глядеть на эти сирые фигурки то ли подростков, то ли ссутулившихся старичков, перетаптывающихся в громадных тяжелых сапогах на толстой подошве.

Родионов послушно вытащил деньги.

Завернув во двор соседнего дома, чтобы посидеть на скамейке и обдумать, куда девать некстати обнаружившееся время, он застал за деревянным столиком давних своих знакомых — Длинного и Блина, дующихся с утра в потрепанные карты.

У Блина было круглое простоватое лицо, и кличка вполне соответствовала его внешности. Длинный же на деле был коренастым, приземистым рецидивистом с коричневым от чифиря лицом.

— Садишь, Паш, — подвинулся Длинный, уступая угол скамейки.

Родионов рассеянно присел.

Сыграли несколько конов в «двадцать одно». Пашка понимал, что сейчас он проиграет, но противиться обстоятельствам не стал. Почему-то вспомнился ему в эту минуту окающий колхозник, недавно всучивший ему со скидкой трехлитровую банку первоклассного меда, который через два дня отстоялся и превратился в бурую патоку…

Колода карт переходила из рук в руки. Даже Родионову дали ее подержать раза два, а затем банковать стал Длинный. На столе незаметно накопилась порядочная горка денег, и Длинный объявил «стук».

— На все! — отважился Блин, взял одну карту, другую и скинул на стол.

— Перебор, падла!..

Кучка денег удвоилась.

У Родинова был бубновый туз.

— На все! — решился он, чувствуя свою обреченность, а потому бдительно следя за руками Длинного.

Длинный метнул ему даму пик.

— Еще, — попросил Пашка и получил туза.

— Перебор, — вздохнул он и, порывшись в карманах, вытряхнул на стол все свои деньги.

— Постой, постой, Длинный! — опомнился он. — Сейчас только был этот туз у Блина! Как же он мог попасть ко мне?..

— У Блина пиковый был. — парировал Длинный.

— Пиковый, Паш. Клянусь матерью! — подтвердил честным голосом Блин, отслюнявил толику денег и отправился в ближайшую палатку за вином.

Минуты две посидели молча.

— Паш, опиши мою жизнь, — предложил Длинный, лениво помешивая карты. — Такой роман будет. Такая книжка, Паша! Тебе, естественно, тридцать процентов…

Но Родионов никак не отреагировал на это предложение. Он попадался уже на эту приманку. Как-то раз в поезде, узнав о том, что он сочинитель, точно так же начал разговор случайный попутчик с Западной Украины. Пашка приготовился выслушать увлекательную повесть и, можеть быть, записать ее по горячему следу. Но рассказ попутчика был до того банален, скучен и пуст, что Родионов уже через несколько минут раскаялся, сидел, окаменев от тоски, через слово слушая запутанную длинную историю о том, как подменили новый мешок с комбикормом на мешок старый, залатанный. Подлец шурин не признавался и тогда рассказчик порезал ночью его бредень… «Бредень, бредень, бредень…» — само собою стало повторяться в голове у Пашки, и он сбежал в тамбур от болтливого собеседника, где простоял целый час, надеясь, что утомительный попутчик ляжет спать, но не тут-то было…

— Готово! — радостно доложил Блин, звякая бутылками.

— С тебя, Длинный, еще пять штук… Не хватило, я из своих добавил. — походя соврал Блин, выставляя на стол и распечатывая бутылку водки с очень сомнительной этикеткой.

Пашка пить наотрез отказался, а когда приятели доканчивали бутылку, тихо сказал, обращаясь к Длинному:

— Ты не думай, что я такой дурень, ничего не вижу…

— Ты че, Паш? Точно ведь был пиковый! — перебил Блин.

— Я все равно буду жить по-своему, — твердо пообещал Пашка, не обращая внимания на реплику Блина. — Я все равно буду жить простодушно! Что бы ни случилось.

— Живи, Паша, простодушно, — одобрил Длинный, чуть-чуть скривив уголки губ. — Будем просты, как дети…

— Я хочу жить, по-возможности, простодушно, — повторил Родионов, заметив это движение скептических губ, перекидывающих дымящуюся сигарету.

Старый зэк быстро взглянул на Пашку острыми и умными глазами-буравчиками, чуть прищурился. И было в этом волчьем прищуре какое-то горькое воспоминание о жизни, практический и злой опыт.

— Охота есть, играй в свои игры, — ответил Длинный. — Возможность есть, играй…

— На зоне ему бы трудно пришлось, — сказал Блин.

— Живи, Паша, простодушно, — повторил Длинный.

— Я троих зарезал, — неожиданно вмешался Блин. — Сидели вот так же, в картишки перекидывались, в буру. Дернули меня, я двоих сразу замочил, ушел. Потом вернулся и — третьего. Но не до конца, не насмерть. — Блин растянул длинные белые губы. — Зашили их, а мне с тех пор жизни нет… К осени опять сяду.

— Зачем, Блин? — не понял Родионов.

— Все равно жизни нет, — объяснил Блин и допил вино из пластмассового стаканчика. — Там мне лучше, привык… А тут спиваюсь только. Цели нет.

— Нет цели, — подтвердил и Длиннный. — Ты, Паш, пиши. По жизни пиши, ничего выдумывать не надо. Пиши по жизни.

Грустно и тяжело зашумел громадный тополь над беседкой, где они сидели. Как-то вдруг потемнело и похолодало, застучали первые капли дождя по жестяной крыше. Фонтанчики пыли, крохотные сухие взрывы побежали по песочнице и сразу же стеной обрушился на землю обильный густой дождь. Все трое замолчали, закутались в пиджаки.

— Нет цели, — через минуту снова сказал Длинный. — Айда, Блин, ко мне, хрена ли здесь сидеть. Пойдем с нами, Паша?

— Нет. — ответил Родионов. — Куда мне за вами… Да и на работу пора.

Дождь стих так же внезапно, как и начался. Еще срывались с листьев крупные капли, но весь тополь озарился очистившимся солнечным светом.

Длинный с Блином, прихватив остатки водки, пропали в черной дыре подъезда. Поднялся и Пашка. Асфальт дымился и быстро высыхал, а когда Родионов добрался до площади у метро, там было совсем уже сухо, точно никакого дождя и не было.

Глава 13

Странная ночь

Ольга позвонила ему на службу, и Родионов подивился ее тактичности, потому что она ни единым словечком не обмолвилась о вчерашнем, точно этого вчерашнего и не было. «Родионов, я приду к тебе вечером. Жди», — сказала она и попрощалась.

Он хотел уйти со службы пораньше, но выдался на редкость хлопотливый и бестолковый день. Его то и дело вызывали к начальству, требовали какие-то справки и отчеты о давно позабытых делах, и справки эти, как на грех, куда-то зашились, расползлись по ящикам стола, затаились между рукописями.

Он отвечал по телефону, два часа выпроваживал цепкого, закаленного в редакционных битвах фельетониста, который пытался всучить ему старые, пятидесятых еще годов фельетоны о колхозной жизни…

Затем явился робкий и немногословный прозаик, который после очень долгих немых препирательств забрал наконец-то свою рукопись романа и пропал, попрощавшись загадочно и туманно:

— У меня с литературой отношения сложились, так сказать, платонические. Так что сами понимаете…

Через минуту после его ухода обнаружил Родионов на краю стола двухтомник, незаметно оставленный этим же прозаиком.

Южаков приходил, всплескивал руками и выхватывал из рукава платок. Уходил, долбя коваными пятками паркет и чихнул на повороте с громким отчаянным криком, согнувшись в поясе, и снова эхо этого крика испуганно металось по лестничным пролетам и этажам…

И не успело затихнуть и успокоиться это эхо, как на пороге возник новый посетитель. С ним Пашка разделался довольно быстро. Впрочем, дело было несложным: посетитель написал «Письмо американскому народу» и просил теперь отправить за счет редакции.

И опять его срочно требовали к начальству, разбираться с очередной жалобой, так что к вечеру Родионов вымотался окончательно. Когда он наконец добрался до дому, уже смеркалось.

Нужно было подготовиться к приходу Ольги.

Родионов энергично принялся за дело. Вымел комнату, застелил свой диван, убрал на столе…

Несколько раз кидался на него ожесточившийся Лис, который страшно не любил всяких уборок и перестановок, и в конце концов Пашка вышвырнул его в форточку.

Он встал посередине комнаты, представив себя посторонним человеком, рассеял зрение, чтобы почувствовать общее настроение комнаты. Все было как будто в порядке. Никаких тревожащих впечатлений. Впрочем, узкая темная полоска окна привлекла его внимание. Представилось приплюснутое к стеклу враждебное любопытное лицо, подкравшееся с улицы и затаившееся там. Он плотно задернул шторы, заделывая неприятную брешь. Предполагаемый похотливый свидетель потоптался под окном и бесшумно сгинул в темноте.

Внешний мир утратил очертания. Реальность была только здесь, в этих четырех стенах. Паучок прятался за иконами в правом углу, но он был не опасен для Пашки. Смущали рога с осколком черепа, валяющиеся в левом углу комнаты, и Родионов прикрыл их полотенцем. Накануне, в рассветных сумерках, бросив взгляд в угол, Родионов смутился, ему показалось, что рога эти шевелились, словно там сидело в засаде некое хищное существо. Он вскакивал раза три, то накрывая их плащом, то поворачивая к стенке, но выходило еще страшнее, начинало взыгрывать воображение, и тогда он оставил их открытыми, стараясь больше не смотреть в тот угол. Но теперь он будет не один, а когла человек не один, воображение его теряет глубину и живость, у вещей отнимается их творческая одухотворенность.

Золотой свет заливал комнату. Мир по-прежнему был густ и плотен, но во всей обстановке Пашка вдруг ясно почувствовал какую-то пронзительную прощальную печаль. Так бывает солнечным августовским днем, когда встрепенется от внезапного порыва ветра березовая роща и густо посыплется с ослабевших веток невесомая листва. И долго еще успокаивается это сухое шуршание, несколько упрямых листков все еще пытаются зацепиться за соседние ветви, прежде чем упасть на землю, но безуспешно. Роща еще по-летнему жива, еще нет в ней явных осенних прорех и просветов, но человек уже замер с дрогнувшим сердцем — как быстро летит время, вот уже и осень, а там зима, зима…

Между тем время шло и шло, уже почти целый час сидел Родионов в одиночестве за пустым столом, а Ольга все не приходила.

Он вышел в полутемный коридор. В конце его лежали на полу два золотых прямоугольника — свет из кухни пробивался сквозь закрытую дверь.

Странно, подумал Родионов, никогда эта дверь не запирается. Значит, там двое. Одному запираться незачем, троим тоже ни к чему… Он направился туда и, подходя, расслышал ровные задушевные голоса. Баба Вера что-то тихо рассказывала. Удивленно воскликнула Ольга и снова полился повествовательный говор бабы Веры.

Родионов открыл дверь. Так и есть — они сидели друг против друга за кухонным столом и по тому, как они одновременно взглянули на него, по выражению их лиц Пашка догадался, что речь шла о нем. Скорее всего, баба Вера рассказывала о нем что-то жалостливое, потому что во взгляде ее было смущение, а в глазах у Ольги он прочел почти материнское к себе сочувствие. Ох, баба Вера, баба Вера! Любит повздыхать над чужой долей.

— Вера Егоровна, опять? — недовольно сказал Родионов. — Я же тебя предупреждал…

— Хорош! — перебила его Ольга и поднялась с табуретки. — Мало того, что чуть не сломал мне карьеру, так еще и синяк заработал. Так тебе и надо, Родионов… Мне всегда казалось, что ты плохо кончишь, а теперь я просто уверена в этом. Ну идем, Родионов… Спокойной ночи, Вера Егоровна!..

— Спокойной ночи, Ольгуша! Не обижайте друг друга…

— Так получилось, — входя в комнату и трогая распухшую скулу, стал оправдываться Пашка. — Этого Шлапакова я вспомнил. Еще тот провокатор… А потом пишет в своей газетенке всякие пакости про нас.

— Ты Шлапакову зуб выбил, можешь утешиться…

— То-то костяшки распухли, — Пашка сжал кулак. — Зуб ядовитый… А вообще, не понравилось мне твое окружение, отнюдь не понравилось.

— Меня от них тошнит, — призналась Ольга. — Но такая жизнь… Нельзя подводить людей… Родионов, мне завтра рано нужно встать, последняя встреча с менеджером. Самая важная и решающая…

— Ольга, это страшные люди!.. После них надо в монастырь ехать, отмаливаться и очищать душу…

— Родионов, я была уже в монастыре, успокойся…

— В каком еще монастыре ты была? Ты меня удивляешь, Ольга.

— Я была в маленьком и ничем не знаменитом монастыре. Целую неделю…

— Я потрясен, Ольга! Ты же… ты же не веришь?

— Ты вообще про меня знаешь очень-очень немного… Все. Спать.

Она сбросила с себя изумрудное платье, выскользнула из него и, аккуратно расправив, повесила на спинку стула. Теперь она почему-то не стеснялась Родионова, легко и свободно перемещаясь по комнате в одном прозрачном белье.

Это обстоятельство почему-то больно задело Пашку. В этом разглядел он что-то новое, отстраненное, едва ли не враждебное. Он не мог объяснить своих чувств, но душа его не на шутку встревожилась и затосковала…

Странная была эта ночь, и сошлись они в ней с такой яростью и тоской отчуждения, словно она была их последней ночью. Они почти не говорили друг с другом, не называли друг друга по именам, как будто уже позабыв их, превратившись внезапно из обыкновенных людей в две половины биологического вида, и любовь их была похожа больше на борьбу, чем на любовь. Он чувствовал в Ольге смятение, обиду, враждебность, отталкивание и невыносимую тягу, и все это в конце концов закончилось тем, что она расплакалась у него на плече.

— Что с тобой, Ольга? — спросил он спустя долгое время, зная, что ничего ответить она ему не сможет.

Ольга молчала.

Он не мог помешать ей уйти. Он не знал, что ему делать. Слова и увещевания были бесполезны…

Ольга вдруг села в постели, зажгла бра над диваном и замерла, как-то странно усмехаясь и напряженно глядя в пространство. О, Родионов хорошо знал этот чисто русский, опасный взгляд в пространство… Отрешенное созерцание, после которого человек способен спалить собственный дом… Он вскочил, набросил на плечи рубашку и, придвинув стул, сел на него, словно у постели больного.

— Паша, знаешь что? — неожиданно спросила Ольга, приложив палец к губам. — Знешь ли что, мой милый дружок? — повторила она тихим страшным голосом.

И Родионов, давно уже ожидавший этого, все понял. Он, не рассуждая еще ни о чем, по одному уже слову «дружок», по интонации, Бог знает по чему, понял с такой беспощадной и бесповоротной ясностью, что все вот здесь и обрывается, и ничего нельзя переменить и исправить, даже если бы она захотела пощадить его хотя бы за этот вот потрясенный вид, за внезапно пересохшие губы — все равно эта окончательная ясность уже вонзилась в его сердце и мигом выстудила его.

Он привстал и вновь опустился на стул, положил руки на колени и, слушая нарастающий гул в ушах, сидел так, не шевелясь, застыв, окаменев, не умея освободить горло от внезапной судороги, пока наконец сам организм не прервал ее, чтобы только не сдохнуть от удушья.

— Родионов, что с тобой! Милый мой, что ты?! — из какой-то дальней дали сквозь звон в ушах и шум, звал его испуганный голос.

А его трясло, корежило, билась в груди и рвалась наружу чудовищная, неизвестная ему сила.

Чьи-то суетливые испуганные руки тормошили его, стучали по спине и голос все звал:

— Господи, да что же это?!

Потом он сидел уже пустой, легкий, не чуя себя. Судороги в нем прекратились, только он не мог поднять головы, видел в дрожащем сиянии свои упавшие на колени руки. Какая-то идиотическая ясность стояла вокруг, он отстраненно созерцал остановившуюся жизнь — окно с застывшей, выгнутой порывом ветра занавеской, кусок обоев, угол, где сошлись три линии, а вот и его собственные руки с опрокинутыми ладонями…

— Вот и все, миленький, вот и все… — гладила она его щеки, целовала, легко прикасаясь губами. — Вот и все, Паша. Молодец, умный, славный… — успокаивала она его как малое свое дитя, а он все с той же проницательностью идиота почуял, как она сама испугалась, как сама нуждается в успокоении… А потому притворился нормальным, обычным.

— Что-то, Оля, со мной стало твориться в последнее время. С того самого дня, как я упал под трамвай…

— Испугался?..

— Может быть…

Они еще некоторое время говорили о посторонних и неопасных вещах, и все было как обычно, как в лучшие их времена.

Потом Родионов уснул, забылся…

Пробили часы из комнаты полковника. Медленные четыре удара. Четыре часа утра. Время, когда будят приговоренных к расстрелу, когда просыпаются от тоски алкоголики. Тяжкое и тревожное время.

Ольга ровно дышала, лицо ее было ясно и безмятежно.

Родионов, поднявшись и тихонечко усевшись на краю постели, глядел на ее лицо и не мог наглядеться. Пугливая чуткая тишина стояла в мире и Пашка снова боялся пошевелиться. Порой он замечал по пробегавшей по телу судороге, по движению в собственном горле, что от напряжения забывает дышать, минуту, две…

Через час она проснется, встанет, наденет свое изумрудное платье и уйдет. Родионов, как тогда у Ильюшина, принимался заклинать время, но ничего не получалось. Вот часы из комнаты полковника равнодушно отбили половину пятого. Уже расстреляли, подумал Родионов.

Но он знал, что ему делать.

Он боялся додумать свой план, чтобы не испугаться и не растерять решительности, а потому принялся думать совсем о постороннем. Самый оптимальный путь — не прямая от точки к точке, думал он, осторожно вставая с постели, — самый верный и оптимальный путь должен быть кривым и извилистым, как русло реки… Это самый логичный путь, и самый непредсказуемый…

Подкравшись к стулу, снял со спинки ее невесомое платье и, скрипнув дверью, вышел в коридор. Зашевелилась в аквариуме бессонная лягушка.

Нужно поступать, как поступает рок. Неумолимо, без мыслей о последствиях.

На кухне он зажег духовку, приложил к лицу скользящее ласковое платье Ольги, вдохнул в последний раз родной, сводящий с ума запах, умылся холодным струящимся шелком и — швырнул его в синее пламя.

Через минуту все было кончено. Так же тихо вернулся Родионов в комнату и, дрожа от тревоги и ликования, забрался под одеяло.

Что сделано, того не воротишь, удовлетворенно думал он. Пусть будут крики, упреки, скандал, пощечины, все равно уйти она никак не сможет. Она останется со мной…

Странно, вот я сошел с ума, и осознаю тот факт, что я сошел с ума, значит ли это, что я на самом деле сошел с ума?

Глава 14

Гриша Белый

Сквозь полуприкрытые веки Родионов следил за тем, как Ольга встала, завернулась в простыню и первым делом подошла к овальному зеркалу, которое Пашка в свое время украл в редакции.

Поистине так, подумал Родионов — мужчина, проснувшись, определяет свое место в пространстве и времени, женщина спешит выяснить, как она выглядит…

Ольга озабоченно оглядела свое лицо и легким движением, которое он особенно любил, поправила волосы. Очевидно, она осталась довольна своим видом, потому что обернувшись к Родионову, сказала:

— Родионов, тебе не кажется, что у меня веки припухшие?

— Нисколько! — успокоил Пашка. — Наоборот даже…

— Что значит наоборот?

— Наоборот, это значит, что ты слишком хороша. Чрезмерно. Женщина по утрам должны выглядеть беззащитной и трогательной. Чуть-чуть увядшей…

— Вот как? — удивилась Ольга. — Странная теория. Странный ты человек, Родионов. Я тебя иногда пугаюсь…

Она говорила это, а Пашка, внимательно и напряженно за ней следивший, видел, что глаза ее думают уже о другом — о предстоящем трудном и ответственном дне. О будущем, которого она еще не подозревала. И у меня будет трудный день, вздохнул Павел, суровое утро и долгий тяжелый день… Может быть, часа через два она смирится.

Ольга подошла к стулу, стала перебирать уцелевшие свои вещи, годные разве что для стриптиза, но никак не для деловой ответственной встречи. Заглянула под стул, растерянно обвела глазами комнату.

— Родионов, ты не знаешь, где мое платье?

— Там. Где же ему еще быть? — промямлил Пашка. — Там, где-нибудь…

Ольга снова стала перебирать вещи, потом пристально поглядела на Родионова. Он закрыл глаза.

— Ты спрятал!

— Что ж я, дурак, что ли?

— Родионов, это шутки глупые. Я же слышала, ты ночью вставал, копошился… Верни мне одежду, у меня времени нет.

— Ольга, давай поговорим серьезно. — Павел сел на диване, обхватил руками коленки… — Теперь уже поздно в чем-либо раскаиваться…

— Ты его… сжег?.. — дрогнувшим голосом сказала Ольга.

— Я его сжег. — признался Павел.

— Ты не мог его сжечь! Это безумие. Так не бывает…

— Это страшные люди, Ольга…

— О, Родионов, страшнее тебя зверя нет! — в голосе ее просквозила настоящая ненависть. — Ты хотя бы знаешь, каких денег оно стоит! Ты знаешь, сколько оно стоит! Ты разрушитель, варвар, негодяй!..

— Я его сжег, и теперь оно не стоит ничего! Вот его истинная цена! Горсть пепла! — жестко отрубил Родионов и встал с дивана, чтобы почувствовать твердую опору под ногами. — Я тебе лучше куплю… — добавил он малодушно, увидев ее взгляд.

— Не купишь ты лучше! — крикнула Ольга. — Оно стоит больше, чем вся твоя убогая рухлядь в этой убогой комнате! Господи, ну что за идиот на мою голову!..

Злые слезы заблестели в ее глазах, она ударила себя по коленкам сжатыми кулачками:

— Ты ничтожество, негодяй! Ты сам не стоишь одного этого платья!.. Он ку-упит! — передразнила она сквозь слезы. — Он купит, вы слышали? — призывала она невидимых свидетелей. — Он не может на сок для девушки наскрести… Гад! — глаза ее внезапно стали сухими. — Лучше бы ты сам себя сжег! И любовник ты никчемный, так и знай. Не хотела тебе говорить, но вот получи. Ты самый ничтожный из всех!

— Ага! Так теперь заговорили! Из всех, значит… Всю свою подноготную… — Родионов запнулся, подбежал к дивану и пнул его ногой. — А не ты ли вот тут, на этой самой постели, говорила мне совсем, совсем другие слова! Кто мне спину расцарапал, кошка драная! — он вскочил на диван, засновал по его пружинящей шаткой поверхности. — Кто все это говорил? Кто?

— Да. Я говорила. — ядовито усмехнулась Ольга и уперла руки в бока. — Но знай же, что это просто правила хорошего тона. Которым ты, между прочим, не обучен со своего поганого детства…

— Не смей касаться моего детства! — крикнул Павел. — Вот ты кто, оказывается! Вся открылась, со всеми своими потрохами. Мещанка! Какое-то ничтожное, жалкое платьишко, и вот вся ты наизнанку. Мелкая двуличная душонка…

— Жалкое платьишко! — ужаснулась Ольга. У нее перехватило дыхание от возмущения и она опустилась на стул, закрыла лицо руками…

В эту короткую минуту Родионов успел подивиться тому, как легко она пропустила мимо ушей и «кошку драную» и «мелкую душонку», но вынести того, что платье «жалкое» не смогла. Эта странная женская реакция мгновенно разоружила его, он соскочил с дивана, подошел к ней.

— Ольга! — примирительно заговорил он. — Послушай меня, не перебивай… Я виноват, и признаю, что я негодяй и гад, пусть так… Но клянусь тебе на этом самом месте, — он притопнул босой ногой, — сегодня же, к полудню же, у тебя будет такое же точно платье, а если хочешь, то и два! Скажи только размер и где их продают. Оно будет у тебя в самой дорогой упаковке! И еще я подарю тебе туфельки с золотыми пряжками…

— Эх, Родионов…

— Сумма! — запальчиво потребовал Пашка.

Ольга назвала сумму.

Легкая тошнота волной прошла у Пашки под ложечкой, он откашлялся.

— Будет! — твердо приказал он сам себе. — Это совершенные пустяки. Не стоило и скандалить…

Произнося эти самоуверенные слова, он отчетливо понимал, что влип, и влип серьезно. Если продать все вещи из комнаты, то, пожалуй, набрать нужную сумму удастся. Но горький опыт подсказывал ему, что торговля не его путь…

У него, впрочем, был один план, давно лелеемый и сберегаемый им на черный день, на тот миг, когда неумолимые обстоятельства совсем уж прижмут и деваться будет некуда. Собственно, это был даже и не план, ясный, расписанный по деталям и рассчитанный. Он просто знал, что есть одно место, куда он может обратиться за помощью и поддержкой и где ему эту помощь, по всем человеческим законам, оказать должны.

Нужно было идти к Гришке Белому.

Был у него друг задушевный, с которым вместе росли они когда-то в детдоме, вместе и ушли из него в мир. Скитались по Сибири и Дальнему Востоку, пока не попался дружок его на краже белья и не загремел. Лет через пять встретились они снова случайно, столкнулись нос к носу в женском общежитии и, бросив своих подружек, целую неделю праздновали, отмечали встречу. Вспоминали прошлую жизнь, бродили по Москве, путая адреса и квартиры, ночуя у случайных друзей и знакомых. Тогда они были одинаковы в своей нищете и простоте.

Совсем недавно встретились они вновь на какой-то презентации и снова обнялись искренне, но холодная трещинка проскользнула между ними. Родионов, оглядев приятеля, признал в нем фирменного богатея. Тот же оценивающий быстрый взгляд приятеля поймал он и на себе и прочел в ускользающих глазах: «Н-да, Паша, не удалась твоя жизнь…»

Но все-таки весь вечер были вместе и трещинка эта сама собою очень скоро затянулась. Гриша подвез его до дома на своем «мерседесе». Несколько раз после этого Гриша сам звонил ему, приглашал в офис, но Родионов все отнекивался и только однажды заглянул туда. Подивился красоте секретарши, выпил чашку чаю и поспешил проститься.

Теперь по всему выходило, что настала пора идти к старому другу на прием.

— Будет у тебя платье, Ольга! — твердо и спокойно сказал еще раз Родионов. — А за то извини, дело прошлое…

— Дело прошлое, но сейчас-то в чем мне идти? У меня же все сорвется, Родионов!

— Ну и пусть сорвется, — попытался остановить ее Пашка. — Все, что ни происходит, к лучшему…

— Опять за старое?..

— Хорошо. — сказал Родионов. — Подумаем…

Он порылся в шкафу, вывалил на пол тулуп, но больше ничего, кроме старого халата, не обнаружил. Показал его Ольге.

— Байковый… Скажешь, из больницы, мол, еду…

Ольга так взглянула на него, что он сразу осекся и зашвырнул халат обратно.

— Подожди меня здесь, — сказал он и вышел.

Из комнаты бабы Веры не доносилось ни шороха, ни вздоха. Пашка осторожно постучался. Скрипнули пружины койки, Вера Егоровна приоткрыла дверь.

— Случилось что, Паша? С Ольгой?

— Случилось, Вера Егоровна. Платье я ей пожег, идти не в чем. — Он изобразил руками треугольную фигуру. След утюга, оставленного во время долгого поцелуя…

— Платье дорогое, жалко, — покачала головой Вера Егоровна. — Такое платье нынче знаешь сколько стоит? А зашить нельзя? У меня и машинка есть…

— Я ей новое покупаю, — сказал Пашка. — Но это днем, а теперь ей уходить надо. Серьезные дела. Я бы так рано не стал стучаться. Ей только домой добраться, я верну…

— Какое же тебе дать? — раздумывала Вера Егоровна. — А вот, знаю!..

Она скрылась в комнате и через минуту вынесла на вешалке светлое платье из какого-то древнего крепдышина. Праздничную послевоенную материю, платье Победы, майских салютов, духовых оркестров…

— Это платье, Паша… Кроме Оли никому бы не дала. Женись на ней, Паша, скорее. Не думай. А то ведь уведут девку, а она у тебя, честно скажу, девка на зависть!..

— Спасибо, Вера Егоровна! — растроганно сказал Родионов. — Я бы женился хоть сейчас, да видишь время какое…

— На свадьбу позови.

— Непременно…

Когда Родионов вернулся, Ольга стояла уже перед зеркалом, прикрывшись в свои зазывные лоскутки, которые в сущности ничего и не прикрывали. Она увернулась от него, выхватила из рук обнову.

— Красивое, — оценила она платье бабы Веры. — Есть шарм. Как еще сидеть будет…

— У тебя идеальная фигура! — поспешил успокоить ее Родионов. — Бедра той же ширины, что и плечи… «Погляди, как танцует мулатка…» У тебя, к счастью, не французская и не американистая фигура, Ольга. Тебя бы оценили по-настоящему где-нибудь на Кубе или в Мексике. Или на карнавале в Бразилии… Уж там-то знают толк в женской красоте.

— Нельзя, чтобы Запад не ругнуть, — проворчала Ольга, надевая платье и разглядывая себя в зеркале.

— В этом платье ты на мою маму похожа.

— Баба Вера говорила, что ты сирота…

— Да. Она умерла, когда я еще маленький был.

Ольга подошла к нему и, не размыкая губ, поцеловала в лоб.

— Все, Родионов. Мне пора. Прощай…

Она исчезла как-то незаметно для Пашки, который не шевелясь сидел на краю постели. Потом он зарылся лицом в Ольгины простыни, вдохнул глубоко всей грудью и замер.

Часть четвертая

Глава 1

Обнаженная натура

Красный «корвет» въехал в просторный двор, почти пустырь, на дальнем краю которого возвышались три высоких белых башни. Медленно объезжая выбоины и промоины в асфальте, машина направилась к средней башне и остановилась у центрального подъезда. Из нее вышел плотно сбитый мужчина лет сорока, в темных очках, запрокинув голову, посмотрел вверх, что-то внимательно высматривая на верхних этажах дома. Затем, вертя цепочку с ключами вокруг указательного пальца, мужчина двинулся к подъезду. По бокам рта его, спускались две неподвижные угрюмые складки, и вообще лицо его было такого свойства, что вышедший из того же подъезда пенсионер с собачкой, едва взглянув в это лицо, поспешно посторонился, уступая дорогу. Человек легко взбежал по ступенькам крыльца и, не взглянув даже в сторону лифта, стал пешком подниматься по лестнице. На восьмом этаже он остановился, глубоко вздохнул, успокаивая легкую одышку, протянул руку к кнопке звонка, но передумал и открыл дверь собственным ключом.

В тот самый момент, когда он проник в прихожую, из ванной комнаты, причесывая на ходу мокрые золотистые волосы, как раз выходила молодая женщина в изумрудном шелковом халате. Она кивнула вошедшему и указала щеткой куда-то в глубину квартиры:

— Привет, Ильюша!.. Проходи пока в зал, я сейчас…

Это пошловатое словечко «зал» выдавало в ней провинциалку. Между тем, квартира была оборудована на самый европейский манер, что, впрочем, никогда не исключает провинциальных вкусов владельца, а может быть, в иных случаях даже и напротив, подчеркивает их.

— Привет, Ольгуша, — ласково сказал вошедший, оглядывая прихожую. — Освоилась уже? Я, между прочим, здорово переплатил за этот евроремонт, видела бы ты, какой была эта квартира… Тут какой-то профессор жил, словесник. Сплошные полки книжные, а холодильник, представь себе — «Саратов»…

— Ну так профессор же…

— Да, тут ты права… — Илья Филимонов снял очки, скользнул взглядом по мраморным обоям. — Ах, козлы! — выругался он, ковыряя ногтем стену. — Обои приклеить не могут… Хохлы-молдаване… Только и жди от них подвоха.

— Там немножко, — успокоила сестра. — Если не приглядываться, то и не видно ничего.

— Но я же заплатил, Ольгуша! Большие деньги заплатил, могли бы уж постараться… Бракоделы… Ну ничего, я с них шкуру спущу, — пообещал он, проходя в «зал».

— Что случилось, Илья? — спросила Ольга, подойдя к зеркалу. — Могли бы и вечером встретиться, как обычно…

— Дела, дорогая… Тут вот что… Мои люди попали в засаду, Ольгуша. Неделю назад. Я думаю, куда они подевались, а они, оказывается, в морге. Бойцы мои ездили, опознали трупы. Бобер и Клещ… Поделом им, конечно, кретинам… Пошли без спросу, мне не доложили. Думаю, хотели сами хапнуть все… Наверняка, даже если бы им повезло и они хапнули, все равно порешили бы друг дружку при дележке… Ох, исподлел народишко! Но Бог карает предателей, сурово карает! И знаешь, кто их завалил? Полковник Галамага! Тоже, спрашивается, какого рожна он их там подстерегал? Опять же — алчность и собственный расчет. Вот что характерно, Ольгуша, — стоит объединить народ ради великой цели, они все равно рано или поздно расползутся как раки, каждый будет собственный интерес блюсти…

— Все логично.

— Да… А старуха-то какова?

— Не говори… Мне когда Родионов рассказал, я думала шутит. Оказывается есть такой «синдром Тамерлана». Тот тоже якобы умирал и, лежа в гробу, слушал, что о нем говорят, как наследство и власть делят. А потом оживал и головы резал.

— Молодец, — похвалил Филимонов. — Научиться бы как-нибудь этому «синдрому Тамерлана»…

— Опасно, брат…

— Почему опасно?

— А потому… Оживешь, а тебя уже зарыли друзья-приятели…

— Да, — согласился Филимонов. — Уж эти не замедлят, пожалуй… Так и ждут момента, чтоб в яму спихнуть.

— Ну ладно, — сказала Ольга, присаживаясь в кресло рядом с братом. — Дальше-то что делать будем?

— Дальше вот что, — Филимонов встал и принялся расхаживать по ковру. — В это дело никого больше посвящать не следует. Я сперва погорячился, но вижу, что зря… Галамага в СИЗО сейчас и, вероятно, срок ему светит немалый. Ты с этим твоим хахалем завязывай, пустой он…

— Нет, Ильюша… Он не пустой. Я чую… Нищие так себя не ведут. По-моему, он очень тонко прикидывается бедняком. Видишь ли, бедные должны, по всем законам психологии, стесняться своей бедности, особенно, если им приходится встречаться с великолепной женщиной… А ты не станешь же отрицать, что я великолепная женщина… А он ничуть не стесняется. Он ведет себя так, как будто за ним стоят большие деньги.

— Он литератор, поэт, — заметил Филимонов. — Личность ущербная. Это особая порода… Они самодостаточны…

— Самодостаточны! — усмехнулась Ольга. — Вот ты какое слово употребил, надо же…

— Ну да, — продолжал Филимонов. — Маргинал. На что им деньги, когда у них талант есть? Это мы, обыкновенные, простые люди вынуждены себя капиталом подкреплять, а им что… Живут, как птицы небесные. Не сеют, не жнут… Крохами питаются. Так что, кончай с ним.

— Нет-нет, Ильюша, я все точно рассчитала… Не надо только торопиться. Он все равно рано или поздно должен проколоться и проговориться… У меня особый расчет.

— Ты говоришь, что действуешь по расчету. А мне думается, что все-таки, может быть, втайне для себя втюрилась ты в этого писаку… Крепко втюрилась. Вот тебе и не хочется рвать этот роман. И с твоей стороны здесь нет никакого расчета, а одно только чувство…

— Ах, Ильюша, как ты плохо знаешь женщин… У нас это очень даже сочетается, самым естественным и незаметным образом… Я не отрицаю, кое-какое чувство у меня к нему теплится. Но практический расчет и чувство никак не мешают друг другу. Так то, братишка…

— Ну что ж, у тебя есть время продолжить свои психологические изыскания с этим Родионовым. До пожара. Я не спешу, мне еще нужно подготовить бумаги на землю под домом, для собственной застройки. А потом устроим им настоящий пожар — это самый верный способ выселить народ с «объекта», иначе к нему не подберешься. Место хорошее, поставим там гостиницу или ресторан… Но предварительно перероем там все хорошенько…

— Почему ты уверен, что «собака» зарыта именно там? У меня на этот счет очень большие сомнения, Ильюша… Старуха могла куда угодно «их» запрятать, не обязательно под дом…

— Ах, Ольгуша, Ольгуша… — улыбнулся Филин. — У меня, разумеется, тоже есть сомнения, как же без них? А поначалу были даже очень большие сомнения. Но теперь мои сомнения почти развеялись. По крайней мере стали ма-ахонькие, вот такусенькие…

— Ты что-нибудь узнал новое?

— Ну не совсем новое… Я просто внимательно рассмотрел план дома и все мне стало более-менее ясно. Я теперь знаю почти наверняка, где они…

— Как же ты это вычислил?

— А дедукция на что? — Филимонов победоносно взглянул на сестру. — Слыхала про дедукцию?

— В Шерлока Холмса решил сыграть?

— Нет, Ольгуша. У советских собственная гордость…

— Не трепись, изложи свою дедукцию…

— Печь! — с нажимом произнес Филимонов и замолчал, следя за реакцией Ольги.

— В этом доме, что, печи есть? — удивилась Ольга. — Надо же… Старый какой дом…

— Были газовые печи, — сказал Филимонов. — А осталась печь. Одна. В единственном экземпляре. Без трубы! И именно — только в комнате старухи. Итак, слушай. Дом был построен в конце войны, это дом кооперативный. Розенгольц, между прочим, прописалась и вселилась туда первой, за пару недель до основной массы. То есть, она могла сделать какие угодно переделки и перестройки… Далее… В шестидесятых печи сломали и во всем доме проложили паровое отопление. И вот тут начинается самое интересное, Ольгуша… Старуха наша уперлась как противотанковый еж, дошла до самых верхов партийных, но печь свою ломать не дала. Я читал эти бумаги, Ольгуша: «… ввиду революционных заслуг, а также учитывая возраст и сложившиеся привычки, пойти навстречу и разрешить в качестве декоративного элемента интерьера…» Примерно в, этом роде постановление. С какого, спрашивается, болта, нужна была старухе эта печь? Какой такой «декоративный элемент»? Без трубы! Ну пусть она изразцовая, но изразцы-то самые обыкновенные, белые, гладкие… Не малахит какой-нибудь, не росписи кремлевские… Элемент этот треть комнаты занимает, между прочим…

— Да, — задумалась Ольга. — Это действительно странно. В этом что-то есть… Тут, собственно, особой дедукции и не надо… Но зачем такой сложный план — пожары эти, расселение жильцов… Чушь какая-то! Ты вот что — купи ты у них эту печь! Дескать, для особняка загородного. Прикинься эдаким «новым русским» с придурью и выпендрежем, и предложи им хорошие деньги. На что им эта печь? Они ее тебе с радостью отдадут. Купи, Ильюша… Все равно намного дешевле обойдется, чем по твоему плану.

— Ну, во-первых, я на место это запал. Место живописное, над самой Яузой… Во-вторых, думал я и над тем, чтобы, как ты говоришь, купить… Первым же делом и подумал об этом. Увы, Ольгуша, бойцы мои поглядели на эти изразцы — углы оббиты, пожелтели, все в трещинах, живого места нет. Начни ковырять — и рассыпется все на мелкие кусочки. Можно жильцов вспугнуть, подозрения нехорошие посеять… Зачем, мол, человек такую дрянь покупает? Неспроста… Так что, пожар неизбежен.

— Ну пожар так пожар…

— И все-таки бросай ты своего писателя, дорогая. Пустой он…

— Жалко, Ильюша… Привязался он ко мне. Как же я ему скажу, он ведь такими глазами будет смотреть… Все равно, что ягненка зарезать…

— Он что, мягкотелый такой? Слабая натура?

— Да не то… Я бы не сказала, что слабая у него натура, наоборот… Но какой-то незащищенный он от мира. Обнаженный…

— Обнаженная, стало быть, натура?.. — ухмыльнулся Филимонов.

— Именно так. — серьезно сказала Ольга. — Обнаженная натура…

— Ну ты дурашка жалостливая! Хочешь, мы ему сообщим, что ты за границу уехала? А еще лучше — в аварию попала, во! Так и так, мол, любимая ваша, переходя дорогу в неустановленном месте и находясь в состоянии алкогольного опьянения…

— Про опьянение не надо… — поморщилась Ольга.

— А-а! — хлопнул в ладоши Филимонов. — Браво! Удивляюсь я вам, женщинам! Все-то вы о хорошем впечатлении печетесь, все-то заботитесь, как в гробу выглядеть будете…

Глава 2

«Любимая ни в чем не виновата…»

Ударили в дверь вежливо, но твердо.

Родионов пошел открывать.

На пороге стоял Кузьма Захарьевич в полном спортивном снаряжении с секундомером в руках. Родионов все понял, подчеркнуто равнодушно зевнул и сделал вид, что отходит. Однако, отступив на один шаг, он кинулся к двери и попытался быстренько ее захлопнуть, но полковник крепко уперся в нее кедом. После нескольких мгновений сосредоточенной молчаливой борьбы Пашка сдался.

— Может, не стоит форсировать, Кузьма Захарьевич? Может, завтра все-таки?.. Да и погода…

— Жду на крыльце через две минуты, — строго приказал полковник и добавил помягче: — Погода благоприятствует.

— Ладно, — вяло согласился Пашка и стал облачаться.

Они побежали в парк.

В прошлый раз, когда полковнику удалось заманить его на безлюдные дорожки парка, где они, резко меняя направления и маршруты, целый час плутали меж деревьев, Пашку особенно раздражала бесцельность их совместного бега. Теперь же ему было абсолютно все равно, куда бежать, и думал он совсем не об этом. Душу тяготил предстоящий поход к давнему другу в роли бедного просителя.

— Раз, раз, раз-два-три-и… — время от времени задыхающимся голосом командовал полковник, забегая сбоку и подстраивая ногу.

Потом в течении получаса на тренажерах, сваренных из водопроводных труб и установленных на полянке, они отработали систему упражнений, придуманную полковником.

Кузьма Захарьевич был строг и сосредоточен.

— Запомните, Павел, на всю жизнь, — в коротких перерывах учил он, — физкультура и спорт — вот два основных кита… Два, так сказать, крыла человека мыслящего…

— Жаль, козла нет, — сорвавшись с брусьев и шмякнувшись об землю, поддержал спортивную тему Павел. — Я в школе любил через козла кувыркаться… Однажды чуть шею не свернул.

— Теперь сто отжимов на кулаках, — приказал полковник.

— И все-таки, Кузьма Захарьевич, мне кажется, что излишнее физическое развитие ущемляет мысль… — проворчал Пашка, нехотя опускаясь на землю.

— Мысль вторична, Павел, — твердо сказал полковник. — Запомните это на всю жизнь… Раз — два — три-и…

Отжались пятьдесят раз и полковник объявил краткую передышку. Легли грудью в траву и, чуть отдышавшись, Кузьма Захарьевич вдруг сказал:

— Литературные занятия, Павел… Ну-ну… Я, честно говоря, сперва относился к этим вашим занятиям с уважением, но теперь по здравому рассуждению, отношусь к ним с подозрением…

— Но ведь, Кузьма Захарьевич, возьмите Пушкина, Толстого…

— Я и к ним, Павел, после всей этой свободы слова и телевидения, отношусь с подозрением. С большим подозрением, Павел, — добавил Кузьма Захарьевич веско и значительно. — Я вообще с некоторых пор отношусь к перу с подозрением, если не сказать резче из уважения к вам…

— Но ведь тут надо отделить зерна от плевел, — возразил Родионов.

— Нет, Павел, в этой вашей литературе нельзя никак отделить зерна от плевел. Смута и вред, вот что получается…

— Вы, Кузьма Захарьевич, говорите слишком ортодоксально. Так может говорить святой человек. Конечно, литература и вообще искусство, это прежде всего страсть, то есть плевелы. Но ведь и зерна есть…

— Я так думаю, Павел, что вреда все-таки гораздо больше в книгах, нежели пользы. Не перекрывает польза вреда, вот что главное…

— Тогда вам самое время Евангелие читать, Кузьма Захарьевич…

— Я и не читая знаю, что это миф.

— Отчего же миф? Вы почитайте сперва…

— Я и не читая убежден! — возразил полковник. — Вперед! Пятьдесят один, пятьдесят два…

Когда выбегали трусцой из парка какой-то агрессивный старик попытался натравить на них собаку, но та не шевельнулась и они благополучно миновали ворота. Выскочив на дорогу, Павел едва не угодил под стремительную ярко-красную машину, молнией чиркнувшую мимо. Кузьма Захарьевич запоздало придержал его за футболку.

— Корвет! — определил Павел, задумчиво глядя вслед удаляющейся машине. — Дорогой автомобиль, Кузьма Захарьевич. Американская мечта…

— Вот бы с кем сразиться! — мечтательно произнес полковник, тоже провожая взглядом машину. — Каков он, американец-то, в честном бою? Вот что любопытно… Мы, русские, нация военная, Павел. Без войны, брат, как бы это ни кощунственно звучало, мы пропадаем, вырождаемся, спиваемся. Я даже выскажу такую страшную мысль — только война может нас спасти. Мы не любим мелких дел, жаль на них тратить жизнь… Вперед, Павел! Раз-раз-раз-два-три-и…

Бежали грудь в грудь, словно соревнуясь в выносливости, а когда подбежали к крыльцу и остановились, чтобы отпыхаться перед тем как войти, Кузьма Захарьевич, отведя глаза, попросил:

— Там, Павел… У-ух… Буфет. Надо бы… У-уф… Помочь.

— Не стоит, Кузьма… Эх, Захарьевич. Склока будет. Я вам. Свою долю, фу-у… Уступаю. Плата за тренерский. Ох-х труд.

Дома полковник отправился в свою комнату «добирать гантелями», а Родионов закончил спортивное утро пляскою под холодным душем.

Растираясь полотенцем, он думал о предстоящем деле. Опуская мысленно все возможные щекотливости и неловкости, Родионов выстраивал приемлемую схему своего визита.

Побольше непосредственности и естественности. Нужно представить дело так, будто речь идет о сущих пустяках. Мол, есть у него десяток других вариантов, но он почел делом чести обратиться именно к старинному другу… А может быть, так — шел, дескать, мимо, дай, думаю, заверну, да и, кстати, нет ли у тебя такой-то суммы, ненадолго… Временная заминка, средства в обороте, а тут понадобилось немного наличными… Нет. Не подходит. И дурак поймет, что не может быть у меня никакого «оборота», а уж тем более искушенный Гриша. Скажу прямо — Гриша, дай денег взаймы, на тебя последняя надежда…

— Вот ты, Гриша, спрашивал, нет ли у меня какой нужды, — тренировал Пашка свою речь, одеваясь. — Есть нужда. Есть, брат, крайняя и позорная нужда!..

Не без робости пробирался он к шикарному недавно отстроенному подъезду между припаркованными, сплошь иностранными автомобилями. Какое-то общее настроение погибельной роскоши, торопливо растрачиваемого шального добра, чувствовалось в этой уличной выставке, в излишестве никеля, тонированного стекла, лакированных обтекаемостей. Родионову казалось, что сейчас все это в один миг может рассыпаться, сгинуть, исчезнуть без всякого следа… Однако почему-то не рассыпалось, стояло, самодовольно посверкивая на солнце.

Раскормленный охранник у входа, не обратил на него никакого внимания и даже не потребовал документа, вероятно сразу определив, что Родионов не опасен. Пашка поднялся по мраморной лестнице бывшего райкома, долго искал в коридорах дверь с вывеской офиса Гриши Белого.

Мельком скользнув взглядом по напряженной фигуре Родионова, молоденькая красавица-секретарша с презрительной вежливостью сухо сообщила, что босс будет только к вечеру, часам к пяти, но вряд ли сможет его принять. Эта заминка обрадовала Родионова, потому что еще поднимаясь сюда по лестнице, он растратил всю свою накопленную решимость.

— Ну что ж, — сказал он бодро. — К пяти так к пяти. Жаль.

Он поскакал вниз по лестнице, испытывая такое облегчение, словно заветная сумма была уже у него в кармане.

Теперь нужно было убить время до пяти вечера и он отправился в редакцию.

Там было почти пусто, только в коридоре какой-то серенько одетый посетитель сидел на краешке дивана, курил сигарету без фильтра, стряхивая пепел себе в ладонь. Увидев Родионова, он вскочил с места. Нелепо вздыбилось на нем драповое осеннее пальто. Коротковатые брюки с пузырями на коленях открыли горестную полоску тела между нижним краем штанин и серыми шерстяными носками.

Аскетическое презрение к внешности. Спецодежда графомана.

— Вы ко мне? — без всякого выражения осведомился Родионов, позвякивая ключом и отпирая дверь. — Заходите. Извините, я опоздал…

— Не имеет значения, — сказал аскет, проходя в комнату.

И Родионов, еще раз мельком взглянув на него, согласился, что тот, пожалуй, прав. Очевидно время, как и внешность, не имели для него никакого значения.

— У меня стихи. Вернее, стихотворение, — сказал человек, вытаскивая сложенный вчетверо листок.

— Вообще-то мы к стихам не очень, — начал Родионов, протягивая к листку вялую руку.

— Ну хорошо. Я пойду, — сейчас же согласился автор.

— Постойте! — спохватился Пашка. — Нельзя же так… Вы же пришли, ожидали…

— Не имеет значения…

Родионов растерялся. В первый раз встретил он человека, столь равнодушного к судьбе своего творения.

Он развернул листок и ему сразу, с первого взгляда стихотворение понравилось, хотя он еще не прочел ни слова. Четыре прямоугольника строф, аккуратных и ровных. В этом уже была какая-то законченность и твердость.

Форма.

Издалека, от самого заката,

Бьет океан волною лиловатой.

Любимая ни в чем не виновата,

Любимая ни в чем не виновата.

Закат, предел времени, прощальная черта. Край света, конец пространства. Он вспомнил, как стояли они с Гришей Белым на Сахалинском берегу, без копейки денег, без планов, глядели молча на океан. Правда, закат был за спиной… Но поэт имеет право переставлять части света…

В фуфаечке, где сто одна заплата,

Он берегом проходит воровато.

Любимая ни в чем не виновата,

Любимая ни в чем не виновата.

Фуфаечка с заплатами. Это уже проза, литература, это не поется. Жаль. И волна «лиловатая» плохо… Но главное другое — вся сила в последних двух строках, которые, кажется повторяются и в других четверостишиях…

Он потерял давно сестру и брата,

И лишь на фотографии измятой —

Любимая ни в чем не виновата,

Любимая ни в чем не виновата.

Безвестный, погубивший свою судьбу бич, слоняющийся в драной телогрейке на краю мира. Нищий, которого гоняют уборщицы из столовки. И никто не знает, что, может быть, у него под телогрейкой хранится ее белая косынка… Какая-нибудь вздорная и пустая бабенка. Наверняка сама же и бросила его. Но…

С путины возвращаются ребята,

Он водку пьет и нет ему возврата…

Любимая ни в чем не виновата,

Любимая ни в чем не виновата.

