Алла Кроун

Перелетные птицы

Посвящаю моим сыновьям, Рику и Биллу, и памяти моей матери

Хочу поблагодарить моего редактора, Колин О’Ши, за ее вдумчивые предложения, мастерскую редактуру и неиссякаемую поддержку, которую я получала от нее в процессе работы.

Также хочу поблагодарить работников Музея русской культуры в Сан-Франциско за искреннюю и увлеченную помощь в разработке материала для этой книги.

Часть I

Санкт-Петербург, Россия

Глава 1

Холодным воскресным днем 9 января 1905 года бледное солнце зависло над крышами Санкт-Петербурга, пытаясь пробиться сквозь тучи, которые тонкой пеленой заволокли небо. Было уже два часа, но тусклый свет почти не согревал тысячи прохожих. Грязно-серый снег на земле скрадывал звуки, погружая город в обманчивое спокойствие.

Из дворов по перекинутым через каналы мостам и по улицам шли длинные вереницы людей; эти живые реки выливались на широкий Невский проспект и текли к Зимнему дворцу. В толпе ходил слух, что утром на другой стороне Невы случилась настоящая бойня, но никто этому не верил.

В конце бульвара, рядом со зданием Адмиралтейства у Невы, отряд конных казаков и гвардейцы Преображенского полка перекрыли улицу, отделяя толпу от тех, кто прогуливался по Александровскому саду. Казаки, в темно-синих брюках с красными лампасами, широких бурках и шапках-папахах из овечьего меха, сдерживали горячих лошадей и посматривали сверху вниз на приближающихся людей с настороженным спокойствием. На то, что происходит нечто необычное, указывали лишь кожаные плети у них в руках.

В нескольких кварталах от этого места по тихой, пустой улочке к Невскому проспекту бежала высокая худая женщина. Кожа ее сохранила юношескую гладкость, но из-за плотно сжатых губ и написанной на лице тревоги Анна Ефимова казалась старше своих сорока двух. Ей было холодно. Она бросилась из дома на поиски дочери так поспешно, что даже не успела как следует одеться, и пушистая шаль на голове не спасала от пронизывающего ледяного ветра. Анна считала кварталы: она уже была на Морской и приближалась к Гороховой. Скоро она минует Кирпичный переулок, а оттуда рукой подать до Невского.

Где искать Надю? Мысленно Анна представила, какой дорогой могла пойти дочь, и решила, что не должна была ее пропустить, если та пошла к дому своего друга самым коротким путем. И о чем она только думала, когда разрешила девятилетней девочке самой идти так далеко? Хотя откуда ей было знать, что случится в это воскресенье. Если бы Сергей предупредил раньше… Ее сыну было всего девятнадцать, но он уже имел четкую цель в жизни — стать врачом, как отец. И правда, он так много времени проводил в университете, что иногда даже не знал, что творится в городе.

Анна вздохнула, и морозный воздух обжег ей горло. Она остановилась. Сунув муфту между колен — бросать ее на грязный снег не хотелось, — Анна натянула шаль на рот и нос. Боль в горле сразу приутихла, и женщина поспешила дальше.

Лавируя между людьми, заполонившими Невский проспект, Анна торопливо шла к Александровскому саду. Там она осторожно обошла с правой стороны двойной ряд гвардейцев и остановилась на одной из дорожек, высматривая дочь. Неподалеку перебрасывались снежками мальчик и девочка примерно одного с Надей возраста. По направлению к ним двигалась по широкой дороге большая толпа мужчин и женщин. Рассматривая людской поток, Анна вдруг увидела дочь. Укутанная в плотное черное пальтишко с наглухо застегнутым сбоку заячьим воротником, обмотанным толстым шарфом, Надя стояла, сжимая руками в варежках кожаные лямки ранца и притопывая ногами, чтобы согреться.

Неожиданно боковым зрением Анна заметила какое-то движение на улице. Она повернулась. Гвардейцы, стоявшие в переднем ряду заслона, опустились на колени и прицелились в сторону сада. Дети побросали снежки и вскарабкались на ближайшее дерево, а Надя прижала ранец к груди и бросилась к улице, выходящей на Невский. Еще несколько шагов — и она добежала бы до угла, скрылась бы от ружей, но залп грянул раньше. Надя остановилась как вкопанная. Кровь застучала у Анны в висках, когда она ринулась к дочери, пробиваясь через плотную толпу.

Детей, игравших в снежки, на дереве уже не было. Гвардейцы выстрелили в воздух, и девочка, вся в снегу, с красным от крови правым боком, крича и размахивая руками, упала на стоявшую внизу скамейку. Мальчик рухнул рядом, лицом в землю, и лежал неподвижно. Остальные, как и Надя, в панике бросились врассыпную, ища укрытие.

«Господи, только бы добраться до Нади!» Пробившись сквозь обезумевшую толпу, Анна увидела дочь, схватила ее за рукав и закричала:

— Надя! Надя!

При виде матери лицо ребенка сморщилось.

— Мамочка!

Прижавшись к груди Анны, девочка вся дрожала, зубы ее стучали так, что она с трудом выговаривала слова:

— Мама, они стреляли по детям! Там мальчик… и девочка… Они в них попали! В саду… Мамочка, мне страшно!

Анна потащила дочь за руку к Морской улице.

— Бежим, нужно выбраться из толпы!

Прокладывая дорогу между мечущимися людьми, которые, казалось, бежали в разные стороны, мать и дочь уже прошли полпути, когда воздух разорвал новый залп. Надя прижалась к матери и спрятала лицо у нее на груди. Анна, обернувшись, увидела спины прохожих, убегающих на соседние улицы.

Задумавшись всего на пару секунд, Анна схватила Надю за руку и потащила за собой на другую сторону Невского. Но до Полицейского моста и Мойки был еще квартал, и им по-прежнему приходилось проталкиваться через бушующее человеческое море. Когда снова раздались выстрелы и толпа взревела, у Нади подкосились ноги, и она упала бы на мостовую, если бы не держалась за руку матери.

— Мама! Мне страшно! — крикнула она сквозь слезы. — Я больше не могу бежать!

И в этот миг какая-то толстая женщина, пробегая мимо, зацепила Надю боком. Та едва не упала на скользкий снег, а ее ранец отлетел на несколько шагов прямо на середину дороги, и девочка, отпустив руку Анны, бросилась за ним.

— Надя! Вернись!

Но дочь не послушалась. Она наклонилась, чтобы поднять ранец за лямки, и замерла. К ней по снегу текла блестящая красная струйка, и сквозь мелькающие ноги бегущих людей она увидела лежащую бесформенной грудой женщину. Вокруг ее головы расползалась лужа крови. Анна подхватила дочь.

— Сюда, Надя! Бежим сюда!

Пока люди вокруг толкались и давили друг друга, Анна вытащила Надю за угол. Там крики и вопли были уже не так слышны — их заглушали ряды зданий, которые отделяли их от Александровского сада. Морозный воздух впивался в лицо Анны сотней невидимых иголок, и в неожиданно наступившей тишине она вдруг услышала, как надсадно бьется ее сердце. Опустив глаза, она увидела, что лицо дочери блестит от слез. Девочка остановилась и обхватила себя руками.

— Мама, там женщина лежала! Я видела кровь! Прямо на земле, мама! — Надя всхлипывала. — Мама, ее же затопчут насмерть!

— Наденька, я знаю! Знаю! Но что мы можем сделать?

У двери их дома Надя хотела задержаться, но Анна потянула ее за собой во двор. Там она остановилась и обняла дочь.

— Здесь мы в безопасности, слава Богу!

— Мама, а почему солдаты стреляли в детей?

— Наденька, солнышко, это была ужасная ошибка! — ответила Анна. — Сережа сегодня домой прибегал, он рассказал мне, что рабочие Путиловского завода утром собрались и пошли все вместе к царю. Они хотели просить его сделать что-нибудь, чтобы им стало легче жить. И когда они были еще на другом берегу Невы, казаки приказали им разойтись. Но рабочие не послушались, сказали, что хотят мирно вручить царю петицию!

Тут голос Анны задрожал, и она замолчала. Но в следующее мгновение продолжила, прижав к себе Надю:

— Солдаты начали стрелять по шествию еще до того, как они дошли до Троицкого моста!

— Но почему в детей, мама? — упрямо повторила Надя.

— Наденька, я думаю, что солдаты просто заволновались, когда увидели, что на них движется большая толпа, и хотели выстрелить в воздух, но эти дети забрались на дерево, у них над головами… Это была страшная ошибка!

Надя молчала. Ужас только что пережитого явственно отражался на ее побледневшем лице, когда мать повела ее через коридор в квартиру, где стоял привычный запах лекарств. Дома Анна помогла дочери снять пальто, которое та дрожащими руками повесила, аккуратно разгладив складки. Анна наблюдала за ней с болью в сердце. Дети! Надя видела, как они катались на коньках, смеялись, играли в снежки, а потом — эти мертвые тела в лужах крови.

Ее мысли прервал жалобный голосок:

— Мамочка, у меня живот болит… Меня сейчас стошнит!

Анна быстро отвела ее в спальню и уложила в постель под стеганое ватное одеяло. Девочка даже под ним продолжала дрожать, но вскоре согрелась и заснула. Анна села в кресло у кровати. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, прежде чем выйти к семье. У нее кружилась голова. Сколько людей сейчас мечется на улицах? Скольких уже застрелили или задавили насмерть? Конечно, там, в Александровском саду, это было чудовищно. Столько злых людей! Каким потрясением это должно быть для ее милой, послушной девочки! Наверняка это ужасное воспоминание теперь останется в ней на всю жизнь.

Анна вздрогнула. Там, на улицах… Ведь эти ни в чем не повинные люди, простые и доверчивые, просили только лишний кусок хлеба и хотели хоть какого-то улучшения жилищных условий! Ах, если бы Александр II не был убит в то мартовское воскресенье двадцать четыре года назад! Как трагично, как парадоксально, что это произошло именно в тот день, когда он собирался подписать бумаги, одобряющие план введения конституционной монархии. Не случись этого — быть может, сегодня не было бы этой бойни.

С каждым годом неуклонно растущее среди бедняков недовольство вылилось в то, что этим утром толпы рабочих, подстрекаемые их вожаком, радикально настроенным священником Гапоном, решили идти к Зимнему дворцу. Это должно было быть мирное шествие, так говорил ей Сергей. Рабочие шли с иконами, распевая молитвы. Но мирное шествие превратилось в кровавую бойню. Сердце Анны сжалось от жалости к невинным жертвам.

Какое облегчение испытываешь, когда понимаешь, что боль и насилие остались там, за стенами, когда оказываешься в своей квартире, в этом убежище, где тепло и пахнет домом! Она горько улыбнулась. Возможно, скромный дом семьи среднего достатка казался мещанским и маленьким по сравнению с дворцами графа Персиянцева и князя Полтавина, но здесь она была хозяйкой, любимой женой и матерью своих сына и дочери. Чего еще желать женщине ее сословия? Конечно, положа руку на сердце, нельзя сказать, что время, проведенное у Персиянцевых или у Полтавиных в имении Павлихино не доставило ей удовольствия, но ведь там она не была ни служанкой, ни хозяйкой…

Глава 2

Судьба распорядилась так, что Анна родилась в семье управляющего имением князей Полтавиных и потеряла мать в минуту рождения. По правде говоря, она всегда была благодарна князю, который принял ее в дом и взял на себя роль опекуна. Отец ее погиб, неудачно упав с лошади, когда ей было всего пять лет, и она выросла вместе с дочерью Полтавина, княжной Алиной.

Ни в Павлихино, ни в городе девочки в школу не ходили. К Анне в княжеской семье все относились как к ровне, а аристократы, как правило, нанимали домашних учителей. Занимаясь дома вместе с Алиной, она научилась играть на фортепиано, выучила французский и английский языки. Девочки были неразлучны. Когда кто-то из знакомых князя устраивал домашний праздник, их возили туда вместе, а позже они и балы посещали вдвоем. И все же между ними всегда существовало нечто, разделяющее их. Княжна Алина Полтавина, утонченная, хрупкая красавица, дочь аристократов, сызмальства воспитывалась для блестящего брака с кем-нибудь из придворных чинов, в то время как для Анны, кроткой кареглазой подопечной, пределом мечтаний было выйти замуж за обеспеченного мужчину из семьи среднего класса. Поэтому, когда восемнадцати лет отроду Анна встретила Антона Ефимова, сына местных помещиков, ей было лестно ощутить его внимание и откровенный интерес: она была для него личностью, а не способом добиться внимания прекрасной княжны Алины.

У Антона была мечта: закончив обучение, открыть частную врачебную практику в столице и все свое время уделять заботе о бедняках. От родителей он унаследовал небольшое состояние, к тому же рассчитывал получать стипендию в медико-хирургической академии Санкт-Петербурга. Этого должно было хватить на осуществление его мечты. Анна восхищалась тем упорством, с которым он шел к намеченной цели, и в то жаркое лето 1880 года, когда ей исполнилось восемнадцать, она не могла не полюбить такого доброго и серьезного юношу. Лунными ночами, когда они гуляли по аллеям парка Полтавиных, Антон посвящал ее в свои тщательно продуманные планы на будущее.

Впрочем, кое-какие его идеи вызывали у нее тревогу. Они были «слишком радикальными», как про себя называла их Анна; можно сказать, они были настолько либеральными, что даже их обожаемый царь-Освободитель не одобрил бы их. Об этом она как-то сказала Антону. Тот пожал плечами.

— Ничего нельзя добиться, если не выходить за привычные рамки, Анна, уверяю тебя. Я отнюдь не радикал, но я верю в осуществление социальной реформы без насилия. Уже двадцать лет как царь отменил крепостное право, и сейчас ходят слухи о возможности конституционной монархии. — Антон замолчал и отломал веточку жасмина, благоухающего возле беседки. Понюхав рассеянно белые цветы, он протянул ее Анне. — Царю сейчас нельзя медлить, — продолжил он. — На его жизнь было совершено уже несколько покушений. Да, неуспешных, но они все же имели место. Я считаю, все это происходит из-за того, что упразднение крепостничества не прошло гладко, приведя к определенным осложнениям. Сегодня нам как никогда нужны просвещенные, прогрессивные лидеры в правительстве, а не те замшелые бюрократы, которые сейчас занимают государственные посты и пекутся лишь о том, чтобы сохранить самодержавную власть царя.

— Но что мы можем сделать, Антон? — спросила Анна, не уверенная в том, что ей хочется быть вовлеченной в его опасные идеи.

Антон взял ее за руки.

— Если бы кто-нибудь обратился к нам, мы смогли бы помочь нуждающимся. Впрочем, давай сейчас подумаем о другом. — Он притянул ее к себе и улыбнулся. — Что ж ты так испугалась, Анечка? Да, я люблю поговорить, грешен, но к нам с тобой моя болтовня не относится. Нам ничто не мешает жениться и обзавестись кучей маленьких либеральных Ефимовых, верно? Ты дождешься меня?

Впервые в жизни Анна почувствовала, как ее с головой накрыло волной полного, безграничного счастья. В груди защемило от чувства благодарности судьбе за то, что она одарила ее любовью хорошего человека. Могла ли она знать тогда, что ее сердце наделено собственной волей и что настанет день, когда оно предаст ее? В ту мерцающую серебром ночь она приняла робкое предложение Антона с радостью. И объявление о помолвке княжны Алины с графом Петром, старшим сыном графа Персиянцева, давным-давно состоявшего при царе и снискавшего за верную службу немалых почестей, нисколько не затмило миг ее счастья. Нет, Анна была совершенно не против. Она была рада сохранить свое счастье в тайне, и, когда Алина, вся сияющая и окрыленная, наконец заметила необычный блеск в глазах подруги и спросила о его причине, та не поспешила поделиться с ней радостным известием.

Но Алина все же сумела выудить из нее новости и тоном настоящей светской дамы произнесла:

— О, c’est merveilleux![1] Можно устроить двойную свадьбу!

Анна покачала головой.

— Нет, Алина, мы с Антоном пока не можем пожениться. Нужно дождаться, когда он закончит учебу, а это будет только через пять лет.

Всплеснув руками, Алина воскликнула:

— Замечательно! Значит, ты поселишься во дворце Персиянцева и будешь жить со мной!

— Ждать придется, наверное, еще дольше, — прибавила Анна. — Когда Антон окончит академию, ему еще нужно будет прослужить четыре года и семь месяцев, чтобы отработать стипендию. Если ему не дадут места в Петербурге, а пошлют в деревню, мне придется остаться здесь и ждать его.

Алина погладила Анну по плечу.

— Я уверена, граф Петр устроит так, чтобы его оставили в городе.

После свадьбы молодой Полтавиной Анна переехала вместе с ней в особняк Персиянцева в Санкт-Петербурге. Внушительное здание с зеленовато-голубыми стенами было построено на набережной Невы предком графа, который приехал в Россию из Персии еще в начале восемнадцатого века. Уверенная в том, что будущее ее определено (что ей предан серьезный мужчина, который учится, чтобы овладеть достойной профессией), Анна была готова ждать сколько нужно. Учеба отнимала у него почти все время, поэтому виделись они нечасто, в основном на чаепитиях и обедах у Персиянцевых.

— Мне ужасно плохо оттого, что я не могу проводить с тобой больше времени, — однажды признался ей Антон. — Но ты не жалуешься, и я хочу, чтобы ты знала: я очень ценю это. Мне повезло с тобой!

Они сидели в голубой гостиной Персиянцевых, где тускло-серый пиджачок Антона на фоне шелковой обивки мебели и прочей имперской роскоши казался вещью из другого мира.

— Зачем же мне жаловаться? Я ведь знаю, как тяжело ты трудишься, Антон.

Он подошел к мраморному камину и несколько мгновений смотрел на весело пляшущие языки пламени. Его худая фигура темным силуэтом выделялась на фоне беспокойного света, а в большом зеркале венецианского стекла над каминной полкой отражалось его задумчивое лицо.

— Я люблю тебя, Анна. Помни это всегда, — напряженно произнес он. — Знаешь, я иногда с волнением думаю о том богатстве, которое тебя окружает. — Он махнул рукой на стену, затянутую вышитым шелком. — Я не смогу дать тебе такой роскоши. Все эти блестящие балы, на которых ты бываешь, красивые наряды… Когда мы поженимся, я не буду богат настолько, чтобы обеспечить тебе подобную жизнь.

Она порывисто встала и подошла к нему.

— Антон, я выросла с этим, и, поверь, все это не вызывает у меня восторга. А что касается нарядов… — Она разгладила кружевные оборки на юбке и пожала плечами. — Я приняла их от Алины только потому, что думаю, я заслужила их. Видишь ли, почти все свое время я трачу на нее. — Анна на миг заколебалась, но потом все же продолжила: — Она часто жалуется на здоровье, и я начинаю подозревать, что у нее больные нервы.

На лице Антона появилась хитрая улыбка.

— О, я буду рад в будущем излечить ее от всех воображаемых недугов — за соответствующую плату, разумеется. А ты… Ты стала моим счастьем. Долгие часы учебы кажутся мне не такими скучными, когда я думаю о тебе.

Он с чувством привлек девушку к себе, но тут же, опомнившись, отпустил. Потом взял ее руки, поднес к губам и нежно по очереди поцеловал.

Мягкое тепло разлилось по телу Анны. Она любила этого спокойного трудолюбивого мужчину, который был так не похож на тех ветреных офицеров в сверкающей позументами форме, которых она встречала в Зимнем дворце. Подобное безмятежное, праздное существование было способно испортить любую молодую девушку, но Анна чувствовала, что та жизнь поверхностна и сиюминутна, поэтому не уставала напоминать себе, что должна быть благодарна судьбе за то, что у нее есть Антон.

Ожидание проходило беззаботно и вполне предсказуемо. Жизнь во дворце Персиянцева казалась Анне красивой и, можно даже сказать, сказочной, но при этом ужасно скучной. Единственным ярким пятном, озарившим однообразие ее существования, стал тот день, когда она была представлена при дворе, где увидела не только обаятельных великих князей и прекрасных великих княгинь, но и самого блестящего красавца — Александра II.

Однако даже не сам царь, а его вторая супруга, Екатерина Долгорукова, получившая титул светлейшей княгини Юрьевской, произвела на Анну самое сильное впечатление. Еще до вступления в брак с императором княжна подружилась с Алиной и Анной и часто приглашала их к себе на чай. Многие родственники императора относились к этому браку с крайним неодобрением, поскольку Долгорукова была не королевской крови и стала любовницей царя еще при жизни его первой супруги, Марии Александровны. Неприятие княжны детьми императора делало ее положение при дворе шатким. Возможно, сочувствие, которое испытывала к ней Анна, было вызвано тем, что она находила что-то общее между судьбой Екатерины и собственным положением во дворце Персиянцева. Хотя к ней и относились вполне доброжелательно, она всегда знала свое место. Анна была близким другом, но не ровней, она мечтала о том времени, когда они с Антоном поженятся и у нее появится дом, который она сможет назвать своим.

Ну а пока она ждала и готовилась к очередному большому событию этого сезона — императорскому балу под пальмами в Зимнем дворце, который должен был состояться 28 февраля 1881 года.

Глава 3

Анна любила эти bals de palmiers, которые император устраивал в Зимнем дворце, — за их относительно непринужденную атмосферу и за то, что роскошный дворцовый зал на время превращался в зеленый райский уголок. Десятки пальм, специально выращенных в Царском Селе, привозили в столицу в ящиках и расставляли в зале. Под каждым деревом устанавливали стол на пятнадцать гостей. Сервировали столы севрским фарфором, окрашенным тенаровой синью, насыщенный цвет которой приглушался сверкающим серебром и хрустальными кубками. Кульминация действа наступала, когда царь начинал по очереди подходить к каждому столу, где пил шампанское, пробовал выпечку и беседовал с гостями.

В тот вечер во дворце Персиянцева тоже было празднично, и причиной тому послужило возвращение графа Евгения, младшего брата графа Петра, из Парижа, где он служил военным атташе при российском посольстве. За несколько дней до приезда Евгения слуги, перешептываясь, начали готовить его покои в западном крыле.

— Граф-то Петр младшему брату не чета, куда серьезнее будет.

— Я на днях краем уха слышала, граф Евгений в Париже в какую-то историю срамную угодил…

— Эх, жениться ему пора да остепениться.

Весь день Анна провела, помогая Алине готовиться к балу. Потом на скорую руку оделась сама, облачившись в белое платье из блестящего шелка с кружевами, собрала волосы на затылке и скрепила их золотой сеткой, а на шею повязала розовую бархатную ленту.

В спальне подруги Анна наблюдала за подготовкой княгини к появлению при дворе его величества. Алина выбрала строгое парадное платье из темно-красного бархата с золотой вышивкой и длинными разрезными рукавами, концы которых доставали чуть ли не до земли. На голову она надела кокошник такого же цвета, расшитый жемчугом и рубинами. Каждый раз, когда Анна видела Алину в парадном платье, внутри у нее все замирало от восторга перед торжественной красотой юной графини.

Несмотря на то что рядом с подругой Анна выглядела бледно, в своем скромном платье она чувствовала себя вполне уютно, пока они не прошли по мраморной лестнице в главный вестибюль дворца, где ее представили графу Евгению Персиянцеву.

В синем форменном кителе, расшитом золотыми позументами, в лосинах и начищенных до блеска сапогах граф Евгений был изумительно красив и казался выше своего старшего брата. Он обратил на девушку надменные темные с проблеском глаза и, не скрывая интереса, всю ее окинул вызывающим взглядом, отчего той стало не по себе.

Анна была рада, когда с неприятным осмотром было покончено, и вскоре смогла окунуться в праздничную суматоху бала. В зале вдоль стен бесконечными рядами стояли корзины с орхидеями, лавром и рододендронами. Императорский стол в форме подковы утопал в камелиях и пурпурных розах. Зал почтил своим августейшим присутствием и сам император. Анна никогда еще не видела его таким элегантным. Облаченный в длинный отороченный песцом белый китель с высоким стоячим воротником, светло-голубые бриджи и черные туфли, он неспешно прохаживался между столами. Несмотря на то что его обходительность очаровала всех гостей, Анна прекрасно видела, что глаза его неизменно обращаются к княгине Юрьевской, темноволосой красавице, которая рядом с ним казалась хрупким подростком.

Когда царь остановился у стола Персиянцевых и все встали, взгляд его ясно-голубых глаз сосредоточился на Анне.

— Княгиня Юрьевская говорила мне, что вы обручены, сударыня, — приветливо произнес он по-французски. — Примите мои искренние поздравления.

Его французский был безупречен, и Анна, присев в глубоком реверансе, смущенно пробормотала:

— Merci, votre majeste[2].

Не к месту ей вспомнились слова Антона о том, что аристократы обедают по-французски, а крестьяне голодают по-русски, и она сконфуженно покраснела. Княгиня Юрьевская рассмеялась, потянулась через стол и погладила Анну по плечу.

— Румянец вам так к лицу, ma chere[3].

Когда монаршая пара направилась к следующему столу, граф Евгений поднял тонкую бровь и с насмешливым видом отпустил поклон.

— Это стоит отпраздновать, Анна! Не окажете ли мне честь, приняв приглашение на мазурку? А после, если вы не против, выпьем шампанского.

Ладонь ее была холодна как лед, когда она коснулась его руки. Весь оставшийся вечер он провел рядом с ней, нашептывая на ушко разные любезности, которых Анна потом не могла даже вспомнись. Никогда прежде с ней не происходило ничего подобного, а когда у Алины неожиданно заболела голова и она захотела уйти, граф Петр сказал Анне:

— Я вижу, вы не скучаете, так почему бы вам не остаться? Брат отвезет вас домой.

Голос разума подсказывал Анне, что нужно отказаться и возвратиться домой немедленно, но натиск блестящего офицера вскружил ей голову. Платье у нее, должно быть, самое скромное на балу: никаких расшитых алмазами лент, и жемчуга не переливаются каскадами на груди… И все же этот красивый дворянин отдал предпочтение ей!

Когда танцевали вальс, граф Евгений увлек ее в соседний зал, где подавали ужин, и подвел к буфетной стойке, на которой стояли огромная серебряная чаша с лимонадом, шампанское, замороженный фруктовый сок и торты. Почувствовав, что от быстрого танца ей захотелось пить, он протянул ей розовое мороженое в форме груши, и она с наслаждением принялась за сладкий лед.

Граф был внимателен и много шутил, но Анна, ощущая его внутреннюю силу, чувствовала себя несколько неуверенно. Ей вдруг захотелось оказаться рядом с Антоном, таким милым и таким простым.

Когда пришло время возвращаться и они вышли из дворца, девушка с радостью набрала полную грудь освежающего морозного воздуха. В санях она чувствовала, как под меховым покрывалом нога графа прижимается к ее ноге, и никак не могла понять, отчего по ее телу вдруг разлилось тепло — от покрывала или от близости этого мужчины. Но ей вдруг захотелось никогда больше не видеть его. Он нашел ее руку и сжал. Когда доехали до дворца Персиянцевых, Анна поняла, что на этом он не остановится.

У двери ее комнаты, когда Анна протянула ему руку, Евгений попытался привлечь ее к себе, но она не поддалась.

— Я благодарна вам за чудно проведенное время, граф, — сухим голосом произнесла девушка. — И… мне бы очень хотелось, чтобы вы познакомились с моим женихом. Уверена, вам было бы интересно с ним поговорить.

