Батенёва Татьяна Анатольевна

Золотая ловушка

Татьяна Батенёва

Золотая ловушка

Все персонажи и сюжет придуманы автором. Любые совпадения с реальными людьми и событиями являются чистой случайностью.

Я лечу. Лечу медленно, плавно, раскинув руки и ноги в восходящих воздушных потоках. Подо мной сумасшедший ковер осенней тайги — красное, рыжее и темно-зеленое. Кое-где пронзительно-синие озера, как драгоценные камни в оправе темного золота. Так, поднять правую руку, чтобы сделать кувырок влево, развернуться…

Там-та-рам, та-ра-ра-рам! — какой дурак додумался поставить плясовую на телефонный будильник? Какой дурак… Ах да, теперь вопрос задавать некому. Дурак собрал манатки и ушел навеки, строить новое счастье. Старое надоело. Так и сказал: мне это счастье надоело! И какое может быть счастье с женщиной, которой никогда нет дома?

Так что вставай, подруга. Надо как-то начинать день. Сто двадцать второй после ухода дурака с манатками и семью годами твоей жизни, уложенными в чемодан на колесиках.

Семь лет просыпаться от того, что он соловьем насвистывает в душе. Просыпаться, вставать, варить кофе и пить его на ходу, толкаясь в маленькой кухне локтями и прочими частями тела. Получать легкий, уже почти бесплотный поцелуй куда придется — в нос, в ухо, в глаз, слышать прощальное «До вечера! Или ты как, опять ночью сегодня?». Оказывается, это и было счастье?

Как же дико проснуться в одиночестве, в тишине, варить кофе себе любимой… Ничего, привыкнешь — не к такому люди привыкают. И как это все получилось? Стоп. Не начинай все сначала. Нет его, нет. И не будет больше. Вставай давай.

Открыть глаза, правой рукой нащупать сотовый, посмотреть время. О господи, уже восемь! За окном мелкий противный дождь, ветер. Пора на работу.

— Маша, зайдите к Валерию Ивановичу, пожалуйста!

Секретарша главного, сколопендра в сиропе. Как это ей удается в простую фразу влить столько яда? Неужели ошибка прошла в материале или кто нажаловался? Маша достает зеркальце, наспех растрепывает поживописнее волосы, проверяет, не растеклась ли под дождем тушь.

— Здрасте, Валерий Иванович! Вызывали?

— А, это ты, Маш! Проходи, садись…

Главный редактор молод, но лыс, толстоват, но энергичен. Недавно женился во второй раз. Тоже, наверное, надоело старое счастье и старая жена — решил обновить все и сразу.

— Садись, Маш, чай-кофе?

Обычная присказка сегодня звучит как-то неуверенно. Судя по интонации, это не выволочка, сейчас попросит написать заказуху или даст какое-нибудь особо противное задание.

— Спасибо, Валерий Иванович, я только что пила.

— Хочу тебя познакомить.

Главный огибает свой рабочий стол, протягивая руку куда-то к окну.

Только тут Маша видит в углу огромного кабинета у длинного стола, за которым проходят редакционные планерки, незнакомца, который при этом вежливо встает со стула и делает что-то вроде полупоклона.

— Андреас Берг, мой старый друг из ФРГ, работает в журнале «Интернэшнл джиографик».

Немец, плотный, невысокий, волосы темные, со смешным хохолком на макушке, а на шее длинные, в ухе блестит бриллиант. Одет в теплую темно-синюю толстовку, в расстегнутом вороте видна крепкая борцовская шея и белая майка. Улыбается неожиданно стеснительно, по-детски, ждет, когда дама протянет руку, соображает Маша.

— Здравствуйте. — Маша энергично трясет его ладонь. — Очень приятно. Я — Мария Зотова.

Рука у немца теплая, пальцы толстые, короткие, как сардельки. «Немец эна какой башковитый, — неожиданно всплывает в голове голос прабабушки Саши. — Сколь лет зингерь строчить, износу нету».

Прабабушка, рыхлая, в белейшем платочке в черную крапинку, с клюкой в изувеченных тяжелой работой руках, все последние годы прожила у младшей дочери, Машиной бабушки. Почти не ходила, весь день сидела у телевизора, комментируя передачи. И всех иноземцев без различия называла немцами, даже китайцев. Впрочем, из иностранцев она только и видела немцев в страшную зиму сорок первого, а древний зингер тогда уцелел лишь потому, что был закопан под навозом в хлеву…

Андреас Берг молча смотрит на Машу, вежливо улыбаясь.

— Андреас собрался на Курилы лететь. Ты же из тех мест? — громко вопрошает главный.

— Я вообще-то с Сахалина, — напоминает Маша главному.

— Ну какая разница? Там же все рядом. Ты же на Курилах бывала?

— Пять лет отработала в областной газете, конечно бывала, не раз.

— Ну вот, — радуется главный. — Может быть, слетаешь с ним недельки на две? Ну, там, помочь — организовать, с местными начальниками свести, подстраховать — все-таки другой конец света? Все по договору — они платят прилично.

— Конечно, Мария, наш журнал готов оплатить все ваши услуги и также непредвиденные расходы, — встревает гость. Русский у него правильный, даже слишком правильный — он ясно выговаривает все звуки. Только интонация другая.

— Ну так как, Маш? — В голосе главного так непривычно слышать просительные обертоны, что Маша внутренне теряется. — И нам наваяешь чего-нибудь заодно — настроения там, как живут, что говорят про японцев — «северные территории» и тэ пэ?

— А на какой именно остров вы собираетесь-то? Их же много.

— Я предполагал бы посетить несколько островов южной части архипелага, — как по писаному чешет гость. — Окончательный маршрут поездки, по-видимому, будет зависеть от решения местных властей.

— А мне что, отпуск придется брать?

Маша чувствует, как все внутри напрягается: немец-то, похоже, зануда. Провести две недели с занудой, который будет так же пунктуален и точен, как сейчас строит фразу, — занятие не из приятных. А домой, на остров, на самом деле так хочется, даже странно, что в последнее время не вспоминала про это. Но надо бы еще поторговаться с главным, не сдаваться же сразу.

— Все-таки две недели, кто за меня работать в отделе-то будет? — подпускает недовольства в голос спецкор Мария Зотова.

— А, — машет рукой главный, — какой отпуск, командировку оформишь. Как-нибудь Крапивин справится, ему давно пора порастряс тись, а то спит на ходу. Ну что, по рукам?

Немец смотрит вопросительно, но молчит. Маша замечает, какие у него смешные — длинные, светлые и совершенно прямые — ресницы. Как у поросенка.

— А подумать?

— Ну, Маш, чего тут думать-то? Эх, если бы не хозяйство, я бы сам сейчас все бросил и улетел к черту — не только на Курилы, а и куда подалее!

— Ладно, — смеется Маша. — Только мне хотелось бы задать господину Бергу несколько вопросов.

— Андреас, зовите меня, пожалуйста, Андреас, — возражает тот. — Можно Андрей, так зовут русские друзья. Очень рад.

— Ну вот вы пойдите в комнату переговоров да и почирикайте, — радуется главный, что все прошло по-задуманному. — Скажи там Оксане, чтобы кофе вам приготовила.

«Ну да, скажи Оксане, — проговаривает про себя Маша, — чтоб она нас отравила. Сами сварим». И продолжает вслух:

— Пойдемте лучше к нам в отдел, там поуютнее будет.

— Будет? А, да-да, я забывал немного русский язык, — чему-то радуется немец. — Будет — это значит есть. О, я забыл, как у вас все сложно.

Маша собирала чемодан. «Ну и ладно, — думала она, — ну и прекрасно. Вырваться из беличьего колеса, бросить все на время — черт, в октябре сдавать рукопись книжки, за которую уже получен аванс, а она еще и наполовину не готова! Ну, ничего, там буду работать, если получится, в конце концов, поавралю в сентябре, допишу. Зато оторвусь от затянувшейся ситуации разъезда-развода, которая так выматывает душу. Как Олег сказал в последний раз: куда спешить, на развод опоздать невозможно?» Он всегда был таким: начинал что-то грандиозное, заводил ее, а потом на полдороге ломался, не мог завершить ни одно начатое дело. Ее пунктуальность и работоспособность выводили его из себя. В конце концов, гением в их семье был он, Олег Зотов, так повелось с первого курса. Она, Маша, была серой мышкой, рабочей лошадкой. Он писал роман, она вкалывала в газете, он планировал получить все литературные премии, она зарабатывала деньги на жизнь…

Как получилось, что у нее со временем образовалось имя в журналистике, каждый год выходили книжки, а он так и оставался «молодым писателем, подающим большие надежды»? Именно это, конечно, и стало причиной разрыва, а вовсе не новая любовь и новое счастье… Трудно, да нет, невозможно для амбициозного мужчины пережить успех женщины, которая по идее должна тихо сидеть в его тени и обожать…

Она положила сверху теплую куртку — в конце августа на Сахалине обычно тепло, но на Курилах погода непредсказуемая. Так, что еще? Пару блокнотов, несколько запасных ручек, диктофон, батарейки…

«Ну и пусть, — подумала в который раз. — Переведу дух пару недель. Может быть, станет легче».

Вечером Берг вновь тщательно сверил свой багаж с описью в ноутбуке. Он уже лет десять не был в Москве и опять забыл, как суматошно, неорганизованно и неожиданно проходит здесь жизнь. То срывались запланированные встречи, то вдруг надо было вне расписания дня нестись куда-то на другой конец огромного города в гости к старому товарищу, случайно встреченному на Тверской, за пять минут переодевшись и кое-как покидав вещи в гостиничный шкаф. И вернуться в номер далеко за полночь, тяжело пьяным и счастливым от нахлынувших воспоминаний такой недавней и уже забытой молодости…

Он быстро попадал под влияние непредсказуемой московской жизни, словно опять оказывался в запущенном и разгульном общежитии на Ленгорах, которые теперь опять стали Воробьевыми. И вот результат: вещи вынуты из тщательно уложенного чемодана, пара несвежих маек вообще валяется в кресле, дневник не ведется уже несколько дней, во рту горький вкус — привет от перегруженной алкоголем печени…

И спутник для дальнего путешествия, от которого так много зависит, выбран совсем не тот, какой был бы нужен. Нет, девушка мила, кажется, неглупа и с характером, и ее шеф и старый друг Валерий о ней отзывается с большой симпатией. Но как она перенесет физические нагрузки там, на островах, где понадобится много ходить пешком? Хватит ли у нее сил и здоровья сыграть важную роль в том деле, которое он задумал? И самое главное, поймет ли она его, если придется сказать правду? Отчего-то ему казалось, что мужчина понял бы и вернее согласился бы помогать. Конечно, он готов стимулировать напарника деньгами, но в таком деле деньги не всегда — главное…

Но что делать: все сложилось так, как сложилось. И что бы ни было дальше, он выполнит то, что задумал. Ведь это, по сути, единственный оставшийся у него шанс.

Андреас аккуратно упаковал вещи, перечитал последнюю, написанную три дня назад, страницу дневника, кратко записал то, что произошло за последние дни. Нужно принять душ и лечь пораньше, чтобы выспаться перед самолетом. И конечно, как всегда, вечером позвонить домой.

За толстым стеклом иллюминатора топорщится выгоревшая шкура сибирской тайги: светлый подшерсток и темная шершавая ость вековых елей. Шкура свалена в складки там, где горы, и плоско тянется сотнями километров на равнинах.

«Я лечу привычно, как едут на автобусе в райцентр жители дальних деревень. За годы сахалинской жизни налетала оттуда в Москву и обратно сотни раз вокруг экватора — есть такая мера длины у дальневосточников. Было бы тяжко, если бы не нынешняя самолетная мода — новые авиакомпании теперь, как за границей, предлагают в полете алкоголь. От выпитого вина слегка туманится голова, зато отпускает ледяной ком страха внутри.

Симпатичная стюардесса движется по проходу, по-матерински наклоняясь к креслам. Да, мы все в самолете похожи на маленьких детей — в душе трусим, как бы ни был спокоен полет, заглядываем в глаза проходящим мимо летчикам, хотим услышать лишний раз, что все в порядке.

Я лечу, ощущая под собой огромный слой воздуха, у земли плотного, но выше все более разреженного. За бортом, на высоте десяти километров, его почти уже нет — если выпасть из самолета, задохнешься быстрее, чем успеешь испугаться…»

Маша открывает глаза, прерывая текст, который сам собой складывается в голове — не для дела, а так, словно страница книжки, которая никогда не будет написана. В последнее время она и на ходу, и в транспорте постоянно пишет в уме какие-то тексты — может, чтобы занять голову, чтобы не думать о последних событиях, не чувствовать себя несчастной?

Она не успевает додумать эту не очень приятную мысль — Андреас что-то завозился в кресле рядом. Она поворачивается к нему.

— Мария, пожалуйста, сколько времени мы будем плыть до острова Итуруп? — Андреас тычет сарделечным пальцем в свою роскошную карту Дальнего Востока — подробную, напечатанную на тонком пластике. Сложенная как маленькая книжка, она ничего не весит, не порвется и не размокнет — не иначе в военном ведомстве изготовлена. От южной оконечности Сахалина до Итурупа его толстый палец едва помещается.

— Точно не скажу, зависит от теплохода и от погоды, если «Мария Ульянова», то часов двадцать, а если «Софья Перовская», может, и побыстрее.

Маша в который раз изумляется страсти своего спутника к точности. В такси он донимал шофера, сколько минут тот будет ехать до Домодедова. Таксист, слегка напрягаясь и глотая «связки» слов, пытался объяснить, что в Москве даже в ранний час это предсказать невозможно: пробки бывают на пустом месте. «Да-да», — вежливо кивал Берг, но было ясно, что ему объяснение не очень понятно.

Берг достает щегольской маленький ноутбук, открывает. На мониторе фотография — симпатичный мальчик лет двенадцати, с такой же смешной стрижкой — вихор на макушке и длинные волосы по плечам, как у Андреаса. Мальчик сидит в кресле у какого-то цветущего куста, смеется и показывает «виктори» — два растопыренных пальца.

— Ваш сын? — Маша кивает на фото.

— Да-да, это мой сын Константин.

— Ох ты, по-русски назвали?

— Я назвал его именем великого византийского императора Константина. Если у меня будет еще один сын, его имя будет Максимилиан — тоже византийский император.

— Вы поклонник византийских императоров? Тогда должны знать, что русские князья их сильно били когда-то, — смеется Маша.

— Византия — великая мировая культура, я очень люблю Истамбул, много работал там. Особенно храм Айя-София, — серьезно объясняет Андреас. — В нем есть такое окно, туда надо положить руку и загадать самое важное желание — оно сбывается.

— И у вас сбылось? — не удерживается Маша.

— Сбылось… — Андреас медлит, но потом все же договаривает: — Я хотел, чтобы у меня была хорошая семья, родились дети. И Константин у меня появился.

— Здорово! — Маше почему-то неловко, что-то горькое есть в интонации немца. — Значит, исполнится и второе желание — родится маленький император Максимилиан.

— Это отдельная проблема, — как-то слишком отчетливо отвечает Берг. — Но я счастливый, что у меня есть Константин.

— А вы его дома так и называете — Константин?

— Называем, да, — кивает немец. — А вы называете как?

— Маленьких у нас называют Костя, или Костик, или даже Котик — у меня есть такой родственник мальчик Котик, — улыбается Маша.

— Это значит маленький кот? Котьенок?

— Ну да, типа того. Маленькие ведь все мягкие, пушистые и все похожи — котята, собачата, ребята, — веселится Маша.

— Да-да, — отводит взгляд Андреас и начинает что-то быстро набирать. Показалось или нет, что глаза его подозрительно заблестели? Он что, прослезился, настоящий толстый сентиментальный немец?

Полистав полчаса какой-то глупый гламурный журнал, Маша косит глазом на монитор, но текст набран на немецком.

— Путевые заметки? — не выдерживает она.

— Да-да, — отрывается от клавиатуры Берг. — Наше путешествие началось, и я записываю это.

— Это — что? — не унимается Маша.

— Вот… — Берг шевелит губами, быстро переводит. — Моя спутница — русская журналистка Мария. Она красивая молодая женщина, стройная, с коротко стриженными светлыми волосами и грустными серыми глазами. Я не знаю причины ее грусти, но когда Мария улыбается или смеется, она становится еще красивее, а ее глаза — еще грустнее…

— А-а, ну да, кхм, — тянет от неожиданности Маша. Ей хочется провалиться сквозь твердое самолетное кресло, но делать нечего — надо как-то выкручиваться из ситуации. — Вы мне вот так грубо льстите, Андреас? — Она пытается перевести все в шутку. — Не поможет, русские журналистки неподкупны!

— Льстить — это говорить неправду? — пытается вспомнить редкое слово немец. — Да-да, но я написал правду. У вас есть горе? Я не имею прав спросить, извините.

— Да какое горе! — Маше становится на мгновение остро стыдно — надо же, распустилась до чего. — Так, мелкие неприятности. Все будет путем!

— Путем? Путь — это дорога? Это значит — мы правильно летим? Надо записать! — смеется Андреас.

«Не слишком ли он умен, сентиментальный толстяк, не хвачу ли я с ним настоящих проблем, и как, собака, хорошо знает русский язык!» — Этими вопросами Маша задается до самого Южно-Сахалинска, который, как всегда, внезапно выскакивает из плотных облаков уже почти на самом приземлении.

Странно приехать в родной город, где нет уже твоего дома. Восемь лет назад, похоронив отца, мама переехала в родной городок в Центральной России.

Маша уехала в Москву еще раньше, пригласили на работу в штат большой газеты, в которой год собкорила до этого. В столице долго привыкала, хотя пять лет училась здесь, все, казалось, было родное и знакомое. Но Сахалин сидел в сердце занозой, его долго не хватало Маше Зотовой в ее завидной столичной жизни. Потом привыкла.

Маша вышла на трап, и сразу лицо залепил влажный плотный ветер с острым запахом осенней тайги. Первые годы в Москве, особенно осенью, ей сильно не хватало именно этого воздуха: смолистого запаха тополей на проспекте, влажного аромата цветов на углу центральной площади, где сидели со своими ведрами кореянки-цветочницы. Пряной вони рынка, где те же кореянки торговали жгучими соленьями и специями и где грудами были навалены помидоры, зелень, стояла в ведрах таежная ягода. Запаха самой тайги, который приносили в город мокрые циклоны, — острого соуса из грибов, лимонника, папоротников, преющей листвы, багульника… Она, как лесной зверь, принюхивалась к московскому воздуху, пыталась найти хоть слабое подобие сахалинской осени и не находила его ни на задушенных бензином столичных бульварах, ни в блеклых и пресных подмосковных лесах. Теперь родные запахи обрушились на нее как яростный летний ливень — от одного этого захотелось петь и танцевать.

Разместились в гостинице. Маша кинулась звонить в свою газету, друзьям, назначать встречи. Не терпелось всех увидеть, но приходилось думать о спутнике — не бросишь же его одного в помпезном, самом дорогом номере самой дорогой, построенной недавно гостиницы с претензией на шик. Берг, со своим хохолком на макушке, кожаным кофром, щегольским спортивным рюкзаком, ноутбуком и дорогим чемоданом, а самое главное — паспортом и профессией, вызвал откровенное любопытство дородной дамы на ресепшн и двух веселых горничных. А раз так, то скоро весть о «журналисте из Германии» разлетится по всему отелю.

— Мария, какой план действий? — Свежий после душа, готовый к подвигам Берг предстал перед Машей ровно через полчаса.

— Сейчас — в редакцию, ребята помогут организовать встречи с нужными чиновниками, а там посмотрим!

— Необходимо вызвать такси?

— Да какое там такси, тут пешком пять минут, это же маленький город, — развеселилась Маша.

Берг посмотрел недоверчиво.

— Машка! — навстречу по длинному редакционному коридору неслась Лидочка Кравец, крупная, неуклюжая, с сияющими глазами. — Как же здорово, что ты наконец выбралась!

Лидочка выросла в рабочем поселке, была отличницей, комсомольской активисткой. Ее моральные устои сформировались раз и навсегда под влиянием родителей, правильных советских людей, и правильной советской литературы, воспитывавшей строителей коммунизма. Она верила в настоящую любовь до гроба, в то, что добро всегда побеждает зло, что хорошим людям надо помогать, а с плохими бороться до конца, что герои нашего времени ходят среди нас.

В журналистику она пришла с этими убеждениями и ничто и никто не смог ее поколебать. Когда Маша уезжала, Лидочка была завотделом молодежки, теперь стала ее редактором. На волне перестройки, когда все они начинали свою карьеру, молодежка процветала, тиражи росли, а Лидочка была главным борцом за правду и за «сирых и убогих», как иронизировал тогда бывший заместитель редактора, лощеный красавец Валера Миронов. Она без устали защищала и разоблачала, устраивала чужие судьбы и портила нервы начальникам всех мастей.

Когда перестройка кончилась, а вместе с ней кончился и обком комсомола, содержавший газету, и начался дикий капитализм, выяснилось, что теперь надо зарабатывать деньги и конкурировать с новыми газетами, которые стали плодиться, как бездомные котята в подвале. А для этого писать о том, что нравится новым бизнесменам-рекламодателям, которых газета прежде клеймила как прохиндеев и экономических преступников. Мужики из газеты подались кто куда, а верная Лидочка, как всегда, приняла огонь на себя. Бизнесвумен из нее не вышло, газета хирела, уступая конкурентам одну когда-то завоеванную высоту за другой. Но Лидочка никак не могла смириться с тем, что надо идти на поводу у богатеев, печатать «развлекаловку» типа светских сплетен, кроссвордов и гороскопов или откровенную «заказуху».

Верна себе осталась Лидочка и в личной жизни: ни одного поцелуя без любви, а любви так и не случилось. После смерти матери она осталась одна в большой квартире, в которой постоянно толклись то бездомные друзья и подруги, то приезжавшие из разных мест области бывшие герои ее очерков и расследований. С большинством из них у нее завязывалась самая настоящая дружба.

— Ты надолго? — Лидочка обняла Машу и только тут заметила за ее спиной Берга.

— Знакомься, Лидочка, это Андреас Берг из «Интернэшнл джиографик». Мы с ним едем на Курилы на пару недель, желательно морем, но побыстрее, нужна твоя помощь, — освободившись из объятий подруги, быстро проговорила Маша, чтобы сразу расставить все по местам.

— А как же… Ты и не побудешь нисколько? Ну не сегодня же вы поплывете? — искренне огорчилась Лидочка, уловив только слово «побыстрее».

— Нет, конечно, — засмеялась Маша, — но завтра было бы неплохо. Только надо определиться, как это лучше сделать, с кем для этого встретиться здесь, в Южном, и с кем контактировать там.

— А, ну это мы сейчас созвонимся с Нефедычем, Славку Нефедова помнишь? — сразу сообразила Лидочка. — Пойдемте ко мне, я сейчас чайку, позвоним в администрацию, пойдем-пойдем…

Через пару часов неутомимая Лидочка уже договорилась о встрече Маши и Берга с помощником губернатора Новикова, узнала расписание теплоходов на Курильск, дозвонилась до Нефедова, который работал в ее газете несколько лет, а теперь уже второй год был редактором курильской районки, напоила гостей чаем.

Маша наслаждалась Лидочкиной по-прежнему негасимой энергией. Та успевала звонить, в промежутках рассказывать о своих делах — это были главным образом дела ее друзей, знакомых и знакомых друзей, расспрашивать Машу о ее жизни, задавать вежливые вопросы Бергу, руководить работой по номеру — к ней то и дело забегали сотрудники, но не столько по делу, сколько из любопытства. Большинство из них Маше были уже незнакомы, но, судя по взглядам, ее знали: журналисты молодежки, сделавшие успешную карьеру в столице, были известны всем и вдохновляли молодежь на собственные подвиги.

Потом Маша и Берг отправились в администрацию — представиться руководству области. А вечером Лидочка пригласила, слегка конфузясь чужеземца, поужинать у нее дома, пообещав собрать «всех наших» — то есть тех, кто работал в прежнем составе молодежки и кто хотел непременно повидать приезжих.

Маша ходила по городу, радовалась встречам, но тем не менее ловила себя на том, что старые друзья казались меньше ростом, как-то съежились. Любимые улицы виделись узкими и пыльными, хотя по ним медленно катились огромные стада японских «праворуких» авто, отчего-то сплошь белых, — теперь привезти автомобиль с Хоккайдо оказалось гораздо дешевле, чем купить отечественную «копейку».

Разные укромные уголки, которые в дни ее юности еще хранили отчетливые признаки давнего японского присутствия — тонко подобранные по форме и цвету деревья и кустарники, вроде бы случайные, а на самом деле собранные рукой художника нагромождения серых валунов, — превратились в стандартные городские скверы с прямыми углами и обшарпанными скамейками. Только монументальный краеведческий музей, расположенный в бывшей резиденции японского генерал-губернатора Сахалина, и два каменных льва с азиатскими физиономиями у входа вызывали все тот же восторг, что и в детстве.

Столичная штучка, ехидничала над собой Маша, конечно, вам теперь тут масштаб не тот вам подавай московский гламур, вам тут провинция… Но с грустью понимала, что и правда провинция, и масштаб не тот, и останься она тут, так же смешно обсуждала бы в редакционных коридорах главную здешнюю новость — наглую «прихватизацию» какой-то местной гостиницы каким-то мелким чиновником из городской администрации…

Маша так и не почувствовала себя дома, пока утром следующего дня газетный фотограф Мишка Стулов не отвез ее и Берга на своей раздолбанной «Ниве» на тихоокеанское побережье, в Лесное. «А то совсем все забыла, наверное», — ворчал еще больше растолстевший Мишка, вместе с которым когда-то Маша отработала десятки командировок.

Только здесь, сев на серый мелкий песок и увидев мерно дышащую огромную гладь, Маша поняла, как ей на самом деле не хватало этого огромного океанского простора и серого неба над ним. И запаха гниющей ламинарии на берегу. И скрипучих воплей чаек, с маху падающих в воду. Слезы навернулись Маше на глаза, Берг деликатно отошел подальше, беспрестанно щелкая фотокамерой. Мишка, пыхтя и отдуваясь, собрал костерок, достал промасленные свертки с закуской, продавленную армейскую фляжку…

— Неужели все та же? — кивнула Маша на знаменитую походную подругу Стулова.

— А чего ей сделается? — удивился Мишка. И предложил выпить за знакомство, налив в металлические стаканчики своей фирменной «стуловки» — водки, настоянной на местной пронзительно кислой ягоде, которую официально называли красникой, а в обиходе — за ни с чем не сравнимый запах — просто «клоповкой».

Берг спешил записать впечатления дня. «Здесь люди не похожи на тех, с которыми я знакомился в Москве. Они чем-то неуловимо отличаются — возможно, большей открытостью, они как будто не делают различия между мной, иностранцем, и собой. Они приветливее и гостеприимнее. Лидия сразу же пригласила меня в дом, хотя мы познакомились с ней полчаса назад. Они с интересом расспрашивают о жизни в Европе — москвичи часто бывают за границей, и у них теперь особого любопытства мы не вызываем.

Здесь иначе выглядит и Мария — она как-то расслабилась, ушла настороженность. Она, оказывается, сентиментальна — когда мы приехали на побережье океана, я заметил на ее глазах слезы…»

Берг прервался, подошел к окну: по главной улице, переваливаясь на выбоинах, двигались потоки японских авто.

«Скоро я доберусь до цели своего дальнего путешествия. — Нетерпение захлестывало его. — Я уверен в успехе, я просто не могу не найти то, что ищу. И если для этого понадобилось бы обогнуть земной шар еще сто раз, я сделал бы это. Что бы там ни говорила Барбара, я доведу начатое до конца…»

Он вернулся к ноутбуку, закрыл файл, посчитал временную разницу с Франкфуртом: там еще только шесть утра, звонить Константину рано. «Ну ничего, позвоню с теплохода», — решил он.

Поздно вечером Маша и Берг погрузились на теплоход «Игорь Фархутдинов» в порту Корсаков. Как растолковала Маша, он был назван в честь бывшего губернатора области, нелепо погибшего в авиакатастрофе за год до этого как раз на Курилах. Пилот вертолета не распознал вовремя скрытую туманом сопку — и целая группа областных чиновников погибла, когда вертолет ударился о склон…

— Надеюсь, мы с вами не будем там летать на вертолете? — полушутя-полусерьезно спросила она.

Берг промолчал — он еще не знал, каким транспортом придется добираться до его цели.

Они разместились в каютах и поднялись в ресторан. Публики в просторном зале было мало — курильчане, возвращавшиеся из отпусков, по давней традиции оставляли все деньги на материке и по дороге домой обходились «сухим пайком». Поужинав, вышли на палубу. Легкие волны в свете луны отблескивали свинцом, из динамика неслись старые шлягеры. Берг стоял на корме, неотрывно глядя на след теплохода — как будто под кормой кипел огромный чайник. Хохолок на Берговой макушке трепыхался.

— Андреас, вы ведь на Дальнем Востоке в первый раз? — не удержалась Маша.

Берг повернулся, посмотрел молча, потом словно нехотя сказал:

— Я несколько раз побывал в Японии. Почти рядом.

— Ну, Япония это совсем другое, — слегка обиделась Маша. — Я имею в виду на нашем Дальнем Востоке.

— Да-да, впервые.

— А что вас так сюда потянуло?

— Всегда интересно повидать новое место, — вежливо улыбнулся Берг. — И это моя работа.

— Ну, вы как хотите, а я пойду спать. — Маша вдруг почувствовала, что еще секунда — и она уснет прямо здесь, на палубе.

— Желаю вам спокойной ночи! — поклонился Берг.

Маша засмеялась и сделала книксен. Ей почему-то вдруг стало весело. В каюту она спускалась, подпевая судовой трансляции: «Со всех вокзалов поезда уходят в дальние края-а…»

«Игорь Фархутдинов» встал на рейде Курильска утром. В ясном прохладном воздухе беспорядочная россыпь серых домов на склоне сопки с сиреневыми столбиками дыма над крышами была похожа на какую-то огромную свалку. За сопкой невероятной декорацией плыл в воздухе симметричный силуэт вулкана Богдан Хмельницкий. Вылитая гора Фудзи на картинах Хокусая, в который раз подумала Маша.

— Вы не находите, что этот вулкан очень похож на свитки Хокусая? — Берг повернулся к Маше, блеснув бриллиантом в ухе.

— Похож, очень похож. — Маша не удивилась познаниям немца, но ее снова неприятно поразило то, что он словно прочитал ее мысли.

К борту «Фархутдинова» с тарахтением и плеском подвалил плашкоут — плоскодонная баржа, на которую надо было высаживаться по хлипкому трапу. Плашкоут колыхался на волне явно не в такт с судном. Берг недоверчиво смотрел, как приплывшие домой курильчане ловко сигают вниз, держа в руках объемистые чемоданы и баулы.

Два матроса, скалясь и отпуская нехитрые шутки, внизу подхватывали только женщин и детей. Наконец спрыгнула вниз и Маша, ей не дали удариться о черную палубу, аккуратно придержали на весу. Берг сначала передал вниз свои щегольские чемодан и рюкзак — матросы переглянулись, но ничего не сказали, как опасалась Маша. Наверное, поняли, что какая-то шишка. Потом немец неловко прыгнул сам с кофром в руках, чуть не упал, но выровнялся и поблагодарил матросиков, хотя те стояли опустив руки. Матросы еще раз переглянулись. Плашкоут потарахтел к деревянному причалу.

На причале стоял долговязый Славка, издалека размахивая длинными руками.

— Приехала, вот молодец! — что есть духу орал он, распугивая стоящих рядом женщин.

Посадив Машу и Берга в уазик, довез до редакции районки.

— Ну, рассказывай! — Славка уселся верхом на стул, заплетя под него ноги. — На сколько приехала, чем пособить?

Пока Маша в который уже раз объясняла цель поездки и свою роль при Берге, тот осторожно оглядывал крошечный кабинет Нефедова — продавленный диван, колченогий стол, портрет президента на стене, пожелтевшие подшивки районной газеты и электрический чайник на подоконнике, на котором замысловатым узором сплетались следы от кружек. Маше стало смешно — наверняка Берг никогда в жизни ничего подобного не видел.

— Все понял! — Славка пришлепнул ладонь к оттискам свежих газетных полос на столе и тут же чертыхнулся — на ладони отпечатались черные строчки. — Поселитесь у меня или в гостинице?

— Лучше в гостинице, — неуверенно протянула Маша. — Она все там же?

— Ну а где ей еще быть? Правда, там теперь есть два номера люкс, если, конечно, свободны. — Славка схватился за телефон. — Вам еще надо в райотделе милиции зарегистрироваться, да и к погранцам зайти — чтобы знали, что вы тут по острову разгуливать будете. Элеонора, это Нефедов, привет! — заговорил он в трубку. — У тебя люксы свободны? Заняты? Да мне тут надо бы двух журналистов поселить дней на десять. Нет, поодиночке. Поселишь? Ну, хоп, спасибо!.. Чем еще помочь? — Нефедов выжидательно смотрел на Машу.

— Андреас хотел бы поснимать в поселке: на рыборазводном, на разделке, на улицах, в магазинах — ну, в общем, жизнь как она есть. Ты, Слав, позвони, кому сможешь, а? У нас аккредитация пресс-службы губернатора есть, но сам знаешь, лучше здешнее начальство предупредить.

— Да без вопросов, он же не компромат приехал собирать, а, не компромат же, Андреас?

А даже если и компромат, все равно слава Курилам обеспечена, а? — захохотал Нефедов. — Давайте сейчас расселяйтесь, регистрируйтесь, а потом зайдите в администрацию, глава у нас в отпуске, так вас замглавы ждет, ему сообщили, что вы тут. Пообщайтесь с Алексеем Александровичем, так сказать, визит вежливости, ну и для порядка. И потом, вам это будет полезно.

В гостинице дородная блондинка с щедрым макияжем на лице и в красном платье с черными рюшами («Ну точно гроб, в котором хоронят ветеранов», — неполиткорректно подумала Маша) гостеприимно распахнула две соседние двери.

— Люксы, к сожалению, заняты, но там добавлены только телевизоры и холодильники, а так все то же, что и в этих номерах, располагайтесь. Туалет и душевая в конце коридора, кипяток для чая у меня. А меня звать Элеонора, я хозяйка, к вашим услугам. — И «гробовая» дама широко улыбнулась, сверкнув металлическими коронками. — Попрошу паспорта, я их на регистрацию сдам в РОВД.

В комнатах стояли кровати, застеленные одинаковыми покрывалами в цветочек, у входа — шкафы середины прошлого века, у окна такие же письменные столы, по паре стульев. За дощатой перегородкой — сиротливая раковина, стеклянная полочка и пластмассовая урна. Маша внутренне сжалась — слишком уж явно обстановка номеров не соответствовала их стоимости. Но Берг, не выказав ни малейшего удивления или неудовольствия, внес в номер свой багаж, который явно стоил больше всего здания гостиницы вместе с его начинкой.

— Через полчаса выходим, как вы? — неуверенно спросила Маша.

— Да-да, Мария, я буду готов через полчаса, — невозмутимо ответил Берг.

Когда через полчаса Маша коротко постучала и открыла дверь Берга, он был занят подготовкой «разгрузки» — так редакционные фотографы называли что-то вроде детского фартучка с множеством карманов, по которым были в определенном порядке рассованы объективы, запасные аккумуляторы, лампы-вспышки и прочая фотоамуниция. Но «разгрузки» знакомых Машиных «фотиков» были простенькие — из джинсы или просто черной ткани. У Берга «разгрузка» была щегольская, как все его снаряжение: темно-серая замша была расчерчена на кармашки красной тесьмой, ремни, которыми «разгрузка» застегивалась на спине, были снабжены удобными карабинами.

Берг любовно вынимал каждый объектив из замшевого серого мешочка и укладывал по кармашкам — готовился к работе. Маша невольно залюбовалась — ей всегда нравилось смотреть на профессионалов, чем бы они ни занимались. Собственно, это и было самое интересное в ее работе…

— Я готов! — отрапортовал Берг, уложив в последний кармашек какой-то маленький приборчик, названия которому Маша не знала. — Мы можем идти?

Они проделали обратный путь к центру поселка, зашли в свежеотремонтированное здание администрации. Когда-то тут, помнила Маша, был райком КПСС — типовой двухэтажный дом, обшитый вагонкой «в елочку». Теперь, отделанный светло-желтыми пластиковыми панелями, с новыми стеклопакетами, он выглядел вполне по-европейски.

Секретарша величаво приветствовала их, заглянула в кабинет, отставив обширный зад, и тут же широко распахнула дверь:

— Проходите!

Замглавы сидел за громадным столом под портретом президента и двумя большими иконами в золоченых окладах. Сбоку в специальном «подстаканнике» стоял триколор. Замглавы радушно улыбнулся, вышел из-за стола, издалека протягивая руку.