— Хорошо, — сказал Родионов. — Это берем. Принесите еще. Все несите, что у вас есть…

— Это все, что есть, — сказал автор. — Остальное ни к чему. Не имеет значения.

Он поднялся и, не простившись, вышел из кабинета.

Некоторое время Родионов сидел, пригорюнившись, рассеянно глядя в стену перед собой. Ольга прошла в светлом крепдышиновом платье, строго посмотрела на него и пропала, растворилась. «Любимая ни в чем не виновата…» — накатила с шумом волна на берег и отхлынула, и новая волна прошумела все о том же, о том же…

Глава 3

Сауна с дамочками

Без десяти минут пять Родионов снова, переминаясь с ноги на ногу, снова стоял в приемной у Гриши Белого. Все та же ослепительная секретарша встретила его ледяной вежливой улыбкой и сказала:

— Да, на месте, но сейчас у них совещание. Подождите в коридоре, я о вас доложу. Как ваша фамилия?

— Родионов.

— Одну минуту…

Пашка вышел в коридор, присел на мягкий просторный диван из чистой кожи. «Вот сволочи! — поглаживая нежную теплую кожу дивана, восхитился он. — Ничего не жалеют…» Он попробовал усесться поудобнее, чтоб испытать свойства дивана, но не успел. Все та же ослепительная красотка, на этот раз сияя радостной и приветливой улыбкой, выглянула к нему в коридор:

— Пожалуйста, пройдите!

То-то же, подумал Родионов.

— Пожалуйста, сюда. — еще раз повторила она, пропуская его в двойную дверь.

А навстречу, раскрыв дружеские объятья, спешил Гриша Белый. И мгновенно уверенность в себе, радостное чувство своей значимости в этом мире овладело Пашкой. Он свободно выпрямился, стряхнул с тела плебейскую сутуловатость и так же широко раскинул руки для объятья. Они расцеловались трижды, как два патриция, встретившиеся наконец после долгой разлуки, после изгнания… Да, Пашка был беден, запылен и потрепан, одежды его прохудились, но то была гордая бедность аристократа. И пыль на его одеждах не была грязной пылью нагорбатившегося в поле раба, то припудрила ее благородная соль изгнанничества. Он был равным среди равных.

— Мой друг из Бразилии мистер Ник, — широким жестом представлял ему Гриша Белый загорелого маленького бизнесмена с обезьяньим подвижным ртом. — А вот это господин Ковиньяк… Знакомьтесь, лучший друг моего детства, Павел Родионов. Пашка!..

— Пашька! — восторженно повторил мистер Ник.

И Пашка солидно жал протянутые руки, открыто и счастливо улыбался ласковым джентльменам. Пошли взаимные похлопывания по локтям, дружелюбные заглядывания в глаза. Краешком глаза Пашка отметил присутствие на низком столике в углу комнаты маленьких рюмочек с золотистым огоньком, а когда они все двинулись к этому столику, разглядел он на нем и вскрытый ларец с шоколадными диковинами, вазочку с орехами, нарезанный лимон в золотом блюдце, какую-то еще съедобную мелочь…

И вспомнилась ему иная картина, иной стол — изрезанная ножами суровая его поверхность с засохшим селедочным скелетиком, куском черствого хлеба не для еды, а для «занюха», сухой же соленый огурец на обрывке газеты и единственный на всех грязный стакан с жирными отпечатками пальцев на гранях и рубиновым несмываемым слоем осадка на дне. И остановившийся кадр, въевшийся в память навеки, — взвизг пьяной бессмысленной драки, хряск проламываемой гитары, треск битого стекла под сапогом и сам Гриша Белый, неожиданно и очень вовремя вклинившийся между Родионовым и его противником, который замахнулся уже длинным ножом, измазанным томатной килькой… Но это только на один краткий миг явилось перед Родионовым и тут же пропало.

— Вот, Паша, фотография, — подводя Родионова к стене, говорил между тем Гриша. — Это уникальная старая фотография. Я всем ее в первую очередь показываю. Видишь тут пароход на Енисее, так вот, знаешь, чей это был пароход? Деда моего, Мелентия! Я отыскал его, черт меня подери! Конечно, он уже на приколе, как склад… Я вот собираюсь его выкупить, подремонтировать и пустить по реке снова. «Дед Мелентий» назову. А? Каково? Поплывем с тобой, Паша сперва вниз, а потом вверх по Енисею, девок выпишем самых классных…

— Девки ни к чему, — возразил Родионов. — Слишком хороша мечта. Пароход «Дед Мелентий» и какие-то крашеные девки… Дед бы не одобрил.

— Ты прав, — согласился Гриша. — Хотя, честно тебе сказать, дед Мелентий по этой части… Вот что! Мы девок все-таки наберем, но не для распутства. Мы будем их за борт швырять!

Гриша захохотал.

Очаровательная милая секретарша, с прелестной и доброй улыбкой поглядывая на Родионова, весело спрашивала:

— Григорий Федорович, я нужна вам?

— Нужна, Риточка, еще как нужна! Едем в сауну, покажем гостям русскую экзотику. И Пашка с нами. Едем, Паша!..

— Я, собственно, по делу, Гриша, — робко начал Пашка, обуреваемый целой гаммой противоречивых чувств. Его крайне поразила спокойная реакция Риточки на столь бессовестное и циничное предложение Гриши. Он представил уже пикантную сценку, баню в клубах пара, мужиков в войлочных шляпах и с вениками под мышкой, и где-то в уголке голую русалку, склонившуюся над тазиком… Нет, не так, поправил он себя — сияющий кафель, махровые простыни, тихая стереомузыка, соломинки коктейля, засасывающий омут разврата. Взять деньги и немедленно бежать, бежать без оглядки подальше от соблазна…

— Там и о деле! — решительно оборвал его сомнения и колебания Гриша. — Давай пока дернем перед дорожкой… Ты, Паша, не знаешь, как я рад тебе, как надоело мне все это скотство. — говорил Гриша Белый, оглядывая просторный кабинет, кивая на заграничных друзей, на Риточку.

Все это «скотство» ничуть не обиделось на его слова, а наоборот, еще больше развеселилось, радостно заухмылялось, задвигалось вокруг столика. Родионов не стал сопротивляться, несмотря на зарок, и после трех маленьких рюмочек последние сомнения его оставили. Ну что же, решил он, придется поглядеть и на эту изнанку жизни. Но никаких баб! Пить, париться, нырять в бассейн — это пожалуйста, но никакого разврата, никакой порнографии. Успокоив таким образом свою мятущуюся совесть, он уже почти с легким сердцем пошел вслед за веселой компанией, втиснулся в машину между мистером Ником с обезьяньим ртом и щебечущей Риточкой, на коленях у которой примостился маленький господин Ковиньяк.

По пути несколько раз тормозили у магазинов. Гриша выходил и всякий раз возвращался с набитыми яркими пакетами. Скоро у всех на коленях был такой пакет, а у самого Гриши, сидевшего впереди, было целых три, позвякивающих глухо и солидно. Пока ехали приложились не однажды к початой бутылке дорогого вина, весело галдели, звонко хохотала Риточка. Один шофер был угрюм и невозмутим, как истукан.

Родионов выкрикивал какие-то как ему казалось остроумные замечания по поводу безграмотной русской речи мистера Ника. Его несло, он был возбужден и взволнован, но уже не тревожной, а уверенной взволнованностью хорошенько выпившего человека, стремящегося продолжить праздник. Радостный, хмельной остряк, проснувшийся в нем, перекричал всех, заглушил последние нашептывания и еле внятные уговоры совести, овладел его существом.

И совесть осталась где-то там, в скучном доме на пятом этаже, как верная жена, хлопочущая у плиты над бедняцким супом. Вот она разливает его по тарелкам, подносит усевшимся вокруг стола детям, нетерпеливо надкусившим уже свои ломти хлеба. Но что до этой идиллии разгулявшемуся беспутному отцу, пропивающему аванс… Это после, наутро, проснется он в коридоре на полу, присядет на табурет, обхватив лысину ладонями, а верная жена будет стоять в проеме дверей, выбирая слово поувесистей для начала разговора…

Еще не поздно вырваться, вспоминал иногда Родионов, сам понимая, что, конечно, уже поздно. Что не вырваться ему отсюда никакой силой. Господи, помилуй, — лицемерно молился он, но тут же честно и обреченно махал рукой: «Э, что там, раз живем!..»

Машина петляла по неведомым дорожкам Измайловского парка, часто меняла направление, словно запутывая следы, сбивая с панталыку, не давая запомнить пути к отступлению. Наконец, плавно приземлилась у затейливого терема, закрытого от посторонних посягательств высоким сплошным забором.

— Приехали! — провозгласил Гриша Белый. — Вперед, друзья мои! На приступ!..

Компания, гогоча, ввалилась в помещение.

Собственно парилку мало запомнил Пашка. Были какие-то, отрезвляющие на секунду, падения в ледяную воду бассейна, была проклятая поганая музычка откуда-то из-под пола, и махровые простыни тоже были. Была и заиндевевшая водка в квадратном штофе, и девичье розовое шампанское, и даже пиво в серебряном ведерке со льдом. Много чего было. Явились ниоткуда незнакомые девицы с сигаретками в пальцах, упакованные в мохнатые белые и желтые простыни, при появлении которых Родионов, пошатываясь, переместился в более безопасное место — втиснулся между Гришей и Ником…

Последний урывок сознания, молниеносно освещенная и тут же погасшая сцена, словно вышибло пробки от скачка напряжения — Риточка на зеленом, кажется, биллиардном столе, в черных чулках и в легких красных туфельках, но без золотых пряжек, и ползущий как ящер к ее коленям осоловевший мистер Ник. И Родионов вдруг ощутил себя так, словно из него вынули скелет и он растекается, расплывается по мягкому дивану, не в силах двинуть рукой, не в силах поднять потяжелевших век…

— Гриша! — бормотал он. — Гришак, найди мне туфельки для моей любимой!.. Тридцать седьмой размер. На каблучках, с золотыми пряжками…

Водка до добра не доводит, но то был редчайший случай в людской практике, то чудо, когда грехом меньшим побеждается грех смертный. Именно водка спасла его от окончательного и позорного падения. Родионов просто заснул, и его унесли с глаз долой.

Неспокоен был его сон. Родионов вертелся с боку на бок, и сквозь пьяную одурь чувствовал он всю ночь напролет непреодолимое неудобство, как будто твердый как камень чертов кулак терзал его плоть, ввинчивался под ребра, ломал хребет…

Проснулся он наутро от духоты и от страшной жажды. Из коридора доносились гостиничные звуки, деловитое постукивание какого-то неведомого прислужника. На соседней кровати заворочался кто-то тяжелый, замычал утробно, придавленно. Пашка крепко зажмурился, попытался сориентироваться во времени и пространстве. Итак, двухместный гостиничный номер, это ясно. Время — сегодня, ибо вчерашнее уже прошло. Скорее всего, позднее утро… Да что ж это так давит под ребра! Он сунул руку и извлек из постели биллиардный шар. Некоторое время внимательно его разглядывал. Значит, это все было — черные чулки и красные туфельки. И тот, подползающий как ящер… Но не он, не Родионов! Он испытал некоторое облегчение от того, что с ним не случилось блудного греха. Впрочем, полной уверенности не было…

— Гриша! — позвал он, спустив ноги с кровати. — Где мы?

Гриша сбросил с себя одеяло и приподнялся.

— Привет, Паша! — отозвался он хрипло. — Там еще оставалось, спроси…

— Где мы? — повторил Родионов.

— Там, — он махнул рукой куда-то вдаль. — На базе.

— Что вчера-то было? — с тревогой спросил Павел и тут же горько усмехнулся: — Между прочим, Гриша, мне вот пришло на ум, что самый распространенный вопрос нынче не «Что делать?» и «Кто виноват?», а — «Что вчера было?»

По-видимому, расслышав их голоса, в дверь осторожно постучали.

— Открыто! — крикнул Гриша. — Ты, что ли, Серега?

В комнату вошел огненно-рыжий здоровяк в майке, толкая перед собою небольшой, накрытый салфеткою, столик на колесах.

— Гуляли? — спросил равнодушно и без интереса. — Через час Лохматый приедет, Григорий Федорович. У него стрелка с людьми Филина. Надо бы вам успеть собраться.

— Успеем, Серый, — заверил Гриша, сбрасывая со стола салфетку. — Давай с нами…

— Не могу, Григорий Федорович, служба. А так бы конечно, проблем нет.

— Лютый давно был? — спросил Гриша, наливая хрустальные рюмки.

— Лютый, Григорий Федорович, в бегах. Ему Мясники счетчик включили.

— Выкрутится, — спокойно заметил Гриша.

— Лютый, Григорий Федорович, всегда выкрутится, — согласился Серега, перетаптываясь и похрустывая суставами пальцев, разминая мышцы.

Родионов молча слушал непонятный для него разговор. Хотелось спросить про Лютого, но он понимал, что тут так не принято. Меньше говори, больше слушай, так, кажется, у них… Выпили по рюмке холодной водки, заели шоколадными конфетами. Язык не поворачивался спросить у Гриши про деньги. Надо было вчера, сожалел Родионов, теперь совсем неловко. И так я его должник, сколько вчера просадили, подумать страшно…

— Тебе куда, Паша? — осведомился Гриша Белый деловым тоном. — Могу подбросить по пути.

Время задушевных разговоров закончилось. Пашка хватил вторую рюмку, Гриша пить не стал.

— Трудный день, — объяснил он. — Сегодня подписываю с этими козлами договор. Они колеблются, боятся, сволочи… Пожалуй, зря я их сюда водил. Перетрусили еще больше. Но ничего, додушим. — пообещал он уверенно.

Родионов с отчаянья выпил еще одну рюмку.

— Серый, подсоби, — попросил между тем Гриша, пытаясь натянуть на себя какую-то толстую душегрейку без рукавов.

Серега подскочил, стал помогать.

— Что это? — поинтересовался Родионов.

— Бронежилет, — поводя плечами, пояснил Гриша. — Неудобный, зараза, но зато самый надежный. Время, Паш, непокойное…

Гриша Белый довез Павла до метро, протянул руку для прощания, но глядел уже отсутствующе. Мысли его были далеко.

— Бывай, Паша. Возникнет желание, заходи в любой час…

Пашка влился в родную толпу, тесно прижавшуюся к нему в вагоне. Свой среди своих, подумал он, глядя на скороходовские ботинки пенсионера, на хозяйственные сумки пожилой спокойной женщины, на школьника с брезентовым крепким рюкзачком. Посплю дома часок и буду жить дальше, решил он, авось жизнь сама куда-нибудь вынесет.

Глава 4

Беженцы

Он вышел из вагона на своей станции, встал на неутомимый эскалатор, поехал наверх. Было что-то утешительное в этом медленном подъеме из-под земли на свет Божий. Навстречу спускались в мраморную преисподнюю грустные люди, словно предчувствуя, что когда-нибудь придется проделать это уже по-настоящему, раз и навсегда. Для кого-нибудь из них это, может статься, уже и в самом деле была последняя, генеральная репетиция. Родионов скользил глазами по молчаливым, сосредоточенным, лицам, остро сознавая, что видит их в последний раз. Сколько же лиц человеческих перевидела земля за все эти пролетевшие века и тысячелетия. Где они теперь, в каких неведомых далях и пространствах?

Как-то Юрка Батраков, ворвавшись на кухню с бледными вдохновенными щеками, взмахнул исчерканным листком бумаги и, выдержав трагическую паузу, объявил во всеуслышание, что открыл наконец страшную тайну жизни и смерти. Полковник Кузьма Захарьевич Сухорук, находившийся за спиною у Юрки, весело подмигнул Родионову и постучал указательным пальцем по лбу. Однако, выслушав сбивчивые доводы Батракова, посерьезнел и даже заметил, что «да, факт заслуживает внимания…»

Юра высчитал, начиная от Адама и Евы, что в любой момент времени количество живущих на земле людей равно количеству уже умерших. Он назвал это «равновесием духа». Впрочем, факт этот оказался математически справедливым лишь при условии, когда в каждой семье рождается четверо детей. Был долгий спор о семьях бездетных и многодетных, о войнах и морах, но Родионову открытие Батракова очень понравилось, была в нем математическая красота. И вообще, математика всегда казалась Павлу самой мистической наукой, со всеми своими бесконечностями, уходящими за пределы космоса, иррациональными числами, бесконечно малыми дробями, когда предмет дробится и дробится, и нет конца этому дроблению, потому что всякую самую мелкую мелочь можно всегда умозрительно разделить на две половинки, а потом еще на две, и еще, и еще…

Бесконечность бесконечностью, думал Родионов, выходя на улицу, но где же, в конце концов, добыть эти бренные деньги? По крайней мере, дома-то их уж точно нет.

В горле было сухо, похмельное чувство скреблось и тревожило душу, а потому само собою вышло так, что Родионов по пути к дому машинально завернул налево в переулок, вспомнив, что где-то там находится пивная палатка, куда водил его однажды Юрка Батраков. Издалека было видно, что там довольно много народу, несмотря на будничный день. И Родионову захотелось хоть ненадолго смешаться с этим потерянным народом, раствориться в нем, найти еще более запутавшегося в жизни человека и, сопоставив в душевном разговоре судьбы, убедиться лишний раз, что всегда найдется человек, который несчастнее тебя самого. В том, что такой обездоленный человек там сыщется не было ни малейшего сомнения. Где же еще ему быть, как не в пивной?

Решив ограничиться только одной, ритуальной бутылкой пива, Родионов отошел от окошечка, оглядел многолюдное людское собрание, ища, куда бы пристроиться, к какому готовому разговору присоединиться.

Он задержался у одного из высоких столиков, где было пустое местечко для него. Двое слушателей глядели в рот третьему — человеку с длинной умной лысиной, торчащей шишом, который громко говорил, помогая себе руками:

— Она, падла, человечьим голосом мне приказывает… Откуда она взялась, курва? С овцу величиной. Зубы, бля, б-р-р… Ты бы видел. Но лучше, конечно, век не видеть…

Родионов заметил, что у рассказчика недостает двух пальцев на руке и быстро пошел к выходу, не желая отягощать душу лишним ужасом. Он двигался в проходе, прислушиваясь к обрывкам разговоров.

— Кьеркегор — дурак! Для меня в женщине главное интеллект… — говорил сизый тип своему приятелю, такому же сизому, тощему и небритому…

— Не-ет, Алик, — невпопад возражал приятель, — бабу мыслью не прошибешь…

— В Америке триста тысяч пидорасов… — донелось из-за следующего столика, но и эта сомнительная статистика Родионова не заинтерсовала, и он вышел во дворик.

В дальнем уголке приметил он подходящую компанию и двинулся туда. Там шел серьезный и горячий разговор, двое приятелей что-то втолковывали третьему, стоящему к Пашке спиной. Третий был сосредоточен и внимателен. Косо глянул на подошедщего Родионова и подвинулся, освобождая место. Нерусский, отметил Пашка, надо быть потактичнее. Однажды он имел неприятную стычку, когда, выпивая с какими-то горцами, от широты чувств предложил тост за Шамиля. Мигом были выхвачены ножи, оскалены зубы — что-то там у них с Шамилем было запутано, какие-то древние кровавые счеты. Ему больших трудов стоило тогда утихомирить кровников.

— Живи сколько хочешь, не надо денег! — продолжал, обращаясь к нерусскому, белобрысый, пьяненький уже мужичок, сбивая на затылок легкую серую кепчонку. — Я сказал, не надо денег!

— Ну! — согласно кивал его приятель. — В любое время дня и ночи. Мебели особой нет, а так живи, друг!

— Не надо денег! — настаивал белобрысый, хотя никто ему никаких денег и не предлагал. — Для меня деньги тьфу! — плюнул он на землю. — Грязь…

— Хорошо, — согласился нерусский. — Тогда выпивка моя.

— Это да, — обрадовался белобрысый.

— Это само собой, — поддержал и приятель.

Родионов приложился к горлышку и разговор на минуту прекратился. Оба мужика с ласковым одобрением следили за ним.

— Правильно, — похвалил мужик в кепке, когда Пашка, залив первую жажду, наконец оторвался.

— Костыль! — встревоженно позвал незаметно подошедший человек в черном халате и махнул метлой. — Тебя баба в зале ищет, а ты тут…

— Извини, друг, — торопливо проговорил мужик, натягивая кепку на самые брови и поднимая воротник пиджака. — Мы пока скроемся, жди нас через часок. Помни уговор…

Оба приятеля кинулись из дворика и пропали за железными воротами. Из зала вышла во дворик женщина баскетбольного сложения, грозно оглядела пространство и, указав пальцем в сторону ворот, бросилась вдогонку. Павел невольно улыбнулся. Улыбнулся и нерусский.

— Магомед, — сказал он, протягивая руку.

— Павел, — отозвался Родионов. — Откуда сам-то?

— Э, с Востока, — махнул тот рукою в сторону сортира. — Там. Беженец…

— Понятно, — посочувствовал Павел. — Натворили делов со страной…

— Детей жалко, — вздохнул Магомед. — Дети в чем виноваты?

Пашка тоже вздохнул и допил свое пиво. Магомед стоял, опершись локтями о расстеленную газету, чуть раскачиваясь из стороны в сторону в какой-то своей горестной молитве:

— А-ах-ах-ах-ах-ах… — тихо повторял он, будто читая вслух справа налево авангардистский смеховой перевертень. При этом он затравленно озирался вокруг и вдруг предложил:

— Ищу выпить, не с кем. Водка есть, поговорить не с кем. Все злые, спешат… Не любят…

— Ладно, — поколебавшись секунду, согласился Родионов. — Все равно день потерян. Давай, что ли… Поговорим. Может, придумаем что-нибудь.

— Не здесь, — брезгливо ткнул Магомед пальцами в грязную жирную газету. — Там в сквере скамейка есть, я знаю…

Тень сомнения набежала на сердце Родионова, но Магомед уже двигался к выходу, и он поспешил за ним.

Две старухи яростно сцепились из-за оставленной им пустой бутылки. Драматический эпизод жизни, схватка за существование, неизвестно чем закончившаяся, ибо Пашка выбежал уже из ворот, догоняя уходящего беженца.

Сели на укромную скамью, Магомед вытащил початую бутылку и стаканчик.

— Погляди сзади, — попросил он, наливая. — Ментов нет?

Родионов привстал и оглядел скверик. Он был совершенно пуст и безопасен.

— Давай, — протянул ему наполненный стаканчик Магомед. — За твою семью.

— Семьи нет, — сказал Родионов и выпил. — Твое здоровье!

Он задохнулся от отвращения. Водка была самая скверная.

— В киоске брал? — отдышавшись, спросил Пашка.

— В магазине, — успокоил Магомед, наливая стаканчик себе и держа его на весу.

— Сейчас и в магазинах всякая дрянь. У меня знакомый отравился коньяком. Азербайджанский коньяк… — тут Пашка осекся, подумав, не азербайджанец ли его новый знакомец, не обидится ли.

Но тот выслушал спокойно, даже подтвердил:

— Сейчас, друг, верить никому нельзя. Нет правды…

Что-то слишком знакомое послышалось Родионову в этих словах, но вспомнить, откуда это, он уже не мог.

— Верить надо… как же тогда жить? Вот в чем вопрос…

Он чувствовал скорое и странное опьянение. Язык не совсем его слушался, чуть заплетался. Магомед, все еще держа водку на весу, внимательно следил за ним.

— Что-то я… — с трудом ворочал Павел языком. — Крепкая, за-раза…

Опьянение, между тем, все стремительнее наваливалось на него. Вот уже весь мир стал вялым, размытым. Шумело в голове. И только близко, загораживая небо, покачивалось перед ним внимательное лицо Магомеда, который, чуть усмехаясь, говорил:

— Сейчас в гости ко мне поедем. Такси, вокзал. Тут недалеко. Гостем будешь, отдохнешь, отоспишься… У тебя деньги есть?

— Есть, — с трудом проговорил Родионов, слыша свой отчужденный глухой голос. — Во-от… — цепляясь растопырившимися пальцами, вытащил из кармана оставшуюся скудную горсть денег. — Бери все… Мне не надо…

— Ну, пора в дорогу, — приказал Магомед, пряча недопитую бутылку. — В поезде проспишься, потом похмелимся… — и уже с нескрываемой насмешкой добавил. — А потом работать будешь. Будешь?

— Бу-ду. Пойдем, дру-у… — вяло согласился Пашка.

Он прекрасно все понимал, знал наверняка, что, может быть, его сегодня же продадут в рабство, но ему было все равно. Бес уводил душу, но абсолютное равнодушие заполнило всю вселенную и ничего не хотелось, только спать, спать, спать…

Глава 5

Лихой сюжет

«Пресвятая Богородица, спаси нас…» — пел высокий детский дискант, и он не знал, откуда берутся эти слова, потому что они звучали сами собою, без его участия, без размышления, без усилия его воли, которой, увы, в нем уже не было.

Он шел, поддерживаемый под локоть каким-то чужим и чуждым человеком, ничего кругом не видя, наблюдая только за тем, как медленно выдвигаются из-под него ботинки, то левый, то правый, и уползает серая поверхность ожившего текучего асфальта, относя его ноги назад.

— П-стой, я нгу збыл… — пытался выговорить Пашка. — Но-гу-у… там…

«Пресвятая Богородица… спаси…»

Его прислонили к шершавой бетонной стене и он сейчас же мешком сполз вниз. Засыпая, успел увидеть как из серого вязкого тумана беззвучно выплыла кроваво-красная машина и остановилась у края тротуара…

— Ах, Пашка, Пашка! — услышал он через минуту трезвые голоса и снова открыл глаза. Он лежал на диване в ярко освещенной комнате. Ломило в висках, с трудом шевелились ватные слабые руки. По-видимому, была ночь. За окном стояла темень.

Баба Вера и Юрка Батраков, склонясь над ним, сурово шевелили губами, говорили, указывая пальцами на него. Пашка прислушался и голоса приблизились, стали внятными и громкими.

— Ты, дурак! — обличал Юра. — Не пей с чужими, кретин! Ты возьми бутылочку, ко мне зайди, по-человечески…

— Где он? — спросил Родионов, чувствуя приступ тошноты.

— Где он! — патетически воскликнул Батраков. — Везде он! Кругом! За каждым углом, за спиной, сбоку, везде! Вот где он…

— Эх ты, голова удалая, — добавила и баба Вера. — Сечь тебя надо розгами. Сечь и солью посыпать…

— Ушел, сука! — выругался Юра, поглядев в темное окно. — Хрен его теперь словишь.

— Беженец, — пояснил Пашка, приподнимаясь в постели. — Дай воды.

— Эти беженцы пол-России скупили! — огрызнулся Юра. — Хороши беженцы! Оглянуться не успели — кругом беженцы в особняках… Это мы с тобой беженцы… Погляди вон на бабу Веру.

Баба Вера пригорюнилась, развела руки и оглядела себя. Старый халат, тапочки… Серебряное колечко на среднем пальце. Бедная Вера Егоровна, пожалел Пашка, бедная, одинокая старуха…

— А что было-то, Юрка?.. — решился он наконец задать главный, мучивший его вопрос.

Батраков довольно ухмыльнулся.

— Что, не помнишь, Паш? Сколько выпил-то?..

— Нисколько он не выпил, — строго перебила баба Вера. — Ему подмешали чего-то… Ты думаешь, все кругом пьяницы, как ты…

— Ладно, баба Вера, — миролюбиво сказал Батраков. — Кто не пьет, тому ничего не подмешают… Тебя, Паш, бандюги какие-то привезли. Крутые. На иномарке. Они тебя у тех уже отбили, у четверых…

— У каких еще четверых?

— Ты им какие-то характеристики писал, хрен их знает… Они увидели, как тебя хачики в машину грузят, подбежали… Это они тут так рассказали. Ну и сцепились. Один смешной, «руками-ногами, — говорит, — руками-ногами…» Ну, в общем, те шакалы шума испугались, поскакали в машину и слиняли.

— Ты, Паша, в церковь завтра сходи, — велела Вера Егоровна. — Свечу поставь хоть…

— Это можно, — разрешил Батраков. — Не лишне…

— А что за крутые бандиты? — спросил Родионов.

— Они не представились, Паша. Привезли, скинули на скамейку и отвалили. Без всяких слов. А потом уже те четверо прибежали. Мы, говорят, отбили его у хачиков, паспорт вытащили адрес узнать, ну а бандюги подъехали без всяких разговоров и отбили его, тебя то есть, погрузили в машину… Они номера только успели записать. Прибегали проверить, дома ли ты… Смешные, «руками-ногами…»

— Странно, — сказал Родионов. — Что еще за бандиты? Сроду я с ними не связывался… Да еще, чтобы возиться со мной. Странно все это, Юрка…

— Странно не это, Паша… — Юрка оглянулся на бабу Веру и, поколебавшись секунду, продолжил. — Странно то, что с тобой ничего не происходит до сих пор. Я тебя ведь предупреждал… Ну давай, приходи в себя, отсыпайся, после поговорим. Пойдем, баба Вера.

Родионов остался один.

После событий последних дней он почуял вдруг, что жизнь стала менять свое ласковое к нему отношение, все чаще стала поглядывать косо и сурово…

Он понимал, что теперь-то ему нужно наконец всерьез задуматься над этим, что-то решительно поменять в себе, сделать какие-то ясные выводы, да и нельзя было их не сделать. Он видел, что живет совершенно не так, как должно, что слишком мало обращает внимания на те законы, по которым жизнь эта движется вокруг него. Ступает не в такт и танцует не под музыку. И снова заподозрил он себя в сумасшествии. Сошел с ума и сам того не заметил. Какой здравомыслящий человек станет сжигать платье? Или идти как овца вслед за мошенником и злодеем, зная все наперед и заранее чуя опасность. Или покупать эти идиотские стабилизаторы. Или играть в карты с Длинным. Что, в конце концов, он знает о себе?

Может быть, он просто глуп? Родионов стал думать, глуп ли он… Думал долго, с минуту. Думал сосредоточенно и добросовестно. Глядел на себя со стороны и видел себя лежащим на постели с хмурым лицом, насупленными бровями. Видел себя думающего и поймал себя на том, что уже сбился с мысли, что уже не думает о том, глуп ли он. Нет, не глуп, решил Родионов. Пусть не слишком умен… Бес умен, а люди не хвалят. Но уж и не глуп точно. Тогда зачем я совершаю глупые поступки, заранее зная, что они глупые? Инфантильность? Может быть, может быть… А, может быть, ему просто любопытно увидеть, как это произойдет и чем все кончится. Да, любопытство… Он точно помнил, что именно это чувство подспудно управляло многими его его поступками. Ему жаль было остановиться и прервать развитие сюжета. Он и за Магомедом пошел, чтобы узнать, что будет дальше и как это произойдет…

Но нельзя жить вот так, как бы со стороны наблюдая за собой. Ведь все, что случается, случается с ним, а не с каким-нибудь литературным типом. Ведь это жизнь, а не театр. Надо же знать цену настоящей жизни, дорожить ею, дрожать над каждым мгновением бытия. Почему же он не дорожит этим? Неужели это проклятое свойство дара — ощущать раздвоенность и условность мира, все время наблюдать за собой со стороны, потеряв способность быть простым и цельным? Не зря же он с такой тоской твердил Длинному о том, что будет жить простодушно…

Жить, как книгу читать и при этом не наслаждаться чтением, а по профессиональной привычке видеть везде и во всем прием, композицию, образ… Жить не самой жизнью, безоглядной, бестолковой, непосредственной, а только отражением ее, образом ее, памятью. Он литератор, сочинитель, и никуда от этого не деться. Он пытается написать свою книгу жизни, как можно более занимательно и весело. На Страшном суде Создатель глянет в нее и скажет: «Лихо закрутил сюжет. Ступай в огонь.»

Но Ольга! Чем не оправдание?! Вот боль и мука, и это же не придумано. Что-то с ней не то, вот и Юрка намекает на страшные дела, но мне-то абсолютно все равно, то с ней или не то. Знать не хочу, хорошая она или плохая, это совсем ее не касается…

Родионов вскочил с постели и пошатнулся. Голова его пошла кругом, кровь ударила в виски. Он снова опустился на диван, отдышался, вытер ладонью выступивший на лбу пот. Ему показалось, что ладонь его липкая и грязная, что он вообще испачкан с головы до ног. Нужно было немедленно очищаться, смывать, сдирать с себя всю эту коросту водой, мочалкой, наждачкой, обломком кирпича, но ни минуты больше нельзя оставаться в таком жутком виде.

Он подобрал разбросанную по полу одежду, джинсы, рубаху, носки и отправился в ванную. Дом спал глубоким сном, тусклый свет падал оттуда, где коридор поворачивал налево. Страшно было, а ну как выглянет из-за угла старуха в белом саване… Стало быть, и инфантильность тоже, признал Пашка, забыв уже, с какими мыслями нужно это связать…

Пока набиралась вода, развел в тазу Стрепетовой стиральный порошок и яростно набросился на свою невинную бедную одежду. Стал терзать ее, как маньяк жертву, душить и комкать, топить и вытаскивать из пены, выкручивать и растягивать. Расправившись с одеждой, кинулся сам в воду, но тут же выброшен был оттуда взыгравшим как шампанское кипятком. Приплясывая и чертыхаясь, направил на свои дымящиеся бока струю ледяного душа… Вот, думал он теперь, опять я совершил глупость, не пощупал воду. Вероятно, я не только осознанно, но и бессознательно стремлюсь ко всякого рода неприятностям. Значит, вдобавок ко всему, еще и мазохист. Он швырнул серебристую холодную змею в воду.

Развесил по батареям выстиранную одежду, пощупал воду и осторожно опустился в ванну. Целый час плескался, мылился, несколько раз чистил зубы, вставал под холодный душ, снова нырял в горячую воду, пока наконец последние остатки черного хмеля не всосались вместе с мыльной водой в жадную воронку стока. Что-то отрыгнулось в чавкнувшей напоследок дыре, небольшой прилив поднялся оттуда и снова всосался без остатка.

Родионов босиком вернулся к себе, поправил по пути покосившийся аквариум. За окнами светало. Стоя посреди комнаты, прислушался. Душа еще ныла, как вывихнутая челюсть, но она была уже вправлена на место. Подали голос часы из комнаты полковника. Не давая себе расслабиться, Пашка снова пошел в ванную, набрал полный тазик воды, прихватил тряпки, щетку. И еще один час, торопясь, цепляясь локтями, вытирал пыль со всего, что попадалось на глаза. Лежа на животе и просунув под диван руку с мокрой тряпкой, добирался до самых заповедных углов, вызволил попутно карманные часы, с которыми давно распрощался, кошелек с советской еще двадцатипятирублевкой и странной мелочью в отдельном кармашке — пятаки, гривенники и даже одна копейка. Вертел эту маленькую копейку и долго не мог ухватить мыслью, что же это такое, что это за старинный грош?.. Опять послышался бой часов, и Родионов, покидав тряпки в тазик, вынес все это, вылил, сполоснул. Еще раз сунулся под душ, растерся полотенцем. Все.

Теперь уже, ступая вольно и свободно, на полную ногу, прошел в комнату, надел спортивные брюки, белую свежую футболку. Причесался перед зеркалом, смочил ладонь одеколоном и растер по лицу, по шее, по плечам.

В распахнутое окно лилось солнце, в комнату вплывал холодный запах сирени, смешивался с запахом одеколона, бодрил душу. Комната сияла корабельной чистотой. Жизнь начиналась сначала.

Но оставалось еще одно дело. Родионов взял кастрюлю и кружку, вышел из комнаты и принялся вычерпывать мутную и вонючую воду из аквариума. Жаба жабой, но и ей тоже нужен уют. Выносил воду, выливал, возвращался и снова наполнял кастрюлю. Собрав всю силу духа и зажмурив глаза, наощупь выловил со дна дрыгающуюся жабу и бросил ее в кастрюлю с водой, унес в комнату. Затем, пыхтя и отдуваясь, откинув назад корпус, понес он опустевший замызганный аквариум в ванную. Аквариум был тяжел и неудобен, сквозь мутные его стекла с трудом можно было разглядеть дорогу. Толкнув железным углом дверь, он вошел вовнутрь и опустил сооружение на край ванны. Теперь можно было передохнуть и отдышаться. Одной рукою придерживая аквариум, другой он дотянулся до пластмассовой затычки и запечатал отверстие на дне ванны, чтобы вместе с грязной водою не утекли камушки грунта. Наклонил аквариум и вывалил на дно скопившийся ил, который шумной лавиной хлынул и тут же растекся ровным слоем, пачкая стенки и дно. Болотная тухловатая вонь шибанула в нос, и Пашка поторопился включить горячую воду. Направил в бурую гущу мощную струю дождя. Грязь вспенилась и закипела. Запах болота, смешавшись с горячим паром, стал еще нестерпимее. Родионов делал свое ассенизаторское дело, отвернув лицо в сторону и наморщив нос. Когда ванна заполнилась наполовину, отключил воду, сунул руки в бурую пену и энергично стал баламутить грунт, перетирая его в пальцах. Вынул горсть камешков и замер…

В открытой его ладони засверкали разноцветные граненые стекляшки — бирюзовые, изумрудные, рубиновые. Блеск их не был еще чистым, он пробивался сквозь налипшую муть, но каждый камушек горел живыми внутренними искрами. Словно обжегшись, швырнул он разноцветные угольки обратно в воду, отпрянул и огляделся. Слух его неимоверно обострился, он расслышал чьи-то далекие шаркающие шаги, трепет тополиной листвы, приглушенный разговор в соседнем дворе, дальний звон трамвая…

И тогда он бросился к дверям, торопливо накинул крючок.

Сердце его билось взволнованно и тревожно.

Родионову никогда не приходилось видеть драгоценных камней, вернее, видеть-то он их видел, как и всякий человек, побывавший хоть однажды в ювелирном магазине, но смотрел он на них всегда незаинтересованно, мельком, скользящим рассеянным взглядом. Вряд ли смог бы он на глазок отличить бриллиант от хрусталя… И все-таки теперь он почему-то ни мгновения не сомневался — эти камни были самые что ни на есть настоящие!

Ему стало страшно, но и сам страх этот был чем-то приятен, отрадно тревожил сердце еще неопределившимися, но как бы уже воплотившимися в реальность мечтами.

И вдруг стали высвечиваться новым светом многие неясные события, произошедшие с ним в последнее время, собираться воедино, выстраиваться в некую единую систему. И давний звонок на даче у Ирины, и появление Ольги, и грозные предостережения о том, что вокруг него что-то сгущается…

Прошелестели в коридоре чьи-то утренние шаги.

Родионов принялся энергично орудовать руками, промывать драгоценные камни и складывать их на расстеленную футболку. Связал два плотных узелка, отнес в комнату. Один сунул под диван, другой в ящик письменного стола… Затем очистил стекла аквариума, вытащил его в коридор, установил на прежнем месте, наполнил водой и выпустил туда жабу. Направился в свою комнату…

— Доброе утро, Павел, — услышал он за спиной голос полковника.

— А, Кузьма Захарьевич! — смущенно улыбнулся он. — Доброе утро! Входите…

— Ого! — одобрительно крякнул полковник, оценивая образцовый порядок, царивший в комнате. — Начинаем новую жизнь? Я, Павел, не хотел бы читать вам нравоучения, но…

— Но! — перебил Родионов, приняв внезапное решение. — Тут, Кузьма Захарьевич, такие дела! Такие, доложу я вам дела, просто голова кругом… Я, Кузьма Захарьевич, кажется, нашел клад! Вернее, не кажется, а в самом деле… Я теперь многое понял, хотя и не до конца… Вот что…

— Ну и где же ваш клад? — серьезно спросил полковник, оглядывая комнату.

Пашка сунул руку под диван и вытащил мокрый узел. Бросил его на стол. Клацнуло увесисто, полнозвучно…

— Заприте дверь, — приказал Кузьма Захарьевич.

Пашка запер дверь, подошел к столу и развязал футболку. Комната озарилась, как волшебный грот…

— М-да, — задумчиво сказал полковник, перебирая разноцветные стекла. — Стало быть, в аквариуме…

— Так точно! — доложил Павел. — Я давно чуял… Как прохожу мимо, так тяга какая-то, — соврал он, сам уже веря в эту «тягу». — Интуиция, знаете…

— У меня, между прочим, тоже возникала мысль, — по-прежнему задумчиво проговорил Кузьма Захарьевич. — Давно хотелось мне запустить туда руку… Но знаете, две вещи смущали. Во-первых, слишком просто для клада, а во-вторых, вы не поверите, но жаба эта отвращала… Неужели на эту жабу и был у старухи дьявольский расчет?

— Я тоже жабы побаивался, — признался Родионов. — Подойдешь бывало, поглядишь… Нет, думаешь, потом как-нибудь, не сейчас… А ночью встал, чувство вины… Преодолел себя, и вот вам, пожалуйста…

— Надеюсь, вы не собираетесь нести это… сдавать государству…

— Еще бы! Козленкам этим… Абрамовичам…

— Правильно, — сказал полковник. — Дело следует хорошенько обмозговать…

— Кузьма Захарьевич! — голос Родионова стал почти умоляющим. — Может, вы… Я человек ненадежный. Пусть это у вас пока похранится. А потом — пополам…

— Ну пополам, не пополам… — смутился полковник.

— Пополам! — твердо решил Родионов.

— Хорошо, — сказал полковник. — Я это унесу пока. Действительно… Но, заклинаю вас, никаких самостоятельных шагов, ладно?

— Так точно! — воскликнул Павел, почувствовав вдруг душевное облегчение. — Знаете, радостно найти клад, но, честно вам скажу, радость эта какая-то жутковатая… Тягостная…

— Вот и хорошо, — полковник свернул узелок и спрятал в карман старых галифе.

Глава 6

«Князь Потемкин»

Через час позвонил Грише Белому и отвез ему один камень. На пробу.

— За деньгами, если дело стоящее, зайди после обеда, — сказал Гриша, едва взглянув на сверкающий камешек.

После обеда в приемной у Гриши встретили его два охранника в тесных штатских пиджаках, которые при его появлении сделали попытку подняться навстречу, но только чуть подались вперед, дернув одновременно головами на негнущихся коротких шеях и застыли, склонив свои лбы, приняв позы насупленных быков.

Холодная молчаливая Риточка, не взглянув на Родионова, провела его в кабинет и неслышно удалилась, плотно прикрыв за собою дверь. Глухо проворчал запираемый за спиной дверной замок.

Навстречу Родионову поднялся Гриша Белый. Лицо его было хмуро и неприветливо, две жестких складки залегли в углах рта. Белый пристально посмотрел Пашке в глаза.

— Паша, — сказал он тихо и очень серьезно, — если у тебя есть еще что-нибудь такое, то хранить это дома нельзя. Хочешь, мы сейчас возьмем хлопцев и…

— Нет, Гриша. Ничего такого у меня больше нет, — сказал Родионов. — Да и этот, ты же знаешь, я подобрал случайно…

— Нету! — куда-то в угол сказал Гриша Белый и только теперь Пашка заметил сидящего на угловой кушетке еще одного человека, совершенно ему незнакомого. Человек был укутан в темно-серый плащ с поднятым воротником, лицо его казалось обсыпанным мукою, настолько оно было неестественно бледно и безжизненно. Человек этот молча кивнул, блестнули очки с кромешно темными стеклами.

— Ты уверен, Паша? — переспросил Гриша. — Это крайне важно…

— Что ж ты думаешь, я старуху-процентщицу зарезал? Или двенадцать стульев нашел? Или…

— Не темни. Дело в том, Пашка, что камень именной… У него есть собственное имя. А толковые и ученые люди говорят так, — тут Гриша Белый снова глянул в угол и снова оттуда утвердительно блестнули очки, — так вот, толковые и очень ученые люди говорят, что он не должен быть один. Что их когда-то сразу после революции взяли целой кучей. И почти у всякого из них было собственное имя. И все эти годы, все эти семьдесят лет, их так и искали целым списком. И поверь мне, Родионов (никогда прежде Гришка не называл его Родионовым!), — этот список, все эти имена назубок знает едва ли не каждый уважающий себя ювелир. Но самое для нас с тобой неприятное, Паша…

Белый подошел к столу, налил из бутылки стакан минеральной воды и выпил залпом, кивком предложил Родионову, но тот отрицательно покачал головой.

— Самое для нас с тобой неприятное во всей этой истории, — продолжил Гриша, — это то, что мы с тобой засветились. Ты меня, что называется, подставил со своей находочкой. Я сунулся, как обычно, ни о чем не подозревая таком, и на тебе, влип как муха… Образно говоря, Паша, теперь рядом с мертвыми именами этих чертовых камней стоят наши с тобой живые… пока еще живые имена. Ты сказал, что нашел его на Арбате. Эх, Паша, Паша… — Белый укоризненно покачал головой и причмокнул. — Нашел на Арбате… Вот послушай-ка эти имена, — Гриша открыл записную книжку и стал читать: — Штернсапфир «Схимник», красный бриллиант «Златоуст», синий бриллиант «Патриарх», александрит «Цесаревич», рубин-оникс «Светлейший», жемчужины-парагоны… Изумруд «Андрей Первозванный»… И это только самые главные, Паша. Тут по мелочи еще много чего… А то, что ты мне принес, называется, к твоему сведению, так: «бесцветный бриллиант «Князь Потемкин»… Нашел на Арбате…

Он поглядел на бледнолицего в углу, тот безнадежно развел руками.

— Ладно, Гриша, — сказал Родионов, — ты, в общем-то, прав, как всегда. Я нашел их всем скопом, сразу. И знаешь где? Не поверишь. В старом дрянном аквариуме старухи Розенгольц…

Человек в темных очках ударил себя кулаками по коленям, вскочил с места и еще раз хлопнул себя ладонью по лбу:

— Федорыч! — вскричал он. — Черт меня дери! Ну как же я сразу… Разрази меня гром!

— Куда же ты, скотина, смотрел? — зло сказал ему Гриша. — Профессионал хренов.

— У меня что, время было?! — огрызнулся бледнолицый. — Контора на пятки наседала. Спасибо, успели основные пункты проверить… Потом мудак этот вперся со шкурами своими. А контора, кстати, тоже облажалась. Они там под полом все изрыли, как землееды…

— Но тут же дураку понятно, что в аквариуме…

— Вот именно, что дураку! Кто ж в аквариум может все это запихать? А разобьется, да мало ли что… И потом Фуфель был там со своей электроникой…

— Ну и что ж он, твой долбаный Фуфель?..

— Пару углов обследовал, и на Батрака напоролся, не успели предупредить… И потом период у него такой, у Фуфеля, — старая болезнь, клептомания, обострилась. Часы со всех поснимал, не мог удержаться…

— А-а, это тот… Тараканомор! — усмехнулся Пашка, припомнив визит Угорелова. — Жалко, что он не настоящий…

— Ну, ладно, — примирительно сказал Гриша, — давай, все-таки, решать дело…

— Теперь уже поздно, — перебил Родионов. — Все эти камни, все, Гриша, до единого, со всеми своими именами находятся у Филина.

Он произнес это негромко, обычным ровным голосом, но какая-то черная магия бесспорно скрывалась за этим Филином, потому что все сразу вздрогнули и замолчали, в том числе и он сам, почувствовав на лице своем ледяное дуновение, точно сама смерть медленно махнула перед его носом своим черным крылом.

— Стой! — первым опомнился Гриша и бросился к Родионову, словно пытаясь перехватить и остановить вырвавшееся страшное слово. — Повтори, что ты сказал. Ты уверен, что у Филина? Каким же образом…

— Передал с верным человеком. Еще вчера…

Гриша обмяк и опустился в кресло. Опустился на кушетку и человек в черных очках. Повисло молчание. Наконец, человек в очках кашлянул и произнес обреченным голосом:

— Федорыч, придется и «Князя» ему отдать. Иначе нам с тобой конец.

— Хрен ему «Князя»! — твердо сказал Гриша.

— Он не отцепится, Федорыч. Ты как хочешь, а я умываю руки.

— Трус! — бросил ему Гриша Белый. — Ладно, Паша. Сколько ты за него хочешь?

— Нисколько, — усмехнувшись, сказал Родионов. Ему очень понравилось впечатление, произведенное его удачной выдумкой на счет Филина, а потому он добавил: — Мне тоже, Гриша, гробовые деньги не нужны.

— Ну и проваливай! — простился с ним старый друг. — Дурак.

Родионов спустился по мраморной лестнице. «Экая палочка-выручалочка, — думал он о неведомом Филине, который нагнал страху даже на таких закаленных и пуганных людей, — хорошее имя — Филин!»

Глава 7

Слезы

Вечером того же дня они встретились у метро неподалеку от парка.

— Я подумала, что ты мне платье принес, — улыбнувшись сказала Ольга. — Ты так потешно говорил… Ну что еще за тайны, Родионов?

Как буднично все происходит, подумал Пашка, понимая, что, может быть, эта их последняя встреча и последняя ее улыбка, которую он видит. Да и как он мог поверить, что эта чудесная золотоволосая девушка способна любить его, да еще и любить просто так. Вот уж поистине, влюбленный слеп и глух…

— Платье за мной, — хмуро ответил Пашка и сглотнул комок в горле. — Платье за мной, Ольга. И туфельки с золотыми пряжками… Я все знаю, Ольга.

— Что такое ты знаешь? — удивилась она.

— Не имеет значения, — сказал Пашка и полез за пазуху. — Вот тебе мои слезы, Ольга…

И опять фраза его, которую он готовил все это утро и весь день, проговаривая ее про себя на разные лады, прозвучала в воздухе так фальшиво и напышенно, что он поморщился.

Ольга взяла из его протянутой руки плотный узелок, взвесила на ладони.

— Из аквариума? — спросила она.

— Да. Ты правильно тогда догадалась. Вот и все, — сказал Пашка. — Прощай.

Повернулся и пошел, стараясь шагать спокойно и ровно, чувствуя на себе ее взгляд. Волосы обжег морозец обиды. Пес с ней, думал он, кусая губы, пес с ней, стервой!.. Если не окликнет, значит, так оно и есть.

Он уходил все дальше и дальше, и она его не окликнула. В душе его царило полнейшее спокойствие отчаяния, но он знал, что это только пока, потом все это прорвется на волю…

Он поднял глаза и как бы очнулся, увидел, что вокруг него движется, шумит, расползается во все стороны ничем больше не сдерживаемое пространство мира, из которого вынута опора, стержень, смысл… Все вдруг потеряло стройность, слаженность, цель. Некоторые машины почему-то ехали к центру города, другие, наоборот, к окраине. Какой-то бестолковый грузовик поворачивал Бог знает куда — в переулок. А люди, хотя и мыслящие существа, вообще творили хаос — шли, торопились, сталкивались, сбивались в небольшие случайные скопления, рассыпались поодиночке. И не было никакой логики в том, что у одних были тяжелые сумки, мешки, тележки, а другие шли быстрым шагом совершенно налегке. И несмотря на это всеобщее движение, несмотря на то, что бульвар кишел народом, что улицы забиты были автомобилями, что вокруг поднимались громады многоэтажных домов — несмотря на все это Пашка так остро почувствовал странную осеннюю пустоту и прозрачность мира, словно он остался один-одинешенек на всей осиротевшей планете…

Домой теперь возвращаться не хотелось. Скоро наступят сумерки, он будет сидеть в старом кресле, не шевелясь и не зажигая света, томиться и вздыхать — он представил это живо, во всех щемящих подробностях… Нет, только не домой. Ноги сами несли его к парку, и чем дальше отходил он от метро, тем малолюднее становился бульвар.