По губам Евгения скользнула тень улыбки.

— Это скрытый упрек, мадемуазель?

Анна напряглась, пытаясь унять дрожь в руке, которая все еще была заключена в его ладони.

— Я не понимаю, о чем вы, граф. Поскольку я живу здесь, то надеюсь, мы станем друзьями, и, разумеется, мне хочется, чтобы вы познакомились с моим женихом.

Она победила. Осознавать это было приятно, и все же ночью, лежа в постели, Анна никак не могла перестать думать о нем. Он заинтриговал ее, хотя она и понимала, что это неправильно. Придется следующую неделю, пока он будет в Петербурге, избегать его, решила она.

Его насмешливая улыбка преследовала Анну до самого утра.

На следующий день случилась трагедия, омрачившая не только всю неделю, но и многие дни после нее. Над крышами Санкт-Петербурга, над замерзшими каналами и притихшими улицами прокатился гром взрыва, от которого задребезжали большие двойные стекла в окнах Зимнего дворца.

В роскошных покоях княгини Юрьевской от него задрожали изящные фарфоровые вазы, украшавшие мозаичный деревянный столик. Стоявшая рядом фотография императора упала на пол, и по стеклу в рамке прошла зловещая трещина.

В этот ранний час княгиня в розовом неглиже уже пила чай с Алиной и Анной, которых пригласила к себе накануне вечером. Целый час Анна просидела молча, слушая беседу двух женщин. Впрочем, их разговор был ей неинтересен, она с большей охотой рассматривала прекрасную княгиню.

Когда прозвучал взрыв, княгиня Юрьевская вскочила с кресла и подбежала к окну.

— Боже мой, что это?

Алина подошла к ней и обняла за талию.

— Не волнуйтесь, ваше высочество, это может быть что угодно.

По телу княгини пробежала дрожь.

— На него уже столько раз покушались. Я так боюсь за него!

Действительно, на царя покушались уже несколько раз после того случая в Летнем саду, когда петербургский картузник, увидев нацеленный на императора пистолет, толкнул убийцу, и пуля не попала в цель. Была еще одна попытка, когда царь совершал прогулку по набережной. Покушавшийся на него человек, учитель, оказался таким плохим стрелком, что, произведя четыре выстрела, не попал ни разу. В другой раз из-за поломки паровоза поезда, который должен был следовать передним, первым поехал императорский поезд. Не зная об этом, террористы взорвали не тот состав, что и спасло царю жизнь. Была взорвана бомба даже в самом Зимнем дворце. На этот раз самодержец остался жив только потому, что прибыл на обед несколько позже обычного времени. Анна думала, что царя охраняет само провидение. Казалось, ничто не может погубить его.

Но едва эта мысль промелькнула у нее в голове, окна задрожали от второго, еще более мощного взрыва. Княгиня жалобно вскрикнула и сжала руку Алины.

— Господь милосердный, он как раз сейчас должен выходить из дворца кузины, великой княгини Екатерины Михайловны. Он у нее бывает каждое воскресенье после парада в Михайловском манеже. Я умоляла его не ходить сегодня. И Лорис-Меликов докладывал ему, что полиция арестовала главаря террористов, какого-то Желябова. — Она с тревогой посмотрела на Алину. — Вы слышали о нем? — Та покачала головой, и княгиня торопливо продолжила: — Он предупреждал царя, что еще много желающих ему смерти до сих пор ходят на свободе, просил его поостеречься, но Саша не стал его слушать. Сегодня ведь великий князь Дмитрий, его любимый племянник, первый раз участвует в параде. Что, если… — Она нахмурилась, закусив губу, и недоговорила.

Анна подошла к княгине, нежно коснулась ее руки и протянула чашку с чаем.

— Ваше высочество, чай остывает.

Княжна рассеянно посмотрела на чашку, а потом развернулась к окну. Комнату наполнила тишина, тяжелая, холодная, и в этой тишине стало отчетливо слышно, как изящный маятник небольших золоченых часов отсчитывает секунды, рассекая воздух с механической точностью.

Позже Анна не могла вспомнить, как долго они простояли так, охваченные непонятным волнением, пока в комнату не вбежала горничная, вся в слезах. Бросившись на колени перед княгиней, она запричитала:

— Ваше высочество! Боже милостивый! Какой ужас! О, ваше высочество!

Княгиня оттолкнула девушку и бросилась в коридор. Выбежав за ней, Алина и Анна увидели, что княгиня бежит к кабинету царя так быстро, что шлейф ее розового неглиже развевается в воздухе. Большие темные пятна крови вели по лестнице, через коридор, к кабинету.

Не произнеся ни слова, Алина вернулась в комнату, схватила дрожащей рукой свою сумочку и повернулась к Анне.

— Нам лучше уйти. Нельзя в такое время вмешиваться в дела императорской семьи.

Анна подумала, что сейчас им стоило бы предложить княгине помощь, но Алина уже тянула ее за рукав. Когда они стали спускаться по лестнице, тщательно обходя кровавые лужи, дверь кабинета неожиданно распахнулась и несколько мужчин вынесли оттуда бесчувственное тело княгини Юрьевской. Весь перед ее неглиже был пропитан кровью.

Снаружи стоял отряд гвардейцев Преображенского полка со штыками. Тысячи людей уже собрались перед дворцом. Снимая шапки, они молитвенно опускались на колени, и двум женщинам с трудом удалось пробиться к своим саням. Неподвижная толпа молчала, и это жуткое безмолвие наполнило Анну ощущением катастрофы.

Они как раз собирались сесть в сани, когда Анна услышала чей-то голос:

— Многия лета царю Александру Третьему.

Стон прокатился по стоящей на коленях толпе. Анна остановилась.

— Алина, нужно вернуться. Княгине сейчас может понадобиться помощь!

Но та покачала головой и отвела взгляд.

— Аня, у меня снова начинает болеть голова, и от меня сейчас не будет никакого толку. Возвращайся одна, а я пришлю за тобой сани позже, хорошо?

Не сказав ни слова, Анна развернулась и побежала обратно во дворец. Когда она нашла княгиню Юрьевскую, та все еще была без сознания. Две горничные с остекленевшими от ужаса глазами суетливо открывали и закрывали ящики стола и шкафов в поисках нюхательной соли. Анна приказала им снять с княгини окровавленную одежду и, когда это было сделано, стала легонько хлопать ее по лицу. Через несколько секунд княгиня открыла глаза и с трудом сосредоточила взгляд на Анне. А потом вдруг резко и пронзительно вскрикнула. Затем она принялась всхлипывать и наконец заговорила:

— Анна, у него ногу… оторвало. Оторвало! Его разорвало на части… Моего Сашу! Милого Сашу… О боже… Он умер… Умер!

Анна крепко обняла обезумевшую от горя женщину. Та, рыдая, стала колотить ее кулаками, но, когда истерика прошла, княгиня обмякла и опустилась на подушки. Анна сидела рядом с ней молча, понимая, что сейчас слова, даже самые добрые, не помогут.

Она не знала, как долго оставалась рядом с княгиней. Короткий мартовский день сменился сумерками, и по комнате протянулись длинные закатные тени. Анна не осмеливалась уйти. Где-то в другой части дворца сейчас горевала императорская семья, но к княгине Юрьевской никто не приходил. Горничные тихо зажгли лампы и ушли.

Неожиданно княгиня ахнула, оторвалась от Анны и, схватив ее за плечи, воскликнула:

— Боже! Его завещание! Анна, помоги мне! Я должна это сделать! Ради него!

— Говорите, ваше высочество. Что я должна сделать?

— Манифест! Бумага, которую он собирался подписать сегодня. Проект по ограничению самодержавной власти. Я должна найти ее, должна передать Лорис-Меликову, прежде чем новый царь найдет ее! Он всегда был против реформ отца.

— Где эта бумага?

— В его столе. У меня есть ключ… Идем со мной… Скорее!

У Анны сжалось сердце. Вторгаться в личный кабинет покойного царя было неслыханным делом, но можно ли винить княгиню, когда на карту поставлено будущее России?

Две женщины незаметно выскользнули из будуара княгини и поспешили к покоям царя. Пока они бежали по длинным коридорам, Анна поддерживала дрожавшую точно в лихорадке княгиню. Когда они вошли в кабинет царя и остановились у стола, княгиня снова заплакала.

— Анна, я не могу… Он… Он умер… Боже мой, он умер! Мой Саша! Я не могу это сделать!

— Вы должны, ваше высочество. Вы же сами так говорили. Ради его памяти, во имя отечества. Прошу вас!

— Нет! Я не могу прикоснуться ни к чему из его… Ты. Сделай это, Анна. Вот, возьми ключ… Бумаги должны быть в этом ящике. Достань! Скорее!

Анна выдвинула ящик и достала документ, но, прежде чем она успела задвинуть ящик обратно, на ее запястье сомкнулась чья-то крепкая рука, а другая вырвала бумаги из ее пальцев.

Девушка услышала, как у нее за спиной негромко вскрикнула княгиня, и, быстро развернувшись, увидела лицо брата нового царя, великого князя Владимира. Как ему удалось войти в комнату так незаметно? Что он успел услышать?

Великий князь не спеша вынул ключ из замочной скважины ящика и, ничего не сказав, вышел. В отличие от своего августейшего брата Владимир был невысок, но его уверенность, царственная осанка и взгляд человека, привыкшего повелевать, ошеломили Анну. Девушка испуганно замерла.

Он не снизошел до того, чтобы произнести хотя бы слово, обратившись к ней или княгине Юрьевской! Даже много лет спустя Анна вздрагивала, вспоминая его прикосновение, его твердую большую ладонь, сомкнувшуюся на ее запястье, и тот парализующий страх, который вызвал в ней этот властный жест.

Вернувшись в свою комнату, княгиня снова зарыдала.

— О, Анна, как это ужасно… Какой стыд!.. Наверняка он сделал это ради брата, но… Как же бессердечно поступать так, когда тело их отца еще не остыло…

Анна не нашла слов, чтобы утешить княгиню, поэтому просто оставалась с ней, пока та, обессилев, не забылась сном. После этого девушка тихо вышла из ее покоев и покинула дворец.

Дома, в тиши своей комнаты, Анна заплакала. Она не могла понять, за что убили этого доброго, либерального царя, который отменил крепостное право и телесные наказания. Слезы жгли ей глаза, и Анне вдруг захотелось, чтобы рядом был Антон, чтобы он объяснил ей причину подобной несправедливости. Царь делал все, чтобы облегчить жизнь угнетенных, но убили Освободителя именно те, кто выигрывал от его реформ! Как такое возможно?

Еще много дней душевная боль не покидала Анну. Ей было жаль покойного царя и княгиню Юрьевскую, которую теперь несомненно еще больше отдалят от императорской семьи.

Город тоже был охвачен горем. Каждое окно, каждый балкон и каждая дверь в Санкт-Петербурге были убраны черной траурной тканью. Аура беды, словно наполнившая дворец Персиянцева, преследовала Анну всюду, куда бы она ни шла. Она ждала Антона, но он не приходил три дня. А когда пришел, первым делом, не говоря ни слова, обнял ее. Анна прижалась к нему и прошептала:

— Почему, Антон? Почему? Так наш народ благодарит своего царя за заботу? Нам должно быть стыдно, если это так.

Антон осторожно отстранился и взял любимую за руки.

— Анна, послушай. Прошу, выслушай меня. Убийство царя откинуло нас на сто лет назад. Его убили не бедняки!

— Кто же?

— Они называют себя «Народная воля». Народовольцы. Эта революционная организация, и их цель — террором уничтожить монархию.

— Но ведь Александр Второй был либералом, это его сын — настоящий тиран! Они же себе сделали хуже!

— Я так не думаю, Анна.

Слезы ее высохли, и теперь она не сводила с Антона испуганных глаз, пока тот рассказывал обо всем, что узнал за это время. Когда либерально настроенное тверское земство одобрило деятельность министра внутренних дел Лорис-Меликова, направленную на улучшение отношений между властью и народом, террористы осознали, что подобные демократические шаги вскоре сделают невозможной задуманную ими революцию. Они решили, что, если не станет либерального самодержца, его властолюбивый преемник наверняка предпримет реакционные меры, что подтолкнет народные массы к поддержке террористов.

— Убийц поймали? — спросила Анна.

— От бомбы, убившей царя, погибли и сами террористы. — Антон начал нервно расхаживать по комнате. — Однако их руководитель, Софья Перовская, все еще на свободе.

Они сели на обтянутый шелком диванчик, и Анна стала дрожащими руками разливать чай. Но вскоре от огня в большом изразцовом камине по телу ее разлилось тепло, запах горящих березовых дров навеял воспоминания о детстве, когда на душе было легко и безмятежно, и впервые за три дня Анна расслабилась. Она слегка наклонилась и несмело поцеловала Антона в щеку. Его щетина кольнула губы, но, когда он тут же обнял ее в ответ и крепко прижал к себе, ей вдруг стало стыдно за свою смелость. Она поспешила высвободиться. Он сразу отпустил ее и взял в руки наполненный чаем стакан в серебряном с золотой отделкой подстаканнике. Покрутив его перед глазами, Антон сказал:

— Жалко пить из такой красоты. Ей место в музее.

Поставив стакан на место, он повернулся к Анне.

— Анна, мы с тобой любим друг друга, и нет ничего плохого в том, чтобы целоваться, когда нас никто не видит. Сейчас первый раз твои губы прикоснулись ко мне по твоему желанию. Ты понимаешь, как это для меня важно?

Анна почувствовала приятное волнение, щеки ее зарделись, и в кончиках пальцев стало покалывать. Она положила голову ему на плечо.

— Антон, я так люблю тебя!

Без лишних слов он притянул ее к себе и поцеловал в губы. Анна глубоко вдохнула и задержала дыхание, задержала в себе воздух, наполненный таким знакомым запахом — немного терпким и пряным ароматом этого мужчины. Ее мужчины.

Анна повела его поздороваться с Алиной, но, когда они вошли в гостиную, с кресла поднялся граф Евгений. Не слыша собственного голоса, Анна представила мужчин друг другу. Покой, который она лишь минуту назад обрела в объятиях Антона, исчез в одно мгновение.

— Поздравляю вас с обручением, — услышала она голос графа. Антон в ответ улыбнулся и кивнул.

— Благодарю вас, я действительно самый счастливый мужчина на свете.

Что же с ней происходит? Граф ей не нравится, в этом она уверена. Он совсем не приветлив, в отличие от Антона. Вот в чем дело! Граф слишком надменен и кичлив — вот что ее беспокоит. Но нужно что-то сказать, начать разговор.

— Какое тягостное время для страны! — она едва узнала свой голос.

Евгений кивнул.

— Да. Смерть царя — истинная трагедия.

— Вы не знаете, что случилось с манифестом? — не подумав, произнесла Анна.

— С каким манифестом? — встревожился Антон.

Евгений с интересом посмотрел на Анну.

— Манифест, который был первым шагом к парламентскому правительству, — сказал он. — Он давал право членам земств входить в состав государственного совета. — Евгений сжал губы и поднял бровь. — Мне кажется, царь поспешил, введя систему выборных органов местного самоуправления. Это привело к тому, что вместо опытных управленцев в сложностях местных законов пришлось разбираться людям, не имеющим специального образования.

«Какой высокомерный тон, — подумала Анна. — Высокомерный и горделивый. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, какую роль в истории с этим документом сыграла я».

— Любые перемены требуют времени и сил, — спокойно ответил Антон. — Конституционная монархия свела бы на нет революционное движение в России.

Граф бросил на него колючий взгляд.

— Наш крестьянин груб и неотесан. Он лучше понимает нынешнюю систему. Излишняя мягкотелость спровоцирует рост терроризма, а не прекратит его. В любом случае пока все это только разговоры. С воцарением Александра Третьего началась новая эпоха.

— Надеюсь, лучшая, — добавил Антон.

Рот Евгения искривился в вялой усмешке.

— Наш новый царь — настоящий самодержец. Его величество принял решение уничтожить манифест своего батюшки. Запомните мои слова: новые порядки сокрушат либералов. И я этому только рад.

Несколько секунд граф Евгений рассматривал онемевшую от изумления пару, как будто только сейчас неожиданно понял, с кем разговаривает. Потом он широко улыбнулся, и лицо его просветлело.

— Я позволил себе некоторую вольность. Прошу меня простить. Разрешите предложить вам бренди или чаю.

Хамелеоновская перемена в облике графа неприятно удивила Анну. Она внутренне сжалась и услышала, как громко и быстро забилось в ее груди сердце. Поразительный человек! То он смотрит на тебя свысока, то обезоруживающе любезен. Именно эта двойственность его натуры так взволновала ее.

Или что-то другое?

Глава 4

Предсказание графа Евгения сбылось. Царь Александр III яростно насаждал политику жесткой власти. Анне он казался человеком, который решил отомстить за смерть отца беспощадным подавлением любых либеральных начинаний. Княгиня Юрьевская покинула Зимний дворец и переселилась в собственный дом. Однажды при встрече, заламывая руки, она открыла душу Анне: «Царь не воскресит отца местью! Наверное, он ослеп, если не понимает, что власть, держащаяся на единоличной силе, обречена и что единственная надежда сохранить в России монархию — это парламентское правление».

Анна слушала, и сердце ее сжималось от жалости к этой лишившейся покровителя прекрасной и несчастной женщине, которая напоминала ей цветок, сорванный и брошенный увядать. Конечно, она понимала, что даже если вслух согласится с ее мнением, это не утешит Долгорукову.

Шли дни, месяцы сменялись годами, и постепенно приезды графа Евгения в Санкт-Петербург стали вызывать у Анны неподдельный страх. Их связывала непростая дружба. Он уже не позволял себе вольностей, но теперь часто… разговаривал с ней. Чаще всего они спорили о литературных новинках. Анна выяснила, что он не так уж ограничен, как ей казалось поначалу, и, когда он сказал ей, что она — первая из знакомых ему женщин, с кем он может беседовать на «умные» темы, Анна почувствовала себя польщенной.

И все же то была жизнь, полная тревоги и страха, и со временем она привела ее к невыносимому внутреннему напряжению. Да, она понимала, что единственный способ развязать этот узел — это перестать видеться с Евгением. Но легко сказать! Каждый раз, возвращаясь в Петербург, он почти все время проводил в ее обществе, выуживая из Анны самые сокровенные мысли и с неизменной саркастической улыбкой расспрашивая об их отношениях с Антоном. «Вы — многолетняя невеста без жениха», — однажды пошутил он, и эти слова больно ранили Анну.

Прошло уже почти четыре года после той холодной ночи в конце февраля 1881 года, когда она впервые увидела его. Сейчас снова был февраль, и ей нужно было готовиться к масленице, ее любимому празднику, когда принято кататься на лихих тройках, устраивать маскарады и застолья. О, как она любила эти пирушки! Целые горы блинов с красной или черной икрой на выбор, копченая семга, соленый лосось, горшки сметаны и топленого масла — объеденье!

Надо бы напомнить Антону, что в воскресенье он приглашен к Персиянцевым на блины. В последнее время он стал таким рассеянным. Оно и неудивительно, ведь сейчас, когда близится к концу обучение, ему приходится все больше и больше времени тратить на занятия, да еще эта постоянная борьба за выживание, чтобы хоть как-то сводить концы с концами! Бедный Антон! Он так много работал, что, казалось, просто истаял весь и сделался еще неразговорчивее, чем раньше. Когда они поженятся, ей придется нанять хорошую кухарку, чтобы она его немного откормила. От этой мысли у нее мурашки побежали по коже. Хватит ли у них денег, чтобы нанять кухарку, или ей придется готовить самой? Что ж, с этим она справится.

Анна не могла дождаться, когда наконец покинет дворец Персиянцевых и начнет собственную жизнь. С Алиной у нее не осталось ничего общего. Княжну, после замужества ставшую графиней Персиянцевой, занимали исключительно туалеты, свежие сплетни и собственные болезни. Все чаще она винила свое плохое здоровье в том, что не могла забеременеть. Эта беда стала причиной частых размолвок между нею и графом Петром. Все чаще в замке были слышны напряженные, злые разговоры, и Анна стала по возможности избегать общества Алины и ее супруга.

В Прощеное воскресенье был накрыт праздничный стол. Проверив по просьбе Алины сервировку, Анна стала нервно прохаживаться у двери большой гостиной, чувствуя себя очень неловко из-за того, что Антон опаздывает. Когда объявили начало обеда, а он так и не появился, девушка начала волноваться. Обычно он не опаздывал, если было точно указано время, особенно на праздники. Антон должен был прийти еще час назад.

Алина тронула ее за руку.

— Извини, Анна, но нам придется начинать без Антона. Я не хочу заставлять остальных гостей ждать. Пусть уж лучше он позже как-нибудь незаметно присоединится к нам.

Пытаясь не выказать смущения, Анна кивнула. Она не представляла, что могло задержать Антона.

Обед, казалось, длился целую вечность. Она не стала есть блины, хрустящие и дымящиеся, которые ей передавали в складках накрахмаленной салфетки. Она не пила вино и почти не притронулась к пломбиру со сливками и засахаренными фруктами.

Обрывки застольного разговора долетали до ушей Анны, но тут же уносились прочь, не задерживаясь в ее голове. Она делала вид, что вежливо слушает, радуясь тому, что Евгений сидит за другим концом стола и ей не нужно терпеть его рядом с собой. Одна мысль не покидала ее: Антон не пришел. Наверное, что-то случилось…

Обед закончился, гости разошлись, и Анна отправилась в свою комнату. Антон так и не появился и не прислал никакой весточки.

Она провела беспокойную ночь. Мысль о том, что когда-нибудь она может потерять Антона, до сих пор не приходила ей в голову. Долгая жизнь без него будет бессмысленной. Это будет даже не жизнь, а лишь пустое существование. Но утром, когда она еще лежала в кровати, горничная Феня принесла письмо от Антона, и Анна почувствовала такое облегчение, что на глаза навернулись слезы. Она торопливо разорвала конверт и с удивлением прочитала записку дважды. Та явно была написана в спешке, и в ней говорилось, что он не смог прийти, потому что задержался на лекции, и встретится с ней вечером. Больше ни слова.

С каждым часом раздражение Анны росло. К нему примешивалось чувство стыда за невоспитанность жениха — самый тяжкий грех среди дворян. Весь день она боялась попасться на глаза кому-нибудь из семьи и почти не выходила из своей комнаты. Слава Богу, граф Евгений не искал ее общества.

Когда вечером Антон наконец пришел, она уже не могла скрывать раздражение. Выслушав его извинения, Анна сердито спросила:

— А почему ты не мог уйти с этой лекции вовремя, Антон? Что там было такого важного? И разве нельзя было прислать мне хотя бы записку, что не придешь?

— Это была лекция не по медицине, Анна. И я не захотел об этом писать, потому что у меня были на то причины. — Антон взял ее за руку. — Прости, что я расстроил тебя, дорогая. Поверь, если бы я мог послать тебе записку, я это сделал бы. Но эта встреча организовалась неожиданно, на квартире, и я никак не мог сообщить тебе о ней.

— Какая встреча? На чьей квартире?

Антон немного помолчал, а потом негромко произнес:

— Один мой знакомый, тоже студент-медик, входит в группу нигилистов. Я сходил на их встречу просто из любопытства.

Анна отступила от него на шаг.

— Ты хочешь сказать, что пошел на какую-то дурацкую встречу, подверг нас обоих опасности и заставил меня сгорать от стыда просто потому, что тебе было любопытно?

— Во-первых, тебе, Анна, ничего не угрожает. Ты даже не знала об этой встрече, поэтому никакого отношения к ней иметь не можешь.

— Ты прекрасно знаешь, на что способны полиция и охранка. Они все проверяют, и ты из-за своего любопытства можешь оказаться в Сибири.

— Что тебя больше беспокоит — то, что мне, возможно, грозит опасность, или то, что из-за меня ты попала в неловкое положение перед Персиянцевыми?

Почувствовав укол, Анна чуть не задохнулась от возмущения.

— А что плохого в хороших манерах? — выпалила она. — Вчера мне пришлось краснеть и за тебя, и за себя!

— Не знал, что ты рабыня условностей. Признаю, я поступил нехорошо, не предупредив хозяев, но в тех обстоятельствах это сделать было физически невозможно. Неужели в твоем окружении подобное упущение считается непростительным?

— Значит, чтобы пойти на встречу, у тебя время было, а чтобы написать мне записку — не нашлось.

— Анна, я пришел не для того, чтобы ссориться. Наверняка потом, когда у тебя будет время подумать, ты поймешь, насколько все это несущественно.

— Ты даже не извинишься перед ними за свой проступок?

— Как раз собираюсь это сделать. Что бы ты обо мне ни думала, меня научили хорошим манерам.

— Твой сарказм здесь неуместен, Антон.

— Это не сарказм, просто ты обостренно на все реагируешь.

— Что с тобой, Антон? Я не узнаю тебя.

— Возможно, нам стоит ненадолго расстаться, Анна. Тебе нужно время, чтобы успокоиться.

Коротко кивнув, Антон вышел из комнаты.

По телу Анны прошла неприятная дрожь. Как искусно он перекрутил разговор, заставив ее защищаться! Оказывается, у ее доброго и ласкового Антона есть склонность к упрямству. Будущее уже не казалось ей таким безмятежным, как прежде.

Следующий час Анна провела у себя в комнате. Она не хотела видеть, как он будет извиняться перед графьями. Девушка представила себе, как те с изысканной вежливостью станут ему отвечать, отчего он еще больше уверится, что ни в чем не виноват. Как же она разозлилась!

Нужно было выйти из этой спальни, найти какую-нибудь пустую комнату (во дворце было множество изящных гостиных) и посидеть в мягком уютном кресле. В голове ее роилось слишком много мыслей, и их нужно было привести в порядок.

Она осторожно приоткрыла дверь и прислушалась. Если повезет, она не встретит ни Алины, ни ее мужа. В коридоре было тихо. Анна ступила на пушистую ковровую дорожку, тихонько прошла по коридору, свернула за голубой гостиной и оказалась у входа в покои Евгения. Когда она проходила мимо золоченой двери, та неожиданно распахнулась и в коридор вышел граф.

— Анна! Какая приятная неожиданность! — воскликнул он. — Весь день вас не видел. Где вы прятались? — И вдруг добавил: — Вы прелестно выглядите.

В алом парчовом шлафроке с кушаком он казался совсем молодым. Приглушенный свет подчеркивал мягкие черты обаятельного лица.

— Спасибо, — пробормотала Анна и хотела пройти мимо, но Евгений преградил ей путь и пристально посмотрел в глаза.

— Вы, кажется, взволнованы, Анна. Что стряслось, моя дорогая? — Он взял ее под локоть. — Позвольте, я вам помогу. Быть может, зайдете ко мне?

Тон его был мягким и заботливым, а голос будто ласкал — идеальное сочетание для того, кто нуждается в утешении. Прикосновение его было удивительно теплым. «Почему Антон не такой? Евгений всегда находит нужные слова, а они мне сейчас так нужны!»

За углом открылась дверь. Анна обернулась, ее платье зашуршало. Свет из комнаты Евгения стелился золотым ковром у нее под ногами.

— Входите, Анна. Бокал коньяка — это именно то, что вам сейчас нужно.