— Очень рад, очень, мне из пресс-службы губернатора звонили, просили, так сказать, принять и обогреть! У нас тут часто столичная пресса гостит, в прошлом году Первый канал пожаловал, но вот из Германии пока журналистов не бывало! Ячменев Алексей Александрович, очень рад! — поочередно потряс он руку Маше и Бергу.

Те тоже представились и уселись за длинный стол для совещаний.

— Ну какие у нас планы? — вопросительно поднял брови Ячменев. — Что собираетесь писать, где снимать?

— Господин Берг должен подготовить материал о самых дальних российских островах, о хороших людях, местных достопримечательностях, — привычно завела Маша. — Читатели его журнала — образованные, солидные граждане практически всех развитых стран, так что это будет своего рода презентация Курил для всего мира…

Берг согласно кивал на каждое слово. Ячменев улыбался во всю ширь и тоже кивал.

— Ну, хотелось бы, чтобы вы показали наш район всесторонне, так сказать. — Ячменев развел руки в стороны. — Его прошлое, настоящее, будущее. Вы знаете, президент и правительство уделяют большое внимание развитию Дальнего Востока в целом и Курил, так сказать, в частности. Недавно выделены значительные средства на развитие инфраструктуры… Правда, мы пока их не получили, но непременно получим, да! У нас большие планы, вот, позвольте.

Он встал из-за стола и подошел к большому планшету, висящему на стене.

— Это, так сказать, наш генплан. Лет через пять вы Курильск не узнаете. — Ячменев поводил пальцем по прямоугольничкам на плане. — Центральную площадь мы забетонируем, разобьем сквер, тут будет фонтан. Капитально отремонтируем школу, детсад и восемнадцать жилых домов. Тут будет новый корпус ремзавода, с этой стороны вырастет новая котельная. А вот здесь, на высотке, построим храм Пресвятой Богородицы…

— Это где же, на сопке Любви, что ли? — вырвалось у Маши, следящей за ячменевским пальцем.

— Ну, это же, так сказать, неофициальное название — так, наследие прошлого! — Ячменев дробно рассмеялся. — Правильное название — сопка Черемуховая, там ведь черемухи много. А будет храм, настоящий, с золотыми куполами, с колокольней, мы уже и благословение нашей епархии получили, и проект готов… Вот. — И он указал на рисунок в рамке, висящий рядом с планшетом. На нем был изображен белокаменный храм с тремя куполами и пристроенной сбоку колокольней на фоне закатного неба. Рядом висели фотографии в рамках: Ячменев с артистами известного театра, Ячменев с каким-то батюшкой в парадном облачении, Ячменев с делегацией маленьких улыбающихся японцев… — Поймите, нам здесь, на границе России, без веры никак нельзя, — проникновенно сказал Ячменев. — Вера нужна людям, чтобы преодолевать трудности, строить, растить детей!

— Здесь же, я знаю, капитальное строительство очень дорого обходится, — задумчиво сказала Маша. — Не разумнее было бы потратить такие средства на новую школу или больницу?

— Будет, будет у нас новая школа! — Ячменев довольно похлопал по планшету. — Больницу приведем в порядок, новое оборудование нам обещали… Но без веры нельзя! Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму, помните? И люди это оценят, поверьте! Будет у нас прямо как в столице! — И он, дирижируя указа тельным пальцем, неожиданно пропел приятным баритоном: — «Москва, звонят колокола! Москва, златые купола!» А?

И Маша наконец поняла, почему ячменевское лицо ей так знакомо. Конечно, он сильно изменился за эти годы, пополнел, посолиднел — округлые щеки лежат прямо на белом воротничке, под дорогим пиджаком круглится брюшко, а волосы тщательно уложены феном. Но нет сомнений, это же с ним тогда, в девяностом году, у Маши вышла неприятная история!

Ее, после третьего курса приехавшую на первую большую практику, отправили в Курильск, писать про районную комсомольскую конференцию. Мероприятие настолько скучное, что редактор областной молодежки Боря Бубенцов сам лично сказал ей: «Ну привези нормальный отчет, мы его подсократим да напечатаем, что делать — надо!»

Но Маша подошла к делу творчески — вместо унылого отчета о самой конференции написала о лучших ребятах-комсомольцах района и о том, что их на самом деле волновало. Парень-моторист из рыбколхоза рассказал ей, как райком комсомола в прошлом году громогласно объявил районную спартакиаду, но дальше турниров по шашкам и шахматам дело не пошло. Девушки из районной библиотеки показали провалившийся пол и покосившиеся стеллажи, с которых сыпались старенькие, давно не пополняемые книжные фонды. Молодая учительница посетовала, что после уроков подросткам некуда податься, потому что школу запирают на ключ, а она хотела было вести волейбольную секцию, так сетки нет…

И второго секретаря райкома комсомола Алешу Ячменева она отлично запомнила — это он в перерыве стоял перед немногочисленными делегатами конференции, встряхивая роскошными кудрями и дирижируя обеими руками, и громче всех пел модную тогда песню композитора Иванова: «Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам, Мы хлеба горбушку — и ту пополам! Коль ветер лавиной и песня лавиной — тебе половина и мне половина-а-а!» Куда лавиной катилась песня, было непонятно, но задорная мелодия многим нравилась… Вот из-за этого приятного баритона его и невозможно было не узнать!

— Так вы меня совсем не помните? — Маша широко улыбнулась — В девяностом году я у вас тут была на отчетно-выборной конференции, практикантка из областной молодежки, Маша Прохорова, не помните? А потом, года через два, мы с вами в Южном встречались. Вы тогда уже в обкоме комсомола работали, а я приехала после журфака…

— В каком-каком? — Ячменев прищурился. — Столько воды утекло! Да-а-а, вы, значит, у нас начинали? Хорошую карьеру сделали!

— Ну, вы тоже ничего! — Маша обвела рукой кабинет.

— Да какие у нас тут карьеры! Работаем, так сказать, на самом краешке земли, на переднем фронте! С нас Россия начинается, мы тут как разведчики в дальнем походе!

Маша едва не прыснула — такими знакомыми показались ей лексика и пафос, прозвучавшие из уст чиновника.

— Так все-таки комсомол вас вывел на большую высоту! — слегка подколола она, вспомнив, как отбивался от звонков первого секретаря райкома партии Боря Бубенцов после ее статьи: опорочила ваша практикантка районную комсомольскую организацию, очернила, а мы тут на переднем крае!

— Ну что комсомол!.. — Ячменев улыбнулся еще шире. — Конечно, он нам дал какую-то закалку, опыт, не будем забывать, но и преувеличивать не стоит! Главное — работа с людьми, экономическое образование, а здесь одними лозунгами не отделаешься! Тут у нас непочатый край работы, понимаете? Положение непростое, Япония под боком, понимаешь, соблазны, легкая жизнь! А мы российские интересы должны отстоять так, чтобы Родина была спокойна — ни пяди исконно русской земли не отдадим! Тут ведь наши предки триста лет назад эту землю России-матушке добывали не затем, чтобы ее потом подарить кому-то, так, нет?

Маша слушала речь замглавы и вспоминала, как переживала тогда, что ее статья оказалась причиной неприятностей для газеты, хотя она ни слова неправды не написала. Но Боря Бубенцов недаром был обожаем своими сотрудниками, хотя особыми журналистскими талантами и не отличался. Обожали его за другое: он никогда не сдавал своих.

Если ему звонили обиженные критической публикацией, писали недовольные ошибками корреспондента или даже устраивали разнос в отделе пропаганды обкома комсомола, он искренне удивлялся: «Да что вы, товарищи, меры уже приняты! Да этот человек у нас уже три дня как не работает, я его уволил как раз за эту статью!» А вернувшись после головомойки в редакцию, вызывал провинившегося в свой кабинет и приказывал: «Так, три месяца печатаешься под псевдонимом! А через три месяца про скандал все забудут, фамилию верну!» Вот и про Машу он тогда сказал: «Ну чего вы хотите, товарищ молодой, неопытный, ну, не разобралась девушка, недопоняла что-то, так сами виноваты — надо было помочь, подсказать! Куда секретари райкома смотрели? Да к тому же у нее и практика заканчивается!» А практика у нее тогда получилась отличная, защитила она ее на пять, и куратор группы Николай Степанович долго расхваливал ее, шлепая своими знаменитыми на весь курс губами…

— …Природные трудности, понимаешь! В прошлом году за путину прошло четырнадцать штормов, это как? Тайфуны один за другим всю осень! А зимой бураны такие, ветер с ног сбивает! — вывел ее из воспоминаний задушевный голос Ячменева.

Берг внимательно слушал, округляя глаза.

— Ну ладно, заговорил я вас, гости дорогие! — Ячменев поднялся из-за стола. — Работайте, снимайте, пишите! Конечно, хорошо бы по итогам командировки еще раз пообщаться, так сказать, поделиться увиденным! Ну и так, в любое время, если потребуется содействие, — милости прошу, милости прошу! — Он широким жестом снова протянул руку Маше и Бергу. — Телефоны мои знаете, звоните, если что, или через Лидию Гавриловну передайте! Как в гостинице, нормально заселились? У нас, конечно, не «Мариотт», ха-ха, но приезжайте лет через пять, будет и у нас отель не хуже, непременно!

Когда они вышли из пахнущего какой-то химией здания на сырой воздух, Маша глубоко вдохнула и выдохнула: хотелось отдышаться от красноречия и радушия.

— Мария, этот человек был комсомольский функционер, я правильно понял? — смиренно спросил Берг.

— Ну да, как почти все наши политики, банкиры, министры и тэ дэ, — устало ответила Маша. — А вы разве не были активистом Союза свободной немецкой молодежи? Как же тогда на учебу в Москву попали?

— Да, меня послала в Москву СДПГ! — согласно кивнул Берг. — Только не как активиста, а как победителя национального конкурса «Немецкий фотообъектив». Я тогда школу заканчивал, и мои снимки победили в номинации «Выше, быстрее, сильнее» — это спортивный репортаж. Но я конечно, был комсомольцем, как все, конечно! Но я закончил журфак в 1988 году, а в восемьдесят девятом, вы знаете, Германия объединилась, и активистом я так и не успел стать… А так, наверное, был бы…

«Надо же, мы с ним целый год учились на одном факультете, но я его совсем не помню, — подумала Маша. Впрочем, пятикурсники для них, только что поступивших несмышленышей, были небожителями, конечно, он и не снизошел бы до меня тогда!»

— Все мы были комсомольцами, и ничего дурного я в этом не вижу, — примирительно сказала она. — Коллективизм все равно лучше индивидуализма, который процветает сейчас.

— Вы так думаете? — растерянно спросил Берг. — А мне казалось, у вас сейчас не принято хорошо вспоминать то время…

— Ну, это кому как, — засмеялась Маша. — Меня журналистом сделали в комсомольской газете, за что я ей по гроб жизни буду благодарна. Но идиотизма тогда точно хватало. Впрочем, как и сейчас!

За разговором они дошли до рыбоперерабатывающего предприятия «Россия» — так пышно теперь назывался бывший скромный рыбозавод. Нырнули в острый запах сырой рыбы, водорослей и еще чего-то терпкого. Полдня провели в длинном дощатом цеху, где веселые крепкие девахи шкерили — бесстрашно пороли острыми, как бритва, ножами серебряную горбушу. Двумя отточенными движениями они пластали упругие тушки, успевая при этом перекрикивать грубыми голосами стрекот транспортера. Берг, весь облепленный чешуей и брызгами рыбьих кишок, скакал между транспортерами, искал ракурсы. Шкерщицы скалились, заигрывая с чистеньким немцем, предлагали встать с ними на конвейер.

Маша не скучала: с упоением узнавала знакомые запахи: йодистый дух рыбьей плоти, свежий лесной — от фанерных бочонков для икры. Радовали ее и незамысловатые шуточки девчат, и свежий ветер, свободно проносящийся сквозь цех. Она снова была дома, дышала привычным воздухом…

В сумерках вернулись в гостиницу, шли по опустевшим улочкам, в окнах хибар светились телевизоры — многие, видно было, смотрели японские программы с мило улыбавшимися раскосыми красотками и бурно хохочущими комиками.

— Это и есть сопка Любви. — Маша махнула в сторону темного силуэта невысокой сопочки. — Тут замглавы собирается храм строить. А раньше здесь другим богам служили, наверное языческим. Здесь девчата-шабашницы надеялись стать счастливыми, а становились чаще всего несчастными.

— Шабашницы? — уловил незнакомое слово Берг. — Это девушки из рыборазделочного цеха?

— Ну да, шабашницы, завербованные. — Маша сама удивилась, как странно звучат, казалось бы, давно знакомые слова. — Так раньше девушек называли, которые сюда приезжали на путину. Многие за деньгами, а многие хотели судьбу изменить, мужа найти или любовь — кому чего хотелось. Издалека ехали — с Украины, из Белоруссии, с запада, из Сибири.

— Любовь можно не так далеко искать, если ты молод, — отчего-то грустно сказал Берг.

— Не все и молодые были, шабашницы разные, вы же видели, — усмехнулась Маша. — Только любовь у них чаще всего на одну путину только и была. Вот на этой сопке рождалась, тут и помирала. Кому-то везло, конечно, но большинство находило совсем не то, что искало.

— А сейчас? — заинтересовался Берг.

— А сейчас не знаю, надо присмотреться, — покачала головой Маша. — Девчата вроде такие же, только меньше их, рыбы ловят меньше. Рыбаков, то есть женихов, стало быть, тоже меньше.

Ужинать решили в гостинице, в единственный в поселке ресторан идти не хотелось. Заснула Маша как убитая, едва коснулась подушки.

Берг долго сидел над дневником, не спалось. Чем ближе была цель, тем сильнее он чувствовал возбуждение. Да и необычность природы, яркие впечатления от здешних встреч не давали успокоиться, требовалось как-то переварить их, уложить в голове.

И Маша… Он все время исподволь наблюдал за ней. Она была не похожа ни на одну из женщин-журналисток, которых он знал. В ней не было ни напористости газетного репортера, ни наигранной наивности начинающих телезвездочек, ни искушенности прокуренных теток-обозревателей известных журналов. Она разговаривала с людьми, спрашивала, смеялась их шуткам так, как будто была одной из них. Пыталась работать вместе с ними, не совала в нос диктофон, блокнот доставала редко и записывала что-то в нем украдкой, не на глазах у тех, с кем говорила.

Естественность — вот, он нашел слово, которым можно было это выразить. Она была естественной, не играла в журналиста из центра, а была сама собой — обычной женщиной в необычных обстоятельствах. «Жаль, что об этом не расскажешь в своем репортаже, — подумал Берг, — вряд ли это будет интересно редактору рубрики. А вот читателям, наверное, было бы интересно, большинство из них представляют русских стереотипно, если не сказать карикатурно. Впрочем, как и русские — немцев», — добавил он сам себе.

Утром следующего дня был запланирован поход на рыборазводный завод, на ту сторону речки. Пошли пешком, потопали через деревянный мост, свесившись через перила, полюбовались темными тенями идущей вверх по течению рыбы. Берг шел с расчехленной фотокамерой.

За ними на почтительном расстоянии гарцевала на ободранных велосипедах стайка ребят лет восьми-девяти. Пацаны выписывали восьмерки, поднимали свои видавшие виды транспортные средства на дыбы — в общем, всячески демонстрировали независимость, но следовали за приезжими неотступно до самого завода.

На проходной их встретил дед-вохровец, проводил к директору, Николаю Николаевичу Спасову — высокому сухощавому человеку. Лицо его походило на индейскую маску — с резкими морщинами на загорелой до черноты коже.

— Что же вы хотите снимать? — Директор сложил перед собой узкие ладони с сильными пальцами. — Вы ведь в географическом журнале работаете, так я понимаю? Пейзажи, природу?

— Да-да, и природу, конечно, — заторопился Берг. — Но люди мне также интересны, ваша работа, условия, в которых вы живете. Хотелось бы попросить кого-то рассказать о себе, если возможно, побывать дома — люди интереснее всего.

— Это верно, люди интереснее всего, — как-то странно усмехнулся Спасов. — О производстве вам главный технолог расскажет, проведет вас по хозяйству, я предупрежу. А про людей… — Спасов нажал кнопку офисного коммутатора допотопной кон струкции. — Рая, зайди ко мне!

Через две минуты дверь резко распахнулась и вошла высокая статная женщина в синем халате. Унылая спецодежда не могла скрыть великолепной фигуры с высокой грудью, тонкой талией. Чуть скуластое лицо с прямыми, вразлет бровями и легкими веснушками на носу, светло-зеленые глаза, пышные русые волосы рассыпаны по плечам — просто красавица.

— Это Раиса Яновна Венцель, мастер цеха, — представил Спасов красавицу, открыто любуясь ею. — Рая, вот познакомься, гости из столицы. Время будет, прими их дома, покорми, обласкай. Сергей-то когда возвращается? — каким-то ненатуральным тоном произнес директор.

— Через неделю, вы же знаете, Николай Николаич, — обожгла взглядом Рая.

— Ну вот и хорошо, стало быть, сможешь?

— Конечно, Николай Николаич, — еще раз полоснула взглядом красавица. — Сегодня у меня стирка, а завтра милости прошу.

— Ну, тогда проводи их до Галины Афанасьевны, а? Она ждет.

— Пойдемте, — не слишком приветливо махнула рукой Раиса.

Проведя приезжих длинными темными коридорами до двери с черной стеклянной табличкой «Главный технолог Г.А. Спасова» и резко развернувшись, Раиса почти бегом отправилась назад. Берг проводил ее внимательным взглядом. Маша чувствовала себя не в своей тарелке — то ли от явной неприветливости Раисы, то ли оттого, что ее диковатая красота столь же явно поразила Берга. «Фифа какая!» — вполголоса пробормотала она и решительно постучала в дверь.

За обшарпанным столом сидела крошечная женщина в зеленой брезентовке и с нимбом коротких седых кудрей над головой.

— Здравствуйте, проходите! Спасов мне только что звонил, — быстро проговорила она. — Что вас интересует?

— Добрый день! — поклонился Берг. — Я — корреспондент журнала…

— Знаю-знаю, — перебила женщина. — Извините, времени на церемонии нет, самая работа. Меня зовут Галина Афанасьевна, вы — Андреас, так, да? А вы — Маша? Ну, пойдемте сразу по цехам, не будем отвлекаться, а чаем вас потом девчата напоят. — И как маленькая китайская петарда, она устремилась вперед. Берг, утяжеленный камерами и «разгрузкой», и еще не совсем проснувшаяся Маша понеслись за ней.

Маша примерно представляла, что их ждет, и в душе хихикала: как, интересно, воспримет реальность рыборазводного процесса чистюля Берг.

Икру и молоку из пойманной живой («созревшей», сказала Галина) рыбы, слегка тяпнув ее по голове, чтобы не трепыхалась, выдавливали буквально голыми руками в большие тазы, добавляли воды, размешивали, а затем распределяли икру тонким слоем по квадратным рамкам с натянутой на них сеткой. Затем рамки вставляли в металлические стойки-кассеты. Заполненную кассету краном опускали в проточную воду цеха. Процесс, мягко говоря, совсем не грациозный…

Но Берг в очередной раз удивил ее. Он не выражал никаких неофитских эмоций, внимательно слушал объяснения маленькой Галины Афанасьевны, кивая, зорко высматривал нужный кадр. И строчил, строчил своими каме рами.

Через четыре часа, изучив досконально технологию сбора и оплодотворения икры лососевых, а также закладки ее в кассеты для последующего выращивания, забрызганные чешуей и насмерть замерзшие в продуваемых насквозь цехах, Маша и Берг вышли на белый свет.

— Вы как хотите, Андреас, а я бы вернулась в гостиницу, помылась бы, поела чего-нибудь и поспала хоть пару часов. А потом продолжим, ладно? — взмолилась Маша.

— Да-да, конечно, вам надо отдохнуть, — закивал довольный съемкой Берг. — Я согласен.

Обратный путь показался им короче, верные спутники пацаны словно ждали их за мостом и сопроводили до самой гостиницы. Маша собрала полотенце, шампунь, мочалку и пошла в душ, мечтая об одном — согреться. Но горячий кран выдал лишь пару капель ржавчины и утробный звук.

Вспоминая все плохие слова, которые знала, Маша согрела допотопный электрический чайник и кое-как вымыла над раковиной голову. Вытираясь полотенцем, услышала плеск воды в душевой и обрадованно побежала в конец коридора. Но радоваться было нечему — горячей воды по-прежнему не было. Из кабинки бодро бубнил что-то по-немецки Берг. Маша представила, каково сейчас под холодным душем, и в ужасе вернулась в свою комнату пить чай.

Через полчаса в дверь деликатно постучал розовый Берг с мокрыми, гладко зачесанными волосами. Хохолок на затылке все равно упрямо торчал. Пошли в столовую, съели немудреный столовский обед.

Берг и сюда притащился с камерой и деликатно, не особо привлекая внимание, поснимал девчонок на раздаче, посетителей — малочисленный командированный люд. Отдельно снял рисованное цветными карандашами меню на стенке, на котором неизвестный художник изобразил тарелку с чем-то красным и большую рыбину с губами бантиком и женским глазом с длинными ресницами — улетная красота!

К вечеру потеплело, ветер утих. Маша и Берг, разморенные дневным сном, решили погулять вдоль берега моря. Солнце садилось за морскую даль, заливая расплавленным золотом неподвижную воду, каплями дробясь о скалистый берег. По полосе отлива идти было нелегко — под ногами пружинил толстый слой мокрых водорослей.

Между камнями кое-где сохранялись лу жицы морской воды, в которых копошились какие-то мелкие существа. Чуть повыше лежала еще одна черная кайма — из уже высохших водорослей.

Но когда Маша, в надежде найти большую раковину морского гребешка, наклонилась и откинула пласт сухой ламинарии, в лицо ей брызнули мириады каких-то скакучих морских блошек. Берг, педантично повторявший все Машины действия, тоже получил порцию блошек в нос и испуганно отшатнулся. Маша захохотала, он тоже неуверенно захихикал.

Серые рубчатые скалы над пляжем становились все краснее от закатных лучей, кривые лиственницы, постоянным ветром ссутуленные в одну сторону, тоже стали из золотых красными. Маша и Берг шли все дальше вдоль берега, находя и показывая друг другу ракушки и камни, поднимая пласты водорослей. Берг то и дело щелкал камерами, то приникая к песку, то нацеливая объектив наверх, на скалы. Маша нашла красивый фарфоровый флакончик, занесенный песком, отмыла, Берг снял и его.

Какое счастье было в детстве найти в прибое что-то подобное — японскую пластмассовую куколку с полусмытым лицом, стеклянный шар-поплавок с рыбацких сетей, замысловатую бутылку…

Острый запах йода, рыбы, гниющих моллюсков не раздражал ее, наоборот, казался естественным. Привычная саднящая боль, которая все последние месяцы морозила и жгла изнутри, словно растаяла, осталось только детское ощущение соленой ямки от вырванного зуба. Хотелось даже полизать ее языком, чтобы скорее зажила. Маша запрокинула голову. В небе длинными алыми полотнами висели облака. Солнце совсем скрылось за морем, напоследок протянув по воде переливчатую темно-золотую дорожку. Резко стемнело, подул ветер.

— Пойдемте назад, Андреас, а то в тем ноте ноги собьем, — с сожалением предложила Маша.

— Да-да, я согласен, — закивал Берг.

Не прошли и пяти минут, как вдруг прямо в лицо им ударил мощный белый луч. Он словно дымился и жег глаза. Маша враз ослепла, споткнулась о валун.

— Внимание! Граждане на полосе прибоя, немедленно остановиться! Остановиться! — загремел усиленный мегафоном мужской голос.

Через секунду луч погас, но вечерние сумерки после него показались кромешной тьмой. Три тени — одна ближе, две чуть дальше — подошли. Ближняя взмахнула крылом:

— Старший пограничного наряда старший сержант Веденеев! — представилась юношеским баском. — Ваши документы, пожалуйста!

Маша вдруг с ужасом вспомнила, что свои паспорта они так в милиции и не получили.

Черт, теперь придется полночи объясняться с погранцами, доказывать, что ты не шпионка.

— Товарищ старший сержант, мы только вчера прибыли, сдали паспорта на регистрацию, — заискивающе проблеяла она. — Я — корреспондент журнала «Информ» из Москвы Мария Зотова. А это коллега из Германии, корреспондент журнала «Интернэшнл джиогрэфик» Андреас Берг… У нас есть служебные удостоверения… Мы просто гуляли…

— Иностранец? Из ФРГ? — с усмешкой спросил басок. — Интересно, граждане! Придется пройти с нами. Тут все-таки погранзона, а не парк Горького.

— Но у нас есть аккредитация пресс-службы губернатора, — обрела голос Маша. — Есть разрешение на съемки! Мы же не тайком сюда приехали, нас проверяли на теплоходе и по прибытии…

— А вот мы сейчас и проверим все ваши аккредитации и прочее. — Сержант качнул автоматом в сторону своих спутников, и те молча заняли места за спинами Берга и Маши. — Следуйте за мной!

— Не волнуйтесь, Андреас, сейчас все разъяснится, — прошептала Маша.

Сержант среагировал мгновенно:

— А вот разговорчики попрошу отставить!

— Да что такое, товарищ сержант, вы с нами как с преступниками не разговаривайте, пожалуйста! — не выдержала Маша.

— Вы не преступники, а задержанные на территории погранотряда до выяснения личностей, — веско припечатал старший.

Показалось Маше или нет, что за ее спиной пограничник слегка хохотнул?

— Не вольнуйтесь, Мария, — тихо проговорил Берг, — сейчас все выяснится, да-да.

Подворачивая ноги на камнях, оступаясь и шлепая в темноте по соленым лужам, они едва поспевали за сержантом, который ни разу не оступился и не разбрызгал воду. «В темноте он, что ли, видит, — со злостью думала Маша, — ведь по голосу слышно, что пацан, а как же ему нравится командовать. Тоже начальник!»

Поселок светился на склоне сопки разноцветными окнами, редкими фонарями. Но они миновали его под берегом, по крутой тропке выйдя прямо к зданиям погранзаставы. Сержант повел их не к длинному корпусу, где, как помнила Маша, находился кабинет командира, а к дальнему, такому же длинному зданию, в котором светились все окна и откуда, кажется, даже доносилась какая-то музыка.

Сержант обтер сапоги о железную решетку у крыльца и скрылся в доме. Через пару минут вышел не один. За ним на крыльце появился невысокий толстоватый человек в форменных брюках и офицерской рубашке, но без погон. Ворот был расстегнут, галстук снят с шеи и болтался на заколке. По всему было видно, что человек нетрезв и весел.

— Доставили? Ну, молодцы, свободны! — Он махнул рукой, и пограничный наряд тут же скрылся в темноте. — А вы, товарищи нарушители, следуйте за мной.

Маша поднялась по ступенькам и почувствовала, как Берг крепко сжал ее ладонь, успокаивая. Ей и правда от его теплой руки стало как-то спокойнее, она даже приготовилась сказать пару резких фраз.

Но тут распахнулась дверь, из которой на площадку вывалился шум-гам, ор какого-то певца, сигаретный дым — тут явно гуляли. В прихожей хозяин развернулся к ним лицом и крепко потер лоб растопыренной ладонью.

— Разрешите представиться: подполковник Зубенко Игорь Васильевич! — Круглое лицо, похожее на горсть мелочи, такое в нем все было маленькое и невыразительное, расплылось в улыбке. — Командир погранзаставы. Прошу ко мне в гости, простите, что пришлось так доставить! У супруги день рождения сегодня, очень просила вас найти, а вы пропали куда-то… Вот, пришлось наряд за вами высылать, уж не взыщите!

Маша уже набрала воздуха, чтобы высказать заготовленные фразы. Но тут из-за замызганной занавески, прикрывающей вход в комнаты, выскочила женщина, за ней теснились еще несколько, хохотали, что-то одновременно кричали. Женщина была высокая, яркая, как тропическая лиана. Всего в ней было с избытком: глаз, бюста, яркой косметики, волос в высокой прическе, украшений. И говорила она громко, быстро, не слушая никого:

— Ой, извиняюсь, проходите, пожалуйста! Я — Марина. Игорек, ты чего гостей не приглашаешь в дом? Проходите, не стойте, что же вы, ой, я так рада, ужас просто! — Она подхватила Машу под локоть, быстро сняла с нее куртку, растопырив пальчики, попыталась снять с Берга тяжеленную «разгрузку», но не смогла, отступила, продолжая громко и напористо что-то говорить. Пахло от нее водкой, крепкими духами, пoтом, она тянула Берга за рукав, одновременно подталкивая в спину Машу, пока не втащила их в большую комнату, полную народа, шума и дыма.

— Знакомьтесь, — рубанул рукой сизый воздух хозяин. — Тут все свои, друзья, так сказать, наша интеллигенция.

В дальнем углу Маша увидела долговязого Нефедова, рядом с ним смуглое лицо и яркоме довые глаза его жены, Лиры Исхаковой, помахала им приветливо.

— Я извиняюсь, что так все получилось, хоте ли вас заранее пригласить, да не нашли, — тараторила Марина, расталкивая народ и расчищая мес то за столом для Маши и Берга. — Садитесь, у меня рождение сегодня, так я и подумала, что надо вас пригласить, а то ж вы тут никого не знаете, тоска же в гостинице вечером! А вы посидите с людями, выпейте, закусите, и нам интересно с журналистами, да еще заграничными… Садитесь!

Машу и Андреаса затолкали за стол, стиснули, поставили перед ними тарелки, стопки. Со всех сторон тянули бутылки, блюда с наполовину съеденными закусками. Здесь тоже была рыба во всех видах, глубокая тарелка с икрой, какие-то салаты…

На лице Берга замешательство боролось с привычной вежливостью. Маша решительно стала накладывать на его тарелку закуски. Себе тоже насыпала всего — лишь бы остановить этот приступ гостеприимства.

— Тихо, тихо там! — застучал вилкой по стакану хозяин. — Налейте! Давайте выпьем за гостей, которые прибыли на наше торжество. Честь, так сказать, и тэ дэ. Марин! Давай скажи!

— А чего, — хихикнула Марина. — Ты ж все сказал, давайте выпьем за гостей из далекой Москвы и еще более далекой Германии. Вы к нам надолго? Фотографировать будете нас?

«А то ты не знаешь, — враждебно подумала Маша. — Раз уж твой муж нас с берега моря достал и под конвоем доставил, можно подумать, ему вся наша подноготная неизвестна». Но встала и, взяв в руку мокрую от переливающейся через край водки стопку, с любезной улыбкой произнесла:

— С днем рождения, Марина, желаем вам здоровья, благополучия и всеобщей любви, которую, как мы видим, к вам и так все питают!

— Ой, спасибо! — махнула рукой с устрашающе красными ногтями Марина и залпом выпила полстакана водки. Даже не изменившись в лице, заворковала: — Да вы кушайте, кушайте, мы уж и горячее ели, догоняйте! Полин, музыку давай!

Опять грянули какие-то шлягеры, модные в прошлом году, разгоряченные гости пустились в пляс.

Маша видела, как Берг потихоньку разглядывает разномастную публику, и ей опять стало отчего-то стыдно. Она рассердилась на себя за это чувство: «Подумаешь, если иностранец, так мы должны перед ним стелиться?»

Ей показалось, что Берг тут же все понял: и ее мгновенный стыд, и злость на саму себя, даже стыд за то, что стало стыдно. Он аккуратно ел, приветливо улыбался в ответ на взгляды, которые, не стесняясь, вперяли в него поддавшие гости.

По-настоящему Маша испугалась, когда из визжащей толпы к ним ринулась еще одна яркая дама. Тонкая, гибкая, гладкой темной головкой, узко подведенными глазами и блестящим зеленым платьем, видимо, не без расчета напоминающая какую-то экзотическую змею. Извиваясь всем телом и делая какие-то странные пассы длинными руками, она подошла вплотную к Бергу и хрипловатым голосом произнесла: «А позвольте вас пригласить на танец?» Берг, широко улыбаясь, встал, поклонился и учтиво подал «змее» руку. Она победно посмотрела на толпу и двинулась на середину.

— Как ваше имя? — великосветским тоном громко спросила она, вихляясь всем телом, вполне, впрочем, пластично, отметила Маша.

— Андреас Берг, к вашим услугам! — старомодно отрекомендовался немец. — А как зовут вас?

— А меня зовут Виктория! — еще громче и с вызовом вдруг сказала дива. — Знаете, почему?

Я родилась девятого мая! Это вам о чем-нибудь говорит?

— О, конечно! — Берг не выказал ни тени смущения. — В честь победы над гитлеровской Германией? Это имя вам подходит. Очень.

В комнате стало почти тихо. Некоторые танцующие даже остановились. «Так, похоже, девушка хочет скандалить, — с тоской подумала Маша. — Только этого еще не хватало — нарваться на неприятности, да еще в таком обществе».

— Викуся, ты что! — натужно засмеялась Марина. — Кончай!

— Да, мое имя многим у нас подходит, — не меняла пластинку Виктория. — Мы дети и внуки тех солдат, которые в сорок пятом показали вам, где раки зимуют. А вот вы мне скажите, почему вы, которых мы разбили вдребезги, живете лучше нас? Почему какие-то сраные япошки, которых отсюда вышвырнули за два месяца, весь мир своими машинами и телевизорами завалили, а мы нищенствуем?

Голос Виктории накалялся с каждой фразой, смуглая, с горящими глазами и щеками, она была бы хороша, если бы не злоба, которая кривила ее губы, искажала тонкое лицо.

Берг остановился. Его лицо теперь не выглядело ни добродушным, ни простоватым. Видно было, что Виктории удалось задеть его.

— Да-да, Виктория, я вас понимаю… — начал он.

— Да что ты там можешь понимать, немчик! Ты мою маму видел, которая всю жизнь в школе пахала, а пенсию получает тридцать евро? Ты посмотри, как тут народ живет, в какой дикости! Вот, гляди! — Она протянула Бергу узкие смуглые ладони, на которых были видны тонкие белые шрамы — следы от порезов. — Я на шкерке вкалывала, чтоб хоть на тряпки заработать, а у меня, между прочим, высшее образование! Понимает он!

Высокий плотный парень в расхристанной милицейской форме, с прилипшими ко лбу белыми волосами подошел к Вике. Лицо его удивляло контрастами: маленькие глазки — и тяжелый подбородок, толстые щеки — и тонкий вздернутый нос. В профиль оно отчетливо напоминало кукиш. Парень обхватил Викторию мускулистыми руками, в которых она просто потерялась.

— Да ты шо, Вик, сказилась, чи шо? — удивленно бубнил он. — Ты чого до його причепилась? На шо он тебе?

— Ничего, — устало обвисла на нем Виктория, и стало ясно, что она мертвецки пьяна. — Вот придут японцы, заживем. Тебя под зад коленкой из милиции, а я буду в борделе японском танцевать за иены…

Маша решила, что с нее достаточно. Быстро подошла к Бергу, потянула его за руку:

— Пойдемте, Андреас!

— Мария, надо уходить? Вы устали?

— А вы разве нет? — обозлилась Маша. — Вам приятно?

— Да-да, приятно, почему нет?

Маша с удивлением поняла, что недавняя выходка «змеи», как она про себя окрестила смуглую красотку, Берга не огорчила.

— Можно, мы побудем еще немного? Или это неудобно?

— Чего же неудобно? Очень даже удобно, — зашипела Маша. — Сидите, сколько хотите, они ж нас ради интереса зазвали — «специальные гости из Европы», как же!

— Мария, вам неприятно из-за меня? — догадался Берг. — Не стоит, я привык. В России это часто получается, я понимаю.

— Чего вы понимаете! — Маше стало стыдно до злых слез. — Хамство наше вам понятно? Плохое воспитание вам понятно?

— Нет-нет, Мария, — испугался Берг, от волнения в его безупречный русский полезли ошибки. — Не надо расстраивать. Понятно, что война еще… как это? — не умерла, незабываема, не забывается, — тут же поправил сам себя. — У нас тоже некоторые старые люди, совсем старые, не забывают. Это же понятно?

— Мне непонятно, — покривила душой Маша. — Вы-то тут при чем? Вы, что ли, блицкриг придумали?

— Мария, мой дед погиб в Польше, — спокойно сказал Берг. — Он был кадровый военный, гауптман. Он просто не дошел до русской границы. Мы в Германии этого не забываем, нам не дают забывать. Так правильно. Это нельзя забывать.

— Все равно, внуки за дедов не обязаны отвечать, — угрюмо пробормотала Маша. — У нас тоже у сотен тысяч, а может, и у миллионов были предки, которые доносы на соседей писали, или людей в подвалах расстреливали, пытали, или в лагерях охраняли. Только не заметно, что их внуки сильно страдают муками совести… Еще, поди, и гордятся геройскими дедушками.

— Это другое, Мария, — вдруг как-то устало проговорил Берг. — Они свой народ уничтожали, а не чужой. И не считали себя высшей расой.

— Неизвестно, что хуже… — начала Маша, но тут к ним подлетела Марина.