Навстречу прошла женщина с охапкой золотых кленовых листьев.

Родионов двигался мимо церкви, пересек дорогу, даже не взглянув на светофор, и оказался среди деревьев. Свернул в боковую аллею и двинулся дальше.

В глубине парка на полянке тощая поджарая баба, ползая на коленках, рвала какую-то траву, нюхала, пробовала на зуб, отшвыривала, а кое-что перекладывала в другую руку и снова низко и близоруко склонялась над землей. Родионов приостановился, что-то знакомое почудилось ему в этой странной фигуре. И в это время с треском раздвинулись кусты, на полянку вылез старик в зеленой фетровой шляпе и крикнул:

— Ты что, птамать, тут вредишь природе? Я, птамать, собаку сейчас спущу! Ишь!..

Пашка тотчас узнал в старике своего обидчика, контролера из электрички.

То, что старик называл собакой — толстое и малоподвижное животное в куфаечке, плелось за ним, понукаемое коротким брезентовым поводком. Собирательница трав не обратила никакого внимания на грозное предупреждение старика и даже не глянула в его сторону.

— Барс! — крикнул старик, дергая поводок. — Взять ее! Куси!..

Однако Барс не двинулся с места и дергания поводка его не расшевелили. Он давно уже изжил всю свою собачью жизнь и весь этот мир его абсолютно не интересовал.

Парк горел в закатных лучах солнца. Он был пронизан светом насквозь. Женщина поднялась, злобно глянула на старика, и Родионов признал в ней давнюю свою посетительницу, ведьму шестнадцати астралов. Она двинулась с полянки, и Пашка кинулся к скамейке, повернулся к ней спиной, затих и съежился.

Снова затрещали кусты рядом с Пашкой, и оттуда выбрался старик с собакой.

Заметив замершего у скамейки Родионова, старик внимательно и подозрительно уставился на него колючими глазками.

— Ты кто таков, птамать? — задиристо и недружелюбно спросил он. — Тоже топтать землю пришел?

Вопрос прозвучал отчасти философски и Пашка немного развеселился. А что, подумал он, если рассказать все-все этому дедку, да серьезно, да с полной душевностью, как на исповеди?..

— Я, дедушка, люблю природу. Я не враг, я — друг, — заговорил он тем тоном, каким, должно быть, начинал свои объяснения с туземцами Миклухо-Маклай.

— Ты мне, птамать, зубы не заговаривай! — тотчас раскусил его умный старик. — Друг он… Кто таков, я спрашиваю?

— Я, батя, как сказать… — задумался Павел, пытаясь определить, кто он таков. — Человек.

— Вижу, — согласился старик, внимательно оглядев его с ног до головы еще раз. — Внутри ты кто таков?

— Грешник, — сказал Родионов первое, что пришло в голову.

— Все грешники, — не принял ответа старик.

Разговор начинал развлекать Павла.

Они стояли друг против друга — маленький ершистый старичок с собакой, в шляпе, сбитой на затылок, и Родионов Павел, сочинитель. Старик был смел и напорист, вероятно, надеялся на свою собаку, в случае, если незнакомец начнет задираться. Родионов стоял выпрямившись перед ним почти по стойке «смирно» и размышлял, как ответить старику на вопрос, кто же он внутренне. На вопрос, который давно мучил его самого.

— Мне грустно, отец, — сменил тон Пашка, но старик мгновенно поставил его на место:

— Работать иди! Птамать!..

— Да что ж вы все «птамать, птамать»? — обиделся Родионов.

— Не знаешь, кто таков, а ходишь! — с укоризной произнес старичок. — Зря землю топчешь.

— А вы, верно, тут работаете? — догадался Павел. — Завхоз парка? Начальник аттракционов? Хозяин «чертова колеса»?

— Врешь! — с досадой отмахнулся старик. — Ладно. — тон его неожиданно смягчился. — Вижу, кто ты таков. Пустомеля. Не трепала тебя жизнь, парень…

— Меня девушка разлюбила, отец, — пожаловался Родионов. — Как же это «не трепала»?

Старик внимательно поглядел на него, подумал и сказал:

— Тебя разлюбила, у меня умерла. Есть разница? Разлюбила, опять полюбит. Не она, так другая. Не другая, так третья.

— Не третья, так четвертая, — грустно продолжил Родионов.

— Не четвертая, так пятая, — не замечая его иронии, добавил старик. — Баб много. А вообще-то говоря, лучше б их совсем не было. От баб один обман и тягота. Баба, она жизнь заедает. Из кривого ребра Бог жену создал. Хорошо, если дети нормальные. А то выросли и сами по себе, как чужие человеки, птамать. Россию продали… Э-хе-хе. — покачал он головой. — У тебя жизнь впереди, а ты кислый ходишь. Радуйся! — приказал он, повернулся и пошел прочь, утаскивая за собой свою собаку.

— Скажите, пожалуйста! — крикнул Павел вдогонку.

— Ну? — обернулся старик и глаза его снова стали колючими.

— Можно ли назвать вашу шляпу цвета бутылочного стекла?

— Никак! — ничуть не удивившись дурацкому вопросу, отрезал старик. — Причем тут шляпа и бутылка, сам понимай!

Разрешив таким неожиданным образом свои сомнения, Родионов долго глядел вслед уходящему чудному старику, затем тоже побрел из парка.

— Постой-ка! Эй! — услыхал он внезапный окрик и оглянулся.

Давешний чудной старик спешил его догнать, собака нехотя тянулась за ним на натянутом поводке. Старик в досаде отмотал с руки поводок и бросил его на дорожку. Собака тотчас прилегла, вытянув лапы и опустила на них равнодушную морду.

— Постой-ка, — повторил старик. — Вот я тебе сейчас кое-что покажу. Ты вот спрашивал, кто я… — бормотал он, вытаскивая из внутреннего кармана своего допотопного френчика коричневый плоский бумажник и бережно открывая его. — Вот я тебе сейчас и покажу, сейчас покажу-у… — почти с угрозой обещал он.

Было заметно, что старик сильно волнуется. Пальцы его дрожали и никак не могли извлечь из бумажника нужный документ.

— Хозяин «чертова колеса», по-твоему? — обиженно приговаривал он, роняя на дорожку зеленую книжечку. Нагнулся было поднимать, но махнул рукой и снова занялся бумажником. Наконец, извлечена была пожелтевшая тонкая газетка. Старик принялся ее разворачивать, но пальцы его по-прежнему дрожали и он протянул сложенный прямоугольничек Родионову.

— Сам, сам разверни, ты проворней, моложе… Только осторожнее, птамать, не разорви, гляди!..

Родионов принял из его рук сложенную газету, бережно развернул ее. «Забайкальский пограничник», прочел он.

— А вот угадай, где там я, — нервно дергая головой, словно бы подмигивая, попросил старик, присел и, не отрывая взглядя от Пашкиного лица, слепо стал шарить рукой по асфальту, нащупывая свою зеленую книжечку.

— Не перевертывай, не перевертывай! — закричал он. — Там я, на первой странице… Эх, птамать, какой недотепа!

Старик ткнул пальцем в тусклую фотографию, размещенную под самым заголовком. У полосатого пограничного столба, подправленного ретушером, стоял молодой солдат с биноклем в руках. Рядом с ним сидела овчарка с бдительно поднятыми ушами. Фотография была похожа на плакат. Пашка вспомнил, что точно такой же плакат висел у них в детдоме в пионерской комнате. Там тоже пограничник в зеленой форме точно так же стоял у столба и вглядывался во вражью даль. Он даже написал стихотворение про этого пограничника, которое начиналось словами «На посту пограничник стоит…», а дальше слова забылись. Но в эту минуту живо вспомнились Пашке его тогдашние чувства — и о стране, что бережет его детство, и о коварных врагах. И о том, что Родина — самая большая и сильная страна на свете…

— Узнаешь? — спросил старик, сбросил с головы шляпу и провел рукой по редким слипшимся волосам.

— Как не узнать? — пожалел его Родионов. — Если б еще фуражку надеть сейчас, то сходство несомненно…

— Фуражку моль поела, — вздохнул старик. — А баба-дура возьми и выкинь на помойку. Я потом искал, да хрен ее найдешь, фуражечку-то… Вот шляпу приискал.

— А собака, поди, сдохла, — задумчиво сказал Пашка. — Фотография старая.

— Фотография сорок седьмой год, — уточнил старик. — А собака, что ж… Конечно, сдохла уже. Я ее Цыбукину оставил. Где теперь, не знаю. Я, брат, хороший был пограничник. У меня глаз зоркий был. Зорьче меня в роте не было. Уж на что Цыбукин был зоркий, а сам мне признался, когда я в дембель уходил: «Зорьче тебя, говорит, Паша, в роте нет. Уж на что, говорит, я зоркий, а против тебя как крот против орла». Это он, конечно, ради дружбы так сказал мне на прощанье… Я на четырнадцать километров видел. — пояснил старик. — Я и теперь довольно зоркий, но уж не то…

— Теперь и границы вашей нет, наверно, — сказал Родионов, возвращая газету. — Все границы сломаны.

— Эх, не остался я на сверхсрочную! — сокрушенно вздохнул старик. — Они у меня сломали бы, птамать! Я, брат, присяге верен! Ну прощай! А по девке не горюй, найдешь девку. — пообещал он. — Найдешь, да сам после и жалеть будешь, что нашел. Как звать-то?

— Павел, — сказал Родионов, пожимая старику руку.

— Ну вот видишь, — сказал старик и подмигнул. — Не горюй, тезка…

Родионов бродил по темнеющему парку, чувствуя, что в душе его прибавляется света и грусти, но отчего это происходило, определить так и не смог. Как-то само собою, само собою…

Поздно ночью зазвонил телефон.

— Родионов, — весело сказала Ольга. — Твои слезы вода. Это всего-навсего стразы. Подделка. Но очень тонкая. Не расстраивайся…

Родионов, не дослушав, положил трубку.

Он долго стоял в кругу света от настольной лампы, глядел остановившимися зрачками в темное окно и все никак не мог решиться выйти из этого круга и шагнуть во внешнюю тьму. Потом накинул на плечи куртку и пошел, куда глаза глядят, оставив дверь комнаты распахнутой…

Глава 8

Карлики

Всю неделю ему снился один и тот же сон, настолько перепутавшийся с реальностью, что даже когда он просыпался, кое-какие ошметки этого сна все еще продолжали бродить и блуждать по квартире.

Карлики, проклятые вездесущие карлики!

Вот они подсаживались к столу, хватали своими маленькими лапками налитый стакан, молодецки выпивали его одним глотком, верещащими голосами ввинчивались в задушевный разговор, перечили, обижались. Моряк отмахивал их небрежным движением кисти и тогда два карлика с дробным топотом убегали из реальности, пропадали в дебрях клубящегося Пашкиного сознания.

Родионов, покачиваясь, брел в туалет, но едва он нащупывал дверную ручку, как дверь с пугающей неожиданностью сама собою распахивалась и оттуда вышмыгивал проворный карлик, прятался на кухне.

Тьфу ты! — отплевывался Пашка, долго и тщательно мыл руки, а когда выходил из ванной комнаты, снова поневоле вздрагивал, видя как две круглоголовых фигурки, взявшись за руки, убегали от него по коридору. В таком виде они встречались Пашке чаще всего, бегали связкой, как-будто срослись ладошками. Родионов возвращался в ванную, чтобы отдышаться, долго мочил затылок под струей прохладной воды, вытирался синим сатиновым халатом, но наваждение не проходило. Снова слышались ему верещащие голоса, копытный топоток, но он упрямо, превозмогая страх, шел на эти пугающие голоса, понимая, что поддаваться наваждению не следует, нужно решительно преодолевать растущую тревогу, иначе бесы одолеют окончательно…

Несколько раз порывался Родионов сбежать из этого страшного дома, но все попытки заканчивались одинаково — опять на рассвете отрывал он тяжелую голову от угрюмой лагерной телогрейки с прожженным рукавом, брошенной на тюфяк, видел все то же серое утро, и не догадывался, что на самом деле утро ясное и солнечное, что это только многолетняя сажа и копоть, накопившаяся на стеклах, превращает радостный и солнечный мир в мрачную депрессивную муть.

Он обводил глазами стены со стершимися обоями, залатанные обрывками газет и плакатов, и опять видел кривой диван в углу, на котором кто-то тяжко, с постанываниями и всхлипами, дышал. Дышал, значит жил…

Родионов поспешно закрывал глаза, чтобы не оскорблять взгляда мерзостью запустения, но и с закрытыми глазами видел все те же серые стены, тот же обитаемый диван, но прибавлялось еще кое-что, а именно — чьи-то мертво свесившиеся ноги в стоптанных кроссовках, с такой трезвой ясностью поворачивавшиеся из стороны в сторону, что он, пронзенный электрическим ударом испуга, вздрагивал и спешил открыть глаза. Удавленник пропадал бесследно, но долго еще покачивался обломок желтой люстры, примагничивая к себе Пашкин взгляд. И такая погибельная тоска теснила грудь, что забывалась напрочь тошнота и головная боль, и если бы не эти ноги в кроссовках, то Родионов снова закрыл бы глаза, свернулся калачиком и провалился, спрятался от всего белого света.

Потом скрипнули вдруг пружины дивана и, приглядевшись, Павел увидел, как сосед его, стуча коленками по полу, что-то нашаривает в темноте под диваном.

— Ты чего? — испуганным шепотом крикнул Родионов.

— Палианты! — шепотом же отозвалась темнота.

— Что палианты? — вздрогнув, спросил Павел.

— Палианты ищу… Раскатились…

Павел обо всем догадался и опустил голову, не сводя, однако, настороженного взгляда с человека, у которого раскатились какие-то, ведомые лишь ему одному, страшные «палианты».

Иной раз и зарезать могут из-за «палиантов».

Человек повозился в темноте, удовлетворенно хмыкнул и снова забрался на диван. Нашел, с облегчением подумал Родионов.

Снова установилась неподвижная глухая тишина.

Нервы его визжали в ночном безмолвии.

Какая-то неспокойная ночная муха начинала вдруг подавать зовы бедствия, пытаясь рывками разорвать невидимую паутину. Жужжание ее раз от разу становилось все натужнее и басовитей, все длиннее были паузы, во время которых она молча копила силы для нового безнадежного рывка. Яко грешник, выпутывающийся из бесовских сетей, подумал Родионов.

Потом опять со всех сторон навалилась тишина. Он лежал, прислушиваясь, и это полное отсутствие звуков теперь раздражало еще больше, хотелось, чтобы поскорее муха подала свой сигнал и прекратилась мука бесплодного ожидания.

Что-то тяжко, с предсмертной судорогой всхрапнуло и забилось на кухне. Карлики душили лошадь.

Холодильник, догадался Родионов, вытирая с шеи мгновенно выступивший холодный пот…

На рассвете ожила несгибаемая муха, безнадежно запутавшаяся в дальнем углу в паутине. Замолкала на секунду и снова жужжала, жужжала, жужжала… Теперь хотелось тишины.

Карл у Клары украл кораллы, думал вдруг Родионов о произнесенной вчера фразе. А карлики обиделись на эти слова его и убежали. Они обиделись, карлики-то…

Не было ни сна, ни покоя, беспощадное чувство громадной непоправимой потери, смертного греха, личной вины перед всем человечеством не давало ни на минуту расслабиться, перевести хотя бы дух. Не было ничего страшного, говорил сам себе Родионов, никого не убил, не предал, не украл… Но невидимая рука соскребала предлог «не» — и оставалось голое, с увеличившимися обвинительными пробелами: — убил — предал — украл…

Человек на диване замычал и сел, обхватив взъерошенную голову руками, стал мерно раскачиваться из стороны в сторону, подвывая.

Кающийся волк, подумал Родионов, театр мимики и жеста. Закрепощенного тела…

А-а, вспомнил он, это тот… как же его… тоже несколько суток не может отсюда вырваться. Все хвастался женой и детьми, а домой не звонит, боится, бедолага. И тут по крайней мере треть греховной тяжести сама собою свалилась с плеч Родионова и перелегла на плечи… да как же его… Комаров, вспомнил наконец он фамилию горюна. Не один я такой на свете, утешался Родионов, глядя на сокамерника, плечи которого клонились ниже и ниже, словно и в самом деле легла на них часть Пашкиных грехов. Родионов невесело улыбнулся.

Поражала примитивность ситуации, идиотская простота двухходовой схемы той ловушки, в которую они угодили. Чего проще, встать и уйти отсюда, только и всего. Сейчас моряк снова принесет водку, надо выпить одну рюмку. Одну, Родионов! Похмелиться и тотчас уходить. Немного разожмется грудь, потеплеет на сердце. Это единственный узкий просвет, несколько спасительных минут, когда можно вырваться, уйти. Вчера был такой момент, и позавчера… Но как-то незаметно выпивалась и вторая рюмка, коварная, потом почему-то сразу и третья. А потом уже, после четвертой и пятой приходила мысль — а хорошее это все-таки дело, вот так сидеть с друзьями. Люди-то все славные, душевные, жалко их бросать одних в этом логове. И моряк, родимый ты мой человече! — запевал неожиданно, сжав зубы и поигрывая желваками, тряхнув головой:

Вечер чор-рныя брови насопил,

Чьи-то кон-ни стоят у двор-ра…

Запевал моряк, по фамилии Игорь Тюленев, подперев ладонью щеку и прикусывая зубами фильтр дымящейся сигареты.

Не вчера ли я мол-лодость пропил…

Это уже Комаров, опередив всех на целый такт, вступал дурным громким фальцетом, взмахивая рукою, будто сметая жизнь свою со стола.

Разлюбил ли тебя не вчера, —

Подтягивал Родионов и сладкая слеза копилась у переносицы.

Эх, Ольга, Ольга…

Посреди песни в комнату, взявшись за руки, врывались два карла из давешнего кошмара, но они уже не пугали Родионова, он уже почти привык к их неожиданным появлениям и исчезновениям. Карлики принимались разливать по рюмкам и чашкам водку. Пение на секунду прекращалось, торопливо выпивалась эта водка и, не восстановив еще дыхания, Комаров, всплеснув руками, снова опережал всех:

Наша жизнь, что былой не была-а…

И после общего дружного вздоха, все вместе, кто схватив себя за голову, кто с искаженным от отчаяния лицом, всею мимикой, всеми мышцами лица участвуя в песне, а карлики даже положив лапки друг дружке на плечи, лаяли протяжно изо всех сил:

Гал-лав-ва ль ты моя! Удал-лая…

И уже глухо, рыдающими голосами добивали свою неудавшуюся забубенную жизнь:

До чего ж. Ты меня. До-вела…

Несколько мгновений стояла тишина, а потом Комаров, самый робкий и пугливый из всех, став после выпитого самым решительным и храбрым, хватал бутылку со стола и размашисто, расплескивая кругом, разливал остатки. Поднимался оживленный гам, бессвязный взволнованный разговор.

— Что жена! Баба!.. — плевался Комаров. — Волк собаки не боится, только лая не любит…

— Молодец! — хвалил моряк Тюленев. — Вот это по-мужски, это по нашему…

— За борт! — стучал по столу Комаров так, что подпрыгивали чашки.

Криво усмехалась хозяйка квартиры, затягиваясь окурком «Примы» и прищуривая слезящийся от дымка глаз. Тощая, с выбитыми клыками была похожа она на чуму. Ее так и звали — Чума, и сколько ни допытывался Родионов, настоящего ее имени он так и не узнал.

— Моряк, с печки бряк… — тихо ворчала Чума.

— Самая крепкая дружба — у моряков! — возражал ей Тюленев.

Ольга, Ольга, Ольга…

Время от времени появлялись здесь новые люди, похожие друг на друга, появлялись и снова исчезали. А однажды утром, войдя в эту комнату, Павел увидел лежащего у стола человека с разбитым в кровь лицом, которому моряк вливал водку прямо из горлышка, приговаривая ласково:

— Пей, малыш, пей… Ошиблись мы. Так что, извини… Пей, малыш…

Удивительное дело, за эти несколько дней, проведенных ими безвылазно в тесной квартире, все заметно поистрепались, поплюгавели и осунулись, один только моряк с каждым днем все больше наливался багровой силой, мордел и расцветал. Никому не удавалось увидеть его спящим, с каждым днем он становился все более энергичным. Его организм быстро справлялся с отравой, перерабатывая ее в здоровый цветущий багрянец щек.

Волосы его жили отдельно, казалось, они пошевеливаются на свежем ветру, у всех же остальных они, потеряв блеск, вяло сбились в сосульки, в серые, потные прядки шерсти. Накануне моряка тряхануло током, когда он на спор сунул пальцы в розетку. От этого густая шевелюра наэлектризовалась, встала дыбом на затылке и висках и стояла так все эти дни, ничем нельзя было пригладить и уложить ее на место.

— Самая крепкая дружба у моряков! — снова стучал кулаком Тюленев по столу. Падали на бок стаканы и чашки.

— Моряк, с печки бряк! — острил и хохотал над шуткой человек с разбитым в кровь лицом, и тогда моряк медленно вставал, разминая пальцы и грозно сдвигал брови к переносице…

Замечалось вдруг, что выпивка закончилась, и моряк снова пропадал в пространстве, впрочем, ненадолго.

И еще один день молнией вспыхивал и сгорал, наступало новое утро…

Глава 9

Ласковая баба

Комаров в трусах до колен подошел к окну и перетаптываясь на клейком как пластырь линолеуме, стал наливать воду из графина в стакан. Набулькал, поглядел на свет и снова поставил нетронутый стакан на подоконник.

— Н-не могу-у! — хрипло и безнадежно провыл и сел на диван.

— В чем дело? — не понял Родионов.

Тот поднял голову, удивившись, что кто-то еще находится в комнате.

— Там кто-то сидит. Существо… Я наливаю, а оно приговаривает: «Быть-быть-быть-быть…» А зачем мне быть?.

— Молчи, — оборвал Родионов. — Пей свою воду и пойдем сдаваться.

— Да. Пора. Сдаваться, — согласился Комаров. — Пока моряк ушел. Или… Может, слушай, по рюмочке, а потом уже?..

— Нет, брат. Так нам отсюда никогда не выбраться. За мной!

Они, стараясь не шуметь, вышли в полутемную прихожую. Комаров завозился с дверью, ища в задвижку. На кухне кто-то невнятно бубнил, за мутной стеклянной дверью вильнуло аквариумное движение. Это карлики, догадался Родионов, все еще не разобравшись до конца, есть они или приснились ему, эти спивающиеся циркачи.

Комаров засветил спичку и присел на корточки. Да, решил Родионов, есть. Замок был врезан как раз под рост карликов, в полуметре от пола.

Комаров зажег еще одну спичку и снова сомнения охватили Родионова — весь косяк снизу доверху был совершенно изуродован и измочален, словно он долгое время служил подставкой для рубки дров. Огромные острые щепы искалеченного бруса торчали по всей длине косяка, только в самом низу, как раз в полуметре от пола, оставалось местечко, пригодное для крепления замка. Так что карлики были ни при чем.

Комаров тяжко хрипел бронхами, возясь с замком, наконец справился с завизжавшей дверью, и приятели на цыпочках покинули пьяную квартиру. Все время, пока они осторожно спускались по лестнице, Родионов решал для себя неразрешимый вопрос о карликах, но едва только они выскочили из подъезда на солнечную улицу и вдохнули полной грудью — тотчас стал рассыпаться как мираж оставленный за спиною страшный дом. И Родионов быстро зашагал прочь, не оглядываясь. Через десяток шагов его догнал отставший Комаров.

— Сань, — дернул он Пашку за локоть. — Слышь, Сань? Нельзя так. Не по-людски получается…

— Что не по-людски? — не понял Родионов.

— Сань, давай по пивку. Не по-людски так вот домой идти…

— Ладно, — поколебавшись мгновение, согласился Пашка, оглядел с ног до головы понурую ссутулившуюся фигуру Комарова. — Действительно, не по-людски.

— Не по-людски-и… — с подвывом твердил тот.

Родионов пошарил по карманам, нашел несколько смятых тысяч. На пиво хватало.

И это солнечное утро, так невинно начавшееся в пивной, постепенно и нечувствительно переродилось в сумбурный, крикливый день. Неведомо откуда нашлись вдруг деньги, и шаткий столик на длинной ноге облепился новыми знакомыми и приятелями, придвинут был вскоре и второй столик…

— Старик, как выйти из этого запоя? Как? — домогался Пашка, положив руки на плечи седенького иссохшего дедушки, похожего на монастырского послушника, который глядел на всех светлоголубыми, удивительно ясными глазками.

— Не могу сказать, Саня… — честно признавался старичок, терзая деснами сухую рыбину. — Тридцать лет пью, ни разу не выходил. В натуре, не знаю. Пей, Санек!

К вечеру деньги иссякли.

— Ко мне, Саня! — решительно и уверенно предложил Комаров. — Деньги, плевать!.. Не на то казак пьет, что есть, а на то, что будет. У бабы моей наверняка есть что-нибудь… Она баба у меня добрая. Ласковая, — уговаривал он сомневающегося Родионова. — Примет за милую душу, поедим хотя бы… Закусим. Картофеля нажарим. Она, Сань, гостей любит, любит гостей-то… Как гостя не любить? Гость святое дело, — бормотал Комаров, ведя по лестнице упирающегося Родионова.

Когда дверь широко распахнулась и Пашка глянул на ласковую бабу, ноги немедленно понесли его вниз, вниз, вниз по изломанной крутой лестнице. Одинокий аплодисмент прозвучал наверху и Родионов прибавил шагу. И еще один аплодисмент — и снова наддал Пашка ходу.

В конце переулка нагнал его Комаров, некоторое время шли быстро и молча.

— Ничего, ничего, — заговорил Комаров. — Сейчас вот завернем вот сюда, — он ввел Пашку в железные широкие врата.

— Тут я сторожем, — объяснил Комаров, — стройку стерегу. Стоп. Вот что, Саня. Я тебе, Сань, жесть отдам. Отличная жесть, цены нет. Тебе бесплатно! — заметив слабое сопротивляющееся движение, предупредил он. — Вместе донесем. Далеко живешь?..

— С километр, наверно, отсюда, — вяло соображал Родионов. — На кой мне эта жесть? Куда я ее дену?

— Загонишь, Саня! — горячо зашептал Комаров, беспокойно озираясь. — Возьмем листа по три, только скрутить надо…

— Воровать грех, — Опомнился вдруг Родионов. — Тюрьма же…

— Э-э, грабь награбленное! — успокоил Комаров.

Они долго сворачивали в тугие трубы вырывающиеся и взвывающие листы, перевязывали их проволокой, и все это время Родионов думал: «Зачем?» — но сил сопротивляться напору ставшего вдруг энергичным и бодрым Комарова не было.

Сдавленно крикнув от напряжения, он взвалил на плечи страшную тяжесть громадных и жестких труб. Жилистый Комаров уже проворно выбегал из ворот, мелко семеня на кривых воровских ногах. Со спины похож он был на узбека, несущего в свой дом свернутый бухарский ковер… Трубы то клонили их вперед и тогда они бежали на полусогнутых ногах, пытаясь выровнять положение, то вдруг начинали заваливать на спину, то тянули к обочине. Друзья упрямо двигались по вечерней улице. То и дело они сталкивались, бились в стены, высекая искры из штукатурки. Родионов вышел вперед, прокладывая дорогу через дворы, где собаки, увидев качающиеся горбатые фигуры, рвались с поводков, а примолкшие пенсионеры долго и подозрительно глядели вслед.

Онемели плечи, ноги мелко дрожали в коленках, когда они с хрипом взобрались на горб моста. Где-то за спиной взвыла милицейская сирена, и они пригибаясь, тяжко поскакали к спасительной арке ближнего дома. Свалили с плеч железо, закатили в кусты и присели в детском теремке на низенькую неудобную скамеечку.

— На хрена мне эта жесть? — отпыхавшись, горько сказал Родионов.

— Бизнес есть бизнес, Сань, — возразил Комаров. — Далеко еще?

— Метров триста…

— Дотащим… — Комаров помолчал. — Я, Сань, у тебя перекантуюсь пару ночей…

— Исключено. Теща с ночной придет, даст жару, — поспешил солгать Родионов.

— Теща? Уважаю… Ладно, пойду объект сторожить, — решил Комаров. — Там, кстати, работы непочатый край. Таскать, как говорится, не перетаскать… Ну, давай, последний бросок…

К счастью, в доме все в этот час находились в своих комнатах. Стараясь действовать по-возможности тише и все-таки едва не снеся аквариум, они пробрались к Родионову и свалили трубы у стены под окном. Комаров попрощался и пропал навеки.

После его ухода Пашка, не раздеваясь, рухнул на диван и провалился в темную бездну.

Часть пятая

Глава 1

Повесть моя окончена

С утра в доме было неспокойно.

Беспрерывно лаял заливистый пуделек Стрепетовой, слышались отрывистые крики и топот ног…

Пошатываясь и зевая, Родионов вышел в коридор, узнать в чем дело.

Бледный скорняк, едва не сбил его с ног, но при этом даже не заметив Пашку, пробежал в свою комнату и яростно захлопнул дверь за собой. Хлопнули дуплетом еще две двери в том конце коридора, где находился злополучный старинный буфет.

Чернокнижник Груздев, никак не отреагировавший на приветственный кивок Родионова, сгорбатившись пробежал мимо и укрылся у себя.

Грозно молчала дверь полковника.

Юра Батраков, включив на полную мощь кран, шумно пил на кухне воду.

— Из-за вещи повздорили? — дождавшись, когда Юра оторвется от хлещущей и брызжущей струи, спросил Родионов.

Тот слепо глянул на Пашку и снова припал к воде.

По квартире змеились линии напряжения.

Битва за собственность.

Он увидел эти расходящиеся линии — изрытое свежими воронками поле боя, дымящиеся останки разбитой техники, контуженную оглохшую тишину отгремевшего артналета, полегшую ничком пехоту, подметки солдатских сапог…

Родионов грустно усмехнулся и покачал головой…

— Ольга твоя уехала, — сказал Юра, вытирая губы рукавом.

— Вот как? — сказал Пашка, все еще продолжая усмехаться.

— Уехала, — повторил Батраков, — пока ты болтался невесть где… Да ты не переживай, через месяц вернется. Съемки какие-то. Я не вник…

— Съемки, съемки… — повторил Родионов. — Стало быть, съемки… Ну что ж, тем лучше, Юра. Спасибо…

— Да не переживай ты так! — внимательно поглядев в лицо Пашке, сказал Юра. — А мы тут сильно переругались. Мне эта рухлядь на фиг не нужна, но принципы-то надо соблюдать! Совесть-то надо иметь!..

Родионов, не дослушав, пошел к себе.

Он до самого обеда провалялся на диване, глядел в потолок.

Потом поднялся и поехал в редакцию, чтобы подать заявление об отпуске.

У него теперь оставалась последняя защита от мира. Его неоконченная повесть. Вечером того же дня он расчистил стол, положил перед собой стопку чистой бумаги, задумался…

«Любовь моя! Любовь моя!» — начал Родионов, снова задумался и еще раз написал: «Любовь моя!»

Так сидел он довольно долго с перехваченным дыханием, с тупым лицом и писал, писал эти два слова. И скоро одна страница кончилась, он начал другую, а потом незаметно для себя и третью. И все не мог остановиться, замолчать. «Любовь моя!» — выстраивалось в ровные красивые ряды, но ему казалось, что они еще недостаточно красивые и ровные, что в этом-то и заключается весь ужас и вся беда… Он писал и писал, стараясь изо всех сил. На рассвете кончилась паста в шариковой ручке, и он опомнился…

В первые дни после отъезда Ольги он довольно трудно входил в нормальный рабочий ритм, подолгу сидел за столом, вычерчивая завитушки и орнаменты, а когда приходил в себя, не мог вспомнить, о чем были его блуждающие думы. Единственно, что можно было сказать определенно, это то, что они были пусты и грустны.

И все-таки за этот месяц он сделал больше, чем за весь предыдущий год. Правда, год этот был изъеден длинными перерывами, когда он не мог без отвращения глядеть на стол, на котором праздно пылилась пишущая машинка, а вся поверхность стола постепенно заполнялась посторонними вещами — книгами, чашками, монетами… Надолго застывал там отдолженный у бабы Веры утюг, сломанный приемник, который приносила починить профессорша Подомарева, оставленная Юрой пустая пивная бутылка, словом, весь тот бытовой сор, что уже не умещался на подоконнике, переползал на стол, разрастался и постепенно теснил, заваливал собою заброшенные рукописи.

Но приходил срок, когда все это сметалось решительной рукой и Родионов добросовестно отсиживал свои тихие ночные часы в почти бесплодных муках творчества. Марал бумагу случайными заметками, придумывал сценки и диалоги, но как-то все это не связывалось, не сцепливалось, а наоборот, оттталкивалось друг от друга, как две половинки магнита, соединяемого неправильно.

У него накопилось за этот год порядочно такого разрозненного материала, что-то брезжило, прорисовывалось смутно и неясно. Порой казалось, что труд его бесполезен, что все это никогда и никак не сможет сойтись в единое целое… И только в ту удивительную ночь, перед первой встречей его с Ольгой, все стронулось с мест, само собою стало двигаться, склеиваться, соединяться. И оказалось, что почти все, что он написал, набросал торопливой рукой, собрал от случая к случаю, вдруг пригодилось для дела. Щелкнули половинки разбитого магнита и сошлись точно и плотно, разлом к разлому.

Уже знал и испытал Родионов то впечатление, что остается после только что прочитанной хорошей книги, хотя она еще не была им написана. Она уже звучала в нем и оставалась самая малость — перевести этот звучание в простые буквы и слова.

Постепенно он втянулся в работу и наконец перепечатал повесть набело. И перечитывая ее, подивился тому, что все сцены, все случаи, взятые им из реальной жизни, подслушанные, подсмотренные, получились бледнее и слабее тех, что появились сами собою, ниоткуда, выдумались.

Он мало спал все эти дни своего отпуска, почти ничего не ел, кроме булки да молока, но и то машинально, между делом, понимая, что надо же человеку есть хотя бы пару раз в сутки. Он принуждал себя ложиться спать не позже трех часов ночи, хотя спать ему совершенно не хотелось, и легко вставал в шесть утра, совершенно бодрый, с ясной головой, точно зная, что и как ему нужно делать сегодня. И ни на минуту не отпускала его тоска по Ольге, ничем не могла наполниться сосущая пустота под сердцем. И тогда он всерьез задумался над тем, что в основе всякого творчества лежит не опыт, не обилие впечатлений, а прежде всего чувство утраты…

И еще поразила его расточительная щедрость природы, которая разом дала ему столько душевных и нервных сил. Чем больше он их тратил и транжирил, тем обильнее питала его высокая и чистая энергия. Прежде на работе в редакции он невольно старался отмежеваться от чужих рукописей, поберечь себя, потому что по опыту знал, что большинство произведений неизвестно как, но высасывают у него силы. К вечеру он бывал совершенно обессиленным и оглушенным, неосторожно начитавшись тяжелой и глинистой прозы, что копилась и копилась в отделе. Проза эта в массе своей была безнадежна и бездарна, а всякая бездарность имеет одно главное и определяющее свойство — ничего не отдавая, отнимать у людей, высасывать, душить и пить чужую жизнь.

Но теперь, когда отпуск закончился, Родионов, выйдя на работу, с головою погружался в каждую приходящую рукопись, не боясь за себя. И с удивлением обнаружил, что от этого сочувственного внимания чужие рукописи пытаются отвечать ему взаимностью. Так, может быть, хорошеет от знаков внимания некрасивая, нескладная женщина и в ней появляется неожиданно грация, легкость и плавность движений. Теперь Родионов гораздо терпимее и сочувственней относился к своим посетителям, понимая, что в тяге к письму есть нечто, что превыше человека, болезненное, ущемленное, неизлечимое.

Родионов торопился закончить повесть к возвращению Ольги. Постепенно ему стала мешать одна практическая мысль — куда потом все это пристроить, где напечатать, и как прозвучит его повесть на людях. И этот практический вопрос решился вдруг сам собою, на удивление просто. Старый знакомый, зайдя на минуту в редакцию, мимоходом поинтересовался, нет ли у них подходящей прозы для одного крепкого коммерческого издательства? Издают на отличной бумаге, с иллюстрациями, платят прилично.

— Как не быть? — сказал Родионов. — Есть одна отменная повесть о любви.

— Для массового читателя?

— Для самого массового! — заверил Родионов.

— Когда дашь? Надо быстро…

— В понедельник, — пообещал Родионов, хотя повесть лежала уже у него на столе, под рукой.

Она была закончена накануне, но он не мог так вот просто разлучиться с ней. Впереди были выходные дни. Родионову хотелось всласть напрощаться с родимым своим детищем.

«Повесть моя окончена», — прошептал он про себя, когда приятель ушел, и что-то печальное послышалось ему в этих словах: «Повесть моя окончена…»

Но не из-за этих же филологических тонкостей так смятена моя душа, подумал он.

Глава 2

Сестра Филина

Все мыслимые сроки давно вышли.

Прошла неделя, вторая, с того дня, когда она должна была вернуться, а она все не звонила и не звонила.

И еще одна неделя…

Нужно было немедленно что-то делать, предпринимать какие-то обдуманные и целенаправленные шаги, потому что просто так сидеть и ждать, когда она наконец объявится, не было сил.

Прежде всего он попытался окольными путями выведать у Кумбаровича адрес того самого треклятого «театра раскрепощенного тела». Но, к его удивлению, Кумбарович растерянно развел руками:

— Что это еще за театр такой, Паша? В первый раз слышу…

— Да как же в первый раз? Мы же с тобой говорили о нем в буфете. Ты еще восторгался, что не просто, мол, голые девки, а творческий полет…

— Что-то такое помню смутно… Но, Паша, я же просто пошутил. Я исходил из названия. Игра, так сказать, воображения… Я ведь, Паша, шестнадцать лет женат. Сам понимаешь, что живу, в основном, за счет воображения. А название, конечно, зазывное, что-то есть в нем, — Кумбарович прищелкнул пальцами.

Продолжать разговор не имело смысла, и Родионов, не простившись, ринулся в самостоятельные поиски.

В городском отделе культуры никаких концов «театра» тоже не сыскалось.

— Вы знаете, теперь их столько расплодилось, что мы просто не в состоянии уследить… И потом… — востроносая энергичная заведующая на секунду задумалась. — Судя по названию, это может быть и не имеет к нам прямого отношения. Может быть, это просто какая-то фирма по организации досуга. Скажем так, для состоятельных господ. В таком случае вам вряд ли удастся что-либо выяснить, но… Постойте, куда же вы? — крикнула она вдогонку убегающему Родионову.

Вечером Родионов позвонил Сагатову Всеволоду Арнольдовичу.

Пришлось долго, очень долго объясняться, прежде чем тот понял, кто такой Родионов.

— А-а! — воскликнул Всеволод Арнольдович. — Так это вы!.. Ну, так как вам мой труд?

— Превосходно! — сказал Родионов. — Превыше всех похвал, а потому не будем вникать в подробности… Вы не могли бы…

— Постойте! — перебил Сагатов. — Для меня очень важны подробности. Именно, самые мельчайшие, микроскопические подробности… У меня как раз есть пару часиков свободного времени, а потому…

— Всеволод Арнольдович! — топнул ногой Родионов. — Вы написали превосходную, гениальнейшую пьесу. Я как раз был на премьере… Я снимаю перед вами шляпу… Так вот, не могли бы вы…

— Ах, так вы, стало быть, были в театре! — обрадовался Сагатов. — У меня поэтому к вам деликатный вопрос. Дело в том, что театр этот неожиданно исчез. Растворился, так сказать, в пространстве, не заплатив мне ни копейки… Так не могли бы вы, коллега, как нибудь выяснить…

Родионов бросил трубку.

И весь вечер Пашка воевал с телефоном, прорываясь сквозь короткие частые гудки ко всевозможным справочным, платным и бесплатным, пытаясь как-нибудь выяснить адрес Ольги.

— Лет? Лет двадцать, может, двадцать два… — кричал он в трубку, поражаясь тому, как мало знает он о своей Ольге. — Фамилию не знаю. Блондинка. Стройная. Золотоволосая… Зовут ее Ольга… Что?

— Молодой человек! Вы же не собаку ищете… — устало повторили ему. — Нам нужна фамилия, год рождения…

Ирина! Она должна знать! — решил в конце концов Родионов, отчаявшись. Они так смотрели друг на дружку!.. Этот слабый аргумент как-то очень быстро перерос в его сознании в абсолютную уверенность. Конечно, она должна знать! Ирина умна, очень умна. Конечно же, она знает!

Родионов с трудом дождался утра. Но прежде чем ехать к Ирине, следовало проверить еще один пункт — дом артиста. Они же все повязаны!

Еще вчера никакая сила не смогла бы затащить его на место былого позорища. Но теперь ему было наплевать. Он долго разыскивал этот самый дом, смутно припоминая дорогу. Кружил по дворам и вроде бы обнаружил знакомый парадный подъезд. Долго слонялся он по скверику, поглядывая на вожделенную дверь, в которую входили и из которой выходили люди, но никого похожего на тогдашних гостей так и не увидел. Помаявшись, он решил все-таки перешагнуть через свою гордыню. Забыл, дескать, зонтик тогда, не будете ли вы столь любезны… Передергивая плечами и каменея лицом, поднялся он на лестничную площадку. Кажется, здесь… Боясь растерять решимость, надавил кнопку звонка. Звонил долго, не догадываясь сделать паузу. Кто-то подходил к дверям с той стороны, по-видимому, присматривался в глазок, но обнаружить себя не отважился. Тогда Родионов стал стучать в дверь сперва костяшками пальцев, а потом уже и — кулаками…

— А вот я сейчас омон вызову! — раздался за его спиной сварливый женский голос.

Из соседней квартиры выглядывал крючковатый хищный нос.

— Простите, здесь кажется, артист живет? — просительно обратился Родионов к враждебному носу.

— Сейчас, сейчас! — злобно пообещал нос и скрылся за дверью.

Родионов поспешил выбраться наружу. Выйдя из подъезда, он приметил удаляющийся и заворачивающий за угол малиновый пиджак, слишком хорошо ему знакомый. Именно в таком пиджаке был Родионов в тот день позора.

Пашка бросился вслед, выглянул из-за угла. Пиджак шел к автобусной остановке. Дальнейшие события разворачивались как по-писаному. Отворотив лицо в сторону, Родионов вскочил в тот же автобус, схоронился за спинами пассажиров, время от времени выглядывая и следя за добычей. Вышел вслед за пиджаком на остановке, выждал некоторое время и двинулся следом, соблюдая все известные ему по книгам и по фильмам правила конспирации. Он петлял и приостанавливался у киосков, как бы разглядывал газеты и в то же время краем глаза следя за обектом. Вскоре объект пропал из виду, скрывшись в проходе между палатками. Пашка бросился за ним, добежал до палаток, и тут навстречу ему неожиданно выскочил этот самый скрывшийся пиджак. Теперь Родионов мог лицом к лицу разглядеть его обладателя. Это был кругломордый бледный толстячок с бесцветными унылыми бровями и испуганными бегающими глазками.

— Что! Что вам еще нужно от меня?! — плаксивым шепотом заговорил толстяк. — С Клещом рассчитался, с Лютым рассчитался, кто еще? Что вы меня преследуете?

Родионов понял, что ошибся.

— Филин, — сказал он тихо, но увидев, как мгновенно съежился и отшатнулся от него толстяк, поспешил успокоить его. — Да шучу я, шучу! Я одного артиста разыскиваю…

— Вот! Вот все, что есть! — горячо шептал толстяк, извлекая из нагрудного кармана бумажник и раскрывая его перед Пашкой. — Все, что есть. Бери, бери все. Забирай. Мне все равно жизни нет теперь…

Родионов отпихнул дрожащую руку и бросился на вокзал.

Следовало бы, конечно, подумать, как и с какими словами, с каким лицом явится он к Ирине, но подобные мелочи меньше всего заботили его в данную минуту. В каком-то деревянном состоянии доехал он до дачного поселка, свернул в переулок, еще раз свернул и скоро оказался перед знакомой калиткой. Она была заперта, и Пашка, недолго думая, перемахнул через забор и сразу же увидел Ирину. Она стояла посередине садовой дорожки и, должно быть, страшен был его вид, потому что Ирина поднесла ладони к приоткрывшемуся рту и стояла, не двигаясь, не отводя от него остановившегося взгляда…

— Ольга пропала! — не дойдя нескольких шагов до Ирины, хрипло объяснил Родионов.

— Ну… ну и что? — постепенно овладевая собой, отозвалась Ирина. — Как это пропала?

— Ирочка! — выдохнул Павел. — Она же не звонит уже столько времени. Все рассыпалось, развалилось… Не звонит.

Чуть заметная улыбка тронула губы Ирины.

— Вот как? — иронично переспросила она. — По-твоему, она пропала. Не звонит, значит, пропала. Это логично.

— Не звонит. Пропала, — сокрушенно сказал Родионов, останавливаясь перед ней. — Никаких следов. Что это у тебя за шрамы на руке?

— Она не пропадет, Паша, — ласково сказала Ирина. — Она не пропадет. А шрамы, так это, Паша, я вены резала. Была такая блажь. — Ирина спрятала руки за спину.

— А… Вены… Так-так… Где она? — шагнул Родионов к Ирине. — Адрес!

— Ты у меня спрашиваешь, миленький мой?

— Выхода нет! — нетерпеливо перебил Павел. — Адрес!

— Во-первых, никакого адреса я не знаю и знать не хочу. Во-вторых, отдышись, Паша, успокойся. Ну идем, я тебя чаем напою. Я ведь теперь замужем, милый мой. Но все равно, идем! — она решительно взяла его под руку и повела на веранду.

— Ты. Замужем? — удивился Родионов, не вникая, впрочем, глубоко в смысл сказанного ею, но как-то сразу успокаиваясь и отходя сердцем. Многое упрощалось теперь в его отношениях с Ириной. — Поздравляю от всей души!

Родионов торопливыми судорожными глотками стал хлебать горячий чай. Ирина села напротив и глядела на него. Родионов поперхнулся и закашлялся. Слезы выступили на его глазах.

— Не связывайся с ней, Паша, — серьезно и грустно сказала Ирина. — Хотя ты, конечно, меня не послушаешь… Папашка, как узнал, не стал тебя больше трогать. Знаешь, как он выразился, когда узнал? Прямо, как в американском боевике… Он сказал, что ты — покойник.

— Неужели? — вытирая ладонью слезы, отозвался Пашка. — С чего бы так?

— С того, Паша, что она сестра Филина. Вот с чего…

Глава 3

Взгляд из-за штор

Утром Родионов перевернул очередной листок календаря и увидел, что лето кончилось.

«Что бы там ни случилось, она должна быть в Москве. Все пути ведут в Москву. Все возвращаются к первому сентября. Должна же она где-нибудь учиться. И даже наверняка, так и есть. Она учится. Она собирается выходить из дому и нужно ее перехватить, вот что… Возможно, эти рассуждения нелогичны, но в них есть резон. Нет особенной стройности и логики, но есть же тут хотя бы маленький резон, а это уже — шанс!..»

Ледяной ветерок тянул вдоль улицы, студил лицо, набивался в волосы. Пашка летящей нетерпеливой походкой двигался к цели своего назначения. Только бы не опоздать, не проворонить ее выход. Косное пространство нехотя поддавалось его усилиям, Он успел раз двадцать сбегать мысленно туда и обратно, злясь на неповоротливое тело, изо всех сил трудившееся, но мало успевающее. И тогда он не выдержал и перешел с ходьбы на размеренный бег. Но и теперь скорость его передвижения была по-прежнему удручающе медленной.

Чем ближе подходил он к цели, тем тяжелее давалась дорога. Время и пространство, словно сговорившись, дразнили его, растягивались и сгущались. И в самый невыносимый момент, когда он стал задыхаться от нетерпения, его муки наконец кончились. Он увидел впереди поваленный фонарь при входе во двор и три белые башни.

Родионов присел на фонарный столб, запахнулся поплотнее, приготовился к долгому ожиданию, но тут же встал. Принялся расхаживать взад-вперед, поглядывая в сторону высоких белых домов, пытаясь угадать ее окно.

Если бы она выглянула сейчас, хотя бы в щелочку между штор, он бы точно ее поймал!

Родионов распрямил плечи и стал прохаживаться медленнее. Он должен выглядеть уверенным и спокойным, а не каким-нибудь сутулым дерганым неврастенником.

Сердце его дрогнуло. Он замер и прислушался к себе. Да, это так — она сейчас точно глядела на него, и это длилось долго, почти целую минуту. Потом она отвернулась и отошла вглубь комнаты.

Как только Родионов понял, что она отошла от окна и скрылась от него за каменной стеной, он снова опустился на фонарный столб. Ноги не держали. Он стал ждать, когда она опять подойдет к окну. Но в этот день Ольга больше не подходила, потому что ни разу не ощутил он радостного напряжения в себе, хотя просидел, проходил, промаялся еще несколько долгих часов. Множество народу прошло мимо него в этот день, но среди всего этого множества не нашел он ни одной женщины хотя бы отдаленно похожей на его Ольгу. Врешь, старик, подумал Родионов. «Не четвертая, так пятая…» Все-то ты наврал.

Такой женщины не было и быть не могло.

К глухой торцевой стене ближнего дома снова, третий или четвертый раз за день подъехал крытый грузовичок и притиснулся задком к таинственной железной двери. Вновь там закипела слаженная молчаливая работа. Что-то грузили, позвякивая стеклом, изредка глухо покрикивая друг на друга. Родионов рассеянно наблюдал за погрузкой. Когда машина отъехала, дверь плотно захлопнулась, но спустя минуту приоткрылась и высунулось оттуда внимательное круглое лицо без примет и настороженно поглядело на Павла. Лицо скрылось, но тотчас взамен его высунулись в щель еще два лица, уставились на Родионова, пошептались о чем-то, покивали друг другу и одновременно втянулись обратно. Казалось, все три морды принадлежали одному существу, тулово которого находилось там, внутри, в темной глубине за железной дверью.

Павел вздохнул и отвернулся.

Он продолжал расхаживать взад-вперед, десять шагов к ее дому, но только до заповедной черты, до поверженного фонаря, десять шагов обратно. А потом, дойдя в очередной раз до фонаря, он развернулся, прошел десять шагов обратно и не остановился больше. По темнеющей улице побрел к троллейбусной остановке. Самое главное, что Родионов знал теперь точно — Ольга была там, в одной из трех белых башен.