Не стоит его бояться. Да и вообще, глупо бояться всего на свете. Что плохого в том, чтобы принять доброту другого человека?

Коньяк она пила впервые в жизни. Внутри у нее точно разгорелся пожар, и огонь разлился по всему телу, перетекая в руки, ноги, губы. От него запылало все ее туго стянутое тканью тело. Это пламя рвалось наружу, обволакивало, нестерпимо жгло. Она и представить себе не могла, что способна чувствовать такое, так гореть. Она, такая серьезная и спокойная Анна! И кончики его пальцев у нее на коже — это прикосновение сводило ее с ума. Его губы словно растворили ее в себе. В объятиях Евгения она потеряла разум. Обезумела. Нет, это была не она. Это не она сейчас бросилась на кровать, срывая с себя тесную одежду, извиваясь рядом с этим мужчиной. Ею овладел демон, он вознес ее на заоблачную вершину, а потом словно отпустил туго натянутую пружину, вызвав мгновенный и странный прорыв. Внутри нее точно произошло извержение вулкана, как будто высвободилась некая могучая сила, и это ощущение было таким мощным, что она вскрикнула. Да, она закричала, но потом ее охватил такой стыд, что она не смогла заставить себя повернуться к Евгению лицом. В темноте она собрала свою одежду и убежала.

Неужели один бокал коньяка сотворил с ней такое? О нет. Это она, Анна, позволила этому случиться. Собственное тело, ее слабое, охваченное огнем тело предало ее. Но как такое могло произойти с ней, воспитанной молодой женщиной, которая всего каких-то пару часов назад корила своего жениха за мелочный проступок? Да еще с таким негодованием! Теперь она падшая женщина. Ее жизнь погублена, и погублена человеком, которого она всегда остерегалась и не любила.

В течение следующих двух дней она не выходила из своей комнаты, сказавшись нездоровой, и послала Антону письмо с просьбой какое-то время не навещать ее. Хуже того — она не хотела видеть Евгения. Назавтра он должен был уезжать, но она не могла себя заставить встретиться с ним. Анна не любила его и сгорала от горького стыда. Она потеряла власть над собой и не сомневалась, что мысли ее были такими громкими, что любой, кто окажется с ней рядом, услышит их и узнает о ее страшном грехе.

Антон догадается. Все поймет по ее лицу. И после такого его любовь растает, в этом не может быть сомнений. Что же делать? Теперь она не может выйти замуж за Антона. Всю жизнь она была честной, иначе просто не смогла бы жить. Жить! О боже, теперь ей придется жить, как эти жалкие старухи-приживальщицы, которые тенью ходят по комнатам дворца, раболепно заглядывая в глаза хозяевам.

Нет, этого она не вынесет! Ее грех должен остаться тайной. Всю жизнь ей предстоит расплачиваться за минутную слабость. Она любила Антона и не хотела сделать ему больно. Эта тайна станет ее мукой, ее расплатой за ошибку — и сделает ее лучшей женой. Ну конечно! Свадьба состоится, и Антон ни о чем не узнает.

Это был лучший из возможных выходов.

Тошнота подступила неожиданно. Сначала Анна решила, что вчера вечером съела слишком много пирога с рыбой. Его слабо пропеченная корочка оказалась тяжеловатой для желудка, сказала она себе. Но на следующее утро приступ повторился. И на следующее тоже. В очередной раз она уже не смогла найти объяснения тошноте. Ужас червем-паразитом проскользнул в самое сердце. Алина сочувствовала ее недомоганию и присылала с Феней ромашковый чай. Анна не знала, к кому обратиться, прекрасно понимая, что никому открыться не сможет. И это было хуже всего, ибо слова покаяния, подступая к горлу, застревали там и, невысказанные, отступали обратно. О том, чтобы рассказать Алине, не могло быть и речи. За признанием последовал бы позор и изгнание из дворца, а идти ей было некуда. Панический страх захлестнул Анну. Оставалась лишь крохотная надежда — признаться во всем Антону, молить его о прощении и, забыв о достоинстве, просить его жениться на ней. Она приняла бы любые условия.

Но где сыскать храбрости, чтобы осмелиться посмотреть Антону в глаза? Чтобы увидеть, как его лицо исказится от боли или, того хуже, от отвращения. Но перед ней встал выбор: либо проглотить гордость и сделать так, чтобы о том, что с ней случилось, знал только Антон, либо порвать с ним, и тогда весь мир узнает о ее позоре. Подобное казалось немыслимым.

Решено, сегодня она откроется Антону. Больше ждать нет сил. Им нужно будет пожениться сразу. Обучение его уже почти закончено, и скоро он получит диплом. Анна не знала, как будет говорить с ним, какие доводы приведет в оправдание. Было бы нечестно возлагать вину на него, сказав, что в тот вечер он сделал ей больно и она нашла утешение в объятиях графа.

Но Антон не стал ее расспрашивать. Ей не пришлось говорить, с кем она была. Он знал. Он лишь спросил, уехал ли граф Евгений в Париж. Анна не думала, что когда-нибудь сможет снова заплакать. Ей казалось, что глаза ее высохли навсегда, но сейчас слезы все же подступили. Изо всех сил стараясь оставаться спокойной, она объясняла, что это было ошибкой, клялась, что такого больше никогда не произойдет, и уверяла, что она готова сделать все, о чем он ее попросит. Она клялась, что не помнит подробностей той ночи. Но она помнила. Она помнила жар всепоглощающей страсти, необоримое, бесстыдное желание отдаться чужой воле. Экстаз.

— Антон, — сказала она, — я не прошу у тебя прощения, потому что знаю, что не достойна его, и я не могу заставить тебя поверить в то, что ждала только тебя все это время. Я лишь прошу не наказывать меня сомнением, которое будет преследовать меня всю жизнь.

Антон посмотрел на нее. Две больших слезы выкатились из ее глаз и оставили блестящие дорожки на щеках. Давящая боль стиснула ее грудь.

— Антон, я бы все отдала, чтобы ты не страдал из-за меня. Я люблю тебя. Только тебя! И всегда буду любить.

Он не ответил. Анна приблизилась к нему и робко потянулась к его плечу, но он отошел на шаг и сложил руки на груди.

— Пожалуйста, не прикасайся ко мне! Мне нужно подумать.

Он махнул рукой, как будто отгоняя ее, и вышел из комнаты.

Поженились они тихо, без обычного для таких мероприятий веселья и без гостей. Графиня Алина была разочарована.

— Что с тобой, Аня? Неужели тебе не хочется надеть подвенечное платье, фату, пойти к алтарю под пение церковного хора?

А когда Анна сказала, что в этот счастливый день хочет видеть только своего мужа, Алина и вовсе обиделась.

— Поступай как знаешь, — бросила она, надув губки.

Антон никогда не обсуждал с Анной их тайну. Однажды она попыталась заговорить с ним об этом, но он тут же помрачнел и замкнулся в себе. Он запретил ей снова поднимать эту тему, и она повиновалась.

Она дала себе клятву, что будет верной и преданной женой, отражением своего мужа. Когда родился мальчик, она назвала его Сергеем. С замиранием сердца Анна ждала, как поведет себя Антон, когда увидит ребенка в первый раз. Он повел себя как гордый отец, и ее страхи развеялись.

Понадобилось десять лет, чтобы они с Антоном снова сблизились. Это случилось после рождения их собственного ребенка — пухленькой розовой малышки. Имя выбрал отец — Надежда. И Анна поняла, почему он принял такое решение, ведь именно надежда им была нужнее всего. Он называл девочку Надей, своим счастьем и благословением.

За эти десять лет Антон не только отслужил положенный срок в армии, но и обзавелся собственной практикой с кабинетом на берегу Мойки. Граф Петр благодаря своему влиянию действительно добился того, чтобы Антона оставили в столице, и более того — сделал его своим семейным врачом. Когда Анна стала возражать, потому что ей не хотелось иметь ничего общего с Персиянцевыми, Антон заметил, что лишний доход им не помешает, да и времени семья графа будет занимать у него не так уж много.

После рождения в августе 1889 года долгожданного сына, графа Алексея, Алина стала меньше беспокоиться о своем здоровье. И Анна понимала, что дальнейшие попытки отвратить мужа от этой семьи вызовут подозрение, что ее до сих не оставил в покое граф Евгений, который теперь постоянно жил в Париже, а если и наведывался в Санкт-Петербург, то только в обществе своей жены-француженки.

В мае 1896 года, через четыре месяца после рождения Нади, Ефимовы оказались в Москве, куда отправились с Персиянцевыми на коронацию Николая II, отец которого, Александр III, неожиданно скончался от нефрита в 1894 году.

Анна, нянчившая дочку, взяла с собой обоих детей. Десятилетнему Сергею торжественный проезд императорской четы по Тверской улице показался скучным, и он не мог дождаться, когда его поведут на Ходынское поле, что на окраине Москвы. Там было устроено множество развлечений для детей.

И вот 18 мая, спустя четыре дня после коронации, Анна планировала оставить Надю с няней в «Метрополе»[4] и отвезти Сергея на Ходынку. Но вечером 17-го, когда они собирались в Большой театр, где давали «Жизнь за царя» Глинки, Алина, в роскошном, сверкающем алмазами и рубинами наряде, сказала Анне:

— Не понимаю тебя, Аня. Зачем тебе везти Сережу на Ходынку? Наш конюх сегодня утром проезжал мимо и рассказал Петру, что там уже собрались сотни тысяч крестьян. Они сидят вокруг костров, спят прямо на земле и не отходят от ларьков и лавок, где завтра должны даром раздавать пиво. Стоит ли туда везти ребенка? Пусть он играет с Алешей, а мы с тобой завтра лучше по магазинам пройдемся. Люблю смотреть, как Москва пытается тягаться с нами по части мод!

Анна колебалась. Она редко обещала что-нибудь Сергею, но, когда обещала, делала все, чтобы сдержать слово.

— Не знаю, Алина, — неуверенно произнесла она. — Я уже рассказала Сереже о пряниках, которые там будут раздавать. Он их так любит! Еще ему очень хочется посмотреть на ручных медведей и потешников. Я не хочу его расстроить.

Алина пожала плечами.

— Поступай как знаешь, но я не понимаю, почему его не может свозить Антон?

Спорить с очевидным Анна не стала, но и признаться графине, что старается пореже просить Антона делать что-либо для Сережи, тоже не могла.

Но тут в комнату вошел сам Антон. Он услышал последние слова Персиянцевой и с удивлением повернулся к жене.

— Конечно, поезжай с Алиной. Я и не знал, что ты хотела свозить Сережу на Ходынку. Я с радостью возьму его.

Потом Анна долго не могла забыть бледное, мокрое от слез лицо сына, когда он вернулся с отцом с Ходынского поля. Нижняя губа его дрожала, когда он стал рассказывать, что увидел там: огромная толпа ринулась к ларькам за бесплатным угощением, и в давке погибли сотни людей.

— Мама, там так кричали! Там была кровь! — сказал он в конце и заплакал.

Антон погладил мальчика по взъерошенной голове и сказал Анне:

— Кто-то в толпе пустил слух, что всем не хватит даровых кружек с пивом. Из-за этого народ заволновался. Мы еле успели убежать.

Когда Сережа немного успокоился, он, подумав, спросил мать:

— Мама, люди такие бедные, что убивают друг друга из-за железных кружек?

Анна навсегда запомнила этот простой вопрос сына, в котором явно отразились прогрессирующие болезни страны.

Теперь, девять лет спустя, сидя в спальне дочери и все еще слыша выстрелы на Невском проспекте, Анна с болью в сердце думала, что теперь и Надя увидела своими глазами, как на улицах убивают людей. Бедная девочка, лишь во сне ее испуганное личико расслабилось. Как это страшно, думала Анна. Как ужасно, что оба ее ребенка — Сергей на Ходынском поле в Москве, а Надя здесь, в Петербурге, — стали невольными свидетелями жестокости и смерти.

Глава 5

Воспоминания Нади о детстве были яркими, но обрывочными. Семья ее жила в нескольких кварталах от Невского проспекта в съемной квартире, в которую можно было попасть через большую арку, ведущую с улицы во внутренний двор дома. Просторные комнаты с высокими потолками и деревянными полами были заполнены кожаными диванами и зачехленными креслами. В семейном кабинете стоял неистребимый запах невыделанной кожи и книг, и вся стена над диваном была увешана широкими вышитыми крестиком картинами, которые делала мать Нади, слушая, как дети зубрят уроки. Сколько Надя помнила мать, та всегда была занята рутинной домашней работой, решала какие-то вопросы своих друзей или помогала пациентам мужа. Она постоянно волновалась, согласятся ли ростовщики отсрочить выплаты по кредитам еще на месяц и хватит ли у них денег, чтобы заплатить за жилье.

Пока мать была жива, Надя думала, что ей никогда не придется заглядывать в календарь, потому что, чем ближе был конец месяца, тем напряженнее становились плечи матери, тем явственнее проступали морщины на ее лице.

Часть квартиры была отведена под рабочий кабинет отца Нади — Антона Степановича. Там всегда пахло йодом, камфарой и карболовым мылом (он настаивал на том, чтобы уборщица ежедневно протирала пол и плинтусы). По отношению к больным, которых он принимал здесь, отец был неизменно добр и отзывчив. Надя помнила его, тощего и суетливого, помнила, как он постоянно метался в своем медицинском кабинете между столом для обследования больных и бюро, заставленным склянками и тюбиками с лекарствами.

Его приемная вечно была полна пациентов, причем у некоторых даже не было денег, чтобы заплатить. «Я не могу кому-то помогать, а кому-то отказывать, — отвечал он на частые упреки жены. — Все, кому нужна помощь, могут обращаться ко мне. Пока мы сводим концы с концами, я буду их лечить, и, если они не могут заплатить, я все равно буду награжден, только как-нибудь иначе».

О том, как именно он будет вознагражден, отец не распространялся, и Анна продолжала настаивать: «Из всех семей докторов, которые я знаю, мы — самая бедная». На это Антон Степанович лишь молча пожимал плечами, и тогда Надя понимала, насколько глубока пропасть между ее семьей и теми, кого называют привилегированным классом.

Несколько лет после рокового Кровавого воскресенья Надю преследовали ночные кошмары, и все они были связаны с той убитой женщиной, которую она увидела на заснеженной мостовой в луже крови. Девочка просыпалась среди ночи и плакала в подушку.

Сергей, ее брат, комната которого находилась рядом, вытирал ей щеки и убаюкивал у себя на руках. Удобно устроившись у него на груди, Надя всегда успокаивалась. Хоть она и не была похожа на брата внешне (у него глаза были серые, у нее — карие, волосы его отливали светло-песочным оттенком, а ее — каштановым), он был ей ближе, чем родители, и к нему она шла с порезанным пальцем или поломанной куклой, не сомневаясь в том, что он поможет. Анна считала, что возня с детьми только портит их, и с младенчества приучала Надю к самостоятельности. Тот случай в Кровавое воскресенье, когда девочка сама ушла из дома, был первым проявлением ее независимости. «Отношения в семье должны основываться на взаимном доверии и уважении, Надя, и ты должна поступать так, чтобы мы не перестали доверять тебе», — поучала ее мать.

Надя очень старалась не потерять доверия, и самой большой радостью для нее было услышать от матери похвалу, что, впрочем, случалось довольно редко. Строгой и замкнутой Анне часто было не до нее, поэтому Надя за советом и поддержкой обращалась к брату. Сергей всегда находил время для сестры, и, когда он уехал учиться на медицинский факультет знаменитого Казанского университета, Надя почувствовала себя одиноко. В редкие минуты нежности Анна обнимала дочь и говорила, что, если бы Сережа остался в Петербурге, ему пришлось бы учиться в военно-медицинской академии, после которой нужно какое-то время отслужить где придется.

— Мы с твоим отцом расстались бы больше чем на четыре года, если бы граф Персиянцев не помог ему остаться в городе после окончания учебы.

— Но ведь папа может попросить графа Персиянцева помочь и Сереже остаться, — заметила Надя с детской рассудительностью.

Анна резко отпустила дочь, отошла в другой конец комнаты и тихо сказала:

— Нет, Наденька. Он не сделает этого.

В голосе матери звучала печаль, и Надя инстинктивно поняла, что эта тема закрыта.

Когда ей было двенадцать, Сергей приехал домой на Рождество, и Надя не могла дождаться, когда он отведет ее на Адмиралтейскую площадь, чтобы покататься на санках. Идти туда самой мама ей не разрешала. Она была на этой площади раньше, осенью, когда Нева замерзла, как раз в тот день, когда начали строить горку. Стоя у основания, Надя задрала голову, чтобы увидеть верх. Это была даже не горка, а настоящая гора, высотой с трехэтажный дом. У девочки даже голова закружилась. Рабочие просверлили в промерзлой земле отверстия, вставили в них шесты и залили в углубления воду. В считанные минуты вода замерзла и намертво скрепила шесты. Потом на крутой скат положили блоки льда и для гладкости полили их сверху водой.

В день приезда, прямо с утра, Сергей отвел ее на площадь. Вместе они поднялись с санками по ступенькам на горку. Наверху Надя повернулась к брату.

— Сережа, давай я спущусь одна. А ты смотри сверху.

Но Сергей был непреклонен.

— Еще чего! Я не хочу смотреть, как ты будешь ломать себе шею. Ты что, спятила? Это же опасно!

— Я уже не маленькая, — твердо возразила Надя и покраснела, заметив улыбки стоящих рядом взрослых.

— Вообще-то, она права!

Голос раздался сзади. Надя быстро повернулась и увидела крепкого улыбающегося юношу, который хлопнул брата по плечу. Сергей просиял.

— Вадька, ты? Откуда ты взялся? Вот здорово!

Молодые люди пожали друг другу руки, потом Сергей повернулся к Наде:

— Это мой друг по университету, Вадим Разумов. Он учится на юридическом. А это моя сестренка Надя.

Важно пожав Надину руку в варежке, Вадим повернулся к Сергею.

— Ну так что, Сережка, разрешишь ей спуститься самой? Она выглядит совсем взрослой.

Тот заколебался.

— Надя, что же ты мне раньше не сказала, что хочешь спуститься сама? Я бы свои санки захватил. Поехал бы за тобой на всякий случай.

— Если тебе так будет спокойнее, можешь взять мои, — вызвался Вадим. — А я спущусь после. Или еще лучше — давай спустимся вместе!

Не дожидаясь ответа Сергея, Надя уселась на свои санки, но брат остановил ее.

— Когда едешь вниз сама, лучше лежать на животе. Так удобнее и безопаснее — если кто-нибудь в тебя врежется, меньше падать придется.

Не сказав ни слова, Надя легла на санки, и ее вытолкнули на спуск. Она понеслась вниз с такой скоростью, что даже зажмурилась на секунду от страха. Примерно посередине спуск делался не таким крутым и постепенно переходил в длинную ледовую дорожку. Открыв глаза, Надя обрадовалась успеху и повернулась, чтобы посмотреть назад. Это было ошибкой. Санки все еще скользили с большой скоростью, но ее движение этому помешало, и в следующий миг Надя перевернулась. Она так на себя разозлилась, что чуть не расплакалась. Друг брата решит, что она глупый ребенок.

— Ты цела, Надя?

Над ней нависло встревоженное лицо Сергея. Решив, что они не должны увидеть ее слез, она молча сглотнула и кивнула головой.

— Тут перевернуться не страшно, а вон там, — Вадим указал на вершину горки, — это была бы другая история. — Он улыбнулся. — Но с самой сложной частью ты справилась на отлично. Санки просто немного наклонились, когда ты повернулась, вот и все.

Вадим не стал насмехаться над ней, и Надя посмотрела на него с благодарностью. Светло-карие глаза парня блеснули, и она тотчас забыла о своем позорном падении. Какой добрый, приятный человек!

После того дня она не видела Вадима много лет, но теплое чувство сохранилось в ее сердце.

Училась Надя хорошо, однако благодарить за это стоило не врожденные способности, а прилежание и упорство. Она была мечтателем. Свободное время Надя часто проводила за сборниками стихотворений и даже сама пробовала сочинять. Длительных дружеских отношений с одногодками она не заводила, предпочитая ветрености одноклассниц постоянство брата. С ним она могла делиться тем, что никогда не стала бы рассказывать матери.

Анна не любила говорить о себе, и Надя не расспрашивала мать о ее молодости. Ей было известно, что та жила с княгиней Алиной во дворце Персиянцевых, пока не вышла замуж за ее отца, но Надя не видела ничего странного в том, что мать редко навещает княгиню и не посещает дворцовые балы. Она просто не могла представить свою усталую, стареющую мать плавно движущейся в танце. Нет, такое совершенно невозможно! Поэтому Надя не встречалась с княгиней Алиной и не бывала во дворце Персиянцева.

Вечером 25 января 1912 года, когда Наде исполнилось шестнадцать лет, в ее жизни случилось знаменательное событие. Отец был вызван к графу Персиянцеву и впервые взял ее с собой.

Это был Татьянин день, когда по всей стране устраиваются праздники в честь Татьян[5]. Когда пришел вызов из дворца, дома были только Антон Степанович и Надя. Анна ушла к соседям, а Сергей веселился на студенческом балу.

Взяв свой медицинский чемоданчик, Антон Степанович посмотрел на дочь, уютно примостившуюся на диване с книжкой. «Как быстро она превратилась в настоящую красавицу, — подумал он с любовью. — Какая фигурка, а какие глаза!»

Он остановился.

— Пойдешь со мной, Наденька? — сказал отец, улыбаясь. — Ты ведь хотела увидеть дворец Персиянцевых.

Надя убрала за ухо тяжелую прядь темно-каштановых волос. Глаза ее засияли.

— Конечно, папа!

— Хорошо. Ночь сейчас светлая, и я с удовольствием с тобой прогуляюсь. Идем, дочка, книги оставь на потом. Оденься потеплее. Я подожду.

На улице было очень холодно, на черном небе бледно светила луна. Но даже зимней ночью Надя любила свой город, эту Северную Венецию с ее ста одним островом, мостами и лабиринтом каналов, соединяющих могучую Неву с притоками, Мойкой и Фонтанкой. Ее романтическое восприятие Санкт-Петербурга являлось причиной одного из немногих разногласий с братом, ибо Сергей относился к своему родному городу иначе. «Что красивого в этой Мойке? — однажды спросил он. — Сейчас ее называют не Мойка, а Помойка».

Однако Надя не разделяла его мнения, особенно в такую праздничную ночь, как эта. У нее над головой на золотом куполе Исаакиевского собора отражалось серебряное свечение луны. Говорят, что на сооружение этого собора ушло четыреста килограммов золота. Надя посмотрела на величественное строение, как бы возвышающееся над повседневностью и вспомнила рассказ брата о том, что за время работ по золочению его купола шестьдесят человек умерли в мучениях, отравившись испарениями ртути. И снова она подумала о том, насколько разделены миры богатых и бедных.

Погруженная в эти мысли, Надя не заметила приближающуюся тройку. Антон Степанович схватил ее за руку и рванул на себя.

— Осторожно, Надя!

Мимо них промчалась блестящая крашеная повозка, запряженная вороными лошадьми. Провожая ее взглядом, Надя заметила сидящих в ней офицера в форме Преображенского полка Его Величества и женщину в собольей шубе и прозрачной шали, под которой сверкала диадема.

— Хватит ворон ловить, Надя! Смотри под ноги, ты только что чуть в сугроб не провалилась. О чем ты так задумалась?

— Папа, а царь знает, как живут простые рабочие люди? Я подумала — он когда-нибудь видел настоящие лачуги или там, где он проезжает, строят бутафорские деревни, какие Потемкин якобы делал для Екатерины Великой?

Несколько секунд Антон Степанович молчал. Потом покачал головой.

— Это я виноват в том, что вы с Сергеем думаете об этом. Нужно быть сдержаннее во взглядах. Не забывай, что любые крупные реформы правительство должно сначала очень тщательно продумать и разработать.

— А чем тогда занимаются министры, папа?

— Я уверен, что они делают все, что в их силах. А мы, люди среднего достатка, делаем все, что в наших силах, чтобы помогать тем, кто страдает. Знаешь, в таком подходе есть свой скрытый смысл. Это все равно что собирать копейки. Копеечка к копеечке, глядишь — и рубль в кармане. Подумай об этом.

Надю это не удовлетворило.

— Папа, — задумчиво произнесла она, — если что-то не переменится в скором времени, у нас начнется революция. Так Сережа недавно мне сказал.

— Думай, что говоришь, Надя! Сегодня луна неяркая, попробуй заметь полицейского в черной форме. Я бы очень не хотел, чтобы тебя услышали.

Они подошли к широким ступеням лестницы парадного входа во дворец Персиянцевых. Граф Петр был важным чиновником в царском министерстве образования, а при Александре III слыл закоренелым реакционером. Его единственный сын, которому теперь было двадцать два, служил в Лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку. И отец, и мать его, бывшая княгиня Полтавина, души в нем не чаяли.

Страдающая ипохондрией графиня часто приглашала к себе доктора Ефимова. Но дома он редко говорил о своих пациентах-аристократах. А когда все же говорил, неизменно качал головой и бормотал: «Если мать во всем потакает сыну, а отец горой стоит за неограниченную власть царя, какого человека они воспитают?»

Во дворце, у которого они остановились, ярко горели окна. Важный лакей в ливрее, белых чулках и туфлях с пряжками открывал большую парадную дверь гостям в военной форме и их блистательным спутницам в горностаях и соболях.

Надя нерешительно ступила на первую ступеньку, но отец взял ее за руку.

— Для нас есть другая дверь, Наденька. Нам сюда!

Они зашли за угол дома, и Надя увидела другую, гораздо менее внушительных размеров дверь.

— Это черный ход?

— Это у нас черный ход предназначается только для слуг, но в больших домах, таких как этот, есть много дверей.

— Понятно. Мы недостаточно хороши, чтобы входить через парадную дверь, потому что у тебя нет золотых эполет на плечах, а я не в шелковом платье. Ведь правда, папа? Хотя ты врач и нужен им, чтобы лечить их болезни. Меня от этого тошнит. Я не пойду. Иди туда один!

— Не глупи, Надя. Ты не можешь оставаться здесь на морозе, пока я буду внутри.

Дверь отворилась, и Антон Степанович за руку повел недовольную дочь в дом. На пороге их встретила старая няня в белом накрахмаленном переднике. Всплеснув руками, она запричитала:

— Пресвятая Дева, как хорошо, что вы так быстро пришли, Антон Степанович. Их светлость — благослови, Господи, ее нежное сердечко, — уходя в приемные покои, строго-настрого приказали мне дежурить в его комнате. Да разве его, соколика, удержишь? Он отказывается лежать и рвется на бал. Что мне с ним делать?

— Не волнуйтесь, Аграфена Егоровна. Давайте сначала посмотрим, что с ним, — успокаивающим тоном произнес Антон Степанович, следуя за женщиной через анфиладу полутемных комнат. Когда дошли до закрытой двери, Антон Степанович повернулся к Наде.

— Жди здесь, пока я не выйду.

Надя кивнула, и отец с няней Персиянцевых исчез в соседней комнате. Дверь за ними быстро закрылась, но Надя успела заметить горящий в камине огонь, а в зеркале — отражение окутанной тенью фигуры высокого человека.