— Ой, вас так и не покормили как следует, — всплескивая полными руками и играя бровями, защебетала она. — Сейчас я вам пельмешков горяченьких…

— Давай-давай, корми гостей, — подошел и сильно нетрезвый подполковник. Присел рядом с Машей. — Так вы что, успели уже поснимать наш поселок, а? Еще что-то будете? Если помощь какая нужна, скажите мне, организуем.

— Господин Берг хотел бы побывать на серных речках, — не упустила момент Маша. — Нам бы проводника толкового, дня на три-четыре.

— Не вопрос! — Подполковник тщетно пытался собрать лицо. Оно не слушалось, расплывалось, мелкие черты жили каждая своей, автономной жизнью: брови стояли домиком, носик лоснился, полные щечки тряслись, губы растягивались в непроизвольной улыбке. — Если надо, мы наряд… «В ружье!» — и без вопросов! А?

— Маш, тут на сейсмостанции Поляков такой есть, Юрий Петрович, — подошел почти трезвый Нефедов. — Он сейсмолог и вулканолог в одном флаконе, остров как свои пять пальцев знает и как раз собирался по своим точкам пройтись. Если хочешь, я позвоню завтра, договорюсь.

— О! — поднял указательный палец подполковник. — Поляков — это да! Этот проведет как по тротуару. Годится, молоток! — И он с пьяной удалью хотел было ударить Нефедова по плечу, но промахнулся и едва не упал со стула.

Марина подхватила его за плечи и повела куда-то за занавеску. Маша смотрела им вслед: расслабленный полкан был на полголовы ниже дородной жены.

В гостиницу возвращались молча. Маше не хотелось говорить — она все еще пережевывала инцидент с Викторией, которая, по сути дела, оскорбила Берга. А он тоже был задумчив. Он не впервые сталкивался с людьми, которые в душе продолжали обвинять немцев за давным-давно законченную войну.

Он понимал их чувства: потери в их семьях продолжали оставаться потерями и через три поколения. Он помнил, как поджимала губы бабушка Анна-Мария, когда рассказывала о весне 1945 года. Русские вошли в Берлин, опьяненные победой, разгоряченные боями и сопротивлением немцев. На улицах еще стреляли, голод, страх, неизвестность…

Берг понимал, что эти чувства, выпущенные на волю войной, невозможно преодолеть, что эта информация уходит в подсознание поколений, но сам не испытывал ненависти или обиды. А когда приехал в Москву учиться, не ощущал и особой разницы между собой и своими русскими сверстниками. Они так же любили пить пиво, играть в футбол, так же обнимали девушек и выясняли отношения… Разве что одеты были иначе да спорили громче, разгоряченные выпитым.

С двумя однокурсниками, с которыми он жил в одной комнате общежития, они подружились на всю жизнь. Валерий и Михаил часто подшучивали над ним, смеялись над его пунктуальностью и аккуратностью, но он знал, что во всем может положиться на них, так же как и они на него. И дружба сохранилась до сих пор. Когда он приезжал в Москву или они оказывались в Германии, ощущение того, что ничего не изменилось для них, охватывало его — как будто они снова жили в одной комнате в сумрачном сталинском здании университета на Лен-горах.

— Спокойной ночи, Андреас! — прервала его мысли Маша. — Не придавайте значения болтовне пьяной женщины.

— Нет-нет, Мария, я не придаю значения, — покачал головой Берг. — Это все вполне объяснимо.

— Да? Ну, тогда до завтра? — с сомнением сказала она. — Подъем, как обычно, в семь?

Следующий день провели в поселке. Берг снимал, как казалось Маше, все подряд. Смеющихся от смущения женщин в отделении связи. Очередь в продуктовом магазине. Неказистые домики и еще более неказистые сараюшки на задах. Несколько белых «тойот», которые неизвестно по каким делам носились туда-сюда по поселку, вздымая тучи пыли. Высокие розовые мальвы, которые какая-то тоскующая по ма терику душа посадила в убогом палисаднике. Корову, задумчиво жующую траву на склоне сопки…

И снова выражение его лица поражало Машу: от добродушной расслабленности не осталось и следа. Лицо было каким-то острым, сосредоточенным. Ей даже казалось, он не то что не замечает ее присутствия рядом, а просто не видит ничего и никого вокруг, кроме объекта съемки. Берг садился на корточки, вставал на какие-то пеньки, камни, бревно, лежащее у дороги, — искал интересный ракурс, понимала Маша.

Да, думала она, твое счастье, что ты сюда попал сейчас, когда все можно, а не раньше, когда тут все было погранзоной — секретность и закрытость на двести процентов. А что скрывали и секретили? Японцы, которых рассмат ривали в роли потенциальных шпионов и диверсантов, и так, скорее всего, все знали до мелочей. Маша помнила, как еще в ее детстве каждый год на Сахалин и Курилы наезжали группы японцев — это называлось «навестить могилы предков». И хотя четыре Курильских острова, которые там называют «северными территориями», вмещают не больше пяти сотен таких могил, было известно, что только на Хоккайдо в очереди на посещения стояло 150 тысяч японцев. Уж очень что-то расплодились потомки умерших на Курилах японцев, хотя рождаемость в Стране восходящего солнца каждое десятилетие после войны уменьшалась. И сколько среди них было разведчиков, никто, конечно, не знал, но что были — в этом сомневаться не приходилось…

А шпионские самолеты, которые то и дело попадались на наши радары, облетая Дальний Восток? А летчик Виктор Беленко, с военной базы из-под Владивостока угнавший новейший самолет-перехватчик МиГ-25 в 1976 году? Неужели он не поделился своими познаниями в курильской топографии? Тем не менее погран-режим тут всегда соблюдали драконовский, и курильчанам приходилось всякий раз доказывать свою личность, возвращаясь домой из отпуска.

Маша вспомнила, как бдительный цензор снял однажды из готового номера их молодежки фотоснимок дороги к аэропорту в Буревестнике — нельзя, военный объект! А ты, немец, теперь снимаешь все подряд, как будто тут отродясь не бывало никакого военного объекта…

О визите к строптивой красавице Раисе она договорилась накануне — их ждали, как сказал директор рыборазводного, к шести часам. Они и подошли к домику на окраине поселка без двух минут шесть. Раиса в простом ситцевом платье с круглым вырезом и старомодными крылышками стояла на свежевымытом крылечке. За невысоким заборчиком был разбит палисад — пара грядок с зеленью, смородиновый куст, какие-то цветы.

— Проходите, гости дорогие, — пропела Раиса.

В ее голосе Маша не уловила ни раздражения, ни насмешки, хотя мысленно готовилась к чему-то подобному. Но видно, на этот раз красавица была настроена совершенно доброжелательно.

— Проходите в дом.

Через застекленную веранду и темный коридорчик прошли в комнату. В который раз Машу резанула явная бедность обстановки: две застеленные простыми покрывалами кровати, какой-то допотопный сервант, обычный обеденный стол, на котором лежали стопки учебников, единственное украшение на стенах — старые японские календари со стрижеными узкоглазыми красотками в бикини и яркими авто. Через дверной проем видна была еще одна такая же аскетичная комната, только вместо двух односпальных кроватей в ней стояла широкая тахта, явно самодельная.

— Проходите на кухню, у нас тут попросторнее, — вела за собой Раиса.

Кухня действительно была просторной и приятно удивила. Полки, высокий буфет, круглый стол, табуреты из светлого дерева с мягкими сиденьями — явно самодельные, но были так добротно и с любовью сделаны, что выглядели вполне стильно. На столе под приборами лежали льняные салфетки с мережками, стояли тарелки с домашними соленьями, маринованными грибами, салом. У Маши даже слюнки потекли от вида стола.

— Садитесь, пожалуйста, — повела округлой рукой Раиса. — Или вы сначала снимать будете, Николай Николаич говорил, вы вроде фотографировать нас собрались? Только что тут у нас фотографировать? Нищета, вы же видите. Мебель к нам не завозят, самим привезти — никаких денег не хватит. Так и живем на ящиках или перекупаем друг у друга, когда кто уезжает.

— Ма-ам! — В комнату ворвался мальчишка лет двенадцати — белобрысый, круглоголовый, крепкий. — А Петька сказал… — осекся он, увидев посторонних. — Здрасте!

— Вот, — Раиса приобняла мальчика за плечи, — знакомьтесь, это мой младший, Сережа. А где Петя? — обратилась она к сыну.

— Да мы там у гаражей велик ремонтируем, Петька сказал, что нужны папины отвертки, можно взять? — снизил тон мальчик. — Ну можно, мам?

— Ты же знаешь, отец не любит, когда инструменты его берете, — ласково взъерошила волосы сына мать. — Ладно, возьми на веранде те, что нужно, но осторожней смотрите, а то попадет нам.

Мальчик умчался. Раиса усадила гостей за стол, подала большую миску с икрой — Маша опять подивилась, на этот раз ее количеству. Икра была посыпана крупно рубленным луком и зубчиками чеснока, полита постным маслом. Появилась на столе еще и сковорода с жареной рыбой, тарелка с дымящейся картошкой, посыпанной укропом, запотевшая бутылка водки, порезанный большими ломтями серый ноздреватый хлеб…

Берг с искренним любопытством следил за Раисой, потом попросил разрешения поработать.

— Может, сначала выпьем? — улыбнулась хозяйка.

Но сосредоточенный Берг сфотографировал стол, саму Раису, походил по дому, потом попросил проводить его к мальчикам. Оба Раисиных сына, похожие как грибки, только один побольше, второй поменьше, в окружении ватаги совсем мелких ребят мудрили над остовом велосипеда. Берг попросил разрешения поснимать и их, ребята сначала засмущались, отворачивались. Но после того, как Берг дал толковый совет по демонтажу какой-то детали, видно, прониклись доверием, и он беспрепятственно пощелкал фотоаппаратом и даже дал им по глядеть на экранчике, что получилось. Раиса все это время стояла чуть поодаль у забора и внимательно наблюдала не столько за гостем, сколько за детьми, поняла Маша. Глаза ее улыбались, и было видно, что она обожает своих мальчишек и гордится тем, какие они крепкие, здоровые, дружные…

«Вот, — мелькнула у Маши мысль, — люди рвутся отсюда за каким-то мифическим счастьем. А оказывается, можно быть счастливой и тут, на краю земли. Здоровые дети, надежный муж, простая и понятная работа с живой природой — ни нервотрепки, ни трагедий, ни гонки за успехом… Может быть, я и ошиблась, отказалась от чего-то более важного, чем профессиональный успех и столичная жизнь, которая отсюда, издалека, кажется такой суетной, мелочной…»

— Счастливые вы, через несколько дней в Москве будете, — вдруг прервала ее невеселые мысли Раиса. — А я в Москве и Ленинграде уже восемь лет не была. Наверное, все изменилось, да? Так иногда хочется в театр, я оперу люблю ужасно!

— А в Южный не летаете? — Маша сама поймала себя на неискренней интонации, но отступать было поздно. — Там ведь сейчас самый сезон приезжих — и театры, и оркестры…

— Ну да, и у нас, когда путина лососевая идет, тоже приезжих, как в Сочи летом, — иронично прищурилась Раиса, не замечая, что Маша от этих слов напряглась. — Зато зимой как в пустыне. В позапрошлом году прилетели как-то артисты областной филармонии, так застряли на три недели из-за пурги. Каждый вечер в клубе «музыкальную гостиную» собирали от тоски. Вот уж мы романсов наслушались, правда, певица плохая была, да и гитаристы не очень, но мы и тому рады были, — засмеялась Раиса низким, грудным смехом.

— А вы ведь, наверное, и сами поете, — с опозданием догадалась Маша.

— «Ты все пела? это дело», — махнула красивой рукой Раиса. — Был у нас раньше вокальный ансамбль в клубе, а потом руководительница уехала, и все. Пойдемте к столу, соловья баснями не кормят.

Берг с явным сожалением оставил ребят, аккуратно зачехлил камеры. Учтиво пропустил дам на крылечко. Раиса снова засмеялась.

— Ну вот, картошка совсем остыла, сейчас на сковороде разогрею, — пропела она, когда они вернулись в дом. — Ешьте, ешьте, вот рыбки пока покушайте, икры…

— Рая, а кто вам кухню такую замечательную сделал? — не удержалась Маша. — Говорите, мебельщиков у вас тут нет?

— Кухню-то? — переспросила Раиса, не поворачиваясь от плиты. — Муж делал сам, он у меня на все руки…

Показалось Маше или нет, что спина ее напряглась, а голос прозвучал слишком ровно, без выражения. Берг с удовольствием уплетал жареную рыбу и вообще, судя по всему, чувствовал себя преотлично. Маша попробовала икры с луком и чесноком и неожиданно поняла, что так тоже вкусно.

Наконец Раиса села за стол, разлила водку в простые граненые стопки:

— Ну, за знакомство! — и лихо опрокинула свою.

Берг внимательно смотрел на нее, потом перевел взгляд на Машу, приветственно поднял стопку.

— Хорошо вам, — вдруг с грустью сказала Раиса. — Жизнь такая интересная, сегодня — здесь, завтра — там. А мы тут как пришитые. Так хочется домой.

— А где ваш дом? — опрометчиво спросила Маша и тут же пожалела: глаза Раисы заблестели еле сдерживаемыми слезами.

— Теперь считаю, что тут, — с трудом сказала она. — Родом я из Литвы, училась в Ленинграде, там же замуж вышла. Мужа сюда послали работать, и вот уже двенадцать лет тут. А в Литве никого моих не осталось, как отец умер, все переехали в Белоруссию, в Витебск — там тоже не дом, сестра с мужем живут и мама. Так и остались мы бездомные, перекати-поле…

— Ну а почему тут не дом? — Голос Маши снова прозвучал неискренне, она и сама знала, что тут, на Курилах, никто не считает себя постоянным жителем, все надеются переехать на материк, если повезет. Но отступать было поздно. — Раз уж вы тут двенадцать лет выдержали…

— Да, именно что выдержали. — Раиса подвинула поближе тарелки с едой. — Вы ешьте-ешьте! Зимой ветры такие, с ног сносит. Поллета дожди, холод. Мальчишки мои ничего, кроме школы да велика, не видели. Захочешь шмотку новую купить — и то полпоселка будет в такой же ходить. Ни тебе парка, ни стадиона… Осенью еще ничего, тайга спасает — красота здесь, конечно, осенью. Да работа. А так хоть волком вой… Да еще все эти разговоры про то, что нас японцам отдадут. Большинству-то деться некуда — ни на материке нас никто особо не ждет, ни государству мы ни на что не нужны…

— А муж ваш чем занимается? — попыталась сменить тему разговора Маша.

— Муж? — Голос Раисы опять стал совсем ровным. — Муж на рыбозаводе главный механик. Сейчас в командировке, новую разделочную линию уехал получать, у них там большой цех реконструировали, будут консервы делать.

— Да-да, мы видели новый цех, очень современный, — с энтузиазмом подхватил Берг. — А когда ваш муж вернется, я бы хотел всю семью снять, это возможно?

— Дня через три-четыре должен прилететь, — все тем же безжизненным тоном проговорила Раиса. — Приходите, думаю, он будет не против, если еще карточку дадите.

«Что у них такое, — озадаченно думала Маша. — Она так явно напрягается, когда речь заходит о муже, и на директора чуть не накричала, когда он о том же спросил. Впрочем, не мое дело или, как теперь говорят, не мой вопрос».

Попили чаю с ватрушками, испеченными Раисой, — вкуснее Маша в жизни не ела, если не считать бабушкиных. Рассыпаясь в благодарностях, обещая наведаться, когда вернется глава семьи, Маша и Берг откланялись. Раиса тоже благодарила, сказала: «С живыми людьми поговорила, как на материке побывала!», обещала к следующему визиту пирог с рыбой.

— Мария, как вы думаете, у Раисы есть проблема с мужем, если можно спрашивать? — вдруг проговорил на полпути Берг, до этого сосредоточенно пинавший камешек.

— Н-не знаю. — Маша от неожиданности растерялась. — А почему вы так решили?

— У нее менялись глаза, когда она говорила о нем, — сдержанно выразил свои наблюдения Берг. — Она была счастливая, а потом стала несчастливая.

— Да вы просто психолог! — отшутилась Маша. — Я ничего такого не заметила. Может, поссорились перед поездкой, вот и вся причина?

Надо же, инженер человеческих душ. Еще напишет потом в своем журнале про несчаст ли вую Раису, вот будет номер. Маша знала манеру западных журналистов отстраненно препарировать встреченных людей, нимало не за ботясь о том, понравится это им или нет. Манера эта все сильнее приживалась и в нашей журналистике, и Маша никак не могла определиться, нравится это ей самой или нет. С одной стороны, в этом была та самая правда жизни, которой так хотелось добиться в своих материалах. С другой — какая-то бесцеремонность, от которой Машу коробило бы, если бы речь шла о ней. «Вот возьмет немец и напишет про «журналистку Марию с несчастливыми глазами и проблемой с мужем» — приятно тебе будет или как?»

— Здорово, писатели! — громогласно раздалось им навстречу.

На крыльце гостиницы стоял, вальяжно расстегнув китель и сдвинув фуражку на затылок, майор милиции. Маша вспомнила: фамилия его Кравчук, начальник РОВД, муж красотки Виктории, которая ни с того ни с сего пристала к Бергу на дне рождения. Врезавшийся след от фуражки пересекал потный лоб майора, что придавало его розовой довольной физиономии неожиданно мученическое выражение. Но рот его был широко растянут в улыбке.

— Как погостювалы?

— Добрый день, — учтиво поклонился Берг.

— Спасибо, хорошо, — холодно пробормотала Маша, намереваясь обогнуть развеселого майора, но тот даже не пошелохнулся, крепко стоя на широко расставленных ногах.

— А чого же, — хохотнул майор, — Раиса — жинка гарная, приймает щиро. Я б и сам не отказався, да вот не зовет.

— Разрешите пройти, — нахмурилась Маша.

— Так я чого зайшов… — Как ни в чем не бывало Кравчук снял фуражку и стал протирать ее внутри скомканным платком. — Вы того… на серные речки собрались, чи шо? Оно, конечно, и разрешение у вас е…

— А вы имеете что-то против? — подняла глаза Маша.

— Та ни, чого против? — почесал затылок Кравчук. — Опасно там, вы люди неместные, еще заблукаете где, а я вас потим ищи, народ снимай…

— Мы идем с проводником, — сухо проинформировала Маша. — Полякова знаете, сейсмолога? Мы договорились, он поведет.

— Поляков-то? Ну це дило! А все ж таки маршрутик бы согласовали со мною, а? — Кравчук водрузил фуражку на место, и от этого его лицо разом потеряло мученический вид и снова стало похоже на кукиш в профиль. — Шоб уж без перепеки, а? Опять же, ежли шо, будем знать, де шукать.

— Хорошо, мы предоставим маршрут завтра, — нехотя пообещала Маша. Еще не хватало напряженки с милицией, подумала с досадой.

— Ну и добре! — сдвинулся наконец с места Кравчук и довольно легко для своего веса сбежал по ступенькам. — Тоди бувайте здоровеньки до завтра!

В коридоре им встретился неожиданный персонаж — невысокий сухопарый священник с большим серебряным крестом на груди. Он вежливо поздоровался первым.

Маша заметила, как выжидательно смотрит на нее Берг — ведь наверняка ужасно хочет сфотографировать православного батюшку здесь, на краю России. И решилась:

— Простите, батюшка, а вы не ответите на несколько вопросов? — Маша постаралась вложить в голос все профессиональное обаяние, на которое была способна. — Мы журналисты, я — Мария Зотова, это коллега Берг. Мы собираем материал об истории Курил, о российской истории.

Батюшка поклонился:

— Отец Анатолий. — Он явно затруднялся с ответом.

— Вы ведь здесь с какой-то миссией, не так ли? — Маша теряла уверенность, что удастся разговорить священника. Но его слово «миссия» почему-то вдохновило.

— Совершенно верно, — сказал он. — Мы откомандированы на остров Танфильева по заданию епархии. Там строится часовня преподобного Давида Солунского, я с инспекцией.

— О, как интересно, — пропела Маша. — А не расскажете поподробнее? Может быть, выйдем на воздух?

Они снова вышли на крылечко. Священник рассказал о строительстве, о том, что православным здесь, на островах, пока негде отправлять великие таинства, хотя, конечно, молиться можно везде. Слава Богу, на Сахалине построили уже несколько храмов, а то ведь южная часть острова была не охвачена совсем, да и на севере оставалась всего одна церковь.

— Но в Южно-Сахалинске построили храмы и прочих конфессий, — не утерпела Маша. — Чуть ли не церковь пресвятого Муна. Как вы к этому?..

Священник, помрачнев, не дал ей договорить:

— Вера у каждого своя, мы не можем быть против, но православие сейчас укрепляется на этих землях, это не может не радовать. Если бы еще государство поддерживало…

— Ну уж с этим у нас сейчас, похоже, проблем нет? — пожала плечами Маша. — Мы слышали, здесь храм будут строить, в администрации рассказывали…

— Проект есть такой, верно, — покивал батюшка. — Пока со средствами вопрос не решен…

— А вы не будете против, если коллега вас сфотографирует? — наконец высказала Маша немую просьбу Берга, который так и не проронил ни одного слова. — Православный священник на Итурупе — в этом есть что-то вдохновляющее, вы не согласны?

Батюшка поправил шапочку, уложил поровнее крест на груди:

— Отчего же, если во благое дело…

Берг быстро пощелкал камерой, поклонился, по-прежнему молча. Батюшка тоже поклонился и пошел в сторону поселковой администрации. Ветер относил полы рясы и чахлую бородку в сторону моря.

— А чего вы молчали? Боялись, что он услышит иностранный акцент и не согласится? — Маша хихикнула.

— Да, так, Мария, я нехорошо поступил? — смутился Берг. — Но он мог отказаться, а я не мог.

Умываясь перед сном, Маша все не могла решить, зачем приходил здоровенный майор и откуда он узнал про их визит к Раисе. Неужели за ними тут приглядывают по старой советской привычке?

Вспомнила свои командировки на Итуруп, тогда обязательно надо было сразу же доложиться в райкоме КПСС, и завотделом пропаганды в первый раз прочел ей целую лекцию о том, что можно писать про Курилы, а чего нельзя… Да, даже странно теперь вспоминать, а ведь прошло всего-то…

Хотя чего уж «всего» — уже шестнадцать лет, вдруг поняла она. Почти полжизни, а кажется, вчера все это было. Она подошла к кривому гостиничному зеркалу, внимательно рассмотрела себя — да, матушка, шестнадцать лет, лучшие годы твоей жизни позади, а чего ты достигла, что собой представляешь?

Из тусклой амальгамы устало глядело чуть скуластое женское лицо с невеселыми глазами. Что, жаль себя любимую?

Маша вдруг рассердилась на себя и скорчила зверскую рожу, высунув язык. Так и будешь несчастненькой-бедненькой по свету летать? Нет, не дождетесь! Она резко повернулась, достала карту и, улегшись в постель, принялась обдумывать маршрут похода.

Минут через двадцать за стеной забубнил по-немецки Берг. «С сыном разговаривает, — уже сонно подумала Маша, — или с женой. Интересно, какая она, его Барбара? Наверное, высокая, спортивная блондинка с худым гор боносым лицом. Или наоборот — полненькая брюнетка с кудряшками? Странно, что он ничего о ней не рассказывает, о сыне хоть что-то докладывает: то как ему понравились виды Итурупа, то что попросил привезти ракушки с океана… Надо будет завтра спросить про нее как-нибудь поделикатней», — уже совсем засыпая, решила она.

Утром пришел Поляков, который оказался поджарым спортивным дядькой с коротко стриженной седой головой. На загорелом лице ярко выделялись голубые глаза, время от времени, когда он улыбался, они казались еще ярче. Маша как-то сразу успокоилась и перестала вспоминать о вчерашнем неприятном разговоре с начальником РОВД.

Узнав про его требование согласовать маршрут, Поляков только хмыкнул и успокоительно произнес: «Согласуем, а как же…»

Так же одобрительно он хмыкал, внимательно осматривая снаряжение Берга: щегольской разноцветный рюкзак на алюминиевой раме, палатку, которая в скатке была не больше толстой книги, невесомый спальник на пуху, высокие ботинки на толстой подошве, подбитой мелкими гвоздиками, топорик, альпеншток.

Узнав, что Маша для пешего похода не экипирована, пообещал «решить вопрос», посоветовал прикупить несколько банок тушенки, крупы, сухарей, соли, шоколада — в походе предстояло провести четыре-пять дней. Выйти договорились назавтра пораньше утром.

День они опять провели на съемках — Бергу потребовалось вернуться на рыбозавод, чего-то он там недоснял. В цеху на них уже почти не реагировали, принимали за своих. Поэтому он долго крутился возле девушек у филетировочных машин, у засольщиц, в тарном цеху, где заскорузлые дядьки набивали обручи на бочонки…

Маша болтала со шкерщицами и даже попыталась поработать острым, как бритва, ножом. Но запорола пару отменных рыбин, и ей доверили выбирать икорные ястыки из рыбьих внутренностей. С этой работой справился бы и дебил, но Маше не было обидно — любое дело она привыкла делать хорошо, — и через час удостоилась похвалы мастера Акимыча. Единственное, что мучило, — запах рыбы от собственных рук и волос не исчез, даже когда помылась в душе, в котором, по счастью, на этот раз была горячая вода. Маша терла пальцы лосьоном, кремом, но ничего не помогало — сладковатый запах горбуши перебивал всю парфюмерию уже через пять минут.

К вечеру Поляков принес Маше старенький, но чистый рюкзак, такой же чистенький спальничек на синтепоне, штормовку с капюшоном, черные ботинки, по виду похожие на солдатские. Сказал, что вещи дочкины, а она теперь в Хабаровске, учится в институте, поэтому экипировка свободна. Посоветовал взять с собой несколько смен белья, побольше носков, свитер, не забыть соль, спички, если требуется, нужные лекарства. Встречу назначил у школы на семь утра.

Дебелая Элеонора, все в том же гробовом платье, пообещала сохранить вещи и даже бронь на места за те дни, что они будут отсутствовать. Маша подозревала, что сыграл свою роль презент — пачка отменного кофе, которую галантный Берг преподнес хозяйке гостиницы, когда та умильно похвалила запах, доносящийся по утрам из его номера.

Утро выдалось хмурым, мелкая морось липла к лицу. Хотя Маша и Берг пришли на место без пяти семь, Поляков уже ждал их. На школьном дворе колготилась и группа веселых школяров. Оказалось, два девятых класса тоже отправляются сегодня в двухдневный поход и частично маршруты совпадают. Берг немедля расчехлил аппарат, начал снимать ребят и двух веселых, хихикающих от смущения учительниц — по виду недавних студенток. Еще с походниками был физрук — кругленький мужичок с пузцом и плешью во всю голову. Они о чем-то посовещались с Поляковым, и пестрая команда тронулась, школяры шли впереди, возбужденно переговариваясь и задирая друг друга.

Через час шутки и подколки смолкли, все втянулись в темп движения, который задал толстенький физрук. Маша поначалу никак не могла умостить на спине рюкзак, пока внимательный Поляков не подтянул ей лямки и не посоветовал подложить на спину свитер, завязав рукава на груди. Стало действительно удобней.

Широкая тропа за поселком была протоптана на совесть. По сторонам кривились узловатые березки с золотыми листочками, похожими на новые монетки. Такие же однобокие лиственницы осыпали желтые мягкие иголочки под ноги. Попадались на пути кусты малины с пожухлыми листьями и яркими подсохшими ягодами, но Маша не рискнула сорвать даже несколько — боялась отстать от цепочки.

Тропа постепенно поднималась на сопку, лохматые серые тучи над головой стали выше, потом проглянуло синее небо, а через час показалось и солнце.

Перевалив сопку, с вершины которой был виден весь Курильск, походники спустились в падь — широкую долину между двумя грядами сопок. Под ногами захлюпал извилистый ручей, через который перепрыгнули по большим камням. Когда поднялись на вторую сопку, Маша уже чувствовала, что в бронхах саднит от обилия воздуха, от движения и довольно увесистого рюкзака.

Поляков объявил короткий привал, ему нужно было проверить какую-то вышку. Он скрылся в зеленых ветвях стланика-кедрача, которые пластались параллельно земле, словно большие кедры порубили на отдельные фрагменты и повтыкали в землю. Их стволы тоже были исковерканы, извиты и наклонены в одну сторону. Ветер с океана зализывал упругие деревья, словно пес языком свою жесткую шерсть.

Хвоя нагрелась на солнце, одуряюще пахло смолой. Маша сняла рюкзак, поискала местечко повыше. Курильска уже не было видно, вокруг со всех сторон до горизонта шершавилась хвоя кедрача, золотели и краснели пятна лиственных. Среди складок этого яркого по-восточному ковра лежало пронзительно-синее овальное озеро — драгоценный камень на пестром шелке.

Воздух, нагретый за пару часов, струился над влажной тайгой, добавляя пейзажу еще какой-то миражности. Ведь нигде такой красоты не увидишь больше, с горечью подумала Маша, а кто ее видит, кроме местных жителей? Да им не до красоты — выжить бы.

Вернулся Поляков, все стали подниматься, надевать рюкзаки. Оказалось, что с этой сопки дороги походников расходились. Ребята двинулись налево, в поселок, где у них была запланирована шефская встреча с солдатами из ракетной части. Поляков и его маленькая команда — направо, в глубину острова.

Тропа стала шире, и вдруг Маша поняла, что ступает по пружинистому настилу из тонких стволов, почти невидному под слоем опавших иголок, листвы и проросшей насквозь травы. Но ровные края этой деревянной дорожки не ос тавляли сомнений — настил был рукотворным.

— Да, эту гать еще японцы проложили, — покивал на ее вопрос Поляков. — Надо полагать, во время войны, у них тут флот стоял со стороны пролива, летчики-камикадзе в аэропорту базировались. А гать, видно, для переброски пехоты укладывали. Тут местами и болота, и пески-плывуны есть, так что поосторожнее, с настила не сходите, — посоветовал он.

Местами настил совсем врос в землю или затянулся песком, но все же явственно ощущался под ногами: километр за километром вился в распадки, поднимался по склонам сопок.

— Вот как японцы тут все обустроили, — с досадой сказала Маша. — Сколько лет прошло, а их дорога все цела. А мы уже шестьдесят лет тут, а нормальной дороги через остров так и не сделали. Только японское все уничтожаем: памятники на кладбище, в Южном уникальные скверы и сады камней, даже каменную арку в городском парке снесли, а кому она мешала?

Берг внимательно слушал. Поляков остановился, жестом пригласил посидеть на сухой обочине.

— Ну, японцы после Русско-японской войны, когда пол-Сахалина заполучили, тоже все русское постарались там уничтожить — нормальная тактика победителей, — неспешно сказал Поляков, доставая из рюкзака фляжку с водой. — А тут все, что они строили, в сущности, были военные объекты. А с кем им тут воевать — только с нами.

— Так и мы охотнее строим военные объекты, а не гражданские. — Маша спорила скорее с собой, чем с проводником. — Всепо годный аэропорт здесь сколько лет собираются построить, сколько раз обещали, а его все нет. Зато военный есть — дело принципа. А для людей? Надо же как-то и о людях подумать, если это наша земля и наши люди.

— Ну, насчет того, наша или не наша, — это же вопрос политический, — не сдавался Поляков.

— Как это политический? — Маша рвалась в бой. — Курилы с семнадцатого века наши казаки посещали. Это же факт. Курилороссию тут заложили аж в начале восемнадцатого, я еще студенткой была на раскопах рядом, на Урупе. Там и срубы русские откопали, и утварь, и кресты, и могилы поселенцев… В конце восемнадцатого тут уже геологоразведкой наши занимались! И айны добровольно приняли подданство России — если уж говорить о коренном населении. Крестились, русские имена имели. Екатерина их даже от ясака освободила — когда, в 1779-м?

— Ну да, айны… — Поляков покачал головой. — Японцы и русских тогда называли «рыжие айну»… Только у нас их не осталось ни одного человека, а в Японии живут. Да нет, я тоже считаю, что исторически у нас на Курилы не меньше прав, чем у японцев, а побольше, пожалуй. И в 1945-м их с боем взяли, а не в карты выиграли… Только политические интересы наши мне непонятны. А может, экономические. Ведь в девяностых годах тут четверть всех морских уловов Союза брали, а теперь… Свернули почти все, в частные загребущие руки отдали, браконьеров развелось видимо-невидимо. Их тоже японцы поощряют, скупают улов на корню, прямо в открытом море.

Берг внимательно слушал неожиданную дискуссию. Маша спохватилась: может, не все ему надо слушать, очень внимательному немцу?

— У вас как там, в Германии, относятся к территориальным спорам? — с улыбкой спросила она.

— У нас нет территориальной проблемы, — скорчив глупую фельдфебельскую физиономию, отбарабанил Берг. — Границы в Европе не подлежат пересмотру!

— О! — захохотала Маша. — А ведь могли бы кой-чего назад потребовать. И еще неизвестно, может, на волне перестройки и горбимании и получили бы.

Поляков засмеялся и поднялся первым. Берг и Маша двинулись за ним.

Пейзаж менялся: то над головой смыкались ветки тонких кривых березок, то приходилось пересекать каменистую осыпь, оскальзываясь и проваливаясь в мелкий щебень странного желтоватого цвета.

Вдруг Маша шарахнулась в сторону от разбойничьего свиста, который вдруг раздался из груды камней. Но вместо страшного Бармалея из-под них поднялись клубы пара, а затем хлестнул вверх метра на три фонтан горячей воды.

Берг замер на месте, потом суетливо сорвал с плеч рюкзак, достал «разгрузку» с аппаратурой, начал расчехлять камеру. Но фонтан медленно сбавил высоту и через полминуты совсем опал, оставив после себя лишь облачко пара.

— Фумарола, — как само собой разумеющееся изрек Поляков. — Мы идем по основанию вулкана, тут их много, фумарол, — то пар вырывается из недр, то кипяток, поэтому и говорю, не сходите с тропы, до нее не достанет нигде, проверено.

Берг продолжал стоять с камерой на изготовку, до того напоминая Маше кота, караулящего мышиную норку, что она даже рассмеялась. Но камни лежали смирно, словно и не они только что плевались кипятком и паром.

— Да тут теперь, может, через сутки выброс повторится, ждать бесполезно, не расстраивайтесь, по пути нам еще не раз такое чудо попадется, — утешил огорченного фотографа Поляков. — Камеру только не зачехляйте.

Двинулись дальше.

Часа через полтора решили сделать привал, поесть, отдохнуть. Поляков и Берг пошли собрать хвороста, Маша распаковала продукты. Пока Поляков варил на костре какой-то, как он выразился, «кондёр», Берг шастал вокруг, снимая какие-то ветки, кусты, огромные, чуть не в человеческий рост, лопухи. Маша насобирала ярко-желтого лимонника, нашла лиану актинидии с крупными, спелыми до прозрачности ягодами, по вкусу похожими на мускатный виноград.

Поев на удивление вкусной жидкой каши с тушенкой, запив ее душистым чаем с дымком и лимонником, путешественники полежали на нагретой солнцем хвое и двинулись дальше.

Еще один сюрприз ждал их через час пути. На обочине Маша увидела высохшую лужу с какими-то копошащимися в ней букашками. Глянцевое глинистое дно было разрисовано полосками, в масштабе повторяющими очертания самой лужи. И вдруг дно на глазах растрескалось, из него полезла вверх какая-то глиняная масса, набухая и лопаясь круглыми пузырями и впрямь как кипящая на плите манная каша, только желто-серого цвета. Пузыри становились все больше, «каша» все валила и валила вверх, как из волшебного горшочка. Вот уже она заполнила всю глянцевую поверхность и продолжала кипеть. Берг как сумасшедший щелкал камерой, подсовываясь чуть не в самую глину.

— Осторожней, она горячая, — вполголоса предупредил Поляков, но тот лишь посмотрел затуманенным взором, очевидно не поняв ни слова.

— Горшочек, не вари! — смеясь, воскликнула Маша.

Глина, как по команде, перестала вспухать и булькать и медленно оседала, снова оставляя тонкие засыхающие полоски на вогнутом глянцевом дне.

— О, как жаль, что все так быстро! — разочарованно развел руками Берг. — Я не имею такой реакции, чтобы сразу выбрать хорошую точку съемки.

На ночлег решили остановиться у небольшого озера в распадке. Поляков развел костер, вскипятил чай, ужинали сухим пайком — тушенкой и галетами.

Сидя у костра, они наслаждались чаем с дымком, красными бликами заходящего солнца на шелковой воде, густой тишиной, разлитой в воздухе, как вдруг ее нарушил необыкновенный шелест. Словно на землю обрушился шумящий лес. Маша подняла голову и вскрикнула от изумления.

Над озером кружили сотни больших птиц, подсвеченных снизу красным солнцем. От этого широко раскинутые громадные крылья казались розовыми.

— Лебеди! — негромко сказал Поляков. — Сбиваются в стаю, на зимовку полетят.

Лебеди делали круг над озером и волнами планировали на воду, тормозя раскрытыми крыльями и изгибая назад тонкие шеи. Волна приводнялась за волной, и вскоре вся поверхность озера покрылась сотнями птиц.