На следующее утро повторилось то же самое. Родионов позвонил в редакцию, отпросился, сказав, что идет в библиотеку сверять тексты, а сам отправился на дежурство. И опять несколько недолгих мучительных секунд чувствовал он на себе ее внимательный взгляд. Один только раз за весь день. Но за эти недолгие секунды он успел определить, что Ольга там, в среднем доме, и находится она то ли на восьмом, то ли на девятом этаже. Больше ничего конкретного узнать и почувствовать ему не удалось.

А на третий день к нему подошли трое крепких, коротко стриженных парней, и один из них, тускло глядя Родионову в глаза, недобро предупредил:

— Что ты тут маячишь, шнырь? Еще раз увижу, прибью.

Двое других стояли рядом, запустив руки в карманы кожаных курток и так же недобро разглядывали Пашку. Родионов невесело усмехнулся, но сказал твердо и раздельно:

— Где хочу, там и хожу, — и быстро осмотрелся, ища на земле какое-нибудь оружие, годное для битвы — камень, забытый строителями, или обрезок арматуры, или кусок тяжелой сырой доски, желательно с торчащим гвоздем… Но ничего вокруг не было, кроме поваленного фонарного столба…

«Восьмой этаж, третий подъезд!»

Это мгновенное озарение было абсолютно достоверно. Он все-таки и теперь поймал ее взгляд, даже в эту неподходящую и неблагоприятную минуту, даже стоя спиной к ее окнам…

— Ах ты, стукачок! — перекладывая жвачку с одной стороны челюстей на другую, разозлился враг. — Ты гляди, Репа, обнаглел как!..

— Вот же гнус! — изумился Репа, недобро покачивая головой. — Ты че, конкретно, в натуре, наглеешь, типа…

— За угол! — приказал Родионов. — Тут слишком открытое место…

— Ну идем, идем, — согласился Репа, как бы подобрев и подтолкнул Пашку в спину, — идем…

В наступившей тишине где-то в соседнем доме распахнулось окно, и оттуда вырвалось нестройное мощное пение, визг гармошки, топот и пьяные веселые выкрики.

Родионов шел чуть впереди, а когда завернул за угол, то не успел даже обернуться…

Самое последнее, что успел он запомнить — «восьмой этаж, третий подъезд!»

Глава 4

У Иверской горели три свечи…

Пока Родионов приходил в себя, пока стоял он у родного тополя, обняв его дрожащей рукой, содрогаясь сердцем от внезапных порывов тоски, обиды и одиночества, в нем подспудно вызревал еще неясный ему самому, но опасный и окончательный план. Не было в нем никакой видимой логики, разумной связи элементов и деталей. Один-единственный образ овладел его сознанием, вокруг которого все группировалось и к которому привязывалось все остальное, еще туманное, расплывчатое, но пугающее.

«Ствол!.. Нужно добыть ствол…» — повторял он, чувствуя облегчение от того, что вот найдено решение, и решение это конкретное, вполне исполнимое. Наконец-то кончится вся эта неопределенность, вся эта игра вслепую, с неясными правилами и неизвестными последствиями.

Всякое внутреннее усилие и движение человека, даже если оно совершается в глубокой тайне, незаметно для окружающих — непременно вызывает к действию силы и энергии, о существовании которых он никогда и не подозревал.

— Ствол, — повторил он еще раз и оттолкнулся ладонью от шершавого бока «их дерева». Этим он как бы сталкивал себя с круга своей прежней жизни, вступая туда, где будет теперь все развиваться по смутному и страшному «плану». Что он будет делать с этим стволом, он еще не представлял себе, но по крайней мере средство было найдено. Никто не посмеет теперь отшвырнуть его с дороги, как щенка. Никто не отважится поглядеть на него вприщур, прикидывая, куда бы лучше ударить… Попробуй теперь останови меня, радовался Родионов и, улыбнувшись криво, проговорил вслух:

— Сумасшедший с револьвером. Это хорошо.

Только не себя! — отмел он дружеский вкрадчивый совет. И только не убивать никого… Но как же, зачем же тогда… В воздух! В воздух можно… Или в ногу…

Мысли его путались, ничего связного не придумывалось, и он снова и снова возвращался к исходному пункту своих размышлений, к единственной твердой опоре. «Ствол!»

Он добежал почти до дому, когда увидел сидящего за столом в соседнем дворе Длинного. «Ага! — на ловца и зверь! Отлично!..»

— Длинный! — сказал он без всяких предисловий. — Мне нужен ствол! Срочно…

— Привет, Паша! — сказал Длинный и затянулся сигаретой. — Срочно?..

— Привет! — поправился Родионов. — Конфиденциальность гарантирую.

— Паша, — сказал Длинный. — Поступи проще. Сделай себе рогатку…

— Эх! — вырвалось у Родионова. — Ничего ты не понимаешь. Ничего-то ты не понимаешь…

«Ничего-то вы не понимаете, ничего…» — бормотал он, направляясь домой.

Взошел на крыльцо и замер.

Вот здесь ты тогда стояла в белом платье.

Он бросился со двора. С застывшими, неподвижными зрачками шел по пустому переулку, тихонечко подвывая. В голове его теснилась растерзанная и тоскливая толчея образов, обрывков воспоминаний, захлестываемая приливами обиды. Иногда он останавливался, озирался вокруг и резко сворачивал в какой-нибудь случайный переулок, бессознательно пытаясь этой переменой направления обмануть своих преследователей, оторваться от погони, ускользнуть от самого себя.

Справа открылась знакомая церковь.

Он замедлил шаг, точно припоминая что-то, потом решительно вошел в церковную ограду. Церковь была почти пуста, служба недавно закончилась. Уже гасили свечи и позвякивали ведрами старушки-уборщицы, готовясь мыть полы. Пропитанный ладаном сумрак мирно наполнял своды, тихими огоньками тлели лампады, ласково и сочувственно глядели на Пашку святые лики.

Родионов направился в левый придел, остановился у большой иконы.

У Иверской горели три свечи.

Он стоял в опустевшем храме, глядел на сияющие огни минуту, две, три, и что-то странное произошло с ним, плоть его потеряла вдруг свою косную материальность, стала прозрачной, тонкой и легкой как дым, он стал растворяться в окружающем, стремительно расширяться во все стороны и ему уже всерьез казалось, что все, что он видит, это уже — внутри его, внутри его горят три свечи… Это длилось одно мгновение, его объял страх того, что сейчас он перешагнет невидимую грань и исчезнет совсем, смешается с миром и космосом — он тотчас очнулся и увидел себя стоящим перед иконой.

— Обвенчай! — судорожно выдохнул Пашка, опустился на колени. — Обвенчай меня с ней.

Он покосился налево, туда, где должна была стоять она.

— Венчается раб Божий Павел. Рабе Божьей Ольге, — тихо прошептал и перекрестился. — Аминь. Во веки веков…

Встал с колен, спокойный уже, только дрожало что-то внутри под ложечкой, но хватка тоски ослабла и выть больше не хотелось. Он присел на скамеечку у стены и долго сидел, снова чувствуя, как растворяется в этом ласковом сумраке. Лицо его было мокро, три свечи сияли ярко, празднично, превратившись в один лучистый дрожащий круг света. Легкая тень скользнула к ним и погасила. Вот и все, думал Павел, теперь уже навеки…

Когда он вошел в дом, внезапно смолк разговор на кухне, оттуда выглянул Кузьма Захарьевич, точно сторожил его приход, и поманил рукой. Еще два-три лица встревоженно выглянули из кухни и полковник, внимательно и пристально следивший за приближением Родионова, обернулся к этим лицам и уверенным голосом произнес странную фразу:

— Да он сам уже все знает!

— Что, Кузьма Захарьевич? — спросил он, глядя в хмурые лица соседей. — Что я сам уже знаю?

— Телеграмма. Подай, Юрка! — полковник снова обернулся, и кто-то передал ему сложенный в четверть белый листок.

Тетя Мария, понял Пашка.

Он принял из рук полковника телеграмму и развернул.

Тетя Мария умерла.

Исполнение его планов откладывалось, по крайней мере, на неделю.

Иначе говоря, навсегда.

Родионов поплелся к себе. Много раз он видел эту сцену, готовился к этому событию, но он не думал, что так внезапно опустеет белый свет, такая откроется в нем прореха, словно весь род Родионовых уйдет из мира.

Он стоял посередине комнаты. Надо ехать, нужны деньги, билеты… Снова нужны эти проклятые деньги, которых вечно нет… Платье Ольге, похороны, дорога…

— Павел! — позвал полковник от дверей, держа руку в боковом кармане пиджака. — Стало быть, Павел, вот они? Там, что ли?..

Кузьма Захарьевич глядел на сваленные у стены трубы.

— Что, Кузьма Захарьевич? О чем вы? — вяло спросил Родионов. — Жесть, что ли? Не знаю, куда выбросить…

— Постойте, Павел. Мне-то как раз нужно. Дочке на дачу. Нужная вещь.

— Так берите, Кузьма Захарьевич. Слава Богу…

— Ну и отлично, Павел. Ну и договорились! — обрадовался полковник. — Вернетесь вот, я их и возьму. Вот, кстати, получите, — он вытащил руку из кармана, раскрыл ладонь. — Я узнавал, такой лист дорого стоит. А тут еще и доставка прямо на дом, так что…

Он сунул в растеряннную Пашкину ладонь горячую влажную пачечку. Родионов нахмурил брови. Он глядел на эту пачечку, не вполне еще поняв, в чем дело, потом кинулся запихивать ее в ускользающий, отбивающийся карман Кузьмы Захарьевича.

— Нет-нет, я не могу так. — бормотал он, стараясь поймать полковника за руку. Кузьма Захарьевич попятился к выходу и выскочил из комнаты, захлопнув за собой дверь. Пашка толкнулся в нее, но Кузьма Захарьевич, по-видимому, уперся в дверь ногой, потому что она не поддавалась.

Родионов сел на диван. Он изо всех сил сопротивлялся, не давая прорваться наружу опасному напору внезапной любви и жалости ко всему свету, ко всем слабым и нищим, обиженным и беззащитным, ко всем одиноким и доверчивым, родным — ко всем тем, кто назывался сейчас одним общим именем — Кузьмой Захарьевичем Сухоруком.

Глава 5

Семнадцатый вагон

Позвонив в справочную вокзала, Родионов выяснил, когда уходит последний ночной поезд. Взглянул на часы. Нужно было торопиться. Наскоро покидав в сумку необходимые в дороге вещи — зубную щетку, мыло, полотенце, кусок хлеба, постоял на пороге, раздумывая, что еще ему может пригодиться.

Вспомнив, что над покойниками положено читать Псалтирь, стал рыться в книгах. Нужная книга не отыскивалась. Словари, томики стихов, мысли мудрых людей и всякая прочая дребедень торопливо сбрасывалась со стола.

Лис метался из угла в угол, злобно посверкивая желтыми зрачками.

На пол полетели художественные журналы, листы черновиков и, наконец, Пашка нашел, что искал. Оглядев произведенный им беспорядок, кинулся было поправлять, но передумал. Слишком мало оставалось времени. На ходу попрощался с попавшимся навстречу скорняком, потрепал Наденьку по волосам и выбежал во двор.

Вокзал всегда вызывал в душе его, как, наверное, в душе всякого человека чувства веселящие и чуточку тревожные. Здесь проходила черта, переступив которую, человек отрекался от прошлой жизни и вступал в жизнь новую, неведомую, подвижную…

Какой-то шелудивый парень с бегающими водянистыми глазами прошел мимо Родионова, когда тот стоял у кассы. Замешкался на секунду за его спиной, что-то вычитал в расписании и пошел себе дальше. Пашка тотчас лапнул рукою сумку — так и есть, молния была уже расстегнута…

Ровный гомон тысяч голосов звучал под высокими, уходящими в небо сводами вокзала. Плакал младенец, кричал какой-то пьяненький, стоя за столиком у буфета в сбитой на затылок серой собачьей шапке, и неторопливо направлялся к нему наряд милиции…

Как ни спешил Родионов к своему поезду, но, взяв билет, все-таки остановился на секунду посередине зала ожидания, почувствовав вдруг сладкую, сосущую тоску. Вспомнил он что-то, а что — и сам не мог выразить никакими словами, но была в этом воспоминании вся его бродяжья молодость, беспечальная и беспечная, легкая на подъем, ни о чем не жалевшая и не умевшая долго горевать.

Невнятно и раскатисто, с гулкими отголосками зазвучал женский голос под сводами вокзала, и Родионов, опомнившись, побежал к своей платформе.

— Семнадцатого вагона нет, — объяснил ему проводник, когда он в третий раз пробежал вдоль всего поезда.

— Как нет? — не понял Родионов. — У меня билет в семнадцатый.

— Нет семнадцатого. Сюда лезь!

— Почему нет семнадцатого? — не понял Родионов.

— Семнадцатого нет.

— А почему?

— Потому. Нет, и все.

Родионов пожал плечами, влез в вагон и, сверяясь с билетом, пошел отыскивать свое место.

Оно оказалось занятым. Всю середину общего вагона оккупировала шумная стриженая лагерная банда, выставившая на столик целую батарею бутылок и уже начавшая праздновать. Затевать разговор было опасно.

— Что за дела? — вернувшись в тамбур, спросил он у проводника. — Вагона нет, место занято…

— У тебя же место в семнадцатом, а тут шестнадцатый.

— Но семнадцатого же нет.

— В том-то и дело…

— Ну и куда мне теперь?

— А куда хочешь, мне-то что за дело…

Ствол нужен, думал Родионов, продвигаясь в самый конец вагона, к туалету, который он мысленно назвал «парашей». Но и размещаться слишком близко к этой самой «параше» тоже было не с руки. Наверняка тут будут происходить какие-нибудь пьяные разборки. По крайней мере, тут будут останавливаться бандиты и перед тем, как открыть дверь в тамбур, они будут пристально вглядываться в лица несчастных, отводящих глаза, мирных пассажиров.

Ствол нужен, но и ствол ничему не поможет, — закончил свои размышления Пашка, и уселся на свободное местечко возле деда с удочками, который хмельными глазками с недружелюбным любопытством разглядывал дремавшего напротив монаха. Губы у монаха неслышно пошевеливались.

У окна, облокотившись на столик, сидела бесцветная печальная женщина с отсутствующим взором, а рядом с нею бледный сонный мальчик лет двенадцати. Беженцы, определил Родионов.

Он покосился через плечо деда с удочками — там о чем-то встревоженно шептались двое мелкооптовиков, держа на коленях громадные полосатые сумки. Еще три или четыре такие же самодельные сумки теснились на верхней полке. Оба торговца замолкали и втягивали головы в плечи, как только из купе лагерников доносился особенно громкий возглас.

Один только дед с удочками да еще дремлющий загадочный монах, невесть каким ветром занесенный в этот ночной кочующий мир, по-видимому, ничего на свете не опасались.

Поезд между тем набирал скорость, раскачивался и погромыхивал, вынося свое укороченное, лишенное семнадцатого вагона тело на окраину Москвы. За окном неясно шарахались титанические ночные тени, растревоженные грохотом и свистом. В сумеречном вагоне люди приглушенно переговаривались, укладывались спать, пододвигая поближе рюкзаки и сумки, пряча под подушки обувь. Из глубины вагона доносились вольные и дикие выкрики гуляющей банды.

Пашка откинулся затылком к стене и попробовал заснуть. Стенка мелко тряслась.

То задремывая, то вздрагивая от криков и звона битой посуды, Родионов кое-как перемогся до утра. Ровно в шесть вышел он на своей станции, радуясь тому, что ночь прошла без происшествий.

Потом он долго ехал в рейсовом автобусе, роняя голову и добирая сна, и наконец остался совершенно один посередине маленькой бедной деревеньки. Отсюда оставалась уже самая малость — три километра пешком через поле.

Обычный среднерусский пейзаж окружал его. Завалившийся на сторону необитаемый коровник, сляпанные на скорую шабашную руку кирпичные стены какого-то хозблока, бетонные трубы, скрюченная арматура, остов трактора без гусениц…

Пашка побрел по разбитой улочке в гору.

Он как будто попал внезапно на другую планету, в другой мир, где по-иному течет время, медленно и спокойно. Так бурный и пенный ручей, несущий и швыряющий из стороны в сторону детский кораблик, внезапно останавливается перед случайной запрудой и кораблик попадает в тихую заводь, где больше не надо изо всех сил удерживаться на плаву, где нет опасности перевернуться вверх дном, где никакая сила не швыряет его от берега к берегу, не захлестывает пеной. И запыхавшийся ребенок, едва успевающий гнаться за ним, тоже переводит дыхание, идет спокойным шагом, следя за тем, как плавное течение потихоньку несет его кораблик к узкой горловине, к выходу из заводи, за которым снова начинается бешеная гонка. И в эту спокойную минуту можно наконец оглядеться вокруг, увидеть белые облака и летящую против ветра стаю черных птиц…

Родионов поднимался в гору, туда, где у крайней хаты стояла одинокая старушечья фигурка, так похожая на тетю Марию, что у Пашки дрогнуло сердце. Она не пошевелилась, не двинулась во все то время, пока Родионов приближался. Она глядела на него, не отрываясь, открыто, в упор, как могут смотреть только деревенские бабушки, тихо донашивающие свою жизнь. Точно так же, вероятно, будут глядеть они на самого Господа Бога во время Страшного суда — ясными и чистыми глазами, не ведающими смущения и лукавства…

— Здравствуй, батюшка! — первой поздоровалась старушка. — Это ты, наверно, тетки Марии внук?

— Я, бабушка, — сказал Родионов, останавливаясь.

— Дак тебя еще вчера ждали… Там уж и покупатели на дом ждут. Ты им, сынок, сразу-то не уступай. Не уступай сразу.

— Что ж, уже и покупатели понаехали? — удивился Пашка. — Когда успели?..

— Да что ты! Что ты! — замахала на него руками участливая старушка. — Они с зимы все подступали, продай да продай. А тетка Мария все тебе отписала… А ты меня что-то не узнаешь?

— Не узнаю, бабушка, — признался Родионов. — Столько лет не был…

— Ну и ладно. Ступай с Богом… Там уж ждут тебя.

Пашка кивнул и двинулся дальше.

— Постой-ка, милый! — окликнула его старушка. — Ты вот сейчас оттуда… — она неопределенно махнула рукой. — Может, Саньку моего видел или слышал что?..

— Не встречал, бабушка, — вздохнул Родионов. — Должно быть, хорошо живет. Если б плохое что было, дал бы знать, я думаю…

— Верно, верно. Твоя правда! — обрадовалась старушка. — Ну ступай.

Он пошел по обочине дороги, по белой от инея траве, чувствуя за спиной поднимающееся солнце. Спустился в лощину, поднялся на пригорок. А когда оглянулся, то увидел, что на том месте, где несколько минут назад оставил он старушку, стоит покосившийся серый камень, отбрасывая длинную тень на дорогу. Солнце слепило глаза, он прищурился и поднял к глазам ладонь, но видение не пропало.

Теперь можно было поглядеть и на свою деревню. Отсюда она была видна как на ладони. Вон и крыша дома тети Марии… И тут, совершенно неожиданно для него, острая тоска сжала сердце, так ясно и отчетливо понял он наконец, что нет у него больше никакой тети Марии, что она действительно умерла. Не то, чтобы вчера не поверил он телеграмме, но известие это сразу как-то не уместилось целиком в его сознании и он старался отогнать от себя окончательную думу о смерти, откладывая ее, эту думу, до некой последней черты. И оказалось, что последняя черта была здесь, на этом ветренном солнечном пригорке. Глаза его наполнились было слезами, и тотчас он увидел себя со стороны, одиноко стоящего на вершине, и мелькнуло в голове подлое соображение, что нужно поберечь эти слезы до подхода к дому… Страшный позор ожег его щеки, когда он подловил себя на этой подлой мысли. Пропало, замутилось чистое чувство печали, вытесненное из сердца никчемной внутренней борьбой. Странное существо человек, сколько же в нем лишнего и ненужного. Холодные слезы катились по его пылающим щекам, но сам-то он чувствовал уже в этих слезах что-то ненастоящее, не простое, едва ли не лицемерное.

Снова, снова чувства его двоились…

Он топнул ногой от злости на самого себя и быстро пошагал вниз к мостику через речку.

Глава 6

Ефим Фролыч Пентеляк

Пройдя между сараями, он вышел на истерзанную тракторами деревенскую улицу. Некоторое время стоял в нерешительности, выискивая относительно твердое место, куда можно было бы поставить ногу и при этом не увязнуть в глине. А когда поднял глаза, увидел небольшую толпу, что собралась у калитки тети Марии.

— Павло?! Здорово! — услышал он вдруг за спиной хмельной, осипший голос и, обернувшись, Родионов увидел, что его догоняет приятель детства, Сашка.

«Святые угодники! Неужели это мой ровесник!?» — успел он ужаснуться, с трудом узнав в испитом, почерневшем, иссохшем каком-то мужичке, обутом в рыбацкие резиновые сапоги, прежнего веселого и озорного паренька…

— С тебя, Паш, причитается, — не успев толком поздороваться, с глупой ухмылкой заявил Сашка. — Мы с Сашкой могилу копать завтра будем. Втроем. Три литра такса.

— А третий кто? — спросил Родионов.

— Третий? Да Сашка, — обрадованно сообщил Сашка. — Но ты его не знаешь, он новый здесь. Он мне и так бутылку должен, сука…

— Значит, Сашка, Сашка и Сашка?

— Так! — подтвердил Сашка.

— Хорошо. На поминки приходи, Сань…

— Само собой. Но это кроме поминок. Это такса. А поминки само собой, приду.

Сашка обхватил Родионова за плечи и повлек по грязи, не обращая никакого внимания на Пашкины легкомысленные городские штиблеты.

Они подошли к дому. Родионов поздоровался со всеми и поднялся на крыльцо. Соседи расступились и пропустили его в дом. Посередине избы на двух лавках стоял гроб и в нем лежала тетя Мария с маленькой иконкой в руках.

Пашка наклонился и прикоснулся сомкнутыми губами к холодному ее лбу. За спиной в несколько голосов заплакали женщины. Кто-то пододвинул к Родионову табурет и он присел на него. Те же заботливые руки, что побеспокоились о табурете, поднесли ему чарку водки. Он выпил и тотчас пожалел об этом. Сейчас начнет туманить мозги этот лишний, ненужный хмель. Отплакав положенную минуту, женщины притихли. Но еще некоторое время всхлипывал чей-то одинокий голос, но и его оборвали…

Приходили и уходили люди, шептались, двигались, неслышно ступая, меняли свечи.

Под потолком горела голая лампочка и не было сил сбросить оцепенение и выключить ненужный, раздражающий свет.

Посидев часа два, Пашка вышел во двор.

Тотчас со скамейки у забора встал серьезный незнакомый дядька здоровенного роста с несоразмерно маленькой головою и направился к нему. «Покупатель» — сразу же догадался Родионов, приметив в руках у незнакомца крохотную, величиной с женский редикюль, сумочку.

— С Марьей Федровной почти договорился, почти договорился, — напирая на слово «почти» и теребя в громадных лапах свой редикюль, начал покупатель.

— Ну и что? — сухо спросил Родионов.

— Ну и… — дядька запнулся и почесал голову, облепленную редкими белесыми волосами. — Не успели, в общем оформить, если быть честным… Кто ж знал? А вам-то теперь все равно, честно говоря, дом не нужен… — заглядывая Пашке в глаза канючил он. — А в отпуск когда, к примеру, с детишками, ради Бога! И комнатку приготовим, если быть честным, и молоко, если что…

Как же, подумал Пашка, и комнатку, и молоко. Было что-то тягостное в этом коротком разговоре, подавляла громадность дядьки и очень раздражало то, что при такой толстой фигуре у него был такой жалобный тонкий голос. Родионов поморщился, и дядька тотчас среагировал:

— Могу завтра подойти…

— Ладно, — сказал Родионов. — Завтра так завтра. Мне и вправду дом ни к чему. После приходите, потолкуем.

— Сочувствую, если быть честным… — погустевшим голосом, в котором сразу появилась уверенная бодрость, прогудел дядька. — Если что помочь, я тут, на подхвате. Имей в виду.

Пашка вышел за сарай, долго глядел в открывшееся чистое поле. Что-то смутно тревожило его душу. Прислонился спиною к старой поленице дров, присел на корточки и оцепенел. В этом углу ветра не было, осеннее солнышко светило косо и грустно. Мирный благословенный уголок. Он вспомнил вдруг, что это ведь было когда-то его любимое место, где он часами мог возиться в песке, забывая о времени, обо всем на свете. Это был уголок, защищенный от ветров, он первым прогревался после долгой зимы, подсыхал, когда еще в поле полно было снега. Тут дольше всего держалось лето.

Возле каждого крестьянского дома всегда есть такое место, такой уютный закуток. Куры любят вырыть здесь ямки и дремать на солнышке, кот выходит сюда полежать и вполглаза понаблюдать за тем, что происходит вокруг. Да и сам хозяин с удовольствием строгает здесь что-нибудь, мастерит топорище, прищуриваясь, ухмыляясь неведомо каким приятным созерцательным мыслям. Есть все-таки на земле уголки, где время замедляет свой ход, ленивеет, течет благодушно, отдыхая от бешеного своего бега, а иногда и вовсе останавливается и даже начинает двигаться вспять.

Отчего же так грустно человеку возвращаться туда, где когда-то он был счастлив и покоен?!

Всю ночь Родионов со старичком по имени Павлин из соседнего села Спас, меняясь, читали над гробом Псалтирь. Родионов от непривычки к церковнославянскому часто сбивался, путал ударения, и тогда Павлин, дремлющий на скамейке у печки, приоткрывал глаза и строгим голосом поправлял его. Похоже, Псалтирь старик знал наизусть.

Утром прибыл из той деревни священник, отслужил краткую панихиду.

Сашки, выклянчив полтора литра аванса, отправились с утра рыть могилу, но упились и не успели к условленному времени. Пока они отсыпались под липой, Родионов еще целый час долбил землю сам.

И весь этот день его донимало и мучило ощущение какой-то роковой раздвоенности чувств, словно он выбился из нужного ритма, ступает не в такт, делает совсем не то, что нужно делать в таких случаях. Когда проспавшийся Сашка заколачивал обухом гвоздь в крышку, душою Родионова владела вялая и тупая аппатия. Не раз он наблюдал, присутствуя на чужих похоронах, что этот момент близкие люди переживают особенно остро, падают в обморок и рвутся с воплем из рук окружающих, а у него сейчас даже слезы не выступило из глаз, лишь накатывала досада от того, что под неловкими хмельными ударами топора гвоздь начал гнуться, распарывая голубенький ситец обшивки. Сашка долго возился с согнутым гвоздем, пытаясь выпрямить его лезвием топора, потом так же долго искал клещи, выдирал этот гвоздь и заколачивал другой. Родионов стал глядеть в небо. Трудно было отвести взгляд от напоенных холодным солнцем белых облаков с резкими темными краями…

Потом он рассеянно посмотрел по сторонам, увидел нескольких старушек, какого-то незнакомого деда, опирающегося на самодельную палку, чуть подальше прохаживался меж старых могил покупатель… Одна из старушек вытащила из рукава белый платочек, промокнула веки и, аккуратно сложив, снова спрятала платочек в рукав. «Надо все-таки Южакова напечатать», — решил вдруг Павел, вспомнив, что поэт Южаков тоже выхватывает носовой платок из рукава…

«Как дико и чуждо смотрелась бы здесь Ольга в своем изумрудном платье… Существо из далекого, другого мира. Которого, быть может, и нет в реальности…»

Гроб уже опускали на веревках, и Сашка со злыми глазами громким шепотом цыкал на другого Сашку, на что другой Сашка такими же злыми глазами зыркал на ругавшегося и напряженно скалил зубы, подняв, словно лошадь, подрагивающую верхнюю губу. Застучали комья глины, но и теперь Родионов не ощущал ничего особенного. Деревянная бесчувственность… А через минуту пришло страшное облегчение от того, что яма, наконец-то, была засыпана песком.

Когда вернулись в дом, та же заботливая рука снова протянула ему чарку. Сашки, с разрешения Родионова, унесли связанного визжащего поросенка из сарая, чтобы заколоть его. Соседи разобрали заполошных, разлетевшихся по курятнику кур. Пашка ходил и раздавал добро — железные вилы, чугуны, топор, пилу, дрова…

— Берите все. На помин души тети Марии, — приговаривал он каждому, вручая очередную попавшуюся на глаза вещь.

И повсюду за ним неотступно следовала громадная, чувствуемая боковым зрением фигура покупателя и всякий раз, при передаче очередной хозяйственной вещи, неодобрительно крякала и шумно вздыхала.

Потом были поминки. Поздно вечером, силой выпроводив раскричавшихся, недобравших своего, Сашков, Родионов свалился на кровать и уснул.

Еще почти целую неделю пришлось прожить ему в доме тети Марии, пока оформлялась купля-продажа, пока раздавал он соседским женщинам жалкие остатки добра тети Марии.

По вечерам он растапливал печку и долго глядел в огонь остановившимся взором. Ему казалось, что он не думает ни о чем, а на самом деле, спохватившись в ту грустную минуту, когда угли начинали уже покрываться сизым пеплом, он осознавал вдруг, что весь вечер думает об Ольге…

Каждое утро приходил покупатель. Наконец-то Родионов запомнил, как зовут этого покупателя — Ефим Фролыч Пентеляк.

Ефим Фролыч кое-что отстоял, спас от раздачи — посудный застекленный шкаф, старый пустой сундук, который он упорно называл по-своему — «рундук», и перину… Перину Пашка хотел оставить себе, но заглянув в скорбные глаза Пентеляка, пощадил его жадность.

Взял он себе на память только потемневший от времени серебряный подстаканник, демонстративно не обращая внимания на обидчиво отвернувшегося к окну Ефима Фролыча. Какое-то почти родственное чувство стал он испытывать к этому человеку, который будет жить в его родном доме.

При расчете, однако, произошла небольшая заминка. Часть денег Ефим Фролыч недодал, сославшись на то, что они в обороте, и что, дескать, при первой возможности… Он расстегивал свой ридикюль и тряс его перед Пашкой, показывая, что там абсолютная пустота. Но Родионов уперся на этот раз крепко и, поспорив два часа, Пентеляк все-таки полез за пазуху и возместил недостающее. При прощании приглашения «на молоко» не возобновил, и Родионов пожал ему руку и отправился в обратный путь.

Идя к автобусу через поле, он вспоминал, с какой неохотой отдавал ему деньги скаредный Пентеляк, и не мог избавиться от ощущения того, что понапрасну обидел человека.

Глава 7

Пентюхи

До отправления поезда оставалось еще два часа и Родионов, походив по вокзалу, обсмотрев все три киоска до самых последних мелочей, остановился посреди зала ожидания. Больше смотреть было решительно нечего, да и товары, выставленные для продажи были знакомы и малоинтересны — «Сникерс», жвачка, брелоки, презервативы, сигареты…

Пахло сырой известкой и краской. У стены тесно сдвинуты были длинные деревянные скамейки, изрезанные ножами и покрытые белой пылью. Высокие козлы стояли у стены, на их железных перекладинах дремали голуби. Два солдата щелкали у окна семечки, провожая взглядами всякую женщину, проходящую мимо…

Почувствовал дорожную скуку, Родионов направился в конец зала ожидания, где крупными буквами написано было над входом: «Ресторан». Когда-то он любил эти дорожные рестораны, где можно было незаметно скоротать время в разговоре с каким-нибудь бородатым геологом или многоопытным командированным толкачом-снабженцем. Люди иной раз попадались интересные и успевали за очень недолгое время рассказать нечто главное и существенное о себе и о своей жизни. Разговор обычно сопровождался поглядыванием на часы, собеседник делал паузы и прислушивался к объявлениям, невнятно и гулко звучавшим по радио, торопился закончить рассказ, чтобы не опоздать на поезд, а потому не было в расказе его ненужных и обстоятельных длиннот. Торопливо допив посошок, он жал руку, подхватывал свой рюкзак или саквояж и, с сожалением глянув на недоеденный антрекот, подмигнув, исчезал за стеклянной дверью. Он и не знал о том, что рассказ его уже лежал в памяти Родионова, от него отсекалось все лишнее, банальное и расхожее, он препарировался, разглядывался со всех сторон и две-три драгоценных крупицы чужого опыта бережно укладывались и хранились до поры до времени, превращаясь уже в собственный опыт сочинителя Павла Родионова.

Ресторан в этот час был пуст, только в углу у окна о чем-то мирно беседовали два обывателя, установив локти на скатерть и сблизив головы. Павел прошел к соседнему столику и уселся. Скоро появился откуда-то из кухни человек с заспанным лицом, в белой служебной куртке с какой-то ветошью, торчащей из замызганного оттопыренного кармана.

— К ним вон садись, — сказал человек, проходя мимо Родионова и направляясь к беседующим обывателям. — Зачем лишний раз скатерть зря трепать…

Скатерть действительно была затрепана весьма основательно, и Павел, покосившись на ржавые застарелые разводы, молча перебрался за соседний столик.

— Пей! — пододвинув рюмку и косо глянув на Павла, сказал мужик постарше, с изрезанным крупными морщинами, загорелым до красноты лицом и совершенно белой полосой лба над бровями. Кепка его лежала тут же на краю стола.

Приятель его, вихрастый малый с пожелтевшим старым синяком под глазом уперся щекой в подставленный кулак, пригорюнившись, глядел на Родионова. Очевидно ему было интересно понаблюдать, как человек будет пить.

— В дороге не пью, — сказал Павел. — Спасибо.

— Твое дело, — отозвался мужик и, поморщившись, потрогал засохшую ссадину в углу рта. После этого равнодушно вовзвратил рюмку своему молодому приятелю.

— Ну, будем, — сказал тот и выпил.

Пожилой тоже выпил, поборолся с судорогой в горле и тотчас, еще не отдышавшись, добавил:

— По второй?

— Йес, но проблем! — сказал вихрастый и налил.

Выпили снова. Павла Родионова они, по-видимому, совершенно забыли.

— Я могу бутылку выпить и ничего, — похвастался молодой, отдышавшись. — Я однажды выпил на свадьбе бутылку и отрубился.

— Морду не набили на свадьбе-то? — спросил мужик и снова потрогал пальцем ссадину на губе. — Мне однажды набили…

— Мне в поезде однажды набили, — сказал парень. — Подошли и говорят с понтом: «Ты че, в натуре?» А я говорю: «Да бросьте вы, ребята…» А один говорит: «Че ты тут выступаешь, сука?» Я говорю: «В чем дело? Но проблем…» А этот, маленький — тыц мне в морду. Я бежать, а они за мной… Почти всю морду в тамбуре расхерачили… Я потом их искал по всему поезду…

— А ты не встревай, — посоветовал мужик. — Иди себе мимо…

— Нет смысла, — ответил вихрастый, — все равно могут морду набить.

— Это верно, — заметил мужик. — Тут как повезет кому. Мне однажды в магазине морду набили. В овощном, вот что самое неприятное. Я в овощные никогда не хожу, а тут сам не знаю зачем пошел…

— Судьба… Судьбу не объедешь.

Снова подошел тот же официант, пошелестел блокнотиком.

Молодой сунул руку в карман и сказал:

— Водки еще грамм триста, салатик какой-либо легкий, хлеба…

— Все? — спросил официант брезгливо.

— Пока все, — сказал мужик, — там посмотрим…

Официант ушел.

— Мне кофейку! — запоздало крикнул ему вслед Родионов.

Официант не оборачиваясь дернул плечом, давая знать, что заказ принят.

— Зря ты хлеб заказал, — укоризненно заметил мужик. — Они и так обязаны приносить…

— Ладно, — сказал парень. — Давай-ка лучше выпьем. Тебя как звать-то?

— Толян, — сказал мужик. — Знакомились уже.

— А меня — Женя… Запомни.

— Тогда за знакомство.

Подошел официант, поставил на стол графинчик с водкой.

— Выпьем свежака, — предложил Женя.

— Давай, — согласился Толян и убрал кепку со стола к себе на колени.

Налили водки из графинчика, выпили.

— Горькая, — сказал Женя.

— На то и водка.

— Вспомнил! — хлопнул вдруг Женя ладонью по столу. — Мне однажды в парке морду набили. Подошли трое. «Дай, — говорят, — чирик…» Я говорю: «Нету, ребята, бросьте вы…» А один говорит: «Ах ты, сука, ты че, грит, меня ударил?..» Я говорю: «Вы че, ребята, перепутали, в натуре…» А он мне в рыло — тык! Я бежать…

— Догнали?

— Йес. Натурлих… В том-то и дело, — сказал Женя. — Догнали и в подрыльник…

— Не надо было встревать, — сказал мужик рассудительно. — Шел бы себе мимо…

— Не повезло, — объяснил Женя. — Тут уж как повезет…

— Да-а, — сказал Толян и нахмурился, — Судьба, от судьбы не уйдешь. Мне однажды на свадьбе морду набили. В деревне. Я нарезался, дал в морду одному, а их шобла. Налетели человек пять, все рыло разбили… Пиджак разорвали. Польский. Клетчатый такой пиджак, не мялся. Я его за бутылку у друга взял…

— Пьяный был? — спросил Женя.

— Не понял?

— Ну на свадьбе пьяный был?

— Практически в отрубе, — признался Толян. — Сахаровки нарезался. Она пьешь-пьешь, вроде трезвый, потом как ударит по мозгам… Трезвый вроде, а ничего не помнишь потом…

— Хорошая! — оценил Женя. — У меня бабка гонит. Действительно бьет по мозгам. Бегаешь, бегаешь полдня, а назавтра хер что вспомнишь. Друзья потом расскажут, обхохочешься… Я украл у нее как-то три литра…

— Хохлы отлично гонят, из буряков… — Толян достал из кармана круглое зеркальце, поглядел на ссадину, затем поплевав в ладонь, пригладил волосы.

— Для себя, конечно…

— Мне один хохол продал бутылку, я ее на автостанции разбил.

— Жалко, — посочувствовал Женя. — Это очень жалко.

— А, — Толян махнул рукой, — вмажем?

— Давай, — сказал Женя. — Только мне теперь в фужер налей.

Подошел официант с салатом из капусты и с граненым стаканом кофе для Родионова.

— Хорошо пошло, — сказал Женя. — Хорошая водка. Посольская.

— Я однажды нарезался этой «посольской»! — вздохнул Толян. — А может и не «посольской», кто его знает. Ноль семь бутылка.

— На свадьбе? — спросил Женя.

— Да нет. Что ты заладил «на свадьбе, на свадьбе…» В компании одной.

— А-а, — сказал Жена. — Извиняюсь. Я не понял сразу…

— Года два назад в компанию попал… Как пошел кидать, развезло…

— А те что?

— Что, что?! — рассердился мужик. — Видишь, нос перебит. Они из зоны, оказывается, все…

— Я на зоне не был, — с сожалением сказал Женя. — У меня кореш на зоне сейчас, три года дали. Ни за что. Практически ни за что.

Подошел официант, поставил на стол тарелку с хлебом и новую бутылку.

— Что-то мне не нравится этот гад, — сказал Толян, пристально глядя в спину уходящего официанта. — Мутный.

— Скользкий, — согласился Женя.

— Дать бы ему в рог.

— Я бы лично ему в морду дал, — сказал Женя.

— Налей-ка, — сказал Толян, доливая водку в фужеры.

Выпили водки.

— Подозрительная водка какая-то, — сказал Женя. — Слабая какая-то…

— Разбавил, сука, — догадался Толян. — Дать бы ему в рыло.

— Повяжут, — предупредил Женя. — У меня кореш начистил одному харю, три года дали. Практически ни за что. Тот в больничке повалялся, кость срослась, зубы вставил, теперь гуляет на воле с бабами. А кореш там парится, вот что обидно…

— Я ему в рыло дам, — упрямо повторил Толян. — А ты у него еще хлеб заказываешь. Сам должен был на цырлах принести.

— Три года.

— Ничего, я-то отсижу, выйду, но рыло ему точно набью сегодня… Он мне за козла ответит.

Родионов отпил один глоток кофе, поперхнулся и встал.

Оба в упор поглядели на него.

— Ты куда? — спросил мужик и положил на стол кулаки. — Не договорили, кажется…

— Пойду блевану, — нашелся Пашка. — Скоро вернусь.

— Возвращайся, — сказал Женя. — Сумку оставь. Мы покараулим…

— Йес, — кивнул Родионов, набрасывая сумку на плечо. — Но проблем. Чао.

На этот раз поездка его была куда безопаснее и комфортабельнее. Он ехал в купе, с приличными мирными соседями. Рядом с ним сидела некрасивая пожилая баба с корзиной яблок. В купе стоял бодрый и свежий запах антоновки. Напротив разместились молодая женщина, учительница младших классов и непьющий господин с длинными носом и глубокими залысинами.

Господин год назад навсегда бросил пить, а потому был невыносимым резонером. Еще очень досаждал его мятый, нелепой и дикой расцветки галстук… Они беспрерывно спорили с учительницей о воспитании детей, причем длинноносый оказался сторонником самых жестких и суровых мер, вплоть до наказания розгами.

— Но позвольте, — ужасалась учительница, — ведь они же еще маленькие, третьеклашки…

— Сечь, сечь и еще раз сечь! — настаивал господин, прихлопывая ладонью по столику. — Ломать рога, пока они еще молочные. Пока не окостенели…

«Восьмой этаж, третий подъезд», — думал Родионов, краем уха прислушиваясь к педагогическому спору. Восьмой этаж, третий подъезд… Это знание его утешало, и душою овладевала уверенность, что теперь-то все устроится.

Все ближе и ближе становилась Москва, все чаще за окном проплывали дачные участки, на дальних краях которых тесно жались друг к другу трех и даже четырехэтажные кирпичные дворцы, почти все еще недостроенные.

— Боятся, сволочи, — выругался плешивый, с прищуром глядя на красные особняки. — А удобненько стоят ведь. Кучно…

Потом потянулись бетонные заборы, исписанные ругательствами и непотребствами, разбитые корпуса кирпичного заводика, судорожные конструкции из железа, показалась мокрая пустынная платформа безвестной подмосковной станции. Поезд дернулся и остановился. И странное видение открылось за окном — посередине сырой ветренной платформы действовали два мужика. Один, сурово сдвинув брови, что-то наигрывал веселое на гармошке, другой же, постарше, очевидно почувствовав на себе внимание всего поезда, пьяно топал, думая, что пляшет. Он высоко поднимал авоську, набитую пустыми бутылками и топал, топал одной ногою, стараясь своим нелепым башмаком непременно попасть в самую середину лужи. Ему нравилось, как разлетаются во все стороны грязные брызги, залепливая ему штанины. Он что-то выкрикивал неразборчивое, широко и косо открывая улыбающийся щербатый рот.

— Русь воюет с логикой! — прокомментировал резонер, кивнув в сторону артистов. — Не люблю провинцию. Когда в поезд садились, на станции видел — из ресторана двоих выводили. Морды расквашены у обоих, глядеть жутко… Официант им, видишь, не понравился… Пентюхи!

— Кретины! — устало и зло выругалась женщина с корзиной антоновки. И Родионову стало жаль ее. За ту неудавшуюся тусклую жизнь, которая наверняка была истрачена на такого вот плясуна, беззаботного и пьяного мужа… Женщина была рябая и умная.

А те двое все так же, не меняя выражения круглых, свекольного цвета лиц, маячили под дождем на осеннем ветру посередине пустынного голого перрона. Поезд тронулся и двинулся к Москве, а они уплывали на своем перроне вглубь России, продолжая играть и плясать, уже не обращая внимания на уезжающих зрителей, уже только ради собственного каприза и удовольствия.

— Сечь, сечь и еще раз сечь! Нещадно! — настаивал попутчик, поднимаясь с места и снимая с третьей полки свой аккуратно сложенный дождевик. — Нещаднейше, уважаемая Вера Васильевна…

Он встряхнул плащ, намереваясь его надеть, определяя, где верх, где низ, и тут из внутреннего кармана плаща неожиданно хлынул поток цветных открыток, рассыпался по столику, по коленям учительницы, по полу…

Учительница закричала страшным голосом, вскочила с места, отряхивая юбку.

Пашка кинулся было помочь, но глянув на эти открытки, отдернул руки, густо покраснел и, схватив сумку и куртку, бросился вон из купе.

Глава 8

Мертвая царевна

Прямиком с вокзала, не заезжая домой, Родионов отправился на Красную площадь. Он не был в ГУМе лет пять и поразился переменам, произошедшим за это время. Когда-то шумный, многолюдный, общенародный магазин превратился в неоновый, холодный, неприступный супермаркет и в своей изрядно помятой в дороге одежде, с простецкой сумкой через плечо, Пашка почувствовал себя неуютно. Ботинки его были в засохшей глине. Как ни странно, молоденькая продавщица отнеслась к нему без ожидаемого презрения. Она ласково и терпеливо предлагала ему то одно, то другое платье, поворачивая его и так, и этак, объясняя попутно направления в моде, называя имена известных модельеров… Деньги чует, самодовольно подумал Пашка.

— Я возьму, пожалуй, вот это. Зеленое, — решился он после недолгого колебания, совестясь того, что отнял так много времени у ласковой барышни.

С дорогим пакетом подмышкой, оставив в магазине половину дома с надворными постройками, выбрался он наружу.

Надо бы еще туфельки подыскать, но это потом, потом. Главное сделано, теперь-то все наладится и исправится…

С успокоенным сердцем вошел он в свой двор. На крыльце сидели Юра со Степанычем, которые, завидев его, вдруг поднялись и скрылись в доме. Родионов направился на кухню.

— Говоришь, говоришь одно и то же, никакого толку! — громко и раздраженно произнес Юра при его появлении и пнул ногою обглоданную кость, отчего та ударилась с биллиардным стуком о кафельную стену, отлетела и завертелась посередине кухни.

— Не ори на меня! — взвизгнула Стрепетова, распрямляясь и отбрасывая веник в угол.

— А я не ору! — заорал Батраков. — Я русским языком объясняю, чтобы не оставлять собаке на полу для тараканов еду и всякую дрянь. — Он сбился, оттого еще больше рассвирепел и еще раз пнул кость. И снова она отскочила от стены и завертелась на прежнем месте.

Вид вышедшего из себя противника, как ни странно, подействовал на Стрепетову умиротворяюще. Она подобрала веник, уперла руки в бока.

— Ну-ну, дальше что? — подчеркнуто спокойно сказала она. — Зарежем человека из-за тараканов?

— Что есть таракан? — опустившись на табурет, произнес Юра угасшим голосом…

— Юра, случилось что-нибудь? — спросил Родионов. — От Ольги что-нибудь?..

— Ольга погибла, — тускло ответил Батраков, не взглянув на Пашку. — Звонили три дня назад. По всем телефонам звонили, которые в ее книжке нашли. На машине разбилась…

Наступила тяжкая тишина, только Стрепетова терла и терла тарелки в раковине. Потом выключила воду и промокнула руки об фартук.

Родионов, покачиваясь, побрел к себе. Знакомое чувство того, что он все это предвидел, что именно этого он и ожидал, овладело им. Ему показалось, что он понял смысл этих страшных слов еще до того, как Юра их произнес. И уже заранее все его существо сопротивлялось и кричало: «Нет! Такого не может быть! Это ошибка, чего-то недопоняли, испорченный телефон…» Но он знал, что это чистая правда, что таких ошибок не бывает, и все-таки сопротивлялся изо всех сил, отталкивал эту правду беззащитными ладонями, не впускал ее в себя. А она вломилась, сметая все преграды, не обращая внимания на все его наивные ухищрения.

Батраков на всякий случай шел за ним следом.

Родионов остановился у телефона и с ненавистью поглядел на аппарат.

— Кто сказал? — отрывисто и глухо спросил он.

— Все уже знают, — неопределенно двинул рукою Юрка и бросился подхватывать Павла, который качнулся к стене и стал сползать по ней на пол…

Потом он пил холодную воду из стакана. Юрка держал стакан у его рта, а Пашка, сделав несколько глотков, отстранился и сказал:

— А точно замечено, Юра. Банально, а ведь точно…

— Что замечено? — не понял Батраков.

— А вот, что зубы стучат об стакан. Вот, гляди…

Он снова начал пить, показывая Юрке, как стучат зубы по стеклу…

— Все, пойду, Юра, — сказал Родионов, поднимаясь с корточек.

Вошел в свою комнату, ударился лодыжкой о косяк, вскрикнул и поморщился от боли, но не понял, откуда она взялась и почему ему так плохо. Затем, когда острая боль утихла, присел на край дивана и так просидел до самой ночи, тупо глядя в одну точку на полу, в которой открылся ему целый мир. Заглянула в комнату Наденька, впустила Лиса, что-то говорила, но он ничего не слышал, только на все слова ее отрицательно качал головой, и она снова убежала по своим детским делам. Ночью Родионов повалился на бок и незаметно заснул, не догадавшись поднять на диван ноги. Так и спал по-вокзальному до самого утра.

Утром поднялся и пошел к Батракову. Открыл дверь, не постучавшись. Тот курил, лежа в углу на жестком тюфяке и стряхивал пепел себе на грудь. Юра прищурился, узнал его и кивнул головой, указывая на стул.

— Кто тебе сказал? — спросил Родионов, вяло опускаясь на стул. — Ты сам трубку брал?

— Не помню уже, — Юра задумался. — По-моему, Степаныч. Или Любка…

Родионов поднялся и отправился к Любке.

— Любаша, откуда ты узнала?

— Все говорят… Степаныч и Кузьма Захарьевич… Вера Егоровна…

Родионов повернулся и пошел по коридору. В нем нарастало какое-то безумное чудовищное подозрение. И оно еще больше укрепилось, когда и Степаныч не смог сказать ему ничего определенного.

— Тут, Паш, как повезет… Как уж повезет… — вздохнул тот. — Меня вот, Паш, в Казахстане бульдозером переехало… «Катерпиллер» американский, полторы тысячи тонн весу…

Родионов махнул рукой и вышел.

Кузьма Захарьевич сходу принялся утешать его.

— Вы успокойтесь, Павел… Переведите дух. Баба Вера, по-моему, а вообще все говорили, что она попала под машину. Иномарка какая-то. Они теперь носятся. Пьяный был, наверно, подлюка…

Родионов уже стучался к Вере Егоровне. И тут повторилось то же самое, никаких концов не отыскивалось. Он обошел все комнаты и жильцы все как один кивали друг на друга… Круг замкнулся.

— Юра! — крикнул Родионов с порога, врываясь в комнату. — Это все чудовищно! Концов нет. Все твердят, что погибла, но никто не может мне сказать, откуда это им известно. Что-то тут есть, я не верю. Так не бывает… Зачем она притворилась мертвой царевной? Да, она притворилась мертвой царевной. Она хотела меня спасти, я знаю…

— Паша, не терзай себе душу, — поднимаясь с тюфяка, проговорил Юрка. — Так не шутят. Не придумали же мы это. Будь мужиком. Выпей вон водки. — он ткнул пальцем в направлении стола, на котором стояла недопитая бутылка.