Она побродила немного и вскоре оказалась у двери графского кабинета. Паркетный пол из темных и светлых пород дерева был почти весь покрыт мягкими персидскими коврами, но в просветах между ними Надя рассмотрела изящный цветочный орнамент. На полке мраморного камина стояли тонкой работы бронзовые часы на малахитовой подставке. Несколько кожаных кресел были придвинуты к камину, но Надю больше всего привлек золоченый письменный стол с затейливым геометрическим узором из разноцветной древесины на крышке. Никогда Надя не видела такой красоты. На нем лежали стопки бумаг и несколько томов в кожаных переплетах. Надя наклонилась, чтобы прочитать названия. Сверху лежала книга «Отцы и дети». Сергей часто рассказывал ей об этом романе Тургенева, который вызвал такие ожесточенные споры, что писателю, говорят, пришлось уехать из страны. Под ней лежала «За и против» Вольтера. Эту поэму Надя однажды прочитала — вопреки запретам матери. В самом низу были «Записки из подполья» Достоевского. Тот, кто читал эти книги, наверняка неглуп и должен знать, как живется бедным людям.

Неожиданно дверь кабинета отворилась. Надя стремительно развернулась. На пороге, в ореоле беспокойного каминного огня, появилась та самая фигура, которую она заметила в зеркале. Красивый молодой человек в красно-белой форме Лейб-Гусарского полка ступил в кабинет и подошел к ней.

— Вы, должно быть, Надя, дочь Антона Степановича?

Темные волосы молодого мужчины в тусклом свете отливали синевой. Из-под изогнутых бровей смотрели на удивление пронзительные серо-голубые немного раскосые глаза, что казалось несколько неуместным на лице оливкового оттенка. Сейчас эти глаза были устремлены на нее и поблескивали озорными огоньками.

Совершенно ошеломленная появлением этого красавца, словно сошедшего со страниц любовного романа, Надя в изумлении рассматривала гусара.

— Позвольте представиться: граф Алексей Персиянцев. Ваш отец собирает инструменты и сейчас выйдет. Как видите, рана пустяковая, так что он в два счета меня заштопал.

Алексей закатал рукав и показал перевязанное бинтом запястье.

— Глупейшая небрежность. Через пару дней буду как новенький.

Надя продолжала молча смотреть на него. В его глазах промелькнуло то ли любопытство, то ли удивление.

— Мы проглотили язык?

По-русски он говорил свободно, и это порядком удивило Надю, поскольку она полагала, что все аристократы считают ниже своего достоинства разговаривать на родном языке и общаются исключительно на французском. Неожиданно к ней вернулся дар речи.

— Я не глотала язык. Я просто удивилась, что вы так хорошо говорите по-русски.

— Ого! А вы не промах! Вы, кажется, не любите, когда говорят по-французски? Это задевает вашу русскую гордость?

Браня себя в уме за то, что так обомлела от этого графа (почему он произвел на нее такое впечатление, она не могла понять), Надя сказала:

— Да, мне, признаться, кажется довольно странным, что говорить на нашем родном языке считается немодным. Мы не должны стыдиться быть русскими.

Тут в кабинет вошел Антон Степанович со своим кожаным чемоданчиком в руке.

— Я вижу, вы уже познакомились с моей дочерью, граф.

Отец широко и, как показалось Наде, немного подобострастно улыбнулся. Странно, что она не замечала раньше, — отцовский чемоданчик совсем потерся и обветшал. Надя никогда не видела отца в роли… подчиненного, что ли, и это ее неприятно кольнуло.

Молодой граф усмехнулся.

— О да, Антон Степанович. У вашей дочери есть характер. За ней поди глаз да глаз нужен!

— Мы воспитывали дочь правдивой, — осторожно произнес Антон Степанович.

Граф кивнул.

— Похвальное качество. Мне нравятся женщины с характером. — Щелкнув каблуками так, что звякнули шпоры на сапогах, он поцеловал Наде руку. — Надеюсь, мы еще увидимся, мадемуазель.

Надя вспыхнула. Руки целовать принято замужним женщинам. Зачем граф это сделал, если знает, что она не замужем?

Антон Степанович бросил быстрый, пристальный взгляд на графа, потом взял дочь за руку и повел ее к выходу.

— Всего доброго, граф. Следите, чтобы рана была в чистоте. Я к вам через пару дней еще наведаюсь.

Выйдя на улицу, Надя раздраженно насупилась.

— Он смеялся надо мной, папа. Он и тебя, и меня на смех выставил! Ты в этом дворце был каким-то другим, совсем не таким, как мой папа. Почему? Я не понимаю.

— Кто тебе дал право так разговаривать со мной, Надежда? Это брат тебя научил такому? Я не потерплю неуважения от собственных детей!

— Прости, папа, я не хотела тебе грубить. Просто я не понимаю, почему ты должен входить через черный ход. Ты же не прислуга. Ты их врач. И это они должны относиться к тебе с особенным уважением.

— А почему ты думаешь, что они не уважают меня? Это Сергей вбил тебе в голову свои предрассудки против дворян? Я с ним поговорю об этом. В молодости я тоже считал, что в нашей стране очень легко добиться равенства. Но вскоре понял, что быстро поменять что-нибудь без кровопролития невозможно. А что касается Персиянцевых, то они мои пациенты, и я отношусь к ним так же, как ко всем остальным, кто обращается ко мне. Давай не будем ссориться. Граф случайно был ранен в запястье на фехтовальном поединке, и его мать чуть не лишилась чувств от вида крови. Я наложил ему шов, и больше нам не нужно о нем вспоминать.

Однако Надя не слышала отцовских слов примирения. Перед глазами у нее стоял этот холеный дворянин. Роскошь дворца заставила ее впервые в жизни почувствовать неловкость и растерянность. Ей не понравилось то, что она увидела, и все же из головы у нее не шла вся эта изысканная красота. Это воспоминание преследовало ее. А что касается молодого графа Алексея — она надеялась, что у нее появится шанс еще раз встретиться с ним. Надя собиралась доказать ему, что она вовсе не простодушная маленькая обывательница, какой он ее, очевидно, посчитал.

Глава 6

Несмотря на душевные волнения, Надя была рада, что провела тот вечер с отцом. Днем она его почти не видела. Разве что за обеденным столом, когда он по обыкновению рассказывал, как его засасывает бюрократическая трясина. Хотя отец никогда не критиковал правительство открыто, все в семье знали о той классовой несправедливости, которая царила в стране. В 1861 году Александр II отменил крепостное право, однако знать и богачи по-прежнему владели обширными землями. Для крестьян дарованная свобода почти ничего не изменила, ибо они все так же трудились за гроши и продолжали пребывать практически в рабском положении. Сбитые с толку свалившейся на них свободой, крестьяне знали лишь то, что жить стали еще беднее.

Да и у городских рабочих дела обстояли не намного лучше. Поэтому студенты, сами жившие в крайней нищете, стали подстрекать к бунту именно крестьян и рабочих, требуя от правительства реформ. В отсутствие родителей Надя слушала своего брата, который был старше ее на десять лет и в свои двадцать шесть уже прекрасно разбирался в жизни. Тощий и угловатый, с квадратным подбородком, светло-серыми глазами и копной непослушных песочных волос, он часто цитировал Маркса и Энгельса и посещал какие-то загадочные встречи, которые называл «беседами». На просьбы Нади он отвечал, что возьмет ее с собой, когда она подрастет.

Сергей пояснял, что в стране действует несколько групп активистов. Одна из них — социалисты-революционеры, или эсеры, которые работают с крестьянами. Именно они стали организаторами большинства политических убийств в начале века, и Наде они внушали страх.

Были еще социал-демократы, или эсдеки, последователи марксистской идеологии, которые верили, что революция должна начинаться в среде городских рабочих. Эсдеки разделились на две группы — большевики во главе с Лениным и меньшевики, лидером которых считался некто Плеханов. Ленин, насколько понимала Надя, хотел революции, в то время как меньшевики старались более гуманными методами перейти от самодержавия к демократии, тем самым подготовив почву для введения в стране социализма.

Для Нади все это было слишком сложно. Ей очень хотелось поступить в университет, расположенный на Васильевском острове, чтобы присоединиться к студентам, с которыми Сергей продолжал поддерживать отношения даже после того, как получил диплом и стал работать с отцом. Но шел 1912 год, и ей предстояло еще два года учиться в гимназии.

Надя, принципиальная и полная идеалов, подолгу обдумывала все, что Сергей рассказывал ей. Узнав, что Ленина в действительности зовут Владимир Ульянов, она тут же поинтересовалась у брата, для чего он сменил фамилию.

— Почему этому Ленину стыдно носить фамилию родителей? — спросила она.

Сергей пожал плечами.

— Похоже, сейчас это модно. В этом году стала выходить новая газета большевиков, называется «Правда». Так вот, один из ее главных редакторов — грузин, который называет себя Сталиным, хотя на самом деле его зовут Иосиф Джугашвили. Мне кажется, ему хочется, чтобы люди считали его человеком из стали, отсюда и псевдоним — Сталин. А почему Ульянов взял фамилию Ленин — кто знает?

Надя внимательно, но недоверчиво слушала брата, который постепенно стал относиться к ней по-отцовски. Сергей помогал Наде делать домашние задания, давая пояснения к тщательно отредактированным цензорами учебникам истории, и, зная пристрастие Нади к поэзии, нахваливал радикализм современных поэтов, произведения которых были проникнуты политическими идеями.

С недавних пор Надя полюбила, забравшись на диван с ногами и подложив под спину вышитые подушки, слушать горячие споры Сергея с одним из его друзей по университету.

— Рано или поздно дворянам, купцам и крестьянам — всем придется слиться в единую массу, — сказал Сергей как-то вечером, вскоре после того, как Надя побывала во дворце Персиянцевых. Он сидел в кабинете на дубовом стуле, уткнув локти в откидную крышку письменного стола, и внимательно смотрел на Якова Облевича, студента-химика, которого готовил к экзаменам. Надя, поджав ноги, устроилась в углу дивана в дальней части комнаты и внимательно прислушивалась.

— Да, и сейчас самое подходящее время, — согласился Яков, худой молодой человек с черными вьющимися волосами и близорукими глазами. Надя порой сомневалась, замечает ли он ее присутствие в комнате. Облевич снял пенсне, подышал на линзы и вытер их большим носовым платком. Потом, осторожно прищепив пенсне на переносицу, покосился на Сергея. — Сейчас только ретрограды продолжают думать, что общество может иметь такое же четкое классовое разграничение, как раньше.

Сергей кивнул и бросил взгляд на Надю. Лицо его оживилось, и он улыбнулся.

— Наденька, ты уверена, что хочешь слушать нашу скучную беседу? — Когда Надя кивнула, он какое-то время колебался, как будто размышляя, не прекратить ли разговор, но потом продолжил: — Мне на самом деле не важно, кто выполнит всю работу, эсеры или большевики, если будет достигнута конечная цель. Убийство Столыпина в прошлом сентябре стало огромным шагом вперед. Он был настоящей преградой на нашем пути.

Надя оторвала спину от подушки.

— Неужели не существует мирных способов заставить правительство проводить реформы? — спросила она.

Яков покосился на нее.

— Без насилия не бывает революции. Поверь, Надя, это устранение было необходимо.

— Устранение! Как ты можешь называть это таким сухим словом? — воскликнула Надя. — Почему бы не сказать прямо — убийство? Папа говорил, что Столыпин был хорошим премьер-министром и великим государственным деятелем, который мог бы предотвратить революцию.

— Вот именно. Он угрожал нашему делу.

— И в чем же именно состоит ваше дело?! — воскликнула Надя, потрясенная тем, что об убийстве Столыпина они говорили таким будничным тоном.

Молодые люди обменялись быстрыми взглядами. Потом Сергей глянул на сестру, встал из-за стола и подошел к ней. Сев рядом, он взял ее руку и нежно погладил.

— Надя, мне кажется, тебе еще рано об этом думать. Я отвечу тебе, но ты должна будешь сохранить это в тайне. Понимаешь, наша цель — уничтожение монархии и установление демократии, чтобы все, даже самые простые люди, имели право голоса.

— Зачем вам это? У нас можно было бы установить конституционную монархию, как в Англии. У них это работает. Чем мы хуже?

Сергей энергично помотал головой.

— Для нас уже слишком поздно, — сказал он и вдруг задумался. Но потом рот его искривился в усмешке, и он продолжил: — В учебниках не пишут о том, насколько слаб наш нынешний царь, или же о том, что его жена-немка полностью подчинена воли Распутина. Тот еще святой старец! Весь город говорит об оргиях, которые он устраивает, да о том, что он сует нос в правительственные дела. Царица ходит по его указке только потому, что он лечит ее сына, наследника трона. — Сергей встал и вернулся к столу. — Как видишь, Надя, мы не можем полагаться на наших царей или рассчитывать, что они будут подчиняться конституционному правительству. Наша Дума — классический пример руководящего органа, не имеющего реальной силы.

Надя пришла в смятение. Она подумала о мирной демонстрации 9 января 1905 года, о Кровавом воскресенье. Тот день она все еще отчетливо помнила и продолжала видеть его в страшных снах, о чем не раз рассказывала Сергею.

Охваченная противоречивыми чувствами, Надя быстро поднялась с дивана. Да, выходит, что без определенной доли насилия демократического правительства не создать. Как говорится, око за око, зуб за зуб. «Но не окажется ли это палкой о двух концах?» — подумала она.

Спустя несколько дней, когда Надя возвращалась из гимназии, рядом с ней остановилась санная повозка, сияющая боками из полированного черного дерева.

— Запрыгивайте, Надя. Подброшу вас домой, — весело крикнул ей сидевший в ней граф Алексей.

Первым ее порывом было отказаться, но искушение было слишком велико, и после секундного колебания она оперлась на протянутую руку и забралась в сани.

На этот раз граф был вполне любезен и настоял на том, чтобы свозить ее на небольшую экскурсию по своим любимым уголкам города. Его воодушевление было таким искренним и заразительным, что Надя слушала его как зачарованная, причем заворожили ее даже не слова, которые он произносил, а само звучание его голоса. Никогда раньше она не каталась в личных санях. Остатки чувства вины за то, что приняла предложение, развеялись от восторга, который девушка испытала, когда увидела, как прохожие останавливаются и с улыбкой провожают взглядом красивую пару в дорогих санях. Щеки ее горели от возбуждения и мороза, и хоть в простом пальто с подкладкой она чувствовала себя не очень уютно рядом с блестящим офицером, ее утешало то, что, по крайней мере, никто не видит неказистых валенок под заячьим покрывалом, которым были укрыты их ноги.

Неожиданно она почувствовала на лице теплое дыхание графа Алексея. Его внимание теперь переключилось на спутницу, он придвинулся к ней поближе и стал расспрашивать ее об учебе и увлечениях. Он был действительно превосходным слушателем, наделенным редким умением полностью сосредотачивать внимание на собеседнике, словно ничто его не занимало больше, чем то, что ему говорят. Он чувствовал, когда задать вопрос, когда поддержать… Надя была очарована.

За квартал до ее дома он приказал кучеру остановиться.

— Страшно представить, что подумает ваш отец, если узнает, что я похитил сегодня его дочь. Поэтому, чтобы у вас не было неприятностей, отсюда вам лучше пройтись пешком. — Граф улыбнулся. — Видите, не съел же я вас! Да, и я хочу попросить у вас прощение за свое легкомысленное поведение тогда, во дворце. Я просто был слегка раздражен тем, что из-за моей пустячной раны подняли такой шум, и, пожалуй, выплеснул свое раздражение на вас. Признаю, это было не очень галантно с моей стороны. Я прощен?

Надя неловко улыбнулась.

— Прощены.

Он взял ее руку, но на этот раз не поцеловал, а просто пожал.

В растерянности Надя медленно побрела домой по-зимнему тихой улицей, и охвативший ее восторг не тревожил ни один звук, лишь белый снег негромко поскрипывал под валенками. Позже вечером, увидев, что Сергей смотрит на нее так, словно заметил что-то необычное в ее лице, она решила не делиться с ним своей приятной тайной.

В последующие недели граф Алексей еще несколько раз встречал Надю по дороге домой и катал в санях. Никто из домашних, казалось, не обратил внимания на то, что иногда она стала возвращаться из гимназии позже. Но однажды Анна, вытирая руки после мытья посуды, сделала знак Наде следовать за ней в свою спальню.

Там она села в кресло и какое-то время молча смотрела на дочь. Под внимательным материнским взглядом у Нади зарделись щеки. Наконец Анна вздохнула и сказала:

— Лицо светится, в глазах искорки. Кто он? — Мать тепло улыбнулась, что бывало очень нечасто, и от этого ее лицо чудесным образом преобразилось.

Надя почувствовала, что щеки ее запылали еще сильнее, н руки вдруг сами по себе стали теребить складки платья.

Не дождавшись ответа, Анна продолжила:

— Это мальчик из твоего класса или из старших?[6]

Надя покачала головой. Анна вскинула брови.

— А кто же?

Какой-то странный загадочный инстинкт будто запечатал ее уста, и Надя не ответила. Анна подалась вперед.

— Ты стесняешься его?

— Нет! — вырвалось у Нади, прежде чем она успела подумать. — Конечно нет! Ничего такого, мама. Об этом не стоит и говорить. Просто меня пару раз подвез домой один офицер, с которым я познакомилась через своего друга, вот и все!

Ложь давалась ей с трудом, поэтому голос ее задрожал. Анна снова откинулась на спинку кресла и искоса посмотрела на дочь.

— Тогда почему ты так оправдываешься? Для меня, знаешь ли, естественно интересоваться твоей жизнью. Я ведь твоя мать! Когда-то я тоже была молодой… — Анна замолчала, как будто перед глазами у нее возникли какие-то образы из прошлого.

Надя ждала, ошеломленная тем, что ей приоткрылась такая сторона жизни матери, о существовании которой она и не подозревала. Наконец Анна вздохнула.

— Поступай, как считаешь нужным, Надя, только будь осторожна. Молись Господу, чтобы он направил тебя. Один необдуманный поступок — и, возможно, ты будешь жалеть о нем всю оставшуюся жизнь.

Надя пошла в свою комнату, пытаясь понять, что помешало ей сказать матери правду. Она никогда не слышала, чтобы мать говорила что-нибудь плохое о семье Персиянцевых, и все же какой-то внутренний голос настойчиво твердил ей, чтобы она не рассказывала о своих встречах с графом Алексеем.

Глава 7

Постепенно зима сменилась слякотной весной. А в пору цветения сирени и ароматного жасмина Надя влюбилась. Сани заменил легкий экипаж. Алексей пояснил, что не любит ездить на громоздких автомобилях, которыми недавно обзавелась его семья. Теперь, прежде чем отвезти ее домой, он доезжал до ближайшего парка или сада, и там они какое-то время гуляли.

Часто они бывали в Летнем саду, где скульптурные группы на мифологические сюжеты, выполненные итальянскими скульпторами восемнадцатого века, разжигали воображение и рождали целый мир фантазий. Дорожки, по которым они бродили, пролегли между высокими липами и неподрезанными вязами, между кустами сирени и зелеными газонами.

Однажды Надя и Алексей шли через один из таких нетронутых газонов, и вдруг он протянул ей руку. Когда граф нежно сжал ее ладонь, по венам девушки словно пробежало электричество. Лишь рука ее была заключена в его пальцах, но в этот миг она вдруг ощутила, каково это — быть в его объятиях, прижиматься к его груди. Она задержала дыхание, закрыла глаза, и неожиданно счастье захлестнуло ее волной, да так, что у нее закружилась голова и она перестала понимать, что он рассказывает ей о книге, которую недавно прочитал.

— Судя по книгам, которые лежат в вашем кабинете на столе, у вас разнообразные литературные вкусы.

— Каким книгам?

Надя перечислила три из них, которые видела в дворцовом кабинете. Алексей пожал плечами.

— Ах, эти! Люблю великих писателей. Они — голос совести, но, боюсь, что наш народ привычен к страданиям настолько, что сытая жизнь не сделает его счастливым. Люди находят успокоение в ожидании. Отними у них ожидание, дай бедным веру в себя — и они впадут в панику.

Надя расстроилась.

— Вы думаете, в нашей стране помочь угнетенным невозможно?

— Вовсе нет! Для них постоянно что-то делается. Я только хочу сказать, что идти на поводу у радикалов — это значит кликать беду. Абсолютные равенство и свобода не существуют в нашем мире.

Он опять взял Надю за руку и повел ее на узкую тропинку. Снова ощутив электрический импульс от его прикосновения, она последовала за ним. В романах, которые она читала, говорилось о сердечном трепете, о расцветающей любви, но никогда ей не встречалось описание того, что в эту минуту на самом деле происходило у нее в груди: этого томления, странного и одновременно невыразимо приятного, от которого становилось трудно дышать и дрожали руки.

Алексей нежно вел ее за собой.

— Меня всегда расстраивало, что наши встречи так коротки. Как бы мне хотелось…

Он замолчал, оставив предложение недосказанным.

— Хотелось чего? — подхватила Надежда.

— Свозить вас как-нибудь в «Аркадию». Это такое заведение… Мы могли бы там пообедать и провести весь вечер вместе.

Надя в изумлении остановилась.

— Алексей! Я ни за что не пойду туда! Это же то место, где собирается всякое отребье и поют цыгане. Я слышала, как брат говорил о нем со своим знакомым. Приличные незамужние женщины туда не ходят.

— Там, конечно, не дворец, но это единственное известное мне место, где можно не бояться, что нас потревожат. Там никто не станет вас искать.

Искушение было велико, но Надя не поддавалась.

— В первый раз с тех пор, как мы познакомились, я смогу побыть с вами наедине, — продолжал настаивать он. — И не волнуйтесь, никто вас там не увидит — я сниму отдельный номер.

От мысли об уединении с Алексеем у Нади приятно сжалось сердце. Безусловно, она может доверять этому чудесному человеку, с которым за последние пять месяцев провела так много часов и который за все это время ни разу не повел себя неподобающе. Он так часто брал Надины руки в свои, так нежно сжимал ее пальцы — верный признак того, что она ему нравится. К тому же она так много хотела ему сказать, но у них все не хватало времени, чтобы облечь свои чувства в слова.

И все же скандально известное заведение повергало ее в ужас. Как же она пойдет туда? И как объяснить дома, что она задержится допоздна? Внутренний голос продолжал сварливо нашептывать предостережения, не желая умолкать.

— Мне тоже очень хотелось бы проводить с вами больше времени, но я не могу пойти туда. Вдруг меня все же кто-нибудь увидит, что тогда?

Направляясь к забору с затейливой решеткой из кованого железа, они зашли за угол и чуть не столкнулись с Сергеем. Все трое остановились. Эта сцена, продлившаяся всего несколько мгновений, навсегда врезалась в память Нади: с одной стороны высокий темноволосый аристократ в безукоризненной военной форме, спокойный и уверенный в себе; с другой — с подозрением рассматривающий его Сергей, ниже ростом, тощий, в неказистом сером костюме; и между ними она, ни жива ни мертва от страха и стыда, переводит взгляд с одного на другого. Наконец к Наде вернулся дар речи.

— Граф, позвольте представить вам моего брата Сергея.

— Я счастлив снова встретить вашего брата, Надя. Однажды мы уже виделись. Много лет назад.

Вежливый поклон и приятная улыбка графа были встречены Сергеем с открытой враждебностью. Он натянуто поклонился и с явной неохотой пожал протянутую руку. Потом повернулся к сестре.

— Мама знает, что ты сегодня будешь поздно?

— Она никогда не ругала меня за опоздания. Думаю, и сегодня не станет.

Уже произнеся эти слова, Надя поняла, что выдала себя с головой.

Сергей пристально посмотрел на нее, потом взял ее за руку и коротко кивнул Алексею.

— Я провожу сестру домой. Уже поздно, и ей пора возвращаться.

— Меня ждет экипаж. Я с удовольствием подвезу вас.

У Сергея дернулась щека.

— Спасибо, но мы прекрасно дойдем пешком. Наш дом совсем недалеко… Что, я не сомневаюсь, вам уже известно.

Алексей поклонился и повернулся к Наде. От волнения она даже дышать перестала. «Пожалуйста, пожалуйста, только не выдавай меня еще больше!» — отчаянно думала Надя, но Алексей в самой изысканной манере пожал ей руку и произнес:

— Был рад встретить вас сегодня, Надя. Передавайте привет вашему батюшке.

Но вместо того, чтобы вести домой, брат затащил ее в укромный уголок сада и принялся распекать за то, что она не оправдала доверия семьи и предала их принципы. И чем больше он говорил, тем злее были его слова. Слушая его, Надя подумала, что, в сущности, не совершила ничего настолько ужасного, что могло бы вызвать у брата такую неистовую реакцию.

— Не вижу ничего зазорного в том, что встретилась с графом посреди белого дня, Сережа! А касательно его титула — он же не виноват, что родился в такой семье! И вообще, я не понимаю, из-за чего ты на меня взъелся. Я не считаю, что обманула доверие семьи. В конце концов, папа ведь — семейный врач графа. А сам граф, если хочешь знать, очень либерален в своих взглядах.

— Не будь наивной, Надя. Как аристократ — при всем том, что он имеет, — может быть либералом? Если ты считаешь, что нет ничего зазорного в том, что ты встречаешься с этим графом, почему ты скрываешь это от семьи?

Услышав вопрос, на который сама не находила ответа, Надя с вызовом вздернула подбородок.

— Потому что не хочу слышать подобных обвинений, вот почему! А насчет графа Алексея ты ошибаешься. Как раз сегодня он предложил мне сопровождать его на встречу прогрессивных поэтов.

— Знаю я этих интеллектуалов! — брезгливо бросил Сергей. — Они живут в своем утопическом мире и пишут стишки, которые никуда не ведут. Все это нужно только для тех, кто хочет убежать от действительности.

— Почему ты такой злой, Сергей? И что ты сделал для мира, чтобы так говорить о людях, которых почти не знаешь?

— Да знаю я их прекрасно. Все они — витающие в облаках глупцы! А я, к твоему сведению, занимаюсь делом поважнее. — Сергей резко замолчал, испугавшись, что раскрывает собственные тайны.

— Чем, например? — заинтересовалась Надя.

— Например, помогаю писать и печатать листовки для народа, знакомлю рабочих с трудами Маркса, хожу на подпольные собрания и нахожу людей для нашей работы. Я вхожу в группу деятелей, а не мечтателей.

Надя отпрянула от него, позабыв, что минуту назад сама находилась в роли обвиняемой, и впилась взглядом в его глаза.

— Надеюсь, папа не знает об этом. Ты заметил, каким мнительным он стал в последнее время? А вот мне это интересно. Но я надеюсь, что ты будешь осторожен, Сережа. Если власти что-то узнают, тебя могут арестовать.

— Не беспокойся. У нас прекрасная сеть агентов. Я надежно защищен. Нам пока приходится прятаться, но скоро, очень скоро социалисты возьмут верх, и тогда мы посмотрим, что запоет твой граф.

Он схватил ее за руку.

— Зачем он, по-твоему, встречается с тобой? Если ты боишься рассказать родителям об этих ваших тайных встречах, почему он не отведет тебя к себе и не представит своим? Ты думаешь, у него действительно серьезные намерения по отношению к тебе, девушке из простой семьи?