Потрясенная, Маша не могла сказать ни слова. Берг как сумасшедший щелкал камерами.

Лебеди охорашивались, поправляя яркими клювами перья на груди, ощипывая крылья, многие уже кормились, смешно, как утки, засо вывая голову в воду и поднимая жирные хвосты.

Маша, Поляков и Берг часа полтора не могли сдвинуться с места, наблюдая за прекрасными птицами. Когда совсем стемнело, лебеди стали сбиваться в плотные группы подальше от берега, как-то по-особому укладывать крылья и шеи. Часть из них — видимо, дозорные — продолжали плавать вдоль берегов, грациозно поворачивая маленькие головки в разные стороны…

— Боже мой, ничего подобного не только видеть, но и представить себе не могла, — выдохнула Маша. — Только ради одного этого стоило прилететь.

Довольный вид Берга говорил сам за себя: наверняка он сделал уникальные кадры, которые не стыдно будет показать на любой выставке.

Пора было устраиваться на ночлег. При свете фонарика Берг на удивление быстро поставил палатку, гостеприимно распахнул ее полог. Но Поляков предпочел растянуть пленочный тентик в форме крыши, под которую помещался ровно один спальник.

Маше было слегка неловко лезть в палатку Берга, где впритык размещались два их спальника. Но тот, как всегда, проявил деликатность, позволив ей первой занять место. Маша заснула, едва застегнув длинную «молнию» на спальнике, и спала как убитая.

Разбудил ее узкий солнечный луч, пробивавшийся сквозь пленочное окошко, и какой-то странный стрекот. Она осторожно расстегнула спальник, села. Берг спал, завернувшись в мешок с головой. Маша тихонько нащупала в кармане рюкзака косметичку с мылом и зубной щеткой, маленькое полотенце, отстегнула клапан палатки и выползла наружу.

Трава, деревья и все вокруг было покрыто мелким бисером сверкавшей на солнце росы. Утренний туман слоями колыхался в распадке.

У пенька, за которым вчера ужинали, стоял столбиком рыженький зверек с пушистым хвостом. На спине у зверька словно плакатным пером были проведены три темные полоски.

«Бурундук!» — вспомнила Маша. Зверек с большим любопытством разглядывал остатки ужина, тихонько присвистывая и словно разговаривая сам с собой. Наконец он склонил голову, подобрал двумя лапками обломок галеты, поднес к мордочке и оглядывал его со всех сторон. Маша прыснула, увидев это совсем человеческое движение.

Бурундук присел, живо оглянулся и тут же длинным прыжком отскочил в высокую траву — только рыжий хвостик мелькнул.

Маша беззвучно засмеялась и потихоньку стала спускаться к озеру. Как ни старалась она уворачиваться от мокрой травы, и спортивные штаны, и кроссовки промокли насквозь. Но прекрасного настроения это не испортило, и она весело поздоровалась с Поляковым, который, оказывается, уже мылся в тихой воде, плескаясь и отфыркиваясь, как тюлень. Лебедей на озере уже не было, словно прекрасное видение ей только приснилось. Но у берега мелкая волна колыхала светлые перышки… Маша подобрала одно, положила в косметичку — чтобы самой себе потом верить, что она видела птиц своими глазами.

После чая с сухарями и сыром собрали вещи и двинулись дальше. До серных речек, объявил Поляков, еще день пути — километров тридцать.

К вечеру они и сами почувствовали их близость — в воздухе появился пока еще легкий, но уже вполне отчетливый запах протухших яиц.

— Сероводород, — лаконично объяснил проводник. — Давайте тут остановимся, а то дальше совсем скверно будет. А с утра пойдем к горячей речке, посмотрите ее, а потом спустимся до того места, где горячая сливается с холодной — там сможем искупаться, там и места для этого удобные есть.

Маша сомневалась, захочет ли она купаться в этом жутком запахе, но вслух ничего не сказала. Они поднялись с полкилометра выше по склону, где запах был не так резок, снова разбили свой маленький лагерь, поужинали.

Плечи и спину ломило, ноги устали, но Маше было неловко жаловаться, хотя она видела, что Берг тоже, морщась, растирает ладонью плечи, оттянутые «разгрузкой». Поляков же выглядел так, словно он вернулся с маленькой прогулки в ближайшем скверике.

Спали и на этот раз крепко. Утром решили оставить часть вещей в палатке Берга и пойти дальше налегке. Приближение серной речки давало о себе знать усилением вони и паром. Его клубы, видные издалека, становились все плотнее. Наконец они приблизились настолько, что слышали уже рокот воды в каменистом русле. Берг снимал всю дорогу, пока их силуэты стали едва заметными в банном пару. Пар конденсировался на одежде, лице, жар от горячей воды заставил их снять теплые свитера и рубашки. Наконец они спустились так близко к воде, что горячий пар едва можно было вынести.

— Долго тут находиться не стоит, отравимся сероводородом, — предупредил Поляков. — Давайте вернемся и спустимся до холодной речки.

Они вышли из густого пара, мокрые насквозь, забирая широкой дугой по скользким валунам, спустились ниже. Пар стал редеть, расступаясь и открывая великолепную картину.

Два потока, один — вырывающийся из парной долины, второй — каскадами срывающийся с каменистых уступов, с рокотом встречались, сшибаясь грудь с грудью в подобие водоворота. От него вниз текла теплая река, тоже каскадами обнимая огромные валуны и образуя бочажки со светлым песчаным дном, которое было ясно видно сквозь прозрачный поток. По краям потока еще сносило легкий пар, но он был похож скорее на какую-то дымку, чем на тяжелые клубы сногсшибательной вони.

Маша поняла, что она должна сейчас же, немед ленно искупаться в этой чудесной воде, и умоляюще посмотрела на Полякова.

— Вы оставайтесь тут, купайтесь, а мы спустимся пониже, — понимающе кивнул он. — Через полчаса мы вас кликнем.

Маша, едва дождавшись, чтобы мужчины скрылись за камнями ниже по течению, быстро стащила с себя всю влажную одежду и с наслаждением опустилась в теплый поток.

Если есть на свете счастье, думала она, вот оно! Вода была мягкой, чуть мылкой на ощупь и, кажется, сносила вниз не только пот и усталость, но и все напряжение, все беды, все тяжелые мысли… Маша лежала в струях, чуть пошевеливая руками и ногами, упираясь пальцами в шершавый валун. Она не знала, сколько времени прошло, не слышала голосов, пока покашливание и мягкий голос Берга не прозвучали совсем близко.

— Мария, мы вас ждем на берегу. — Деликатный Берг стоял на огромном камне над бочажком, отвернувшись, чтобы не смущать ее.

«Черт, сколько же он тут стоит, — подумала Маша, — ведь сверху видно все до дна, а я тут разлеглась в чем мама родила. Ну и пусть, — подумалось с неожиданной легкостью, — что он, голых девиц не видал, что ли, он же фотограф».

— Иду-иду, еще пять минут. — Она перевернулась, вспенив теплую воду руками.

Вернулись в лагерь раньше, чем рассчитывали. Маша мечтала только о том, чтобы залезть в спальник, — оказалось, чудесная вода обладает еще и свойствами снотворного. Но четкий Поляков развел костер, приготовил ужин, а после объявил, что ему надо подняться на сопку, проверить очередной прибор. Берг вызвался пойти с ним.

Маша сначала обрадовалась, что можно будет заснуть без зазрения совести. Но когда мужчины ушли, сон почему-то пропал.

Она послонялась вокруг палатки, прибрала посуду, разложенную на просушку. Потом решила пойти пособирать ягоды к чаю. Маша взяла отмытый поляковский котелок и пошла вдоль гати — за полкилометра до лагеря она еще по пути сюда приметила большие заросли малины.

Малины и впрямь было море. Крупные, чуть подвяленные солнцем ягоды были слаще конфет. Маша поела немного, а потом начала собирать в котелок, подвесив его на своей бандане на шею.

Она двигалась по периметру малиновых зарослей, не рискуя влезать в колючую глубину. Но и здесь малины было более чем достаточно, котелок быстро наполнялся.

Вдруг послышался сильный треск, словно в малиновых зарослях упало что-то большое. Маша остановилась. Ей вдруг стало страшно, как бывает только в детстве. Она оглянулась как будто сейчас в темную детскую должна зайти мама и все опять будет замечательно.

Треск повторился. Маша отчего-то на цыпочках пошла в обратную сторону, ближе к тропе. Она убыстряла шаг, но треск вдруг послышался прямо на ее пути. В предвечерних сумерках напротив заходящего солнца Маша увидела здоровенную квадратную фигуру. Ноги отнялись.

Темная фигура вдруг замотала здоровой круглой башкой, рявкнула и резко опала, уменьшившись ровно вдвое. Маша пыталась сделать хоть шаг, но ноги не слушались. «Медведь!» — словно кто-то произнес в голове.

— Мамочки, — прошептала Маша трясущимися губами. Она замерла, не в силах сделать ни одного движения, и крепко зажмурила глаза. Прошло несколько секунд.

Раздался сильный треск и рев. Маша открыла один глаз. Медведь как-то по-собачьи ломанул сквозь заросли прочь от нее, не выбирая дороги. Она быстро встала на четвереньки и тоже поползла к тропе, просыпая малину и не замечая, что давит ее ладонями и коленками.

«Медведь! Это же медведь! — в панике повторяла она про себя. — Малины тебе захотелось, дура набитая! Мамочка, только бы он не вернулся!» Как она добежала до палатки, Маша не помнила. Она очнулась, когда уже сидела внутри, застегнув клапан на все застежки и трясясь мелкой дрожью. Услышав голоса Полякова и Берга, она расплакалась, стараясь не всхлипывать слишком громко, но те все равно услышали. Их озадаченные физиономии всунулись в палатку одновременно.

Маша всхлипывала, растирая грязь и малину по щекам. С трудом они выволокли ее наружу и добились какого-то вразумительного отчета.

— Там… Медведь… Я малины хотела, а он… огромный, как сарай, как сарай, — отчего-то повторяла она, тряся головой и вновь переживая только что пережитый кошмар.

— Ну, осенью он, конечно, сытый, человека не тронет, — рассудительно втолковывал ей Поляков, — но вы уж впредь без нас никуда не ходите, если что, лады?

— Хор-рошо. — Маша судорожно кивала и тряслась, пока Поляков не заставил ее выпить несколько глотков из фляжки с какой-то настойкой.

Берг сочувственно качал головой и даже сморщился, точно как Маша, от выпитого. Настойка была отвратительной на вкус, наверняка на самогоне, но она неожиданно успокоилась и заснула. И спала без сновидений.

Утром Поляков развел костер, молча сварил пшенной каши на сгущенке. Потом велел собирать лагерь.

— Мы дойдем до серных отложений, посмотрите — это верстах в пяти отсюда, там еще теплые источники есть, искупаетесь, а я вас обоих ненадолго там оставлю, сбегаю на точку за перевалом. А потом тронемся в обратный путь, лады? — предложил он, искоса поглядывая на Машу.

— Да-да, конечно, — с готовностью заулыбался Берг.

Маша только кивнула, ей было неловко и за вчерашнюю истерику, и за трусость, которая, как оказалось, была смешной, раз медведи в эту пору не опасны. Ей казалось, что мужчины, особенно Поляков, в душе смеются над ней — навязалась трусиха на их голову, приходится ее опекать да охранять.

Они широкой дугой через распадок и склоны сопок обошли серную речку, над которой все так же стояли клубы горячего пара. Через пару часов вышли к каменистому плато, через которое бежали многочисленные ручьи, резко пахнущие все тем же сероводородом. Под невысокими скалами ярко выделялись лимонно-желтые отложения серы. Берг опять схватился за свои камеры. Поляков, натаскав немного хворосту и выложив часть вещей из рюкзака скрылся в невысоком леске выше по склону сопки, помахав им на прощание рукой.

Солнце припекало совсем по-летнему. Маша посидела на теплых камешках, потом стала складывать костерок — хотелось чаю. Попили чаю с галетами. Потом решили прогуляться немного, разведать окрестности. Маша пошла налегке, взяла только пакет на тот случай, если попадутся ягоды. «Только бы еще раз на медведя не нарваться, я же свихнусь совсем», — со стыдом и страхом думала она.

Сухая тропинка вывела их в прозрачный лесок, потом пошла вниз. Слева высилась симметричная громада вулкана, за вершину которого зацепилось легкое облачко. В траве шуршали и звенели какие-то насекомые, солнце отражалось от капель воды, которая еще не высохла в зеленой глубине.

За поворотом взгляду открылась совсем нормальная — не искривленная, не скорченная — береза. На ней красивыми гирляндами повисла актинидия, усыпанная спелыми янтарными ягодами. Берг тут же скинул рюкзак и ни слова не говоря ринулся к ней — снимать крупный план, на ходу меняя оптику. Маша отошла к кустам дикой смородины напротив — ягоды с нее уже почти совсем осыпались, но несколько темно-красных веточек еще были видны в глубине.

— Менш! — услышала она отчаянный вскрик Берга.

Маша резко обернулась и не сразу поняла, что произошло: Берг прямо на глазах уменьшался в росте, отчаянно размахивая руками. Камеру он отшвырнул от себя, она покатилась по тропе, сверкая линзой.

— Андреас, что? — сипло крикнула она. И уже понимала: Берг куда-то проваливается. Она рванулась подбежать, но он свирепо крикнул что-то по-немецки. Как ни странно, она поняла: нельзя, опасно! И все равно подбежала совсем близко к глинистой ложбинке, такой же, какую они уже видели два дня назад.

Фумарола! — мелькнуло в голове странное слово. По всей видимости, Берг угодил именно в такой грязевой нарыв на склоне вулкана.

Маша заметалась, хватаясь то за ветки кустарника, то за высокую траву — чем удержать, чем помочь? Берг провалился уже почти по пояс, тяжело ворочаясь в грязи и пытаясь дотянуться до твердых «берегов». Но сухая с виду поверхность предательски крошилась, и из-под хрупкой корки выбивался пар и ползла все та же жидкая грязь, засасывая и руки…

Маша наконец сообразила; быстро, не глядя, вытряхнула из Бергова рюкзака все содержимое, затянула упругую тесьму на его широком горле и, подбежав к барахтающемуся в глине Андреасу, бросила рюкзак так, чтобы вытянутая алюминиевая рама обоими концами оказалась на твердой, поросшей жидкой травкой почве.

Берг, рванувшись всем телом, обеими руками вцепился в раму — она чуть прогнулась, но осталась на поверхности.

— Маша, топор! — прохрипел Берг.

Маша, которой казалось, что она все делает страшно медленно, подскочила к разбросанным Берговым вещам — среди них действительно был топорик с затейливым пластиковым чехлом на лезвии. Кое-как содрав чехол, она заметалась в поисках дерева, которое могла бы срубить.

«Кусты не в счет — они не выдержат его веса, — пыталась успокоить себя простой логикой Маша. — Так, вон в десяти метрах кедрач, но мне его не перерубить, не добраться до стволов. Ага, вон рябина, у нее и стволик потолще, и сама она повыше». Поминутно оглядываясь — Берг обессиленно висел на раме рюкзака, опустив голову, заляпанную грязью, — Маша подбежала к рябине и стала суматошно колотить по ней.

Топорик оскальзывался по гладкому коричневому стволу, один раз она чуть не рубанула по собственной ноге. Остановилась, перевела дух, скомандовала себе: «Так, ну-ка, успокойся, не мельтеши!» Прицелившись, сразу глубоко вонзила топор, потом еще и еще раз. Вспомнила, что надо подрубить клин, потом рубить с другой стороны и повыше — видела же профессиональные соревнования лесорубов!

С пятого раза размочаленный клинышек удалось выбить, она зашла с другой стороны и принялась четко, почти не промазывая, рубить отсюда. Пот заливал глаза, волосы прилипли ко лбу, во рту было сухо и горько, но она не позволяла себе передохнуть и даже не смотрела, как там Берг…

Ей показалось, что она рубила ствол толщиной с пластиковую бутылку не меньше часа. Рябина жалобно крякнула и стала валиться. Пока она страшно медленно падала, Маша успела взглянуть на часы — прошло десять минут. Она вцепилась в упавший ствол, дергала и крутила его, пока не вытащила на тропинку, потянула за собой.

У глиняной лужи развернула рябину и постаралась уложить ее параллельно рюкзаку, чтобы под руками у Андреаса оказался именно ствол. Он перехватил его руками, стал вытягивать себя из трясины, но ничего не получалось. Тогда Маша подхватила вершину, развернула ее вдоль тропы и стала тоже тянуть изо всех сил.

Ветки царапали лицо и руки, обломанным сучком она разодрала ладонь, но не почувствовала боли. Она отталкивалась ногами, почти ложилась на тропинку. Ей казалось, что сейчас лопнут глаза, что ничего не получается, но Берг, видимо, почуял подмогу и стал выворачиваться из глины синхронно с усилиями Маши.

Вот он почти лег на ствол, вот появился на поверхности глиняный зад, вот выдернул одно колено, второе… Замер на несколько секунд — Маша тоже привалилась к земле. Потом Берг еще раз рванулся — и лег на ствол всем телом.

На одной ноге — Маша увидела это почему-то особенно четко — не было хваленого берговского ботинка на толстой подошве, подбитой желтыми гвоздиками. Как же он мог расшнуроваться? — как-то отстраненно подумала Маша.

От ног Андреаса или от грязевой трясины поднимался легкий пар. Там же горячо! — с запоздалым ужасом подумала Маша и подскочила как ужаленная.

— Что, Андрюшенька, миленький, что, обжегся? Там что, горячо, да? — бормотала она, тряся Берга, пытаясь поднять его голову, заглянуть в лицо.

— Ни-чего, Мария, весь порядок, — хрипло пробормотал Берг, подтягиваясь по стволу и волоча собственные ноги, как сбитая машиной кошка.

Маша тянула его за свитер, плакала, размазывая по лицу глину, пока он не оказался на тропинке и не смог сесть. Обламывая ногти, она развязала шнурок на уцелевшем ботинке стащила с ног Берга носки с налипшим на них толстым слоем грязи. Ноги были с вздувшимися венами, одна — ярко-розовая, а вторая, та, что потеряла ботинок, — красная, ошпаренная, как огромный чудной рак.

Тихонько подвывая и непрерывно шепча «Сейчас-сейчас, Андрюшенька, миленький, потерпи!», Маша нашла в траве свой пакет, оскальзываясь на склоне, спустилась в распадок, набрала в ручье воды и так же бегом вернулась к Бергу. Вылила воду на его распухшие ноги, побежала еще раз…

Когда она вернулась с водой, Берг уже вполне осмысленно смотрел на нее — налившееся краской от усилий и боли лицо приобрело почти нормальный цвет, он даже пригладил набок слипшиеся от грязи волосы.

— Очень больно? — стараясь сдержать сбившееся дыхание, спросила Маша.

— Мария, пожалуйста, там в рюкзаке был несессер, там есть лекарство от ожога. — Акцент Берга был слышнее, чем обычно.

Маша порылась в куче высыпанных из сумки вещей, нашла что-то вроде косметички — синюю сумочку с кармашками, в которые были разложены коробочки и баночки. Подала Бергу. Он достал красно-белый баллончик, свинтил крышечку и щедро набрызгал из него белой, тут же объемно вспухающей на ногах пеной.

— Как же мы теперь пойдем? — с отчаянием спросила Маша. — Вы же не сможете.

— Нет-нет, Мария, не беспокойтесь, я смогу, сейчас, момент. — Берг попытался перевернуться, ему это удалось. Опершись на руку, второй он обломил большую ветку со спасшей его рябины, сделал что-то вроде крючка и пополз к коварной яме с грязью.

— Вы что, Андреас, с ума сошли! — не выдержала Маша. — Куда вы опять?

— Мне необходимо достать рюкзак (у него получилось «ругзаг»), — спокойно объяснил он Маше. — Иначе мне не будет в чем нести свои вещи.

Чертов аккуратист, не в чем ему будет вещи нести, разозлилась Маша. Только что мог свариться заживо и захлебнуться грязью, а тут — вещи ему надо нести!

От острой жалости и сочувствия, которые еще двадцать минут назад заставляли ее остервенело рубить дерево и тащить тяжеленного Берга из грязи, не осталось и следа. Она неприязненно смотрела, как он несколько раз пытался зацепить грязный «ругзаг» импровизированным крючком, но ничего не получалось.

Берг, однако, продолжал свои попытки, пока не зацепил лямку и, опять покраснев лицом, не выдрал свой драгоценный вещмешок из глины. Он удовлетворенно откинулся на траву, полежал немного. Подволок «ругзаг» к рябине, почистил налипшую грязь веточкой без особого успеха.

Пена на его ногах совсем исчезла, он попытался встать и, ковыляя, добрел до своих разбросанных вещей. Порылся, нашел пару чистых носков. Еще раз обработал ноги лечебной пеной, напялил носки.

Маша наблюдала за всеми его телодвижениями скептически, но и с невольным уважением — вот ведь упертый какой. Она представила, как в подобной ситуации вел бы себя Олег. Сравнение было явно не в его пользу — даже при банальной простуде он начинал незамедлительно умирать, изводил Машу капризами, ныл, отказывался от любых лекарств, требовал читать ему вслух, прикладывать холодный компресс на голову, словом, болел по полной программе. А уж если бы ошпарил ноги — это была бы мировая трагедия. Железный немец, явно преодолевая боль, собрал манатки в свой «ругзаг», заки нул его за плечи и выжидающе улыбнулся Маше.

— Спасибо, Мария, вы спасли мне жизнь, — неожиданно произнес он. — Поверьте, я это не забуду никогда. Вы удивительная женщина, я никогда подобной не встречал.

— Чего ж тут удивительного, — пробурчала Маша от неловкости. — Можно подумать, другая вела бы себя иначе.

— Наверное, русские все такие, — поднял брови домиком Берг. — У нас не принято так рисковать, если шанс на успех маленький.

— Не знаю, какой был шанс, а вот то, что нам попадет от Полякова, это будьте уверены — не зная броду, не суйся в воду!

— В воду? — недоуменно переспросил Берг. — Мне кажется, я не совсем понимаю, что вы сказали.

— Поехали, — махнула рукой Маша. — То есть пошли.

Она посмотрела, как Берг развернулся и зашагал, осторожно ступая ногами в белых носках по сухой тропинке. Он сильно прихрамывал на ошпаренную ступню, видно было, что каждый шаг дается ему с трудом, но Берг не издал ни звука.

Маша вздохнула, подлезла под его руку, положив ее себе на плечо, обхватила толстую талию. Комбинезон Берга подсох, глина обламывалась с него чешуей. Маша приноровила свой шаг к ковылянию Берга. Сначала он явно старался обойтись своими силами. Но последние метров триста до привала уже тяжело опирался на Машино плечо. Показалось ей или он действительно скрипел зубами, она так и не поняла.

У костра сидел Поляков, пахло его знаменитым «кондером», и Маша поняла, как ужасно проголодалась. Поляков только присвистнул, увидев скульптурную группу «Эвакуация раненого». Пока Маша коротко рассказывала, что произошло, он все качал седой головой, явно показывая, как глупы и неосторожны его подопечные. Но комментировать ничего не стал, налил Бергу полкружки из заветной бутылки, разложил по мискам «кондер». Маша тоже хотела попросить выпить, но постеснялась. Впрочем, она и без поляковского алкоголя уснула крепко.

Берг ругал себя последними словами. Ноги, особенно правую, немилосердно пекло, но его волновало не это. Собственное ротозейство, легкомыслие — вот чего он не мог простить себе. Уже почти достигнув цели, он так неосмотрительно рисковал, пойдя на поводу у собственного азарта. А если бы он провалился в фумаролу полностью, если бы у Маши не хватило сил и смелости тащить его?

Маша… Он осторожно повернулся. Она спала, уткнувшись носом в край спальника, дыхания не было слышно. Удивительная женщина! — в который раз подумал Берг. Как отчаянно она рубила дерево, пока он барахтался там, в грязи. Как кричала… Глаза сверкали щеки порозовели от усилий — она ни за что бы не дала ему провалиться, пропасть. Но разве можно рассчитывать на такое везение? Ты же всегда все просчитываешь заранее, но не мог просчитать, что эта девочка окажется стойким бойцом. И куда полез ради красивого кадра, болван?

Берг попытался повернуться и задел ошпаренной ногой край палатки. Боль пронзила насквозь. «Не стоит рисковать там, где риск не оправдан», — как наяву он услышал холодный голос Барбары. Светло-голубые глаза смотрели чуть брезгливо, отстраненно. «Ты никогда не рассчитываешь свои силы, это безрассудно!» Как бы она повела себя сегодня, увидев его в этой ситуации? Наверное, подошла бы поближе, рассмотрела его со всех сторон, взвесила, хватит ли у нее сил помочь. И никогда не стала бы так отчаянно рубить дерево, так кричать — это «непродуктивно». Как же он не заметил, что веселая, бесшабашная даже девчонка превратилась в эту холодную, уверенную в себе женщину, перед которой он всегда испытывал какое-то непонятное чувство не то вины, не то неполноценности? «Эмоции не могут быть основой правильных решений, Андреас!»

«Нет, нельзя расслабляться, мне надо дойти, — сам себе приказал он. — А сейчас спи, утром надо собрать все силы и не подавать виду, что больно. Но разве от Машиных внимательных глаз можно спрятаться?» На этой неправильной мысли Берг и заснул.

Маша проснулась глубокой ночью от тихих стонов Берга. Пошевелилась, посмотрела на светящиеся стрелки — три часа, повернулась на бок, прислушалась. Стоны тут же затихли. Маша долго лежала не шевелясь, но упертый немец так больше и не застонал.

Утром Бергу явно было лучше, но о том, чтобы он вынес полный дневной переход, не могло быть и речи. Поляков почесал седой ежик и решительно сказал:

— Вот что, тут неподалеку стоянка геологов, до нее километра два. От них ходит в поселок вездеход, будет оказия — довезет вас. А нет, поживете у них дня два-три, дождетесь. А мне надо возвращаться. Ты как, два ки ло метра осилишь? — скептически осмотрел он Берга, который опять был в свежих белых носках.

— Да-да, конечно, Юрий, я дойду два километра, порядок! — разулыбался Берг.

Поляков только хмыкнул, но пока Маша собирала вещи, вырубил для немца посох из молодой ровной березки. В вещах Берга оказалась и пара запасных кроссовок. Расшнуровав их полностью и вытянув языки, свесившиеся набок, как у собаки в жаркий полдень, Берг как-то натянул их на ступни.

Тронулись медленно, приноравливаясь к скорости ошпаренного. Кофр с аппаратурой и полный рюкзак, с которого он кое-как счистил основную грязь, Берг упрямо нес сам.

Осилив небольшой подъем, в лесочке на склоне пологой сопки они обнаружили бивуак геологов — большую армейскую палатку, кострище, навес, под которым были вкопаны в землю импровизированный стол и скамейки, умывальник, прибитый к старой лиственнице, а чуть поодаль была сооружена и брезентовая будочка с канистрой сверху — наверное, душ.

У палатки, умывальника, деревьев там и сям стояли деревянные фигурки в метр высотой, вырубленные, судя по всему, из стволов или пней. Веселые старички-лесовички, Баба Яга, леший с бородой веником… На толстой ветке над умывальником разлегся здоровенный деревянный котище, нагло свесив хвост чуть ли не в лицо умывающемуся.

Маша едва не ахнула — чувствовалось, что неизвестный скульптор был талантлив, хотя тонких инструментов в его распоряжении явно не имелось.

— А, Петрович. — Из палатки им навстречу вышел высокий парень с буйно заросшей русыми кудрями головой и такой же кудреватой бородкой. — Здоров! Ты чего это, с новенькими?

— Да нет, журналисты тут приехали из Москвы, водил их на серные речки. Оставил на час, а один, видишь, умудрился в грязевой фумароле ноги ошпарить, — с досадой проговорил Поляков, пожимая парню широкую ладонь.

Парень присвистнул:

— Сильно ошпарил? — протянул он ладонь и Бергу.

Маша кивнула издалека.

— Нет-нет, уже почти все прошло, — с готовностью доложил Берг.

— Кой там прошло, — махнул ладонью Поляков. — Ваш вездеход-то когда на базу пойдет? Довезете?

— Не вопрос! — кивнул парень. — Завтра-послезавтра с той стороны вернется, доставим. Да вы снимайте рюкзаки-то, отдыхайте, сейчас обед сварганим. Кирилл меня зовут, — еще раз протянул он руку Бергу.

Тот учтиво представился. Маша чуть не прыснула, ей показалось, что он сейчас по всей форме стукнет расхристанными кроссовками и своими ошпаренными пятками.

— Вы пока устраивайтесь! — Кирилл кивнул в сторону палатки. — Серега и Михалыч сегодня на восточном склоне кернят, там заночуют. Еще двое наших в Рыбачьем в партии сидят, напарник мой Димка на траншее, на вулкане Кудрявый, скоро вернется. А вездеход за продуктами ушел, но нам на обед и ужин хватит, — весело оскалился Кирилл. — Сейчас сообразим.

— Да я пойду сейчас, мне к вечеру надо домой, — крепко потер лоб Поляков. — Так ты смотри, доставь гостей в целости, а то будет у нас международный скандал.

— Дак ты хоть пообедал бы, Петрович, — огорчился Кирилл.

— Нет, пойду помолясь, а то ходу-то тут часов семь, не хочу по-темному. Ну, бывайте! — протянул он ладонь Бергу.

— Момент, Юрий, — засуетился тот, — мы должны расплатиться.

— Да чего там расплатиться, я тебя чуть инвалидом не оставил, какой там! — Поляков с досадой махнул рукой.

— Нет-нет, Юрий, мы договорились, я должен оплатить ваши услуги.

— Вот вернешься в поселок, мы с тобой выпьем как следует, тогда и поговорим, — засмеялся Поляков. — Гут?

— Зер гут! — хлопнул по протянутой ладони Берг.

Маша решила не встревать в мужской разговор, в конце концов, не ее это дело, как они договорятся. Поляков еще раз махнул всем на прощание и бодро зашагал вдоль глубокой двойной гусеничной колеи, которая вела вниз по склону.

— Ну ладно, я сейчас. — Кирилл вытащил из палатки большой котелок.

— У нас продукты, — засуетился Андреас. — Мы совсем обеспечены.

Он начал было распаковывать рюкзак, но Кирилл остановил его, похлопав по плечу ладонью шириной с хороший совок:

— Не суетись, друг, я тут рыбки наловил, сейчас ушицу сообразим.

Но фляжке шнапса, извлеченной из недр Бергова рюкзака, обрадовался: спиртное в партии закончилось много раньше, чем продукты.

Кирилл быстро развел костер, повесил на огонь котелок. Пока он чистил рыбу, а Маша занялась картошкой и луком, Берг ходил вокруг становища, снимал деревянные скульптуры, пейзажи, Кирилла с длинной деревянной ложкой в руке…

— А вы, извиняюсь за любопытство, с какой целью приехали-то? — не утерпел Кирилл. — Экзотику поснимать?

— Да-да, экзотику, — не понял скрытой иронии Берг. — Для наших читателей здесь экзотика, конечно. Природа, океан, Императорские ванны, например. Но мне интереснее всего люди.

— А-а, Императорские ванны все фотографы здесь снимают, — засмеялся Кирилл. — И все хотят клад там найти. Только никто ничего не нашел — сказки все это.

— Сказки? — заинтересовался Берг. — Расскажите, пожалуйста, какие сказки здесь рассказывают. Мне очень интересно.

— Ну, старожилы рассказывают, что зарыт где-то на побережье клад японского императора вроде. То ли он бежал сюда в семнадцатом веке, то ли, наоборот, от него кто-то бежал… В общем, зарыты тут драгоценные камни и золото на несметные суммы, поэтому японцы и хотят отобрать острова наши. Тут кто только клад не искал! А так сообразили бы: стал бы кто-то клады тут закапывать, если добраться до них — целая проблема. Ведь зимой здесь не проехать, летом тайфуны и штормы постоянно. Не-е, я лично не верю ни в какие клады. Кроме, конечно, ископаемых — вот этого добра тут навалом. Чего только нету! Полная таблица Менделеева: сера, кобальт, цинк, титаномагниевые россыпи, рений.

— А это что? — не утерпела Маша.

— Редкоземельный металл такой, в оборонной промышленности на вес золота. — Кирилл попробовал уху, сдвинул котелок на край перекладины.

— А золото есть? — заинтересованно спросил Берг.

— Ну и золото, конечно, ищем, — быстро покосился на него Кирилл. — Кой-чего есть, но пока непонятно, промышленных масштабов или нет. А вы что, золотом интересуетесь?

— Интересуюсь? О нет, это просто любопытство: вы ищете золото, а это всегда интересно, — как-то слишком быстро сказал Берг.

Кирилл посмотрел на Машу, хмыкнул и возвестил:

— Уха готова, прошу к столу!

К ужину пришел напарник Кирилла — высокий худой парень с резкими чертами лица, которое отчего-то показалось Маше очень знакомым. Он исподлобья посмотрел на пришельцев, что-то буркнул.

— Дим, ты все образцы собрал? — Кирилл налил ему полную миску ухи.

— Собрал, — хмуро ответил тот.

— А будильник зачем взял?

— А чего?

— Да я его еще не описал, в следующий раз возьмешь, — примирительно сказал Кирилл.

Маша ничего не поняла из этого диалога, но видела, что Дмитрию явно не нравится их присутствие.

После ужина он сразу начал собирать рюкзак и какой-то еще мешок с лямками.

— Ты что, решил сейчас идти? — Кирилл удивленно смотрел на напарника. — Вроде хотел утром?

— Пойду, — сквозь зубы ответил Дмитрий, увязывая тяжелый мешок. — Тебе и так не скучно будет.

— Так будильник-то оставь, — еще раз напомнил из палатки Кирилл. — А то потеряешь, как в прошлый раз птичку.

— Да что ты заладил: будильник, будильник! — неожиданно зло проговорил Дмитрий. — Достал уже!

— А ты хочешь, чтобы я о твоих художествах Герману рассказал, да? — Кирилл подошел к напарнику.

— Напугал ежа голой задницей, — сплюнул Дмитрий. — Ты что думаешь, Герман не знает? Все он знает, еще и побольше тебя!

— Ну, Димон, гляди, допрыгаешься! — Кирилл показал напарнику скрещенные решеткой пальцы. — Или, думаешь, сестрица за тебя словцо замолвит Поповичу по старой… дружбе? А Попович разбежится тебя отмазывать?

— Что мне Попович! — Дмитрий нагло расхохотался. — Вот где у меня твой Попович, со всеми потрохами! — Он сжал сухую кисть в кулак, поднес к носу Кирилла. — Сам не отмажется, если что!

— Так, ну-ка, пойдем выйдем. — Кирилл встал в проеме палатки, поднял полог.

Зло отшвырнув рюкзак, Дмитрий вышел вслед за ним. Маша подошла к выходу, прислушалась. Разговор явно шел на повышенных тонах, но слов было не разобрать. Пару раз, правда, слышен был откровенный мат, но содержательную часть разговора она так и не поняла — геологи явно понижали голоса, чтобы посторонние их не слышали.

Наконец, в палатку вошел взбешенный Дмитрий. Он рванул свой мешок, вынул из него что-то увесистое и кинул в сторону вошедшего следом Кирилла. Тот поднял брошенное, отнес в угол палатки и сел там, насвистывая незамысловатый мотивчик.

Показалось Маше или нет, но Дмитрий пробурчал себе под нос что-то вроде «Погоди, падла, дорожки в тайге кривые!», но она предпочла думать — показалось. Мужские разборки часто грешат избыточными угрозами, как у рассорившихся пацанов.

Дмитрий надел рюкзак на спину, а тяжелый мешок повесил на грудь и так, напоминая черепашку-ниндзя из мультфильма, отправился в дорогу, снова буркнув что-то неразборчивое на прощание.

— Образцы породы с новой траншеи понес в партию, — коротко объяснил Кирилл, вставая в проем палатки. — А чего на ночь глядя, можно было и завтра. Упертый паренек, первый сезон с нами, не притерся пока.

Маша представила худую гибкую фигуру, маленькую голову на высокой шее, плотно прилегающие к черепу черные волосы — кого же он ей напомнил? Конечно! «Змею» Викторию, донимавшую Берга на дне рождения Марины, жены начальника заставы!

— А как его фамилия? — спросила она, сама не зная зачем.

— Димки-то? Пегов, — сморщился в улыбке Кирилл.

— И у него сестра есть, красивая такая? — наугад спросила Маша.

— А как же! — Кирилл разулыбался еще шире. — Красотка первостатейная, Виктория! Замужем, к сожалению, за нашим милицейским бугром. А он боров боровом, совсем не пара ей. Теперь она мужняя жена, не подступись. А раньше, говорят, веселая девчонка была! Только меня тогда здесь не было, а жаль! — Кирилл скорчил гримасу и подкрутил светлые усы. — Я б ее не пропустил!