— Я всех опросил, — твердо сказал Пашка. — Кто-то же должен быть первоисточником. А тут никто вспомнить не может. Тут дьявольское что-то…

— Паша, — Батраков налил полстакана водки и выпил одним духом. Отдышался. — Вот что, Паша. Вот что… Неважно, откуда эта информация, но все это правда. Так что перестань дергаться понапрасну. Забудь…

И Родионов поверил. Но не до конца.

Он перетащил в свою комнату телефон. Долго выяснял номера моргов, а затем принялся дозваниваться.

«Да, была похожая, в синей кофте, шатенка, лет тридцать… А еще есть другая, пятьдесят лет, седая, в плаще…»

Когда он уточнил, есть ли, была ли лет двадцати, золотоволосая, предположительно в белом платье, отвечали приветливо: «Естественно, есть и в белом. Есть с ножевым ранением, есть с огнестрельными… Но обе брюнетки…»

И когда он, поражаясь тому, что способен на иронию, спросил злобно и язвительно, есть ли у них там мужчина мефистофельского обличия, бледный, со шрамом через всю щеку, при галстуке — отвечали тем же вежливым терпеливым голосом: «Да. Есть». «Один?» — совсем уж глупо брякнул Пашка. «Один старый, двухнедельный. Брюнет. Другой третьего дня поступил, с сединой на висках. Еще есть двое, близнецы, у обоих шрамы, но без галстуков. Смотреть надо…» «Что, и все эти люди умерли насильственной смертью?» — поразился Родионов. «Абсолютно! — уверил голос и прибавил странное разъяснение. — Мегаполис…» «Страшное время». — вздохнул Пашка. «Ужасающее!» — радостно подтвердил голос из морга.

Вот и все. Почему это произошло именно с ней? Неужели она всех виновней?

Сколько смерти в мире, сколько смерти!

Не больше, чем жизни, Паша. Не больше, чем жизни…

Глава 9

Бритая сволочь

Как это часто случается, когда все чувства и мысли сосредоточены на близком человеке, особенно если человек этот недавно умер — то и дело в ропоте и шуме окружающего мира вдруг явственно и внятно слышится слово, произнесенное милым грустным голосом, а в ровном и однообразном колыхании уличной толпы взгляд неожиданно выхватывает знакомую, ускользающую походку.

Она! — и Пашка бросался со всех ног следом, натыкаясь на встречных людей, обегал неторопливую, замешкавшуюся у витрины тележку, прорывался к заветному перекрестку и окликал уходящий белый плащ. На него оглядывалось чужое носатое лицо, равнодушная пародия…

Сердце его взволнованно и сильно стучало, он шел обратно, с трудом припоминая, зачем это он выходил сегодня из дома и куда хотел идти. И никак не мог вспомнить.

Он видел Ольгу несколько раз.

Особенно поразил его один случай, когда, пережидая красный свет светофора, он увидел в окне медленно проплывающего мимо троллейбуса — ее лицо. Правда, налет уличной сырой пыли на стекле, рябь отразившихся веток и суета теней помешали толком разглядеть ее лицо. К тому же девушка, мельком взглянув на него, отодвинулась в смутную глубину салона и отвернулась. Пашка пробежал несколько спотыкающихся шагов вслед за быстро ускользающим от него троллейбусом, ударился плечом о фонарный столб и не стал продолжать напрасной погони. Но долго еще стоял он, потирая ушибленное плечо, невидящими остановившимися глазами взирая на текущий по улице мир, на громадные непонятные дома, зачем-то поставленные на той стороне дороги. «Зачем, зачем? — мысленно повторял Пашка. — Зачем?» И тут же новый вопрос выплыл, такой же бессмысленный и непонятный: «А что зачем? Что? Что зачем?»

А потом жизнь полностью налаживалась, как будто в ней ничего и не ломалось. Пашка шел в булочную, твердо зная, за чем он туда идет. Купить половинку черного и батон, вот зачем. Все было уже совершенно нормально. Привычная и устойчивая реальность навсегда вернулась и прочно обосновалась вокруг. Пашка, возвращаясь с хлебом и думая о ней, услышал совсем близко, над ухом:

— Паша…

И конечно, никого не было ни рядом, ни за спиной. Ни единого прохожего, только в дальнем конце переулка кто-то ловил такси. И Родионов укоризненно и ласково сказал в эту живую пустоту:

— Ольга, перестань шутить со мной. Выходи давай… — и испугался своему спокойному безумию.

И все-таки теперь, когда она погибла так неожиданно, нелепо, дико, Пашке стало как будто даже легче дышать и жить. Это было непохоже на прежние, пережитые Родионовым кончины знакомых и близких ему людей, той же тети Марии, когда смерть уносила их куда-то в неприступные, страшно далекие места. Уносила в дальние небеса или опускала в бездонные мраки, пролагала непроходимые пространства между этой жизнью и той — таинственной, запредельной…

Теперь все было совершенно по-другому. Ольга как бы вышла в соседнюю комнату… Даже не так, она была тут, на расстоянии дыхания. Между ней и Пашкой пространства-то было в толщину бумажного листа, она просто на один миг опережала его во времени. Он шел за нею, отставая всего лишь на малую долю секунды. Еще не остыло пространство, где она только что дышала, еще шевелились облетевшие ветки сирени, случайно задетые ее движением, еще стоял в воздухе легкий скрип песка под ее стопой.

Это было мучительно и сладко, ощущать ее рядом, почти вплотную к себе. Все время чувствовать ее присутствие, ожидать нечаянного столкновения — стоит ей чуть замешкаться, заглядеться на что-нибудь, споткнуться — и тогда он точно натолкнется на нее. Он чувствовал иногда ее внимательный, ласковый и чуть насмешливый взгляд оттуда, из того чудесного мира, где она теперь. Она приготовит все к его приходу, потому что они как-никак обвенчаны у Иверской, где пылали три свечи…

Она подождет, ей ждать легко, не то, что ему в этой косной трудной жизни, где стоит гвалт, толкотня, чад, где люди бьют друг друга, отнимая, выхватывая из рук ближнего какую-нибудь приглянувшуюся дрянь, радуются тяжелой радостью над этой никчемной горстью праха, трясутся над ней, боясь, что теперь и у них ее отнимут…

Родионов шел, жалея глупых людей, жалея самодовольного бритого бизнесмена, выбиравшегося из красной машины и спешащего открыть дверцу, чтобы выпустить свою шикарную кралю. Что их ждет? Пошлый ресторан, рюмочки-вилочки, пустой разговор, затем ночное сопение, называемое отвратительным насекомым словом — секс…

Краля в белом платье протянула своему избраннику холеную руку и легко выскользнула из машины, оглянулась…

— Ольга! — дико закричал Родионов и кинулся к ней.

Они оба, и Ольга и эта бритая сволочь, вздрогнув, одновременно вскинули головы.

— Ольга, — протягивая руки молил Пашка, больше всего на свете боясь того, что волшебное видение исчезнет.

Наперерез Родионову, отделившись от стены, устремились темные верзилы.

— Ольга! — подбегая, еще раз выдохнул Родионов. — Зачем же так?..

Кто-то жестко схватил его сзади за руки, больно сжал локти. Родионов досадливо двинул плечами, пытаясь сбросить с себя оковы, но его держали крепко, тащили назад. Бритая сволочь повелительно кивнула кому-то головой, подцепила Ольгу за руку и она покорно пошла рядом, не оглядываясь.

— Стой! — крикнул Павел и рванулся вслед за ней. Но его оттаскивали, подсаживая железными кулаками под бока:

— Ступай, мужик! Да-вай, шваль…

— Ах ты, сволочь! — обратил наконец внимание Пашка на тащившего его здоровяка. — Получи, скотина!

Изо всей своей дилетантской природной силы, согнувшись в коленях и резко распрямившись, врезал он обидчику головой снизу вверх в сытое тупое рыло. По-видимому, удар случайно пришелся в нужную точку, потому что верзила охнул и ноги его подогнулись, он стал оседать на землю. Но этого, к сожалению, Пашка увидеть не успел.

Очнулся Родионов от сырости и холода. Пока он лежал на земле без сознания, какой-то безвестный злодей снял с него куртку и часы. Тою же проворной рукой были вывернуты карманы штанов. Все это Родионов отметил почти равнодушно, без всякого огорчения и рассуждения.

Ныла онемевшая челюсть. Вообще было больно двинуться, но Пашка, встав сперва на четвереньки, а потом поднявшись на корточки, огляделся вокруг. Место было укромное, отгороженное со всех сторон унылым кустарником. Где-то совсем неподалеку ревела автомобильная улица. В трех шагах от Родионова бездомная большая собака грызла кость, очень похожую на человечью. Несколько ворон расхаживали подле собаки и она время от времени отрывала голову от страшной своей добычи и недобро, молча скалилась.

Серые многоэтажные дома высились в отдалении. Вероятно, было около семи часов вечера, когда люди возвращаются с работы, поскольку освещены были по большей части только уютные желтые окна семейных кухонь. Легкие сумерки уже опускались на город, смягчая резкие линии углов зданий, искажая расстояния. Холодная пелена сырой мглы, висевшая в воздухе, заставила Пашку поежиться и подняться в полный рост. Он мелко дрожал, как будто из него выходил хмель. Душа сжалась под ложечкой, тоскуя в неуютном разбитом теле.

Родионов, еще раз с опаской покосившись на собаку, продрался сквозь мокрые кусты, побрел, пошатываясь, куда глаза глядят, мимо освещенных витрин. Иногда он останавливался на минуту, хватаясь за шершавые стволы одиноких тополей, расставленных вдоль улицы. Хорошо еще последнюю рубаху не сняли, с благодарностью подумал он о неведомых грабителях, застегиваясь на все пуговицы и поднимая воротник. Прохожих было немного, но скоро их быстрые косые взгляды стали донимать Пашку, и он свернул в глухой проулок. В конце его виднелось что-то похожее на кованые кладбищенские ворота. Подойдя поближе, он понял, что не ошибся и вошел в темную аллею. Без всякой цели двинулся он дальше, стремясь укрыться, уединиться. Он пошел между оградами, выхватывая взглядом надписи на памятниках, вздрогнул и остановился. «Розенгольц Карл Генрихович». — прочел он на черном камне…

За поворотом, в дальнем конце светился малый огонечек. Две скорбные фигуры стояли возле огонька. Подойдя поближе, Родионов разглядел двух сельских священников, еще не старых, которые стояли на коленях на сырой земле и молились. Несколько минут Родионов постоял рядом, сотрясаемый дрожью и ознобом. Наконец, те перекрестились и встали с колен.

— Кто здесь? — спросил Пашка.

— Старец Захария, — готовно пояснил маленький и тщедушный, худо одетый священник, подавая высокому погашенные свечи. Высокий принимая свечи, снова перекрестился и сказал, не глядя на Родионова:

— А ты помолись, помолись, брат. Старец и поможет…

— Поможет? — усомнился Родионов.

— Он чудеса творит! — подтвердил маленький. — Ты с верой только проси. Он, старец Захария, в скорби первый помощник…

— Старец Захария, согрей меня! — попросил Пашка, сам не зная, откуда у него появилась уверенность, что сейчас произойдет чудо.

Но никакого чуда не произошло. Его по-прежнему тряс озноб, никакой теплой волны не поднялось внутри…

Кто-то тронул его за плечо. Пашка обернулся. Перед ним стоял невысокий растерянный мужик с набитым целлофановым пакетом в руках.

— Слышь, парень, — сказал мужик смущенно и поглядел с любопытством на священников. — Слышь, чего… Как сказать… Я тут живу поблизости, в булочную пошел. — он поднял тяжелый пакет. — Чай поставил, глядь, хлеба нет. Пришлось идти в булочную… Ну, короче говоря, пойдем ко мне, чайку попьем! — закончил он неожиданно.

Священники переглянулись. Высокий улыбался, маленький был по-прежнему суров.

— Я тут, честно сказать, лет двадцать живу, — увлекая их за собой, объяснял гостеприимный мужик. — А на кладбище раза два и заходил всего. А тут в булочную пошел, дай, думаю, загляну… А чего, и сам не знаю. Мысль возникла. Вижу, вы тут стоите, на холоде… Ты вон совсем посинел. — кивнул он Пашке. — Пойдем, пойдем, чай на плите…

За чаем познакомились. Маленького священника звали отец Серафим, высокого — отец Олипий. Отец Серафим оказался настоятелем недавно образованного маленького монастыря, где-то в Вятской области.

Вечером того же дня, вернувшись от гостеприимного мужика, Родионов почувствовал странное опьянение и слабость в ногах. Прилег на минуту, набросив на себя старый тулуп, а проснулся глубокой ночью весь в поту и с температурой.

Провалялся он три дня. Соседи по очереди носили ему еду и чай, задерживаясь ненадолго, сообщая ему последние квартирные новости. Во время этих посещений заметно было, что им не сидится на месте, в середине рассказа они вдруг замолкали, прислушивались к тому, что происходит в коридоре, потом срывались с табурета и убегали на поднимающийся шум. Была в самом разгаре битва за старинный антикварный буфет.

На четвертый день Родионов проснулся в сумерках, вернее, так ему показалось, потому что дни стояли темные, ветренные и стылые. Люди быстро и легко привыкли к переменам, произошедшим на их глазах.

Еще неделю назад щедро светило солнце, редкие белые облака медленно плыли по синему небу, сухое золото кленов осыпалось в парках. Но тянуло уже и ледяными сквознячками.

Касым, выходя ранним утром со своею метлою, экономил здоровье и поддевал под пиджак овчинную душегрейку, сшитую ему Василием Фомичом из невостребованных обрезков. Каждый день сметал он сухую пыль с асфальтовой дорожки, но наутро она снова откуда-то наползала и опять, напевая какую-то древнюю степную песню без слов, Касым боролся с этой пылью, всякий раз увлекаясь и далеко заходя за пределы своего участка. Он не мог оставить неметенной другую половину дорожки и всегда доходил до самого угла кирпичного дома, оглядывался на свою работу и медленно возвращался вспять, ступая по самому краешку, словно боялся наследить и испортить свой труд.

Вслед ему презрительно глядел и сплевывал окурок на только что выметенную дорожку сизый человек. То был другой дворник, на чью территорию заступал Касым, непрофессионал, временщик, работу свою ненавидел, а потому ненавидел заодно и самого Касыма, ругая его «татарской мордой».

Потом погода переменилась в одну ночь, без всяких предварительных примет и знаков, без приготовлений, без красного заката, без барашков небе. Старый барометр, который висел в кухне над столом, не дрогнул и продолжал показывать привычное «ясно». Он, впрочем, всегда запаздывал со своими показаниями дня на три, и долго еще врал о том, что на дворе «ясно», хотя бы там несколько суток шел проливной дождь и ветер валил деревья. За эту стабильность его ценил полковник, любивший и в людях цельность, твердость и постоянство.

Ровно в полночь зашумел густой, ровный дождь, лил до самого утра и проснувшиеся жильцы увидели вокруг себя совсем иной мир, иную среду обитания. Защелкали замки чемоданов, извлекались из них осенние плащи, зонтики. Выставлялись у дверей резиновые сапоги. Дождь обещал быть затяжным. После такого дождя природа окончательно прощается с летом. В воздухе висела ледяная морось, скучная днем, но веселеющая по вечерам, когда она начинала радужно играть вокруг фонарей. Всякая машина превратилась в поливалку, проезжала по переулку медленно, раскидывая по сторонам два водяных веера.

А тут еще в доме прорвало в двух местах трубы и жильцы целую ночь не спали, возились с тазами и ведрами, стелили у дверей своих комнат всякое тряпье. Трубы лопнули в коридоре, на нейтральной территории, но пока Юрка Батраков с полковником устраняли течь, успело нахлестать довольно.

Родионов зажег настольную лампу, закутался в одеяло. Он вдруг заметил, что дождь прекратился, отшумел и теперь только редкие крупные капли, срываясь с ветвей, бьют в жестяной подоконник. В окно видна была пустынная холодная улица. Настольная лампа уютно освещала угол. Неясные воспоминания и жалость о чем-то несбывшемся охватили его душу. В этот час пришло к нему окончательное знание о том, что жизнь его, в общем-то, прожита и молодость его прошла. И никаких впереди перспектив и благоприятных перемен.

Он вытащил сложенный листок и развернул. У верхнего края начертан был крестик, а под ним аккуратным почерком отца Серафима записан был адрес монастыря.

Глава 10

В монастыре

Рано утром, чуть свет, он вышел из вагона, осмотрелся. Хмурое утро, хмурая земля. Водокачка, бетонный куб сортира, одинокий голый тополь…

Родионов был единственным человеком, покинувшим поезд, который даже и не остановился здесь, а просто замедлил движение до скорости пешехода и теперь снова постепенно разгонялся. Последний вагон уже резво прогрохотал мимо Павла. Хвостовые огни быстро удаляясь, сближались, как будто сходились к переносице красные глаза уползающего в сизую даль чудовища.

Через полчаса Родионов ехал на автобусе по проселочной дороге, направляясь в поселок, откуда по словам его знакомых священников до монастыря было уже рукой подать. Сквозь мутную пелену осенней мглы видел он за окном унылую равнину, поля с островками чахлого кустарника, телеграфные столбы с провисшими проводами, уходящие в безотрадную даль. Местность была низменная и скучная. Время от времени автобус останавливался посреди этого безжизненного пространства, в салон поднимались две бабы с большим молочным бидоном, поругивая какого-то Буздырина, который опять запил и опять не приехал за ними на ферму. Видна была и сама эта ферма, кирпичная, длинная, с фонарем над входом, с черным двором, кое-как огороженным редкими жердями… Посреди двора на спущенных колесах косо стоял брошенный прицеп.

Павел глядел на осевшие стены коровника, на его окна, забитые горбылем, и ему жалко было коров, которым предстояло здесь зимовать.

Потом, свернув в сторону и ударившись несколько раз днищем об землю на ухабах, автобус притормаживал посреди деревеньки в двадцать дворов, принимал в свои недра заспанного школьника в дождевике и резиновых сапогах, и медленно отваливал от остановки.

Молочницы громко переговаривались, от телогреек их шел парной телячий запах, и сквозь неровный, захлебывающийся вой мотора Родионов разобрал, что у одной из них свиноматка родила поросят странным числом: «Без двух — двенадцать!»

Кое-как добрались до поселка. Неширокая круглая площадь, гипсовый Ленин в скверике, фанерный почерневший щит с надписью «Шаги пятилетки».

Сутулая старушка в плюшевой поддевке и с палкой в руке стояла на другой стороне улицы, держала на поводке козу и намеревалась перейти на эту сторону.

Прошел мимо мужик с вилами, кивнул Павлу.

В огородах копались люди, стелились дымки от тлеющей ботвы.

Родионов вошел в помещение автостанции.

Отсюда, как Пашка выяснил из расписания, должен был отправляться другой автобус, местного значения, но уходил он только вечером.

В углу автостанции, закутавшись по уши в плащ-палатку сидел мужичок в зимней кроличьей шапке и настороженно с неодобрением разглядывал Павла. У ног его лежал завязанный серый мешок, и что-то в нем время от времени коротко и судорожно взбрыкивало.

Окошко кассы было закрыто.

Родионов постоял в нерешительности перед расписанием, поглядел на часы. И подумал вдруг, что никакие часы здесь, пожалуй, и не нужны, потому что время в таких местах не имеет никакого существенного значения. Что значит «без пяти, без четверти», какие-то секунды и минуты на этой эпической равнине, где застыли века, где время меряется зимами да летами. Глухая покорная обреченность в один миг овладела его душой. Он опустился на скамью, приготовившись к терпеливому и безропотному ожиданию.

Помещение автостанции было совершенно пусто. Жужжала и часто помаргивала под потолком лампа дневного света.

На стене, окрашенной казенной зеленой краской, висели какие-то древние «Правила».

Три больших окна напротив скамейки были забраны решеткой.

Но что-то едва ли не отрадное, усмиряющее душу, заключалось в самой этой безотрадности, настолько казалась она полной и совершенной, законченной в себе.

Бесчувственное оцепенение обездвижило Родионова, и так просидел он почти два часа. Кто-то пошевелился на другом конце скамейки.

— Зря сидишь! — донеслось оттуда.

Павел вздрогнул и повернул голову.

— Зря сидишь, — повторил мужичонко в плащ-палатке. — К отцу Серафиму, видать? А автобуса не будет, вот как.

— Не будет?

— Не будет автобуса. Иди пешком. Тут недалеко, километров пятнадцать. Как выйдешь за кладбище, так и ступай прямо. Может, сено будут везти наши шофера, подбросят. Хотя вряд ли… Если б ты сразу сказал, а то уехали уж все, наверно…

— Спасибо, — сказал Родионов, ничему не удивляясь и ничем не возмущаясь. — Где это кладбище?

— А прямо иди, увидишь.

Павел поднялся и вышел на улицу.

— Бабуля, где тут у вас кладбище? — обратился он к старушке в плюшевой поддевке и с козою на поводке, которая осматривалась по сторонам, намереваясь перейти улицу, на этот раз с этой стороны на ту.

— Иди направо, сынок, — махнула палкой старушка. — Там и увидишь.

Родионов двинулся вдоль улицы, то и дело хватаясь и придерживаясь за скользкие колья забора, чтобы не упасть в лужу. Ноги его скользили на глинистых откосах тропинки.

Скоро вышел он за околицу на асфальтовый шлях, запахнул поплотнее куртку и зашагал быстро и сосредоточенно. Он шагал по раскисшей от воды обочине, уступая дорогу редким грузовикам, не делая попытки остановить попутку. Ему теперь почему-то казалось, раз уж нет автобуса, то этот последний отрезок пути нужно пройти обязательно пешком и обязательно именно по этой трудной, вязкой земле.

На дальнем конце поля жалось к лесу большое стадо коров и стоял чуть особняком неподвижный пастух.

Надо привыкать, думал Павел, надо ко всему привыкать сразу и безропотно, не пытаясь бороться за облегчение своей доли, за лучшую жизнь. Какая разница, уж мне-то теперь какая разница? Привык же вон тот пастух…

Низкое серое небо стелилось над землей, моросил и моросил мелкий невидимый дождичек, от которого вся одежда Родионова скоро стала сырой и тяжелой. Трудная это была дорога. Налипшая на подошвы глина раздражала, он пробовал ее счищать, но бросил это занятие, убедившись в его бесполезности. Через несколько шагов она вновь налипала толстым слоем на ботинки, пачкала штанины, цеплялась, не давала идти. Задувал встречный ветер, от которого мерзли пальцы на руках. Он шел, уставя глаза в землю, не поднимая головы, потому что не на что было смотреть кругом. Одна и та же унылая картина расстилалась перед ним — чахлые перелески, темные сырые поля, лес у горизонта. Когда он уже почти отчаялся добраться до цели и поднял голову — сердце его дрогнуло. Как будто сдвинулась свинцовая плита, открылся внезапно лазоревый край неба и тихий розовый закат нежно горел в этой лазоревой глубине.

За лесом он увидел далекую белую колокольню.

Однако, как оказалось, это был еще не самый конец пути. Родионов шел и шел, а колокольня стояла на месте и никак не хотела приближаться. Уже остыл закат, и небо стало фиолетовым, а потом и совсем потемнело, утратило цвета, когда вступил он на окраину поселка. Не таким рисовал он в своем воображении монастырь. Оказывается, это была всего-навсего обычная сельская церковь, окруженная невысокой белой стеной. Кованые ворота были заперты. Павел приоткрыл кованую же калитку и тихо вступил в ограду. Слабо светились в почти полной темноте высокие окна храма.

Когда он, стараясь не шуметь, вошел в полуосвещенный храм, там шла вечерняя служба. Несколько опрятных старушек стояли у стен, у ног их на деревянном полу постелены были круглые половички. В углу за кафельной печью кто-то стоял на коленях, склонившись до полу, уронив лоб в ладони. Еще несколько мужчин неподвижно застыли посреди храма. Никакого электрического освещения здесь не было, горели только редкие свечи и лампады.

Три чистых и высоких женских голоса пели в тишине.

Что-то шевельнулось в душе Родионова, нестерпимо потянуло немедленно выйти отсюда, тоска сжала сердце и сожаление о чем-то. Он уже почти раскаивался в том, что сюда приехал, в этот захолустный, забытый уголок, в эту сельскую полупустую церковь, к этим старушкам, к этим печальным голосам… Захотелось вдруг куда-нибудь в жизнь, в ресторан, к друзьям. Или просто хотя бы домой… Здесь было тоскливо, скучно, уныло…

Завтра же обратно, решил он, сейчас достою до конца, вечерком поговорю с отцом Серафимом, скажу, что дела, что срочно уезжать надо, и прямо утром…

Вышел из алтаря отец Серафим с зажженным кадилом, взглянул сквозь Родионова. Павлу показалось, что священник его не узнал, света мало…

Отец Серафим, проходя мимо, задержался чуть дольше, чем возле других, три раза осенил облаком ладана, поклонился…

Болели натруженные ноги, хотелось присесть на стул у стены, но Родионов решил отстоять честно, тем более, что совестно было сидеть при старушках, которые стояли смирно и терпеливо.

Служба все длилась и длилась, и никак не хотела кончаться. Мелькнуло даже подозрение у Павла, что отец Серафим нарочно затягивает ее, подчеркнуто неторопливо читая молитвы…

Потом она, все-таки закончилась, стали гасить свечи, и Родионов вздохнул облегченно. Но оказывается впереди было еще общее вечернее правило, затем покаянный канон, затем исповедь… Установлен был посреди храма небольшой столик с одинокой свечой, какой-то старичок в валенках, кряхтя опустился перед ним на колени, открыл книгу и стал читать покаянный канон монотонно и медленно. Старичок читал и читал, то и дело повторяя: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя…» — и тогда все крестились и кланялись.

«Пресвятая Богородица, спаси нас».

И снова цепенел Павел в ожидании.

Долго тянулась исповедь, но и после нее старушки все задерживали священника, подходя с вопросами житейскими и мелкими, он внимательно их выслушивал, склонив набок голову. Родионов присел на стул у печки, ждал. Теперь ему было почти покойно и хорошо. Дремно.

Он очнулся. Отец Серафим стоял перед ним. Павел вскочил, кивнул головой:

— Здравствуйте, батюшка… Вот приехал.

— Ну и добре, ну и славно, — ласково сказал отец Серафим. — Поживешь здесь сколько можешь… А теперь идем в трапезную. Устал, небось, проголодался. Идем.

У Родионова как-то не хватило духу предупредить о том, что может он здесь пожить всего только до утра.

Вошли в трапезную, устроенную тут же в храме, в притворе. Родионов был чертовски голоден, но и тут пришлось еще некоторое время помучиться, пока медленно пели молитву перед, пока священник крестил и благословлял скудную пищу, только потом уже разрешил всем сесть за стол. Какую-то несвободу и утеснение ощутил Павел во всем. За столом никто не говорил ни слова, только молча передавали друг другу солонку или хлеб, и все это время суровый чтец в сером подряснике, стоя в углу у аналоя, читал нараспев назидательную книгу.

После чая снова была молитва, благодарственная. И ни слова не спросил отец Серафим, не поинтересовался «как жизнь?», отправил спать.

— Ступай-ступай, отдохни…

Суровый чтец проводил Родионова по непроглядно темному переулку в холодный деревянный дом, указал место на широких нарах, которые тянулись вдоль всей стены.

— Дует у нас. Двумя одеялами накройся. Служба завтра в шесть.

С этими словами он поклонился Родионову и вышел.

Комната была просторной и пустой, царил здесь сиротский неуют. Душа Павла снова затосковала и запросилась прочь отсюда, в уютный, обжитой, привычный мир. Он присел на край полатей, пощупал рукой жесткое суконное одеяло. Эх, сейчас бы в горячую ванну, да с белой пеной, подумал Родионов и вздохнул. Скинул сырые ботинки, куртку, прихватил с соседней постели еще одно жесткое одеяло и, не выключив света, полез на нары. Уже во сне чувствовал он, что все никак не может согреться. Кто-то еще входил в комнату, бормотал, укладывался со вздохами, а Родионов лежал, свернувшись клубочком, спал и чувствовал как ему здесь и колко, и холодно, и тоскливо.

Тяжелы монастырские службы. Легче камни ворочать.

Родионов и заснуть толком не успел, а уже будил его кто-то, толкал легонько в плечо:

— Вставай, старец, вставай с Богом… Служба.

Павел открыл глаза, прищурился от света голой электрической лампочки, которую, казалось, и не выключали всю ночь. Он смежил веки, мгновенно заснул, но его опять потрясли за плечо…

По дому ходили тихие человеки, поскрипывали половицами, позевывали и переговаривались негромкими голосами. За фанерной перегородкой в углу комнаты позвякивала кружка о край ведра, слышался плеск воды и фырканье. По-видимому, там умывались, поливая друг другу. Маленькие окна без занавесок были темны, во дворе все еще стояла ночь. Больше всего на свете сейчас хотелось ему почувствовать себя простуженным, больным, чтобы можно было со спокойной совестью закрыть глаза, накрыться одеялом с головой и спать, спать, спать…

Родионов вытащил руку и потрогал ледяной кончик носа. Вздохнул и резко сбросил с себя одеяло, сел на краю нар и стал обуваться. И снова заворочалась в нем тяжкая и унылая мысль о том, что напрасно он сюда приехал, напрасно…

— Ты бы, брат Михаил, протопил, что ли, печку сегодня, — обращаясь к толстому невысокому бородачу, говорил худощавый малый лет тридцати, тоже с бородкой, но белокурой и реденькой, по-видимому недавно отпущенной. — А нет, так я днем протоплю…

— Толку ее топить, — зевая во весь рот и крестясь рукою, на которой Павел заметил синюю татуировку, отвечал баском Михаил. — Все равно к ночи выдует. Тут надо фундамент подсыпать, дыры кругом…

— Дыры дырами, а протопить надо, — сказал белокурый. — Ты вон проспал вчера днем, вместо того, чтобы протопить. И так тебя батюшка Серафим укорял, что ты во время службы храпишь. Слышь ли, брат Петр, — сказал он, обращаясь за перегородку, откуда доносилось стариковское покряхтывание, сухой кашель. — Уткнется лбом в пол, будто в земном поклоне, а через минуту и захрапит…

— Бес не храпит и хлеба не ест, а не свят! — заметил Михаил.

— Ты, брат Михаил, всегда на утреннем правиле дрыхнешь, — укоризненно повторил брат, названный Александром.

— А вот это грех осуждения, — подловил его брат Михаил и низко поклонился. — Прости меня, брат Александр.

— Бог простит, а я прощаю, — быстро произнес худощавый и тоже поклонился в ответ. — Прости…

— Бог простит, — в тон ему ответил и Михаил. — Идем, что ли… А ты, брат, откуда? — обратился он к Родионову.

— Из Москвы, — сдерживая рвущуюся зевоту, сказал Павел.

— О, — брови Михаила приподнялись. — Из Москвы… Была тут весной одна из Москвы, да что-то недолго… Как звать-то?

— Павел.

— А меня Михаил. А вот этого грешника — брат Александр. А вот и брат Петр.

Из-за перегородки вышел маленький сухой старичок в бараньей душегреечке, кивнул Павлу, не поглядев на него. Охая и кряхтя, держась одной рукой за поясницу, стал перебирать какие-то бумажки на подоконнике, заглянул под подушку.

— Вот вражина! — сказал он сокрушенно. — Опять очки утащил! Как мне кафизмы читать, так обязательно очки утащит. Надо будет благословиться у отца Серафима и покадить хорошенько… Я уж сколько дней собираюсь, да все из головы выпадает…

— Это лукавый ум отводит, — сказал брат Александр и перекрестился.

— А то кто же, — согласился старичок, беспомощно оглядываясь посреди комнаты.

— Да вот же они, твои очки, — Михаил взял с подоконника и протянул старичку кожаный футлярчик. — На самом виду лежали…

— Нашлись! Слава Тебе, Господи! — обрадовался старичок, щупая футлярчик. — Это хорошо… А покадить все равно надо, брат Михаил, ты мне напомни после службы…

От дома, где они ночевали, до церкви было минут десять ходьбы. В эти десять минут Павел успел кое что вызнать у разговорчивого Михаила.

— А эта… из Москвы, она что?

— Была здесь одна, с неделю прожила. Не все выдерживают, у нас строго. Она думала, что в монастыре святые живут, А мы люди грешные. Здесь лечебница… Смыть скверну.

— Волосы какие у нее были? Светлые?

— Светлые…

Подходя к церкви, замолчали, а перед тем, как войти долго и размашисто крестились, кланялись. Крестился вместе с ними и Родионов, и кланялся тоже, склонял голову. И дивно было ему глядеть со стороны на самого себя. И не верилось, что есть где-то Москва и горят там огни, трубят машины, дикторы сообщают новости по телевизору… Может, все это только привиделось ему и ничего этого нет на самом деле…

Буду делать то же, что и все, решил Родионов. Он вслед за всеми медленно обошел храм, кланяясь каждой иконе, прикладываясь устами, не разжимая их, касался лбом — челом, а затем, снова кланялся, дотягиваясь кончиками пальцев до деревянного крашенного пола. Остановился он у образа Пантелеимона целителя, странного, не похожего на другие образа, взглянул мельком в глаза святого и тотчас опустил взгляд. Светло и укоризненно посмотрел на него святой, точно зная за ним что-то такое, чего и Павел, может быть, не знал в себе… Хотел было Родионов отступить к дверям, но передумал и остался здесь. Тут он и простоял всю долгую службу. И снова донимала его мысль о том, что нужно уезжать, что все это не для него пока, завтра же в дорогу… Но потом отступала эта мысль, приходил недолгий покой, он вслушивался в слова молитв, но скоро отвлекался и думал о Москве, об Ольге, о том, что завтра же надо уезжать…

Ноги ныли, ныли, потом он забывал о них, глядел, как отец Серафим тормошит похрапывающего, стощего на коленях и уткнувшегося лбом в подставленные ладони, застывшего в земном поклоне брата Михаила, который выбрал себе укромное местечко между кафельной высокой печью и стеною.

Закончилось утреннее правило, затем долго читались кафизмы. Окна церкви сперва медленно побледнели, затем рассвело, несколько раз совсем прояснялось небо, и тогда озаряли церковь косые лучи осеннего солнца и выцветали желтые огоньки свечей, виден становился клубящийся дым ладана поднимающийся к высокому своду. Длинная свеча, поставленная Павлом «за Ольгу» догорела до конца, он зажег новую, догорела и она. Теперь он глядел на ровный язычок третьей, который время от времени вдруг вспыхивал ярко, трепетал и потрескивал, и тогда Павел тоже стряхивал с себя оцепенение, подбирался, но не надолго. Снова окутывало его облако светлой дремы.

Пели монахи. Всего их было здесь не более десяти. Да еще пять-шесть паломников, один верующий старичок из местных и несколько местных же старушек.

Около часу дня все приложились к кресту, причем вперед прошли сперва мужчины, а после них уже женщины. Родионов опустился на скамью, с наслаждением прислушиваясь к ноющим ногам. Хотелось заложить ногу за ногу, он уже дернулся, но вспомнил, что так здесь сидеть не положено и с усилием остановил себя. И все-таки страшно хотелось положить ногу за ногу. Как никогда в жизни хотелось, жаждалось. Ноги хотели быть свободными и раскованными, а потому сами собою взбрыкивали и трудно было их удержать. «Черт вас подери! — стукнул себя по упрямому колену Павел, но тут же спохватился — черта-то здесь как раз и нельзя! Тьфу ты!..»

Потом был обед — трапеза, и снова с молитвой и чтением назидательной книги, и снова Павлу нестерпимо хотелось неприметно для окружающих, под столом положить ногу за ногу. Ладно, успокаивал он себя, дотерплю до дому… Завтра же в путь.

Однако ни завтра, ни послезавтра он не уехал, удерживало его какое-то странное любопытство, словно что-то должно было вот-вот произойти и открыться, и совсем уже решившись, он неожиданно для себя откладывал свой отъезд до следующего утра, и так продолжалось две недели.

Вечерние службы проходили уже веселей для него и легче, хотя длились они тоже более четырех часов. Труднее всего было вставать по утрам, когда окна были еще совсем темны, а на траве вдоль дорожки, по которой они молча шли в церковь, лежал белый иней.

Дни эти тянулись однообразной чередой, время отмерялось службами и трапезами, и уже не ждал Павел с нетерпением, когда же закончится очередная служба, а потому и оставила его досада на то, что там, за стенами храма столько важных и срочных дел, а тут приходится стоять без всякой видимой пользы. Как-то само собою так вывернулась жизнь, что дела эти стали второстепенны и не важны.

Он стоял на своем любимом месте, у иконы Пантелеимона-целителя, который все так же глядел на него с сокрушением и жалостью. Уже объяснил ему отец Серафим, что икона эта довольно древняя и писана афонскими монахами. Как она здесь оказалась, в глухом уголке России, одному Богу ведомо.

Раза два в промежутках между службами прогулялся Родионов по поселку, поглядел вокруг. Ничего не увидел, кроме грустной жизни. Темные дома, стертые лица людей, пьяные выкрики мужиков у магазина, развалины какой-то кособокой лесопильни. Ходить было незачем.

Несколько раз влезал на колокольню и стоял там на пронизывающем холоду, глядел в дальнюю даль за горизонт, пытаяся угадать, в какой стороне Москва, но скоро глаза его начинали слезиться от ледяного ветра, даль затуманивалась и мир становился радужным. Спускался вниз, проходил мимо церковного колодца, который вырыл отец Серафим и украсил кружевной крышей на резных столбиках. Пил воду, чувствуя как она остужает его изнутри.

После обеда, в ожидании вечерней службы, лежал он обыкновенно на своих нарах поверх одеяла, подложив в изголовье две подушки и читал книги святых отцов или же переговаривался со своими соседями, из которых самым разговорчивым и незлобивым показался ему толстощекий и неунывающий брат Михаил.

Михаил полгода назад освободился из зоны, куда не раз приезжал отец Серафим и служил в тюремной церкви, выстроенной руками тех же зэков. А освободившись, Михаил не раздумывая поехал прямо сюда, тем более, что раздумывать было особенно не о чем, и ехать тоже было в общем-то некуда, никто его не ждал. Отцу Серафиму как раз какой-то неведомый новый русский подарил потрепанный грузовик и Михаил стал водителем этого грузовика. Водителем, к слову сказать, неважнецким — за полгода он уже три раза навернулся, причем в ситуациях самых безобидных. Где-нибудь в другом месте его давно бы уже погнали в шею, но отец Серафим, единожды благословив человека быть шофером, на том и остановился и ничего не менял. «Господи, помоги!» — крестился всякий раз отец Серафим и отважно садился в кабину, направляясь в очередной рейс по диким дорогам губернии. Объезжал он время от времени зоны, где проповедывал заключенным Слово Божье.

Александр приехал тоже совсем недавно, два месяца назад. «Чудесным образом!» — объяснил сам Александр. Никогда прежде не задумывался он ни о чем подобном, жил себе как все и собирался даже жениться. А тут сестра принесла молитвослов да и позабыла, может быть, и сознательно. От нечего делать, полистав его, Александр наткнулся на молитву Пресвятой Богородице, прочел ее и она ему чем-то пришлась по душе. «Я и еще раз прочел, и еще… А потом как-то она сама собою и выучилась. Я хожу и читаю про себя. Читаю, читаю и хорошо мне, как никогда прежде не было…» И в один прекрасный день задумался сильно Александр, недолго, впрочем, и думал-то — с утра и до обеда. А после обеда вышел во двор и раздал все, что имел тем, кто попался ему на глаза. «Дубленку, телевизор, холодильник, жигули старые… — перечислял он, — а сестре оставил квартиру, и прямиком сюда, к отцу Серафиму». Сестра сперва спорила, ругалась, чуть не прокляла, ей-Богу, а потом ничего, смирилась, и даже довольна была… Они ведь, женщины, как — они с краюшку ходят, а надо сразу. Сказано: «Раздай нищим и следуй за Мной…»

А старичок Петр жил при монастыре уже второй год.

— В курятнике нашел меня отец Серафим, — обращаясь к Павлу сообщил он. — Я в курятнике обитал, из дома-то меня выселили. Прихожу — замок…

Он прервался на секунду, перекрестился на бумажные иконки, приклеенные к стене в углу, пробормотал:

— Прости, Господи, неразумных чад Твоих, не ведают бе, что творят…

Затем снова повернулся к Павлу и продолжал:

— И документы уже у них. Все бы ничего, слава Богу, и в курятнике жить можно, да вот беда — петух меня невзлюбил. Дух, видно, от меня нехороший был, я ведь прикладывался, сильно прикладывался… Осерчал на меня петух этот, а весу в нем пуда два, не совру… Так-то ничего, я с палкой влезу в курятник, он ничего, глазом огненным опалит, поворчит, но не тронет. Видит, что палка, в случае чего… А как задремлю тут он меня и торкнет клювом в самою голову, как кость не проклевал, диву даюсь… Так торкнет бывало аж потемнеет в глазах. Я вскочу, палкой на него, да уж больно верткий был, не зацепишь. Угоню я его в угол и опять на телогреечку свою прилягу, голову прикрою, притрушу сенцом… А он уж тут, ждет, когда засну. Ох, бедовал я с ним! По грехам моим кара мне была, тварь бессловесная восстала на грешника. Зарезали потом петуха этого, мне и жалко было, да и прах с ним…

Родионов рассеянно слушал, сидя на нарах и глядя в окно пустым взглядом. Брат Петр оторвался от своих бумажек, которые он постоянно раскладывал по подоконнику, перебирал, сортировал… Он оторвался от этих своих бумажек, блеснул круглыми стеклышками очков:

— А ты что-то в унынии, брат Павел?

— Полюбил я, брат Петр, девушку, — глухо сказал Родионов, продолжая невидящим взглядом глядеть в окно. — Девицу, по-вашему. Женщину, вернее. Так полюбил, что сил моих нет…

— Блудная страсть! — тотчас объяснил Петр. — А ты вот что… Ты, милый человек, когда страсть эта найдет на тебя, обуяет, ты представь девицу эту в виде неприглядном, каковая она и будет по истечении земного срока. Косточки, шкилет, прах сыпучий… Она и отступит от тебя, страсть блудная…

— Я, брат Петр, все косточки ее люблю…

— Сделай, сделай, как я говорю, сам увидишь как полегчает и отступит…

Родионов поднялся и ничего не сказав, вышел из дома. Он пошел по топкой тропинке на околицу, на низкий и вязкий берег стылой реки. Долго глядел на черный осиновый лес с проблесками берез.

А поздно вечером, после службы стало и вовсе невмоготу. Смертная мука снова неожиданно накатила, ни с того ни с сего, подступила, сжала судорогой горло, и в горле запершило, выступили на глазах слезы. Он повернулся на бок и уткнулся щекой в холодную подушку. «Блудная страсть» — вспомнил он слова Петра и стал представлять Ольгу в виде скелета.

Но как-то они никак не хотели объединяться — Ольга и этот скелет. Ольга живая стояла отдельно и с улыбкой глядела на него, и глаза ее сияли.

Потом картина эта вытеснилась и проявился чей-то посторонний скелет. Скелет этот стоял на металлическом длинном штативе в углу кабинета по зоологии и физиологии. У скелета был зажат окурок в зубах, к проволочным крючочкам на плечах прикреплены были ноги, а там, где должны были крепиться к тазу берцовые кости, прицеплены были руки… И опять пропал школьный кабинет зоологии.

На мосту через Яузу стояла Ольга и глядела в воду.

Глава 11

Широкий путь

— Сегодня уеду, отец Серафим, — объявил Павел перед началом утренней службы.

Отец Серафим подвел его к распятию, долго читал молитвы, осенял крестом и подносил этот крест к устам Родионова, потом велел обойти храм и приложиться ко всем иконам. Брат Петр, стоя на коленях читал вслух утреннее правило, брат Михаил посапывал в своем укромном запечье, шла своим чередом обычная служба.

Родионов вдруг понял, как трудно ему будет прощаться со всеми, как привык он и к этим трудным службам, которые уже перестали быть утомительными и скучными, как на удивление скоро приспособился он к этой бедной и простой, расписанной по часам жизни. Он вдруг понял, что нигде не было так хорошо и ясно его душе, и вряд ли будет где-нибудь еще.

Незаметно и нечувствительно пролетели часы службы, а когда отец Серафим произносил проповедь, вслушавшись, Родионов понял, что проповедь эта обращена исключительно к нему, слишком непохожа была она на все предыдущие, слишком непроста и, произнося ее, отец Серафим время от времени поглядывал в бумажку, чего никогда прежде не делал.

— «…Сила любви, — говорил отец Серафим, — велика и победоносна, но не до конца. В человеческом бытии есть некая область, где даже любви положен предел, где даже она не достигает полноты власти. Что же это такое?

Свобода.

Свобода человека подлинно реальна и настолько велика, что ни жертва Самого Христа, ни жертва всех, пошедших вслед Христу, не может с необходимостью привести к победе.

Господь сказал: «Когда Я буду вознесен от земли (то есть распят на кресте), то всех привлеку к Себе». Так любовь Христова надеется всех привлечь к себе и потому идет до последнего ада. Но даже на эту совершенную любовь и совершенную жертву кто-то может ответить отвержением даже в плане вечном и сказать: а я не хочу. Это страшная возможность свободы…»

Отец Серафим снова заглянул в бумажку и продолжал:

— «Сущность греха не в нарушении этической нормы, а в отступлении от вечной Божественной жизни, для которой сотворен человек…

Всякий грех, явный ли, тайный ли, каждого из нас отражается на судьбах всего мира.

Природа всечеловеческого бытия такова, что каждое отдельное лицо, преодолевая в себе зло, этой победою наносит поражение космическому злу столь великое, что следствия ее благотворно отражаются на судьбах всего мира».

Старушки слушали внимательно и кивали.

После проповеди Родинов подошел благословиться в дорогу.

— И не хочу благословлять, да и ни к чему это, — и, усмехнувшись, добавил: — Все равно скоро вернешься.

— Обязательно, — сказал Павел. — Вряд ли так уж скоро, но, может быть… Весной обязательно.

— Ну и добре, ну и славно! Как Бог даст, как Бог даст…

На улице поджидали его брат Петр, брат Михаил и брат Александр.

— Вот сухариков возьми на дорогу, — брат Петр сунул ему в руки опрятный узелок. — Поминай в молитвах грешного Петра. Прости…

— Бог простит, а я прощаю, — сказал Павел и поклонился. Старичок взял его за плечи и трижды приложился щекой к щеке. То же самое по очереди сделали и брат Михаил, и брат Александр.

— С Богом!

Через минуту Павел Родионов, вышел из церковной ограды и резво пошагал по широкой дороге в мир. Он приготовился к долгому и утомительному пути, поймал, как ему показалось, нужный ритм ходьбы, глянул на часы, засекая время, оглянулся в последний раз на золотые кресты, на белую колокольню, и уже не оборачиваясь больше, стал спускаться с пригорка в лощину.

Печаль и сожаление о чем-то дорогом и утраченном тревожило душу.

Первым делом, едва приехав в Москву, он отправился к полковнику.

— Кузьма Захарьевич, — сказал он. — Дайте мне ключи от старухиной дачи, поеду, вещи свои зимние заберу… Сапоги там у меня резиновые, плащ…

— «Объект» вышел из дома, — доложил ранним утром по рации капитан Раков.

— Добро! — отозвалась рация. — Наконец-то… Неуловимый Джо… Ты, Рак, не выпускай его из виду и двигайся за ним хоть на край света. А то снова заляжет или уедет куда. Не спускай с него глаз! И вообще, действуй по обстановке. Но не спугни, нам надо его крепко зацепить…

— Понял, майор — сказал Раков. — Действую по обстановке.

Капитан Раков вышел из машины, накинул на плечи потертый тощий рюкзак, застегнул серый плащ и двинулся вслед за Родионовым. У метро он нагнал его и шел сзади в двух шагах. Был он в штатском и ничем не выделялся из серой толпы…

Родионов вышел на станции «Барыбино». Народу из вагона выгрузилось немного, — какая-то тетка с неуклюжей тележкой, два подростка, мужик с рюкзаком… Электричка, свистнув, улетела в серую даль.

На платформе стоял железнодорожный служащий в фуражке и синей казенной шинели с золотыми пуговицами, равнодушно позевывал и почесывал щеку.

«Тоже человек, — с какой-то болезненной острой нежностью подумал о нем Павел. — Сейчас сдаст смену, попьет чайку в своей сторожке, в теплом своем насиженном закутке, скажет сторожихе: «Ну ладно, Семеновна, пойду до вторника!» — и с чистой совестью потопает домой, к своим кроликам и курам. А дома встретит его жена, окликнет, приподняв голову с подушки: «Ты, что ли, Петрович?» «Я, я…» — ворчливым голосом отзовется Петрович. «Шанежек поешь. Я вчера шанежек напекла…» А Петрович станет скидывать с плеч свою шинель, думать: «Ох-хо-хо-о…»

Родионов с первого взгляда, по первому общему впечатлению заключил, что Петрович этот наверняка домосед и однолюб, на дороге работает лет сорок, то есть всю свою жизнь, и никуда не сдвинется отсюда.

Он еще раз оглядел железнодорожника с ног до головы, порадовался за русскую провинцию, за ее благословенное постоянство, за косность уклада жизни, за устойчивость и здоровое недоверие ко всякого рода переменам.

Подходя к одноэтажному зданию автостанции, не удержался и еще раз оглянулся на понравившегося ему человека, который по-прежнему позевывал и почесывал щеку. «А на день рождения дарят друг другу вещи крепкие, полезные и нужные в хозяйстве. Зимние ботинки, мясорубку, чайник со свистком… А на юбилеи — графинчик и шесть рюмочек вокруг него. Поставят в сервант за стекло и никогда не тронут с места… Славные люди…»

Несколько человек топталось у кассы, Родионов пристроился в конце очереди.

— Ты крайний? — услышал он мужской голос за спиной и, не оглядываясь, кивнул.

Между тем железнодорожник в фуражке и шинели с золотыми пуговицами, и в самом деле оказавшийся Петровичем, пошел в свою будку, где действительно сидела уже его сменщица, только не Семеновна, а просто Зинка, и разогревала электрический чайник. Петрович долил в кружку со старой заваркой немного воды из чайника, но подумав, отставил кружку в сторону.