Много лет спустя Надя поняла, что именно тогда Сергей допустил главную ошибку. Но откуда ему было знать, что он затронул потаенные, невысказанные сомнения, уже давно терзавшие ее, и что, растеребив эти думы, вызвал у нее жгучее желание их развеять.

Той ночью, мечась в постели, Надя думала о предложении Алексея сходить в «Аркадию». Если раньше у нее и были сомнения, то теперь она твердо решила принять приглашение с единственной целью — доказать не только Сергею, но в первую очередь себе, что брат ошибался.

Назавтра с самого утра она написала Алексею записку, в которой говорилось, что она передумала и с радостью проведет с ним вечер в клубе.

Все последующие беспокойные годы Надю не оставляли воспоминания о том безграничном, искреннем счастье, которое она испытала в ту ночь.

Даже много лет спустя она качала головой, вспоминая, как просто оказалось незаметно выскользнуть из дома. Странно, до чего отчетливо сохранила ее память какие-то подробности той ночи, хотя другие, как она ни старалась воскресить их, упрямо ускользали от нее.

Например, Наде с трудом вспоминался ужин с родителями. Мать тогда выглядела бледнее обычного; отец же, как всегда, ворчал в ответ на любые ее слова. Надя выбрала день, когда Сергей должен был поздно вернуться домой из исследовательского института, где в то время проводил все больше и больше времени. К еде она почти не притронулась — знала, что в клубе ее ждет великолепный ужин. Вернувшись в свою комнату, она дождалась, пока родители, закончив уборку и почитав на ночь, легли спать, а потом тихонько вышла из дому. Единственное, о чем жалела девушка, так это то, что не решилась надеть подходящий случаю выходной наряд — белое батистовое платье с широким поясом, который выгодно подчеркивал ее талию. Зная свою честность, она боялась, что не смогла бы объяснить свой нарядный вид, если бы кто-нибудь заметил ее выходящей из дома.

Вместо этого она надела зеленое хлопковое платье с кружевным воротником, а роскошные волосы завязала в узел сзади. Результатом Надя осталась довольна, ибо ей удалось превратить гимназистку с косичками в очень даже привлекательную молодую женщину.

Встретиться с графом она должна была у решетчатого забора Летнего сада. Направляясь к условленному месту, Надя заметила, что этой славной белой ночью на улице она не одна. Тут и там неторопливо прогуливались пары, и до нее долетали их негромкие голоса. На углу она остановилась и в волнении ухватилась за железную решетку, боясь, что ее может узнать кто-нибудь из прохожих.

Нежный воздух летней ночи уже начал оказывать на Надю свое колдовское воздействие. Еще несколько мгновений — и вот уже они с Алексеем несутся в экипаже к клубу.

Ее капризная память не сохранила нескольких следующих минут. Быть может, эта мудрая плутовка захотела отделаться от ощущения неловкости, которое охватило Надю, когда они вошли в клуб. Ей сразу же показалось, будто она оделась совсем не так, как было нужно, и что на нее все смотрят, отчего ей захотелось как можно скорее попасть в отдельный номер, который обещал снять Алексей.

Оказавшись внутри просторного салона, Надя замерла с широко раскрытыми глазами. Приглушенный свет, красная бархатная мебель, прекрасно сочетающаяся с золотистыми парчовыми портьерами с кисточками и кружевными занавесками. Это была комната не просто для принятия пищи. Диваны с мягкими подушками и кресла уютно расположились у стены, убранной бордовым бархатом. Однако Алексей увлек ее в противоположную сторону комнаты, где стоял стол с роскошной скатертью, сервированный сверкающим фарфором и серебряными приборами на двоих.

Яства, которые подавали им на этом поистине эпикурейском ужине, настолько запомнились ей, что даже через много лет она чувствовала их вкус. Они ели белужью икру, намазанную на маленькие тонкие кусочки белого хлеба, и пили подчеркивающее ее вкус шампанское из тяжелых хрустальных бокалов. Пальцы Нади дрожали, когда она бралась за холодную граненую ножку. Она любила тонкий вкус красной лососевой икры, которую ела дома, намазывая на толстые куски ржаного хлеба с маслом, но эти крошечные жемчужины, растворяясь в шипучей сладости вина, давали ни с чем не сравнимое удовольствие. Копченый гусь с острыми пряностями и мороженое с заварным кремом на десерт также были для нее невиданными деликатесами, о которых Надя только читала в книгах да журналах.

Когда с едой покончили, Алексей расстегнул доломан и сыто откинулся на спинку кресла. Его шея открылась, он почему-то стал казаться очень ранимым, и Надя с трудом поборола охватившее ее желание нежно поцеловать ямку между его ключицами. По ее венам разлилось тепло. Воздух в комнате сделался шелковым, а где-то там, за толстыми стенами заплакала цыганская скрипка.

Надя прислушалась к музыке, не решаясь смотреть на Алексея. Она не могла поверить, что это действительно происходит с ней. Этот молодой мужчина показал ей мир, который без него она никогда не увидела бы, — чарующий мир красоты, который волновал чувства и уносил разум в другие измерения, где не существовало ничего обыденного и мещанского.

Когда надрывная цыганская песня сменилась венским вальсом, Алексей стремительно поднял ее за руки с кресла, крепко обнял и закружил по комнате. Хотя рост у нее был средний, она, казалось, идеально подходила под его высокую фигуру.

— Вы изумительно танцуете, Надя! — восторженно произнес Алексей. — Так легко следуете за мной. Интересно, кто вас научил?

Комплимент был Наде приятен, и она улыбнулась.

— Сергей. Я танцевала только с ним.

— Вы что же, никогда не танцевали ни с кем другим?

В голосе его слышалось неподдельное удивление, и Надя вспыхнула: ей не хотелось напоминать ему о своей юности или признаваться, что она до сих пор ни разу не была на балу.

— Сергей — лучший танцор из всех, кого я знала, — сказала она и торопливо прибавила: — То есть до того, как встретила вас.

Алексей прищурился и крепче взял девушку за талию.

— Вы о нем так часто говорите. Если бы он не был вашим братом, я начал бы ревновать.

Он кружил ее все быстрее и быстрее, и наконец Надя в изнеможении, еле держась на ногах, прижалась к его плечу и смущенно засмеялась.

— Никогда раньше так быстро не танцевала, — задыхаясь, промолвила она. Его теплые губы коснулись ее шеи, и в тот самый миг дыхание Нади замерло от огня, охватившего все ее тело.

И ночь превратилась в сплав музыки и слов, в поэму чувств, в бархатные прикосновения и трепет. Сомнение, продлившееся не больше доли мгновения, растаяло вместе с чувством стыда — оттого, что они приближались к тяжелому занавесу в конце комнаты, который скрывал то, что Надя поначалу приняла за окно. В действительности же это был альков с мягким диваном. Сброшенные одежды, темнота, мягкая перина — все это перестало иметь значение, расплылось, ушло куда-то в сторону, и она отдалась мягким, неспешным ласкам.

Его нежность и сдержанность, неторопливость в проявлении страсти успокоили ее страхи и одновременно разожгли в ней огонь. Время остановилось. Это был сон, но в то же время не сон, последовательное единение ощущений, которые текли спокойным ручьем, потом замирали и перед мигом наивысшего блаженства стремительно превратились в бушующий поток, захлестывающий с головой. И в тот миг эту центростремительную силу ничто на земле, никакая власть не смогла бы укротить.

Настолько мощным был рвущийся наружу порыв, настолько мучительным было томление, что боль, возникшая, когда освобождение наконец наступило, стала желанным избавлением от невыносимой тяжести.

И Надя, вырванная из серых будней повседневной жизни, брошенная в мир роскоши, обласканная вниманием и заботой, поднялась к самым вершинам мира фантазий, в котором любовь и покорность судьбе исключают сомнения и здравый смысл.

Перейдя рубикон, она могла лишь дивиться своему везению, ведь ее выбрал такой замечательный мужчина. И несмотря на события последующих лет, она никогда не жалела об этой их первой ночи.

Когда ее везли домой, Надя смотрела на проплывающие мимо пустынные улицы сквозь полуприкрытые веки. В объятиях Алексея, расслабленная после пережитого удовлетворения, она не говорила, боясь, что слова могут разрушить окружающий их хрупкий мир.

На этот раз Алексей высадил Надю ближе к дому, чем обычно.

— Дальше я ехать не могу. Все хорошо, моя голубка? — прошептал он, целуя обе ее руки.

Она кивнула и улыбнулась. Алексей мягко сжал ее пальцы.

— Когда я увижу тебя снова?

— Как только смогу опять улизнуть из дому.

Ее комната была полна летних ароматов. Надя, с наслаждением растянувшись под покрывалом, закрыла глаза и улыбнулась. Ее охватило необычайное возбуждение. Алексей вел себя как истинно благородный человек, кем несомненно и являлся. И это она соблазнила его, она, сама страсть, пробудившееся в ней женское начало. Осознание того, что она обладает такой властью над этим утонченным и красивым аристократом, кружило голову. Он любил ее, и они обещали друг другу всегда быть вместе.

В последующие дни и недели Надя стала гораздо реже заниматься уроками, чтобы освободить время для свиданий с Алексеем. Слава Богу, удовлетворительные оценки она могла получать без особого труда. Теперь девушка вела двойную жизнь, и уже почти не могла скрывать переполнявшее ее счастье. Она понимала, что, пока не окончит гимназию, никаких планов строить нельзя. Ее тайна придавала остроты повседневной жизни и вместе с тем наполняла скукой часы, проведенные без Алексея. Надя начала писать полные страстных чувств стихотворения, которые прятала у себя в письменном столе, и старалась избегать пытливых взглядов матери.

А через несколько месяцев она узнала, что мать умирает.

Глава 8

Ранняя осень сменила летние месяцы, и быстро наступившая зима накинула на улицы города покрывало из свежего снега. До российской столицы доносились отголоски бед, происходивших в Европе, но Надя не задумывалась о них. Ее связь с Алексеем продолжалась. Когда для вечерних отлучек находить объяснения стало трудно, на смену свиданиям в клубе пришли встречи днем. Ей было проще сказать родителям, что в какой-то из дней она придет из гимназии попозже, чем видеть хмурые, подозрительные глаза Сергея или слышать материнские вздохи и встречать ее настороженные взгляды. Лишь однажды мать попыталась расспросить ее. «Я не хочу, чтобы потом ты о чем-либо жалела, Наденька», — сказала она с таким печальным видом, что Надя тут же принялась неистово отрицать, что вообще с кем-то встречается. Это была ее тайна, и она решила, что ни с кем не будет ею делиться. Ничто не должно вторгнуться в ее счастливый мир.

Алексей нашел способ приводить ее к себе в фамильный дом, когда не было опасности, что их кто-нибудь побеспокоит. Она уже не испытывала стыда оттого, что ей приходилось незаметно прошмыгивать во дворец через черный ход. На это время слуги предусмотрительно удалялись, и Надя, проникнув во дворец, со всех ног бежала по коридору к его покоям.

Все Алешины комнаты она изучила до мельчайших деталей. В его кабинете было много редких старинных книг в кожаных переплетах. Некоторые стояли на полках застекленных шкафов, другие лежали на пристенных столиках и на письменном столе. Там же на серебряном подносе стоял массивный хрустальный графин, наполовину заполненный рубиновой жидкостью, и два суженных кверху бокала.

В соседней спальне его кровать была скрыта парчовым балдахином, остальную же часть комнаты заполонили семейные фотографии, мягкие кресла, изящные шкафы и тумбы из карельской березы. Каждый раз, переступая порог его комнат, Надя чувствовала волшебство этих мест. Когда дверь бесшумно закрывалась за ней, она представляла себя графиней Персиянцевой.

Сомнения относительно серьезности их отношений исчезали, стоило Наде увидеть графа, но снова охватывали ее, когда она возвращалась к унылой домашней жизни. О чем думал Алексей? Каким видел их будущее? Да, она еще не окончила гимназию, но ничто не мешало им вместе строить планы… Если, конечно, у него в планах вообще была их совместная жизнь. Нет, нельзя позволять себе такие предательские мысли по отношению к человеку, который повторяет снова и снова, как она нужна ему! Он был настойчивым и словоохотливым любовником и постоянно твердил, используя безграничный запас ласковых русских слов, как сильно он ее любит.

В тот день Надя увидела ожидающий ее экипаж Алексея на обычном месте, у Летнего сада. Кучер вежливо приветствовал ее, и ей вдруг стало радостно оттого, что об их отношениях никто не знает. Она подумала, что стала опытнее и искушеннее девиц из аристократических семей, которых держат во дворцах под неусыпным надзором.

Если вначале у нее и было чувство стыда из-за потерянной невинности, оно исчезло, как только она представила себя передовой женщиной, преданной защитницей бедных, каковой намеревалась стать, закончив учебу. Надя постоянно думала о том, как увязать между собой две важные цели: стать настоящим социалистом и выйти замуж за родовитого аристократа, принятого при дворе. Но с искренним юношеским оптимизмом она верила, что будущее само о себе позаботится.

В этот день Алексей ждал ее у себя в спальне. Когда он стремительно, как и полагается пылкому влюбленному, вышел ей навстречу, все ее сомнения будто рукой сняло. Он был в золотистом смокинге с атласным кушаком и стегаными лацканами и синих брюках. Шею его украшал аккуратно повязанный широкий белый галстук из шелка. Глаза его светились от радости.

— Наденька!

Он сгреб ее в охапку, зарылся лицом в ее волосы, потянув за бант, распустил косу.

— Какая же ты красивая, моя голубка! Огромные глаза, нежные черты лица… Ты прекрасна. Я скучал по тебе так, что и представить себе не можешь! — Алексей поцеловал ее в ключицу, отчего у нее мурашки пошли по спине. Когда он легко подхватил ее и понес к кровати, у Нади закружилась голова.

— Алеша, Алешенька, я люблю тебя! — услышала она свой голос, чувствуя, как ее захлестывает волна желания, и жаждая выбросить из головы всякое воспоминание о том, что она — Надя Ефимова, гимназистка из простой мещанской семьи. Нет! Теперь она графиня Персиянцева, жена Алексея! Она имеет право на его кровать с вышитыми покрывалами и атласным одеялом и на сами обитые шелком стены этого дворца! Она решилась наконец получить ответ на мучавший ее вопрос, но пока что с головой отдалась страсти. Она наслаждалась властью над ним, тем, что в единении тел граф дрожал и молил ее о ласке горячими мужскими словами.

А после он обнял ее, и она прижалась к его мускулистой груди, чувствуя на губах соленые капельки его пота и ощущая терпкий запах его кожи.

Как же ей хотелось, чтобы хрупкая идиллия этого дня никогда не закончилась! Но часы на каминной полке изящными бронзовыми стрелками неуклонно отсчитывали минуты, и незаметно пришло время расставания. Сердце ее сжалось. Оно всегда сжималось, когда они расставались. Но, не успев выйти из дворца, она уже думала о следующей встрече.

Мать встретила ее у двери. В последнее время Анне стало трудно ходить. Она спотыкалась о ступеньки порога, как будто у нее не хватало сил поднять ногу, и натыкалась на мебель, из-за чего руки и ноги ее были все время в синяках. Надя приписывала неуклюжесть матери ее возрасту.

— Надя, мне нужна твоя помощь. Нужно замесить тесто. Ты же знаешь, сегодня у Матрены выходной. Почему-то всегда, когда ты нужна мне, тебя никогда нет дома.

Мать никогда не была сварливой, и Надя внимательно посмотрела на нее. Вокруг глаз Анны пролегли фиолетовые круги, сквозь прозрачную кожу на висках было отчетливо видно пульсацию вен. Надя обняла мать.

— Мамочка, прости меня! Извини, что я опоздала! Если б я знала, что ты готовишь тесто, пришла бы пораньше.

Анна погладила Надю по спине и вздохнула.

— Что-то в последнее время я совсем слаба стала. Может, весной съезжу в деревню на пару деньков да отдохну немного. — Она обхватила лицо дочери ладонями и пристально всмотрелась в него. Надя почувствовала, как груба кожа матери, как холодны ее пальцы, и не смогла вынести испытующий взгляд ее потускневших глаз.

— Наденька, наш мир здесь, в этом доме. Но мне жаль, что твои мечты не сбудутся. Идем.

Надя испуганно замерла, но мать больше ничего не сказала.

Через неделю, придя домой, Надя увидела мать лежащей па кожаном диване в кабинете. Та дрожала всем телом. Бросив учебники на стол, Надя опустилась рядом с ней на колени.

— Мама! Что случилось? Ты заболела? Где папа? Что же ты не попросила Матрену принести одеяло или хотя бы горячего чаю? Ты простудилась? Ты простудилась, да?

Глаза Анны были наполовину закрыты, а когда она попыталась говорить, горло ее исторгло хрип.

— Матрена пошла к мяснику… Папу вызвали к графине… Наденька, приведи его… Поскорее… Беги во дворец и позови его!

— Конечно, мама, я мигом!

Набросив на мать покрывало, Надя выбежала из дома. Сквозь тревогу проступила радость от незапланированной встречи с Алексеем. Однако это чувство принесло с собой ощущение вины, и ей стало невыносимо стыдно. Анна никогда не беспокоила отца, когда он был на важном вызове, а в особенности — во дворце Персиянцевых. Должно быть, ей действительно очень плохо.

Глава 9

Надя постучала в дверь черного хода, ставшую такой знакомой за последние несколько месяцев. Няня Алексея открыла дверь и посмотрела на нее поверх очков в металлической оправе.

— А, дочь нашего доброго доктора. Что привело вас сюда?

От ее скрипучего голоса Надю бросило в дрожь. Прежде чем она успела ответить, в двери за женщиной показался Алексей. Если он и был удивлен ее неожиданным появлением, то виду не подал.

— Входите, сударыня, — произнес он с вежливо-формальной улыбкой. — Няня, на улице сыро, не будем забывать о манерах!

О, как прекрасно было бы, если бы он проявил радость, хоть чуть-чуть. Повел бы бровью или сделал какой-нибудь необдуманный жест. Ей так нужна была его теплота. Но… Умение скрывать чувства — неотъемлемая часть благородного воспитания. Бросив на него быстрый взгляд (задержать его на лице Алексея она не осмелилась), Надя глубоко вздохнула.

— Моей маме очень плохо. Я пришла позвать отца. Он здесь?

Алексей покачал головой.

— Антон Степанович ушел около часа назад. Мы чем-то можем помочь вашей матери?

Старая няня схватила Надю за плечи и развернула ее к двери с неожиданным проворством.

— Он сказал мне, что пойдет на Невский проспект купить конфет, а потом к Александро-Невской Лавре, чтобы погулять по кладбищу и отдохнуть душой, как он выразился. Поторопись, девочка, он может быть еще на Невском в магазине.

Алексей протиснулся мимо няни.

— Мой экипаж у парадного входа. Садитесь, я велю кучеру, чтобы отвез вас, куда скажете. — Тут он понизил голос и добавил: — Я поехал бы с тобой, но боюсь, как бы не пошли разговоры, да и своим объяснять придется. Удачи, голубка!

Сказав несколько слов кучеру, Алексей отошел и отвесил девушке формальный поклон.

В экипаже у Нади вдруг закружилась голова, и она вцепилась в подлокотники сиденья. Кучер, когда возил ее, всегда выглядел скромно, но сейчас на нем красовался красный плащ с капюшоном и такого же цвета треуголка, отделанная золотой тесьмой и мехом. В таком роскошном экипаже Надя чувствовала себя крайне неуютно. Ах, если бы Алексей смог поехать с нею! Он сказал, что ему пришлось бы объясняться дома. Это ей было непонятно. Что плохого в том, чтобы помочь дочери их врача найти отца, когда случилась беда? Она почувствовала себя одиноко и испугалась.

На Невском проспекте она обежала несколько кондитерских, заглянула даже в Aux Gourmets, самый дорогой кондитерский магазин в городе, хотя сомневалась, что нашла бы отца там. У огромного универмага «Гостиный двор» она попросила кучера остановиться и обошла весь первый этаж.

Надя поняла, что тратит время попусту. Вернувшись в экипаж, она велела кучеру как можно скорее ехать к кладбищу в конце Невского проспекта. Оказавшись там, девушка уже не сомневалась, что быстро найдет отца. Здесь рядом были похоронены его любимые композиторы — Чайковский, Римский-Корсаков, и отец часто ходил сюда, когда ему хотелось, как он говорил, отдохнуть от жизненной суеты. Пройдя через ворота, Надя побежала по широкой дороге. Ветер что-то нашептывал ее сердцу, тянул за собой с упорством любознательного ребенка, который дергает за руку мать, чтобы задать очередной вопрос. Беспокойный ветер волновался. Он метался, завывал и прятался в трещинах старых надгробных камней, отчего девушке представилось, будто у него огромные пустые глаза-озера, в которые попадают души всех похороненных здесь. Эта часть кладбища ей не нравилась, и Наде вдруг захотелось, чтобы сейчас с ней рядом оказался Сергей и помог найти отца.

То, что отец рядом, она почувствовала еще до того, как увидела его.

Он сидел с опущенной головой и, уперев руки в колени, рассматривал что-то на земле. Серое суконное пальто висело на нем свободно, словно было на несколько размеров больше, чем нужно. Он был без шапки.

— Папа!

Отец поднял голову и посмотрел на Надю без всякого удивления, как будто знал, что она придет.

— Папа, я повсюду тебя ищу! Маме плохо… Я думаю, совсем плохо, потому что она послала меня за тобой к Персиянцевым. Они сказали, что ты можешь быть здесь. Граф Алексей настоял, чтобы я взяла экипаж, он ждет нас у ворот.

Она знала, что родители всегда относились друг к другу с любовью и заботой, но сейчас отец почему-то медлил, как будто не желая терять ни секунды одиночества. Если бы он знал, как выглядела мама…

— Папа, скорее. Мама одна, а я и так уже долго хожу. — Она недовольно нахмурила брови. — Папа, прошу тебя, скорее!

Наконец, очнувшись от странного оцепенения, Антон Степанович похлопал Надю по плечу и поспешил за ней к выходу. Когда экипаж выехал на их улицу, Надя вдруг поняла, что отец не удивился, узнав о состоянии матери. Она пристально посмотрела на него.

— Папа, ты знал, что мама заболела? Что с ней?

Покивав головой, будто в ответ на какие-то свои мысли, он отвернулся. Надя с трудом расслышала его слова:

— Да, я знал. Но я не ожидал, что все произойдет так быстро. Наденька, доченька, у твоей матери лейкемия. В острой форме, и медицина не может ей помочь. — Он шмыгнул носом и вытер его большим платком.

Надя вздрогнула. Что он хотел этим сказать? Неужели… Надя побоялась закончить мысль.

Испуганная Матрена встретила их в дверях. Эта всегда веселая и улыбчивая сельская девушка помогала им по хозяйству, выполняла различные поручения. Страх в ее глазах еще больше встревожил Надю. Отодвинув ее в сторону, она бросилась в кабинет.

Анна лежала с закрытыми глазами, дыхание ее было поверхностным и прерывистым, будто она спала. Антон Степанович присел рядом с ней и открыл свой медицинский чемоданчик, велев Наде выйти. Через несколько минут он появился из комнаты, по его щекам текли слезы. Надя никогда не видела, чтобы отец плакал, и его печальное лицо потрясло ее.

— Наденька, ступай к матери, она хочет тебя видеть.

Надя бросилась в кабинет. Анна с трудом повернула голову.

— Подойди поближе, Наденька, силы совсем покинули меня… Мне трудно говорить.

Надя упала на колени и обняла мать за плечи.

— Мамочка, ты скоро поправишься, я знаю. Папа поможет тебе.

Анна покачала головой.

— Нет, Наденька. Твой отец сделал все, что мог. Пришло мое время, и я не знаю, сколько еще мне осталось, но не горюй обо мне. Я ухожу с миром… Ни о чем не жалея… Ты уже выросла и сможешь вместо меня заботиться об отце. Он хороший человек. Честный… Постарайся сделать так, чтобы он не убивался слишком… Пока не вернулся Сережа, я хочу тебе кое-что сказать.

Анна беспокойно заерзала на диване, как будто собирая последние силы, и продолжила твердым голосом:

— Наденька, дорогая, я знаю твою тайну. Материнское сердце не обманешь. Не знаю, кого ты любишь… Но подозреваю. Я не осуждаю тебя, но, если у вас не дойдет до свадьбы, выходи замуж за другого. Замужней женщине прощаются многие грехи, а если разлука для тебя будет слишком тягостной, храни свою прежнюю любовь у себя в сердце тайно. Я удивила тебя? Мы, женщины, должны приспосабливаться к этой жизни, чтобы не лишиться рассудка, даже если для этого приходится лгать. Однажды я совершила глупый поступок… Давно… И потом всю жизнь отказывалась по-настоящему любить. Теперь я об этом жалею, Надя. Может быть, это ничего и не изменило бы в моей жизни, но я, во всяком случае, осталась бы честна перед собой и тогда, возможно… — Не закончив, Анна погладила Надю по волосам. — Ты сильная. Я не боюсь за тебя.

«Какие тонкие и прозрачные у нее руки», — вдруг подумала Надя, когда мать подтянула одеяло себе под горло.

— Я знаю, Сергей забил тебе голову своими идеями о равенстве и свободе, — продолжила Анна, — но послушай меня, Наденька. Нам этой свободы ждать еще не один десяток лет. И любовь к ней тоже относится, даже если он и не понимает этого. Падшую женщину не жалуют в нашем обществе, но самое страшное — это перестать уважать себя… — Голос Анны превратился в шепот. — Знай свое место, но не взлетай слишком высоко. Тогда падать будет не так больно… Скоро меня не станет, доченька. Похороните меня в Александро-Невской лавре. Где-нибудь под липами…

Задыхаясь от слез, Надя выбежала из комнаты и позвала отца. Антон Степанович поспешил к Анне и закрыл за собой дверь.

Уйдя в свою комнату, Надя опустилась на кровать. Она была потрясена. Мать умирала, и смысл ее слов медленно открывался ей. Мама знала о ее отношениях с Алексеем. Знала и не осуждала. Напротив, она даже посоветовала ей ради сохранения чести выйти замуж за кого-нибудь другого. Значит, мама тоже сомневается насчет их общего будущего. Но она не знает Алексея так, как знает его Надя. И все же сомнение вновь проснулось в ней. Что же мать пыталась ей сказать?

Надя растерялась. Выйти замуж без любви она не могла, тем более после того, как была близка с тем, кого любила всем сердцем. То, что было наивысшим наслаждением, станет унижением. Может быть, можно любить двух мужчин одновременно? По-разному? Нет, Надя на такое не способна. Ее любовь слишком сильна, слишком чиста и не знает компромиссов. В ее сердце есть место только для одного человека. К тому же их с Алексеем брак — лишь вопрос времени, по-другому и быть не может.

Анна прожила еще два дня. Перед смертью она позвала дочь, но, когда Надя пришла, мать уже не могла говорить. Пытаясь приподнять голову, она смотрела в глаза дочери, отчаянно силясь что-то передать ей. Наконец она медленно подняла белую дрожащую руку и указала на верхнюю полку книжного шкафа. Но это усилие оказалось слишком большим для нее, и она упала на подушку. Дрожащие веки закрылись. Не догадываясь о том, что мать хотела сообщить, Надя придвинула к шкафу табуретку, встала на нее и протянула руку к указанной полке. Порывшись в старых пыльных журналах, она нащупала книгу в мягком кожаном переплете. На обложке был язычок с латунной застежкой. Надя снова поводила рукой по полке, но ключа не нашла.