Спать улеглись в палатке, навеки пропахшей крепким мужским духом — табака, портянок, сыро мятной кожи, костра, какой-то горькой травы…

Маша сгребла в подобие матраса несколько спальников, залезла в свой, долго ворочалась вздыхала, вспоминала пионерское детство — палаточный дух напомнил те давние походы с ночевкой в тайге. Андреас дисциплинированно принял холодный душ, влез в свой невесомый спальник. Кирилл уже давно ровно сопел в углу палатки.

— Мария, можно я спрошу вас? — вдруг раздался тихий, но совсем не сонный голос Берга.

— А, что? — очнулась от дремоты Маша.

— Когда вы вытаскивали меня там, в грязи, вы кричали «Андрюшенька!». Это так детей называют с именем Андрей, да? — неловко спросил Берг.

— Почему детей? — переспросила Маша. — Можно и взрослых, это уменьшительно-ласкательная форма имени.

— Уменьшительное — значит для маленьких?

— Уменьшительно-ласкательное — значит для близкого, хорошего человека, — рассердилась Маша. «Вот ведь, немец, запомнил. Хорошо хоть, не спрашивает, почему я орала «миленький», как ему объяснишь-то!»

— Андрюшенька, миленький, — вдруг мечтательно проговорил Берг. — Да, это ласкательно, правда.

— Спокойной ночи, Андреас, — с нажимом проговорила Маша и сердито отвернулась.

Берг еще долго ворочался на старых бугристых спальниках геологов. Он уже понял, что Маша стала для него чем-то большим, чем партнер по командировке. Он любовался ее лицом, аккуратной крепкой фигурой, смеялся ее шуткам — все в ней вызывало ощущение тепла и радости. Иногда он представлял, как обнимает и целует ее, но тут же обрывал себя, не позволяя мыслям двигаться в этом направлении. Он для нее — всего лишь работодатель, к тому же навязанный, а не выбранный ею самой. Закончится их поездка — и она, вероятно, с облегчением вернется к своей привычной жизни. А его ухаживания может воспринять как назойливость. Но ее слова «Андрюшенька, миленький» все равно звучали в его ушах райской музыкой…

Маше снилось море. Теплое, едва плещущее о берег, оно качало ее, легонько брызгало в лицо. Сильно кричали чайки, почему-то человеческими голосами…

— Вставайте, быстрее, надо поднять спальники повыше! — кричал кто-то прямо в ухо.

Маша испуганно очнулась. Среди палатки в мечущемся свете фонарика размахивала руками длинная фигура. «Кирилл! — сообразила Маша. — Что-то случилось».

— Просыпайтесь, Маша, циклон! — сквозь плеск и завывания ветра прокричал Кирилл. — Палатку заливает!

Маша увидела, что полураздетый Берг — в трусах и футболке — таскает в верхний угол палатки спальники. В углу на каких-то ящиках уже возвышалась темная куча геологического барахла. Только теперь она поняла, что под нею, поднявшись над дощатым настилом, струится вода, нижний спальник уже совсем промок.

Выбравшись из мешка и не обращая внимания на свой тоже не слишком парламентский вид, Маша принялась помогать мужчинам. Тонкие стены палатки ходили ходуном, на улице гремело, по крыше время от времени хлестало, словно какой-то великан стегал длинным бичом.

Кирилл, мокрый с головы до пят, выскакивал наружу, что-то вносил, и в эти моменты было видно, как глубокую темень снаружи прорезают синие сполохи, потом с запозданием в распадке грохотало и еще несколько раз перекатывалось по сопкам эхо. Было жутко.

— Кирилл, давно это началось? — дрожащим голосом спросила Маша.

— Черт его знает, сейчас полшестого, я тоже проснулся с полчаса назад, когда гром загремел, — отрывисто крикнул тот. — А льет-то, наверное, с ночи. Вон какой потоп по склону.

Под полом палатки теперь уже несся поток, который захлестывал ее все выше и выше. Резко похолодало. Не оставалось ничего иного как ждать рассвета, и они втроем устроились на куче спальников, натянув на себя свитера, брюки, носки. Вся обувь была мокрая, Маша натолкала в нее старых сухих газет, которые обнаружила в одном из ящиков.

По часам было уже девять, но снаружи посветлело совсем чуть-чуть. Палатку трепали порывы ветра, у полога оторвало петли, и теперь он трепыхался, как треугольный флаг, то врываясь внутрь палатки, то отлетая наружу.

Положив на настил мокрые чурбаки, а на них пристроив кусок широкой доски, Кирилл попытался разжечь примус, который, оказывается, тоже был у геологов в запасе. Кое-как ему удалось вскипятить полчайника, развести в кружках пакеты кофе с молоком, которые вытащила из рюкзака Маша.

— Что будем делать? — вполголоса спрашивала она у Берга, пока Кирилл хлопотал «по кухне». — Вездеход, конечно, сегодня не придет. Останемся тут? Или попытаемся пройти пешком? Как ваши ноги, выдержат?

— Под таким дождем двадцать пять километров пешком? — с сомнением переспросил Берг. — Быть может, целесообразнее подождать? Дождь закончится…

— Закончиться он может и через сутки, и через двое, и даже через трое, — покачала головой Маша. — Ну, давайте подождем. Только еды у Кирилла и без нас нет, и наши припасы заканчиваются.

К полудню дождь как будто стал потише, зашумел ровно, резкие удары хлыстом по палатке прекратились. Кирилл вышел из палатки, постоял у выхода.

— Все-таки вам, наверное, придется пешком до Курильска топать, — сказал он с сомнением. — Колея раскисла. Колян наш ни за что по такой не поедет — угробит вездеход. А для него эта железяка дороже собственной шкуры.

Посоветовавшись, решили все-таки дождаться утра, а если погода не улучшится, идти пешком. Дождь шумел и всю вторую ночь, ветер то усиливался, то ослабевал, но под утро снова начал рвать палатку, завывать в вершинах деревьев. Маша лежала во влажном спальнике, стиснутая с обеих сторон мешками Кирилла и Берга — они улеглись так с вечера, чтобы сохранить тепло, — и сквозь дремоту прислушивалась к свисту и вою ветра.

Вдруг под особенно сильным порывом палатка затряслась как припадочная, раздался сильный треск, сверху на брезент рухнуло что-то огромное, пропарывая плотную ткань. Весь дальний угол палатки смяло, сквозь дыры лезли какие-то угловатые руки, лилась вода…

— Спокойно, — хрипло прокричал Кирилл, — лиственница рухнула. Хорошо, не на нас. — Он вышел наружу, повозился там и вскоре внес в палатку своего хитрого кота, кото рый отлетел с упавшей лиственницы в грязь.

Берг спросонья крутил головой, пытаясь понять, что произошло. Маша тряслась мелкой дрожью.

Едва рассвело, стало понятно, что в палатке оставаться нельзя: стойки, вырубленные из нетолстых стволов, были надломлены, она все больше кренилась, грозя рухнуть на голову. Маша и Берг решили пробиваться к поселку, Кирилл сказал, что по правилам чрезвычайных ситуаций он должен идти на ближнюю точку по хребту, где, по его расчетам, должны были находиться двое его товарищей.

Выложили на спальник все имеющиеся продукты — с десяток сухарей, шоколадку, несколько пакетиков с кофе и какао с молоком, две банки тушенки. Поделили на две равные кучки — так настояла Маша, полагая, что их с Бергом путь по наезженной колее будет безопаснее и быстрее приведет к цели, чем путешествие Кирилла по сопкам.

Первыми уходили Маша и Берг, закинув за плечи полегчавшие рюкзаки. Кирилл проводил их немного до колеи, посмотрел на небо — по нему неслись серые с черным подбоем тучи, в разрывах которых перекатывались какие-то огни.

— Ничего, дойдете, — с сомнением в голосе попытался он успокоить журналистов. — Только смотрите, с колеи не сходите, она вас доведет прямо до моста через Курилку.

— Пока, спасибо за приют. — Маша искренне обняла Кирилла, едва дотянувшись до длинной шеи, он смущенно похлопал ее по спине, пожал руку Бергу:

— Счастливо добраться!

Обе глубокие колеи были доверху заполнены водой, полоска глины между ними раскисла, ноги на ней расползались в разные стороны. На обувь моментально налипли огромные комья, поднимать которые оказалось невозможно. Отдуваясь, Маша остановилась:

— Нет, так не пойдет, давайте попробуем по обочине. — Она кое-как счистила налипшую грязь, перепрыгнула через воду на узкую обочину, продавленную вездеходом в кустах и высокой траве. С них хлынул маленький водопад, и без того влажные брюки стали мокрее мокрого. Идти приходилось почти боком, настолько густы были заросли кустарника, к тому же колючего. Дождь начал усиливаться, но теперь было уже все равно — ни одной сухой нитки на них все равно не осталось.

Пару раз и Маша, и Берг оскальзывались с обочины в глубокую колею, один раз Маша даже села в глиняную жижу, Берг едва вытянул ее оттуда. Но тут лесную дорогу пересекла новая преграда — промоина метров четырех в ширину. Казалось, полоса почвы не просто провалилась, а ухнула в тартарары, дна у промоины не было видно, только внизу клокотала вода.

Маша обреченно смотрела на Берга. Обойти промоину можно было только снова поднявшись по склону сопки. И на сколько это удлинит путь, невозможно было даже предположить.

— Пойдемте вверх! — Она махнула Бергу рукой и первой стала карабкаться по склону, цепляясь за кусты мокрыми руками.

Они поднимались минут двадцать, пока не вышли на каменистую осыпь. Отсюда и начиналась безобидная лощинка, которая ниже превратилась в адскую расщелину.

Еще через несколько минут, поскальзываясь на щебне, они поднялись до тропинки, пересекавшей склон. Видимо, до тайфуна она была достаточно широкой, но теперь ее сверху за валило мусором, который принесла вода, — валежником, какими-то корягами, камнями. Пробираясь сквозь них и помогая друг другу сохранять равновесие, они миновали опасный участок. Спуск оказался еще труднее — раскисшая земля проваливалась под ногами. Временами они просто съезжали вниз на пятой точке, вывозились и устали. Когда внизу снова показалась знакомая колея, Маше хотелось одного — упасть в мокрую траву и полежать хоть полчаса. Но деваться было некуда — и они снова пустились по обочине, густо заросшей колючим кустарником.

Километра через два кустарник сменился густым бамбуковым лесом, вплотную подошедшим к колеям, и они поначалу даже обрадовались. Длинные, высотой метров пять, гибкие бамбучины торчали вверх, словно тысячи удилищ в каком-нибудь диковинном магазине «Ры бак и охотник». Но зато они были светлые, гладкие, между ними почти не было травы — такой чистенький удочный лес…

Маша смело двинулась вперед, раздвинув первые «удочки» руками. Они туго разошлись в стороны, открывая узкий проход. Маша сделала шаг вперед, отпустила удилища и тут же вскрикнула от неожиданности и боли: бамбучины упруго качнулись на место, чувствительно ударив ее по спине и ягодицам. Андреас, сначала сунувшийся было по ее следу, оторопело остановился, когда перед его носом вновь сомкнулась стена бамбука.

Но Маша поторопила:

— Давай-давай, не бойся, только отпускай осторожней!

Так они и пошли, с усилием раздвигая твердые стволики и осторожно, медленно отпуская их за собой. Черные тучи клубились над головой, потоки воды хлестали из них, как душ, но ветра здесь, среди бамбука, почти не чувствовалось, настолько густыми были его заросли.

Они продирались по склону вниз с полчаса, получая чувствительные удары бамбуковыми розгами, особенно когда не удавалось отпустить раздвинутые «удочки» медленно.

— Мария, позвольте, я пойду впереди! — прокричал сквозь вой тайфуна Андреас, заметив, что Маше все труднее раздвигать бамбук.

Она нехотя остановилась, потом все же пропустила его вперед — сил действительно почти не осталось. Берг пошел впереди, неудобно выворачивая руки назад — старался не дать бамбучинам схлестнуться перед Машей. Она хотела было крикнуть, чтобы он не валял дурака, не делал лишних движений, но сил не было даже на это…

Наконец через пару часов бамбучник кончился, сменившись высокой травой и кустами. Почти одновременно с этим закончился и ливень. В кроссовках хлюпала глиняная жижа, ладони саднило от жесткого бамбука и колючек, но Маша понимала, что обращать на это внимание нельзя — надо идти. Она знала, что дойдет, но немного беспокоилась за Берга — похоже, предел сил цивилизованного горожанина уже наступил: он шел все медленнее, чаще спотыкался, шумно соскальзывал в раскисавшую все больше колею, поднимая тучи брызг…

Спуск наконец закончился, они вышли на равнину, над которой рваными клочьями быстро неслись антрацитовые тучи. Приземистые березки и огромные кусты шиповника, усыпанные крупными красно-оранжевыми ягодами, становились реже. Между ними стояла вода — почти по колено.

Вдруг Маша увидела на низкой ветке березы серебристое веретено — обвисшее тело кеты. Не успела она изумленно окликнуть Берга, как он сам позвал ее, указывая рукой на рыбину, застрявшую среди куста шиповника. Он вынул из футляра камеру и, словно не было этих часов изнуряющего пути, забегал вокруг кустов, ища точный ракурс.

— Слушай, если рыба здесь, значит, река близко! — сообразила Маша. — Когда вода поднялась, рыбу и вынесло в лес. А раз река, значит, и поселок рыбозавода рядом! Мы пришли, Андрей, ура! — Она обессиленно повисла на Берговом плече.

Он обнял ее одной рукой, второй все еще нажимая спуск камеры.

Сил словно прибавилось, они пошли вперед быстрее. Тучи прямо на глазах поднимались выше, разносимые сильным ветром, который, казалось, дул отовсюду сразу. И вдруг взгляду открылась большая водная гладь и за ней — дома, взбирающиеся на склон сопки. Над ними кружили огромные странные птицы.

Приглядевшись, Маша поняла: это вовсе не птицы, а куски шифера и листы оцинкованного железа, сорванные с крыш и попавшие в воздушный вихрь. На здании погранзаставы торчали оголившиеся стропила, с одного конца свисала завернутая в трубу металлическая крыша. Мост через Курилку снесло с родных быков, и он косо перекрыл русло ниже по течению, у берега виден был огромный затор из вырванных с корнем деревьев…

Андреас, мгновенно оценив фантастичность открывшейся картины, снова схватил фотокамеру и начал бешено, пулеметными очередями, щелкать. Маша сняла с уставшей спины рюкзак и, волоча его по воде — все равно он был уже насквозь мокрым, — пошла вправо, в сторону рыбозавода. Андреас, поминутно останавливаясь, чтобы сделать еще один кадр, побрел за ней.

Весь низкий берег Курилки был одной ровной водной поверхностью. И только когда нога вдруг провалилась в какую-то бездонную яму, Маша мгновенно вспомнила, что здесь были прорыты специальные канальчики для прохода нерестящейся рыбы в затоны рыбозавода и спуска мальков в реку. Узкие и глубокие, каналы изнутри были обиты досками, и между досками ее правая нога как раз и провалилась. Потеряв равновесие, Маша упала и ударилась левой ногой о ребро доски — острая боль пронзила ногу от колена вверх. «Сломала!» — иглой пронеслось в голове, и Маша судорожно забила руками по воде, пытаясь выбраться из канала на твердь.

— Мария! — Андреас бросился ей на помощь, подхватив под мышки, выдернул из глубины канала, поставил на ноги.

На провалившуюся ногу Маша встать не могла — видимо, вывихнула или сломала. На колене второй под мокрой штаниной черным проступала кровь, но стоять на ней было можно.

Андреас решительно сбросил свой рюкзак, подхватил Машу на руки.

— Сейчас, Мария, мы придем, и тебе окажут медицинскую помощь, не вольнуйся!

Он не заметил, как тоже перешел на «ты», акцент в его речи стал слышнее, но Маше он уже не казался смешным. Она закусила губу от пульсирующей боли в ноге и обняла его за шею.

— Осторожней, Андрюш, — прошептала она. — Тут этих каналов много, сам не провались, а то нам конец…

— Нам не конец, я буду осторожно, не беспокойся, Мария, — строго ответил Берг, бережно прижимая Машу к себе и медленно нащупывая в воде путь. — Я уже вижу дом.

— Это Раи Венцель дом, он с краю стоит, — с трудом проговорила Маша. Хотелось завыть от боли, но она только кусала губу, отрывисто выговаривая короткие фразы: — Иди туда. Рая нас пустит. У нее телефон…

Опустив Машу на крылечко, тоже залитое водой, Берг деликатно постучал в раму. Раиса выскочила тут же, словно караулила за дверью.

— Господи, вы откуда? — вскрикнула она, узнавая Машу и Берга. — Что с тобой, Маш? В дом, давайте ее в дом!

Берг внес Машу на застекленную веранду и бережно уложил на узкую тахту. Пока Раиса переодевала Машу в свое сухое, широкое для нее платье, перевязывала разбитое колено, давала таблетку баралгина и поила горячим чаем, Берг стоял в изножье и смотрел, неловко опустив перед собой руки.

Маше даже не было стыдно, когда Рая стаскивала с нее мокрую майку и штаны, так болела вывернутая нога. Щиколотка опухла и посинела, боль в ней остро пульсировала. Рая, осторожно ощупав ее кончиками пальцев, покачала головой: нужен врач. Она попыталась позвонить в больницу, но телефон не работал.

— Я мальчишек послала за вашими рюкзаками, сейчас принесут, — сказала она, накидывая брезентовый дождевик с капюшоном. — Пойду дойду до конторы. Там рация, дозвонюсь, может, врач на лодке приплывет. А вы тоже переоденьтесь. — Она сунула в руки Андреасу спортивные штаны и большую клетчатую рубашку мужа и вышла за дверь.

Берг вышел в темный коридорчик, переоделся, выжал на крыльце насквозь мокрые джинсы и джемпер, аккуратно развесил на веревке. Когда он вернулся на веранду, Маша спала, уткнувшись носом в подушку. Светлые волосы топорщились на затылке спутанными завитками. Андреас бережно поправил съехавший плед, прикрыв ее босые ноги, и сел на стул рядом. Стул скрипнул, Маша открыла сонные глаза, потянула Берга за руку:

— Иди сюда, ты же тоже умираешь от усталости, — пробормотала она, пододвигаясь на узкой тахте. Ладонь была горячая и сухая.

Берг, сначала опешив, осторожно сел с краю, потом лег, вытянувшись рядом с Машей. Она уткнулась в его плечо, обхватив поперек груди горячей тонкой рукой. Берг лежал, боясь дышать и шевелиться. Сердце колотилось в ребра, и ему казалось, что она тоже слышит этот гулкий стук. Наконец он медленно скосил глаза — Маша спала. Подождав пять минут, он осторожно высвободился из-под ее руки, снова сел на стул.

Он не мог находиться в такой близости от нее — и так с трудом сдерживался, чтобы не обнять, не прижать ее к себе. Ему было до слез жалко Машу, словно она была его собственным ребенком, больным и измученным. Но желание от этого не становилось меньше, а, наоборот, только усиливалось.

Вдруг он подумал, что уже несколько часов не вспоминал своего мальчика, и остро устыдился этого. Как будто мысли о Маше заняли законное место Константина в его голове. Интересно, живы ли телефон и ноутбук там, в воде? Удастся ли сегодня дозвониться до сына, ведь он наверняка ждет привычного разговора с отцом…

Мальчишки пришли, шумно топая по крыльцу, внесли на веранду рюкзаки, кофр и куртку Берга. Андреас достал ноутбук и телефон и ушел в дом, чтобы не мешать Маше. Но попытки дозвониться до сына не удавались — связь, видимо, нарушил тайфун.

Раиса вернулась через час. Докричаться до больницы по рации получилось, но врача обещали только наутро. Рая шепотом рассказала об этом Бергу, который тихо сидел на стуле рядом с Машей. Та крепко спала, едва слышно постанывая во сне. Решили оставить ее здесь, на веранде, чтобы не беспокоить лишний раз. Бергу Раиса постелила в комнате мальчиков.

Маша проснулась резко, вздрогнув всем телом. Бессмысленно вглядывалась несколько минут в шевелящиеся тени от деревьев на низком потолке, в лунные блики на полу. Наконец вспомнила, где она. Хотела было подняться, но тут услышала шепот — на крыльце стоял кто-то большой и темный на фоне луны.

— Ну что тебе тут, поедем, ты же знаешь, мне без тебя не жить. — Горячий шепот мужчины прервал звук поцелуя. — Все брошу тут, начнем все сначала, с нуля, лишь бы с тобой…

— Ты же знаешь, он не отдаст мальчиков, а куда я без них? — с болью отвечала женщина, и Маша узнала срывающийся, тихий голос Раисы. — Я без них не смогу.

— Мы их потом заберем, отсудим, матери не могут не отдать, — умоляюще шептал мужчина, и было ясно, что он сам не верит в свои слова, но готов говорить что угодно, лишь бы убедить, уговорить ее…

— Потом не бывает, Коль, — горько проронила Раиса и заплакала.

Ее руки взметнулись над темной тенью мужчины. Тот повернулся, приник к ней — Маша узнала высокий, чуть сутулый силуэт. Директор завода Спасов… Вот оно как, у них, оказывается, любовь.

— Ты без мальчиков не можешь, а я без тебя умру, не смогу, — глухо проговорил Николай Николаевич, уже не стараясь приглушать голос. — Вся жизнь псу под хвост, если бы не ты… Как я один уеду?

— А ты не уезжай, пусть будет как будет… — с тоской проговорила Раиса. — Семь бед — один ответ.

— Ну да, ты хочешь, чтобы Сергей меня пристрелил… Или тебя? У него ума хватит, — обреченно проронил Спасов.

— Никого он не тронет, он все с самого начала знал, захотел бы — давно пристрелил бы, — устало проговорила Раиса.

Маше казалось, что ей снится и эта залитая лунным светом веранда, и сцена на крыльце — настолько все было нереальным: страсть в словах любовников, реплики, которые словно произносили герои какого-нибудь фильма. Она боялась шевельнуться, чтобы не выдать себя. Сердце билось в горле, словно она не чужое объяснение слышала, а сама участвовала в нем. Но Маше ни разу не доводилось слышать ничего подобного в жизни. Ей казалось, что она сгорит со стыда, если Раиса и Спасов поймут, что она невольно подслушала их ночной разговор.

Она постаралась неслышно лечь, укрылась с головой. Но тут же почувствовала, что кто-то сел на край тахты. Откинула одеяло — на нее смотрела блестящими глазами Раиса.

— Слышала? — почти безразлично спросила она.

— Слышала… — не стала лгать Маша.

— А слышала, так скажи: как жить? — Раиса взялась длинными сильными пальцами за горло. — Люблю его, сил нет, а мужа не люблю и никогда не любила. А как уйти — детей не отдаст.

— А как же вы замуж пошли, если не любили? — пискнула Маша сорвавшимся голосом.

— Пошла… Молодая была, дура, нравился он мне, — усмехнулась та. — Ухаживал, никого ко мне не подпускал, измором взял. Думала, полюблю, он красивый, сильный… Откуда же я знала, какая она, эта любовь, бывает. Двоих детей родила, а полюбила только в тридцать лет. Вот и мучаюсь уже четыре года — и уйти некуда, и расстаться с ним не могу… Мужа жалко, его жалко, а детей жальче всех…

Маша не знала, что сказать. Ее собственная история, тоже горькая, трудная, сейчас казалась ей придуманной — в ней никто не страдал, кроме нее самой.

— Ладно, спи, — устало проговорила Раиса. — Я завтра рано уйду, у нас беда на заводе — надо лотки с икрой промывать. Их грязью, илом забило, а икра уже живая, наклюнулась. Вся работа за лето псу под хвост, если не спасем. Тридцать миллионов икринок, представляешь? Я дверь захлопну. Врач приедет, постучит, немец твой небось сообразит открыть?

— Да я и сама открою, — пробормотала Маша.

— Ну смотри. Спокойной ночи.

Раиса ушла в дом, Маша еще долго лежала без сна и думала разные невеселые мысли. «Немец твой», — вспомнились слова Раисы. «Вот еще глупости, какой он мой», — рассердилась сама на себя Маша. Но заснула с улыбкой на обветренных губах.

Берг встал рано, еще не было семи. Он слышал, как ушла Раиса, да и спал плохо, поминутно просыпаясь. Вышел на веранду — за стеклянными стенами стоял плотный сизый туман. Ма ша спала, свернувшись калачиком и почти с головой укрывшись. Берг тихонько потоптался в ногах, но не рискнул будить ее. Вышел на крыльцо — и как раз вовремя. Из тумана вынырнула рыхлая фигура в белом и с чемоданчиком в руке.

— У вас тут травма? — неожиданно высоким, бабьим голосом громко спросил врач. — Показывайте!

— Да-да, пожалюста, — распахнул дверь Берг. — У нас травма, да!

Маша уже сидела, непонимающе озираясь со сна по сторонам. Врач деловито присел на край тахты.

— Ну, показывайте свою ножку, барышня, — располагающе предложил он.

Осмотр занял не больше пяти минут, причем врач не только мял и осматривал ногу, но зачем-то попросил открыть рот, высунуть язык, а потом поочередно дотронуться указательными пальцами до кончика носа.

— Перелома и вывиха нет, — заключил он. — Сильный ушиб и растяжение связок. Надо бы рентген сделать, конечно, но аппарат у нас все равно не работает, вчера кабель сгорел. Так что сделаю давящую повязку, покой и холод на щиколотку — это пока все. Через пару дней приезжайте, может, кабель заменят. А так, — он зорко просверлил Машино лицо, — не ходить, не бегать, есть побольше. И все.

Берг, сложив руки домиком, на каждое слово кивал послушно — ну, точь-в-точь мама, когда Маша заболевала и к ней приходила старенькая врачиха Анна Африкановна.

— Вы кто, муж? — спросил врач и, не дождавшись ответа, строго приказал: — Вы ей вставать не разрешайте, а то я знаю этих барышень — все им побыстрее надо. Спешка тут не нужна, ноге покой требуется, ясно?

— Да-да, конечно, я понимаю, — закивал с удвоенной энергией Берг, так что Маша даже захихикала: ну просто добрая нянюшка!

День тянулся как резиновый, туман все никак не хотел подниматься. Ребята куда-то убежали, Берг слонялся из комнаты на крыльцо и обратно, виновато поглядывая на Машу. А та вертелась на кушетке, неловко поворачивая больную ногу, пыталась заснуть, но ничего не получалось. Наконец Маша не выдержала:

— Андреас, пошли на завод сходим, а то от тоски можно помереть!

— Как сходим? — оторопел Берг. — Мария, доктор сказал, что тебе нужен покой, ходить нельзя.

— А я потихоньку, палочку возьму, как-нибудь доковыляю, — лисьим, умильным голоском пропела Маша. — Ну пошли, а? Ты мне поможешь, я же одна не дойду. Только посмотрим — и обратно, а?

— Нет, Мария, — неуверенно возразил Берг. — Это нельзя, невозможно. Твоя нога пострадает. Я не должен.

Но Маша уже поняла, что он сам ни минуты не сидел бы в доме Раисы, если бы не она со своей ногой.

— Пойдем-пойдем, ты мне только штаны принеси и майку, — скомандовала она уверенно. — Я же себе не враг, если будет больно, вернусь.

Напялив еще непросохшие вещи, они вышли из дома. В густом молочном тумане медленно добрели до здания рыборазводного: Маша опиралась одной рукой на Берга, другой — на кривую сучковатую палку, выломанную из придорожного куста. В здании слышен был шум воды, гулко раздавались женские голоса.

В главном цехе в беспорядке стояли поднятые из воды стойки с икрой. Сетчатые рамки в них были забиты слоем грязи, которую взбаламутила поднявшаяся от сумасшедшего ливня речная вода. Женщины в высоких резиновых сапогах стояли прямо в проточной воде и поочередно промывали рамочки, осторожно покачивая и поливая их из шлангов с насадками вроде душевых рассекателей. Между ними металась лохматая больше обычного Галина Афанасьевна. На лице ее было выражение, какое бывает у матерей тяжелобольных детишек, — страдание и безумная надежда.

— О, вы как здесь оказались? — увидела их Раиса. — Тебе ж лежать надо! — Она с трудом разогнула уставшую спину, вытерла мокрое лицо белой косынкой.

— Доктор был, сказал, ничего страшного, повязку вот сделал, — благонравно ответила Маша, исподтишка показывая кулак Бергу, который хотел что-то возразить. — А мне можно с вами?

— Да как же ты на одной ноге? — засомневалась Раиса.

— А я вот на ящик сяду и буду промывать, вам же тут работы еще на сутки, — настаивала Маша.

— Ну ладно, — неуверенно согласилась Раиса. — Ир, дай ей сапоги какие-нибудь побольше. Работы и впрямь до ужаса. Если за ночь не успеем, икра погибнет, она ведь уже живая, наклюнулась… Вся работа наша за путину.

Маша села рядом с цепочкой женщин, взяла из кассеты первую рамочку. Вода была ледяной, пальцы сразу загорелись, но она старательно подражала движениям женщин. Толстая корка ила на рамочке постепенно таяла, размываясь водой, проступали оранжевые икринки с белыми точками внутри.

Ведь это же будущие рыбки, думала Маша с нежностью. Она старалась, чтобы ни одна икринка не падала с рамки, но это не всегда удавалось, и ей было жаль эту маленькую рыбью жизнь — как она там, в стылой темной воде?

Берг поначалу помогал, подвозил грязные стойки, оттаскивал промытые. Но потом не выдержал — достал камеру и принялся снимать аврал. Женщины смеялись, отмахивались от него, но потом привыкли, и он часа полтора щелкал фотоаппаратом, меняя оптику.

У Маши быстро устала спина, заледенели и руки, и ноги в резиновых сапогах, но она смотрела, как не разгибаясь работают женщины, и ей было совестно уйти.

Наконец часа через три Раиса выпрямилась, махнула рукой:

— Стоп, девчата, надо хоть чаю попить, погреться, а то свалимся завтра все. А вы идите домой, — кивнула она Маше и Бергу. — Нечего тут трудовые подвиги устраивать, а то мне потом вас же и лечить!

Галина Афанасьевна с видимым сожалением прекратила работу, трагическим взором окидывая еще непромытые стойки, но ничего не сказала: женщины и впрямь работали без пере рыва с раннего утра.

Попили чаю из большого чайника, в котором прямо и заварили. Поели большими ломтями нарезанного хлеба с помидорами и брусками сыра. Маше показалось, что ничего вкуснее она в жизни не ела. Руки отогрелись о большую фаянсовую кружку. Берг, сидя рядом с Машей, тоже пил «артельный» чай, молча жевал хлеб с сыром. Вот и поди скажи, что немец, что совсем из другого мира человек, думала Маша, косясь на его осунувшееся лицо. Он тоже искоса поглядывал на нее, порывался что-то сказать, но так и не сказал.

К Раисиному дому они брели тем же порядком: Берг поддерживал Машу, она опиралась на свою сучковатую палицу.

— Мария, я не должен сказать, что…

— Говорить, — поправила его Маша.

— Говорить? — недоумевающе переспросил Берг.

— Не должен говорить или должен сказать, — объяснила Маша. — Ну, тут тонкость русского языка.

— Ах да, — смешался Берг. — Я не должен говорить, что ваши женщины совсем другие. Но это так.

— Ну конечно, — засмеялась Маша. — Наши другие, и ваши другие, и американки, и китаянки — все другие.

— Нет, я хочу говорить… сказать, что вы как-то иначе относитесь ко всему. К жизни, к мужчинам, к детям.

— Загадка русской души? — засмеялась Маша. — Ну вот и ты туда же, чем же это мы другие?

— Немецкая женщина всегда точно знает, точно подсчитает, чего хочет, особенно когда выходит замуж, — почему-то грустно сказал Берг. — А вы думаете сердцем.

— Ну вот, глупости какие, у нас тоже всякие есть, — не согласилась Маша. — Такие есть стервочки, куда там вашим немкам!

— Нет, я знаю, наши женщины умные, трезвые, — не сдавался Берг. — Если мужчина не соответствует требованиям, не выполняет их, она выберет другого.

— Ну а если любовь, неужели так все трезво, расчетливо? — не поверила Маша.

— Любовь — это секс, если он хороший, все в порядке, но не он главный в браке, — уныло продолжал Берг. — Главное — ответственность за семью, способность ее содержать…

— Секс — это же не вся любовь, — покачала головой Маша, ей было интересно, что Берг впервые так откровенен с ней, она пыталась понять, с чего это он разговорился. — Бывает любовь безответная, когда секса вообще нет, а жить без этого человека не можешь.

— Любовь, да, это как в русских книгах, — покачал головой Берг. — У нас это тоже бывает, конечно, но брак — это совсем другое. Я хотел спросить, Мария, почему у вас женщины мирятся с тем, что мужья не соответствуют их требованиям? Я видел много мужчин пьяных, ленивых… Это есть любовь?

— Ну, не знаю… — Маше вдруг стало грустно. — Любишь человека, многое ему прощаешь, а он садится тебе на голову…

— Садится на голову? — с изумлением переспросил Берг.

— Ну не в прямом смысле, конечно, — засмеялась Маша. — Так говорят, идиома, понимаешь? Ну, в общем, мужчина теряет чувство реальности, а может, и любовь… И все проходит.

Они подошли к калитке, у которой, как намокшие воробьи на жердочке, сидели на лавке оба Раисиных сына, ждали мать.

На следующий день Спасов дал лодку с мотористом, чтобы переправить Машу и Берга в поселок. От раскисшего, заваленного хламом берега они медленно поднимались к гостинице. Из ресторана вывалился навстречу хмельной Нефедов, растопырил руки:

— Машка! Поздравь, Лирка-то родила — в самый тайфун, прикинь! — Он ухватил Машу длинными руками, поднял в воздух. — Пошли ко мне, дочку обмывать! И ты, Андрюха, давай ко мне, я уже третий день отмечаю, все, слава богу, обошлось.

— Слав, поздравляю! — искренне поцеловала небритую щеку Маша. — Но мы устали, грязные, перемерзли, я вот, видишь, с травмой — давай завтра, а?

— Так в чем проблема? — не унимался веселый Нефедыч. — У меня помоетесь, поспите квартира пустая, а в гостинице все равно горячей воды нет. А у меня же фуро, я ж себе из Саппоро фуро привез, не знала? Тем более надо посмотреть, я вам сейчас воды нагрею — это ж рай на земле, а не баня!

Маша бросила нерешительный взгляд на Берга, тот смотрел как-то странно: не то с любопытством, не то с сомнением…

— Черт, какой соблазн, я уже забыла, когда горячей водой мылась. Пошли, Андреас, а?

Показалось Маше или Берг на самом деле обрадовался, она так и не поняла.

Квартира Нефедова была похожа на все курильские квартиры, которые они уже повидали: большой японский телевизор, музыкальный центр, но мебель случайная, частью самодельная, посуда — с бору по сосенке, рядом с золочеными японскими суевериями — щербатые столовские кружки.

Небольшую темную комнатку Нефедов превратил в ванную. По соседству с обычной дровяной водогрейной колонкой и самодельной душевой кабинкой здесь стояло чудо — сияющая янтарем огромная деревянная бочка-фу-ро. Со специальной лесенкой сбоку, термометром, вделанным в одну из планок, и каким-то ящичком с кнопками и световыми индика торами, приделанным снизу. Тен с термостатом, поддерживает заданную температуру воды, пояснил Нефедыч. Он засуетился, затопил колонку.

Пока вода грелась, они успели махнуть по рюмке водки, заесть свежепросольной рыбой с хлебом и сахарными помидорами. Впрочем, одной рюмкой ограничилась лишь Маша, мужчины продолжили. Сначала обсудили впе чатления от тайфуна, потом — отношения между Россией и Японией, а потом, как положено, перешли на мировой масштаб. Допить бутылку помешала Маша — колонка уже гудела вовсю.

— А! — с трудом вернулся к обыденности Нефедов. — Так ты иди мойся, фуро-то тоже поди нагрелась, только сразу не лезь, постой под горячим душем. А то с непривычки обваришься. Ты в фуро когда парилась?

— Нет, — призналась Маша. — В Москве фуро только в дорогих борделях ставят, а в Японии я еще не была.

— А ты, Андрюха? — Нефедов упер указательный палец в Берга.

— Да-да, мне приходилось в Японии бывать в сенко, это есть баня, я знаю.

— Значит, так, Манюня, — наставительно произнес Нефедыч. — Моешься под душем, потом обливаешься совсем горячим, потом лезешь в бочку — по грудь. Сначала горячо будет, но потом обвыкнешь. Ноги подтяни к подбородку и виси так в воде минут пятнадцать. На голову если хочешь, косынку, только смочи ее холодной водой. Я температуру поставил на сорок восемь, хотя положено париться при шестидесяти. Но нам тяжко без привычки. А японцы этим кипятком и от холода спасаются, и от простуды, и от летней влажности. Вот увидишь, как заново на свет народишься. Я уже привык, не могу без нее. Все люди как люди, из Японии «тойоты» везут или «ниссаны», а я, как балбес, волок бочку эту. Хорошо, ездил за грузовиком для редакции, на нем и доставил. А по-другому и на паром не пустили бы… А пробку потом не открывай, после тебя мы с Андрюхой попаримся.