— Не понравился мне сейчас один, Зинка, — насупив косматые седые брови, сказал он. — Сильно не понравился. Сошел с поезда, а сам без вещей… И поглядел так злобно, внимательно, у меня прямо меж лопаток засвербело… Столичная штучка… На автостанцию пошел. Пойти последить, куда он сядет, вот что…

— Теперь многие ездят, — отозвалась Зинка. — Что за люди, откуда?.. Бог их разберет. Таймуринчика вон нашего застрелили вчера…

— Ох, злой! — повторил Петрович. — Нехороший. И без вещей. Никаких, то есть, при нем нет вещей. Воротник поднял и пошел на автостанцию. Все-таки погляжу я за ним…

В три минуты уложив зимние вещи в брезентовую, оставленную тут еще весной сумку, Родионов хотел было сразу же двинуться обратно, но какое-то оцепенение снова овладело им. Он постоял у окошка, глядя на облетевшую старую яблоню, затем присел на суконное оделяло. Не заметил, как лег и задремал. Проснулся поздним вечером, протопил печку. Глядел в огонь… Думал. В жизни своей дальнейшей он не находил особенного смысла. Смысл жизни был там — за пределом земного существования. О том же говорит и вера и святые книги. Здесь человек лишь свободно выбирает свою будущую участь. Вариантов всего два — вечное блаженство или вечная мука. Причем, степень и того и другого совершенно не представимая для человеческого воображения. Самая легкая адская мука превышает самую тяжкую земную. И — одна капля рая, попади она в ад, тотчас превратила бы весь этот ад со всеми его страшными и ужасающими муками в такой же рай. Одна только капля этого блаженства. Понятно, что земной человек не может по природе своей вынести это блаженство, погибнет, не хватит никаких сил. Ибо для радости тоже нужны силы не меньшие, чем для перенесения испытаний. Там, куда уйдет душа, совсем иные условия существования, иная среда обитания.

Он глядел в глубину печи на догорающее пламя, где на глазах возникал удивительный и прекрасный мир из рдеющих углей, выстраивались влекущие и загадочные арки и гроты… Там было ярко и празднично. Но поди сунь туда руку в этот волшебный и привлекательный мир, в светлую стихию голубоватых языков пламени и багряных светозарных угольев… Так что, подумалось ему, может быть, и ада самого по себе нет, и Бог не выстраивал этакого концлагеря для грешников, ибо Он никого не хочет наказывать, просто человек неподготовленный, неочищенный, плотской, со страстями, попадая в тот загробный мир, попадает именно в такое вот светлое пламя.

Пламя, в котором, святой человек, подготовивший душу, чувствует себя как дома.

Вот и весь ад.

Утром он, не дожидаясь автобуса, пошел к станции.

Не успел он прошагать и километра, как сзади послышался шум мотора, громкая разбитная музыка, и черный джип, весь заляпанный грязью и глиной, резко затормозил рядом с ним.

— На станцию? — распахнув дверь и высунувшись из салона, весело крикнул круглолицый хмельной парень. — Садись, кореш! Вдвоем веселей!..

Родионов кивнул и стал вытирать ботинки.

— Да брось ты! — снова крикнул парень. — Дерьма-то жалеть! Садись!..

Павел влез на переднее сиденье. Джип резко рванул с места, опасно вильнул на скользкой дороге, выпрямился и стрелой помчался вперед. Ревела разудалая музыка, водитель не жалея бросал свой джип в самую середину мутных луж, брызги и комья грязи далеко разлетались по сторонам.

Шарахнулся в сторону велосипедист в плаще и шляпе, похожий на сельского учителя, не удержался и рухнул в обочину. Павел оглянулся посмотреть, как он там, но напрасно — пропал уже из виду незадачливый учитель, а впереди надвигался колесный трактор кузовом вперед и прямо ему в лоб мчался отчаянный водитель.

Павел зажмурил глаза, ожидая неминуемого столкновения, но не выдержал и робкий тракторист, вильнул туда же, в обочину.

Родионов поглядел на водителя джипа, тот тоже глянул на Павла, засмеялся, подмигнул весело и отчаянно, знай, мол, наших!.. Глаза его блестели нехорошей хмельной отвагой. «Новый русский гуляет, — определил Родионов. — Душа воли требует. Чертогон…»

— Хочешь поощущать? — крикнул веселый водитель и, не дожидаясь ответа, открыл бардачок, вытащил револьвер и сунул Павлу в руки. — Не нажимай только…

Павел взвесил вороненую сталь. Оружие было неожиданно тяжелым, налитым какой-то успокаивающей подлинной силой. Вот он, настоящий ствол, — с уважением подумал Павел и положил револьвер обратно в бардачок. Вдруг подарит? — мелькнула мысль, — что ему стоит? Он покосился на водителя, но тот молчал и сосредоточенно глядел на дорогу.

Две девушки шлепали по грязи.

— Берем? — крикнул Павлу водитель, и не дожидаясь ответа, надавил на тормоза.

Девицы уселись на заднем сиденье, что-то попытались сказать, но парень снова врубил музыку на полную мощность и снова резко рванул с места.

Впереди показался милицейский «уазик», притормозил и выскочили оттуда два милиционера, замахали отчаянно полосатыми палками.

Не обращая на них никакого внимания, водитель джипа прибавил ходу, машина, подскочив на колдобине, взмыла над землей, пронеслась черной птицей мимо милиции, снова ударилась о землю, снова обернулась джипом, и далеко-далеко позади остались растерянные стражи порядка.

Несколько раз Родионов порывался знаками и жестами урезонить лихача, но в конце концов подумал, что отвлекать его хотя бы и на секунду от руля и дороги слишком опасно, а потому, оглянувшись на бледных, вжавшихся в сидение девиц, тоже вжался поглубже в кресло и предал себя в волю Божью.

При въезде в поселок парень сбросил скорость, поехал медленнее, то и дело поглядывая в зеркальце заднего вида, а потом и вовсе остановил машину у какого-то длинного одноэтажного здания, похожего на овощехранилище. Был он теперь серьезен и сосредоточен.

— Вот что, — сказал Родионову, — ты, браток, посторожи машину, я мотор не выключаю… Я сейчас, мигом…

— Я дальше на электричке! Спасибо!.. — крикнул Павел ему в спину, но тот уже вбегал в подъезд дома.

— Придется подождать, — сказал Родионов, обращаясь к девицам. — Угнать могут… Машина дорогая.

Ревела по-прежнему музыка и девицы его не слышали. Они сидели в полнейшей прострации, широко открыв остановившиеся глаза и слабо воспринимая окружающее. Павел склонился к приборному щитку, пытаясь определить источник этой дьявольской, подавляющей волю музыки. Долго перебирал кнопки, но никак не мог определить нужной, а когда, наконец, почти дотянулся до нее — почувствовал вдруг, как несколько сильных и цепких рук хищной стаей налетели на него и рванули, потянули вон из машины.

— Он! Точно он! — кричал над ним радостный взволнованный голос. — И куртка та же на нем. Я сразу смекнул, едрит твою, вышел, воротник поднял, а вещичек и нет при нем. Он! Киллер!..

Родионова, оглушенного ударом по голове, привел в сознание этот захлебывающий крик и, отлепив голову от земли, он поглядел туда, откуда крик доносился.

Усатый старик в синей железнодорожной шинели и в синей фуражке опасливо отступил подальше и погрозил кулаком:

— Душегуб! Попался, голубчик, едрит твою!.. Бей его, ребята!

«Не везет мне с железнодорожниками», — мелькнула у Павла горестная мысль.

— Отставить! — сказал кто-то с другого боку голосом служебным и властным. — А ты лежи, мразь! Морду в землю! Ноги!..

И охнул Павел, когда властный этот голос перетянул его дубинкой поперек спины. Удар отчасти пришелся по локтям, поскольку руки его были скованы за спиной стальными наручниками.

Не так страшен был этот удар и эта боль, не они возмутили его душу и заставили вжаться щекой в холодную грязь, страшнее всего было острое чувство отчаяния, несправедливости и полнейшей беззащитности перед какой-то роковой, преследующей его силой. И ничем нельзя было одолеть и отвести от себя эту злобную, мстительную силу.

И какое-то деревянное отупение овладело всем его существом. Уже доставленный в какое-то полутемное сырое помещение, он вяло отвечал на вопросы, думая лишь о том, что рано или поздно это пройдет, рассосется само собой. Этот глупый железнодорожник что-то там напутал, обознался…

— Подпишите протокол предварительного дознания, — сухо сказал человек в капитанской форме.

Родионов принялся читать бумагу. Почерк дознавателя был аккуратен и разборчив, но суть документа никак не доходила до сознания Павла. Слишком отстраненные и сухие были слова. Звон стоял в его голове и расплывались строки.

— Ладно, — сказал он, взглянув на усталого — отчасти и по его вине человека. — Давайте перо.

Это был очень важный момент, чрезвычайно важный, но Родионов понял это гораздо позднее, когда дело завертелось по-настоящему, все безнадежнее втягивая его в свои бездушные цепкие колеса и шестеренки.

Выходило так, что человека взяли в машине, которая определялась как «средство совершения преступления». Две девицы из местных — Кокшенева Капитолина и Неретина Татьяна в один голос заявили, что два бандита захватили их на дороге в качестве заложниц. Преступники, одному из которых удалось впоследствии скрыться, не реагировали на сигналы и предупредительные выстрелы группы захвата и продолжали движение в направлении поселка… Но самое безнадежное — следы отпечатков пальцев на револьвере.

Родионова, отняв у него часы, шнурки и ремень, поместили на ночь в каком-то заброшенном сарае, спихнув в промозглую и стылую яму. Пол был земляной, пахло навозом…

«Ничего себе райотдел, — вяло удивлялся Родионов, — Сарай какой-то колхозный».

Утренний допрос вел уже майор.

«Это он меня дубинкой», — узнав голос, подумал Павел.

— Знаком ли вам Айвазов Магомед Таймуринович?

— Не знаю такого.

— Напоминаю вам, что признание облегчает…

А потом Родионов и вовсе замолчал.

Еще через день у него была очная ставка.

— Не знаю, не видел его, — пытался спасти Родионова какой-то незнакомый Лева.

— Он! — валил такой же незнакомый Мишка. — Ты что, не помнишь, Лева, как он про Таймуринчика расспрашивал? Точно он, гаденыш!..

— Ага! — радовался немилосердный майор.

На третий день приведенный на допрос Родионов поразился тому, как распухло его «дело». В нем было уже страниц сто и на обложке синим карандашом начертан был номер.

Павла Родионова бил озноб и приятно шумело в голове.

От него добивались сведений о напарнике.

— Молодой, веселый… — говорил Павел и улыбался, глядя поверх головы следователя. — А я по дороге шел…

— Откуда вы шли?

— Из Барыбино. С дачи.

— С какой дачи?

— Ну соседки моей дача. Она умерла… Клара Карловна Розенгольц…

Он заметил как вздрогнул сидящий напротив него человек, как споткнулось и застыло его перо.

— Товарищ капитан, зайдите на минутку! — крикнул он в дверь. А когда капитан вошел, продолжил сурово: — У нас есть сведения, что вы, кроме дачи, завладели еще кое-какой ее собственностью…

— Как же, — грустно усмехнулся Родионов. — Груда бриллиантов…

— Ну и… — следователи быстро переглянулись.

— Я их Филину отдал, — сказал Павел. — Он сказал, что это подделка. А я не верю…

— Хорошо, — сказал майор, захлопывая папку с делом. — Уговорили. Будем внимательно проверять вашу версию. Мы довезем вас до станции. Никуда из Москвы в ближайшее время не отлучайтесь. И подпишите вот эту бумагу о неразглашении… Это в интересах вашей же безопасности.

Они его довезли, как и обещали. Родионов вышел из машины.

«Филин — сила! — подумал Павел. — По всей России один Филин…»

Его сотрясал сильнейший озноб, кровь била в виски и мозг туманился. В каком-то полузабытье в одну минуту очутился он уже в Москве. Потом лежал в постели, вяло отвечал на вопросы склонившегося над ним полковника. Больше всего ему хотелось, чтоб наконец все оставили его в покое…

— Надо звать «скорую» — сказал из-за реки далекий незнакомый голос, а Павел Родионов плыл на лодке, лежа на копне сена, глядел в высокое синее небо, и душа его была абсолютно безмятежна, и не было в ней больше никакой скорби и тесноты.

Глава 12

Погоня

Тихо зазвонил в салоне мобильный телефон. Филимонов, не снижая скорости, нащупал его и поднес к уху. Видимо ему говорили о чем-то очень и очень серьезном, потому что Ольга, сидевшая рядом на пассажирском сидении, взглянув на его переменившееся лицо, не на шутку встревожилась.

— Ильюша, в чем дело? Что стряслось?..

— Погоди ты! — отмахнулся он досадливо. — Дача!? В Барыбино дача?! Опера уже там! Так, слушай меня внимательно. Немедленно поднимай бойцов и туда. С инструментом! Я через час там буду, встречу вас. Да, на «корвете»… Держите связь.

Он отбросил мобильник на заднее сиденье, круто развернул машину, пересекая двойную линию и склонился к баранке.

— В чем дело, Ильюша?

— У старухи дача оказалась. В Барыбино, — отрывисто сказал Филин. — Опера уже там, роют. Ну, прохвосты!.. Я тебя сейчас высажу…

— Нет! — крикнула Ольга. — Я с тобой!..

— Хорошо. Главное, не упустить их. А там братва подъедет… Накроем. В саду закопаю, в компостной яме! Козлы… Это все Галамагины штучки, черт бы его подрал!.. То-то этих оперов трое суток сыскать не могут…

Красный «корвет» пересек кольцевую автодорогу и вырвался за пределы Москвы.

— Есть! — сдавленно крикнул Раков. — сунув руку с фонариком в только что пробитую им в бетоне темную дыру. — Чемодан! Громаднейший!..

— Отлично, — удовлетворенно выдохнул майор Бут. — Пошарь там еще… Рядом.

— Сперва дыру надо расширить…

— Пошарь, пошарь… Невтерпеж же…

— Фу ты! — выругался Раков, испуганно выдергивая руку из дыры.

— Что там?

— Череп какой-то… Кости набросаны…

— Черепа испугался, — хохотнул Бут. — А как ты думал? Где клад, там и труп… Ладно, давай кувалду. Моя смена.

Через полчаса сосредоточенной работы, отверстие было расширено до нужного размера.

— Тащи, — шепотом сказал Раков.

— Погоди. Пусть полежит. Оглядеться надо, мало ли… Лезем наверх…

Сопя и подталкивая друг друга, полезли из подполья. Оглядели двор из-за занавешенных окошек.

— Кажись, тихо…

— Ну давай, тащи его, — приказал майор Бут. — Я тут подежурю, у окошка…

Раков нырнул под пол.

«А что, если…» — подумал вдруг Бут, взвешивая в руке кувалду и обводя взглядом полутемную комнату, но додумать свою мысль не успел — в дальнем конце размытой улицы показался красный, слишком знакомый автомобиль.

— Рак, курвин ты сын, давай поскорей! — заорал Бут, кидаясь к темному проему подвала, из которого показалась уже обсыпанная известкой голова капитана. — Давай сюда чемодан! Филин здесь!.. На подходе уже…

Капитан Раков, не выпуская чемодана из рук, пробкой вылетел наверх. Оба, мешая друг дружке, и вырывая друг у друга чемодан, бросились через двор к машине. Взревел мотор, «уазик», вильнув пару раз по глинистой колее, понесся по поселку к шоссе.

«Корвет», неприспособленный для осенних российских дорог, сперва несколько поотстал, но вскоре тоже выбрался на твердое покрытие и рванул вслед за «уазиком». Расстояние между машинами постепенно и неуклонно сокращалось… Вот обе они взлетели на подъем, уходя все дальше и дальше к горизонту, затем «уазик» нырнул вниз и пропал из виду, секунду виднелся на гребне шоссе красный «корвет» и тоже нырнул вслед за ним и канул в сером пространстве…

Мелкий дождик моросил с неприветливо нахмурившегося неба.

Глава 13

Крупные купюры

На следующий день среди множества ежедневных новостей промелькнуло в московских газетах сообщение об автомобильной аварии, случившейся на Минском шоссе, к западу от столицы. Вишневого цвета спортивный «Шевроле-Корвет», преследуемый милицейским «уазом» вылетел на встречную полосу и врезался в тяжелый грузовик, следовавший из Варшавы с грузом фальшивого коньяка «Наполеон». Водитель «уаза» майор милиции Бут не справился с управлением. Оба оперативных работника — майор Бут и капитан Раков, находившиеся в машине, погибли, до конца выполняя свой профессиональный долг…

Событие это вероятно и не заслужило бы особенного внимания прессы, если бы человек, сидевший за рулем того самого «Корвета» был рядовым гражданином, каким-нибудь, к примеру, разбогатевшим «челноком» или мелким московским сутенером. Но в том-то и дело, что погиб в этой аварии не кто иной, как Филимонов Илья Артамонович. «Трагически погиб» — по выражению газетчиков.

Как будто бывает для человека гибель не «трагическая».

Первым свидетелем происшествия, вернее самых свежих его последствий, оказался водитель из соседнего колхоза «Путь Ильича» Плешаков Михаил Михайлович, появившийся здесь со своим ЗИЛом буквально через три минуты после столкновения.

Он выехал из мирного придорожного лесочка, все еще продолжая мысленно доругиваться со своей супругой, с которой расстался накануне, бухнув дверью и крикнув на прощание: «А чтоб ты сдохла!..», на что услышал в ответ справедливое: «А чтоб и ты сдох!..» Страшные эти слова произнесены были, в общем-то, совсем без злобы, по крайней мере со стороны Михаила Михайловича Плешакова, а от одного только похмельного раздражения, а еще лучше сказать — просто по житейской привычке. Сказалось, да и позабылось тут же. А смерть-то, выходит, совсем неподалеку была, всего лишь в двух километрах от поссорившихся супругов, и как знать, не отвлекись она в тот момент на Илью Артамоновича Филимонова, может быть, точно послушалась их слов и навестила либо супругу Михаила Михайловича, либо даже и его самого.

Михаил Михайлович открыл боковой стекло и встречный ветер, врывающийся в кабину, очень скоро развеял последние остатки его дурного расположения.

Михаил Михайлович попробовал даже что-то насвистывать, хотя музыкального слуха был лишен напрочь. Однако, приметив издалека тяжелую фуру, боком застывшую на шоссе, и перед нею ярко-красную изуродованную иномарку и завалившийся в сторонке «уазик», он замолчал, крепко сжал пересохшие губы и прибавил газку.

Надо ли говорить о том, что вид чужой неудачи приятно будоражит и веселит нервы посторонних случайных свидетелей.

Притормозив метрах в десяти от места происшествия, Плешаков, не заглушая мотора, спрыгнул на землю, оставив на всякий случай кабину открытой, и направился к растерянному водителю фуры, который сновал подле искореженного «корвета», касался ногтем то капота, то заклинившей двери и тотчас отдергивал руку, точно его било током. Затем оглядывался на расплющенный «уазик», но не решался к нему подойти. Востроносый, с взъерошенной маленькой головкой, был похож он на встревоженно скачущего воробья.

При приближении спокойного Плешакова он обрадовался появлению живого человека, побежал навстречу и затараторил дрожащим голосом, без всяких предисловий:

— Они, главное, сволочи такие, в лоб мне! — при этих словах водитель ударил себя кулаком по лбу.

— В лоб, говоришь? — с сомнением произнес Плешаков, оглядываясь на пустынное в этот час шоссе.

— Я вправо, он вправо, — говоря это, водитель наклонил туловище вправо. — Я левей, он туда же, и-и… — Тут водитель забежал вперед, клюнул носом в грудь Плешакова и закрыл глаза.

Все эти наглядные объяснения, казалось, не произвели на Плешакова никакого впечатления, он молча отстранил собеседника и, пригнувшись, заглянул в салон иномарки. Холодок пробежал по его спине, когда увидел он лицо пострадавшего.

Но вовсе не кровавые порезы на лбу и на щеках так поразили Михаила Михайловича, положим, к крови-то он в последнее время пригляделся и привык, страшнее всего в лице этом было выражение полного презрения к собственной смерти, которое в иных случаях означает точно такое же презрение и к жизни других людей. Плешаков, как человек бывалый, не чуравшийся тюрьмы, отлично в этом разбирался.

Из салона, навалившись щекой на баранку, глядела на него мертвая разбитая морда с двумя брезгливо застывшими складками у рта. Темные очки сбились набок, а поверх них мерцали круглые и незрячие совиные глаза… Мысок коротко стриженных серых волос вылезал на середину лба, именно так бывает у сов, а аккуратный крючковатый нос с острым кончиком придавал лицу покойника выражение хищное…

— В лоб, говорю, мне, — потормошил Плешакова водитель и Михаил Михайлович судорожно втянул ноздрями воздух, с трудом освободившись из-под гипноза мертвых глаз, наклонился еще ниже и перевел взгляд влево.

Рядом, на сидении для пассажира, с запрокинутой головою полулежала молодая женщина дивной красоты, губы ее были слегка приоткрыты и странная горькая усмешка еще жила в уголках этих губ…

Плешаков протянул руку, крепко двумя пальцами схватил ее за шею, проверяя пульс.

— Н-да… — Плешаков передернул плечами и снял фуражку. — Крутой, видать, бандюга…

— Мести боюсь, вот что… — упавшим голосом произнес водитель фуры. — Смерть не страшна, а вот мести боюсь, — повторил он обреченно.

— Да, дело тухлое, — безжалостно согласился Плешаков. — Что везешь-то?..

— «Наполеон». Коньяк… Будь он проклят!.. Не хотелось мне в этот рейс! Еще жена говорит…

— Знаем, что жена говорит, — перебил Плешаков и сплюнул сквозь зубы. — Напарник-то где твой?

— Спит, сволочь такая!.. Не добудишься. С утра нажрался…

Михаил Михайлович сосредоточенно нахмурился, стал шевелить губами, как будто перемножая что-то в уме, еще раз оглянулся по сторонам, затем надел на голову фуражку и хлопнул в ладоши.

— Ладно, волоки пару бутылок, есть одна мысль…

Водитель, с напряженным вниманием наблюдавший за его действиями, обрадовался непонятно отчего, глаза его блеснули робкой надеждой, и он послушно побежал за коньяком.

Михаил Михайлович сунул голову в салон сквозь разбитое лобовое стекло, движимый возникшей внезапно корыстной мыслью, нельзя ли чем-нибудь поживиться, поскольку мертвым все равно лишние вещи ни к чему. Он попытался выдрать мурлыкающую магнитолу, но не успел, вернувшийся водитель фуры постучал бутылкой по его спине. Плешаков с досадой обернулся…

— Уже? Пойдем-ка, на ментов глянем…

— Иди ты, я здесь постою пока…

Плешаков отправился к поверженному «уазику», обошел его вокруг, сунул руку в кабину.

— Ни хера себе! — крикнул он, вытаскивая ворох каких-то радужных бумаг. — Ах же ты елки-моталки!

— Что там!? — не выдержал водитель фуры и двинулся к Плешакову.

— Купюры! — идя ему навстречу, пояснил Михаил Михайлович. — Крупные купюры, золотой заем… Давай, брат, свой коньяк.

— Слушай, а какого рожна я должен тебе… — отступая, сказал водитель фуры, но Михаил Михайлович, не дав тому закончить вопроса, сказал тоном решительным и деловым:

— Так. Стой здесь. Ничего не трогай. Я мигом… Считай пока деньги. — он сунул за пазуху опешившему водиле ворох денег, выхватил коньяк, подлетел к своему ЗИЛу, забрался в кабину и дал задний ход. Через минуту, лихо развернувшись, он пылил уже по своей проселочной дороге, удовлетворенно поглядывая на лежащие рядом с ним на сидении тяжелые пузатые бутылки и напевая бодрую мелодию без слов. На одно мгновение возникло перед ним печальное лицо дивной красоты, он запнулся, но тотчас, прибавляя газу, запел в полный голос, размышляя уже о том, что не мешало бы одну бутылочку припрятать на вечер или же, еще разумнее, выменять ее на две водки.

А может, и на три, если удастся. На три, оно, конечно, было бы лучше, думал Плешаков. В любом случае — удачный день. Во-первых, не пришлось ехать далеко, во-вторых, денежки, настоящие денежки, а не какие-то пустые бумаги, остались при нем в целости…

Минут через сорок к месту происшествия на шоссе прибыла, наконец, машина ГАИ и после необходимых в таких случаях формальностей и протоколов, водителя фуры отпустили, не найдя за ним никакой вины. Напарника его, к сожалению, так и не добудились. Погибшие тела были извлечены и отправлены, куда следует, а то, что осталось от «корвета» и «уаза» увезла в неизвестном направлении грузовая платформа.

Вечером того же дня по всем московским программам уже передавалась новость. Дикторы сообщали о некоторых «загадочных обстоятельствах», при которых погиб один из влиятельнейших авторитетов преступного мира, известный даже и в высоких политических сферах, легендарный человек и выдающаяся в своем роде личность — Филимонов Илья Артамонович.

О белокурой женщине, бывшей с ним, не было сказано ни слова.

Люди, неожиданно потерявшие близкого человека, погибшего из-за какой-нибудь нелепой случайности, склонны снова и снова возвращаться к тем мелким событиям, которые происходили накануне. Ах, если бы он подольше поговорил по телефону, или опоздал на тот проклятый трамвай, или поехал на такси, а не в метро, или просто шагнул в сторону, тогда бы не случилось с ним то, что случилось… И неужели, неужели вся предыдущая жизнь была только цепью репетиций и приготовлений к этому роковому смертельному случаю? Да не может такого быть!

Может.

Более того, все, что происходит, а также все, что не происходит с каждым из нас, основано на несокрушимых закономерностях и не бывает здесь никаких случайностей. В эту пропасть лучше не засматриваться, но нет сил удержаться от искушения.

Если задаться заведомо недостижимой целью — проследить и прощупать всю цепь причинно-следственных связей любого, даже самого ничтожного события, то мысль человеческая, в теории, неизбежно должна дойти до того исходного момента, когда был сотворен зримый мир. Другой же конец этой логической цепи, по той же теории, теряется в апокалиптическом огне.

Стало быть, нет на земле ничего ничтожного и маловажного, все пронизано и одухотворено неким высшим смыслом, постичь который ум не в состоянии, а потому оставим это ненужное занятие и с легким сердцем вернемся в реальный мир. Но и тут ждет нас недоумение, как только начинает мысль ощупывать этот самый реальный мир — он вдруг теряет осязаемую плотность, уходит меж пальцев, ускользает… Где та реальность, что была год назад, да что там год, — минуту назад!.. Да ведь ее уже нет нигде, была да сплыла, протянул руку и схватил — пустоту, призрак.

Только память, только образ, только чувство…

Часть шестая

Глава 1

Виртуальная реальность

А Родионов все никак не мог… как-то распались время и пространство и он потерял свое место…

Он не мог бы сказать точно, где он теперь находится и который теперь час… Два первые вопроса, которые приходят в голову…

А Родионова допрашивал в отдельном кабинетике улыбчивый следователь в белом халате, притворяясь добрым и обаятельным. И вообще, все здесь было лживым, ненастоящим, притворяющимся…

Кроме, разве что никелированного пыточного инструментария, поблескивающего в стеклянном шкафу за спиною у следователя.

— Фамилия.

— Родионов Павел Петрович. Литератор. Дубль два…

«Эх, зачем было про дубль два!» — досадовал Павел, понимая, что проговорился, что нельзя, никак нельзя этого делать.

«Но военной тайны не предам!» — твердо решил он и стиснул зубы, не в силах оторвать взгляда от инструмента для пыток, нарочно выставленного напоказ. Но не совсем напоказ, а только малой частью… Все остальное скрыто было там же за белой занавесочкой. «О, они тонкие психологи!» — вынужден был признать он.

— Возраст.

— Двадцать семь.

Следователь задумался, глядя на Пашку чуть выпученными бараньими глазами, а затем сказал с укоризной:

— У вас фамилия крепкая — Родионов. Сильный род. А вот имечко подкачало. Такое слабое, вялое, вырожденческое имя — Павел. Паша…

— Не ваша забота, — огрызнулся Павел.

— Не наша забота, не наша забота, — задумчиво повторил следователь и, усыпив таким образом бдительность Родионова, стукнул изо всех сил кулаком по столу, вскочил с места и заорал, багровея от собственного крика:

— А зачем старуху-то? А? Старуха-то здесь при чем?!

— Старуха-то здесь при чем? — отчаянно заорал и Павел прямо ему в глаза. — А при том, что никакая это вам не старуха! Это идея! А всякая идея питается кровью и человечиной, да будет вам известно!..

— Да будет нам известно?.. Да! Будет нам известно. — твердо сказал следователь, опускаясь на место.

— Но это не я ее… Я не убивал. Она сама…

— Так-так… Сама, стало быть… Как унтер офицерская вдова. Сама умерла, сама себя высекла… А это что?! — следователь выхватил из нагрудного кармана смятый листок, весь в бурых пятнах кошачьего помета и показал издалека Павлу, опасаясь, как бы тот не выхватил из его пальцев вещдок и не съел. Бывали ведь и такие случаи в судебной практике…

— Ну и что? — усмехнулся Родионов. — Ну написано там «убить старуху»… Это же литература, идея. Не я первый…

— Ага! — обрадовался следователь. — Вот мы и проговорились, дружище! Стало быть, литература, идея… А кто только что чистосердечно признался в том, что всякая идея… Впрочем, все, довольно… Других доказательств не требуется. Подлежите гибели. Я как глянул на вас, сразу, с первого взгляда определил — этот точно подлежит… Вы погибнете.

— И вы погибнете! — нашелся Родионов. — Весь мир подлежит гибели, и вы в том числе. Так что напрасно вы злорадствуете.

— Вот как? — поразился следователь и надолго задумался. — А знаете, в этом что-то есть… — наконец признал он. — Что-то определенно есть… Некая идея… Тьфу ты! — спохватился он и ударил себя ладонью по лбу. — Что это я с вами тут разнежничался, у меня же для вас конкретное дело! Итак, вы обвиняетесь в убитии Розенгольц Клары Карловны, с целью овладения реквизированными ею сокровищами. Вот официальное заключение… На основании неопровержимых улик.

— Ну и что же у вас там за улики? — иронично спросил Родионов. — И потом, что это за слово такое «убитие»?

— Ага, начинаем снова вилять, к словам придираться! О, вы личность преступная, мы давно за вами следим. Во-первых, пьете…

— Пью, — признался Павел и вздохнул. — Пил, вернее… Больше не буду.

— Ну, положим, там вам и не дадут пить. Но к делу. Улики, к вашему сведению, следующие. Итак, я буду зачитывать, а вы говорите да или нет…

— Ну?

— Сломанная авторучка, некогда похищенная вами.

— Да, — опустил голову Павел.

— Прислонение к дверям.

— Что еще за «прислонение к дверям»? — не понял Родионов.

— В метро написано: «Не прислоняться»…

— Да, — сказал Павел. — Прислонялся…

— Приветствую, — одобрил следователь. — Далее… Листок календаря за 13 мая сего года, обнаруженный у вас в кармане.

— Да.

— Заявление Аблеева.

— Не знаю никакого заявления, — удивился Родионов. — Неужели и он против меня?

— А как же! Все против вас! Далее… Использование служебного положения с целью написания характеристик преступным лицам.

— Было… — признал Павел.

— Я просил вас только «да» или «нет», — строго сказал следователь. — Далее… Национализм!

— Нет, — подумав секунду, сказал Павел.

— Ну как же нет, если вы обидели лицо кавказской национальности! Не подчинились его законным к вам притязаниям. Преступно пренебрегли…

— Ну знаете…

— Мы все про вас знаем. Далее… Небрежительное отношение к работе.

— Да.

— У вас обнаружены краденые вами вещи, как то: разбитый термос, варежки, плащ, свитер, зубная щетка и прочее, прочее, прочее…

— Да, но они не краденые…

— «Если собственность, принадлежащая юридическому лицу, обнаруживается у иного лица, это есть кража». — процитировал следователь. — Далее… Использование чужого стирального порошка в личных целях.

— Да.

— Отлично! Распутные действия в отношении лиц противоположного пола в сауне.

— В сауне был, но действий никаких, насколько мне помнится…

— «Нахождение в сауне с лицами противоположного пола автоматически является распутными действиями», — прервал его следователь. — Да и еще раз да! Далее… Вот тут неясно… Пепел, серый пепел, найденный нами на вашей газовой плите… Это пока пропустим…

— Я могу объяснить, — тихо сказал Павел, — Это я сжег…

— Простительно, пропустим, — повторил следователь. — Это вопрос отдельный… И наконец — хищение госсобственности в особо крупных размерах: жесть строительная, десять тысяч стабилизаторов, имеющих военное значение…

— Десять там не было… — слабо сопротивлялся Родионов.

— Написано десять! Это документ… Далее… Простыня в кровавых пятнах. Откуда? Кровь не вашей группы…

— Это чужая кровь. И простыня чужая. Я в нее стабилизаторы…

— Отлично! Пишем: «кровь чужая…» Дело лепится! Х-хах-ха-а! Отлично! Вы имеете право на адвоката…

— Нет! — крикнул Павел, вскакивая с табуретки и дико озираясь. — Нет! Не нужно адвоката…

— Сидеть, гад! — отрезал следователь. — Сидеть… Вы здесь подсудимый, запомните это!

— Но за такие вещи, которые вы тут перечисляете может судить только Страшный суд! — отчаянно выкрикнул Павел. — Это не преступления! Это грехи. У вас, может быть, грехов еще поболее… — он запнулся и втянул голову в плечи, ожидая карающего удара, но на этот раз удара не последовало.

— А почем вы знаете, какой у нас тут суд? — медленно и раздельно произнес следователь. — Вы уверены в своих ощущениях? То-то же…

Павел затосковал. Повисло тяжелое молчание. Минуты через три следователь его нарушил.

— Ну все. Официальная часть закончена… Хотите я угадаю, о чем вы сейчас думаете? — проницательно глядя на Павла своими бараньими глазами, вкрадчиво и ласково проговорил он.

— Ну?

— Сейчас, в эту минуту, когда вы накануне гибели, более всего вам хочется… Более всего вам хочется… Вы думаете: «А хорошо бы сейчас где-нибудь за городом, хряпнуть рюмочку водочки в компании хорошеньких девиц…» К примеру, Ириши и Ольгуши… А? Верно, дружище?… Угадал?

— Мне хочется покоя, — тихо ответил Павел и закрыл глаза. — И не касайтесь дорогих для меня имен своими грязными устами.

— Покоя? — откуда-то издалека донесся голос следователя, и вслед за этим тот же голос исполнился тепла, заботы и участия, и по-хозяйски властно распорядился: — Воспаление головного мозга. Полный покой. Режим строгий, постельный.

— Куды ево? — спросил кто-то посторонний и равнодушный.

— В шестую палату, — не задумываясь приказал голос.

Глава 2

Пожар

И началось…

Как будто молния вспыхнула над городом, вспыхнула и не погасла, так ярко и празднично осветилось все вокруг, такие резкие и четкие очертания приобрело все вокруг, такими удивительными красками засиял мир.

Во дворе стояли две пожарные машины, вокруг них суетились люди, разматывая серые шланги, а из разбитого оконца общей кладовой на первом этаже, где спокон веку жильцы хранили старые газеты, сношенную обувь, тряпки, поломанные стулья и всякий прочий житейский хлам — валил серый дым и время от времени оттуда вымахивали бледные языки огня.

— Пашка! — радостно приветствовал его Юрка Батраков. — Вовремя ты поспел! А у нас, вишь, пожар, — пояснял он торопливо и весело. — Это чернокнижник, его работа! Бегал все, предупреждал всех… «У нас, кричит, пожар, спасайтесь!..» Я главное, с похмелья, не пойму, в чем дело, а он крикнул и убежал наверх, к дантистам… Я окно выбил сдуру и сиганул прямо в майке. Хорошо, штанов по пьянке не снял, в штанах спал…

— Ты-то что веселишься? — рассеянно оглядываясь вокруг и тоже улыбаясь, спросил Родионов.

— Так пожар же, говорю, Паша! — пояснил Юра, близко заглядывая ему в лицо. — Вся Россия полыхает!.. Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет…

— Это ты хорошо сказал, — одобрил Павел. — Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет. Это хорошо…

Ударили струи брандспойтов, милиция стала отгонять любопытных, и толпа подалась ближе к улице. Галдели бестолково, бегали беспорядочно, собирались в кучки и рассыпались.

Кричал и Степаныч в толпе, возбужденно жестикулируя, цепляя пробегающих за рукава:

— У нас на целине фейерверк, мать его в душу! Сорок лет великого Октября! А тут Чумаков и высунься на собрании: «Выдать мне, говорит, сорок ведер солярки!..» Ох, отчаянный был мужик!.. Ближе, чем на триста метров подойти не могли… Фейерверк! Вот то был пожар, так пожар! Сорок лет великого Октября… Всем пожарам пожар… А это что? Тьфу…

Действительно, ничего серьезного не произошло, и возгорание было ликвидировано в пять минут. Сгорели только старые газеты, обуглились обои в темной кладовой да чуть подкоптилась обшивка над окном снаружи дома.

Пожарные оторвали несколько досок вагонки, вывернули зачем-то три листа жести на крыше, залили кладовую водой и утащили в суете статуэтку «Охотник с собакой» и бронзовый подсвечник из комнаты профессорши Подомаревой.

Вернувшись в дом и погалдев на кухне, жильцы успокоились и постепенно разбрелись по комнатам. И совершенно напрасно они успокоились. Очень скоро выяснилось, что последние события оказались намного страшнее, чем можно было предположить, и виною всему оказался — запах. Запах пожара и разора пополз по всем ближним кварталам, притягивая случайных прохожих, заставляя их делать крюка и заворачивать к обожженному дому.

Первые неприятности начались на другой же день, когда большинство жильцов неосмотрительно покинуло дом, отправившись в ЖЭК с коллективным заявлением о невозможности проживания в обгорелом строении, о скорейшем предоставлении всем отдельных квартир и т. п. Их успокоили, пообещали принять меры, но не ранее, чем через полгода, пока не достроится новый дом на окраине Москвы…

Но запах пожара, страшный, пробудивший атавистические инстинкты…

К их возвращению половина стены была уже зверски ободрана неизвестными злоумышленниками. А когда взбудораженные жильцы сунулись в кладовую, то долго молчали, глядя в земляную яму — пол бесследно пропал.

Долго сидели на кухне, натащив туда стульев из комнат, судили и рядили о происшедшем. Пили общий чай. Решено было дежурить по очереди, просить, чтобы установлен был возле дома милицейский пост, потребовать от ЖЭКа срочного ремонта… Один только Макс Ундер молча сидел в дальнем углу, не принимая никакого участия в обсуждении общей беды, и только когда все поднялись, чтобы разойтись по комнатам, тихо и страшно произнес:

— Не устоит дом.

— Что? Как? Что он сказал? — послышались голоса.

— Что сказал, то сказал. Ненавижу вас! — И Макс Ундер, ссутулившись, глядя в пол, вышел из притихшей кухни.

— Его работа! — пояснил Юра, когда шаги стихли. — Да еще чернокнижник, тот тоже мог… У него вещей нет, книги одни, что ему пожар… Рукописи не горят…

— Но предупреждать же надо! — возмутилась Стрепетова. — Мы бы тоже вещи к родственникам увезли. Сгореть же могли вещи.

— А дантистам-то каково! — мстительно сказал Юра. — Вот где добра-то народного, один рояль чего стоит!..

— Съехали твои дантисты! — перебила баба Вера. — Днем еще съехали, вон ее спроси, — кивнула она в сторону Подомаревой. — Те супостаты стены рушили, а эти свой живот спасали…

— Предатели! Их бы в военное время да у этой же стены! — бухнул Кузьма Захарьевич.

— Им что, дантистам этим, им квартиры на Чистых прудах обещаны, в самом центре, а нас всех в Матюги упрут, — напомнила баба Вера.

Что-то вдруг ударило в стену, послышался треск отдираемой вагонки, глухие воровские голоса.

— К бою! — приказал полковник и схватил с плиты сковородку. Быстро разобрали оружие и цепочкой, вслед за Кузьмой Захарьевичем Сухоруком двинулись наружу. В руках у Пашки почему-то оказался веник, но в уличной темноте гляделся он громадной неясной алебардой. Юра нес гантели.

На улице полковник знаками приказал войску разделиться. Основная сила двинулась вдоль стены, человек пять пошли в обход, возглавляемые Стрепетовой.

— В случае чего, орите что есть мочи, — напутствовал полковник.

— И ты, старая карга, иди с ними, — велел Степаныч Подомаревой. — В бою всякий клок дорог. А я тут с крыльца корректировать буду…

Что-то тяжко обрушилось в стане врагов, там глухо заматерились. Полковник кинулся вперед, за ним, натыкаясь и хоронясь в темноте друг за друга, двинулось все ополчение.

В сыром тумане светились далекие фонари, желтели окна соседнего кирпичного дома, дребезжал мирный трамвай, заворачивая за угол. Вся великая страна дремала у телевизоров…

Громадная, увеличенная туманом фигура полковника нырнула за угол и тотчас же раздался его трубный голос:

— Стоять! Ни с места! Руки за голову!

— У-гу-гу-гу-гу! — по-индейски хлопая себя ладошкой по губам взвыл за спиной у Родионова Юра. И заполошно где-то далеко за домом отозвались, завизжали женщины.

— Атас! — крикнул чужой воровской голос. — Менты сзади!

Глухой шум борьбы послышался оттуда, где кричал полковник. Пашка бросился в темень наугад и сразу же налетел на какой-то проворный двигающийся куль, упал на него сверху и, откинув в сторону веник, стал хватать руками. Куль взвизгнул и коротко цапнул Пашку зубами. Он неожиданности Пашка расслабил хватку, и куль, не переставая визжать, метнулся прочь, и тут же кто-то ударил Родионова по спине тяжелой гантелей, в глазах у него потемнело.

Родионов успел подивиться неожиданному эффекту — все вдруг стало видно ему как днем — посреди сражения высился полковник, вздымая к небу дымящуюся сковородку. Он увидел старуху Подомареву, бессильно запутавшуюся в кусте сирени и пляшущих вокруг куста женщин. Увидел позади себя пригнувшегося в позе гориллы Юру, и последнее, что он увидел — четыре сутулых фигуры, драпающих с поля боя. В ту же секунду он потерял сознание, но успела еще промелькнуть в его меркнущем мозгу удовлетворенная мысль: «Наше племя сильное! Много-много…»

Очнулся он на диване в своей комнате.

— Жив! — сообщил Кузьма Захарьевич. — Сто лет проживет. Молодец!

Все жильцы тесно толпились у стола, галдели радостно и возбужденно. Юра со стаканом красного вина подскочил к Пашке:

— За победу!

Родионов присел на диване, взял стакан. Голова немного кружилась, но на душе было спокойно.

— За победу! — повторил он, поднимая стакан.

Выпили все, даже старуха Подомарева из своей фарфоровой чашки. Полковник пил стоя, с локтя. Голова его была забинтована, лицо багрово пылало.

— Друзья мои! — прогремел он, утерев губы. — Соратники дорогие… — голос его пресекся, он сглотнул и продолжал душевно:

— Что же мы раньше-то?.. Собачились, клеветали друг на друга, враждовали, можно сказать… Но перед лицом опасности, в смертельный миг… Спасибо всем! Как старый солдат…

Голос его еще раз пресекся, он махнул рукой и отвернулся. Все деликатно отвели глаза.

— Прости меня, что я тебя каргой обзывал! — решительно подошел Степаныч к Подомаревой и низко поклонился.

— Виват! — крикнул Юра. — Пей до дна!

Баба Вера, загадочно улыбаясь, встала и вышла из комнаты. Все переглянулись. И тут же из-за двери широко и вольно заиграла гармонь, дверь распахнулась от удара ноги и баба Вера, словно на ступе влетела в комнату, растягивая меха. Все сорвались с мест, Юра раскинул руки и притопывая ногой, пошел кругом. Следом поплыла Стрепетова, размахивая платком. Полковник подхватил с кресла профессоршу, завертел ее вальсе. Молча и сурово плясал татарин Касым со своею Айшой. Топтался посреди комнаты чернокнижник и даже Макс Ундер, сидя в дальнем углу, топал ногами в пол. Уперев руки в бока, набычившись пошел на косых каблуках скорняк. Дробно вылетел и Родионов, зверски осклабившись… Словом, все, что находилось в комнате пришло в движение. Плясали долго, пока баба Вера не стала сбиваться.

— Ох, уморилась! — довольно выдохнула она, ставя гармонь на пол. — Выпить надо! Давненько так не гуляла…

И снова пошло веселье своим чередом.

— Он на меня с ломом, падла! — кричал Юра. — А я гантелей ему по спине. Крякнул только, подлюка, и пополз куда-то… Надо утром проверить, нет ли трупа…

Постепенно веселье пошло на убыль, спели еще несколько песен. Хорошо прозвучал «Варяг», но особенно задушевно получилось «Враги сожгли родную хату…»

Глава 3

Мародеры

Утром следующего дня пили общий чай, ели общую снедь. Решено было идти с петицией к самым высшим властям, искать защиты и правды. Отправляясь в город, жали руки Родионову и Максу Ундеру, которые оставались дежурить и следить за событиями.

Дом таким образом остался почти пуст.

И события не заставили себя ждать. Часов в десять Родионов приметил неподалеку от дома троих незнакомцев, которые оглядывали дом и о чем-то оживленно совещались. Пашка взял лопату и вышел во двор. Незнакомцы, косо глянув на него, замолчали и убрались за угол соседнего кирпичного дома.

Пашка обошел поле боя — на месте ночной вылазки валялись оторванные грабителями доски, торчал в земле гвоздодер. Родионов подобрал трофей, прихватил и веник, забытый им накануне. Побродив вокруг, Пашка вернулся в настороженный полумрак дома.

— Ты подежурь тут, — сказал он Максу Ундеру — а я, пожалуй, в милицию схожу на всякий случай.

Ундер молча кивнул головой и отвернулся.

Неприятное предчувствие тронуло сердце Пашки, но, будто угадав ее колебания, Макс Ундер угрюмо успокоил:

— Ступай, ступай. Это не зазрительно. Я — могила.

И Родионов отправился в отделение. Он долго и сбивчиво растолковывал позевывающему сержанту суть дела, наконец сержант отмахнулся:

— Хрена ты мне тут навязался? Без тебя забот по уши. Бандитизм вон, зарплата копейки… Посиди, подожди майора, — он поднялся и поправил кобуру. — В ту дверь не заглядывай, — фольклорно добавил, выходя из помещения.

Пашка сел ждать майора. В глубине отделения, именно за той дверью, куда его просили не заглядывать, происходила какая-то мерная работа, словно разрубали мясо, смаху, с придыханием: «Гэк! Гэк!..» Пашка не усидел и приоткрыл кованую запретную дверь.

— Друг, спаси афганца! — прохрипел распяленный на полу здоровила. — Бей тревогу!..

На груди афганца посверкивали две круглых медали. Родионов, не размышляя, кинулся в схватку, был моментально сбит с ног и закован в наручники. Пару раз огрели дубинкой и его.

— Держись, афган! — крикнул Пашка, которого выволакивали из запретной комнаты, — Найдем правду.

На деревянной скамье у стены сидел тощий инвалид и равнодушно глядел на расправу, придерживая рукой авоську с пустыми бутылками.

Часа через три появился вежливый майор, вызволил Родионова из камеры.

— Что ж они, палачи, — жаловался Пашка. — Медали сорвали с афганца. Как же так? Где же демократия?

— Вы, гражданин Родионов, напрасно так разошлись, — заметил вежливый майор. — Этот ваш, с позволения сказать, афганец, прошлой ночью троих палаточников пришил. Мало того, когда швейцар из соседнего кафе пошел поглядеть, что там за шум, он заодно и его рядышком положил. Так-то вот… А по вашему делу помочь не можем, тут безнадежно. Знаю я эти ваши дома, все погорели и везде картина одна и та же — растащили мгновенно по бревнышку. Пожар, как тут удержишь мародера? Мой вам совет — срочно увозите вещи к родственникам, знакомым… Дом обречен.

— Что ж закон? — настаивал Пашка. — Есть же какие-то кодексы, в конце концов!..

— Закон, кодексы, — усмехнулся майор скептически. — Э-хе-хе…

Родионов подходил уже к своему дому, а майор все сидел, задумавшись, удивляясь неистребимой людской глупости: «Закон, кодексы…»

Дом был уже полностью, со всех сторон ободран, — беззащитно светились янтарные обнаженные бревна с торчащей паклей из пазов. Тяжело груженый «Камаз» отваливал от крыльца. Родионов хотел было кинуться наперерез, но увидел вдалеке у кирпичного дома посередине тротуара свое красное любимое кресло, а на нем старика в соломенной серой шляпе. Старик отдыхал, сидя прямо, положив руки на набалдашник трости. Пашка закричал и, оставив грузовик, бросился выручать мебель. Старик немедленно подхватился, накинул на плечо веревку и потащил тяжелое кресло, упираясь и скользя тростью по асфальту. Трудно сказать, на что он надеялся, уползая от стремительной погони. В несколько прыжков Пашка настиг похитителя:

— Стой, гад! Отдай вещь!

Старик, казалось, был совершенно глух, он упрямо тащил добычу, не обращая никакого внимания на Пашкины крики. Тогда Родионов забежал вперед и сжав кулак, сунул его к носу старика. Тот, не глядя на него, двинулся в обход, как обходят столб или мешающее дерево.

— Вот же жлоб! — удивился Пашка. — Вот же порода!..

Старик продолжал тащить кресло. Он был багров, на его жилистой шее вздулись вены, как у бурлака. Родионов на ходу принялся отвязывать узел на веревке, веревка ослабла и соскользнула с кресла. Старик, не ускоряя шага, двигался в прежнем направлении, потом завернул за угол и пропал, утаскивая пустой конец веревки. Пашка поволок свое кресло обратно.

В дому кипела работа, бродили чужие люди, роясь в развалинах. В клубах пыли сновали мужики в строительных робах, выносили сухие бревна, доски, рамы. На том месте, где еще утром была комната Макса Ундера зияло совершенно пустое пространство. Пашка, оставив кресло на крыльце, бросился в клубы пыли.

— Прекратить! — кричал он, задыхаясь. — Здесь частная квартира.

— Вира! — в рифму скомандовал хриплый бригадирский голос.

— Стой! Нейди! Майна! — протестовал Пашка, цепляясь за брезентовый рукав командующего.

— Руки! — огрызнулся хмурый бригадир. — Комната продана, есть расписка. Остальную часть не рушим. Прием окончен.

— Продал, гаденыш! — ахнул Пашка. — Пока я в милиции воевал, продал! Сволочь! Вино мое пил, хлеб ел…

Родионов медленно вышел на крыльцо. Голова шла кругом. Что ж я скажу полковнику, сокрушался он.

Кресла на крыльце не было.

И снова как-будто во сне, как при явлении ложной памяти, увидел он свое кресло на том же самом месте — посередине тротуара. И опять на нем, выпрямив спину отдыхал старик в шляпе, положив руки на набалдашник трости. Пашка закричал, старик так же проворно подхватился, накинул на плечо веревку и, загребая рукой, потащил полюбившееся кресло.

— Стой, гад! Отдай вещь! — пугаясь сюрреализму происходящего, заученно, как бы с чужого голоса повторил Пашка свою реплику. И снова все повторилось как в дубле два — так же точно, не обращая на него никакого внимания, старик утащил за угол свою веревку.