Девушка отнесла книгу в свою комнату и долго на нее смотрела. Это дневник матери. Конечно, дневник. Она видела много таких книжек в канцелярских магазинах. И теперь умирающая мать хочет, чтобы она прочитала его. Но застежка была закрыта, и Надя не могла решиться разрезать кожаный язычок. Какой-то внутренний барьер не давал ей испортить старую вещь. Она долго крутила книжку в руках, не зная, как поступить. Почему бы не признать: на самом деле ей просто неприятна мысль о том, чтобы копаться в душе матери. Быть может, какой-нибудь потомок, который не знал Анну, сможет в будущем прочитать ее дневник беспристрастно, но Наде, ее дочери, это было не по силам. В конце концов, кто знает, может быть, мать и не хотела, чтобы она его читала. Может быть, она, наоборот, хотела, чтобы дочь сберегла его и сохранила от посторонних глаз. Конечно! Она спрячет его и будет хранить.

Так Надя и поступила.

Только на следующий день Антон Степанович вышел из спальни. Казалось, он совсем высох и сгорбился, вокруг глаз пролегли темные тени.

— Наденька, сходи к соседям, попроси Ольгу Ивановну помочь подготовить мать для… — Не договорив, он слабо махнул рукой и ушел в кабинет.

Надя на цыпочках подошла к двери спальни и заглянула внутрь. Мать лежала, безмятежно закрыв глаза и сложив на груди руки. «Она заснула, вот и все. Она просто спит», — твердила про себя Надя. Она знала, что нужно подойти и поцеловать холодный лоб матери, но не могла себя заставить. Она развернулась и поторопилась к соседям за помощью.

Когда Сергей вернулся домой и увидел мать мертвой, он, не сказав ни слова, надолго заперся в своей комнате. Потом вышел, и глаза у него были красными от слез. Надя попыталась заговорить с братом, но он крикнул, чтобы она оставила его в покое.

Соседи омыли, одели, причесали мать и положили ее на стол в столовой. Затем они зажгли свечку под иконой Богородицы, положили на руки покойницы иконку с изображением Николая Угодника и ушли, оставив семью оплакивать смерть близкого человека. На следующий день позвали матушку из церкви читать молитвы, а Сергей пошел заказывать гроб.

Надя сидела в своей комнате и дрожала, словно в лихорадке. Той ночью она не спала. Она слышала материнский голос, который хвалил, ругал, вздыхал, и эти простые повседневные слова доносились откуда-то из недр тишины. Утром Надя услышала чей-то приглушенный голос, монотонно читающий молитвы, но не стала вслушиваться в слова. Она сидела и смотрела на безжизненную форму, которая еще совсем недавно была ее матерью. Бледное утреннее солнце пробивалось сквозь занавешенные окна и касалось бескровных рук Анны. Нет, это не мама, этого не может быть! Надя захотела выйти из комнаты, но не нашла в себе сил пошевелиться. Провести весь день с этим вечным покоем, чувствовать смерть в каждой комнате, слушать молчание матери — это было страшнее всего. Надя прижала руки к бокам, чтобы унять дрожь. Частички пыли кружились в луче света, окутывая комнату призрачным саваном. Она сосредоточилась на летающих точках и не двигалась до тех пор, пока домой не вернулся Сергей.

Когда гроб опустили в глубокую яму на кладбище, Антон Степанович взял горсть песка и бросил в открытую могилу. Упав на крышку гроба, песок издал глухой звук, и у Нади все сжалось внутри. В тот день она дала себе слово никогда больше не бывать на похоронах, чтобы хранить память о живых.

Тогда она еще не знала, что ее мать была из тех, кому повезло умереть за год до начала великой войны и за четыре года до того, как ее страна низвергнется в пучину братоубийства.

Глава 10

В восемнадцать лет Надя окончила гимназию. В ожидании предложения от Алексея она считала дни, прошедшие с момента его отъезда в Париж. Это было уже четвертое его путешествие в этом году, и Надя надеялась, когда он вернется, расспросить его подробно об этом прекрасном городе.

Но Алексей все не возвращался.

Июнь закончился убийством австрийского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги в Сараево, и через месяц в Европе разразилась война. А 2 августа Сергей сказал Наде:

— Я иду на Дворцовую площадь.

— Зачем?

Сергей усмехнулся.

— Чтобы стать свидетелем того, как творится история! Выгляни в окно. Все спешат туда. Если бы ты вышла на улицу, то почувствовала бы всеобщее возбуждение.

— Не ходи, Сережа! Там опять будут убивать. Вдруг в этот раз тебе не удастся так легко отделаться!

— Глупая, никого там не будут убивать. Мы хотим послушать, что скажет царь.

— В пятом году Гапон тоже ходил к царю, а закончилось это Кровавым воскресеньем. Я не позволю тебе уйти из дома одному. Я пойду с тобой.

Какое-то время Сергей колебался, потом смилостивился:

— Ладно. Только я ухожу прямо сейчас, так что поторопись.

На Дворцовой площади собралось около пяти тысяч желающих увидеть царя. Надя с Сергеем, проталкиваясь сквозь толпу, слушали, что говорят кругом. «Германия объявила войну России-матушке! Это все из-за этой немки, жены Николая!»

Какая-то женщина, сжав кулаки, произнесла: «Наши сыновья и братья погибнут, но мы отстоим нашу землю».

Когда на балконе дворца появился царь — серая, понурая фигура в военной форме, — толпа опустилась на колени и по площади разнеслось «Боже, царя храни». Сергей сжал губы и потянул Надю за рукав.

— Идем отсюда, сестренка, я передумал. Здесь нам делать нечего.

Выбравшись из толпы, они пошли домой через Исаакиевскую площадь. У германского посольства Сергей остановился и указал на бронзовых лошадей на крыше.

— У толпы прескверное настроение. Вот увидишь, они разграбят посольство. Антигерманские брожения сильны в обществе, и наш царь-батюшка надеется, что это отвратит от него гнев рабочих. Но уверяю тебя, не отвратит. Если наш народ и ощущает сейчас какое-то единство, то оно быстро развеется, когда мы вступим в боевые действия, так что война только ускорит революцию. — Он рассмеялся холодным, безжалостным смехом. — То, что делает царь, нам только на руку, сестра.

От его голоса по телу Нади пробежала дрожь.

— Откуда в тебе столько ненависти, Сережа? Что царь сделал плохого лично тебе?

— Дело не только в царе. Есть еще его окружение, несколько людишек, которые возомнили, что они лучше других. Ну ничего, мы им покажем. Уже скоро! — Сергей погрозил кулаком в сторону Зимнего дворца.

— И кто это «мы»?

— Большевики, Надя, большевики! Ленин — единственный, кто понимает, как управлять массами.

— Не думаю, что он может что-нибудь сделать, пока скрывается по заграницам.

— Он ждет случая вернуться, а когда это случится — берегись!

Ночью Надя металась в кровати, разрываемая противоречивыми чувствами. Она любила брата и хотела помогать ему, по страстные слова Сергея пугали ее. Она подозревала, что то, о чем говорят на их «беседах», повергло бы ее в ужас, и поэтому брат никогда не брал ее с собой. Несмотря на веру в то, что демократия нужна России, глубоко в сердце Надя не могла согласиться с радикальными методами, которые предлагали большевики.

Неизменно ее мысли обращались к Алексею. Она любила его, и любовь ее отличалась глубиной и бескомпромиссностью. Хотя он и был аристократом, Надя не сомневалась, что его чувства к ней окажутся выше их социальных различий и что она сумеет склонить его к своим убеждениям.

Прошла неделя. За семейным обеденным столом царило мрачное настроение. Антон Степанович с усталым видом и без аппетита водил ложкой в тарелке со щами. Надя взволнованно положила ладонь ему на руку.

— Папа, почему ты не ешь? Ты же так тяжело работаешь, тебе нужно есть.

Отец улыбнулся:

— Ты моя маленькая мама! Я сегодня слишком устал. Весь этот шум из-за войны, потом эта истерика у Персиянцевых из-за графа Алексея. Княгиня опять не в себе. На этот раз из-за того, что Алексея могут послать на фронт.

Сергей угрюмо зыркнул на отца.

— А что ей беспокоиться? Наверняка старый граф найдет способ оградить свое драгоценное чадо от войны.

— Ты ошибаешься, Сергей. Он очень гордится тем, что его сын пойдет воевать, и, наоборот, хочет, чтобы тот уехал прямо сегодня. Поэтому меня и вызывали к ним. Княгиня места себе не находит из-за того, что Алексею уезжать через три дня.

— Я думала, он в Париже…

— Он был в Париже, но вернулся два дня назад.

Надя встала из-за стола и собрала грязные тарелки. Руки у нее так дрожали, что ей пришлось напрячься, чтобы не уронить посуду. Нужно было пройти через небольшую буфетную, ведущую к кухне. «Один шаг. Потом еще один. Не зацепиться за ножку стула. Половицы поскрипывают в такт ударам сердца. Еще два шага, быть может, три — выйти из столовой. Через дверь буфетной — в кухню. Матрена, слава Богу, уже ушла. Поставить тарелки на стол. Осторожно. И быстро к раковине, опорожнить отяжелевший желудок».

Уже два дня, как вернулся, и даже не дал о себе знать! Как такое возможно? Быть может, она разминулась с ним, когда он искал ее, и экипаж ждал ее вчера на обычном месте? Она пойдет к нему. Сегодня же. Времени осталось совсем мало. Наверное, он с ума сходит, думает, как им встретиться. Ну конечно! Перемыть посуду и сразу бежать туда, где ее ждет экипаж.

Война! Проклятая война. Царь с царицей и их святой Распутин будут в безопасности, а Алексею ехать на фронт! Сегодня она увидит его. Поговорит, станет умолять, чтобы он поберегся. И будет любить, в тысячу раз сильнее, чем раньше.

Но улица у Летнего сада была пуста. Она долго стояла там в тени, кутаясь в муслиновую шаль, несмотря на тепло. Мимо нее проезжали экипажи, но ни один не остановился. Почему же Алеша не нашел ее? Надя еще какое-то время ждала, придумывая разные глупые причины его поведения, а потом, расстроенная, побрела домой.

На следующий день она простояла на том же месте на целый час дольше обычного, но так и не увидела его экипажа. Вечером Надя снова незаметно вышла из дома. На этот раз она направилась прямиком к дворцу Персиянцевых и стала наблюдать за черным ходом с противоположной стороны улицы. Боясь привлечь внимание городового, она медленно прохаживалась вверх и вниз по улице, не отходя слишком далеко. Надя считала шаги. Двадцать шагов туда, двадцать обратно. Потом двадцать шагов в противоположном направлении и снова обратно. Но все это время она не спускала глаз с двери. Впервые в жизни она разозлилась на белые ночи, ей не хватало темноты, чей плащ мог бы скрыть ее от глаз прохожих.

Еще один день и еще одна ночь. А потом Надя потеряла надежду.

На следующий день после того, как отец сообщил, что молодой граф уехал на фронт, она пошла на почту. Когда Алексей писал ей, он всегда отправлял письма «до востребования».

Он должен был ей написать, не мог не написать! Когда ей протянули конверт, она едва не выхватила его из рук почтальона и сразу выбежала на улицу читать.

«Наденька, голубка моя, ты должна знать от отца, что случилось за последние несколько дней. Какая же это мука — находиться рядом с тобой и не иметь возможности тебя видеть! Я еду на фронт и не могу описать всего, что у меня на сердце. Мне столько всего надо было тебе сказать, стольким поделиться! Я буду скучать по тебе. Я люблю тебя. Люблю до безумия. Не знаю, когда еще будет случай написать тебе, но не забывай справляться на почте. Будем надеяться, что эта война не продлится долго и я скоро вернусь к тебе.

Обожающий тебя Алексей».

Надя побрела домой. «Столько всего надо сказать… Стольким поделиться… Не могу описать всего, что у меня на сердце…» Какой же он заботливый и дальновидный человек, если даже в письме проявил осторожность, подумав о том, что оно могло попасть в чужие руки и скомпрометировать ее. И какой же он романтик, если не захотел в письме упоминать о свадьбе. Наверняка эти особенные слова он оставил на тот день, когда они заключат друг друга в объятия.

О, как же она любит его! Она будет молиться, чтобы с ним все было хорошо, и не станет роптать на судьбу. Как можно? Сейчас, когда она дома и в безопасности, он рискует жизнью на фронте. Но об этом не надо думать. Мысли могут накликать беду.

Теперь, когда Надя прочла письмо, ей стало не так больно думать о том, что их разлука может продлиться несколько месяцев. Тем временем ей нельзя забывать и о своих обязанностях дома. Ведь и тут есть возможность сделать что-то полезное для страны. Наверняка она может как-то помогать бедным и бездомным. В университет Надя идти не могла — она была нужна семье. Отцовская практика и те небольшие деньги, которые зарабатывал Сергей, готовя студентов, как-то помогали сводить концы с концами.

Решив жить одним днем, не заглядывая в будущее, Надя стала с тревогой следить за развитием событий.

В порыве патриотизма Санкт-Петербург был переименован в Петроград — немецкое «бург» заменили на старинное русское слово «град». Сергей считал, что это глупое решение, и часами спорил об этом со своим другом Яковом. Германское посольство, как он и предсказывал, подверглось нападению, и бронзовые лошади с его крыши были сброшены в Мойку. Растущая ненависть к врагу сконцентрировалась на царице, немке по происхождению. Люди винили ее в военных неудачах России и даже критиковали женщин императорской семьи за то, что те надевали белые униформы медсестер и ухаживали за ранеными солдатами. Хотя Надя считала благородным жестом со стороны императрицы и великих княжон то, что они выполняли неприятную и порой тяжелую работу в госпитале, она все же понимала, что эти действия не смогут обуздать вызванное страхом недовольство масс.

Надя начала писать возвышенные патриотические стихотворения, некоторые из них даже были опубликованы. Вскоре Сергей почувствовал, что с ней стали происходить перемены, сестра начала сторониться внешнего мира, и он, как раньше, старался проводить с ней все больше и больше времени. Они разговаривали о войне и о повседневных заботах друг друга, но избегали затрагивать глубинные материи своих жизней, словно каждый боялся открыть в другом какие-то непонятные для себя темные уголки.

И вот однажды Сергей ворвался в дом, закричал что-то об умирающей матери своего друга Вадима Разумова и позвал отца и сестру срочно идти к ней.

На сердце у Нади вдруг потеплело: она вспомнила встречу с Вадимом на ледяной горке, когда ей было двенадцать лет.

У них ушло меньше двадцати минут на то, чтобы добраться до другого конца Невского, где они свернули на знакомый Наде переулок: там был книжный магазин, в который она частенько захаживала.

Надя потянула брата за рукав.

— Сережа, а где она живет?

Сергей кивнул в сторону книжного магазина.

— Комнату снимает рядом с магазином, в котором работает.

Книжный магазин! Надя закрыла глаза, припоминая. Много раз она бывала в этом магазине с двумя залами, который заполняли высоченные, от пола до потолка, полки, забитые редкими книгами, которые Надя, однако, не могла себе позволить. Но ей нравился запах старых кожаных переплетов. Она садилась на деревянный табурет, натертый до блеска частым использованием, и листала старые тома с классическими произведениями, делая вид, будто решает, какой из них купить. И все это время Надя чувствовала, что пожилая женщина за прилавком терпит ее потому, что понимает ее любовь к литературе. Добрая и немногословная, та неизменно повторяла: «Сегодня ничего не подобрали, душенька? Ну ничего, может быть, в следующий раз выберете». Оказывается, женщина эта была матерью Разумова!

Ей захотелось чем-то отплатить матери Вадима за доброту.

Это было все равно что выйти в ночь. Осеннее солнце и свежесть вдруг исчезли, когда они вступили в сумрак подъезда, где стоял тяжелый запах канализации. Точно кошка, способная видеть в темноте, Сергей бросился вверх по лестнице, пока Антон Степанович и Надя, держась за перила, осторожно щупали ногами каждую ступеньку.

Когда они дошли до третьего этажа, Сергей уже открыл дверь, и лестничная площадка озарилась тусклым светом.

В дверном проеме показался крепкий мужчина среднего роста. Грива каштановых волос спускалась ему на лоб и уши непослушными прядями, дуги густых бровей темнели над большими карими глазами, которые глядели на Сергея с теплом и болью. Когда он вышел на свет, Надя заметила острый угол подбородка, мускулистую шею, потертый край расстегнутого воротника рубашки… И на нее нахлынули воспоминания о том Рождестве шесть лет назад, когда они с братом пошли кататься на санках и встретили его на горке.

— Слишком поздно, Сережка. Все кончено. Спасибо, друг. — Его густой голос гулко разнесся по подъезду.

Сергей положил руку на плечо друга.

— Вадька, я привел отца и Надю. Я думал, мы сможем помочь. — Он покачал головой и опустил руку.

Вадим повернулся к Антону Степановичу. Его лицо было в тени, потому что свет шел у него из-за спины, и эта львиная голова казалась сплошным темным силуэтом.

— Спасибо, что пришли. Жаль, что пришлось познакомиться с вами при таких обстоятельствах. Позвольте, я проведу вас вниз через эту темницу.

Прежде чем кто-либо успел возразить, он проскользнул мимо них и стал спускаться по лестнице. Дверь осталась открытой, но света было достаточно лишь для того, чтобы стал виден контур ступенек.

На улице Надя тепло пожала руку Разумову. Вадим улыбнулся.

— Я вижу, сестренка Сергея подросла. Спасибо, что пришла.

Надя, впечатленная явной внутренней силой и теплотой его личности, решила, что сейчас будет неуместно говорить какие-то слова соболезнования. Ведь этот человек даже в такую минуту не потерял самообладания, хотя глаза его и были полны грусти.

Антон Степанович прикоснулся к руке Вадима.

— Если хотите, я составлю свидетельство о смерти.

— Спасибо, доктор, но я лучше обращусь в больницу, где мать лечилась.

— В этом нет необходимости. Я мог бы все оформить, пока вы будете заниматься другими делами.

— Не хочу показаться неблагодарным, но я просто привык все делать сам. Спасибо за то, что хотите помочь, но, если я буду занят делами, у меня не будет времени на тяжелые мысли.

Голос его звучал вежливо, но твердо.

«Он не хочет делиться с нами горем», — подумала Надя, незаметно рассматривая его. От этого человека веяло уверенностью, он словно точно знал, чего хочет, и прекрасно ладил с собой.

По пути домой Надя спросила брата, почему он никогда не приводил к ним Вадима. Задумавшись на секунду, Сергей ответил:

— Просто как-то не приходило в голову. Мы с ним встречаемся и разговариваем на «беседах».

— Он сильный человек… определенных взглядов, — заметил Антон Степанович и тут же добавил: — Но по-доброму, так сказать, по-спокойному. Мне нравятся такие люди.

Сергей кивнул.

— Ты прав, папа. Помню, когда мы начинали спорить, мама говорила нам: «Дети, разговаривайте тише. Не всякая громкая музыка хороша».

Через несколько дней Вадим пришел к ним в гости и задержался дольше положенных для визита вежливости двадцати минут.

Они сидели в кабинете, в уютной домашней обстановке, а не в гостиной, которая днем выполняла функции приемной для пациентов и была наполнена неистребимым запахом лекарств. Вадим сразу освоился в кабинете и сел рядом с Надей на кожаный диван. Перебросившись парой слов с гостем, Антон Степанович извинился и ушел к себе. Сергей встал, открыл стеклянную дверцу книжного шкафа, запустил руку за книги и достал маленькую бутылку коньяка.

— Я это прячу для особых случаев. Не хочешь глоточек для согрева, Вадька?

— Спасибо, Сережа, но нет. Я только из Выборга, был на собрании рабочих, поэтому пить такие дорогие напитки после всего, что я там увидел и услышал, не могу.

— А что случилось в Выборге, Вадим? — поинтересовалась Надя и подалась вперед.

Обычно стеснительная с новыми знакомыми, рядом с Вадимом она чувствовала себя вполне свободно. «Как с ним легко. Мы словно всю жизнь были знакомы». Добрый, общительный. Открытый человек и держится просто. Он понравился ей.

Взглянув на Надю, Вадим сказал:

— Ты спрашиваешь, что я видел в Выборге? Страдание. Целые семьи живут и работают в одной комнате, да еще берут к себе жильцов и селят их в отгороженный тряпкой угол. У них даже нет кроватей, они спят на грубых досках. Пока мы разговаривали, все курили, хотя в нескольких шагах спал младенец в люльке из мешковины, свисающей с крюка, вбитого в потолок.

Надя была поражена.

— Но это же ужасно! — воскликнула она. — Никогда о таком не слышала.

— Неудивительно, Надя, — сказал Вадим. — Ты же еще ребенок.

— Я не ребенок. Мне уже восемнадцать.

Вадим похлопал ее по руке.

— Что ж, Надя, после восемнадцати милости просим в Россию.

Он сказал это без издевки, скорее в шутку, и Надя, у которой сердце разрывалось от жалости к безвестному младенцу, повернулась к брату.

— Ты никогда не рассказывал мне, что люди живут в такой нищете.

— Я не думал, что тебе нужно наглядно описывать то, что существует веками. Мне казалось, ты и сама об этом узнаешь.

— И это все, что могут позволить себе рабочие?

— Сейчас им платят двадцать два рубля в месяц, — спокойно сказал Вадим. — Видишь ли, Надя, если ты ничего не собираешься предпринимать, зачем вникать в это ужасающее положение? Я уверен, что и твои друзья знают не больше твоего, так что ты не одна такая.

Надя вспыхнула, осознав, что Вадим невольно упрекнул ее. Она посмотрела на Сергея.

— Возьми меня с собой на ваши «беседы». Я хочу узнать больше и помочь. — Она на миг замолчала, потом продолжила: — Еще я подумала, не стоит ли подождать, пока война закончится?

— Возможно, в этом ты права… — начал было Вадим, но Сергей перебил его:

— Наоборот, Надя, именно сейчас самое время для перемен! Когда люди живут в нужде, когда голод стучится в каждую избу, — только тогда к нашим словам станут прислушиваться.

— Но кто поведет за собой народ?

— Мы. Интеллигенции и, в частности, студентам придется подсказать рабочим, что настала пора требовать лучшего обращения и государственных реформ. Кто сейчас стоит во главе империи? Царь постоянно меняет премьеров, и теперь судьба России находится в руках этого безумца Распутина. Тебе понятно, почему мы хотим нового правительства?

Надя прикоснулась к рукаву Вадима.

— Я хочу сходить на ваши встречи. Ты возьмешь меня с собой?

Вадим помолчал в нерешительности, потом повернулся к Сергею.

— Что скажешь, Сережа?

Тот покачал головой.

— Если бы правительство не запретило массовые сборы, я не сомневался бы. Подпольные «беседы» опасны. Ты же сам знаешь, Вадим, в любую минуту может нагрянуть полиция. Сам-то я не боюсь, но Надю подвергать опасности не хочу.

— Может, сводить ее в наш любимый трактир на Литейном? Там всегда много посетителей, постоянно кто-то приходит и уходит, на нас никто не станет обращать внимания, так что мы могли бы поговорить спокойно. Я думаю, что там мы были бы в сравнительной безопасности.

— Пожалуй, большой беды не будет, если она придет, — неохотно согласился Сергей.

— Когда идти?

Возбуждение Нади росло, и она лишь надеялась, что это не слишком заметно. Брат чересчур печется о ней. Ему трудно свыкнуться с мыслью, что ей восемнадцать и она уже не ребенок. Как же ей повезло, что она снова повстречала Вадима! Благодаря ему она наконец узнает, как живут люди в ее стране, не понаслышке.

Глаза Вадима блеснули.

— Что ж, Надя, встретимся в трактире. Я научу тебя пить водку!

Глава 11

— Надо же, что я вижу! Сестренка Сергея решила присоединиться к нам. Все-таки чудеса случаются!

Голос принадлежал Якову Облевичу, который сидел в трактире за столом с двумя мужчинами и миниатюрной темноволосой женщиной. Надя только что вошла с Сергеем и Вадимом и теперь пыталась что-то рассмотреть в полутемном задымленном помещении. Она передернула плечами, чтобы избавиться от мурашек, побежавших по телу от скрипа входной двери. Все столы были заняты, люди, толпившиеся в зале, пили и разговаривали. На некогда белых, а ныне пожелтевших от времени и покрытых пятнами скатертях стояли бутылки с пивом и стаканы с чаем.

С левой стороны от входа вдоль стены протянулся деревянный прилавок, уставленный бутылками, стаканами, тарелками с едой — в основном колбасой и резаной ветчиной. Официанты в белых передниках записывали у стойки заказы и бойко рассыпались между столами.

Когда подошли к нужному столу, Надя увидела, что Яков держит в руке маленькую рюмку водки. Молодой человек взглянул на нее через пенсне в металлической оправе, откинулся на спинку стула и сделал широкий жест рукой.

— Садитесь, рады видеть вас, товарищи!

Сергей подставил Наде кособокий стул, и она обратила внимание, что никто из присутствующих не встал, чтобы поприветствовать их.

Яков посмотрел на Сергея и кивнул в сторону сидевшей рядом с ним девушки.

— Вы еще не встречались. Это Эсфирь Фишер. Она недавно к нам присоединилась. На днях из деревни приехала. Эсфирь, это Сергей Ефимов, его сестра Надежда и Вадим Разумов.

Брюнетка медленно кивнула, не улыбаясь. Когда сели за стол, Сергей представил Наде двух мужчин. Это были его одноклассники Иван и Федор Шляпины. У них были изможденные озабоченные лица, отчего они казались старше своих лет, и Надя удивилась, узнав, что они одногодки Сергея. Она посмотрела на Эсфирь, которая пока не произнесла ни слова. Длинные густые ресницы скрывали почти черные, горящие огнем глаза молодой женщины, а ее волосы были крепко стянуты на затылке, и только несколько непокорных вьющихся прядей обрамляли лицо.

Рот Якова растянулся в тонкую линию, пока он рассматривал Надю прикрытыми глазами.

— Чем мы обязаны чести видеть твою сестру, Сергей?

Тот указал на рюмку в руке Якова.

— Хватило нескольких глотков? Туман в голове и язык без костей — плохое сочетание для нашего дела.

— Что с тобой, Яков? Дома у нас ты ведешь себя иначе, — спокойно добавила Надя и тут же пожалела об этом.

Яков продолжал ухмыляться.

— Хорошо сказано, Надя, но, к сожалению, не всем здесь посчастливилось получить приличное воспитание. Эсфирь и я, знаешь ли, приехали сюда из бедной забитой деревни, где жизнь настолько тяжела, что нашим еврейским семьям приходится гадать, где взять кусок мяса или как скоро провалится крыша сарая. — Яков с насмешливым выражением лица поднял свою рюмку. — Салонные этикеты интересовали нас меньше всего.

На мгновение Надя встретила взгляд Эсфири. Молодая еврейка нахмурилась и взяла из руки Якова рюмку.