— Как, в той же воде? — удивилась Маша.

— Так и что, ты же чистая будешь! — засмеялся Нефедов. — Япошки всей семьей так греются, правда, первым всегда хозяин. Ну или гость, если он есть. Не боись, гостья, не ошпаришься, ныряй давай.

Маша с наслаждением вымыла голову, тщательно помылась сама, постояла пару минут под самой горячей водой, которую могла терпеть. Но все равно с сомнением подошла к огромной бочке, от которой шел приятный запах кедровой смолы: а ну как и правда ошпаришься? Сначала ноги едва терпели, но она заставила себя выполнить все инструкции Нефедова, подобрала ноги, удерживаясь руками за бортики фуро. Через минуту тело обвыкло, и на Машу действительно снизошло блаженное расслабление. Она не чувствовала своего веса, лишь ощущала, что каждая клетка согрелась, расправилась и даже как будто запела: я жи-ву-у-у, я зде-е-есь… Казалось ей или действительно снизу шли мелкие пузырьки, которые наполняли кожу легкостью. Она закрыла глаза… Запах кедра усилился, напоминая солнечный полдень в тайге, расплавленные блики на речной мелкой волне…

— Эй, подруга, не заснула? Пятнадцать минут прошло, — вернул ее к действительности голос Нефедова. — Вылезай, а то перепаришься.

Маша не торопясь вылезла из бочки, завернулась в махровую простыню. И вдруг подумала, что сейчас в эту же воду влезет Берг, широкий, со своей крепкой шеей и толстыми медвежьими руками, представила себя рядом… Думать об этом было даже приятно, но она тут же осекла себя: ты что, подруга, размечталась! Кто он тебе и кто ты ему? И постаралась представить другие, более пристойные картины… Как кинулась тащить его из фумаролы, и каким обескураженным было его лицо, когда он выполз, вырвался из горячей глины. Как уютно, легко, будто без всякого усилия, он нес ее на своих толстых руках до Раисиного дома, как ей было хорошо, хотя нестерпимо болела подвернутая нога…

Она умылась холодной водой, глубоко подышала, расслабляясь. И вышла из ванной. Мужики сидели раскрасневшиеся, расслабленные. Дискуссия по общемировым проблемам продолжалась.

Маша выпила чаю, поела неизменной рыбы, поболтала с Нефедовым о Лире и малышке, а Берг все не выходил из ванной. Наконец вывалился, распаренный, как вареный рак. Мокрые волосы всклокочены, на лице блаженная улыбка. Нефедов решительно налил ему стопку: «После баньки умри, но выпей!»

Пока мужчины добивали вторую бутылку, Маша, укрывшись пледом, подремала под их трепотню о геополитике, об интересах России и Японии на Курилах.

Какая там геополитика, сквозь дрему думала она, тут столько жизней человеческих положено, столько сил нечеловеческих потрачено, тут одна зима — сплошной подвиг, а они еще детей рожают — как это можно считать неважным, а геополитические смыслы — важными?

Потом перед глазами закрутилась цветная тайга, синее блюдечко озера, и невесть откуда послышался голос мамы: «Машунь, тебе с лимоном чай или с молоком? Ты бы уже вставала, а то проспишь!» Она резко села, откинув плед. Берг внимательно смотрел на нее круглыми глазами с зелеными крапинками. И долго он так смотрит? — мелькнуло в голове.

— Ну, располагайтесь, — полусонно предложил клевавший носом Нефедыч. — Ты, Маш, иди в спальню, Андрюху мы на диван, а я на раскладушке устроюсь.

— Нет, — решительно отказалась Маша. — Спасибо тебе, Слав, но мы пойдем в гостиницу, а то тебе завтра на работу, надо выспаться, мы-то люди неслуживые, когда захотим, тогда и встанем.

— Да ладно, я вас и будить не буду, — слабо запротестовал Нефедов.

Берг выжидательно смотрел на Машу, готовый принять любой вариант развития со бы тий.

— Нет, Славочка, спасибо, — решительно поднялась она. — Намылись чудесно, отогрелись, пойдем.

Вечер принял их в душные объятия, мелкий дождичек, как добрый пес, облизал лицо мокрым языком. Маша запрокинула голову: сквозь клочья облаков, несущихся по низкому небу, проглядывали звезды. В окнах мелькали цветные тени японской жизни, гремела музыка.

Шли молча, Маше казалось, что Берг собирается с духом что-то спросить или сказать, и почему-то боялась этого, поэтому изображала глубокую задумчивость.

— Мария, — наконец выговорил он, — я хотел спросить… Ты… свободна? Я имел в виду, ты замужем?

— Я замужем, но муж от меня ушел. Недавно, четыре месяца и восемь дней назад, — скованно ответила Маша. — А что?

— Я хотел спросить, ты… выйдешь за меня замуж? — выдохнул Берг, как будто бросился с берега в холодную воду.

— Ты что… Ты с ума сошел, Андреас? — Маша не могла найти слов. — Тебе пить вредно, наверное. Ты ведь женат, насколько я понимаю. У тебя что, температура поднялась?

— Я не пьяный, Мария, и я хочу, чтобы ты мне ответила сейчас, — упрямо набычил лоб Берг. — Я женат, но я давно не нужен моей жене. Наш брак есть формальность. Процедура развода у нас очень долгая и сложная, придется ждать целый год, а может быть, и больше. Но я хочу узнавать прямо сейчас: ты выйдешь за меня?

— Черт, Андреас, ты, наверное, перепарился. — Маша судорожно пыталась перевести этот неожиданный разговор в шутку. — Сейчас поспишь, отдохнешь, и все придет в норму.

Сердце билось в висках, она не понимала, почему так волнуется — от его слишком серьезного голоса или от нелепости всей ситуации…

— Мария, я прошу тебя стать моей женой, — выговорил Берг и вдруг встал на колени прямо посреди улицы.

— Господи, да встань немедленно, ты что, совсем…

Маша тянула его за рукав куртки, пытаясь поднять. Они уже почти подошли к высоким ступенькам гостиницы, еще не хватало, чтобы эту картину, похожую на сцену из плохого спектакля, кто-нибудь увидел!

— Вставай сейчас же, ненормальный… — Договорить она не успела.

— Вот как прекрасно, что вы вернулись! — распахнула двери им навстречу бессменная Элеонора. Вместо «гробового» платья на этот раз на ней была зеленая блуза с крупными красными и желтыми цветами («А это что-то вроде погребального венка», — машинально отметила Маша). Глаза с наведенными бирюзовыми стрелками остренько перебегали с фигуры стоящего на коленях Берга на залившееся краской лицо Маши, на которую падал свет из распахнутой двери. — А то сегодня два раза из милиции за вами приходили! И велели, как появитесь, немедля к ним! — В ее голосе слышалось то ли мелкое злорадство, то ли удовольствие от исправно выполненной обязанности. — Я звонить, что вы вернулись, не буду, вы уж сами тогда!

Маша с досадой кивнула, Берг невозмутимо встал с колен, вежливо поздоровался.

— Конечно, мы сами, не беспокойтесь, — возможно более ледяным тоном произнесла Маша. — Сейчас уже поздно, а с утра непременно сходим, спасибо!

Они взяли ключи, прошли по длинному коридору. Маша вставила ключ в замок, обернулась на Берга. Он стоял у своего номера и неотрывно смотрел на нее.

— Спокойной ночи, Андреас, не волнуйся насчет милиции, утром все выяснится. Может быть, просто почта для нас есть из Южного. — Маша старалась говорить подчеркнуто спокойно, словно нелепой сцены с коленопреклонением у входа и не было.

Но Берг не дал ей этого шанса. Он подошел, посмотрел прямо в глаза.

— Мария, я буду ждать твой ответ сколько надо, это очень серьезно, — проговорил он вполголоса. — Я хочу быть твой муж и знать, что ты есть моя жена, — больше обычного ошибаясь в согласованиях, все же договорил он.

Маша закусила губу, резко открыла дверь, влетела в номер и так же резко захлопнула ее. Долго стояла, привалившись к хлипкой двери номера, пыталась успокоиться. Вот чертов Берг, как хорошо было на душе, спокойно, а он взял и все испортил.

Утром Маша постучала в дверь Берга в восемь. Она не знала, как будет смотреть ему в глаза, но все оказалось просто: он улыбался как обычно, не напомнил о вчерашнем, быстро собрался, и через двадцать минут они уже подходили к обшарпанному зданию отдела внутренних дел.

Всю дорогу туда Маша искоса поглядывала на бодрое, тщательно выбритое лицо, но не замечала ни признаков вчерашнего возлияния, ни особого волнения. «С пьяных глаз наговорил, — с облегчением думала Маша, — а проспался и забыл — ну совсем как наши мужики».

Но вместе с облегчением от того, что не придется как-то заново выстраивать сложившиеся отношения, не будет неловкости от нарушения неписаных правил, в самой глубине души она почувствовала и тонкий укольчик разочарования. «Ну ты даешь, подруга, — сказала сама себе, — неужели все-таки хотела, чтобы все это было не пьяным бредом, чтобы он говорил всерьез?»

Да конечно нет, засмеялась Маша своим мыслям. Берг внимательно посмотрел на нее да как-то так, что снова захолонуло сердце. Ну нет, решительно сказала сама себе, хватит фантазий! И вошла в мрачный коридор ОВД.

За решеткой сидел дежурный, который вскочил при их появлении, вышел из-за стойки и проводил их к кабинету начальника.

Майор Кравчук сидел за обычным канцелярским столом, на котором с одной стороны громоздилась куча каких-то папок, с другой — стояла старомодная коричневая настольная лампа с гнутой шеей. Ворот форменной рубахи был расстегнут, галстук спущен. Майор одной рукой прижимал к уху милицейскую рацию, второй обтирал затылок несвежим носовым платком.

— Да шо ты там телисься? — кричал он в микрофон. — Ты толком докладай, признаки насилия е или нема? О так! А то — усмятку, усмятку, шо ж тут может быть, с такой вы соты?

Он жестом указал на стулья с железными ножками у стены. Маша и Берг сели, еще минут пять слушали нелепый «суржик» майора. Наконец он положил рацию, еще раз крепко обтер лицо и шею платком.

— Добренького здоровьица! Вы шо ж вчера не зайшлы? Мы вас ждали, — почти ласково пропел он. — Треба уточнить кой-чего. Вы когда с точки от Карагодина ушли? Второго чи третього?

— От Карагодина? — переспросила Маша с сомнением. — А, от Кирилла, что ли? Второго утром мы ушли, а что?

— Стало быть, второго утром вин був там, — сам себе сказал майор. — А когда ж собирался на базу?

— Мы ушли утром, а он сказал, что чуть-чуть переждет самый ливень и тоже пойдет, на перевал куда-то, — неуверенно ответила Маша. — А когда на самом деле ушел, мы не знаем.

— Не знаете… — протянул майор. — А карабин його видели? Когда там на точке были?

— Карабин? Это ружье, что ли? — переспросила Маша. — Не видели мы никакого карабина. С чего бы это он нам его показывал?

— Да-да, так, я видел там карабин, в палатке висел он, на столбе, — вдруг вступил Берг. — И еще там был… как это… пистолет, который стреляет ракетами, он лежал на перекладине.

— Ракетница? — довольно констатировал майор. — Должна была быть, а як же.

Маша с изумлением посмотрела на Берга. Когда он это все заметил? Она вообще ничего не видела.

— Ну и когда ж вы його потом встретили, Карагодина? — вдруг глупо улыбаясь, спросил майор. Глаза его совсем спрятались в щелочках, маленький рот широко растянулся, распялив щеки. В профиль его лицо сейчас еще явственней напоминало кукиш.

— Кого встретили, Кирилла? — не поняла Маша. — Как мы его могли встретить, когда мы пошли по колее в поселок, а ему надо было на перевал и на ту сторону?

Берг внимательно посмотрел на майора. Казалось, он хотел что-то сказать Маше, но передумал.

— На ту сторону… — в задумчивости протянул майор. — Тоди як же знайшлы його под осыпью, де и вы проходилы?

— Как нашли? Что значит — нашли? — спросила Маша, холодея.

— А то и значит знайшлы, шо вин мертвый и весь попереломанный — з осыпи упав, альбо скинули його, — так же задумчиво продолжил майор. — И карабина немае при нем, и ракетница пропала. А палатку ихнюю снесло с сопки.

— Мы шли часов семь до поселка, осыпь проходили, да, но никого там и вообще никого по дороге не встретили, — недоуменно вспоминала Маша. — Едва дошли, у рыборазводного я ногу подвернула в канале, Андреас… то есть господин Берг меня донес до крайнего дома — Раи Венцель, ее вы знаете, можете спросить. Там мы полтора суток пробыли, пока нас вчера днем на лодке в поселок не переправили. А Кирилл… Он собирался на базу, к Тищенко — вот, вспомнила, он говорил, что пойдет к Тищенко, тот его ждал.

Она говорила и чувствовала, что майор не верит ни одному ее слову.

— Так вы бы Дмитрия, родственника вашего, спросили. Он ушел вечером накануне. Кирилл перед тем, как он уходил, говорил, что туда, к Тищенко, надо было что-то отнести, я не прислушивалась, но они это долго обсуждали…

— Шо — Дмитрия… — посопел майор. — Вже все спрошено, шо треба. Ладно, ийдить пока. Надо будет, я вас знайду.

Они вышли из здания РОВД молча, пошли вниз по улице.

— Мария, — осторожно заговорил Берг. — Этот офицер сказал, что Кирилл мертв? Я правильно понимал?

— Правильно ты все понял, — сквозь зубы пробормотала Маша. — Только мы-то при чем здесь? Надо, наверное, улетать нам с тобой…

— Нет, — неожиданно твердо сказал Берг. — Я не могу улетать, работа не сделана. Я должен попасть на тот берег, снять Императорские ванны.

Маша искоса посмотрела на него. Лицо спокойное, смотрит решительно. Да, недаром говорят про западников, что они профи — его не вышибешь из колеи даже нашей милицией, которая может придумать бог знает что…

Себя она почувствовала второкурсницей, у которой на практике в районке не получилась первая заметка, так захотелось домой, к маме. А что, собственно, произошло? Ну, попортит им этот майор крови, придется объясняться или как там — «давать показания». Ну и что, они же ни в чем не виноваты. Бедный Кирилл…

Маша вспомнила забавные деревянные фигурки, кота, заглядывавшего в лицо у самого умывальника… Неужели правда, что его кто-то скинул с обрыва? Кто там мог быть в тот жуткий тайфун? Сам сорвался? Но они же с Бергом прошли, а он опытный человек, геолог, сколько он таких обрывов прошел за свою жизнь?

— Знаешь что? — Маша вдруг остановилась и посмотрела на Андреаса. — Нам надо найти этого… Дмитрия. Когда он уходил, он так нехорошо разговаривал с Кириллом, они практически поругались. А вдруг… — Она замолчала.

Берг терпеливо ждал продолжения, но она подхватила его под руку и потащила в сторону редакции.

— О, какие люди! — В коридоре им попался Нефедов с явными следами вчерашних возлияний на лице — глаза опухшие, белки покраснели, но жестикулировал он все так же энергично и размашисто. — Заходите в кабинет. Ну как вы после фуро, не перепарились?

— Кое-кто перепарился, — Маша искоса посмотрела на Берга, — но ничего, нас уже в милиции отрезвили слегка. Ты в курсе, что Кирилл Карагодин погиб?

— Ну да, — покрутил головой Нефедов. — Тут, понимаешь, вообще непонятно, как он на этой насыпи оказался, вроде не должен был… А вас Кравчук что, про него спрашивал?

— И про него тоже. — Маша села на расшатанный стул. — А ты, Слав, знаешь, где Дмит рий Пегов живет?

— Да как где? С Кравчуком и с сестрой своей, Викторией, предпоследний дом на Советской, кажется, номер восемнадцать. А на что он тебе? Паренек мутный, он тут недавно, года два как приехал. Говорят, судимость у него была, но точно сказать не могу.

— Да, понимаешь, он случайно прихватил мой блокнот со своими бумагами какими-то, — на ходу не очень удачно сымпровизировала Маша. — А у меня там записи, сам понимаешь, куда без них?

— Ну да, конечно, — не слишком уверенно произнес Нефедов. — А вы его там, на точке, что ли, встретили?

— На точке, вот надо сходить, забрать блокнот, пока он его не потерял, — поднялась Маша.

Берг в течение этого диалога только недоуменно переводил взгляд с Маши на Нефедова и обратно.

— Ну, мы пошли.

— Маш… — Нефедов проводил их до двери. — Ты только смотри там… поосторожнее. Темный парень, я тебе говорю.

— Конечно, Славочка! — Маша дружески поцеловала Владислава в щеку. — Ты же меня знаешь! Я всегда осторожно.

— В том-то и дело, что знаю, — пробормотал им вслед Нефедов. — Очень хорошо я тебя знаю!

В хлипкую дверь предпоследнего дома на Советской Маша постучала негромко, но настойчиво. В коридоре что-то загремело, дверь открылась. В проеме стояла Виктория, по виду слегка пьяная. Без макияжа, в каких-то бесформенных штанах и майке, с растрепанными черными волосами, она совсем не была похожа на победительную красавицу, какой ее запомнила Маша.

— А, Москва! — ухмыльнулась Виктория. — Чего надо?

— Добрый день! Вика, ваш брат дома? — Маша старалась говорить приветливо и легко.

— Ну а на что он тебе?

— Да так, мы с ним на точке у геологов виделись, вот решили зайти, у нас его фото есть, может, ему надо? — Она подтолкнула к двери Андреаса. Тот с готовностью кивнул.

— Дим! — крикнула куда-то в глубь коридора Виктория. — Димон! Тут к тебе журналисты! Московские. И германские. — Она оторвалась от косяка, пошатнулась, но потом вполне уверенно пошла по коридору. — Идите за мной, он в комнате!

Маша и Берг осторожно двинулись по темному коридору, захламленному какой-то рухлядью. Но в комнате, куда они попали еще через одну дверь, было вполне уютно: на полу лежал толстый палас винно-красного цвета, стоял стол, накрытый цветной скатертью, на которой оставались следы еще вчерашнего, видимо, пиршества. Виктория уселась за него, выбрала стакан почище и налила себе красной жидкости из стеклянного кувшина.

В углу, на самодельном диване, укрытый клетчатым пледом, лежал Дмитрий. Он сел, потянулся, сбросив плед, — смуглый торс был мускулист, на правом плече красовалась какая-то обширная татуировка.

— Чего надо? — не слишком приветливо воззрился он на пришельцев.

— Здравствуйте, Дмитрий! — Маша прошла ближе к дивану.

Берг коротко кивнул и остался у двери.

— Мы вот зашли… У Андреаса остались ваши фото, так, если вам нужно, он перепишет их на флешку, а вы потом распечатаете. Если нужно, конечно…

— А на что они мне? — Пегов встал, потянулся еще раз, сделал несколько боксерских движений, размял шею. — Вы только смотрите, меня не пропечатайте где, я разрешения не давал, так?

— Дмитрий… — Маша так и не решила, как именно повести разговор, поэтому пошла напролом. — Вы перед тем, как уйти с точки, поругались с Кириллом… Так?

Пегов молча, с интересом смотрел на нее, поигрывая мускулами.

— Ну а тебе чего надо, журналистка? — небрежно усмехнулся он. — Ты чего свой нос суешь?

— Да ничего, просто Кирилл погиб, вы же знаете. — Маша тоже с иронией смотрела на парня. — А он не должен был в сторону поселка идти, он собирался в партию к Тищенко. Кстати, и вы туда ушли. А вы, случаем, после того, как мы ушли, на точку не возвращались?

— Ты чего! — Пегов угрожающе двинулся в сторону Маши, Берг тоже дернулся вперед, поближе к ней. — Ты чего пургу гонишь? Куда я возвращался? Мне что, делать нечего, сорок кило по сопкам туда-сюда таскать? Ты болтай меньше!

— Я в милиции не рассказывала, что вы Кириллу угрожали. — Маша говорила интуитивно, однако видела, что ее слова задевают парня. — Чего вашему шурину, или кто он вам — деверь, что ли? — рассказывать? Я следователю расскажу, если надо будет. Я слышала про кривые дорожки в тайге, это ваша фраза!

— Ты чего, пугать нас вздумала? — подала голос Виктория. — Понаехали тут, штучки столичные! А ну, пошла вон! — Она встала, по инерции пробежала несколько шагов, чуть не сбив Машу с ног. — Иди отсюда, пока я тебе глаза не повыцарапала, наглая какая! Пришла в дом и еще и угрожаешь! Ты брата не трожь, а то плохо будет!

— Это мы еще посмотрим, кому плохо будет! — Маша отступила, открыла дверь. — Я хорошо помню ваш разговор про будильник и про Германа. — Эту фразу она сказала и вовсе по наитию, но видела, как дернулось лицо Дмитрия.

Быстро вытолкав Берга и захлопнув за собой дверь, она услышала, как с той стороны в нее ударилось что-то тяжелое. Раздался угрюмый мат.

Маша вышла на улицу, быстро пошла в сторону гостиницы.

— Мария, а что это было? — через некоторое время спросил едва поспевавший за ней Берг.

— Что-то было, я еще и сама не поняла. — Маша замедлила шаг. — Но кажется мне, что Кирилл не сам с насыпи упал. Дай бог, чтобы я ошиблась. Не нравится мне этот парень.

— Он очень силен, Мария, я видел такую мускулатуру только у очень способных боксеров, — усмехнулся Берг. — Я не выдержал бы с ним и пары раундов.

— Вот и не надо было! — Маша улыбнулась. — Вовремя мы с тобой смылись!

— Смылись? — Берг снова зацепился за незнакомое слово. — Это значит смыли грязь?

— Ну вроде того. — Маша расхохоталась во все горло. — Грязи там немерено!

После обеда у них был запланирован визит в пекарню — дотошный Берг хотел поснимать, как пекут островной хлеб.

— Мария, — осторожно начал Берг, когда они возвращались в гостиницу. — Мы можем обратиться к Петрович еще раз? Он проводит нас на тот берег?

— А очень надо? — Маша думала, что он уже успокоился насчет Императорских ванн.

— Конечно, я же не выполнил свой план. — Берг невозмутимо посмотрел вдаль.

— Ну да… Но зачем нам еще раз тащиться через весь остров? — Маша решительно покачала головой. — Пойдем к погранцам, попросим вертолет. Ты можешь оплатить вертолет? Пусть они нас добросят — тут час-полтора лету.

— А сколько это будет стоить? — деловито произнес Берг. Он весь подобрался и было видно, что готов лететь хоть сейчас.

— Не знаю, — засмеялась Маша. — Может, ни за какие деньги не дадут, а может, за бутылку. Сейчас узнаем.

Она повернула налево и пошла к зданию погранотряда. Берг не отставал ни на шаг.

На крыше ободранного здания человек пять пограничников деловито стучали молотками, сажали на место покореженную тайфуном крышу. Боец в зеленой фуражке на входе посмотрел документы, доложил по внутренней связи. Подполковник сам вышел им навстречу с насмешливой улыбкой.

— Ну что, пресса? — веселился он, протягивая руку Бергу и коротко кивнув Маше. — Хватили пороху? Говорят, обварились на вулкане?

— Не на вулкане, а в грязевой фумароле, и не обварились, а так, ботинок потеряли, — в тон ему ответила Маша. — А у вас, говорят, крыша поехала?

— Точно, — расхохотался подполковник. — Не поехала, а прямо улетела, едва поймали. Чем могу служить?

— Господину Бергу непременно надо побывать на Императорских ваннах, — стараясь быть лаконичной, начала Маша. — Дорогу размыло, ждать, пока залатают, некогда. Со временем у нас туго, может, подбросите, если борт на тот берег будет? Он готов заплатить. Пока погода стоит…

— Черт! — почесал затылок полковник. — Не положено нам гражданских на борт брать. Может, наоборот — из Буревестника должен борт прибыть, командир полка в отпуск летит с семьей. Попрошу по дружбе, может, обратным рейсом возьмут вас. А оттуда как выбираться будете?

— Так пока мы на побережье поработаем день-другой, может, и дорогу восстановят, — повеселела Маша.

— Ну, тогда ждите в гостинице, соберите пока все, что надо, я за вами бойца пришлю, как Гаврилов прилетит. А может, по рюмке чаю?

— Нет-нет, спасибо, господин подполковник, — торопливо сказал Берг, видимо вспомнив бурный день рождения жены пограничного начальника. — Мне еще надо аппаратуру подготовить, спасибо!

— Ну как знаешь, а то посидели бы… — С видимым разочарованием подполковник потряс им руки, проводил к выходу. — Ну, бывайте!

— Превосходно! — не скрывал радости Берг. — Если еще солнце постоит день-два, я закончу съемку!

— Да, превосходно… — угрюмо протянула Маша. — Я на самолете-то летать ненавижу, а на вертолете — все потроха вытрясет.

— Пороха? — переспросил Берг. — Что это?

— Не пороха, а потроха. Внутренности, кишки — то, что у тебя внутри, — так же угрюмо продолжила она.

— По-тро-ха, — захохотал Берг. — Я вспомнил, это что у гуся в животе — гусиные потроха!

— Какие там гусиные, когда мои собственные… — опечалилась Маша.

Они подошли к гостинице, из-за стойки разулыбалась и раскланялась все та же похоронная Элеонора — не меняется она, что ли, никогда?

Маша прилегла на аляповатое покрывало. На душе было муторно от предстоящего полета, от милицейского майора, от внимательного взгляда Берга — помнит ли он, что нес вчера с пьяных глаз?

Стало жалко себя до слез — почему, ну почему она такая… нескладная, как говорила бабуля. Куда ее занесло — все чужое, а казалось, будет родное. Немец этот со своей пунктуальностью — Императорские ванны ему, видишь ли, позарез понадобились! Душа нормального нет, рыба каждый день надоела, и вообще, она хочет домой, в свою постель, свою ванную…

Маша решила даже поплакать, первая слеза скатилась по виску в казенную подушку, но тут постучали в дверь. Она поспешно вытерла глаза, крикнула «Войдите!». Вошел Берг, потоптался у входа.

— Мария, — нерешительно начал он. — Ты можешь оставаться, если тебе не хочется лететь на тот берег. Я сам лечу, вернусь через день-два.

— Как это сам? — возмутилась Маша. — А я?

— Ты плохо переносишь полет, тебе будет трудно… Я могу сам лететь, там найду проводник. Тебе не нужно еще раз рисковать, и твоя нога еще не поправилась, и…

— Поправилась моя нога, — сердито перебила Маша. — Я тебя сопровождаю или не сопровождаю? Ты меня нанял или не нанял? Мы же договорились?

— Я… Мы договорились, но тебе совсем не надо, если ты не хочешь, если трудно… — запутался Берг. — Все условия остаются в силе — твой гонорар и прочее.

— А, так ты не хотел платить гонорар, — попыталась пошутить Маша. — Ну, тогда конечно!

— Нет-нет, Мария… Я очень хотел, чтобы ты летела, была со мной. Но если ты устала…

— Все, закончили дебаты, летим! Я уже собираюсь. — Маша улыбнулась и вытолкала Берга за дверь. Было видно, как он обрадовался.

Хмурый капитан-вертолетчик открыл им дверь, помог взобраться в вертолет. Маша с опаской устроилась на железной скамье. Ей уже приходилось летать на пожарном вертолете: воспоминание о желудке, подкатившем к самому горлу, было незабываемым. Она поспешно сунула в рот «сосательную» карамель, слабо надеясь, что это поможет. Зато Берг с довольным видом невозмутимо разложил на полу свой кофр и рюкзак, расстегнул куртку — казалось, он всю жизнь только и делал, что летал на вертолетах.

Вертолетчик задраил дверь, сел за штурвал, что-то прокричал вниз в окно, включил рацию, поговорил с невидимым диспетчером. Оглянулся с той же кислой миной на лице:

— Готовы? Сейчас полетим.

Над головой засвистело, потом взвыло, тело вертолета задрожало, и он вдруг начал поворачиваться вокруг своей оси, но тут же выровнялся. В окне Маша увидела косо проплывшие домики погранотряда, фигурки пограничников на спортплощадке, шерстяной бок сопки… Полетели.

Вопреки ожиданиям, ее почти не тошнило, и она даже отважилась смотреть в окно. Внизу плыла осенняя тайга, распадки, затянутые туманом, потом показался изрезанный серо-коричневый скалистый берег, мощно бьющие в него пенистые серые волны.

Через час приземлились на Буревестнике. Аэродром был расположен прямо на берегу, сквозь металлические полосы-фашины, сцепленные между собой ребристыми боками, пробивалась трава. Со стороны моря они были местами выгнуты из земли и закручены внутрь взлетной полосы, как завитки сливочного масла на ресторанном блюде… Следы тайфуна, догадалась Маша. В один из таких завитков попал небольшой серебристый самолет. Берг дернулся было расчехлить фотоаппарат, но Маша остановила его движением руки. От небольшого здания в конце полосы к ним шел военный в кожаной куртке и нелепой фуражке с огромной тульей.

— Вы журналисты? — без предисловий спросил он. — Здравствуйте, я — майор Семенцов. Подполковник Зубенко просил вас встретить и препроводить. Пойдемте.

В здании аэропорта их ждал сюрприз — на подоконнике сидел Петрович все в той же неизменной штормовке и болотниках. На полу стоял его «сидор».

— Не сидится вам в гостинице. — С широкой улыбкой он протянул руку сначала Маше, потом Бергу. — А мне как сказали, что летите, я решил дождаться, без меня кто вас на ванны поведет?

— Здравствуйте, Петрович, — радостно тряс его руку Берг. — Как я рад, что вы здесь, с нами.

— Как же вы сюда раньше нас попали? — удивилась Маша. — Дорога закрыта, борт первый после тайфуна…

— Уметь надо, — усмехнулся Петрович. — Я от вас с точки ушел вечером, а рано утром с вездеходом подался на Буревестник, тут нас тайфун и запер. И видишь, как удачно — еще раз встретились. Вы ведь на ванны?

— Да-да, Петрович, мне надо снять ванны, — радовался Берг. — Я очень рад, что теперь все получится. Когда выходим?

— Дак чего тянуть? — засмеялся проводник. — Пошли!

Из поселка они вышли к подножию невысокой сопки, обогнули ее и оказались в нешироком тенистом распадке. По дну вилял небольшой ручей, берега его заросли кустарником, огромными лопухами в человеческий рост и лианами, но под ними была протоптана узкая тропа. Местами тропа упиралась в воду, и тогда надо было по камням перебраться на другую сторону ручья и двигаться по тропе дальше. Влажный воздух был насыщен терпким запахом сырой тайги.

Километра через полтора распадок расширился. По пологому склону они поднялись выше. Заросли багульника наполняли воздух таким плотным дурманящим запахом, что его, казалось, можно было резать ножом. Вперемешку с багульником росли невысокие кусты голубики, мох под которыми был усыпан слоем опавших синих ягод. Подвядшие ягоды висели и на кустах.

Маша немедленно сбросила рюкзак и стала собирать ягоды в ладонь и есть прямо так, из горсти. Ее примеру после некоторого колебания последовал и Берг.

Голубика была настолько переспевшей, что давилась в пальцах, окрашивая их в фиолетовый цвет. Губы и язык стали иссиня-черными, и Маша хохотала, глядя на аккуратного Берга, который стал похож на какого-то киношного вурдалака. Петрович ягоды не ел, только посмеивался над детским восторгом Маши и смущением Берга. Через полчаса двинулись дальше.

Когда стало темнеть, Петрович быстро поставил палатку, соорудил кострище. Маша и Берг натаскали валежника. При этом Берг ходил за Машей по пятам, пока она не остановилась и не посмотрела на него в упор.

— Андреас, у девушки могут быть в лесу интимные дела! — смеясь, погрозила она пальцем.

Берг смутился: «Да-да, Мария!» — и резво потащил огромную корягу к костру.

Небо густо посинело, будто тоже наелось голубики. Петрович помешивал очищенной от коры палочкой свой «кондёр», от которого шел умопомрачительный запах.

Маша сидела на валежине и не отрывала глаз от огня. Берг пристроился за ее спиной.

— Петрович, а правду говорят, что на Императорских ваннах клад японцы зарыли? — задумчиво спросила Маша. — Кирилл Карагодин нам рассказывал.

— Кирилл? — переспросил проводник, пробуя с ложки кондёр. — Это еще ничего. У нас некоторые большие люди то же самое говорят, народу голову морочат. Чего им тут зарывать? Когда их с Курил вышибли, тут одни военные стояли — летчики и артиллерия легкая. В сороковые годы, правда, барахло военное находили, фляжки там, котелки, боеприпасы…

— Да нет, я про старинный клад, — перебила его Маша. — Вроде какой-то император тут сокровища зарыл, так как боялся переворота и отлучения от власти. Хотел богатство уберечь на случай бегства.

— Не знаю таких исторических фактов, — покрутил седой головой Петрович. — На купания в ваннах знать японская сюда приплывала, вроде даже в годы войны сам император Хирохито, это известно. Кстати, именно ранней осенью, когда море более или менее спокойно. Лечились тут, отдыхали. Вроде курорта у них тут было. И то, думаю, с Хоккайдо, не дальше. Из Токио далековато ехать.

— Нет, тут бывал принц Хироясу, — внезапно подал голос Берг. — Мне рассказывали в Японии, что он тут лечил своего сына, который тяжело болел. И мальчик поправился. — Берг вдруг охрип, словно у него была ангина.

— Ты что, Андреас, не простудился? — повернулась к нему Маша.

Он сидел, напряженно подавшись вперед, неотрывно глядел в костер.

— Что? — вздрогнул Берг. — Нет-нет, Мария. Немного устал, это ничего.

— Про принца Хироясу не читал, не знаю, — снял котелок с костра Петрович. — А ванны действительно целебные, это точно. Сам спину лечу там, когда радикулит скрутит. Это и есть самый настоящий клад. Только добираться далеко и неудобно — а то бы можно такой курорт отгрохать! Садитесь ближе, будем ужинать.

В ночном густо-синем небе переливались крупные махровые звезды, похожие на осенние астры. Одна заглядывала в дырочку палатки прямо над Машей, подмигивала по-свойски. Под своим индивидуальным навесиком из серебристой пленки у куста кедрача давно затих Петрович — по-солдатски лег на бок и тут же заснул. А Берг все ворочался, вздыхал. Маша улыбалась в темноту, вспоминала школьный роман, который начался в девятом классе вот так же, в походе.

Миша был полукровкой, темные кудри и крупные сливовые глаза получил от матери-армянки. Тогда ей казалось, что он самый красивый мальчик во всей школе, нет, во всем мире. Миша так же лежал в спальнике рядом, боялся пошевелиться. А у нее сердце колотилось так, что, казалось, слышно на всю палатку. Потом он осторожно дотянулся к ней и ко ротко поцеловал сухими губами в щеку. Маша дернулась, их губы встретились, дыхание остановилось…

— Мария! — шепотом позвал Берг.

— Я сплю, спокойной ночи, — раздельно вполголоса произнесла Маша сквозь улыбку.

— Да-да, прошу прощения, спокойной ночи, — сник Берг.

— Ну что тебе, бессонный ты мой! — Маша повернулась в его сторону. — Говори!

— Мария, я хотел напоминать, что жду твоего ответа.

— Прямо сейчас? Может, все-таки потерпим до утра? — едва не захихикала Маша. Ей казалось, она и в темноте видит выражение лица Берга — детскую смесь упрямства и стеснительности.

— Да-да, конечно, до утра! — обрадовался Берг, поняв ее по-своему. — Конечно, потерпим до утра! Спокойной ночи! — Но долго еще ворочался и вздыхал, мешая Маше уснуть.

Утром она проснулась в палатке одна. Откинула полог, выглянула наружу. Все было залито густым молочным туманом, не видно было даже кострища. Она выбралась из спальника, надела брюки и куртку, постояла у палатки. Туман колыхался плотными слоями, сквозь него не доносилось ни звука. Маша покричала: «Петро-вич! Андре-ас!», но голос тонул, словно в вате. Никто не отозвался.

Холодный туман заползал за воротник куртки, в рукава. Стало страшно. Вдруг снизу, из распадка, донесся какой-то треск, и к палатке вышел Петрович, волоча за собой огромную валежину.

— О, проснулась, сейчас костер разведу, чаю вскипятим! — бодро проговорил он. — Андрюха встал?

— Это я у вас хотела спросить, — испугалась Маша. — В палатке его нет.

— Как нет? Я уходил с полчаса назад, вы оба спали как сурки, — встревожился Петрович.

— Это я как сурок, а его нет, и спальник скатан, — пригорюнилась Маша. — Куда он делся?