— Разрушить сюжет! — пробормотал Родионов. — Не то крыша поедет.

И тотчас же, словно повинуясь его приказу, со страшным грохотом поехала со стропил и обрушилась часть крыши, а в проеме между голыми жердями показались запыленные рожи и кто-то прокричал оттуда:

— Готово, старшой! Шабаш!

Родионов обессиленно отвалился на спинку кресла. Равнодушно глядел он, как два школьника тащили сквозь куст сирени торшер Стрепетовой. Подошла девочка со скакалкой, кося глазом на Пашку, попрыгала перед ним, хмыкнула и убежала. Родионов поднялся и, согнувшись под тяжестью кресла, пошел к дому.

Строители уехали. Пашка вытолкал за дверь молчаливых мародеров, отлавливая их поодиночке и выводя под руку на крыльцо. Те не сопротивлялись, уходили покорно с оттопыренными карманами, подозрительными угловатыми животами. Возле кирпичного дома стоял старик с тростью, ветерок пошевеливал его широкие парусиновые штаны… Старик, опираясь на свою трость, неотрывно глядел на ободранный дом, так, вероятно, с палубы вглядывается в родимые тополя уплывающий навек эмигрант.

До самого вечера бродил Родионов по опозоренному дому, трогая взломанные двери, поднимая раскиданные после обыска вещи, жалкие остатки былого изобилия. Жутко зиял проем на месте комнаты Макса Ундера. Что-то дробно застукало наверху, пробежали торопливые копытца, и снова все стихло. Пашка осторожно двинулся к лестнице, и показалось ему — что-то шевельнулось в сумраке, чей-то глаз блеснул из-за ступенек, высунулись кривые рога. Пашка пригляделся. Да, торчали рога! Его ударило морозом меж лопаток, но тут же он опомнился: «Да мои же рога! Сам сунул туда под лестницу, чтоб не пугали по ночам…». Он успокоился и хотел подойти к ним, но снова оцепенел — рога предостерегающе шевельнулись, но тут же из-под них вышел рыжий кот Лис, подошел к Пашкиным ногам и стал тыкаться, тереться ласковым лбом.

Родионов сел в свое кресло и замер, поглаживая замурчавшего кота.

Снаружи горестно запричитали два или три женских голоса. Контрапунктом вступил густой полковничий баритон.

— Где охрана? — заревело в коридоре. — Куда они подевались, дезертиры?

В дверях показался разъяренный Кузьма Захарьевич.

— Ты! — грозный указательный палец обличительно, как на известном плакате, уставился прямо на Пашку.

Из-за спины полковника выглядывали женские лица.

— Измена, — коротко пояснил Родионов.

— Что-о? — скривился полковник. — Доложи суть. Кратко.

Пашка подробно принялся описывать свои злоключения. Когда он дошел до предательства Макса Ундера, рука полковника машинально дернулась к правому бедру, слепо стала нашаривать кобуру. По-видимому, тело помнило и чувствовало ее, как чувствует инвалид боль в ампутированной несуществующей ноге. Ничего не обнаружив на бедре, рука полковника судорожно сжалась в кулак.

Высоко подпрыгнул кот Лис и кинулся вон из комнаты.

И заголосила, завскрикивала, запричитала квартира как восточная барахолка:

— Торшер! Торшер! Бронзовый, старинный!..

— Ковер! Персидский!

— Шуба! Лисья! Новая, ненадеванная!..

— Ун-ты! Ун-ты!..

И слышались еще крики жены скорняковой: «А чтоб вас Перуном побило! А чтоб вам кишки по столбам намотало! Чтоб вас разорвало на четыре части! Чтоб вам руки скрутило! Чтоб у вас языки отсохли!..»

И особенно горестное, заунывное из комнаты Касыма и Айши:

— Ай-и-и-вай-и-и-джаляб-ай-и-и!..

Глава 4

Акуны и Манаки

Разграблено было почти все, из ценных вещей остался только старенький черно-белый телевизор «Рекорд», аквариум с лягушкой, гири Кузьмы Захарьевича, да еще несокрушимо высился в углу коридора знаменитый старинный буфет — видно не было силы, способной его утащить за пределы дома. Оторвали только бронзовые ручки, выбили стекла, но сдвинуть с места не сумели.

Жизнь в доме потекла своим чередом. Дома не в гостях, посидев — не уйдешь. Первые несколько дней жильцы еще пытались добиться правды и расследования, а потом, находившись по учреждениям, постепенно растеряли первоначальную решимость. Теперь, когда у них ничего уже не оставалось, кроме этого подгоревшего дома и дырявой крыши над головой, когда все так называемое «добро» их было растащено лихими людьми, они вдруг не то, чтобы переменились, нет, просто как-то успокоились, умиротворились. Долгие вечера просиживали они на кухне вокруг единственного старого чайника, уцелевшего благодаря своей ветхости и закопченности, вели тихие мирные разговоры, не торопясь как прежде разбежаться по своим углам. В паузах разговора прислушивались к шуму дождя за стеной, вздыхали каждый о своем. Тусклая голая лампочка мигала над головой, журчала струйка воды в раковине.

А там, за темными окнами, непонятной и тревожной жизнью жил дичающий и вырождающийся мир, клацал железными зубами, выхватывая и глотая куски собственной плоти, рычал от боли и голода, не догадываясь, что эту боль, эти рваные раны наносит он сам себе.

Была, была надежда у жильцов на лучшую жизнь, поскольку обещаны им были все-таки отдельные квартиры в новом доме-красавце на окраине Москвы в Матюгах. И все их долгие вечерние чаепития походили на вокзальное ожидание, каждый ждал своего поезда, и чувство скорого расставания поневоле делало их благожелательными друг к другу. Все уже успели съездить и полюбоваться на последние отделочные работы в новом их доме, были уже и ордера выписаны на каждого… Но вдруг страшная и нелепая новость обрушилась на жильцов — их новый дом, почти полностью уже готовый, захватили Акуны.

— Какие такие Акуны?! — ревел на кухне полковник, наступая на бабу Веру, которая вернулась из ЖЭКа. — Ты толком говори, что тебе там сказали…

— Что еще за Акуны на нашу голову? — причитала Стрепетова.

Татарин Касым побледнел, обхватил голову руками и пошел из кухни. В дверях он обернулся и сказал:

— Теперь все.

И ушел. Минуту стояла мертвая тишина, потом загалдели, замахали руками.

— Сказали и сказали, — объясняла баба Вера. — Сами толком не знают. Вы, говорит, квартир уже не получите… теперь, дескать, кругом рынок, большие деньги у людей. Живите, говорит, пока, где находитесь, но скоро вас шурнут.

— Как так шурнут? — не поверил полковник. — Не имеют права.

— А нам, говорят, никакого права и не надо. Я тоже им говорила, что права не имеют, а они говорят закон такой уже есть, за все деньги платить.

Тихо вернулся на кухню татарин с плотницким топориком в руках, подошел к занавеске, выглянул на улицу и плотно задернул окно.

— Объясни, Касымка, ради Бога, не мучь! — взмолилась Стрепетова.

— Э-э, — скривился татарин. — Акун пришел, уходить надо.

— Ну нет! — полковник ударил кулаком о кулак. — Сам лично пойду. Разберусь на месте событий… Принеси-ка мне, баба Вера, мундир с орденами, он под матрасом у меня, в головах…

Полковник вернулся поздно вечером в растерзанном мундире и без орденов. Долго замывал раны в ванной, наконец вышел к жильцам и коротко сказал:

— Касым прав.

Расходились по комнатам притихшие и встревоженные. На город опускалась сырая осенняя ночь. Часов в одиннадцать откуда-то с севера послышался далекий рокот барабанов, все снова собрались в кучу, судили и рядили о том, что бы это все могло значить. Решили в эту ночь быть начеку, жгли костры вокруг дома. На кухне, склонившись над старым планшетом, мозговал полковник. Он сосредоточенно вычерчивал на бумаге какие-то загадочные круги и линии, сухо и бледно штриховал синие стрелки и, послюнявив карандаш, жирно и сочно выводил красные. Время от времени он, надев очки, внимательно вчитывался в потрепанную военную брошюру со звездой на обложке под названием «Массирование сил и средств в направлении главного удара». За его спиной стояла Стрепетова и заглядывала через плечо.

— Че-орный во-рон, что-о ж ты вье-шься, — тихо пел полковник и перебивал сам себя раздумчиво, — Тэ-эк, здесь устроим засеку… Здесь у нас по плану забор… Над мо-е-ю го-лово-ой… Добро!

Рядом с Кузьмой Захарьевичем, примостившись на ящике, скорняк сшивал шкуры суровой иглой. Прикладывал к груди, к плечам, распарывал и начинал сшивать снова.

— Получается, Кузьма Захарьевич? — с надеждой робко спрашивала Стрепетова, вглядываясь в план.

— Добро, Любушка, добро!.. Вот тут слабина только, — указывал карандашом куда-то в угол листа. — Здесь у нас прогалина… Эх ты, сволочь людская! — ругнул он Макса Ундера. — Ну ничего, побьемся еще…

Глава 5

Распродажа

Утром следующего дня Кузьма Захарьевич вывел обитателей дома на улицу и приказал им оглянуться на дом. Над крышей в легком утреннем сквознячке трепетал привязанный к антенне красный флаг.

— Порядок! — торжественно произнес полковник.

— Я бы, Кузьма Захарьевич, водрузил и монархический стяг, согласно убеждениям, — попросил Юра. — Белый, золотой, черный.

— Водружай! — согласился полковник. — Стяг не запятнан.

— Кузьма Захарьевич! — обратился Родионов. — Разрешите в редакцию отлучиться. Может быть, удастся шумнуть в прессе.

— Добро, — разрешил полковник. — Бей в колокола.

Против ожидания, Родионову пришлось задержаться на службе до самого вечера. Дело получалось слишком серьезное и запутанное. Сперва главный, выслушав о захвате квартир, обнадежил:

— Это, Паша, абсурд! Быть такого не может! Зови Кумбаровича, разберемся.

Кумбарович, однако, оптимизм главного не разделил. Выслушал обстоятельства дела, подумал и сказал:

— Не знаю, не знаю… Надо съездить к своим, посовещаться.

И уехал на казенной машине. Вернулся он часа через три, вместе с ним в редакцию проникли два бодрых, уверенных юриста с черными кейсами в руках. Заперлись в кабинете у главного, деловито разложили на широком столе извлеченные из кейсов бумаги. Тяжко легла посередине коричневая плита с надписью «Свод законов». Столбиком выстроились друг на друге книжки потоньше, справочники и учебники. Ворохом высыпались тонкие, несерьезные брошюрки, слепые бледные ксерокопии, газетные выкройки.

И закипела работа. Юристы, как два цирковых фокусника, перебрасывались бумажками, жонглировали книгами, шелестели легкими брошюрами. Едва один из них заканчивал фразу, другой подхватывал ее на лету, ловко управлялся с деепричастиями и сосподчинениями, и, не давая фразе остыть, швырял ее товарищу. Тот подхватывал ее и, словно борец на тренировке, расправлялся как с тряпичным чучелом, проводил подсечки и захваты, перекидывал через бедро, брал на болевой прием. Да, это безусловно были профессионалы, даже Кумбарович и тот восхищенно крякал. Постепенно до Родионова доходило, что дело их проиграно изначально, что есть две-три зацепки, но связаны они с неимоверными финансовыми затратами и долгой юридической позиционной войной. Что жильцам обреченного дома еще очень повезло, ибо за территорию под домом уже полгода бьются два концерна. Какой-то ловкий чиновник из префектуры сумел продать им одни и те же недра под домом, взяв за это две взятки. Чиновник этот, впрочем, был недавно найден без головы, в подмосковных болотах. Есть, есть одна зацепочка, есть одна корпорация под названием «Бабилон», которая могла бы побороться с этими гигантами, но опять же, причем здесь жильцы?..

— Но вот же «Свод законов»! — наивно указал пальцем Пашка на несокрушимую плиту.

Вдоволь насмеявшись, юристы сунули под нос Родионову какую-то мятую бумажонку:

— Вот! Вот реальность!

Бумажонка потрепетала и растворилась в ловких руках.

— Но ведь это захват, оккупация! — возмутился Пашка.

— Если бы… — покачали головами юристы. — Если бы обычная оккупация… Но это не обычная оккупация. Просто земля продана.

— Земля продана, — пояснил Кумбарович. — А что продано, то не завоевано.

— Что продано, то продано! — заключили и юристы.

— Но так всю Россию можно продать! — возопил Родионов.

— А и продана, — восторженно подтвердили юристы. — Да так продана, что и дважды, и трижды… И все законно, без нарушений. Приватизация. Костромскую область, к примеру, четыре раза продали, там большая драчка назревает, надо бы успеть…

— Успеем, — спокойно сказал его товарищ, убирая документы в кейс. — А нет, так в Клину поработаем. Или в Смоленске, там тоже дел хватит.

Юристы исчезли стремительно, как и появились, ухитрившись каким-то образом одновременно проскользнуть в узкую створку двери.

— Вот так, Паша, ничего не попишешь, — грустно сказал главный. — Пиши, не пиши, а все равно ничего теперь не попишешь…

Пашка поднялся и молча вышел из кабинета.

Вокруг дома, словно у иностранного посольства тесно стояли иномарки. Два стяга реяли над крышей.

В окне второго этажа показался полковник с пожарным шлангом в руках. Мощная струя ударила оттуда и несколько группировок нападавших быстро отступили на недосягаемое расстояние. Нападавшие были страшны. Родионов, не в силах отвести глаз, разглядывал их внимательно и подробно. Это были люди, словно вышедшие из самой ночи, из подпольных глубин жизни, где до утра кипят страсти в полулегальных казино, пахнет анашой, свежей кровью, дорогим коньяком, револьверными дымками, черт знает чем, только не запахом нормальной человечьей жизни. Они были спокойны, как-то тупы и пакостны лицами, равнодушно жевали жвачку мощными челюстями. Похожи они были на диких кабанов, одетых в дорогие костюмы и поставленных на задние ноги. Пашка узнал среди них и знакомого афганца. Неужели выпустили, удивился он.

Три тощих иностранца стояли у машины и какая-то услужливая сволочь поясняла им, указывая на дом:

— Временное явление, не стоит, господа, вашего внимания… Утечка мозгов, одна шваль практически осталась…

Иностранцы кивнули и укатили прочь.

Полковник заметил Родионова и подал знак рукой. Пашка кинулся к дому, перепрыгнул яму, вскочил на родное крыльцо. Дверь распахнулась и тотчас захлопнулась за спиной у Пашки.

— Жив! — обрадовался из сумрака прихожей Касым. — Хорошо. Якши!..

Он вручил Родионову железный крюк:

— Здесь будь.

Сверху опять зашипел брандспойт, снаружи затопотали удаляющиеся копыта.

В коридор вбежала перепуганная Стрепетова, неумело держа в руках ржавый гвоздодер:

— Кузьма Захарьевич! — закричала она в лестничный проем. — Сзади заходят, с тылу!..

Мокрый полковник спустился вниз.

— Да-а, — хмуро произнес он, почесывая партизанскую щетину на подбородке. — Там как раз слабина у нас… Подомарева как, держится?

— Держится, Кузьма Захарьевич, зря вы ее намедни курвой обозвали.

— Зря, — согласился полковник, — но это же в бою! Хорошо, я иду к ней. Как крикну, врубай рубильник! — приказал он, разматывая черный кабель и пропадая в глубине коридора.

Из-за дома вывернули иномарки, припарковались напротив крыльца в сотне метров, за пределами досягаемости брандспойта.

Жильцы прильнули к щелям, сжимая оружие. От стада кабанов отделилась небольшая кучка, двинулась к дому, размахивая белой тряпочкой. Остановились у железных рельсов, что-то прокричали.

— Иди, Паша, поговори с ними, — разрешил полковник, увидев, что противники выложили на асфальт пистолеты и ножи и показали пустые ладони. — Близко не подходи, в случае чего мигом к дому.

Родионов осторожно выступил из дома. Остановился на безопасном расстоянии. И тут от кучки парламентеров отделился верзила с медалями:

— Привет, земляк! Вот не ожидал встретить! Помнишь милицию?

— Еще бы! — обрадовался Пашка встрече. — Так какого же рожна…

— Не шуми, — перебил афганец. — Надо потолковать.

Толковали недолго, дело было простым и понятным. Юристы оказались правы — за дом боролись два концерна: атлантический и европейский…

— Вы, главное, не уходите, — растолковывал афганец. — Живите себе спокойно, не встревайте. Мы тут между собой разберемся. Главное, чтоб вы не уходили. Населяйте себе дом… У нас ведь оплата почасовая, — доверительно понизил голос афганец. — Время — деньги. Ну все, атас! — крикнул он, увидев, как с другой стороны дома паркуются джипы противников. — Передай вашим, чтоб не совались… — И пригибаясь, побежал к своим.

Родионов вернулся в дом, подробно доложил о результатах переговоров. Жильцы долго обсуждали положение. Трудно было поверить в то, что воевать им самим больше не надо. Полковник, похоже, даже огорчился.

— Ладно, — сказал он. — Выхода все-равно нет. Поживем — увидим. Но всем готовность номер один. А пока будем ликвидировать разрушения.

Глава 6

Шестая палата

Рано утром Родионова, едва успевшего задремать, разбудило страшное слово: «Барракуда!»

— Барракуда, барракуда! — звучало и звучало со всех сторон, повторяемое разными голосами, хватало за плечо, тормошило… Родионов разлепил глаза.

— Паша, надо идти на баррикаду! — ласково говорил полковник, склонившись над ним.

— Хрена я там не видел! — не отрывая головы от подушки огрызнулся Пашка. — Как-нибудь без нас разберутся.

— Паша, это приказ. — отрезал полковник. — Большие дела назревают в стране, а ты…

— Ладно, — согласился Пашка. — Все-равно башка тупая. Идем. Идем, Кузьма Захарьевич. Как бы только нам бока не намяли, я как-то влип в одну демонстрацию, едва ноги унес.

— Не робей! — уверенно произнес полковник. — Держись около меня. Закон на нашей стороне. Я убежден!..

На пороге появился Юра со свернутым в тугой рулон красным матерьялом. Все трое молча пошли к выходу.

Несмотря на мелкий дождичек, площадь была заполнена народом, какой-то человек в бронежилете кричал неразборчиво в мегафон, обращаясь к тесной толпе. Время от времени гремело в ответ на его короткие отрывистые выкрики мощное: «Ур-ра!» Было что-то праздничное и нереальное во всем этом. Совсем рядом жил своей обычной жизнью город, усталые люди ехали в метро, торговали киоски, а тут оказывается, назревали большие дела.

Неожиданно к ним, словно вывинтившись из земли, подскочил маленький черный человечек с микрофоном в руках. Впрочем, он и сам сильно смахивал на микрофон — тонконогий, тщедушный с огромной разлохмаченной головой на гибкой долгой шее. Человечек махнул рукой и камера уставилась на них.

— Что вы думаете обо всем? — нагло сунулся человечек к Юре, который разматывал полотнище.

— Пидарасы! — коротко отозвался Юра.

— Слава Советскому Союзу! — торжественно провозгласил Кузьма Захарьевич, храбро глядя в камеру и отстраняя аполитичного Пашку.

Человечек аж подпрыгнул от радости и бросился к Кузьме Захарьевичу.

— Конкретней! — крикнул черный человечек.

— Слава великой державе, сломившей хребет фашизму! — торопился полковник высказать главное. — Слава… Слава… — потерял он нить, но тут Юра, размотавший уже свой лозунг, пришел на выручку:

— Слава труду! — крикнул он.

— Выше знамя советского спорта! — включился и Пашка.

— Вот так вам, гады! — торжествовал подвыпивший Юра. — Что, съели?

Верткий человечек шмыгнул в сторону, высмотрев в толпе тощую безумную старуху в пионерском галстуке, яростно размахивающую портретом Сталина.

Пробежал мимо моряк Тюленев с пожарным крюком в руке, хлопнул Пашку по плечу и не останавливаясь поспешил куда-то к своим… Волосы его по-прежнему стояли дыбом.

— Астралы! Астралы! — пронзительно и зловеще кричал из толпы женский голос.

А черный человечек спешил уже на пригорок, где кипела драка и среди дерущихся Родионов разглядел четверых своих приятелей, в самой сердцевине этой драки…

— Комаров! — обрадовался Пашка, увидев проходящего мимо знакомца.

— А! Игорек! — обрадовался и Комаров нечаянной встрече. — Куда ты пропал вчера? Мы ждали-ждали…

И слышались еще откуда-то издалека крики жены скорняковой: «А чтоб вас Перуном побило! А чтоб вам кишки по столбам намотало! Чтоб вас разорвало на четыре части! Чтоб вам руки скрутило! Чтоб у вас языки отсохли!..»

Потолкавшись часа три и вдоволь наоравшись, они отправились домой. Юра, уходя, вручил свой лозунг тихому старичку, одиноко дремавшему в сторонке.

— Держи, батя, головой отвечаешь! — предупредил он покорного старичка. — Завтра на этом же месте как штык!

Родионов так и не удосужился прочитать лозунг. Все происходящее казалось ему несерьезной игрой, которая вот-вот мирно закончится, люди наверху договорятся меж собой и народ спокойно разойдется по домам.

— Абарбанел! Верни золото партии!.. — долго еще взывал кто-то с трибуны им вслед.

Вечером передавали сводку новостей, включили и репортаж с площади. Все заинтересованно подвинулись поближе к экрану.

— Тих-ха! Тишина! Мы там выступили! — замахал руками Юра. — Смотрите, сейчас, может, покажут…

— Вырезали, — успокоил его Родионов.

— Да вон же мы, Пашка! — воскликнул Юра, тыкая пальцем в уголок экрана. — Вон я с лозунгом, на подходе…

Точно, это были они. Посередине довольно отчетливо виден был полковник, чуть сзади Юра со свертком, а рядом с ним шагал человек, в котором Пашка узнал себя. Потом камера сместилась к зданию, где у стены стояла редкая жалкая толпа.

— Да там же народу было! — удивился Юра. — А тут что, мелочь какая-то…

Пашка тоже ничего не понимал. Очевидно общий план был из другого времени, потому что погода была ясная, никакого дождя.

— Это они из другой съемки вставили, — пояснил он.

Они все выискивали в толпе себя, пропуская мимо ушей комментарий диктора.

— Да вот же ты, Пашка! — радостно всплеснула руками баба Вера и осеклась.

Это был точно он, Родионов, но почему-то одноногий.

— И Юра одноногий! — ужаснулась баба Вера.

Повисло тягостное молчание. Полковник, сурово сдвинув брови, шумно дышал. Да и было отчего. Вот он, скакнув на одной ноге, оттеснил Пашку и проревел в микрофон: «Всех перевешать до единого! Слава Гитлеру!»

Рык вырвался из груди Кузьмы Захарьевича, он замахнулся кулаком, но его схватили за руку, не дали ударить по экрану. Камера стала отдаляться, расширяя пустынную панораму безлюдной площади. Посередине экрана стояли три одноногих инвалида с выпученными глазами, поддерживая друг друга и хмельно покачиваясь. Потом они развернулись и тяжко поскакали прочь, время от времени прикладываясь по очереди к огромной плетеной бутыли, оказавшейся в руке у Юры.

— Я не пил там! — заорал Юра, бледнея. — Я накануне стакан вина засадил, дома! Откуда у меня в руках это?

— Пил не пил, — покачала головой баба Вера. — А вон как там.

— Молодцы, нечего сказать, — укоризненно добавил скорняк, — нашли время пить…

Глава 7

Битва за дом

Ночь прошла спокойно, но на рассвете обитатели дома были сорваны с постелей туземным рокотом барабана. Били с двух сторон — с юга, со стороны метро, и с севера, из Матюгов. Рокот нарастал и быстро приближался. Похватав оружие, заняли позиции у щелей, согласно штатному расписанию, составленному полковником. Юра проверил брандспойт и доложил:

— Семь атмосфер. В пределах нормы.

— Молодец! — похвалил полковник. — Действуй по обстановке.

Обстановка, между тем, накалялась. Слышались уже близкие гортанные крики, густой цок копыт по асфальту, железный перезвяк оружия.

Две лавы конницы сшиблись как раз посередине двора, рубились отчаянно, страшно. Зрелище было ужасающим, все обитатели дома сбились на втором этаже, зачарованно наблюдали невиданную сечу.

— Да-а! — восхитился Юра, опуская бесполезный брандспойт. — Это тебе не Мосфильм.

— Драка, что называется, не разлей вода! — согласился Родионов.

Внизу тесно, плечо в плечо, лоб в лоб, колено в колено, бурно клокотала темная толпа, храпели кони, скалились потные бессмысленные рожи, свистели ятаганы. Медленно раскручивались водовороты и спирали битвы, вспыхивали молнии клинков, хриплая яростная брань срывалась с губ сражающихся:

— Акун-хана! Га-га!

— Манак-хана!

Сражение рассосалось в девятом часу утра, иссякло как-то само собою, и к удивлению наблюдавших закончилось с минимальными потерями, то есть — без единого трупа. Враги разъехались по сторонам, разбили станы, задымили костры. И те, и другие явно праздновали победу.

Глава 8

Рога и рожки

Во дворе обнаружилось непонятное разуму явление. Баба Вера, возвращаясь от мусорных баков с пустым ведром, неожиданно зацепилась ногой за твердую суковатую штуковину, которой прежде здесь не было. Все жильцы услыхали грохот отлетевшего ведра и брань упавшей бабы Веры, похватали оружие и дружно высыпали на крыльцо. Не отметив на видимом пространстве вражеских передвижений, поспешили помочь бабе Вере подняться и тут-то Пашка напоролся на ту же штуковину.

Из-под земли торчало растение похожее на кактус или на диковинный коралл, твердый наощупь, темный на цвет. При ближайшем обследовании выяснилось, что на месте вкопанных тут оборонительных рогов, которые все это время одиноко торчали из земли, появилось это странное растение, состоящее уже из нескольких роговых отростков на родительском стволе — девяти больших и одного небольшого рожка.

— Любопытное явление. — прокомментировал полковник. — Честно говоря, не приходилось никогда сталкиваться.

— Козлиный рог, — подтвердил Юра, пытаясь расшатать сооружение. — Крепко стоит, голой рукой не возьмешь…

— Очевидно пустил корень. Без корня, пожалуй, отростков не дал бы, — продолжал полковник развивать свою мысль.

— Чернобыль? — предположил Юра.

— Иного не дано, — согласился полковник.

Они беседовали как два естествоиспытателя, а в это время вся остальная масса населения дома толпилась вокруг. Чуть поодаль стояла Стрепетова, брезгуя подойти и поглядеть на явление.

— Что делать? — как теоретик задал вопрос полковник.

Юра, похожий на практика, заглядывал под лопухи, подковыривался под коралловый стебель.

— Крепкий, а на ощупь живой, — сообщил он результат ощупывания.

— Срубите вы его, Кузьма Захарьевич! — не выдержав, крикнула из-за спин Стрепетова.

— Ну-ну! — цыкнул на нее Юра. — Надо исследовать сперва… Вдруг научная ценность…

— А если радиация от этой гадости! — пришла на подмогу Стрепетовой баба Вера. — Срубить, да сжечь, какая теперь наука!..

— Пусть Паша решает, — сказал полковник. — Его все-таки собственность.

— Пашенька, сожги, — попросила Стрепетова, протягивая топор.

— Разойдись, народ, — велел Пашка, поплевав в ладони, размахнулся и ударил под самый корень.

Ударил он не очень сильно, только примериваясь, но дрогнула у всех под ногами земля, словно волна прошлась по ней, и все покачнулись разом, а вслед за тем громыхнуло за домом, с треском стала рушиться громадная ветвь раненого осколком тополя.

— К дому! — крикнул полковник и первым бросился в укрытие. Жильцы, не мешкая побежали за ним, пригибаясь и втягивая головы в плечи. Едва успели вскочить в прихожую, как второй снаряд разорвался уже перед самым домом, раздраженно и резко захлопнулась входная дверь от удара взрывной волны.

— Ведро-то впопыхах оставила, — сокрушалась баба Вера в наступившей после взрыва тишине, когда все уже расселись в подвальчике. И тут же зазвенело во дворе свалившееся из-под облаков ведро.

— Вот так-то! — сказал Юра, словно это он показал уникальный фокус с ведром.

Посидели еще некоторое время, выжидая.

— Кто бы мог подумать, что снаряды будут рваться в Москве! — задумчиво проговорил скорняк из своего угла. — Да скажи кто-нибудь вслух об этом лет десять назад, его бы в психушку положили до конца жизни. Уколами бы всю шкуру испортили…

— Отбой тревоги. — объявил полковник, но все еще некоторое время сидели в задумчивости, размышляя над словами скорняка.

Когда через полчаса выбрались во двор и осмотрелись, то увидели, что странное растение исчезло, словно его и не было. На месте его дымилась большая воронка от взрыва.

Глава 9

Микула Селянинович

Всю осень вокруг дома продолжалась изнурительная окопная война с переменным успехом. Акуны выбили с позиций люберецких, но в это время их лагерь захватили Манаки. Разъяренные любера, которые перешли на сторону немцев, польстившись на большую зарплату, вышибли из траншей солнецевскую группу, перекупленную в свою очередь американцами. Солнцевские почти без боя захватили бывший лагерь Манаков. К декабрю восстановилось первоначальное положение, так что Новый год справляли по своим углам.

По телевизору почему-то говорили уже по-иностранному, куда-то пропали дикторы и дикторши с подвывающим местечковым акцентом, их заменили хищные заграничные бляди, лопотали по-своему.

Окружающие дома были окончательно снесены с лица земли, воевали уже на равнине, на семи холмах, но ни одна случайная пуля не задела дом, потому что каждая воюющая сторона считала его своей собственностью и относилась к ней со священным трепетом, так что жильцы жили вполне спокойно.

А вскоре произошло одно событие, стоящее особого упоминания. На рассвете, благополучно миновав укрепления, к дому подъехал ладный возок, запряженный парой косматых крестьянских лошадей. Следом шла привязанная к возку корова и телушка, сзади жались овцы. С возка слез коренастый мужичок, стриженный в какую-то древнюю скобку, зычно крикнул, топая сапогами по крыльцу:

— Здесь, что ли, Расея теперь?

— Здесь, здесь, браток, — подтвердил сонный полковник, отпирая входную дверь и пропуская странного гостя.

— Ну, значит, не соврали добрые люди, — успокоился мужичок. — Будем знакомы, Микола — представился он, пожимая всем руки. — Жена, неси гостинец! — крикнул он во двор.

С возка соскочила проворная, справная бабешка, понесла в дом мешки и корзины с припасами. Застучали на кухне ножи, заскворчало в сковородках сало. Пока женщины сообща готовили стол, мужчины неторопливо беседовали, покуривая на крылечке. В отдалении рокотал утрений бой, сизое облачко стелилось низко над горизонтом, сплывало на юго-восток.

— Германец Акуна газами травит, — определил полковник. — Третий раз уж на неделе. Нет бы им отойти к Зарайску. Жалко народ… Табак у Акуна хорош! — похвалил он, обращаясь к Миколе, — за ведро картохи два стакана дают, недорого.

После завтрака Микола отвязал от возка собаку и ушел на запад. Вернулся уже под вечер навеселе, с трофейным аккордеоном. Сытая собака, высунув язык улеглась под крыльцом.

— Жалуются, вошь заела, — сообщила баба Вера, вернувшись с востока из разведки.

— Дело окопное, — вздохнул полковник. — Терпи знай…

— Я, Кузьма Захарьевич, что скажу, — вступил в разговор Микола, — я нынче отодвинул врага-то, гектаров сорок отбил. Народ хлипкий, честно сказать… Нет настоящего фронта.

— Хлипкий-то хлипкий, а глянь как лезет, не дает покою…

— Я так думаю, — прищуриваясь от махорочного дымка, продолжал Микола. — Они ведь ни за что не угомонятся, все будут лезть и лезть… Лучше всего отгородиться от них, хотя бы колючей проволокой. Там вот вы, а здесь будем мы, сами по себе…

— Дырку проделают, — возразил Кузьма Захарьевич.

— А мы у дырки яму с кольями, засаду!

— Так они в другом месте дырку. Не-ет, не отгородишься, — вздохнул Кузьма Захарьевич. — Найдут лаз, такая нечисть…

— Ну, тогда не знаю что, — развел руками Микола.

— А не обращать на них внимания, — предложил Юра. — Жить особо, не глядеть на них…

— Как же не глядеть, когда они в самую рожу лезут, что комарье!

Микола задумался и решительно заключил:

— Хочешь, не хочешь, а отгораживаться надо, не сидеть же сложа руки. Отгородимся, а там видно будет.

— Проволоки одной сколько уйдет! — прикинул в уме полковник. — Где наберешься?

— Придется потрудиться, — согласился Микола. — Мы врага отгоним, а бабы пусть плетут по вечерам. Эх, хорошо! — затуманился он неким давним воспоминанием. — Лучина потрескивает, прялка поскрипывает, песни, разговоры…

Глава 10

Все огнем пожрется

Вечером собрались у телевизора смотреть американский боевик.

Впрочем, что-то разладилось в старом телевизоре, мигающая искаженная картинка с недавних пор стала показывать искривленное пространство, супрематические улицы и плоские дома, косо бегающих людей с длинными туловами и коротенькими азиатскими ножками. Юра, провозившись полдня, так и не смог его наладить — лица дикторов еще больше удлинились, они стали походить на говорящих лошадей, а толпы людей теперь бегали на длинных колченогих конечностях, размахивая коротенькими ущербными ручонками и вертя недоразвитыми плоскими головами. Все бы это ничего, сущность от этого не менялась, но аппарат стал огрызаться током на всякое прикосновение и прежде, чем включить его, приходилось надевать резиновую медицинскую перчатку, принесенную для этой цели бабой Верой из травмапункта.

Родионов сутулился на стуле, глядел исподлобья на экран. Во всякой пакости всегда есть нечто притягательное, особенно когда эту пакость еще и ненавидишь всем сердцем…

— О чем картина? — спросил опоздавший к началу Юрка, присаживаясь за спиной у Пашки.

— В двух словах не объяснишь, — сказал Родинов, с ненавистью глядя на экран.

О чем он был, этот фильм? Трудно сказать, о чем, тем более, что досмотреть его не удалось. Успели понять только, что некие чрезвычайно добрые и ласковые существа на жабьих лапах, с вороньим обличьем и козлиными рогами подвергаются нападению со стороны Овнов, злобных, коварных и беспощадных, несмотря на свое овечье безрогое обличье. В самом кульминационном моменте, когда всех уже тошнило от вырванных глаз, клубков растерзанных кишок, когда, судя по всему, рогатые должны были начать свое праведное мщение и в свою очередь рвать кишки и глаза у злобных Овнов, телевизор вдруг вспыхнул, черный клуб дыма вылетел из него, и еще один клуб черного удушливого дыма…

Все похватав детей, разом кинулись к выходу.

Юра рванул из розетки провод, Пашка плеснул кипяток из чайника в полыхающий телевизор, полковник набросил на него сорванную с плеч шинель. Пламя удалось погасить, но еще целый час вся квартира содрогалась от кашля и ругани. Открыли все окна и двери, выветривая злого духа, но еще долго он чувствовался и даже спустя несколько месяцев, всякий пришедший с улицы, невольно морщился, улавливая едкий серный запах.

Поздно ночью, когда вонючие останки телевизора были вынесены на помойку, Юра беседовал на кухне со Родионовым.

— Ты вспомни, что лежало в кладовке? Ну, с чего все началось, от чего весь сыр-бор разгорелся? — напирал Юра. — Подумай, проанализируй.

— Газеты кто-то поджег, — думающим голосом протянул Пашка. Он никак не мог понять, отчего так раскипятился Юра, какую такую разгадку событий он нашел.

— Кто мог поджечь! — разозлился Юра. — Подомарева, что ли? Или полковник?

— Не само же загорелось, — возразил Пашка.

— Может, и в телевизоре не само загорелось? — ехидно спросил Юра. — Может, и там кто-то со спичками прятался? В том-то и суть, что само! И газеты сами полыхнули, и телевизор сам собою рванул!

— Ну и что ты имеешь в виду? — не понял Родионов окончательную мысль Юры.

— Огнем все пожрется! — встав из-за стола и глядя в даль времен, торжественно провозгласил Юра. — Всякая ложь огнем будет потреблена! А уж тут-то столько ее накопилось, — потряс он в воздухе обрывком старой газеты, случайно оказавшейся на столе. Ветхий этот обрывок от резкого движения распался надвое, и один кусок, вихляясь, спланировал прямехонько на горящую горелку газовой плиты и тотчас воспламенился.

— А! — воскликнул Юра. — Ты видел?!

Родионов невольно поднялся с места, и оба они, Юра с указующим на пламя перстом и Пашка с приоткрытым ртом, молча глядели, как в корчах свертывается и превращается в серый пепел мятый газетный лист. Жадный огонь обхватил его кругом, огненное кольцо стало сжиматься вокруг фотографии, изображающей торжественную встречу в аэропорту. Вот в пламени погибли встречающие, сгорел строй парадных войск, занялся хвост самолета и одновременно кабина летчиков. Огонь двинулся по ступенькам вверх к дверям, где подняв приветственную руку высился какой-то лысый власть имущий, не знающий еще своей судьбы. Кольцо огня сузилось, еще мгновение виднелось смутное лицо, еще секунду держалась поднятая рука, но приветственный этот жест уже наполнился новым, горьким — прощальным смыслом…

Серый пепел рассыпался по плите.

Глава 11

Дыры в пространстве

Затосковал Родионов, сутками лежал на диване и думал, думал, о чем же так тоскует его душа и никак не мог вспомнить. Иногда заходил Юра.

— Хреновый, Паша, у тебя организм. Что толку лежать? Не пьешь, так делал бы что-нибудь, двигался, что ли…

— Нет смысла, — отвечал с дивана Родионов, — двигайся, не двигайся, все равно ничего не изменишь по-существу. Все само собою развивается, независимо от наших усилий.

— Под лежачий камень вода не течет. — настаивал Юра. — А ты лежишь лежмя…

— Я лежу, а время все равно движется, события происходят, волны шумят, вечер наступает… — тут Пашка замолкал, словно бы прислушиваясь к шуму далеких волн. Юра тоже поневоле прислушивался, но слышал только звяк тарелок на кухне.

— Странный ты человек, Паша, — с сожалением произносил Юра. — Женился бы, что ли, семью завел…

— Все суета, — тихо отвечал Родионов. — Мне теперь думать надо, вспоминать… Я уже привык.

— Ну думай, — соглашался Юра. — Надумаешь выпить, заходи…

А на кухне Микола рассказывал:

— Догоносый такой, с залысинами. Глаза слезятся, красные. А я гляжу, сидит, подлюка, на елке, ровно соловей-разбойник, целится в нашу сторону… Я подошел так неприметно, он и не видит. Я ж говорю, в трубочку смотрит, ноги раскорячил на сучьях. Там и гнездо у него свито, тряпья какого-то настелил… Я воздуху набрал полную грудь, как крикну: «Га!» — он и дрыгнулся, покатился с ветки на ветку. Успел только крякнуть. Ногами посучил-посучил и кончился. Мне и жалко его, лежит гадина, шея длинная, голая, пальцы скрючил… А как глянул на его ружье, там на прикладе семнадцать засечек, смекаешь? Эх ты, думаю, нехристь. Что ж ты, думаю, подлая твоя душа… Нет бы в открытом бою воевать. Все-то они норовят из норы какой-нибудь ужалить. Что американцы эти со своими лазерами, хрен их достанешь честной рукой. Нагадят издалека и ушмыгнут… Там я его и зарыл под елкой. Лежи, думаю, где свалился…

— А не Макс ли то Ундер наш? — задумалась Вера Егоровна. — Его описание, точь-в-точь… Он нас-то всегда ненавидел, прямо не говорил, но иной раз не выдерживал, намекал «не люблю, дескать, я это ваше русское быдло!»

— А мне вот что позавчера, — спохватывался Василий Фомич, — не пойму! Принесли шкуру, выделай, дед… Это, мол, шкура редкого зверя — филина. А филин-то птица! Я пощупал — шкура битая, в дырьях. Странно, думаю. Ни перьев, ничего. Шерсть вроде как у кабана, без подшерстка. И вся в дырьях, ровно из картечи стреляная… А не чертова ли то была кожа?

«Эге, — подумал Пашка, — вот тебе и филин…»

— А на севере дыру пробурили, — вступал Степаныч. — Ты вот про дырья начал, я и вспомнил. Так вот дыру просверлили внутрь земли, а оттуда как сиганет что-то. Вопль такой, дым…

— Интересный феномен… — задумался Кузьма Захарьевич.

Глава 12

На семи холмах

Они далеко продвинулись на восток, отодвинули вражеские окопы в лощину, запахали, заровняли изуродованную землю и огородили последний, седьмой холм колючей проволокой в несколько рядов. Теперь все семь холмов, с запада, с юга, с севера и наконец — с востока были надежно защищены. По периметру колючей проволоки то и дело то там, то здесь вспыхивали распри и драки, грохотали разрывы, с воем врезались в землю тяжелые авиабомбы, доносились стоны раненых и вопли погибающих, но ни одна сволочь не смела заступить на заповедную территорию.

Ночевали здесь же, на внутренней стороне холма, в лощине. Проснувшись на рассвете, Пашка выглянул из шалаша. Вся земля кругом была покрыта ранним осенним инеем, на месте вчерашнего костра была навалена сырая ботва, слабый дымок сочился в небо. Ни ветерка, ни звука. В телеге под овчинным тулупом спал Микола. Коня нигде не было. Пашка полез обратно в шалаш и стараясь не разбудить спящих соседей, осторожно обулся, накинул на плечи шинель и снова выбрался наружу. Присел у костра на мешке с картошкой, зевнул и потянулся. Удивленно поглядел на восток. Там на вершине холма неподвижно, как памятник Долгорукому, высился всадник на коне. Приложив ладонь ко лбу, полковник глядел в утреннюю даль. Пашка встал и направился к нему. Воздух был сух, холоден и прозрачен, и Родионов чувствовал как с каждым глубоким вдохом полнится силой и бодростью каждая жилочка его тела. Поздоровался с Кузьмой Захарьевичем и тоже оглядел далекие горизонты. Все было спокойно, колючая проволока, покрытая инеем, сверкала весело и празднично.

— Спускаемся, Паша! — приказал полковник и тронул коня.

Солнце между тем поднималось все выше и выше, но весь склон, по которому они медленно спускались, был еще в тени. Сказочно сверкала стеклянная трава, схваченная белым утренним инеем, и жаль было топтать такую красоту. Пашка невольно обернулся, чтобы определить урон, нанесенный их ходьбою — две черные цепочки следов…

— Кузьма Захарьевич! — шепотом позвал изумленный Пашка. — Глядите-ка…

— Знаю, Паша, я уже заметил, — отозвался полковник с коня, не оборачиваясь назад. — Нет за нами следов.

— Но не по воздуху же мы идем, Кузьма Захарьевич! — воскликнул Родионов, догоняя полковника. — Может, нас нет уже!

— Все может быть, Паша. Если нет за нами следов, то логично заключить, что и нас нет.

— Но мы же, вот они! — стукнул Родионов себя кулаком в грудь. — Как это объяснить?

— Это объясняется совершенно просто, Паша, — полковник придержал коня и глядя на растерянного Пашку, продолжил. — Конечно же нас давно уже нет, это естественно. Разве можно было после всего, что мы пережили остаться в живых?

— Это вряд ли…

— То-то же. Но все дело в том, что нас нет, а мы все-таки все равно есть. Вот в чем штука-то.

— Да, мы конечно есть, — задумался Родионов. — Но в то же время нас нет. Так ведь не бывает! Не может быть.

— Выходит, что бывает… Ты возьми вот, к примеру, такое явление, как Бесконечность. Можешь ты ее представить, что она есть?

Они вошли в полосу тумана. Белый туман осенил их, скрыл совершенно и двигался вниз вместе с ними. Голоса доносились изнутри:

— Стало быть, — продолжал густой голос полковника, — все живут, как бы вовсе не замечая, что она есть. Ведь для обычной жизни она несущественна, никак не влияет ни на что, ее как бы нет. Точно так же и мы.

— Я давно об этом же думаю, Кузьма Захарьевич! А вот физики, Кузьма Захарьевич, объясняют, что никакой бесконечности в природе нет. Просто пространство кривое, все носится по кругу.

— Физики! — голос полковника стал ироничным. — Физики тебе наговорят. Умники!.. От этих умников, Паша, много беды на земле. Не было бы умных людей, жизнь была бы куда как хороша… Но это они говорят про кривое пространство, а ты мысль прямо посылай, по прямой линии и тогда она все равно уйдет в даль, у которой нет предела.

— Кузьма Захарьевич! — голос Родионова стал умоляющим. — Вот вы в Бога не верили, а ведь мы почти о Нем говорим, если вдуматься, где-то рядом топчемся, как Енохи, чуете? Еще шажок и незаметно в ту область перейдем…

— Что значит, не верил? Просто жил себе как все. Я недавно стал задумываться. Так все повернулось, что поневоле задумаешься.

— Может, это специально для нас так все и повернулось, чтоб задумались.

В эту секунду они вышли наконец из белого облака и оказались в нескольких шагах от лагеря. У костра живые и невредимые хлопотали баба Вера и Любка Стрепетова. Наденька пекла в огне корку хлеба, отмахиваясь от дыма. У трактора возился с огромным железным шкворнем Степаныч и матерился:

— Откуда эта железяка выпала, ядрит твою мать! Никуда, зараза не втыкивается! Хоть ты плачь, а? Ну что ты будешь делать…

Микола доканчивал грузить в телегу мешки с картошкой, остановился, помог полковнику слезть с коня.

— Нечего было ездить туда, — проворчал недовольно. — Хрена ли там смотреть за холмом… Супесь да камни.

— Да, бабоньки, — громко согласился полковник. — Там уже дикое место.

— Так хотели же будущей весной осваивать, Кузьма Захарьевич! — принялась возражать Стрепетова. — Дети вон растут, простор нужен.

— Хватит, Любушка! Мало нам земли, что ли? — ласково перебил ее полковник. — Всем хватит, нам, и детям…

Они возвращались домой. Далеко впереди тонко пел трактор Степаныча. В чистом и прозрачном воздухе ранней осени проплывала высоко в небе серебристая паутина. Долгая дорога сверкала обледенелыми лужицами. Неподвижно стояли в небе белые облака, а само небо синело той глубокой и ясной синевою, какая бывает только в начале сентября, когда все кажется особенно глубоким, бездонным. На московских холмах пылали в восходящем солнце позолотевшие рощи, пустые и безлюдные. Дети толкались на мешках с картошкой, полковник молча и беззлобно грозил им кулаком.

Чуть отстав от мужчин, шли отдельной стайкой женщины, время от времени дружно и звонко смеялись над чем-то. Мужики замолкали и подозрительно оглядывались, не над ними ли смеются?

Так входили они в Москву, пересекли пустое Садовое кольцо и всем им было невдомек, что сейчас на вспыхнувший зеленый огонь рванулось с места смрадное стадо ревущих автомобилей, пролетело сквозь них и устремилось дальше, до следующего светофора, налившегося багровым угрюмым светом.

Обрушивались старинные кирпичные стены, ухала земля, пыль клубами разносилась во все стороны, спешно воздвигались бетонные перекрытия новейших гостиниц, ощетинивалась стройка железной арматурой…

Они въехали в железобетонный угол громадного недостроенного здания, прошли его насквозь, поднялись на пригорок и увидели свой дом. Степаныч успел уже притормозить у крыльца. Вместе с Юрой они стаскивали на землю мешки.

— Ну, брат, будем живы, не помрем! — радовался Степаныч обильному урожаю.

— Думаю, выпить не грех. — озвучил наконец свою мысль Юра.

— Какой же грех? — согласился Степаныч. — Милое дело. Праздник труда. То-то бабы развеселились.

— Предалкогольное возбуждение, — объяснил Юра.

Разгрузив прицеп, они присели на крыльце, молча глядели на приближающихся своих. Установилась глубокая тишина, которую только усугубляли далекие женские голоса, подчеркивая ее глубину.

А вокруг лязгало, ревело, хрипело, билось в судорогах громадное безголовое чудище гибнущего мира, выевшего уже собственное нутро.

И закончилось…

Часть седьмая

Глава 1

Выход из ворот

И все-таки он нашел выход из тех ворот, куда однажды занесла его нелегкая и они с легким шорохом захлопнулись у него за спиной.

Последние недели пребывания его в лечебнице слились в одно серое, вяло текущее без всякого направления время. Появлялась Вера Егоровна, подолгу просиживала у его кровати, но Пашка все забывал, что же важное хотел он у нее спросить. Вера Егоровна приносила еду, от которой Родионов неизменно ласково отнекивался. Есть не хотелось никогда. И эти домашние котлетки быстро и жадно поедали соседи Родионова по палате — одинаково упитанные, похожие друг на друга Леха и Саня.

Они дожидались, когда баба Вера уйдет, затем Пашка кивал и они, похватав снедь, молча бросались в угол. Сблизив головы, ревниво и опасливо прикрывая ладонью свою долю еды, они принимались работать челюстями, причмокивая и постанывая от наслаждения. Затем так же молча отворачивались друг от друга и ложились по койкам. Долго еще слышалась их придушенная отрыжка, потом они засыпали.

Вообще все тут было сонное, вялое. После каждого укола Пашка тоже незаметно засыпал, просыпался и снова приходило время укола. В последние дни уколов уже не было и Пашка, высоко подбив подушку, целыми часами лежал, глядел в окно.

За окном теперь было всего только два цвета — черный и белый. Цвета прошлого. Краски памяти. Из пестрой картины мира вымыты были подробности и детали, Родионов видел только искаженные общие черты…

Об Ольге думалось далеко и отрешенно, и вообще вся эта история казалась историей совершенно с ним не связанной, как будто произошла она с посторонними чужими людьми. Или была им вычитана из книги. Только в самой глубине сердца береглась спеленутая тугая энергия, но Пашка ни разу не попытался донырнуть, дотянуться до этой мерцающей темной глубины. Так и жил, стараясь поменьше об этом думать, терпеливо ожидая того времени, когда засевший в нем острый осколок постепенно приживется и перестанет донимать приступами пронзительной и неожиданной боли.

На тумбочке возле кровати стоял в аккуратной рамочке образок Пантелеимона-целителя. Это была небольшая цветная фотография, наклеенная на картон, фотография с той иконы, возле которой он две недели простоял в монастырском храме. Как она сюда попала Родионов не знал, вероятнее всего, отец Серафим дал ему в руки, когда его увозили. А может быть, сам приезжал. Или передал с кем-нибудь. Впрочем, «как» она тут оказалась, не имело никакого значения. Стояла и все.

В апреле его выписали и он с узлом зимней одежды вышел в белый свет. С тихим шорохом захлопнулись за его спиной проклятые ворота.