— Хватит тебе, — негромко произнесла она мелодичным, но твердым голосом. — Твои насмешки ни к чему. Кроме того, если ты бедный, это не значит, что можно вести себя по-свински, так что придержи язык.

Вадим повернулся к пробегавшему мимо официанту.

— Принеси нам горячего чаю, любезный. И черного хлеба. — Он повернулся к Наде. — Гулять так гулять.

«Какой добрый этот Вадим, — подумала Надя. — Так у них, видно, принято принимать в свою группу новых членов. Это их хлеб-соль. Он все сделает как надо!» Яков пьян, поэтому его можно простить. А Эсфирь… такая напряженная. Да, напряженная, как струна скрипки, такая же натянутая и чувствительная. Надя посмотрела на Сергея. Брат не сводил с Эсфири широко раскрытых горящих глаз. Такого свечения в них Надя никогда раньше не замечала. Она подавила улыбку. Милый Сережа, наконец хоть кто-то привлек его внимание. Но прежде, чем она успела как следует обдумать это наблюдение, к их столу ощупью пробрался музыкант с незрячими молочными глазами, всклокоченной бородой и в ветхой, до дыр, косоворотке. Нащупав рядом с Вадимом стул, он сел и заиграл. Полилась старинная русская песня, и дрожащие звуки гармошки заставили толпу притихнуть. Грустная мелодия наполнила прокуренный зал.

— Можно говорить под прикрытием музыки, — сказал Яков. — Ну что, Федор, какие новости ты нам сегодня принес?

Один из братьев покосился на слепого музыканта, помедлил секунду-другую, а потом достал из портфеля кипу бумаг.

— Вот несколько листовок, которые нам удалось напечатать. — Он передал их Якову, и Надя успела заметить заголовок: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Федор достал еще несколько листков и на этот раз, не глядя на Якова, протянул их Сергею. Надя посмотрела ему через плечо: «Бей жидов, спасай Россию!»

Яков рванул бумаги из рук Сергея. Побагровев, он стукнул кулаком по столу.

— Сволочи! Вот доказательство того, что в наших рядах полно полицейских агентов. Они уже начали антиреволюционную кампанию.

— Мы не знаем, кто придумывает эти лозунги, — сказал Вадим. — Да это по большому счету и не важно, если рабочие знают, что они исходят не от нас.

Они принялись спорить, кому предстоит сочинять очередное воззвание к заводским рабочим, а когда Яков сказал, что у Эсфири неплохо получается, все согласились предоставить это право ей.

— Подайте копеечку, Христа ради!

Раздавшийся сзади дребезжащий голос заставил Надю вздрогнуть. Она повернулась и увидела худого сутулого монаха в черной скуфье. С его жиденькой бороды свисали крошечные сосульки.

— Подайте на храм Божий, добрые люди. В деревне моей строить будем, — нараспев произнес он, на этот раз повернувшись к Разумову.

— У нас у самих мало. Да и не верим мы в твоего бога, странник. Но у нас есть хлеб. Бери, угощайся, — густым голосом пророкотал Вадим, отломил кусок хлеба, посолил и протянул монаху. Тот взял угощение дрожащей рукой и низко поклонился.

В насыщенном самыми разнообразными запахами воздухе Надя вдруг почувствовала знакомый аромат жареной капусты.

— Пирожки! — раздался со стороны двери голос торговца с лотком, висящим на шее. — Кому пирожки-и-и?

Поддавшись внезапно возникшему желанию, Надя махнула лоточнику и купила два пирожка с капустой. Один из них она разломила и протянула половину монаху.

Вадим, поймав ее взгляд, улыбнулся.

— Истинное великодушие не взирает на лица, верно?

— Никогда об этом так не думала, — ответила Надя. — Но голод, наверное, тоже не выбирает любимчиков.

Тут Эсфирь наклонилась к Ивану Шляпину.

— Мне нужна бумага для листовок. Текст я могу написать на миллиметровке, но, чтобы напечатать, нужен новый запас.

— Я не смогу достать бумагу, — ответил Иван. — Мой канал оборвался. Хозяин начал что-то подозревать, и я не могу рисковать.

— Что ж, тогда придется самой раздобыть. Это будет не слишком трудно.

— Вы хотите сказать, что достанете бумагу нелегальным способом? — изумилась Надя.

Эсфирь посмотрела ей прямо в глаза.

— Слишком уж ты воспитанная, Надя. Мы хотим сказать, что, когда у нас заканчиваются деньги и мы не можем пополнить запасы, мы крадем то, что нам нужно.

— Но ведь вас могут поймать и посадить в тюрьму, как обычного вора!

— Меня не поймают, — отрубила Эсфирь холодным, уверенным голосом. — У меня богатый опыт. Вижу, тебя это изумляет. Вот что я тебе скажу. Мои родители всю жизнь прожили честно и ни разу копейки чужой не взяли. Меня они воспитывали так же. Я не стану рассказывать, что случилось с ними и со мной. Честность тебя ни спасет, ни защитит, поэтому, чтобы выжить, приходится приспосабливаться.

Надя внимательно посмотрела на нее. Она поняла — с этой девушкой должно было случиться что-то по-настоящему страшное, чтобы она стала так относиться к жизни. В ее глазах горел странный огонь, который словно был готов в любую секунду обернуться яростной вспышкой и, казалось, завораживал Сергея. Надя ласково посмотрела на брата. Его песочные волосы были тщательно причесаны, и свежая стрижка обнажила родинку у правого уха. Лишь несколько волосков непокорно торчали у него на макушке — так было всегда, как он ни старался их приглаживать. Наде вдруг захотелось обнять брата и прижать к себе покрепче. Лицо его было обращено к Эсфири. Он слушал и смотрел на девушку гак, словно, кроме нее, в ту минуту больше никого не существовало.

Когда пришло время уходить, Яков так напился, что уткнулся головой в стол и не захотел вставать. Братья Шляпины подняли его и подтащили к двери, Сергей же с готовностью вызвался отвести домой Эсфирь. Его возбуждение вновь не укрылось от Нади. Вадим, увидев, каким взглядом она смотрит на брата, улыбнулся и кивнул.

— Пойдем, Надя. Я провожу тебя домой.

На улице влажный туман ноябрьской ночи тонкой вуалью накрыл снег. Под их ботинками скрипел голубоватый ковер, и какое-то время никто не говорил. Выйдя из теплого помещения на морозный воздух, они зябко поеживались и хлопали локтями по бокам.

— А почему братья Шляпины не служат в армии? — наконец сказала Надя.

— У Ивана лейкемия, и доктора говорят, что он долго не протянет. Федор считается единственным трудоспособным членом семьи и поэтому освобожден от службы.

— Хотела бы я знать, кто такая эта Эсфирь Фишер, — скорее подумала вслух, чем спросила Надя. — Есть в ней нечто трагическое. С ней что-то случилось, из-за чего она стала такой. Наверное, ее семья стала жертвой погрома или еще какая-то беда стряслась с ними. Такая красивая и такая замкнутая девушка!

— Не знаю, Надя, но, судя по тому, как она разговаривает, наверняка что-то было. Хотя мы живем в такое время, когда каждый из нас может сказать, что пережил трагедию.

В голосе Вадима была слышна спокойная грусть, и Надя украдкой взглянула на него.

— Ты прав. Столько людей пережили в своей жизни потерю! А ты? Ты, наверное, до сих пор горюешь о матери?

— Да. Мы были близки. Понимаешь, мы с ней приехали в Петроград после того, как отец умер от туберкулеза. Он работал учителем в Новгороде, где я родился. Здесь мать нашла работу в книжном магазине, а я, пока учился на юридическом, подрабатывал тем, что давал студентам частные уроки английского.

— Английского? Почему английского, а не французского?

— Французский — язык света, и нужен он только аристократам для общения в салонах.

Впервые Надя заметила нотку горечи в его голосе.

— Ты выучил английский специально, наперекор условностям, или были другие причины? — спросила она, не поворачивая головы.

Он ответил сразу:

— Борьба с условностями ничего не даст. Я выбрал этот язык по практическим соображениям. Мой отец однажды очень дальновидно предсказал, что именно английский, а не французский, в будущем станет международным языком, и я посчитал, что для юриста полезнее знать его.

— Тогда и я хочу его выучить.

Вадим взял ее за локоть.

— Я с радостью возьмусь за твое обучение — будет повод почаще тебя видеть.

Его признание обезоружило Надю.

— Может быть, начнем первый урок прямо сейчас? — лукаво произнесла она.

— Ты просишь начать урок посреди зимней ночи, когда холод такой, что язык замерзает? Изволь, начнем. Только чур не жаловаться, потому что я не отпущу тебя домой до тех пор, пока ты не научишься правильно произносить первые слова.

— Это будет нетрудно, — ответила Надя. — Французский мне дался легко.

Вадим остановился и развернул ее за плечи лицом к себе.

Пар их дыхания соединился, и Надя почувствовала, что к щекам подступает кровь. В тусклом свете уличного фонаря глаза Вадима блеснули.

— Берегись, Надя, я строгий учитель.

— А я не боюсь! Скажи что-нибудь по-английски.

— Готова? Повторяй за мной: «Thank you».

Надя подозрительно нахмурилась.

— Сначала скажи, что это значит.

— Ого! Осторожная барышня! Мне это нравится. Не волнуйся, я просто хочу научить тебя, как благодарить по-английски. Итак, говори: «Thank you».

Проследив за движением его губ, Надя произнесла:

— Сэнк ю.

Вадим рассмеялся.

— Я так и знал! Так и знал!

Смех его был до того заразительным, что Надя сама не выдержала и засмеялась, не понимая причины его веселья.

— Что смешного?

— Извини, я не над тобой смеюсь. Английская грамматика по сравнению с русской совсем несложная. Вот представь, прилагательные не имеют окончаний мужского и женского рода, а у существительных всего два падежа. Но написание и произношение — совсем другое дело, и в этом главная закавыка. Для нас особенно сложен звук «th», поэтому я и ожидал, что ты скажешь не «thank», а «сэнк». Это, конечно, была дешевая уловка с моей стороны, но ты меня не разочаровала.

На Вадима невозможно было сердиться, и Надя принялась изо всех сил стараться правильно произнести непривычный звук, чтобы он остался доволен. Ей вдруг стало почему-то очень важно, чтобы Вадим ее похвалил, и, уже подходя к дому, она этого добилась.

— Молодец! Я уверен, ты легко его выучишь.

Со временем Сергей стал уходить из дома все чаще и чаще, и, поскольку упорно не рассказывал, куда ходит, Надя решила, что он встречается с Эсфирью. «Можно подумать, я стала бы возражать!» — мысленно хихикнула она. Сама же Надя стала проводить больше времени с Вадимом, который заполнил пустоту, образовавшуюся после отъезда Алексея. Их встречи стали отдушиной в бесконечном волнении о судьбе ее возлюбленного.

Но несмотря на теплоту и веселый нрав Вадима, несмотря на то что домашнее хозяйство было на ней и отнимало все время, Надю не покидало смутное беспокойство. Знакомое удобство кабинета, любимые книги, вечерние беседы с Вадимом за сотнями чашек чая не могли наполнить сердце покоем. Она стала чаще ходить мимо дворца Персиянцевых и представлять себе его комнаты. Она скучала по его красоте, по элегантным интерьерам, но потом вспоминала о нищете, и ей становилось стыдно за свою тягу к роскоши. Она решила, что должна искоренить в своем характере эту недостойную черту. Но недостойную ли? Быть может, это простая человеческая потребность? Кроме того, она не забывала и о том, какие возможности ей представятся в будущем. Выйдя за Алексея, она сможет очень многое сделать для обездоленных. И не только деньгами — она станет связующим звеном между привилегированной верхушкой и неимущим большинством. Надя пока не знала, как это осуществить, но решила, что первым делом добьется поддержки Алексея. Для этого понадобятся такт и настойчивость, но она была полна решимости воплотить в жизнь свой замысел.

За ноябрем пришел декабрь, минуло Рождество, и потом, в феврале, она получила от Алексея письмо, в котором он сообщал, что приезжает домой на побывку и не может дождаться той минуты, когда увидит ее.

Глава 12

Холодным и облачным февральским днем Надя отправилась в Исаакиевский собор. Она не была религиозной и раньше, случалось, спорила с верующей матерью, но ее почему-то всегда влекло к этому величественному храму. Приходила она туда не для того, чтобы молиться. Надя любовалась его пышным убранством — так же, как любовалась красотой дворца Персиянцевых, которой ей так недоставало с тех пор, как Алексей уехал па фронт. После душного трактира, куда она ходила с Сергеем и Вадимом, после своей квартиры с ее потускневшими красками и запахом лекарств, въевшимся в стены, ее душа требовала прекрасного.

В соборе в это время служб не проводили, и он был почти пуст. Удивительно, до чего светлым он был внутри. Розовый, белый и перламутровый мрамор наполнял внутреннее пространство теплом. Надя была уверена, что никто не заметил, как она вошла сюда. Ей не хотелось бы объяснять свой поступок Сергею и Вадиму, они все равно не поймут.

Она опустилась на колени перед алтарной решеткой, наклонилась и прикоснулась лбом к холодному мрамору. Его прохлада успокоила ее. Говорят, что мрамор не холодный, что он дышит, он живой, и она верила этому. Надя провела пальцами по лазуритовым квадратикам и малахитовым полосам инкрустации. Какие они гладкие и шелковистые! Какие яркие оттенки синего и зеленого! Настоящее сокровище. А мозаичные иконы, занимающие первые два ряда иконостаса! Какое наследие они представляют! До чего они прекрасны! Что может быть плохого в том, чтобы любить все это?

Как чудесно, когда твой разум воспаряет в небо, когда чувствуешь запах ладана, идущий из-за иконостаса. Ах, если бы Алексей был сейчас здесь, рядом с ней! Лучшего и представить себе было нельзя! Она подумала: где он в эту минуту? В безопасности ли он или воюет где-то в окопах? Из последнего письма, написанного явно в спешке, почти ничего нельзя было узнать. Он сообщал лишь, что его приписывают к другому штабу и что он собирается ненадолго приехать домой в этом месяце. Надя надеялась, что он написал это не только для того, чтобы она не волновалась, и скоро они действительно встретятся. Она поняла, что совсем ничего не знает о его внутренней жизни, и задумалась о том, почему ему всегда хотелось защитить ее. Как же он до сих пор не понял? Не понял, что она сильная и неунывающая и станет ему хорошей женой.

И вдруг:

— Надя!

Хриплый шепот раздался сзади. Боже правый, как она не услышала шагов брата? Что делать? Что говорить?

Он взял ее за руку и потянул, но она не поддалась. Пока она будет оставаться здесь, он не посмеет повысить голос. Сергей опустился на одно колено рядом с ней.

— С каких это пор ты стала верующей? Какое лицемерие! Ты ходишь со мной в трактир, хочешь участвовать в наших делах, а потом я ловлю тебя на том, что ты посещаешь церковь! Сколько раз мы при тебе повторяли, что религия — это опиум для народа? И это не мы придумали.

Надя с удивлением выслушала его гневную тираду.

— Если ты на минутку успокоишься, я скажу тебе, зачем я сюда пришла. Нет никакого лицемерия. Я здесь не для того, чтобы молиться. Да я и не знаю, как это делается.

— Тогда зачем?

— Потому что это единственное место, где можно побыть одной и подумать.

— Зачем тебе быть одной? Ты прекрасно можешь быть одна дома у себя комнате. А это место — огромный мраморный морг!

— Как посмотреть, Сережа. Оглянись вокруг. — Она подняла руку, останавливая его попытку прервать ее. — Видишь эту красоту, это великолепие? Как можно называть это моргом?

— А ты никогда не задумывалась над тем, сколько хлеба для голодающих можно было бы купить за этот мрамор, за это золото?

«Ну вот, опять начинается проповедь, — неожиданно подумала Надя. — Надоел!»

— Не хочу я больше об этом говорить, Сережа. Здесь не то место, чтобы спорить.

— Тогда выйдем отсюда.

— Нет, я хочу еще побыть здесь. Можем продолжить разгопор, когда я приду домой. Хотя скажу тебе честно — я не знаю, о чем еще тут можно говорить. И не понимаю, почему тебя так злит то, что я тут нахожусь. Пожалуйста, оставь меня.

Не произнеся ни слова, Сергей встал и ушел.

Выйдя на площадь, он остановился и набрал полную грудь сырого воздуха. Он задыхался. Надя не только впервые открыто ослушалась его, но и откровенно лгала. Этот ее монолог о красоте церкви. Что за чушь! Она пришла туда молиться. Даже со стороны наблюдая, как сестра входит туда, он понял, что она таится, не желая, чтобы ее кто-нибудь заметил. Он догадывался, о ком она молилась. Граф Алексей. С тех пор как Сергей увидел их вместе в Летнем саду, он подозревал, что они тайно встречаются. Твердых доказательств у него не было, но мелочей, складывающихся в общую картину, имелось предостаточно.

Морозный воздух пронзил легкие тысячей иголок, но Сергей был рад этой боли. Она притупляла его злость. Злость, которой он стыдился, потому что она всегда возвращала его к тому, что было ее причиной. После всех этих лет (сколько прошло? Двадцать лет?) ему по-прежнему было мучительно думать об этом. Воспоминания приходили яркими цветными картинками, которые то вспыхивали, то гасли, как электрический свет. Он ненавидел их.

Тогда ему было всего девять. Однажды, когда у княгини случилось очередное недомогание, отец взял его с собой во дворец Персиянцевых. Мать выгладила и почистила щеткой серый костюмчик сына и отправила его с отцом.

Во дворце, когда отец пошел к княгине, няня взяла его за руку и отвела в детскую. Это была просторная яркая комната с высокими окнами и голубыми с золотом обоями. Повсюду были разбросаны игрушки. Обои по какой-то причине ему запомнились особенно хорошо: на них были изображены большие павлины и колокольчики. Посреди комнаты стоял мальчик, на несколько лет младше его. До этого Сергей никогда не видел мальчиков в костюмах из настоящего бархата и стал его рассматривать, разинув рот от удивления. Мальчик покраснел.

— Закрой рот! Ты разве не знаешь, что разглядывать других невежливо? — сказал он.

Няня подвела Сергея ближе к мальчику.

— Это Сережа Ефимов, сын доктора. Он подождет здесь, пока его отец побудет с вашей матушкой. — И, повернувшись к Сергею, сказала: — Это граф Алексей, Сережа. Он поиграет с тобой.

Маленький граф неохотно подвел его к игрушечным солдатикам, расставленным в боевом порядке на паркетном полу. Мальчики сели рядом с пестрой игрушечной армией в зеленых с красным и синих с белым мундирах, и Алексей принялся перечислять полки. Очарованный таким обилием игрушек, Сергей взял одного солдатика, но Алексей вырвал фигурку у него из рук. Удивленный такой враждебностью, Сережа отпихнул графа локтем и схватил другого солдатика. Алексей тоже в долгу не остался, и они принялись тузить друг друга кулаками. Пока няня пыталась разнять мальчишек, дверь детской отворилась и в комнату вошел граф Персиянцев с отцом Сережи.

За годы обидные слова, которые произнес тогда отец, стерлись из памяти Сергея, но горькое ощущение от несправедливости того, что его выбранили на глазах у заносчивого противника, и, хуже того, унижение, испытанное, когда граф Персиянцев назвал его невоспитанным мальчиком, глубоко врезались в его подсознание. Когда отец уводил его из детской, старший граф бросил ему вдогонку: «Я не хочу, чтобы поведение вашего сына мешало вам исполнять свой долг. В следующий раз лучше оставьте его дома». Поспешный ответ: «Да, конечно, ваше сиятельство. Это не повторится!» — по сей день вспоминался ему с болью, и он так и не понял, почему отец тогда рассердился. Ни до того, ни после так с сыном он не разговаривал. Тлеющая неприязнь к семье Персиянцевых разгоралась с каждым годом все сильнее, и его личная обида постепенно переросла в ненависть ко всем аристократам и сочувствие к обездоленным.

Сегодня выдался особенно тяжелый день. Началось с того, что сломался печатный пресс. Эсфирь позвонила ему и попросила найти кого-нибудь, кто мог бы его починить. Один из братьев Шляпиных был механиком, но найти его Сергей не смог, поэтому пошел в почтовое отделение, в котором Эсфирь работала телеграфисткой. Он повел ее в пельменную на соседней улице. Что в такую холодную погоду может быть лучше обжигающе горячих пельменей в дымящемся бульоне?

Пока они, сидя за небольшим столом, ели восхитительные пельмени, чувствуя, как внутри разливается благодатное тепло, Сергей посматривал на темноволосую девушку, гадая, знает ли она, что ему известно о ее трагическом прошлом. Яков рассказал ему, что, когда ей было шестнадцать, ее родителей убили во время одного из самых жестоких погромов. Эсфирь тогда убежала в поле, но ее поймали и изнасиловали. Девушку приютили местный раввин с женой. Они увезли ее в другую деревню и помогли вернуться к жизни. Окончив школу, она решила порвать с воспоминаниями о прошлом и уехала в город, где Яков привлек ее к подпольной деятельности.

Сергей, у которого она вызывала душевный трепет и одновременно какое-то смятение, все никак не мог разобраться в своих противоречивых душевных порывах. Очевидно почувствовав его взгляд, Эсфирь перестала есть и подняла на него глаза.

— Ты смотришь на меня. Мне это не нравится. Говори. Что у тебя на уме?

Ее рубленые фразы не оставили шанса отделаться шуткой. Удивительная девушка! Никогда он не встречал таких, как она. Что же сказать, чтобы не раскрыть своих истинных мыслей?

— Я просто подумал, бывает ли у тебя время, чтобы отдохнуть, заняться чем-нибудь для души? — наконец нашелся он.

Эсфирь опустила ложку.

— Почему ты спрашиваешь? Сейчас моя жизнь полностью отдана великому делу. Решение задач, которые мы перед собой ставим, требует организации и тщательного планирования.

Сергей посмотрел на нее с любопытством.

— И какая цель именно у тебя?

— Та же, что и у тебя. Сделать так, чтобы революция свершилась как можно скорее.

— Но одной тебе с этим не справиться. Нужны люди. Нужно общаться с ними и сделать так, чтобы они приняли твои идеалы.

— Печатное слово действеннее. В речах часто бывает слишком много чувств, а чувства непостоянны. Они быстро сгорают и так же быстро забываются.

— То есть ты предлагаешь работать как бы за кулисами, верно?

Эсфирь пожала плечами.

— Что мне подсказывает мое чутье, то я и делаю. Я никогда не верила в пустую риторику.

— Почему ты считаешь, что вся риторика пуста? Иногда ведь нужно доносить идеи до простых людей.

— Возможно. Но моя цель уже. Я должна уничтожить упадок и загнивание, которые, как раковая опухоль, расползаются по высшим кругам общества. Когда с этим будет покончено, я уеду к своей тете в Америку.

— В Америку?! Какой смысл к чему-то стремиться, если вместо того, чтобы радоваться успеху, ты собираешься уезжать?

— Я занимаюсь этим не для радости. Это месть.

— Ты слишком храбрая, мне за тебя страшно.

— Я независима и вполне самостоятельна.

— Разве ты не знаешь, что независимость подразумевает ответственность? Если ты один, тебе нужно уметь постоять за себя.

— А ты, значит, считаешь, что я не могу постоять за себя. — Она закурила и, прищурившись, посмотрела на него сквозь дым. — Не нужно читать мне проповеди, Сергей. Я нравлюсь тебе, — она улыбнулась, заметив его очевидное смущение, — и я не отвергаю тебя. Но не нужно влезать в мою душу слишком глубоко. Я человек замкнутый.

Сергей проглотил ложку бульона, чтобы скрыть замешательство.

— Я не хотел тебя обидеть. Раз мы связаны общим делом, я хочу, чтобы мы были друзьями.

— Пусть наша дружба основывается на том, что мы видим. Не будем заглядывать глубже. — Уголок ее рта приподнялся в полуулыбке. — Ты же знаешь — если потревожить слой пыли, можно задохнуться. — Она на секунду задумалась, а потом продолжила: — А теперь расскажи мне о себе. Ты доктор, но посреди дня проводишь время со мной. А как же твои пациенты? Разве ты не должен быть с ними?

Сергей улыбнулся.

— А ты очень наблюдательна. У меня нет своих пациентов. Я просто помогаю отцу. Понимаешь, в первую очередь я занимаюсь исследованиями и большую часть времени провожу в институте.

— И что конкретно ты исследуешь?

— Я создаю новые лекарства для лечения инфекционных заболеваний. Но теперь уже ты тревожишь слои пыли.

Сергей с радостью заметил, что по устам Эсфири скользнула теплая улыбка.

— Поймал! Признаю свою ошибку. Ну а теперь, когда мы узнали кое-что друг о друге, давай вернемся к нашему общему делу. Дай мне знать, когда найдешь Шляпина. Пока пресс не починят, руки у меня связаны. — Она затушила папиросу и встала. — Пойду-ка я на работу, пока меня не уволили.

На улице мело. Проводив Эсфирь до почтового отделения, Сергей отправился домой. Он поднял воротник, натянул шарф на нос и засунул руки глубоко в карманы. Его охватило волнение. Как же эта девушка не похожа на его сестру! Надя всегда прислушивалась к нему, и даже во время споров они не теряли уважения друг к другу. У Эсфири же его принадлежность к сильному полу не вызывала пиетета, и она разговаривала с ним на равных, ни больше ни меньше. Короче говоря, она вела себя как мужчина, хотя и осознавала свою женственность, свое особенное обаяние.

Она раздражала его, восхищала, возбуждала. Мысли о ней заставляли закипать кровь в его жилах. Холодный ветер колол лицо, глаза слезились, но от внутреннего жара у Ефимова сбивалось дыхание. Именно тогда он и увидел Надю, входящую в храм.

Сергей выплеснул бурлившие в нем страсти на сестру, и теперь его жег стыд. Почему он именно сейчас вспомнил графа Алексея? Зачем накинулся на Надю? Что на него нашло?

Стоя у громадины храма, чувствуя огонь в легких, да и во всем теле, Сергей пытался успокоить растревоженную душу.

Надя осталась в храме. Она потеряла счет часам, но понимала, что чем позже она вернется домой, тем лучше: Сергей к этому времени поутихнет. Она хотела любой ценой избежать продолжения начатого разговора. Глубинная, непреходящая тяга к Алексею была ее тайной, и она не собиралась кого-либо в нее посвящать. И меньше всего — своего брата. Последнее письмо Алексея Надя держала в муфте, и все мысли ее были об их встрече, о похожих на сон свиданиях, которых она так ждала все это долгое время, надеясь и веря. Не зря же ее зовут Надеждой. Скоро ее мечты сбудутся.

У выхода девушка остановилась. Повинуясь какому-то внутреннему побуждению, она купила тонкую свечу и вернулась к беломраморному алтарю. Там она зажгла ее от другой свечи и поставила у иконы святой Надежды. После этого засунула руки в муфту и вышла на улицу.

Крупные снежинки падали на ее пальто, липли к ресницам, выстилали у нее под ногами белый ковер. Она торопливо пересекла площадь, обогнула конный памятник царю Николаю I и свернула на одну из улиц. Ей не хотелось возвращаться домой. По крайней мере не сейчас. Хотя до Летнего сада путь от Исаакиевского собора был неблизкий, Надю влекло туда и ее не остановил даже мороз.