— Да ладно, куда ему деться? — уверенно проговорил Петрович, разжигая припасенную с вечера бересту и раздувая хилый огонек под хворостом. — Отошел по нужде…

— И заблудился в тумане! — не выдержала Маша. — Он же городской, да еще немец, в тайге не ориентируется — где у них там тайга? Господи, а если заблудился? Что мы делать будем?

— Да погоди паниковать. — Петрович повесил на перекладину котелок с водой, крепко потер руки. — Туман поднимется минут через двадцать, сообразит, поди, где верх, а где низ.

Маша села на пенек, сжала ладони в коленях. Потом решила все же спуститься к ручью умыться. Вернулась, но Андреаса по-прежнему не было.

Туман действительно стал редеть, превращаясь в полупрозрачную кисею, и наконец сквозь него пробилось солнце. В лесу сразу запели птицы, роса заискрилась на каждой травке. И тут снизу из распадка послышалось бодрое пение на немецком — какой-то оперный хит.

— Вон он, твой Андреас, куда он денется, — ухмыльнулся Петрович, снимая кипящий котелок и засыпая в него щедрую жменю чаю.

— Ты что, с ума сошел, ты где пропадал! — с отчаянием закричала Маша, сбегая по тропинке. — Разве так можно? Это же тайга! Мало тебе фумаролы?

По пояс голый Берг, с накинутым на плечи полотенцем, с мокрыми, прилизанными волосами и с парой здоровенных палок в здоровенных руках, поднимался ей навстречу, в недоумении остановился.

— Мария, я плавал, там есть, как это? Заводь, да? — Он растерянно пожал толстыми плечами. — Я думал, ты еще спишь, есть время…

— Не делай так больше! — Маша подбежала, стукнула кулачком по плечу — показалось, что по дереву, — и затрясла пальцами от боли. — Здесь тайга!

Берг перехватил ее руку и вдруг наклонился и поцеловал. Маша залилась краской, разозлилась на себя за это, отдернула ладонь. Петрович дипломатично отвернулся, расставляя кружки, раскладывая на клеенке сухари и сахар.

— Прошу к столу! — театрально развел он руками.

Им предстояло перевалить еще через один хребет, чтобы выйти на берег в нужном месте. Пока шли распадком, солнце доставало и сквозь поредевшую листву. Мошка вилась у вспотевших лиц, от пряных запахов кружилась голова. На вершине в лицо подул холодный ветер. Далеко внизу кружили чайки, был слышен ровный гул прибоя.

— Сейчас спустимся, а там полчаса — и на месте, — довольно подытожил проводник.

Но спуск неожиданно оказался сложным. Местами крутая тропа шла вниз чуть не под девяносто градусов, приходилось цепляться за кусты и лианы. Кое-где склон пересекали осыпи, по которым приходилось сползать на пятой точке, едва выдерживая направление. Потом они сменялись голыми каменными уступами, у Маши замирало сердце, когда нога соскальзывала с камня, а руки судорожно искали опору. И всегда рядом оказывался Берг, который умудрялся то поймать ее за лямку рюкзака, то довольно бесцеремонно подхватить снизу.

Будь ситуация другой, Маша нашла бы что сказать, но тут было не до выяснения отношений. Наконец они спустились на широкое каменное плато, которое состояло из слоистых серых плит, наползавших друг на друга. До воды оставалось метра три, и сюда уже доносило соленую водяную пыль от бьющихся внизу темно-синих волн.

— Тут уже совсем рядом, — отдышавшись, сказал Петрович. — Пошли без привала, дойдем, там отдохнем. — И он первым двинулся вдоль скалистой красно-коричневой стены, словно сложенной из кусочков-пазлов.

Маша прыгала с плиты на плиту, Берг держался чуть сзади. «Это он чтоб меня подстраховать, — догадалась Маша. Она не знала, радоваться такому вниманию или возмутиться из лишней опекой. — Ладно, — решила она, — потом поговорю, чтобы умерил свой пыл. В конце концов, это я его сопровождаю, а не он меня».

Петрович привел их в небольшую бухту. Здесь было значительно теплее. На пологом склоне росли деревья, обвитые лианами, кусты шиповника стлались по земле, на них рдели крупные ягоды. Каменная плита под ногами стала ровнее, словно обработанная человеческими руками. У крутого склона сопки плиты уступами спускались к морю, и на каждом уступе была выдолблена в камне прямоугольная яма, наполненная водой. Над некоторыми поднимался легкий пар, другие слегка бурлили, словно внизу работал маленький кипятильник, но пара не было.

— Ну вот вам и Императорские ванны, — проговорил Петрович, стаскивая рюкзак. — Здесь в каждой своя температура воды. А самые интересные — прямо в морской воде. Там со дна горячий источник бьет, с морской водой перемешивается. Температуру можно выбрать по себе. Вон там, между камнями. — Он показал на огромные валуны, о которые тихо плескались волны. — Ну, вы купайтесь. А я местечко подыщу для палатки, пока светло.

Маша тоже освободилась от рюкзака, потрогала воду в одной из ванн — градусов тридцать пять, не больше. Она нерешительно посмотрела на Берга.

— Мария, ты купайся, а я помогу Петрович, — поспешно предложил он.

— Ну уж нет, — запротестовала Маша. — Ты никуда не ходи, отвернись только. Я влезу в воду, зажмурюсь — потом ты.

Она походила от ванны к ванне, потрогала воду: она была разной температуры, но везде очень мягкая. Но решила начать все-таки с моря. Быстро разделась — Берг послушно отвернулся — и спустилась к прибою. Брезгливо поджимая пальцы, перешла вал темных подсохших водорослей — так и казалось, что в них спрятались неведомые морские гады, — и вошла в холодную воду. Под прохладным ветерком тело покрылось мурашками, но Маша пошла вперед, изображая картину под названием «Смелые русские девушки не боятся холода».

На самом деле очень хотелось взвизгнуть изо всех сил, но она быстро присела, окунувшись по шейку, и сразу стало теплее. Так, в полуприседе, оскальзываясь на камнях, покрытых бархатными попонками водорослей (интересно, нет ли тут морских ежей?), она прошла еще метров пять. Тут вода под ногами стала теплеть. Еще метр — она стала просто горячей. Под ногами щекотно зашевелился песок, облизывая ступни.

Маша чуть оттолкнулась от дна, поджала ноги, вода вытолкнула тело вверх, как поплавок. Удовольствие было неземное — вода нежно обнимала тело, мягкие струи пробегали по коже снизу вверх.

— Андреас! Иди сюда! Тут просто волшебство! — крикнула она, помахав рукой. И увидела, как Берг, спотыкаясь на валах водорослей и камнях, самозабвенно щелкает фотокамерой с разных ракурсов. — Ах ты террорист, я не просила меня снимать, — возмутилась Маша, но тут же решила, что с такого расстояния все равно ее не узнать, да и видна одна лишь голова. Она закрыла глаза, наслаждаясь теплом и ласковым покачиванием волны.

Берг присоединился к ней минут через десять. Довольно фыркая, он перемещался между валунами, исследуя разницу температур и ощущений.

— Да, Мария, это магическое место, — покрутил он круглой головой. — Достойное императоров.

— А мы чем хуже императоров? — откликнулась Маша. — Море, оно общее. Плавай на здоровье. А то приедут сюда богатеи, понастроят отелей — и будет тут курорт дорогущий, для миллионеров. Тогда нам уж не поплавать. Так что запасайся впрок.

— Впрок? Что это впрок? — снова заинтересовался лингвистикой Берг. — Мария, ты используешь много слов, которых я не знаю. Это диалект?

— Сам ты диалект, — засмеялась Маша. — Это нормальный русский язык.

— Но я много слушаю русское радио и телевидение — там много слов не говорят, которые говоришь ты, — возразил Берг.

— Там вообще по-русски редко говорят, — покачала головой Маша. — Сейчас такой новояз в моде на радио, ну, сленг не сленг, а смесь малограмотности с наглостью, плохим английским и всякими модными словечками. А по-русски моя бабушка говорила, да и сейчас еще в деревнях говорят или старые интеллигенты в городах. Но скоро и этого не станет. Будем на волапюке разговаривать.

— Волапюке? Что это? — снова изумился Берг.

— А, забудь! — засмеялась Маша. — То есть забей — так сейчас подростки говорят и на радио твоем любимом тоже. Ну, давай вылезать? Давай, я первая, отвернись.

Берг послушно развернулся носом к морю. Маша пошла на берег, балансируя руками и ощущая во всем теле удивительную легкость. Ветер с океана холодил спину, но и это было приятно.

Она торопливо оделась и пошла в глубину бухточки. Там Петрович уже разбил палатку и развел аккуратный костер. Над котелком поднимался пар, пахло свежезаваренным чаем.

Наскоро поужинав, Маша влезла в спальник, заснула почти мгновенно и не слышала, как осторожно забрался в палатку Берг, а Петрович долго плескался среди валунов, громко крякая от удовольствия.

Утром Петрович встал раньше всех и к завтраку пришел, весь мокрый от росы. Берг, к удивлению поздно проснувшейся Маши, сам вскипятил чай и заварил «пакетной» каши.

— Вы вот что, ребятки, — озабоченно сказал Петрович. — Вы тут сами походите аккуратненько, поснимайте красоту, только далеко не забредайте. А мне придется вернуться в Буревестник, дело срочное есть. К вечеру или край — утром вернусь, ладно?

— Что-то случилось? — не утерпела Маша. — До завтра не терпит, мы ведь максимум на день еще тут задержимся?

— Да нет, надо сбегать, я думаю, вы без меня управитесь, всего-то денек, — отвел глаза Петрович.

— Да-да, Петрович, конечно, мы справимся, — серьезно покивал Берг. — Мы не будем далеко уходить, я просто хочу поснимать при разном освещении. Да, Мария? — вопросительно уставился он на Машу.

— Ну конечно, — недовольно согласилась Маша. Ей отчего-то не хотелось оставаться один на один с Бергом, но справиться с двумя солидарными мужиками явно не удавалось.

Петрович выложил часть содержимого из рюкзака, заново приладил его на спину, попрыгал — не гремит ли что. И ходко пошел вдоль берега, залитого ярким утренним светом.

Пока Маша убирала посуду после завтрака, довольный Берг бегал и ползал вдоль кромки прибоя, так и сяк снимая пейзажи.

— Мария, тут рядом должны быть пещеры, я хочу поснимать, ты пойдешь со мной? — как бы между прочим предложил он через час.

— А ты откуда знаешь? — изумилась Маша. — Мне ничего про пещеры не известно.

— Петрович вчера рассказывал, когда ты уснула, — как-то безразлично произнес Берг. — Если не хочешь, я могу и один…

— Один не можешь! — отрезала Маша. — Я с тобой. А ты хоть знаешь, куда идти-то?

— Знаю, туда по берегу, а потом вверх, — махнул он рукой на север.

— Ну тогда чего сидим? Пошли! — Маша поднялась и пошла в указанном направлении.

— Мария, подожди, мне надо аппаратуру собирать, — закричал Берг ей вслед, но она шла, независимо насвистывая и вглядываясь под ноги: прибой вынес на берег много красивых камешков и ракушек.

Запыхавшись, Берг в «разгрузке» и с камерой наперевес нагнал ее через несколько минут. Пошел рядом, приноравливаясь к ее темпу.

За узким мысом с нагромождением крупных валунов он присмотрелся к склону и показал рукой:

— Кажется, Мария, это здесь.

Маша повернулась — между двумя валунами видна была осыпь мелкого щебня, росло кривое деревце, обглоданное морским ветром. Но за де ревцем действительно было что-то вроде давно заросшей тропинки — прогалина в высокой траве. Берг пошел вперед, продираясь сквозь мокрую зелень, отводя самые высокие стебли руками. Маша вспомнила, как они протискивались сквозь бамбуковые заросли во время тайфуна, и безотчетный страх заставил оглянуться.

Но все было тихо, пряный запах нагретой солнцем травы напоминал детские ингаляции — ими бабушка часто мучила маленькую Машу. Бабушка капала эвкалиптовое масло в миску с горячей водой и накрывала Машу большим махровым полотенцем. Было жарко, пахло лесом, на лице выступала испарина, с кончика носа капало, но она добросовестно дышала открытым ртом, чтобы бабушка не огорчалась…

— Вот здесь вход в пещеру, — прервал ее мысли Берг.

Маша увидела, как он протиснулся за огромный кусок скалы, лежащий почти вплотную к каменной стене, и вдруг пропал.

— Эй! — крикнула она, опасливо заглядывая за скалу. Там темнела узкая расселина, из которой ощутимо пахнуло холодом. — Ты где, Андреас?! — жалобно прокричала Маша в темноту. Тут же под ноги ей упал кружок света — Берг посветил издалека фонариком. Она увидела ровный влажный пол, узкий проход вел в довольно просторную пещеру с полукруглым сводом. Сверху звонко падали капли, где-то журчала вода.

— Иди сюда, Мария! — позвал Берг. — Возьми, пожалуйста, фонарь, посвети мне, я хочу поснимать здесь.

Оскальзываясь на влажном камне, Маша подошла, взяла из рук Берга второй фонарь — помощнее, свой тонкий фонарик с узким лучом он подвесил за специальную петельку на куртке.

— Красота какая, Андреас! — не сдержалась Маша, подняв голову.

На своде пещеры переливались ярким блеском какие-то кристаллы. Бело-желтые, они напоминали изморозь на оконном стекле. Берг увлеченно щелкал камерой, просил Машу то поднять, то опустить фонарь. Потом он подошел к стене, ощупал ее пальцами, опустился на корточки.

— Вот здесь были таблички, — удрученно произнес он, перебирая в пальцах какие-то камешки.

— Какие таблички, ты про что? — подошла к нему Маша.

— Таблички назначений для тех, кто здесь лечился, — все так же убито проговорил Берг, пытаясь сложить крупные осколки светлого камня. — Я надеялся, что они целы. Вот смотри. — Он показал на темные отверстия в стене. — Тут они были приделаны, а их разбили зачем-то.

Маша разглядела на одном из осколков какие-то иероглифы.

— А зачем они тебе? Тут иероглифы — это же японские.

— Да, иероглифы, тут было написано, как правильно принимать ванны и какие средства еще нужны, чтобы лечиться здесь, — пробормотал Берг.

Маше показалось или на самом деле его голос дрожал?

— Ну, объясни толком, зачем тебе эти дурацкие таблички, ты что, снять их хотел? — удивилась Маша.

— Да, снять хотел, — повесил голову Берг.

— Ну и не расстраивайся, их, поди, сто лет как разбили, тут каких только босяков не бывает, наверное, ребята местные и побили, — успокоила Маша. — Давай лучше посмотрим, нет ли тут клада!

Она пошла вдоль стены, которая мягко закруглялась к большому овальному камню в дальнем конце пещеры. Посветив за него, Маша увидела узкий вертикальный лаз.

— Андреас, иди сюда! — гулко крикнула она. — Тут, кажется, еще одна пещера.

Маша протиснулась в лаз, высоко держа фонарь. Вторая пещера была узкой, как будто скалу проткнули штыком, и высокой. На стенах тоже искрились какие-то кристаллы, но темные. Кое-где по стенам стекали желтые и коричневые потеки, чередуясь как полосы на тигриной шкуре.

В дальнем конце по стене бесшумно струилась вода, пропадая в темной дыре. Рядом Маша увидела кучу какого-то хлама: тряпки, холщовые мешочки, наподобие тех, что видела у геологов в палатке, россыпью лежали серо-желтые камни. Один из них откатился далеко от кучи, и Маша наклонилась поднять его.

Камень был странный: почти круглый, с выпуклостью на одной стороне, похожей на шапочку. На плоской стороне выделялись две выпуклые полоски — точно как стрелки на циферблате. Как старинный будильник — зеленый, с никелированным колпачком и на ножках, который бабушка всегда с громким скрипом заводила на ночь, подумала Маша. Она подняла камень, который неожиданно оказался очень тяжелым.

— Хальт! — вдруг резко крикнул Берг. — Не двигайся!

От неожиданности Маша замерла — так странно было в этом месте услышать выкрик, знакомый только по фильмам про войну.

Она, не распрямляясь, медленно повернулась в сторону Берга. Он стоял метрах в трех от нее, протянув руки и растопырив пальцы, словно боялся, что Маша вот-вот упадет и ее надо будет поймать.

Маша медленно выпрямилась.

— Ты что, Андреас, с ума сошел? — нарочито тихо сказала она. — Ты что кричишь так? — Она хотела было шагнуть ему навстречу, но он снова прокричал:

— Не двигайтся, стой там! — Берг медленно подошел к Маше, светя себе под ноги и поводя фонариком из стороны в сторону. — Вот, смотри.

В луче фонарика Маша увидела серебряную паутинку, которую она перешагнула не заметив. Паутинка тянулась к куче в углу. К другой стене пещеры тянулась вторая такая же.

— Мария, не двигайся. Ты знаешь, что это такое? — Берг сел на корточки, разглядывая паутину. — Это называется растяжка. Такие штуки я видел в Афганистане и в Чечне. Задевать нельзя — будет взрыв.

— Ты что, был в Чечне? — спросила Маша и заметила, что голос ее дрожит. Ноги внезапно ослабели, страшно хотелось сесть прямо на пол. — Ты мне не говорил…

Берг, неотрывно глядя ей в глаза, осторожно взял Машу за руку:

— Мария, не делай резких движений, подними ногу и осторожно перешагни. — Он светил на блестевшую в луче фонаря проволоку так, чтобы Маша видела ее всю.

Она, как цапля на болоте, высоко подняла ногу, перенесла ее через растяжку.

— Теперь вторую, — так же тихо и медленно произнес Берг.

Маша послушно сделала еще один шаг и вцепилась в куртку Андреаса. Постояла минуту на дрожащих ногах и села на каменный пол. Глаза щипало, но она старалась не заплакать.

— Что это, зачем? — Маша подняла блестящие глаза на Берга. — Я ничего не понимаю. Что ты делал в Чечне? Откуда знаешь про растяжки? Ты что, шпион? Шпион, да?

Берг присел на корточки рядом с ней, взял судорожно стиснутый кулак в свои широкие ладони, разогнул пальцы. Оказывается, она так и держала в руке тяжелый камешек в форме будильника, который подобрала перед всей этой дикой сценой. Берг взял камень, оценивающе покачал его на ладони, потом поколупал ногтем. Достал перочинный ножик, поцарапал камень — под бурой поверхностью показалась блестящая светло-желтая полоска.

— Ты знаешь, что это? — Берг поднес камень поближе к Машиным глазам.

— Что-то металлическое? — неуверенно предположила она.

— Это золото, Мария, — усмехнулся Берг. — Как это называется? А, самородок.

— Это что, все золото? — Маша подбородком повела на кучку камней в углу. — Откуда его здесь столько?

— Ты помнишь, геологи рассказывали, что ищут золото, — покачал головой Берг. — Значит, они его нашли.

— И заминировали? Что ты такое говоришь, Андреас! Зачем геологам минировать золото? — с отчаянием сказала Маша, уже понимая, что говорит глупость.

Она вспомнила. «Отдай будильник!» — кричал Кирилл, и Пегов с кривой усмешкой кинул ему что-то тяжелое. Будильник! Так это были не часы, а этот камень, так напоминающий фор мой старенький будильник.

— Этот камень тогда Кирилл имел в виду, помнишь, когда мы уходили из палатки, — тихо сказала она, надеясь, что Берг сейчас скажет что-то такое, что убедит ее: это ошибка, она все придумала. Но он только кивнул, соглашаясь.

— Но как же он попал сюда, ведь Пегов тогда его вернул и ушел, — начала Маша и вдруг похолодела от страшной догадки. — Так, получается, это Пегов Кирилла… Только он знал, что камень у Кирилла. Что же теперь делать? — Она уставилась на Берга округлившимися глазами.

— Мария, успокойся. — Берг взял ее за руки, помог подняться. — Надо уходить отсюда. Будем ждать Петрович. Он скажет, что делать.

— А это все так оставить? — беспомощно оглянулась Маша на кучу в углу. — А вдруг они сейчас придут и все унесут. — Она положила камень на краю кучки, где он и лежал.

Берг повел ее к выходу из пещеры, тщательно ощупывая фонарем дорогу.

— Нам ничего не надо делать, — спокойно продолжал он. — Тут нужны полиция, криминалисты, а мы с тобой ничего не сможем. Это все прячут не для случайных глаз. Пойдем, Мария, мы можем только ожидать.

В первой пещере он еще раз присел у стены с обломками табличек, выбрал несколько крупных осколков, сложил их в рюкзак. Маша сто яла рядом, безучастно опустив руки. Ей все казалось, что это какая-то несмешная шутка, вспоминался Кирилл, как он хохотал, рассказывая про свои деревянные фигурки.

Они выбрались из пещеры, пошли знакомой тропинкой среди высокой мокрой травы. Маша сосредоточенно смотрела себе под ноги, пытаясь навести порядок в мыслях. Вдруг она остановилась, так, что Берг, шедший сзади, едва не воткнулся «разгрузкой» в ее спину.

— Андреас, мы должны вернуться! — Она требовательно смотрела ему в глаза.

— Вернуться? В пещеры? — удивился Берг. — Что ты хочешь там делать?

— Во-первых, ты все должен снять, как оно там лежит. А во-вторых, мне надо внимательно все рассмотреть, я от страха не все увидела. — Тон Маши не оставлял сомнений, что она говорит обдуманно.

— Мария… Но это может быть опасно, — попытался отговорить ее Берг. — Мы с тобой не все увидели, а там, возможно, еще есть растяжки или как это?.. ловушки. И там нельзя делать следы, потом полиции будет трудно разобрать…

— Мы уже все равно там наследили. — Маша покачала головой. — Но вдруг мы уйдем, а те, кто все это оставил, придут, и унесут, и следов не оставят. — На самом деле она имела в виду совсем другое, но не знала, как объяснить свои подозрения Бергу. К тому же профессиональное чувство гнало ее назад: из этой истории мог получиться первоклассный материал, а она бежала, ничего не рассмотрев, как самая настоящая трусиха.

— Мария… Я не дольжен. — Как всегда от волнения, акцент Берга усилился. — Ты не забываешь, что я иностранный гражданин, меня могут не так понять, если я…

— Ну и ладно, я одна пойду, только дай мне фонарь! — Маша обогнула массивную фигуру Берга, мгновенно вымокнув в травяной стене. — Хотя бы маленький. — Она протянула руку.

Берг, как загипнотизированный, достал из кармана большой фонарь, вложил в ее ладонь. Маша решительно зашагала обратно. Но через минуту услышала за спиной пыхтение Берга — он догнал ее.

Маша смело вошла в первую пещеру, прошла по ее периметру, внимательно разглядывая все вокруг. Яркий круг от фонаря скользил по стенам и полу, в нем переливались случайно попадающие под луч кристаллы на стенах. Берг стоял у входа, не говоря ни слова. Наконец Маша присела на корточки, разглядывая что-то на полу.

— Андреас, иди сюда! — Она посветила фонарем так, что было удобно Бергу.

В ярком свете он увидел застывший ребристый кусок почвы — он явно вывалился из глубокого протектора тяжелого мужского ботинка.

— Видишь, это надо обозначить, чтобы потом милиционеры не растоптали случайно. — Маша взяла какой-то камешек и прочертила вокруг отпечатка большой круг. Потом медленно подошла к лазу во вторую пещеру. — Ты стой здесь, я одна! — Она протиснулась в расщелину, но Берг тут же пошел следом. Она только махнула рукой: стой на месте!

Маша издалека осветила кучу в углу. В луче снова блеснула тонкая проволочка. Она по водила лучом по сторонам, заметила скомканный лист бумаги. Осторожно подошла, расправила — это был какой-то бланк, расчерченный на графы: вышка №, координаты….. 200… года, проверку провел…

Но поперек отпечатанных в типографии тонких линий мелким корявым почерком было написано: «Т. — 1, 2, забрать на точке 8, среда, 07.09. до 07.00».

Она подозвала Берга:

— Андрюш, сними это, пожалуйста.

Он неохотно сменил объектив, пощелкал камерой:

— Что это, Мария?

— Не знаю, но, может, это важно. Сегодня какой у нас день недели? — не отрываясь от бумаги, спросила Маша.

— Вторник, шестое сентября, — мгновенно ответил пунктуальный Берг.

Она положила помятый листок на место, еще поводила лучом по полу, но ничего приметного больше не увидела.

— Ладно, пойдем, надо думать, как выбираться отсюда.

Берг пошел к выходу, она быстро достала из кармана носовой платок, наклонилась, подняла камень-будильник, завернула его в платок и вышла следом.

— Как ты думаешь, сможем мы сами выбраться отсюда на Буревестник? — спросила она Берга, когда они уже шли по берегу.

— Думаю, что не сможем. — Берг внимательно посмотрел на Машу. — А зачем? Ты не хочешь ждать Петрович? Он сказал, что завтра приходит обратно.

— Петрович, Петрович… — Маша резко остановилась. — А что, если он тоже в этом замешан? Почему он ничего не говорил и вдруг так спешно собрался уходить? Может, он тоже нашел эту записку и должен был передать информацию кому-то? Среда как раз завтра, в семь утра что-то надо забрать, ты же видел. А бланки такие я, кажется, видела у него, понимаешь?

— Понимаешь! — Берг явно ничего не понимал. — Мария, ты думаешь, Петрович за один с этими людьми?

— Заодно, — машинально поправила Ма ша. — Я ничего не думаю, но так получается, что он ведь не собирался нас оставлять тут, но потом вдруг исчез, очень заспешил, понимаешь?

— Д-а, — протянул Берг. — Я не думаю, что Петрович… Он хороший человек. Такие бандиты не бывают. Я думаю.

— Бывают не бывают. — Маша, и без того расстроенная своими предположениями, не знала, что думать. — Знаешь, как порой жизнь загоняет в угол… Что мы с тобой о нем знаем?

— Петрович хороший человек, я думаю, — упрямо повторил Берг.

— Ну и ладно, если так! — развеселилась Маша. — Все равно нам с тобой ничего не остается, только ждать. Либо Петровича, либо… — Она не договорила, но весь оставшийся путь думала, что они будут делать, если завтра сюда пожалуют хозяева «клада». Тяжелый самородок оттягивал карман куртки, как кирпич.

Молча они дошли до палатки, Берг развел костер, вскипятил воду в котелке. Маша все сидела, неотрывно глядя в огонь. Он принес из палатки плед, укутал ее плечи.

— Ты мне так и не ответил, что делал в Чечне? — вдруг тихо спросила она. — Ты шпион? Или чеченцам помогал?

Берг подошел, сунул ей в руку кружку с чаем, сел рядом.

— Я не шпион, Мария, я там работал, снимал войну. И в Афганистане тоже. И в Африке. В Чечне у меня была контузия, я полгода провел в госпитале и больше на войну не еду. Я теперь снимаю красивый пейзаж, простые люди, далекие страны — очень тихо и мирно.

— А раз ты не шпион, откуда знаешь про эти пещеры, про таблички? — все так же тихо продолжила Маша. — Я вот тут почти всю жизнь прожила, была на Итурупе столько раз, а про пе щеры ничего не знала. А ты знаешь. Откуда? — Она повернулась, близко заглядывая в глаза Бергу.

— Про эти пещеры и таблички в них мне рассказывал профессор Намура в Саппоро — это на Хоккайдо…

— Я знаю, где Саппоро! — нетерпеливо перебила Маша. — А он-то откуда знает, этот твой профессор?

— Профессор Намура изучает древнюю медицину Японии, природные вещества, растения, которые раньше использовались, — как-то отрешенно сказал Берг. — Тут когда-то лечили ваннами и морскими животными тяжелые болезни и некоторым помогали. Профессор говорил мне, что на табличках в пещере должны быть старинные рецепты, описание лечения — это он прочитал в каких-то медицинских книгах девятнадцатого века.

— Какие таблички могли сохраниться тут, сто лет прошло! — раздраженно сказала Маша. — Если бы что ценное было, неужели наши музейщики не знали бы? Ты же в музее спрашивал?

— Я не спрашивал, я надеялся, что сам найду здесь, — повесил голову Берг.

— Да на что они тебе?! — закричала Маша. — Мы вон что с тобой нашли — клад бандитский.

Какие-то таблички! Кирилла из-за этого золота чертова убили, а ты мне про таблички!

— Мария, у меня есть сын, — неохотно начал Берг. — Он очень болен. Мы пробовали все, что только возможно. Ничего не помогло. В Японии мне сказали, что здесь, на острове, в прошлом веке вылечили мальчика, который болел похожей болезнью. Вот почему я приехал. И тебя привез сюда. Я надеялся… — Он опустил голову.

— А… чем твой мальчик болен? — виновато спросила Маша. — На фотографии он такой веселый. Я хочу сказать: не подумаешь, что болен.

— У него прогрессирующая дистрофия мышц, — глухо сказал Берг. — Это генетическая болезнь. Мышцы постепенно умирают, он проживет еще два-три года, а потом…

— Но неужели у вас нет никакого лечения, ведь у вас такая медицина! — возмущенно спросила Маша. — Не может быть, чтобы ничего не было!

— Профессор Намура сказал, что у одного японского принца был сын и у него была похожая болезнь. В тридцатых годах девятнадцатого века его возили сюда на ванны и прижигали мышцы морскими ежами, — отрешенно проговорил Берг. — И еще давали лекарства из трав и ягод, которые здесь растут. Мальчик поправился. Но состав лекарств профессор не знал. Он думал, что эти рецепты могли сохраниться здесь, на Императорских ваннах. Я приехал… Но ты видела, таблички разбиты совсем…

— Бедный ты мой, бедный! — Маша погладила склоненную голову Берга.

Он поймал ее ладонь и уткнулся в нее лицом.

— Мария, я не хочу расстаться с тобой, — глухо проговорил он прямо в ее шершавую ладошку.

Ладони было щекотно, и Маша, улыбаясь, другой рукой погладила его склоненную макушку со смешным хохолком.

— Ты будешь со мной? — Берг поднял лицо, глаза его блестели. — Я никогда не встречал женщины, похожей на тебя…

— А как же твоя жена? — грустно усмехнулась Маша. — Ты ведь, наверное, и ей похожие слова говорил когда-то?

— Немецкие женщины совсем другие, не похожи на русских, — горько проговорил Берг. — Они хотят от мужчины гарантий заранее. Они… как это сказать? Все время считают, что ты можешь, а чего не можешь.

— Ну ладно, ведь был же ты влюблен в свою жену, хоть немного? — Маша не хотела, чтобы разговор становился слишком серьезным. — Встречались, целовались, как все, правда?

— Правда, да, — кивнул Берг. — Она была студентка, а я только приехал из Союза, начал работать. Ходили по кафе, барам, была веселая компания. Потом она сказала: давай поженимся, я согласился — она была веселая, смеялась, шутила.

— Чем она занимается, в смысле кто по профессии? — спросила Маша.

— О, она экономический советник, важная дама, — усмехнулся Берг. — Когда родился Константин, я хотел, чтобы она занималась домом, ребенком, но она сказала, что хочет делать карьера. А когда мы узнали, что он болен… Она почти перестала быть дома — работа, командировки, совещания. Потом я узнал, что у нее есть любовник.

— Если женщина заводит любовника, возникают вопросы к мужу, не так ли? — Маша постаралась, чтобы в этом вопросе не прозвучало ничего личного, но он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ну да, наверное, я сам виноват, но я думал о сыне, о том, что мы должны быть вместе. Но Барбара сказала, что не может принести себя в жертву случайной ошибке природы…

Маша зажмурилась. Она представила себе маленького мальчика с большими невеселыми глазами, которого мать назвала «случайной ошибкой природы».

— Ну и как вы живете? Как чужие люди?

— Мы редко видимся, я много разъезжаю, она сейчас работает в другом городе и домой приезжает только на уик-энд.

— А как же мальчик? Он все время один?

— У него есть хорошая няня, она, кстати, из русских, то есть из русских немцев. Учителя приходят домой. И мы всегда с ним общаемся через Интернет или по телефону, каждый день, куда бы я ни уехал.

— Он, наверное, много читает? — стараясь сдерживаться, спросила Маша.

— Да, читает и сам пишет, хотя работать на клавиатуре ему становится уже трудно — пальцы не слушаются. Он иногда стучит по клавиатуре носом. Сделал себе такой нос, острый, как у Пиноккио, надевает его на лицо и нажимает на клавиши… — с трудом проговорил Берг.

— Но-сом? — переспросила Маша. Слезы хлынули из ее глаз помимо воли, она всхлипывала и размазывала их по щекам, как пятиклассница, получившая пару.

Берг обнял ее, стал вытирать щеки своим стерильным платком.

Она не поняла, как это случилось — ощутила его губы на своих, его бессвязный шепот у своего уха, его руки на груди… Все улетело куда-то, была только нежность, острые толчки крови в ушах, шелест волн по гальке. Он был большой, сильный, теплый, он был везде — сверху, сбоку, она словно вся растворилась в этом тепле…

— Ма-ша, — услышала она у самой щеки. — Ма-ша, ты удивительная, ты добрая, нежная. Ты смелая, ты настоящая. Если ты не станешь моей женой, я умру, наверное.

— Не умрешь, — сквозь дрему проговорила Маша. — Я тебе умру, попробуй только. Заманил девушку на край света — и умрет он. Живой будешь, как миленький.

— Скажи еще, — попросил все тот же шепот.

— Чего сказать? — Ей все еще не хотелось открывать глаза.

— Как миленький. — В его устах слова звучали совсем не так, как в ее.

Маша засмеялась и открыла глаза. Она лежала, укрытая его спальником, Берг сидел рядом в неизменной белой майке и, низко склонившись, смотрел на нее.

— Отвернись, — нахмурилась Маша. — Я, наверное, как лахудра нечесаная. Отвернись, я оденусь.

Берг послушно вылез из палатки, загремел котелком. Маша быстро оделась, кое-как пригладила волосы, посмотрелась в зеркальце — лицо в него было видно частями, но глаза были счастливые, это точно.

Солнце склонилось над сопкой. Выходит, они проспали чуть не весь день. Маша подошла к ручью, умылась, пригладила волосы. Подошла к Бергу, который сидел на корточках перед костром, тоже присела и потерлась лицом о его спину. Он замер. Но Маша, как ни в чем не бывало, заглянула в котелок.

— Что у нас сегодня на ужин? Я умираю есть хочу, — объявила она. — Каша? Чудесно!

Они поели каши, запили ее крепким чаем с лимонником, погуляли по берегу. Потом залезли в море, нашли среди валунов теплые источники.

Слов не было, все заменили прикосновения, нежное покачивание волн. Они целовались, кувыркались в теплых потоках. Маша не поняла, как и когда они снова оказались в палатке. Знала только, что ни за что не хотела бы, чтобы все это кончилось.

Она заснула на руке Берга, когда уже не могла сопротивляться сну. Второй он крепко прижал ее к себе, как будто защищая от чего-то страшного.

Разбудил Машу звук мотора. Она резко села, и сразу же проснулся Берг. Он хотел что-то сказать, но Маша закрыла ему рот ладонью.

— Тихо! — шепотом сказала она. — Слышишь? Мотор. Лодка?

Они высунулись из-под полога палатки. Слоистые полосы тумана медленно колыхались над бухтой, таяли над морем. Сквозь них пробивались косые лучи восходящего солнца. За туманом чувствовалось какое-то движение, словно темная масса медленно пересекала солнечный свет.

Вдруг послышались голоса. Со стороны пещер к воде двигались едва различимые фигуры. Их силуэты обводил все тот же мутный солнечный свет. Вдруг одна фигура резко припала к земле, послышался вполне различимый мат.

Берг повернулся к Маше.

— Это они, те люди, которые оставили растяжку, — тихо проговорил он. — Надо уходить, пока они нас не заметили.

— Как уходить? Куда? — не поняла Маша. — А как же Петрович?

— Мы потом вернемся, когда они уйдут, — настойчиво сказал он. — Тут опасно остаться, Мария. — Он натянул майку, джинсы, прихватив куртку, выбрался наружу.

Маша быстро одевалась, стараясь сообразить, куда же им теперь бежать. Но в этот момент над берегом разнесся странный металлический голос.

— Всем на берегу! Оставаться на местах, поднять руки! Не вздумайте стрелять!

При первом звуке Маша вздрогнула, таким железным, нечеловеческим он показался. Потом расслышала громкие голоса на берегу — там люди что-то кричали друг другу, явно уходя в воду, исчезая из туманного полусвета.

Берг распотрошил свой кофр, быстро выхватил камеру, привинтил к ней объектив и начал снимать то, что творилось на берегу. Сначала он прятался в тени скалы, но потом, увлекшись, пошел к берегу.

Вдруг со стороны моря возник новый звук мотора — это явно был вертолет. Рев становился все ниже, быстро приближался, выписывая в воздухе звуковые дуги. Туман поднимался быстрее, и вот уже в его клочьях можно было разглядеть силуэт «мэрээски» — небольшого сейнера, который покачивался метрах в ста от берега. Как коршун из тучи на него спикировал вертолет камуфляжной расцветки и, не долетев немного до мачт, заложил резкий вираж вверх.

Показалось или нет — с берега или с судна зацокали выстрелы, которые гулко отдавались от прибрежных скал.