Было странное волнующуее состояние, словно в разгар зимы очутился он вдруг в незнакомом вечнозеленом южном городе, где царит постоянная мягкая весна, где все пронизано солнцем и запахом цветов. Даже резкая вонь бензина волновала его своей приятной свежестью и новизной. Он замечал все до самой ничтожной мелочи, вроде криво положенного кирпича в стене на третьем этаже соседнего дома и одновременно видел совсем в другой стороне перебегающую дорогу собаку, видел покачивающуюся на ветру ветку с вороньим гнездом и два облака, расходящиеся в небе… Зрение его обострилось, слух жадно впитывал звуки мира. Радостно скворчали городские птицы.

Остановившись посредине сквера, Родионов наблюдал их озабоченную суету. У него зашумело в голове, пьяной слабостью налились ноги. Он вышел на солнышко, присел на скамейку.

Долго сидел, возвращаясь в себя, поражаясь странности мира, в котором есть Верх и Низ, Право, Лево, Даль и Близь, о которых никогда прежде он не задумывался и даже не замечал. Есть небо, которое нигде не кончается, сколько ни лети сквозь него, и вот этот малый камушек, который невесть откуда взялся и лежит себе, не зная даже того, что он есть на свете.

Дивность Божьего мира потрясла его, растерянный разум бродил среди тайн и чудес, рассыпанных у всех на виду. Вот и он, Павел Родионов, придуманный зачем-то и приведенный в мир неизвестно для каких целей. Но не зря же… Махонький человечек с жалким узелком одежды, живой комок, сидящий на скамейке посередине огромной Земли. Маленькой, микроскопической Земли, несущейся сейчас еле заметной точкой посреди сияющих неведомых миров, неизвестно как и на чем подвешенных в беспредельном пространстве.

Почему он живой, почему он думает, чувствует, страдает, дышит? Почему он впал вдруг в детство, сидит себе и щурится на солнце.

Он сидел бы и сидел вот так, в бездумном и сладком созерцательном состоянии, но потянул холодный резкий ветерок, заставил его тело поежиться и двинуться. Родионов пошел домой, заранее боясь знакомой обстановки. Он не говорил себе, чего же он конкретно боится, все это само собою жило в нем, пусть и вытесненное в самый дальний закоулок сознания. Главное, чтобы этот, почти не ощущаемый теперь осколок, оставался лежать на своем месте, чтобы не дрогнул он, не шевельнулся в сердце, вспомнив в случайном расположении вещей, в мягких складках растревоженной постели… Стоп!

В неуловимом запахе… Не надо!

В стуле, со свисающими с него джинсами и ремнем…

В горящей настольной лампе…

В мостике над речкой Яузой… Стоп, стоп, стоп!

Все прошло, ничего не было, нет и не будет. Нет никакой реальности за спиной. Только память, только образ, только чувство. Рассыпалось в прах, смешалось с ветром. Улетело на дальние звезды. Сгорело в пекле.

Сжав зубы, переходил он через «их» мостик и не остановился в начале подъема, в том месте, где прежде, чем в первый раз поцеловать ее, похвастался, что именно здесь отговорил он самоубийцу от прыжка в воду. Не споткнулся и на середине, где говорил ей о счастье. И в конце мостика, где долго стоял он тогда, прежде чем отнести ей сверкающие стекляшки, в последний раз пересыпая их в руках.

Куда-то уплыли из-под моста «Марс» и «Юпитер»…

Преодолел, наконец, эту опасную переправу, не споткнулся и не упал с моста сам, остался цел и невредим, в трезвом рассудке. Сердце гулко стучало в груди, подкатывало к горлу, хотя мост был уже далеко позади и он ни разу на него не оглянулся.

Как после долгого-долгого странствия на чужбине входил Родионов в родной двор. Все тут было по-прежнему.

Родионов взялся свободной рукой за длинный рельс, опустил поклажу на асфальт. Рельс напряженно и тонко дрожал. Пашка поднял узел и направился к крыльцу. На золотом крыльце сидел пригревшийся на солнышке рыжий сытый кот. Лис! Вот уж о ком не вспомнил он ни разу за все это время… Там, на этом самом месте стояла тогда она. Пашка понял, что сразу взойти на крыльцо не сможет, пошел вдоль стены к своему окну, опустился в траву возле яблони, лег лицом в землю. Сырой ее запах кружил голову. Пашка закусил зубами травинку и так застыл. Никакого исхода не было и он просто закрыл глаза.

«Мать сыра-земля, мать земля сырая, матушка моя, мать сыра-земля…» — слова выпевались сами собою и сами собою звучали в его растревоженной голове.

Много-много лет назад вот так же лежал он на опушке березового леса, чувствуя песок на зубах. Он лежал, ослабевший после судорог, а его тормошили подбежавшие колхозные бабы, что сгребали в тот день сено неподалеку отсюда, тормошили, поднимали с земли, озабоченно вглядывались в его зрачки… И весь тот страшный день ярко засиял теперь в его памяти — летний, горячий, невыносимо душный, с тяжким рокотом медленно приближавшейся от всех горизонтов грозы…

В тот день от него уехала мать.

Пашку накануне отправили погостить в соседнюю деревню к каким-то троюродным родственникам. Это мать так догадалась устроить, чтоб не было долгих слез при расставании. И они с троюродным братом, насыпав полные карманы семечек, отправились на речку и там повздорили из-за ножичка. «А мамка-то твоя уехала!» — зло выпалил ему в лицо брат. И Пашка сразу поверил, потому что и сам догадывался уже, уронил отнятый в борьбе ножик и со всех лопаток кинулся домой. Семь километров напрямик, через лес.

Вылетела из-под ног какая-то большая лесная птица, с шумом и треском проламываясь сквозь кусты. Озноб ужаса пронзил его, он рванул еще отчаянней. Всю дорогу, подвывая, бежал он рысью, пока не увидел с опушки пустой дом. Это он так сразу определил, что — дом пуст!

Свалился на землю и стал грызть траву, рвать ее руками. Колхозные бабы издалека увидели его, побежали на помощь, побросав грабли, громко и непонятно крича что-то. А он, уже весь опустевший и как-то светло отрешенный, молча вырвался из их рук и пошел домой к тетке Марии. Тетя Мария принесла полный тазик синих слив и молча, подперев щеку ладонью, глядела как он ест… Давится и ест в опустелом, наполненном мертвой тишиной доме.

Но ведь это все прошло, — думал Родионов, лежа под яблоней, — прошло и нет больше. Значит, все проходит и ничего не остается. Точно так же пройдет и то, что теперь так мучит меня…

Рыжий кот подошел и сел рядом, стал умываться.

— Что, Лис, рад гостю? — ласково спросил Пашка, поднимаясь на одном локте. — А я, вишь, не принес тебе ничего. Забыл, что ты есть на белом свете. Тебя, наверно, Надюша балует, вон как разъелся…

Кот не обращал на его болтовню ни малейшего внимания, он был поглощен своим делом.

— Ну точно, — согласился Пашка, — что мы для тебя? Так, большие, глупые, а главное, несъедобные двуногие мыши. Это ты здесь настоящий хозяин, а мы, людишки, просто развелись вокруг тебя. Приживалы…

Кот на секунду оторвался от своего занятия, поглядел на Родионова понимающими глазами и снова стал умываться. Потом полез в дыру, устроенную в фундаменте, пошуршал там и вернулся, держа в зубах задушенную небольшую крысу. Положил ее у ног, успевшего подняться с земли Родионова.

— Э, да ты вон какой на самом деле! — удивился Пашка. — Все-то ты понимаешь. А ну, проводи-ка меня до дому…

Кот послушно двинулся к крыльцу, сел там, поджидая Пашку.

— Та-ак, — сказал Родионов, подходя. — А ну-ка, брат, встань.

Кот встал.

— Сидеть! — приказал Пашка строго, но кот не послушался команды.

— Ага, — догадался Пашка. — Ты, конечно же, не собака. Ты уважение любишь… Садись, котушка. Садись…

Кот сел подле двери и требовательно мекнул.

Родионов отворил дверь, впуская в дом кота, и вошел следом. В коридоре было пусто.

Бросив в угол зимние вещи, Родионов посидел полчаса за столом, привыкая к своей комнате. Попробовал полистать свои давние, полузабытые рукописи, но перечитав две или три страницы, равнодушно отодвинул бумаги в сторону. На сердце было пусто и горько. Все слова, когда-то написанные им с таким жаром и восторгом вдохновения, ничуть его не согревали. Ни одного чувства не шевельнулось, не отозвалось в его груди. Вся эта придуманная им бурная жизнь, маленькие живые герои, проливавшие слезы, спорившие, искавшие любви и понимания — все это теперь превратилось в ненужный, пыльный гербарий, в жалкую труху, что рассыпается от первого же прикосновения, от одного только взгляда.

Но и эта потеря не тронула его сердца, не прибавила ни горечи, ни грусти. Словно за один только год он изжил все отмеренные ему при рождении чувства, разом растратил то, что нужно было экономить, оставлять на черный день, на потом. Жить ему было нечем.

Но несмотря на отстутствие всякого смысла и цели, жизнь все-таки продолжалась, шла сама собою, пусть и без его участия. Это была его жизнь, но она его как-то совсем не интересовала, не вызывала любопытного желания загадать — а что будет завтра, через месяц, через год? И думать об этом, тем более, строить какие-то дальние планы не хотелось…

Заметив на столе чайник, Пашка подтянул его к себе, заглянул вовнутрь. Белый сухой мох плесени покрывал спекшуюся заварку, оставшуюся с тех доисторических времен, когда Родионов еще жил и действовал. Нужно было немедленно уничтожить эту улику, западню памяти, намек о прошлом… И вообще все надо переставить в комнате по-новому. Он подошел к дивану, где разбросана была постель, тронул ладонью простынь и — опять опасная тяжесть качнулась в сердце, стало подниматься из глубины утопленное там воспоминание и Пашка поспешил отдернуть руку и отойти. Что-то нужно было делать. Он взял чайник и отправился на кухню.

Глава 2

Незванный гость

Внезапно погас свет. В конце коридора за поворотом загремели обрушившиеся тазы. Дети затопотали вверх по лестнице. Послышались в темноте встревоженные голоса жильцов. Пашка стоял, прислонившись к стене и пережидал возникшую смуту.

— Это все скорняковы разбойники! Да татарчата еще! — ругалась баба Вера, воздевая к счетчику зажженную свечу.

В колеблющемся слабом свете Пашка разглядел стоящего на табурете Юру Батракова. Гигантская шевелящаяся тень топырила руки по потолку. Внизу, столпившись тесной кучкой, ожидали жильцы.

— Коза! — уверенно определил Юра. — Сейчас жучка вставим. Минутное дело.

— Это все скорняковы разбойники, — повторила баба Вера, уже спокойнее. — До всего им, вишь, дознаться надо…

— Это они, баба Вера, в черного человека играют, — объяснил Юра. — Тренируют смелость в темноте…

Скрипнула входная дверь, некая смутная тень прошелестела и скрылась на кухне, но никто этого не заметил, кроме внимательного Пашки. Зажегся свет, но Родионов не сразу вышел из своего укрытия, подождал, пока жильцы разойдутся. Видеть никого не хотелось, не было сил разговаривать, отвечать на обязательные расспросы, откликаться на сочувствия.

И аквариум надо убрать, подумал он, проходя мимо.

В дверях кухни его ожидала новость.

Навстречу ему выскочил, успевший переодеться, незнакомый толстячок. Он тоже держал в руке заварной чайник, ноги его бойко двигались под короткими полосатыми брючками, высоко поддернутыми подтяжками. Пашка как-то сразу, одним махом разглядел его до мельчайших подробностей — красную майку, туго обтягивающую сытое мохнатое брюшко, уютные тапочки в меховой оторочке, почему-то громко цокающие на мягком линолеуме кухни. Похоже было на то, что толстячок собирался выбежать на сцену и в последний раз тренировал чечетку. Они чокнулись чайниками, затанцевали в дверном проеме, пытаясь вежливо разминуться, освободить друг другу проход. Эта невольная вежливая чечетка продолжалась довольно долго, пока наконец Пашка не догадался отступить в коридор, пропуская предупредительного толстячка. Тот впрочем оказался тоже догадлив и отступил на шаг вглубь кухни. Родионов не решался двигаться первым. Не двигался однако и незнакомец.

— А я оттуда! — неожиданно весело, с неуместной подмигивающей улыбочкой выкрикнул вдруг толстяк и ткнул пальцем куда-то в подполье.

— Из-под земли, что ли? — не отвечая на улыбку, хмуро сказал Родионов.

— Оттуда, где ходят вверх ногами, — загадочно пояснил незнакомец. — Кто под нами вверх ногами? А им кажется, наоборот, что это здесь все вверх ногами…

Родионов молча глядел на незнакомца. «Надо будет таблетку выпить», — подумал он.

— Ах да! — воскликнул толстячок, продолжая улыбаться и прицокивать подковками. — Мы ведь незнакомы, но я наслышан! Павел Петрович Родионов? Позвольте представиться — Борис Евгеньевич Сорт! Странная фамилия, не правда ли? А по-ихнему, по-тамошнему, — он снова ткнул пальцем в землю, — еще чуднее произносится: Серт!

Родионов стоял не шевелясь.

— Я, собственно, выходец из этой страны, — продолжал знакомиться Борис Евгеньевич, — но сами знаете, гонения, зажимы, поповщина эта, очереди за колбасой… Одним словом, пришлось уйти в изгнание. О, если бы рассказать вам всю мою жизнь!..

Родионов встревоженно шевельнулся, поморщился. Борис Евгеньевич чутко уловил эту перемену в его лице и поспешил исправиться:

— Ни слова, ни слова об этом! Я, собственно, приехал по делу, и дело это связано с вашим именем. Не угодно ли вам будет пройти в мою комнату. Дело довольно серьезное, требующее уединения и сосредоточенной работы мысли…

В «мою» комнату! — удивился Пашка, — откуда у него тут своя комната появилась?

— Я занимаю комнату моей покойной тетушки Клары Карловны Розенгольц, — как бы прочитав его мысли, тотчас объяснил Борис Евгеньевич. — Впрочем, я не претендую! — предупредительно замахал он рукой. — Я сегодня же съезжаю… Прошу вас, — с полупоклоном пропустил он вперед Родионова.

Комната была сыра и неуютна, в углу штабелем громоздились шкуры, больше никакой мебели в ней не было. На подоконнике стоял дорогой заграничный кейс.

— Видите ли, — продолжал Борис Евгеньевич Сорт, ласково трогая рукою кейс, — к вашей интеллектуальной собственности у нас проявлен некоторый коммерческий интерес. Ваше произведение…

— Если вы имеете в виду мою повесть, то она полностью выдумана, сконструирована и насквозь фальшива. — перебил Родионов. — Я думал написать о простодушии, о великой жизненной силе простодушия, а написал о дураке, об идиоте…

— Не скажите! Не скажите! — запротестовал Борис Евгеньевич. — Есть в ней нечто, что особенно ценится у нас. Романтизм этот, чувства… Сентиментальность эта… Впрочем, довольно предваряться, — Борис Евгеньевич заглянул Пашке в глаза и взгляд этот прожег его до мозжечка. — Наше агентство согласно вступить с вами в деловые, честные отношения. Вы продаете, мы покупаем. Недешево покупаем. Но дело в том, что тут все не совсем обычно. Мы покупаем не для того, чтобы издать это, а напротив, чтобы это никогда не издать…

— Как хотите, — равнодушно согласился Родионов. — Меня это мало волнует.

Борис Евгеньевич удивленно потрепетал бровью и продолжил:

— Но сами понимаете, специфика тамошних обитателей и прочее… Короче говоря, потребуются некоторые перестановки, кое-какие доводки и уточнения. Чисто техническая работа. Приспособительно к тамошним реалиям…

— Я не знаю тамошних реалий, — сухо отозвался Родионов. — Хотя, конечно, в общей сути все известно. Но я не буду этим заниматься, мне лень, неохота. Занимайтесь сами.

— Разумеется сами! — согласился Борис Евгеньевич, мелко кивая головою. — Только у меня к вам маленькая просьба…

— Ну?

— Концовку бы убрать. Даже не убрать, а изъять. Временно…

— Крестный ход? Ну уж нет! Это, можно сказать, основа всей вещи, фундамент…

— И все-таки она, концовка, как бы приделана искусственно, не вытекает из логики действия.

— Смерть тоже, на первый взгляд, не вытекает из логики жизни, однако никто не удивляется Так и тут.

— Ну хорошо, хорошо. Вижу, что это вам дорого, — отступился Борис Евгеньевич. — Пусть будет по-вашему. Но кое-какие мелкие перестановочки…

— Это сколько угодно, — разрешил Пашка.

— Можете на меня положиться.

— Валяйте. Остальное мне все равно, — устало произнес Родионов.

— Нужно только оформить все это законно, учитывая материальный интерес…

— У меня нет материального интереса, — снова перебил Пашка.

И опять недоверчиво дрогнула бровь Бориса Евгеньевича, скорбная мудрая усмешечка двинула уголки губ.

— Не трепала вас жизнь, Павел Петрович. Ну хорошо, верьте мне, что все будет учтено до мельчайших пунктов. Я сам, лично возьмусь за это дело, — пообещал он. — Впрочем, есть уже предварительный типовой набросок, костяк контракта, и если вы не возражаете, можно было бы сегодня же, сейчас же…

— Я не возражаю, — рассеянно произнес Пашка. — Давайте поскорее закончим. Я не хочу вникать в эти дебри, вы сами все знаете, как надо. Только не надуйте меня, — попросил он. — Меня все надувают. Но все равно…

— Как можно! — всплеснул руками Борис Евгеньевич. — Как же можно! У нас все солидно, отработано… Что вы!..

Щелкнули одновременно два золотых замочка, появилась на свет папочка, из папочки еще одна папочка из плотного изумрудного целлофана, из изумрудной папочки выскочила как Кощеева смерть, сиреневая бумага с цифрами, буквами, пунктами, белыми окошечками для подписей.

— Итак, — торжественно начал посерьезневший Борис Евгеньевич. — Пункт первый…

— Не надо, — попросил Родионов. — Я все равно не вникну, лень. Давайте ручку.

И снова игра бровей, некоторая обида в выражении глаз Бориса Евгеньевича, легкий вздох, но ручка была немедленно вытащена и Пашка, повинуясь указательному пальцу Бориса Евгеньевича, быстро и облегченно расписался в нужных белых прямоугольничках.

— Все? — спросил Родионов.

— Пока все, — сухо произнес Борис Евгеньевич. — Потом будут еще небольшие уточнения, но пока все.

Пашка протянул руку для прощального рукопожатия:

— Мне нужно уходить.

— Не смею задерживать, — холодно и учтиво сказал Борис Евгеньевич и пожал протянутую руку. — Нынче же я улетаю. — он глянул в окно, точно собираясь сейчас же вылететь в открытую форточку. — До свидания.

Родионов пошел к двери, но на пороге обернулся. Борис Евгеньевич Сорт, склонившись над подоконником, рылся в кейсе, причем так энергично, что Пашке показалось, что он содрогается от немых рыданий.

— Борис Евгеньевич! — позвал он.

— Да! — откликнулся тот, готовно поворачиваясь.

— Спасибо вам, Борис Евгеньевич, за ваши хлопоты, но поверьте, что-то я устал. Предельно устал.

— О, не унывайте, Павел Петрович, вы так еще молоды! Кстати, Павел Петрович, чуть не забыл. У меня к вам маленькая просьба. Если вы не возражаете, я хотел бы, пусть это вас не удивляет, в качестве сувенира, забрать с собой туда, — он снова ткнул пальцем в землю, — забрать с собой аквариум, оставшийся от покойной моей тетушки… Только пусть это вас не удивляет…

— Ради Бога, — сказал Пашка. — Меня это нисколько не удивляет.

Глава 3

Доля

Он вышел за дверь и растерянно оглянулся. Его поразила унылая пустота коридора и он не сразу понял, в чем дело. Долго стоял, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, чего же не хватает, ведь что-то точно было здесь раньше, заполняло и одухотворяло это вялое пространство. Что-то несокрушимое, твердое, основательное… Буфет! — сообразил он наконец.

— Пустыня, пустыня… — бормотал он, пятясь от разоренного места.

— А-а, Павел — услышал он за спиной радостный возглас Кузьмы Захарьевича. — С выздоровлением, братец! Поздравляю! Зайдите-ка на минуту, — полковник широко распахнул дверь, пропуская в свою комнату Родионова. — Вот, распишитесь, — протянул он разлинованный лист.

— В чем распишись? — спросил Павел.

— В получении доли, — бодро произнес полковник, извлекая из-под кровати резную стойку от бывшего буфета. — Вас не было, но все по-справедливости. Видите, какая! Полюбуйтесь. — ласково обтер он пыль с лакированной стойки. — Мне правая дверка досталась, вон она, за кроватью. Надо приспособить под что-нибудь… А вам повезло… Удачная часть. Мы тут поделили все и разыграли вслепую, кому что достанется…

— Приватизатия, — сказал Родионов. — Стихийная форма…

— Не пропадать же добру, — грустно согласился Кузьма Захарьевич и отвел глаза.

— Может, лучше снова собрать его, склеить? — предложил Родионов, вертя в руках бесполезную стойку.

— Теперь уж поздно, — вздохнул полковник. — Некоторые свою долю продали. А так, отчего же… Вы правы, погорячились, недодумали. А теперь уж ничего не склеишь. Новость-то нашу слышали?

— Ну?

— Юрка Батраков женился! И знаете, на ком?

— На Стрепетовой, — сказал Павел.

— Да. Вы уже знаете? Откуда?

— По литературной логике, Кузьма Захарьевич. У них добрачные отношения были как у людей семейных. Скандалы эти, споры, притирка характеров. Так что ничего удивительного.

С резной стойкой в руках Родионов отправился к себе. С некоторым грустным удивлением обнаружил он, что аквариум, который только что был на месте, бесследно пропал, а на дверях комнаты Клары Карловны Розенгольц, откуда он только что вышел, уже висел черный амбарный замок и раскачивался с затухающей амплитудой.

Родионов вздохнул и вошел в свою комнату. Положил стойку на письменный стол, принялся расхаживать из угла в угол, поглядывая на свою долю. Раздражал лакированный блик. Пашка зашвырнул стойку под диван и снова принялся расхаживать взад-вперед. Дело было вовсе не в блике, дело было серьезнее и никуда этого не зашвырнешь…

Пашка не выдержал и упал на постель, уткнулся лицом в скомканные простыни и вдыхал, вдыхал всей грудью ненавистный, убийственный, смертельный запах, которого давно уже не было здесь — весь выветрился, улетучился, уничтожился…

Глава 4

Концептуальная проза

Убыстрение времени, думал Родионов, входя в редакционный корпус. Все-таки в чем-то Батраков был определенно прав — бег времени действительно ускорился и перемены, произошедшие только за эту зиму, казались огромными.

Теперь вместо единой вывески с названиями газет и журналов весь фасад здания был изуродован пестрой мешаниной мраморных, бронзовых, пластиковых щитов с именами банков, фирм, акционерных обществ. Разглядел здесь Родионов и золотую вязь ломбарда «Бабилон».

В просторном фойе во всю стену простирался гигантский плакат с самоуверенной и на редкость циничной надписью: «Мы знаем, что такое истинные ценности. Евробанк». Истинные ценности изображались в виде желтых кирпичей, сложенных тяжелой пирамидой в центре плаката.

Перед входом Родионова остановил милицейский кордон, которого прежде не было. Внимательный лейтенант изучил его удостоверение и пропустил к лифту. Пашка вдруг поймал себя на мысли, что по-существу ведь ничего и не переменилось. Ну плакаты с кретинскими высказываниями, ну милиция, вывески, все это мелочь, дым. Человеку всегда после долгого отсутствия бросаются в глаза поверхностные перемены, и они кажутся порой громадными, хотя на деле ничтожны и летучи. Закат над миром все тот же, река течет туда же, земной шар вертится все так же, как и сто веков назад, и облака плывут в небе, и звезды высыпают по ночам те же, те же…

За его рабочим столом, на его желтом вертящемся кресле сидела незнакомая сухопарая барышня и внимательно читала очень знакомую рукопись в багровой сафьяновой папке. На вид барышне было от сорока до шестидесяти лет, Родионов не смог определить более точно, но сам тип этот был ему слишком хорошо известен. Она явно была из той породы окололитературных дам, какие встречаются практически в любой редакции. Они знают всех здравствующих писателей по именам и отчествам, знают их жен и любовниц, они в курсе самых последних достижений и в литературе и в смежных искусствах и умеют говорить обо всем этом складно и толково, спорить и убеждать. Они обо всем имеют представление, свободно владеют специальной терминологией и единственное, чего они не имеют и не могут иметь — это своего собственного суждения о предмете…

Родионов осмотрелся.

Больше никого в просторном кабинете не было, но в пепельнице на столе Кумбаровича тлела и дымилась оставленная сигарета.

— Здравствуйте! — сдержанно сказал Пашка, испытывая странное чувство, как будто он взялся сыграть не свою роль. Логика этой роли диктовала и манеру общения — он теперь был как бы автором, скромным просителем, и сам собою тон его сделался чуточку заискивающим, неуверенным.

— Я вот тут повестушку набросал, — стал он оправдываться, — она пока еще не со мною, но с вашего позволения, я бы…

— Это хорошо! — подбодрила его дама, щелкнула зажигалкой и выпустила клуб дыма. — Это великолепно! — Она отвалилась на спинку кресла (точно так же, как и я когда-то, отметил Родионов и ему стало неприятно и совестно за себя, ибо в откидывании этом было что-то высокомерное и хамоватое).

— Продолжайте, я вас слушаю, — попыхивая сигареткой, снова произнесла дама. — Что за повесть, кто герои, политических вещей не берем, концовка желательно бодрая, духоподъемная!

Глаза ее за сильными очками были выпуклы как у людей, больных базедовой болезнью и оттого на лице ее сохранялось постоянное выражение изумления. Свободной рукою она терзала тонкий серый хвостик волос на затылке, наматывая его на указательный палец и вновь разматывая.

— Герои — наши современники…

— Правда жизни нам не нужна. Надоело, — перебила его дама. — Читатель каждый день видит эту правду за окном, открывает книгу, а там все та же чернуха…

— У меня нет никакой правды жизни, — признался Родионов. — Любовь, разлука…

— Нужна без разлуки! — приказала дама. — Пусть они в конце женятся, пройдя все положенные передряги. Хэппи энд. Нам не нужна трагическая любовь. Читатель видит за окном…

«Дался ей этот читатель за окном», — подумал Пашка и сказал:

— Счастливые обстоятельства очень часто губят настоящую любовь. Тот же брак, к примеру…

— Мысль не новая, — подумав, заключила дама. — Но нельзя ли одухотворить брак?

— Это будет уже другая повесть, — объяснил Родионов. — О добродетели и о терпении. О любви, конечно, тоже, но большей частью о терпении…

— Да, мужики мерзавцы, — сделала неожиданный вывод дама и снова стала нервно наматывать волосы на палец. — Тут я с вами согласна, именно терпение и именно со стороны женщины…

— Хотите, угадаю название вот этой рукописи? — благоразумно увел разговор в сторону Родионов. — Да-да, той что перед вами сейчас.

— Угадайте.

— «Сталь бурлит», — закрыв глаза, прошептал Родионов сомнамбулическим голосом. — Или кипит. Что-то такое клокочущее…

— Вы экстрасенс!? — дама привстала с места. — Надо же! Я сразу что-то такое почувствовала в вас. Вы и людей лечите? — с надеждой в голосе спросила она.

— Нет, я не практикую, — сухо сказал Пашка. — Занятия литературой отнимают все мое время. Впрочем, повесть я не принес, а зашел посовещаться насчет двух смущающих меня пунктов.

— Слушаю вас! — готовно отозвалась собеседница. — Да вы присядьте, пожалуйста. Что ж это я на самом деле, — засуетилась она.

— Так вот, — важно произнес Родионов, размещаясь на шатком стуле. — Суть дела такова. У меня есть выражение «белые разваренные руки». Допустимо ли такое выражение в современной литературе?

— Вполне, — одобрила редакторша. — Образ зримый, живой.

— Ага, — Пашке вдруг пришла в голову озорная мысль, он вытащил записную книжку. — Я тут леплю образ православного священника… Вот зачитаю вам кое-какие детали… Ага, вот: «Обрюзглый человек в рясе, с тяжелым крестом на шее угрожающе посмотрел на учеников. Маленькие злые глазки прокалывали всех… Дети боязливо посматривали на человека в рясе… Лицо попа побагровело… Класс затих, съежился…» Так-так, далее: «…визгливый крик отца Василия… Поп схватил мальчика за оба уха и начал долбить головой об стенку…»

— Ну-у… — удивилась редакторша. — Я, признаться, не люблю священников, но вы, по-моему, через край хватили… Что это он так разъярился? Головой об стенку…

— Да мальчик ему вопрос задал… Вполне, я вам скажу, невинный вопрос. О геологическом возрасте земли.

— Нет-нет, вычеркните это немедленно, — посоветовала редакторша. — Это нельзя печатать! Слишком много ненависти. Я бы даже сказала какой-то животной ненависти…

— Уже, — сказал Родионов.

— Что «уже»?

— Напечатано уже. Миллионными тиражами… Мальчик этот потом ему махорки насыплет в пасхальное тесто…

— А! — догадалась редакторша. — Так это же Николай Островский! «Как закалялась сталь»! Великий роман…

— Знаете, что в этом романе самое великое? И между прочим, сам автор об этом и не догадывался…

— Ну что?

— А то, что мальчика этого настигнет потом Божья кара. Он в итоге ослепнет. И поделом — не оскорбляй святой Пасхи!

— Ну, не знаю, не знаю…

— Хорошо, — продолжал Пашка, я отвлекся. — У меня есть такое сравнение: «Шляпа цвета бутылочного стекла». Фетровая шляпа имеется в виду. Допустимо ли?

— Прекрасный сдержанный тон. За этим видится пожилой уравновешенный герой, мало улыбающийся, знающий себе цену. Семьянин. Не пьющий… Я это вижу.

— Вы угадали, герой именно таков, — сказал Родионов. — А меня тут мучил до вас… Тут до вас сидел на этом месте такой не очень приветливый тип… Его что, уволили? Въедливый был, цеплялся к каждому пустяку…

— Да, был… Но он, как бы вам сказать, — дама пошевелила пальцами, подыскивая подходящее выражение, — он вынужден был уволиться. Воспаление головного мозга… Свихнулся, грубо говоря. Лечится сейчас где-то… Действительно, судя по рассказам, тип не из приятных. Да вот, кстати, книжка его! — она извлекла из ящика стола книгу в пестрой обложке и показала издали Родионову. — Чего только не издают теперь…

— Позвольте поинтересоваться, — Пашка протянул руку и получил просимое. Книгу свою он увидел впервые и оттаявшее чувство тщеславия приятно пощекотало его самолюбие. — На вид вполне ничего книга, да и название неплохое, — похвалил он сам себя.

— Название так себе, — охладила его собеседница. — Вы бы почитали, что внутри. Такого нагородил, действительно свихнуться можно. Я и не удивляюсь…

— Ну-ну-ну… — подзадоривал ее Пашка.

— Конечно, человек не без способностей. Но дремучий! Все с ветряными мельницами воюет… Ужасный консерватор.

— А что там по-существу? — спросил Родионов, оглядываясь на дверь. Больше всего он боялся теперь того, что войдут сослуживцы и помешают разговору. — Что-то такое я слышал про эту повесть…

— Да по-существу бред. Там у него борьба мировоззрений. На фоне несчастной любви. Молодая русская девушка с американской мечтой. Мечтает о красном мерседесе, а он все воюет с ней, цепляется, канючит. Что плохого в красном мерседесе. Нормальная, здоровая мечта…

— Может быть, у него как-нибудь иносказательно там?..

— Это да. Именно все иносказательно. Концептуальная, скучная проза. Она, эта любовь его несчастная, как бы образ России. Россия, обольщенная Западом. Захваченная бандитами. Она там бандиту как бы принадлежит… И вот они несутся вместе с этим бандитом на своем мерседесе, на своей американской мечте, ну и врезаются, не вписываются, так сказать, в крутой российский поворот… Какой-то там внутри мерседеса главный мафиози расшибается в лепешку, Сыч какой-то… Ну и она вместе с ним. А в конце подрастает девочка Надежда, в Бога верит… Дескать, новая Россия…

— Мне сюжет нравится, — задумчиво сказал Родионов. — Если это еще и хорошо написано, художественно, изобразительно…

— Это написано прежде всего злобно по отношению к новой жизни. Я же вам говорю, консерватор ужасный. Даже Грыбова там критикует, не говоря уже о Малевиче.

— На Грыбова замахнулся? — удивился Пашка.

— Деревенщина, — выругалась дама. — Все никак вытравить не можем из людей.

— Да, люди ужасны, — согласился Родионов. — И ведь до чего дошли! Я нынче в одной московской газете вычитал, что в одном и том же доме, одни и те же квартиры стоят по-разному. Те квартиры, чьи окна выходят на памятник, который недавно установил на Кутузовском Грыбов, помните этот выразительный монумент?

— Да-да. «Безобразная красота страдания». Ну и что же?

— Так вот квартиры, окна у которых выходят на этот монумент, стоят ровно в два раза дешевле, чем те, откуда монумент не виден. Памятник, конечно страшен для обыденного сознания, но не настолько же…

— Не понимают, — сокрушенно сказала дама. — Им Васнецова подавай, Репина… Всегда-то мы на два шага позади цивилизации. Взять ту же Пасху и тут мы на целую неделю отстаем от всей Европы. Все за старый стиль держимся…

— То же самое и по радио сегодня говорили, — задумчиво произнес Родионов. — А самого главного не сказали, как всегда. Думаю, что и не скажут…

— Что вы имеете в виду? — заинтересовалась собеседница.

— Огонь-то к ним не вышел, хоть они и встретили, — сказал Родионов. — Вы-то хоть знаете, что вот уже много веков на нашу Пасху из Гроба Господня выходит Благодатный огонь. И так каждый год…

— Что-то такое смутно слышала.

— И выходит Огонь только на православную Пасху, то есть на нашу с вами. По старому стилю. Так что, я думаю, тут лучше держаться за старый стиль. К ним-то Огонь ни разу не вышел, а к нам каждый год, и так много-много веков…

— Да? — озадаченно произнесла дама. — Лучи какие-нибудь или фокус… Но все равно, пора нам входить в мировую цивилизацию. Европа вон уже от границ избавилась, там нет этого обособления…

— Мечта антихриста! — пояснил Родионов.

— Как вы сказали? — не расслышала дама.

— Дело в том, что по пророчествам святых, произнесенным тысячу лет назад, перед приходом антихриста восстановится в прежнем виде Римская империя. А ваша Европа без границ это и есть, по-существу, восстановленная Римская империя…

— Вы это серьезно?

— Абсолютно серьезно, — твердо сказал Родионов. — Ничего более серьезного и вообразить себе нельзя.

— Я так не считаю, — возразила дама, заметно волнуясь. — Все зависит от нас самих. Вот вы на последних выборах за кого были?

— Там не спросят, за кого ты голосовал, — сказал Родионов, поднимаясь и указывая рукой вверх. — Там вопросы простые задают. «Старушке помог через дорогу перейти? Стакан воды вынес жаждущему? Авторучки крал с чужого стола?..» Простые вопросы, да… Что-нибудь в таком роде.

Дама глядела на него холодными чужими глазами.

— И вот еще, — добавил Родионов, постукивая ногтем по обложке книги. — Нельзя ли попросить у вас на время, почитать?

— Я вам дарю, — великодушно сказала она. — Только зря время потеряете. Все это уже в прошлом…

— Может быть, — согласился Родионов и намеревался было уже покинуть помещение, но взгляд его выхватил из кучи рукописей тот, так и не прочитанный им роман про ветер с помоек…

— Милая барышня, — попросил он, почему-то страшно волнуясь, — можно я одним глазком загляну вон в ту рукопись. Мне бы концовку узнать. Интересно. У меня с концовками беда. Ради опыта и науки…

— Это идет у нас в следующем номере. Глядите, — пожала она плечами и склонилась над рукописью, утратив к Родионову всякий интерес.

Родионов трясущимися руками открыл последнюю страницу, быстро нашел глазами заключительный абзац и прочел: «Ветер с городских помоек по-прежнему доносил запах разлагавшихся…»

— Отлично! — Пашка улыбнулся и прищелкнул пальцами от удовольствия. — Так я и предполагал!.. И что же, Виктор Петрович подписал этот роман в номер? Не поверю…

— Пшеничный у нас уже ничего не подписывает, — строго сказала барышня.

— Отчего же? Он что, не главный уже?..

— Главный редактор у нас Генриетта Сергеевна Змий.

— Вот как, — ошеломленно сказал Родионов. — Надо же, какие перемены. Не зря эти слухи ходили… А где же Пшеничный?

— Пшеничный в запое.

Проходя мимо укромной комнаты машинисток, где обычно устраивались редакционные пьянки, Родионов приостановился. Из-за неплотно прикрытой двери доносился звон стаканов, взволнованный разговор. Говорили двое, судя по голосам — Шпрух и Загайдачный.

— Если что, — разобрал Павел голос Загайдачного, — ко мне! Бери семью и ко мне. У меня спасешься. Никакой погром не страшен… Но и ты, если ваши жиды насядут…

— О чем речь, Коля?! — громко перебил Шпрух. — Бери семью и ко мне. У меня и схоронишься, на кухне хотя бы. Отсидишься в безопасности… Я и Аблеева спасу!

Глава 5

Накануне

Двадцать первое апреля. Пятница…

Он не мог избавиться от чувства, что именно сегодня-то и должно случиться что-то решающее, окончательное… Тревогою и ожиданием напитан был воздух вокруг него.

Павел пил воду, поглядывал на часы. Времени оставалось предостаточно. Она ни разу за эту зиму не пришла к нему в больницу, но это даже хорошо. Хорошо, что она не видела его в этом состоянии. Сейчас самое главное не поддаваться никаким надеждам и не питать никаких иллюзий. Но сегодня все решится. Он сам пойдет к ней. Надо приготовиться, завершить все свои дела, прежде чем идти. Нужно взять с собою изумрудное платье, вот что…

Родионов полез в шкаф, извлек фирменный пакет. Он не распаковывал его с того самого времени… Пусть сама… Руки его мелко дрожали. Нужно выпить рюмку коньяку, вот что… Нужно поехать к Грише Белому и выпить с ним маленькую рюмку коньяку, а заодно и посоветоваться. И время пробежит незаметно. А Гриша всегда бодрый и уверенный в себе. Потому-то он и богат… Кто не рискует, тот не богат. Он мне скажет: «Да не волнуйся ты из-за всякой стервы!» А я ему отвечу: «Не говори так, Гриша, ты же ничего не знаешь… Хотя бы про золотистый пушок меж лопаток любимой…» Нет, про это не надо, пошло… А он скажет: «Ты что, Паша, что я баб этих не знаю? Все они одинаковы! Уж я-то их перевидал, Паша! Во всяких видах…» Он будет так примерно говорить, и ко мне невольно перейдет часть его цинизма. Цинизм придает уверенность, в нем есть некоторый здоровый шарм. Вот и все, что мне теперь нужно — рюмку хорошего коньяку и толику здорового цинизма. Иначе я буду вот так трястись и она подумает: «Экий рохля и размазня! Зря я все возобновила!..» С женщинами нужно быть уверенным и грубым… Женщинам нравятся воины, а не мечтатели и звездочеты, вот что…

Он шел к остановке, бережно спрятав под рубашкой невесомый пакет с платьем. Он шел пешком к Грише Белому, подолгу стоя на перекрестках и переходах, с трудом решаясь переходить дорогу даже и тогда, когда она была совершенно безопасна. Он боялся всяких непредвиденных случайностей. Он ведь прекрасно знал, что в такие вот минуты любит охотиться на людей рок. Поэтому Родионов старался держаться на безопасном расстоянии от стен домов и часто поглядывал вверх, вдруг что-нибудь сорвется с крыши или балкона. А Гриша точно скажет: «Видал я их, — скажет, — в разных видах! Все они, Паш, если откровенно…» А я скажу: «Не говори так, Гриша…» Но часть цинизма меня укрепит, вот что…

Через сорок минут он был на месте.

Родионов поднялся по лестнице, прижался к стене, пропуская мимо себя пыхтящих грузчиков, которые тащили вниз огромный кожаный диван. Точно такой же диван стоял когда-то в коридоре офиса Гриши Белого.

В коридоре было оживленно, вовсю кипела работа. Выносили кресла и компьютеры из кабинета Гриши. Пашка снова остановился у стены, пропуская рабочих. На этот раз тащили черный письменный стол… Стало быть, мебель меняет. У них все это быстро меняется, честь фирмы, марка… Он поднял глаза — навстречу ему со страшными глазами спешила Риточка и еле заметным, скрытным движением ладони как бы выталкивала его прочь отсюда. Пашка мгновенно все понял, повернулся и быстро зашагал к лестнице.

Он остановился на углу здания и здесь Рита догнала его, подтолкнула за угол и они пошли вместе.

— Что с Гришей? — спросил через некоторое время Павел.

— С Гришей ничего. Все в порядке. — сказала Рита. — Он деньги успел снять и уехал… Вряд ли они его найдут. Молодец…

— Что, наезд? Или как у вас это называется?..

— Ну вроде того… Из-за «Князя» какого-то. Филиновская банда разорила наше гнездо… Тебе, Павел, лучше не соваться в эти дела. Я книжку твою читала, Гриша дал… Здорово ты там про эту Филимонову накрутил, не стоила она того. Стерва она была порядочная… Вот, кстати, тебе Гриша оставил. — Рита сунула в руки Родионова картонную коробку из-под обуви. — Туфельки там. С золотыми пряжками… Гриша сам все мечтал сюрприз тебе сделать. Ты тогда в сауне пьяный все кричал про эти туфельки.

— В сауне?

— Ну да, забыл уже?..

— Забыть не забыл, но вот про туфельки… Ай да Гришка!.. Рита, а ты теперь совсем другая. Совсем-совсем другая…

— Что значит другая?

— Ты в офисе строгая, сдержанная, неприступная… А теперь обычная, славная. Ты очень красивая, Рита, вот что!

— Спасибо, Павел. — Она улыбнулась. — Это работа такая. Сволочная работа. А так, конечно же, я обычная. И красивых таких пруд пруди. Филимонова тоже была красивая…

— Рита! Почему ты все время говоришь «была»?

— Ты что же, не в курсе? Полгода уже прошло. Разбились они с братом на Минском шоссе…

Глава 6

Крестный ход

Вдруг Павел обнаружил себя уже на бульваре, на скамейке. Рядом с ним стояла коробка, на ней — пакет с платьем…

Только что светило солнце, опускаясь на крыши домов, а теперь уже совсем стемнело и на мир надвинулась ночь. Что это была за ночь! Никогда прежде у Родионова не было такой странной и тревожной ночи. Во-первых, темнота недолго была простой темнотою, очень скоро она стала наливаться страшным багровым заревом и именно в той стороне света, где стоял когда-то неподалеку от Яузы, в самом сердце Москвы, дом Павла Родионова. Он заметил это зарево слишком поздно, когда оно полыхало уже чуть ли не на полнеба. Павел несколько раз вскакивал на скамейку, пытаясь с этой высоты разглядеть, что же там происходит, но конечно же ничего не разглядел — зарево и зарево. Ночь обостряет слух и где-то далеко-далеко расслышал он заполошный вой сирен, но и тут ему показалось, что никакие это не сирены, а просто в центре города завыли волки. Это было дико и непривычно, слушать, как в живом еще городе, населенном миллионами людей, хозяйничают и делают что хотят, обыкновенные волки. А может быть, даже и шакалы…

С балкона соседнего дома послышался крик петуха, и еще несколько затихающих петушьих голосов раздалось в разных концах города.

Потом наступило утро, а она все не приходила и не приходила.

Он вставал, прохаживался по аллее, но далеко не отходил, боясь проворонить ее появление. Так промаялся он всю субботу, до самого вечера. Потом зазвонил колокол и он пошел на его голос.

В церкви было тесно, но он протиснулся к стене и присел на корточки у стены, напротив Иверской…

— Я почему-то знал, что вы здесь, — Кузьма Захарьевич Сухорук вздохнул и опустился рядом с ним. Помолчал. Затем порылся за пазухой и протянул Родионову узелок. — Вот, Павел, возьмите… Это ваши. От Клары Карловны… Ровно — тридцать три.

От полковника пахло костром. Золой и пеплом.

Родионов развязал узелок, взглянул и ожил, встрепенулся:

— Ольга!? Когда она вернула? Когда, Кузьма Захарьевич, когда она приходила?..

— Никогда, — сухо сказал полковник. — Вы же сами мне на сохранение дали, не помните уже? Я и сейчас, честно говоря, в вас не уверен… Но мне нужно уходить. Дом наш нынче ночью сгорел… Ваш кот у Юрки… Прощайте, Родионов.

— Прощайте, — механически ответил Павел, а когда очнулся, никого рядом с ним не было.

— Дядя Паша. — это уже Надежда говорила, наклонясь над ним. — Пойдем, уже началось…

— Вот возьми, Надюша… — сказал Родионов. — Может быть тебе еще великовато, но ты вырастешь… Странно. Ты тоже вся пропахла дымом и золой…

Люди потянулись к выходу. Родионов встал и пошел вслед за всеми, но по дороге отстал. Он отстал, потому что на пути своем увидел привинченный к стене золоченый ящик с узкой прорезью, на котором было написано древней вязью: «На украшение иконы Иверской Божьей Матери».

Родионов постоял и двинулся к выходу. А потом вернулся и неторопливо, камешек за камешком, опустил в узкую прорезь все тридцать три, и бросился догонять Крестный ход.

Перезванивали колокола, тесно колыхалась темная, как бы посторонняя толпа, окружившая церковь. Все молодые хмельные лица, бессмысленно улыбающиеся. Почти у всех горели в руках свечи… Задувал ветерок, часть свечей гасла, но они снова возгорались друг от друга. Медленно и осторожно спускались с церковных ступеней. Ход поворачивал налево. Снова налетел ветерок и, играючи, погасил почти все свечи, только две или три осталось возле Павла, но снова побежал огонек от человека к человеку… Он шел, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы не спугнуть зарождающегося в груди незнакомого и хрупкого чувства, которое все прибывало и прибывало с каждой минутой, с каждым шагом, с каждым взлетом пения…

Опять порыв весеннего ветерка гасил свечи, и снова люди зажигали их от нескольких убереженных огонечков.

И одна только мысль неотвязно звучала в сердце Родионова — все пройдет, все разрушится на земле, перемешаются народы, переменятся границы племен… Все пройдет, но останется Церковь на земле, и даже в самый последний год, прежде, чем наступит конец — хоть где-нибудь в России пройдет с пением Крестный ход вокруг церковных стен, а может быть, только вокруг алтаря… Пусть хоть трое верных, а пройдут, и никакая сила их не остановит. И еще, может быть, возле этих троих, где-нибудь неприметно, чуть позади и сбоку, приткнется как-нибудь и один печальный грешник, ему даже очень этого хотелось, чтоб оказался среди них этот грешник, который ворует авторучки, любит единственную на свете женщину, заигрывает с нечистой силой и шутит со словом… Шутит со словом, с которым никогда и никому шутить нельзя…

И все святые, все небеса будут смотреть на них с великой радостью, «с радостью велией», с теплыми слезами: «Родные вы наши, идите, есть еще капля времени…»

А вся сила мира, вся злоба, вся его ложь, чернота, вся эта накопившаяся за многие века мощь и громада не сможет перегородить им пути, не сможет остановить даже и самого слабого из них, если только он сам того не захочет. А он, конечно, не захочет.

Content

Владислав Артемов
Обнаженная натура

Часть первая

Глава 1 Роковая встреча

Глава 2 Оперативное совещание

Глава 3 Павел Родионов

Глава 4 Неофициальный визит

Глава 5 Клара Карловна Розенгольц

Глава 6 Красный Богатырь

Глава 7 Эдем-сервис

Глава 8 Дубль два

Глава 9 Возвращение Родионова

Глава 10 Хаос созидания

Глава 11 «Бабилон»

Глава 12 Деловой разговор

Глава 13 «Убить старуху!»

Глава 14 Лисопес

Часть вторая

Глава 1 Глупый дурак

Глава 2 Крик жаворонка

Глава 3 Подопытные крысы

Глава 4 Ночные звонки

Глава 5 Мечта

Глава 6 Убыстрение времени

Глава 7 Надежда

Глава 8 Филин

Глава 9 Конец — делу венец

Глава 10 Адвокат

Глава 11 Фуфель

Глава 12 Филимонов и его сестра

Глава 13 Четыре друга

Глава 14 Денежки

Глава 15 Рыжий и лысый

Глава 16 Рыночная экономика

Глава 17 Эффект Тамерлана

Глава 18 Гонки с выбыванием

Часть третья

Глава 1 Тополиный пух

Глава 2 Логово

Глава 3 Темная хмырь

Глава 4 Прелюбодеи

Глава 5 Битва за буфет

Глава 6 Счастье

Глава 7 Астралы

Глава 8 Подземелье

Глава 9 Сестра Ирина

Глава 10 Темные силы

Глава 11 Театр раскрепощенного тела

Глава 12 Блин и Длинный

Глава 13 Странная ночь

Глава 14 Гриша Белый

Часть четвертая

Глава 1 Обнаженная натура

Глава 2 «Любимая ни в чем не виновата…»

Глава 3 Сауна с дамочками

Глава 4 Беженцы

Глава 5 Лихой сюжет

Глава 6 «Князь Потемкин»

Глава 7 Слезы

Глава 8 Карлики

Глава 9 Ласковая баба

Часть пятая

Глава 1 Повесть моя окончена

Глава 2 Сестра Филина

Глава 3 Взгляд из-за штор

Глава 4 У Иверской горели три свечи…

Глава 5 Семнадцатый вагон

Глава 6 Ефим Фролыч Пентеляк

Глава 7 Пентюхи

Глава 8 Мертвая царевна

Глава 9 Бритая сволочь

Глава 10 В монастыре

Глава 11 Широкий путь

Глава 12 Погоня

Глава 13 Крупные купюры

Часть шестая

Глава 1 Виртуальная реальность

Глава 2 Пожар

Глава 3 Мародеры

Глава 4 Акуны и Манаки

Глава 5 Распродажа

Глава 6 Шестая палата

Глава 7 Битва за дом

Глава 8 Рога и рожки

Глава 9 Микула Селянинович

Глава 10 Все огнем пожрется

Глава 11 Дыры в пространстве

Глава 12 На семи холмах

Часть седьмая

Глава 1 Выход из ворот

Глава 2 Незванный гость

Глава 3 Доля

Глава 4 Концептуальная проза

Глава 5 Накануне

Глава 6 Крестный ход