— На берегу! Не стрелять! Лечь на землю лицом вниз! Тем, кто хочет оказать сопро тивление, не советую! — прибавил громкости металлический голос. С моря акватория патрулируется пограничниками! Лежать всем, я сказал!

Маша во все глаза смотрела на разворачивающуюся перед ней картину. Берг, слегка приседая за большими камнями, медленно двигался к берегу, его камера выстреливала очередями. Туман уже почти исчез. Вдруг одна из темных фигур на берегу, бросив рюкзак, петляя меж камнями, побежала в сторону бухточки. Наперерез ей от скал двинулись двое, но было видно, что не успеют — они были намного дальше.

— Андреас! — полузадушенным голосом прокричала Маша. — Вернись немедленно! Ты что делаешь!?

Но он то ли не слышал, то ли проигнорировал ее вопли. Маше было видно, что темная фигура бежит прямо на камни, за которыми присел Берг. И тут он, с камерой в руках, встал во весь рост перед человеком в темной куртке и вязаной шапке, натянутой на уши. Тот резко затормозил, по инерции проскочив еще несколько шагов, и выставил перед собой руку, в которой было что-то зажато.

Пистолет, с ужасом поняла Маша. Он же сейчас выстрелит! Она вскочила, чтобы бежать туда, к нему. Но человек в куртке вдруг резко махнул рукой в сторону.

— Уйди, фриц, паскуда! — прохрипел он. — Уйди, пристрелю!

Он снял шапку, быстро провел ею по лицу. Маша узнала темное от загара длинноносое лицо: Дмитрий Пегов. Берг неподвижно стоял перед ним, не делая ни малейшей попытки посторониться. Пегов выматерился и, резко отмахивая рукой с зажатым в ней пистолетом, побежал наискось, стремясь скрыться в тени, которую отбрасывала каменная стена бухты. Маша стояла, прижав к губам кулаки, ноги не хотели слушаться.

И тут навстречу Пегову откуда-то сверху ссыпались парни в камуфляже. Матерясь на чем свет стоит и оскальзываясь на гальке сапогами, они мгновенно сбили его с ног — Пегова уже почти не было видно под несколькими крепкими телами. Потом так же быстро расступились, прохрустели вниз по гальке — от них крепко пахнуло гуталином, ружейным маслом.

Пегов остался лежать со связанными ногами и завернутыми за спину руками, зло и быстро исподлобья оглядывая все вокруг. Из разбитой губы по подбородку текла кровь. Как затравленная собака, мельком подумала Маша. Она наконец смогла шагнуть вперед, но Берг уже сам шел ей навстречу.

Вдруг внизу снова заговорил металлический голос. Они обернулись: оказалось, внизу картина уже изменилась. От лодки вели еще троих — руки у них были заведены за спину, парни в камуфляже почти волокли их на себе. Но болтавшаяся на рейде «мэрээска» затарахтела и начала разворачиваться носом в открытое море. Вертолет продолжал кружить над ней, закладывая узкие виражи, из него грохотал голос, но слов за шумом двух моторов было не разобрать. Суденышко потарахтело на месте, задрало нос и вдруг резво рвануло с места.

— От ты, елки зеленые, дурилка, куда бежать, там же погранцы проход стерегут! — проговорил за спиной Маши знакомый голос.

Маша и Берг оглянулись — Петрович собственной персоной, с отросшей щетиной на щеках, сидел у костра и с аппетитом доедал остатки вчерашней каши прямо из котелка.

Сейнер протарахтел несколько сот метров, и тут из-за дальнего мыса показалось узкое, приземистое тело морского охотника.

— А я что говорил, — засмеялся Петрович, — куда бежать, когда дорожки все известны.

— Так это все вы, Петрович! — изумленно сказала Маша. — Слава богу, а то я подумала…

— Что подумала, что я с бандюками этими заодно? — тихо засмеялся Петрович. — Так, нет?

— Ну… — Маше было совестно признаваться. — Но вы сами виноваты. Вы же знали! А нам ничего не сказали. Как будто мы дети малые. А если бы мы подорвались на той растяжке?

— Ах ты любопытная Варвара! — изумился Петрович. — А кто велел по пещерам шастать? Ваше ли это дело? Вы сюда приехали красоты снимать — вот и снимали бы.

— Это не Мария, это я… шаштал, — заявил честный Берг. — Я искал таблички от Императорских ванн. И мы случайно нашли золото.

— Ну, юные следопыты, ей-богу! — Петрович шлепнул по коленям. — Да, надо было вас с собой уводить от греха. Тут такие дела…

Маша засмеялась: если бы он знал, от какого греха не увел их! Но невинно спросила:

— А какие такие дела?

— А такие дела, что целый синдикат по золоту работал, — крякнул Петрович. — Пустые пробы породы сдавали в экспедицию, а самородки прятали. Похоже, прямиком в Японию везли, там нашей гопоты полно. А сколько всего увезли — это теперь следователи узнают, да не наши, а областные. Наши-то по самое некуда замешаны.

Военные собрали всех четверых «золотопромышленников», погрузили на вертолет золото. Из вертолета вышел седой мужик с погонами подполковника, подошел к Петровичу. По жимая руку, вопросительно оглядел Машу и Берга.

— Это журналисты, я вам рассказывал, Сергей Николаевич. — Петрович представил их — сначала Машу, потом Берга. — Они тут пока сами хозяйничали, тоже спрятанное обнаружили, хорошо, не подорвались на растяжке, я, дурак старый, не подумал об этом.

— Вы, я видел, снимали эту гоп-компанию, — протянул руку Бергу подполковник. — Не откажете нам свои материалы продублировать? И большая просьба — если надумаете что-то публиковать, согласуйте с нами, хорошо?

— Да-да, конечно, — с готовностью закивал Берг. — Я сделал съемку также в пещере, тоже могу вам на флеш записать.

— На флеш? — задумчиво произнес подполковник. — Это хорошо. В Буревестник вернетесь, зайдите ко мне обязательно.

Он четко развернулся и пошел к вертолету.

— Постойте! — Маша догнала подполковника. — Товарищ подполковник, мне надо спросить… Мне про эту историю можно будет написать? Это же сенсация — самородное золото на Курилах! Не говоря уже о том, что просто детектив получается.

— Ну, это вы со следователем обсудите, если он добро даст, — усмехнулся тот, разглядывая ее возбужденное лицо. — Думаю, что до конца следствия вряд ли, но потом, когда дело передадут в суд… Вас же все равно следователь будет опрашивать, что да как…

— А… когда? Нам вообще-то улетать надо. — Маша искоса посмотрела на Берга, который стоял поодаль, прислушиваясь к их диалогу.

— Ну, бригада днями прилетит из Южного, а там… — подполковник козырнул. — Мы свое дело сделали, теперь как следствие распорядится.

— Спасибо, я поняла. — Маша улыбнулась подполковнику. — Счастливо вам!

Через несколько минут вертолет затарахтел, завис над пляжем, потом резко набрал высоту и косо вывернул над скалами. Парни в камуфляже неровной колонной пошли вдоль по каменистым плитам, некоторые приветственно помахали Петровичу. Тот в ответ приложил ладонь к седой голове.

Поляков и Берг сняли палатку, упаковали рюк заки. Обратной дороги к Буревестнику Маша почти не заметила. Ее переполняли впечатления последних дней, она вновь и вновь прокручивала в памяти и день, который они провели вдвоем с Бергом, и утреннюю стрельбу под металлический голос с неба. Она шла по тропе вслед за Петровичем, не обращая внимания на окружающее. Лишь время от времени оглядывалась на Андреаса, с лица которого не сходило глуповатое выражение счастья.

Из Буревестника они нашли попутку и по дороге, еще не совсем восстановленной после тайфуна, по ухабам и промоинам, добрались в райцентр. На счастье, в гостинице была горячая вода, Маша приняла душ и решила немедленно лечь спать, глаза совершенно слипались. В этот момент раздался осторожный стук в дверь. На пороге стоял Андреас с какими-то пакетами в руках.

— Мария, это ужин. — Он указал подбородком на пакеты. — Если ты не против… — Он так явно трусил и в то же время надеялся, что она примет приглашение, что Маша расхохоталась, взяла его за рукав и втянула в комнату. Он уронил все пакеты под ноги и обнял ее так, что она со смехом закричала:

— Пусти, ребра сломаешь!

Но отпускать ее он был явно не намерен.

Маша проснулась рано, тихонько выскользнула из номера, чтобы не разбудить Андреаса. Но когда вернулась из душа, он уже не спал, застелил постель и смиренно ждал.

— Доброе утро! — Маша чмокнула его в колючую щеку. — Умывайся, нам с тобой надо кое-куда наведаться.

Через полчаса они шагали по Советской. Ясный свет из-за сопки уже заливал небо, но густая тень от нее еще плотно лежала на улице. Они подошли к дому, в котором уже бывали без особого успеха.

— Ма-ша… — осторожно начал Берг. — А зачем мы сюда пришли?

— Так… — Маша минуту подумала. — Ты оставайся тут, мне надо пару вопросов Виктории задать.

— Ма-ша. — Берг взял ее за руку. — Может быть, не стоит? Криминал — это дело полиции… Там может быть опасно. Что ты хочешь узнать?

— Андрюшенька, ничего опасного. — Маша успокаивающе погладила его по плечу. — Я только спрошу и сразу уйду. Ты подожди тут. Понимаешь, мне надо выяснить… Полиция полицией, но у меня профессиональный интерес. Я, может быть, такое расследование напишу! Мне только не все понятно… Я сейчас. — И она решительно взошла на крыльцо.

После продолжительного стука дверь ей открыла Виктория. Бледная, вся в черном, с туго затянутыми на затылке волосами, но без малейшего макияжа. Сейчас она выглядела как боярыня Морозова на знаменитой картине.

— Чего надо? — неприветливо спросила она.

— Доброе утро, Виктория. — Маша помялась. — Можно войти?

— Нельзя! — отрезала Виктория. — Говори, чего надо, и проваливай.

— Я знаю про Дмитрия… — Маша прямо посмотрела ей в глаза. — Про то, что он задержан. Но у меня вопрос… Кто такой Попович?

Виктория вздрогнула, на высоких скулах выступили неровные малиновые пятна.

— Чего тебе надо от меня? — зашипела она. — Чего ты вынюхиваешь, выслеживаешь? Сучка, подстилка немецкая! Иди отсюда, пока я тебя не прибила!

— Так вы не скажете? — Маша отступила на нижнюю ступеньку.

— Проваливай… — Виктория выплюнула такой отборный мат, что Маша чуть не упала с крыльца. — Вали отсюда! Прибью!

Обратно шли молча, но Маша видела, как не по себе Бергу. Он искоса посматривал на ее пылающее лицо, но ничего не спрашивал. Вдруг Маша остановилась.

— Знаешь что, — примирительно проговорила Маша. — Мне надо еще к начальнику геологической партии Тищенко попасть, я одна пойду, ты не ходи со мной. Я только узнаю, где его искать, и на полчаса схожу. А ты, если захочешь, вернись к Славке в редакцию, чаю попей с ним…

— Нет, Мария, — твердо сказал Берг. — Я с тобой.

В его словах было столько кремния, что Маша поняла: спорить бесполезно. И, вздохнув, зашла в холл гостиницы.

Узнав у бессменной Элеоноры, что Тищенко живет в общежитии, по распоряжению следователя отстранен от работы и, скорее всего, сидит дома, они направились в недолгий поход — пройти весь райцентр из конца в конец за час можно было не один раз.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж, постучали в дверь, обитую порванной клеенкой, местами из-под нее торчала серая вата. Дверь открыл худой, тщательно выбритый мужик в теплой клетчатой рубахе. В таких Машин папа любил ездить на рыбалку, почему-то называя их «ковбойками».

— Герман Иванович? — Маша постаралась улыбнуться. — Я Мария Зотова. Это Андреас Берг, мы журналисты, были у Кирилла Карагодина на точке…

— Наслышан, как же. — Мужик посторонился, пропуская их в дверь. На Машу пахнуло свежим перегаром, хотя по виду Тищенко было не похоже, чтобы он пил накануне. — Чем обязан?

— А вы от кого про нас слышали? — невинно спросила Маша. — Дима Пегов рассказывал? Он, кстати, добрался до вас перед тайфуном или тоже, как мы, попал под ливень?

Тищенко настороженно молчал.

— А вы по какому случаю ко мне? — наконец отозвался он.

Маша осмотрелась. Большая комната была совершенно пуста, если не считать узкой железной кровати, аккуратно застеленной сол датским одеялом, колченого столика, заваленного какими-то картонными папками, и двух таких же убогих табуреток. В углу комнаты лежал большой рюкзак Абалакова, стояли два дощатых серых ящика. Два больших окна были занавешены выгоревшими, некогда зелеными шторами.

— Герман Иванович, знаете, мы случайно оказались свидетелями ареста Пегова. — Маша говорила нарочито нейтральным тоном. — И у Кирилла были как раз накануне его гибели… Скажите, вы были в курсе, что Пегов крал самородки? — Она резко развернулась в сторону Тищенко, надеясь увидеть его реакцию.

Но на худом лице никаких эмоций не отразилось.

— А почему это вас интересует? — спокойно спросил Тищенко. — Мне кажется, это вопрос скорее для следователя, чем для журналиста. Чего вы хотите?

— Ну, журналисты тоже порой проводят расследования. — Маша усмехнулась. — Мне просто хочется понять, как это получилось, что самородки пропадали, а вы не знали… Кирилл, например, знал…

— Милая барышня, — скупо улыбнулся Тищенко, — мне кажется, вы много на себя берете. Я отстранен от работы, но не арестован, следствие разберется.

— А вы не расскажете, как у вас документируются такие находки? — Маша внимательно смотрела ему в глаза. — Ведь, наверное, есть какой-то порядок?

— Ничего я вам рассказывать не буду. — Теперь уже Тищенко с усмешкой смотрел на нее. — Все вопросы — к следователю… Если он захочет вам отвечать. А сейчас попрошу на выход!

— А кто такой Попович? — Маша словно выстрелила коротким вопросом и уставилась на начальника партии.

В светло-серых, водянистых глазах плеснулся страх. Тищенко судорожно пробежал пальцами по застегнутым до самого горла пуговицам на своей «ковбойке». Вдруг он круто повернулся и вышел из комнаты. Маша пошла по темному коридору за ним. Берг осторожно двинулся следом.

Оказалось, коридор вел на кухню — тоже почти пустую, со старой дровяной печкой посередине и самодельным столом в углу. Почти весь пол от окна до стола занимали пустые бутылки — из-под вина, водки, каких-то еще напитков. Они многократно тускло повторяли маленькие изображения окна, только изогнутого в запыленном стекле. Тищенко рывком достал из узкого шкафчика над столом початую бутылку без этикетки, налил в щербатую фарфоровую кружку с цветочком, залпом выпил. Запахло спиртом.

— Идите отсюда, барышня, — хрипло проговорил Тищенко. — Идите от греха, не до вас мне…

— Значит, не скажете? — Маша помедлила. — Загадочный это человек, Попович-то… Ну, до свидания, Герман Иванович, извините за беспокойство.

На улице уже было совсем светло, день начинался как ясный и теплый, но простоит ли он таким до вечера, сказать было невозможно — на Курилах погода может измениться в течение пяти минут.

— Мария, это все, что ты хотела узнавать? — подал голос Берг.

— Хотеть-то хотела, да вот не узнала. — Маша потянулась, расправила плечи. — Ладно, пойдем к следователю, надо ему вещдок отдать, а то меня вместе с Пеговым посадят…

— Куда посадят? — испугался Берг.

— Да уж они найдут куда, — засмеялась Маша. — Не пугайся, отмашемся.

Они пошли по центральной улице поселка. У школы суетился народ — строители, учителя и старшеклассники пытались привести в по рядок здание, поврежденное тайфуном. На крыше орудовали пограничники — видно, починка «улетевших» крыш была им в привычку. Два хмурых дядьки стеклили разбитые окна, учительницы и девочки постарше выметали из классов лиственный мусор, выносили на солнце промокшие книжки… Маша и Берг остановились.

Распоряжался всем сам Ячменев, замглавы районной администрации. Он показывал погранцам на крыше, с какой стороны крепить новенькие листы шифера, зубоскалил с молодыми училками, распаковывал со стекольщиками деревянные рамки с цельными листами голубоватого стекла.

Увидев журналистов, радостно заулыбался им навстречу:

— А, господа корреспонденты! — протянул испачканную ладонь, чертыхнулся, обтер ее о новенькую эмчеэсовскую куртку и снова протянул. — Вот-вот, поснимайте, как мы школу в порядок приводим! И так после каждого тайфуна, представляете, как мы живем? Но народ у нас стойкий, замечательный народ! С таким народом не то что тайфун, мы все сопки перевернем!

Берг расчехлил камеру, начал фотографировать.

— Ну, вы извините, Маша, я пошел, надо до обеда тут все закончить! — улыбнулся во всю ширь Ячменев. — Вечером в Южный лечу, в обл администрацию вызывают! Увидимся!

И он с удвоенной энергией начал руководить действиями работающих. Маша отошла в сторонку, поджидая Берга.

На обочине стояли зеваки — несколько женщин и все те же мелкие пацаны со своими заслуженными великами.

— Быстро работают, к обеду крышу закончат! — сказала одна из женщин.

— Ну да, с таким руководством! — прыснула другая. — Ты погляди, как Алеша Попович разоряется! Генерал, не иначе!

Маша вздрогнула. Ну да, Алеша Попович, как же! Она вспомнила, как Ячменев рассказывал о строительстве церкви: «Как же можно жить без веры? Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?» Неужели он замешан в этом деле с самородками? Не может быть! Но Пегов ясно сказал, как же это? А, да: «Вот он у меня где, твой Попович!» И сжал жилистый кулак…

— Андреас, пойдем! — Она подошла к Бергу, потянула его за куртку.

— Сейчас, Мария, я заканчиваю. — Он еще протарахтел несколькими очередями своей камеры, отвинтил объектив, сунул его в «разгрузку». — А что, надо срочно? Может быть, я еще поснимаю?

— Мне надо срочно, а ты, если хочешь, оставайся, — хмуро сказала Маша, стараясь не смотреть на Ячменева. Тот издалека помахал им рукой, широко улыбаясь.

— Нет, я пойду с тобой! — Берг в ответ тоже махнул чиновнику и поспешил за широко шагавшей Машей.

Они отошли на сотню метров, и Маша решилась:

— Пошли к следователю, быстрей! Не знаю, как сказать… В общем, похоже, Ячменев замешан в это дело по самые уши.

— Куда? — изумился Берг. — По уши? — Он поводил ладонями на уровне своих ушей. — Что это означает?

— Это означает, что он знал про золото и, может даже, с жуликами был заодно!

— Это не может быть! — изумленно уставился на нее Берг. — Зачем ему быть с жуликами? Он — государственный служащий, руководитель администрации!

— И ты хочешь сказать, что у вас государственные служащие не бывают ворами, да? — Маша усмехнулась. — И коррупции у вас нет, да?

— Нет, конечно, все есть, — растерялся Берг. — Но банальный криминал? Это же не тот масштаб!

— Да откуда мы знаем, какой масштаб! — махнула рукой Маша. — Пойдем, я ничего сама не знаю, но точно слышала, как Пегов угрожал Кириллу и при этом вспоминал Ячменева.

— Я тоже слышал, что угрожал, — кивнул Берг, — но про Ячменева он не сказал ни слова.

— Ну да, про Ячменева не было… — Маша потупилась. — У него кличка, оказывается, Алеша Попович. А про Поповича слышал?

— Слышал, да, про Попович, — удивился Берг. — Но я думал, попович — это маленький поп, священник…

— Вот и пошли, расскажем следователю, пусть он и разбирается. — Маша решительно двинулась к зданию РОВД.

Следователь беседовал с ними по очереди. Когда вызвали в кабинет Машу, она растерянно кивнула Бергу — он быстро пожал ее руку — и переступила порог. Следователь оказался подтянутым, коротко стриженным брюнетом с пронзительными синими глазами. Ими он так и сверлил Машу, пока она снова рассказывала историю с самородком в форме будильника: как оказалась свидетелем ссоры Пегова и Кирилла, как потом нашла «будильник» в пещере.

Под ледяным взглядом Маша сжалась, начала сбиваться, перескакивать с одного на другое.

Самородок следователь взял двумя пальцами, рассмотрел внимательно, Маше показалось — брезгливо. Спросил, зачем Маша взяла самородок из пещеры. Она сбивчиво попыталась рассказать, что сначала подняла машинально, так как вспомнила про ссору и поняла, что это именно тот «будильник», а потом взяла, чтобы сохранить, если жулики придут ночью и все заберут… Тогда доказательств того, что Пегов возвращался на бивуак, не было бы…

— А это, по-вашему, доказательство? — прищурился следователь. — Может, это вы возвращались, а теперь мне голову морочите?

— Ну, как знаете… Я еще вам хотела сказать… — Маша теперь и сама не знала, стоит ли говорить следователю о своем открытии, настолько он был неприветлив. Еще подумает, что она хочет очернить уважаемого человека. — Когда Пегов и Карагодин ссорились, Кирилл упомянул человека по фамилии Попович. Ну что этот Попович может якобы прикрыть Дмитрия по просьбе его сестры Виктории…

— Ну и что этот Попович? — скучно спросил следователь. — При чем здесь он?

— А Пегов ответил, что Попович вот где у него, и сжал кулак вот так. — Маша сама не знала, как пояснить свою уверенность. — В том смысле, что Попович тоже в этом замешан, понимаете…

— Ну и?.. — Следователь покачал головой. — К чему вы все это?

— А к тому. — Маша закусила губу — Вы же не можете не знать, что Попович — это прозвище замглавы администрации Ячменева Алексея Александровича!

— Да ну! — Следователь внезапно развеселился. — И что, Пегов прямо так и сказал: Алексей Александрович Ячменев вот у меня где? Так и в протокол занести? Или все же про Поповича?

— Заносите! — Маша вздернула нос. — Господин Берг это тоже слышал, так что нас двое!

— Ну, господин Берг — иностранец, его в наши дела мешать не к чему! — наставительно произнес следователь. — Ну ладно, проверим все, что вы тут наговорили…

Он еще раз недоверчиво покачал головой, долго тюкал в ноутбуке двумя пальцами. Оказывается, составлял протокол «изъятия вещественного доказательства», дал ей подписать. Велел внимательно прочитать свои показания и подписаться под ними на каждой странице. Маша подписала и спросила дрогнувшим голосом:

— Вы, похоже, мне не верите?

— Верить или не верить вам будет суд, — осек он. — Мое дело — опросить и собрать доказательства. Свободны. И попросите войти господина Берга Андреаса.

Маша скованно поднялась, вышла в коридор. Берг живо встал ей навстречу, но она только махнула рукой: иди, твоя очередь.

Она просидела в коридоре не меньше получаса, когда Берг вышел — ей показалось, спокойный и довольный. Он крепко взял ее за руку и вывел из прокуренного и пропахшего гуталином здания РОВД. Свежий ветер ударил в лицо, по небу тяжело ползли серые тучи.

— Ничего, Мария, он сказал, что нас вызовут на суд — ты ведь поедешь сюда со мной на суд? — почти весело спросил Берг.

— Да ну тебя, Андрей! — с досадой сказала Маша. — Чего ты веселишься? По-моему, он ни одному моему слову не поверил, решил, наверное, что я хотела спереть самородок.

— Спереть? Что это — спереть? — переспросил Берг, явно поддразнивая ее. — Если бы мы хотели, мы могли бы спереть все самородки из пещеры, разве нет?

— И попасться с ними в аэропорту, да? — засмеялась Маша.

— А я ему так и сказал, что могли бы взять, если бы захотели, — захохотал Берг.

— Шутник, да? — фыркнула Маша. — Ну, теперь не удивляйся, если нас шмонать будут на всем пути следования, как уголовников.

— Шмонать? — опять переспросил Берг. — Мария, мне казалось, что ты воспитанная девушка и не используешь таких криминальных слов. Оказывается, я ошибался.

— Ну так наконец узнаешь обо мне всю правду! — засмеялась Маша.

— Вот так лучше, — прижал ее к себе Берг. — Мне нравится, когда ты смеешься, и не нравится, когда ты грустная. Я должен сходить к пограничникам, я обещал отдать снимки. Пойдем вместе?

Пора было возвращаться в Москву, но Маше даже думать об этом не хотелось. Когда поздним вечером позвонил главный и строгим голосом поинтересовался, когда же Зотова думает возвращаться на работу, она сказала, что они с Бергом попали в свидетели по уголовному делу и пока не отпускает следователь.

Главный разозлился, сказал, что немедленно будет звонить в областную администрацию и потребует, чтобы их отпустили. Но Маша, юля и на ходу придумывая аргументы, уговорила его пока не вмешиваться — будет только хуже. На самом деле ей было страшно представить, что все кончится, как только они с Бергом прилетят в Москву.

Она не хотела думать об этом, не хотела даже представлять, как они будут прощаться. И тем не менее прекрасно понимала, что история подходит к концу, и собирала в кучку все свое мужество, чтобы не раскиснуть. Берг же, напротив, выглядел веселым и счастливым, смотрел на нее с обожанием и норовил прикоснуться при каждом удобном случае.

Нефедов пообещал, что договорится о местах в самолете, как только она назовет дату. И Маша наконец решилась: еще два дня, и они улетают.

Эти последние дни прошли в суете. Машу и Берга еще раз пригласили к следователю — «на беседу», как выразился присланный в гости ницу молоденький милицейский сержантик. Оказывается, начальника РОВД Кравчука тоже арестовали по подозрению в соучастии в том же «золотом деле», следователя районной прокуратуры от дела отстранили. В РОВД теперь сидела целая команда следователей, не то областного УВД, не то ФСБ — Маша так и не поняла.

Другой следователь, пожилой, постоянно сосавший мятные карамельки дядька — видно, отвыкал от курения, — был с ними предельно вежлив, попросил еще раз повторить все, что они уже рассказывали. Маша успокоилась, рассказывала все подробно, Берг принес флешку со снимками из пещеры и с операции на берегу, чем сильно расположил к себе следователя.

Вечером Маша предложила:

— Давай сходим на рыбозавод, хочу попрощаться с Раей. А то нехорошо как-то — уехать не попрощавшись.

Раису они нашли на веранде. Та сидела на продавленной кушетке, бессильно бросив руки на колени. Маше показалось, глаза у нее были заплаканы, но она приветливо улыбнулась, захлопотала с чаем. Деликатный Берг ушел к мальчишкам, которые опять колдовали над древним велосипедом.

— Рая, мы завтра улетаем. Я хотела тебе сказать большое спасибо за все! — Маша порывисто обняла Раису. — Ты столько для нас сделала. Будешь в Москве, непременно заезжай, буду рада.

— Да что я там сделала, — отмахнулась Раиса. — И в Москву мне вряд ли светит. Нет, уж лучше ты со своим немцем приезжай, в августе на будущий год — порыбачим, ягоды будут, грибы…

— А… ты разве будешь здесь? — осторожно спросила Маша.

— Да куда же я денусь? — спокойно спросила Раиса и прямо посмотрела на Машу своими удивительными зелеными глазищами. — Тут и буду.

— А… Николай Николаевич разве… — Маша чувствовала за ее спокойствием какую-то беду, но боялась сказать неосторожное слово.

— А Николай Николаевич с Галиной Афанасьевной улетают на материк, — все так же ровно проговорила Раиса. — К старшему сыну поедут, внуков нянчить.

— Рая, да как же это! А как же ты… вы… — Маша не находила слов. Она ясно вспомнила горячечный шепот на крыльце и лунный отблеск в глазах Раисы той ночью, когда ее так потрясла чужая страсть.

— Мы так решили, сами, — горько усмехнулась Раиса. — Мне сыновей надо поднимать, у него свои долги… В общем, любовь ушла, завяли помидоры!

Маша помолчала, она не знала, что говорят в таких случаях.

— А у тебя-то с твоим немчиком как? — полюбопытствовала Раиса, наливая чай и выставляя на стол неизменную миску с икрой, тарелку с ломтями хлеба, вазочку с пестрыми карамельками. — Он же от тебя без ума, только пальчиком помани.

— Да не знаю я, — с досадой на саму себя сказала Маша. — Здесь-то нам хорошо, а там, дома, у него жена, сын. Мальчик больной. Он, оказывается, и сюда поехал только ради него. Ему в Японии кто-то сказал, что на Императорских ваннах его болезнь лечится.

— Ты гляди-ка, а я думала, на экзотику позарился… — подперла щеку ладонью Раиса. — И что теперь?

— Откуда же я знаю, что теперь? — точно так же пригорюнилась Маша. — Там в пещере таблички какие-то были, как эту болезнь японцы лечили, а мы от них одни осколки нашли. Ему сказали, что надо еще какие-то грязи и морским ежом лечить… А у кого теперь спросишь? Тех японцев, поди, уже и в живых-то нет, кто это знал.

— А что японцы? — вдруг оживилась Раиса. — Во Владике, в Институте экологии моря, или вроде так как-то, есть такой профессор Неумывакин, он как раз препараты из голотурии и морского ежа разработал — мне Коля… Николай Николаевич рассказывал. Неумывакин к нам сюда несколько раз приезжал, тоже, помню, про комплексное лечение ваннами, грязями и своими препаратами рассказывал.

Только мне тогда-то ни к чему было… Ты его во Владик вези. Там точно узнаете.

С крыльца раздались шаги, потом стук в дверь, и в тесную кухоньку вошел Берг. Первым делом он высмотрел Машу, потом широко улыб нулся Раисе:

— Извините, я не помешал?

— Да ладно вам, проходите. — Раиса обмахнула табуретку углом фартука. — Чайку с нами?

Нефедов встретил их с таким ошалело счастливым лицом, что Маша сразу поняла: Лира с малышкой дома. Пока они раздевались, стараясь не шуметь, Лира вышла из маленькой комнаты. В халатике, с перекинутой через плечо косой, она казалась совсем девчонкой. Только глаза сияли как-то по-новому, словно в них еще добавилось меду. Маша обняла ее, прижала в себе. От Лиры удивительно нежно пахло — маленьким ребенком, поняла Маша.

— Хочешь посмотреть? — спросила молодая мама и тут же потянула Машу за старомодную портьеру.

В деревянной кроватке лежал тугой белый кокон с красным, недовольно нахмуренным личиком. Глазки-щелочки были плотно сомкнуты, губы еле заметно шевелились.

— Это она во сне продолжает сосать, — смешливо зашептала Лира.

— Как назвали? — одними губами спросила Маша.

— Да как тут назовешь, когда она Владиславовна? — сердито прошептала Лира. — Хотела Зульфией, как маму, так что получится — селедка в шоколаде? Влад хочет Софьей, Соней.

— Ну и что, очень даже красиво, — примирительно сказала Маша. — А ты не согласна?

— Ой, я на все согласна, лишь бы не болела, так боюсь! Тут ведь, если что, и врача не всегда дождешься.

— Да ладно, Лир, что ты раньше времени паникуешь! — вошел в комнатку Нефедов, ухватил жену за плечи. — Пошли посидим с ребятами, пока девушка спит.

Лира неохотно вышла, но тут же быстро собрала на стол, села, подперевшись кулачком. Маша все не могла наглядеться на какой-то новый свет в ее лице, хотя видела и синие круги под глазами, и то, как Лира похудела.

— Отбываете, значит? — Нефедов разлил по стопкам и поднял свою. — Ну ладно, счастливый путь, приезжайте еще!

— Не-ет, так не пойдет! — покачала головой Маша. — Давай сначала за девочку новенькую и за Лирочку — какая она у тебя молодец!

Посидели с полчаса, пока Лира не начала прислушиваться к какому-то одной ей понятному шевелению в соседней комнате. Она быстро вышла.

— Ты, Маш, как отпишешься, пришли текст-то, — приобнял ее Нефедов. — Я, может, опуб ликую хотя бы часть, а то у нас вечная проблема с материалами. А нет, так на сайте повешу.

— О, так у тебя теперь и сайт есть! — обрадовалась Маша. — И почта электронная, поди? Как у большого!

— А то! — заулыбался Нефедов. — Знала бы ты, чего нам это стоило. Зато теперь в любой момент можешь зайти — три дубль ве, Итуруп точка ру. Все как надо. А то сидели тут на отшибе — летной погоды нет, так и почту неделями не получали. Спасибо воякам, теперь мы с Интернетом, как люди.

— Итуруп точка ру — красиво получается, в рифму, — протянула Маша. — А то некоторые считают, что Итуруп точка джей-пи.

— Это Джапан, что ли? Не дождутся. — Нефедов протянул в пространство увесистый кукиш. — Вашим московским только воли дай, так они всю страну по кусочкам разбазарят. Сколько уже понараздавали: Аляску — американцам, Нарву — эстонцам, Крым — хохлам, острова на Амуре — китайцам… Чего же Калининград немцам не отдают обратно, а? А, Андреас, здорово было бы — Кенигсберг вернуть, нет?

Берг дипломатично промолчал.

— Мы вам не стеклотара, которую можно сдать, а можно выкинуть! Мы тут живем, детей растим! — Нефедов гордо выкинул пятерню в сторону спальни. — Тут Россия, понимаешь, и люди за эту землю кровь проливали…

Берг с интересом наблюдал за разошедшимся Нефедовым.

— Я тебе так скажу, Зотова… — Влад посмотрел строго. — Нам тут с краю видней. Очень им хочется, чтобы мы прогибались, просили. И у нас тут кое-кто рад прогнуться и под японцев лечь. За сытую жизнь и подержанную «тойоту». Но таких… гибких чересчур… не уважают. Уважают сильных. Что наше — то наше! Вот таким макаром…

— Да ладно, Влад, что ты, я же тоже сахалинка, не агитируй меня! — Маша ласково потрепала его по волосам. — Пошли мы, а вам с Лиркой счастья. И Сонечке тоже!

В Южный прилетели поздним вечером. Повисев на гостиничном телефоне, выслушав упреки и сетования друзей, с которыми не успела повидаться, и раздав десятки обещаний прилететь снова, Маша зашла в номер Берга. Он сосредоточенно писал что-то в ноутбуке.

— Работаешь, Андрюш? — Маша тихонько подошла поближе. — Я тогда не буду мешать, утром увидимся.

Берг немедленно захлопнул ноутбук и обхватил ее, притянул к себе.

— Ты мне не можешь мешать, Мария, потому что ты — главное, — пробубнил он, уткнувшись в нее лицом. Оторвавшись, поднял взгляд. — Я записывал последние дни. И я хочу узнавать — ты дашь мне ответ?

— Ну что ты опять начинаешь? — Маша осторожно выбралась из его рук. — Ты же сам не понимаешь, что говоришь! Ты — женатый человек, у тебя семья. Вот прилетишь домой, пройдет время, и все забудется. Нет, ты, конечно, должен приехать во Владивосток. Вместе с Костиком. Мне Рая сказала, что там, в Институте экологии моря, знают про методы лечения и препараты, о которых ты говорил…

Берг недоверчиво покачал головой, не отрывая от нее глаз.

— Ну да, там есть такой профессор Неумывакин, мы с ним созвонимся, и ты сможешь поехать — тебе ведь дадут командировку во Владивосток, нет?

— Да-да, конечно, Мария, если это правда, я прилечу. — Берг встал и подошел к ней. — Но это не значит, что я забуду тебя. Я все решил. Как только приеду домой, начну процедуру развода, а потом приеду за тобой в Москву. Ты выйдешь за меня замуж?

— Андрюшенька, миленький, давай вернемся к этому вопросу потом, позже. — Маша умоляюще посмотрела на него. — Я ведь тоже еще не разведена, мы оба несвободны.

— Но ты дашь мне слово не выходить замуж за другого?

— Дам, конечно дам. — Маша с облегчением вздохнула и обняла его. — А все остальное потом, ладно?

«Я лечу. Самолет делает прощальный вираж над островом. Уплывает под иллюминатором бархатное покрывало тайги, слепят глаза блики от морской воды. Я улетаю, прощай, Сахалин. Прощай, Итуруп, мне было хорошо с вами. Я надышалась, пропиталась вашими ветрами, мне легко…

И он рядом — смешной, хороший, надежный человек, Андреас Берг. Пусть через восемь часов мы распрощаемся навсегда. Но я точно знаю…»

— Мария, ты спишь? — Берг заглядывает Маше в лицо, и она нехотя открывает глаза, прерывая звучащий в голове текст. — О чем ты думаешь?

— Я? О тебе, конечно! — Маша шутливо шлепает его по носу. — О том, что ты хороший и смешной!

— Мария, я хотел говорить… сказать! — Берг взял ее за руку. — Я люблю тебя. И всегда буду любить.

— О, мне еще никто и никогда не объяснялся в любви на высоте десять тысяч метров над землей. — Маша взъерошила его волосы. — Я это запомню!

— Тебе не надо запомнить. — Глаза Берга сияют. — Я часто буду это повторять.

Content

Батенёва Татьяна Анатольевна Золотая ловушка

Татьяна Батенёва Золотая ловушка