Она медленно шагала вдоль ограды сада, ведя рукой в варежке по железным прутьям решетки и сбивая облепивший их снег.

Впереди всхрапнула лошадь. Надя подняла голову, и сердце ее остановилось. Потом прыгнуло и заколотилось, как сумасшедшее. У ограды на их обычном месте стоял экипаж из черного дерева, а рядом дожидался кучер Алексея. Когда она подошла, он с поклоном протянул ей записку.

Дрожащими руками она развернула послание. На листе бумаги с родовым гербом размашистым почерком Алексея была написана одна короткая строчка. Слова поплыли у нее перед глазами. «Жду тебя завтра вечером, любовь моя».

Глава 13

Едва она успела переступить порог кабинета, как оказалась в объятиях Алексея.

Он чуть не раздавил Надю. Ее тело задрожало, когда он прижался к ней, руки его заскользили вверх-вниз по ее спине, и она чуть не задохнулась, когда почувствовала, как их сердца бьются рядом. Казалось, ему нужно было убедиться, что она настоящая и что оказалась в его руках по своей воле.

А потом пришли слова. Целый поток слов. Бушующая река. В них не было никакого смысла, и в то же время они заключали в себе суть всего живого. То был их собственный язык, музыка любви, нелепая и глубинная, бессмысленная и мудрая. И очень нежная.

Как же она любила его! Она была с ним в этой комнате, которую знала так хорошо и оказаться в которой мечтала долгие месяцы. Надя заметила огонь в камине, его отблески на хрустальных бокалах, ведерко с бутылкой шампанского на льду и белой салфеткой по краю. Но сейчас для этого нет времени. Алексей отнес ее в спальню… или она сама сюда пришла, прижимаясь к его плечу? Не важно! Надя обняла его. Теперь ничто не могло заставить его оторваться от нее. Огонь страсти был таким горячим, так рвался наружу, что даже самые нежные его прикосновения казались невыносимыми. Он наверняка понимал это, потому что его сильные, властные руки каким-то образом удерживали внутри нее тонкое и непередаваемо сладкое равновесие. Они жаждали друг друга, н это желание поглотило ее, растворило в себе. Это было безумие, бред, неистовство. Забывшись, она бросилась на него. Желание соединиться было таким необоримо сильным, что ввергло ее в пучину беспамятства.

Мыслей не осталось. Их уничтожила сила слияния. Выдержать это напряжение было невозможно, и ее взлет был яростным и быстрым. Разум ее как будто скрутился в спираль, обрушился вниз, потом вознесся ввысь и снова ухнул вниз. Она не могла отпустить Алексея. Ей было необходимо касаться его кожи, водить по ней губами, наслаждаться им снова и снова. Он жив, он рядом с ней, и он ее…

Пока она, усталая, лежала в его объятиях, тишина медленно обрела голос. Из камина донеслось потрескивание горящих дров, зашуршали накрахмаленные простыни, дыхание Алексея зашелестело в ее волосах.

Безумие закончилось, но сон еще не пришел. Его рука теперь исследовала контур ее лица — неторопливое, легкое, точно прикосновение перышка, движение. Всего несколько минут назад эта самая рука была такой сильной и требовательной. Ей было приятно нежное путешествие пальцев по ее телу, и в ответ на него по ее коже бежали мурашки. Медленная ласка, шелковое прикосновение. Что оно принесет? Успокоение или новый подъем? Хорошо…

Она подняла голову и посмотрела в его серо-голубые затуманенные глаза. Исследование ее тела, начатое руками, продолжили губы. Их теплота и влажность были еще приятнее. Она чувствовала его нежные поцелуи на впадинке под ребрами. Губы его пересекли ее судорожно вздрагивающий от ожидания живот. Целенаправленное непреклонное движение, пробуждающее ее от полусна-полузабытья, прерывающееся дыхание, чуткое, завораживающее, невыразимо сладкое…

Мысли замельтешили в ее голове стайкой испуганных птиц. Не мог же он… О боже, мог! Он любил ее. Его любовь была абсолютной, безоглядной. Никакие другие доказательства были не нужны, и нет в мире большего счастья. Комната погрузилась во тьму, мир словно замер.

Она парила, как невесомая пушинка, купаясь в чувствах, не в силах выразить свой восторг словами. Не существовало таких слов, которыми можно было бы рассказать ему, что она в тот миг ощущала. Есть такие материи, которые портятся от звука слов — неуместных, приземленных, — такие, которые лучше оставить невысказанными. И сейчас ее священный внутренний мир пребывал именно в таком состоянии.

Алексей, должно быть, чувствовал то же. То, как он любил ее, было его способом сказать, что она теперь его жена. Иначе быть не могло.

В задумчивой неге она наблюдала, как он подпоясался кушаком и наклонился к ней с улыбкой.

— Наденька, любимая, я к сегодняшнему вечеру приготовился: шампанское, камин… — Он помолчал немного, а потом подошел к огню и забросил в него еще одно березовое полено. Затем вернулся к кровати и осторожно откинул одеяло. — Вставай, голубка, давай посидим у огня. Теперь шампанское покажется нам еще слаще. Отпразднуем нашу встречу.

Надя медленно оделась и подошла к камину. Сев рядом с Алексеем на диванчик, потягивая из хрустального кубка шипучий напиток, она стала смотреть на языки пламени, облизывающие поленья, и сравнила их со своими мыслями. Как скоро (от этого вопроса сердце радостно заколотилось), как скоро она будет сидеть вот так же с обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки? Часы на каминной полке ударили одиннадцать раз. Надя любила эти часы: маленький бронзовый всадник сверху, римские цифры на белом циферблате, мелодичный бой. Девушка обвела взглядом комнату и вздохнула. Она любила все, что находилось здесь. Комната была оформлена с таким безупречным вкусом, что ей ничего не хотелось бы поменять. Неожиданно всплыла тревожная мысль: если мать Алексея захочет обустроить для молодоженов новую, большую спальню, ей, Наде, придется настаивать, чтобы им оставили эту комнату. Она повернулась к Алексею и положила голову ему на грудь.

— Любимый, я надеюсь, твоя мама не захочет дать нам другую спальню. С этой комнатой у нас связано столько воспоминаний!

Надя почувствовала, что он напрягся, но ответа не последовало. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Алеша, я что-то не то сказала?

На его лице появилась боль, и сердце Нади сжалось. Она не понимала, чем могла ранить его. Всматриваясь в его черты, она заметила нечто новое: выражение крайнего удивления. Чему он удивился? Потом медленно появилось и стало расти подозрение. Отказываясь верить в свою ужасную догадку, она покачала головой. Ее горло сжалось, и от этого стало трудно дышать. Тепло камина должно было согревать ее, но ледяной холод пронзил кончики пальцев. Она вжалась в противоположный угол дивана, продолжая смотреть на любимого и качать головой, тяжело дыша и стиснув губы.

Алексей подался к ней и взял обе ее руки. Надя попыталась их освободить, но он не отпускал.

— Наденька, любовь моя, как же это ужасно! О господи, как же я позволил этому случиться? Я думал, ты понимаешь, что это невозможно! Мне казалось, ты… Ты так хорошо знаешь жизнь, и я полагал, ты понимаешь, что наши отношения прекрасны, но… не в браке.

Надя жалобно прошептала:

— Так ты не хочешь на мне жениться?

Алексей порывисто обнял ее.

— Я совсем не это хотел сказать! Если бы ты знала, как мне этого хочется! Но, дорогая, мы все связаны законами общества, в котором живем. Я должен жениться и произвести наследников рода, но я не могу жениться на той, которую люблю.

— Почему?

Это был не его голос. Это произнес какой-то незнакомый, чужой человек. И то, что он говорил ей, не имело смысла. Только лицо напоминало о нем, страдальческое, искаженное болью лицо, как будто это он, а не она, был ранен в самое сердце. Всего пару минут назад его любовь была такой всепоглощающей, и нервы Нади все еще дрожали от экстаза, сохранившегося в каждой клеточке ее тела, от удовольствия, которое не отпускало ее даже сейчас.

— Наденька, любимая моя, единственная, я ведь думал, ты понимаешь, какие перед нами стоят препятствия, и принимаешь это положение.

— Ты имеешь в виду наши тайные свидания? То, что ты прятал меня от своих родителей?

Вместо ответа он попытался обнять ее, но она отшатнулась и продолжила:

— О да, я не могла не замечать этого! — Голос ее задрожал. — А я-то думала, это потому, что я тогда еще училась и ты хотел дождаться, кода я окончу гимназию.

Алексей вздрогнул.

— Я должен был догадаться. Ты же такая идеалистка! Конечно, ты все неправильно восприняла.

— Нет. Я не идеалистка. Я наивная и слепая дура. Даже сейчас я не понимаю, почему ты не можешь жениться на мне.

— Дорогая, я пытаюсь объяснить. Я должен жениться на дочери одного крупного чиновника. Его род занимает видное место при дворе.

Сдерживая слезы, Надя произнесла:

— А я всего лишь… Я что, необразованная горничная или крестьянка, которой ты будешь стыдиться, да? Но я ведь могу поддержать беседу с кем угодно!

— Наденька, ты не понимаешь. Я должен жениться на девушке из родовитой семьи, на дворянке.

В ее глазах все померкло. Только бы не упасть в обморок! Она сильная! Всегда была сильной. Надя встала и, пошатнувшись, взялась за спинку стула.

— Я поняла. Я просто родилась не в той семье — вот что ты хочешь сказать. А что, позволь узнать, случилось бы, если бы ты женился на мне?

— Этот мезальянс погубил бы мою карьеру. От меня отвернулась бы семья.

Надя стала медленно собирать свои вещи.

— В таком случае у меня нет причин оставаться здесь дольше. Мне пора, ваше сиятельство.

Алексей преградил ей путь.

— Прошу, выслушай меня! Я собирался рассказать тебе о своих планах сегодня, до того… — Он вспыхнул, и взгляд его метнулся к кровати. — До того как потерял голову. Голубка, я собирался рассказать, как много ты для меня значишь, как сильно я хочу, чтобы наша любовь никогда не заканчивалась. Я нашел чудесный домик неподалеку, где мы можем свободно встречаться. Мы могли бы обставить его по твоему вкусу. Я хотел убедиться, что ты понимаешь: наши отношения на всю жизнь.

Надю охватило нестерпимое желание ударить Алексея, причинить ему физическую боль. Пьедестал, который она для него воздвигла, рухнул, и теперь перед ней был другой человек. Теперь она не могла поверить в то, что происходило с ней совсем недавно. Разве этого она хотела — стать частью того полусвета, где женщина обречена жить в тени мужчины? Где женщина является даже не частью этой жизни, а лишь ее отражением! Для таких женщин есть название, и только страстная сила ее любви могла скрыть это название за маской приличия.

— На самом деле ты хочешь сказать, — Надя сдерживала дрожь в голосе, — что, пока ты будешь жить с другой женщиной, я буду твоей содержанкой. — Она проглотила слезы. — Вы ошиблись во мне, граф Алексей.

Она не принадлежала к его кругу, она не была вхожа во дворец, и он хотел, чтобы она приняла это. Ей вдруг захотелось плакать, умолять его жениться на ней, но какая-то внутренняя сила помогла ей сохранить достоинство во время этого недостойного разговора.

— Как ты мог? — прошептала она.

— Голубка моя, не отталкивай меня. Меньше всего на свете мне хотелось оскорбить тебя. Я никогда не сделал бы этого целенаправленно, ты должна это знать. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю, и ты нужна мне. Наша жизнь может быть такой прекрасной, такой беззаботной и счастливой! Нам не нужен царский двор. Как только закончится эта проклятая война, я повезу тебя в Париж, в Лондон, в Рим!

— Выходит, я совсем тебя не знала. Или ты меня. Ты думаешь, что можешь купить меня такими обещаниями? Мне никогда не хотелось придворной жизни. Мне всегда хотелось только лишь… — Она захлебнулась слезами, прочистила горло и закончила: — Я хотела лишь любить тебя и быть твоей женой.

Кровь застучала у нее в висках, в ушах зазвенело. Она перестала слышать, что говорит Алексей, но видела его. Гордый красавец аристократ встал перед ней на колени. Понимая, что не вынесет его прикосновения, она стала пятиться к двери и, когда нащупала ручку, остановилась.

— Алексей, тебе не хватает мужества пойти наперекор обществу, но и меня ты боишься бросить. Поэтому я сделаю это сама.

Граф протянул к ней руки:

— Умоляю, не уходи!

В сердце Нади словно впилась игла.

— Нельзя иметь и то и другое! — крикнула она и выбежала из комнаты, из дворца в морозную ночь.

Несколько дней Надя пыталась скрывать унижение. Она ни с кем не могла поделиться своей болью, и для нее это было настоящей мукой.

Поначалу девушка долгими часами не выходила из своей комнаты и давала волю слезам. Четыре стены да икона Богородицы в углу были единственными свидетелями ее стыда. Когда слез не осталось, Надя подышала на махровое полотенце и накрыла им опухшие глаза, чтобы успокоить веки. И тишине комнаты ей слышались последние слова Алексея: «Умоляю, не уходи!» Они стали преследовать ее, звучали все громче, насмешливее, и потому, не в силах более выносить их, она выбежала из дому. Оказавшись на улице, Надя стала искать толпу, чтобы затеряться в ней и забыться.

Погруженные в свои мысли прохожие спешили по замерзшим улицам, проходили мимо, не замечая ее и даже не догадываясь о ее существовании. Надя побежала, не разбирая дороги, и остановилась, лишь когда оказалась на запруженной людьми площади перед Исаакиевским собором. Там она повернулась спиной к его золотому куполу. Теперь этот храм стал частью истории с Алексеем, и она никогда больше не войдет туда.

Как глупо искать одиночества в толпе. Ее охватило сильнейшее чувство утраты. Сама природа, казалось, настроилась против нее, ибо обычно пасмурный февральский день вдруг сделался невыносимо ясным и ярким. Сегодня Надя была бы рада тучам и их гнетущей мрачности, столь подходящей к ее настроению. Ее переполняли чувства. Какое из них было сильнее — унижение или боль оттого, что тебя отверг мужчина, которого ты любишь? Этого она не знала.

Хуже всего была злость. Бессмысленная злость на саму себя. Она отказывалась увидеть очевидное. Она, которая полагала себя такой взрослой! Как унизительно было закрывать глаза на подсказки здравого смысла и обманывать себя удобной ложью. Самой болезненной оказалась бессильная ярость. Сколько сил было истрачено на самобичевание!

Дома труднее всего было за обеденным столом, когда приходилось выслушивать рассказы отца о последних сплетнях из дворца Персиянцевых или изображать интерес, когда Сергей произносил свои политические диатрибы. Как-то раз за обедом Надя услышала, как отец обмолвился о том, что граф Алексей вернулся на фронт. Удивительно, но от этого известия ей стало легче. Пока Алексей оставался в городе, она чувствовала его присутствие в воздухе, которым дышала, в пище, которую ела; чувствовала на себе его неустанное внимание, когда видела терпеливо ожидающий на их обычном месте экипаж; догадывалась, что на почте скапливаются письма. Теперь она могла собраться с мужеством и прочитать их, не боясь поддаться на содержащиеся в них мольбы. А потом, быть может, когда-нибудь настанет день, когда у нее хватит сил встретиться с ним снова.

Собрав со стола пустые тарелки из-под супа, она вернулась назад с горячим мясом. Руки ее автоматически выполняли привычные движения, но мыслями она была далеко. Надя посмотрела на отца, который с рассеянным видом накалывал на вилку кусочек жареной говядины.

— Раньше старый граф, — сказал он, — был огражден от правды жизни и даже не подозревал о ее существовании. Война все изменила.

Сергей бросил нож на стол, и тот звонко ударился о его тарелку.

— Папа, ты удивляешь меня! Как ты можешь такое говорить?! Да все, чем он занимался, — это объезжал деревни и своих поместьях да прогуливался из дворца в свой дом здесь же, в Выборге.

— Теперь граф знает, как живут бедняки, и не сидит сложа руки. Несколько раз в году он кормит нищих у себя во дворце. И главное в этом то, что он делает это для себя, без шумихи. Ему не нужна похвала. Это настоящая благотворительность.

Губы Нади сжались. Бедный папа, что случилось с ним? С возрастом он стал таким мягкотелым, он видит только то, что отчаянно хочет видеть. Граф не афиширует свою благотворительность, он сказал? Ну конечно! Однако вовсе не из скромности, как наивно полагает отец. Боже сохрани, чтобы при дворе узнали об их слабостях: отец, подкармливающий нищих, и сын… Впрочем, свою точку зрения она не стала высказывать.

Письма, которые Надя забрала на почте, подтверждали ее мысли. Мучительные мысли. Да, именно такими они были — мучительными. Алексей умолял ее вернуться, взывал к ее чувству долга перед солдатом, который может по воле судьбы лишиться жизни в любую минуту, просил о жертве, но ни слова не говорил о том, что готов пожертвовать чем-то сам. Надя почувствовала себя оскорбленной. Неужели он считает ее настолько легковерной, чтобы думать, будто она поддастся на его пошлые призывы?

Надя не уничтожила письма. Читая и перечитывая их, она произносила тихонько его слова и чувствовала удовлетворение от осознания того, что оказалась сильнее. Никогда она не согласится встретиться с ним снова. О Боже, дай силы, чтобы исполнить это намерение! Возможно, к ее любви примешалось восхищение окружающим его блеском, затуманивающим глаза? Быть может, она не смогла устоять против его светского очарования? Ей нужно убедить себя в этом. У нее нет другого выхода.

Постепенно она начала по-другому воспринимать свой дом. Если раньше вся ее душа бунтовала против его запахов и мещанской обстановки, бросавшейся в глаза в каждом углу, то теперь ощущение того, что здесь ей знакома каждая мелочь, наполняло душу Нади приятным теплом. Она снова заинтересовалась подпольной деятельностью брата и при случае даже помогала Эсфири сочинять воззвания к народу. Она скучала по Вадиму, и, когда однажды спросила о нем Сергея, тот пожал плечами и сказал:

— Я его часто вижу, просто к нам он в последнее время не заходит. — Потом, посмотрев на нее подозрительно, брат спросил: — Ты что, поссорилась с ним?

По непонятной причине щеки Нади вспыхнули.

— Почему это я должна с ним ссориться? Он хороший друг.

Раз или два она как будто замечала «друга» на улице, но он словно куда-то исчезал, как только она начинала присматриваться, поэтому Надя приписывала эти видения своему воображению.

Походы на почту превратились в своего рода ритуал. Хотя письма теперь приходили не так часто, они были все такими же пылкими и в каждом из них Алексей отчаянно молил дать ему знать, что она все еще любит его. Надя отказывала ему в этом утешении. А однажды почтальон за окошком номер сорок три сказал, что для нее ничего нет. Казалось бы, она должна была почувствовать облегчение оттого, что он наконец сдался, однако Надя, наоборот, слегка расстроилась и даже обиделась. Когда она вышла с крытого двора на Почтамтскую улицу, ее окликнул Вадим.

— Надя, привет! Проводить тебя?

Вот так просто! После нескольких недель отсутствия, без всяких объяснений он приветствует ее, будто они расстались только вчера. Надя улыбнулась. Невозможно было видеть его заразительную улыбку и оставаться хмурой. И она в одну секунду перестала быть одинокой. Близость Вадима согревала, и впервые за многие недели Надя снова почувствовала себя живой частью этого мира.

— Мы дома скучали по тебе. Где ты пропадал?

Он бросил на нее виноватый взгляд.

— Не хотел навязываться. Но я наблюдал за тобой.

На него невозможно было сердиться, но Надю охватила паника. Как давно он за ней наблюдает? Что успел увидеть? Однако ей удалось сохранить внешнее спокойствие.

— Не знала, что вдобавок ко всем твоим талантам ты еще и сыщик, — колко обронила она.

Вадим покачал головой.

— Вовсе нет. Просто, видя твои частые и, можно добавить, бессмысленные блуждания по городу, я понял, что у тебя что-то произошло. Еще я догадался, что тебе нужно какое-то время побыть одной.

Она внимательно посмотрела на него.

— А теперь ты считаешь, что мне нужна компания?

Он энергично закивал.

— Да. Скажи, что я не прав, — и я снова исчезну. Только, прежде чем ты дашь ответ, позволь мне сказать кое-что. Если тебе плохо, приходит время, когда друг может… — он помедлил, подбирая нужное слово, — …поддержать. Я хочу, чтобы ты подумала об этом.

Он знал! Каким-то образом Вадим знал о том, что с ней происходило. Мысли Нади закружились в стремительном хороводе, и щеки стыдливо зарделись. Вадим, словно не заметив этого, нежно взял ее за руку и повел за собой через Исаакиевскую площадь к гостинице «Астория», которая занимала элегантное угловое здание.

— Была когда-нибудь внутри? — спросил он, и, хотя подобный вопрос был несколько бестактным, поскольку касался ее положения в обществе, Надя не обиделась.

— Нет, но хотела бы посмотреть.

Как хорошо, что с Вадимом можно было держаться свободно и не прикидываться светской дамой. Когда она почувствовала, что может быть собой, у нее точно гора с плеч свалилась!

Они вошли в просторное фойе. Ресторан расположился справа от них — внушительных размеров красивое помещение с высокими потолками, хрустальными люстрами и белоснежными скатертями. Между столиками бесшумно проплывали официанты, и разговоры велись приглушенными голосами. Вадим постоял какое-то время в дверях, давая ей возможность осмотреться, потом повел в другой конец коридора, где в большом круглом помещении у окон были расставлены удобные кресла с письменными столами. Кресла были обиты шелком мягких зеленых и голубоватых оттенков, что придавало залу воздушность. Однако, когда Вадим предложил ей сесть и поговорить, Надя отказалась. Она не будет изображать из себя ту, кем не является на самом деле! Больше она не станет пересекать границы своего мира.

По улице шли молча. Потом Вадим сказал:

— Надя, я никогда не хотел вторгаться в твою личную жизнь, но хочу сказать тебе одну вещь, которую лучше услышать от друга, чем от кого-то из семьи. Все, что случается с нами, не проходит даром. Вся наша жизнь — это долгий и непростой урок, и самое сложное в этом то, что понимать его всегда приходится самому. Поэтому я не стану тебя утешать или что-то советовать. Я только хочу, чтобы ты знала: верный друг, тот, кто всегда будет на твоей стороне, может помочь, как никто другой. А мы ведь с тобой друзья, правда? — Он немного наклонился и с улыбкой заглянул ей в глаза.

— Нечасто встретишь человека, который предлагает дружбу, не задавая вопросов. Спасибо тебе, Вадим.

— Мне так больше нравится, — жизнерадостно сообщил Разумов. — Так проще.

Мало-помалу смущение покинуло Надю, и впервые за несколько недель ей показалось, что затуманенное солнце светит прямо на нее.

Глава 14

После разрыва с Алексеем минул год. Теперь шел март 1916 года. Уже несколько месяцев Надя посещала «беседы», где они с братом часто встречались с Вадимом и Эсфирью. Все четверо работали вместе, но Надя присоединилась к ним не из-за того, что была предана делу революции, а, скорее, по дружбе. Правда энтузиазма у нее поубавилось, когда она увидела, в какой горячке проходят встречи, почувствовала висящую в воздухе ненависть ко всем, кто имел достаток или занимал хоть какое-то положение в обществе. Она с тревогой наблюдала за тем рвением, переходящим в фанатизм, с которым Сергей и Эсфирь отдавались своей работе. Голова к голове, с напряженными лицами они склонялись над разложенными на столе воззваниями и разбирали каждое слово так, словно от него зависела их жизнь. Еще Надя чувствовала, что Вадим тоже не относится к их занятиям слишком серьезно и бывает на «беседах» по той же причине, что и она.

Когда листовки были готовы, Надя и Вадим относили их студентам и рабочим, которые переправляли их в специальные центры распространения. Во время этих долгих прогулок по улицам Петрограда Надя и Вадим сблизились. Она уже меньше зависела от Сергея и теперь все больше времени проводила с Разумовым, наслаждаясь его теплотой, спокойной мудростью и очевидной благосклонностью к ней. С ним она чувствовала себя в безопасности, и постепенно уважение к молодому адвокату переросло в более глубокое чувство, которое она подсознательно принимала за дружескую любовь.

Надя с детства писала стихи и даже получила некоторую известность в литературных кругах. Вадим одобрял и всячески поддерживал ее талант.

— Не знаю, как ты, — сказал он однажды, когда они шли по улице с очередным тиражом листовок, — но я считаю, что со всей этой подрывной деятельностью… В общем, мы занимаемся не тем, чем нужно. Тебе лучше полностью посвятить себя поэзии. Когда идет война, стране нужно единство. Одно дело поддерживать либеральную мысль, и совсем другое — призывать к свержению монархии. Эсфирь больше всех рискует. Она ходит по заводам, агитируя рабочих, и рано или поздно полиция поймает ее на горячем.

Надя вздрогнула.

— Не понимаю я своего брата. Я думала, он попробует как-то повлиять на нее.

— Сергей втрескался в нее по уши. Ему трудно быть объективным. Я на днях пытался его вразумить, но куда там! Он не понимает всей опасности. Не понимает того, что прошлое имеет свойство всплывать в самое неподходящее время. Эсфирь могут обвинить в антиправительственной деятельности, даже если она перестанет этим заниматься.

Поглощенная работой, деля время между ведением домашнего хозяйства и общением с друзьями, Надя тем не менее не могла отделаться от мыслей о прошлом. Теперь она понимала, что всегда будет любить Алексея и что надеяться можно лишь на то, что со временем боль, которая преследует ее повсюду, утихнет. Здравый смысл подсказывал, что ей стоит избегать некоторых районов города, однако какой-то живущий в ней бесенок подтрунивал над ней, заставляя ходить их тропинками в саду.

Однажды поздним вечером какое-то особое мерцание в воздухе принесло с собой обрывки слов, шепот воспоминаний. Надя увидела в тени вяза свободную скамейку и присела, вслушиваясь в музыку природы. Легкий ветерок коснулся ее шеи, поиграл локонами и нежно прошептал в ухо: «Наденька…»

Его голос! Боль горячей волной пронеслась через все ее тело, и у нее перехватило дыхание. Горечь и мука успели спрятаться, притаиться, а любовь? И вдруг блеклый полуденный воздух наполнился звуками, словами и даже запахом мужчины, которого она все еще любила.

Надя тихонько вскрикнула, схватилась за живот и согнулась, чтобы избавиться от непрошеной боли. Ей подумалось: «Мне придется нести груз этой любви до конца жизни». Она яростно сжала кулаки. А что, если они снова встретятся? Сможет ли она устоять против своего чувства? По ее телу прошла дрожь. Тихий голос подсказал: «Беги из сада, Надя, твои воспоминания еще слишком свежи».

Неожиданно наверху, в кроне дерева, раздался оглушительный щебет воробьев и дроздов. Сердце Нади заколотилось, она вскочила и побежала к выходу. Но не успела девушка пройти и нескольких шагов, как чуть не столкнулась с Вадимом, Сергеем и Эсфирью.

— Я знал, что найду тебя здесь, сестренка, на твоем любимом месте. Хорошо, что мы тебя застали. Ты, кажется, собиралась уходить?

— Собиралась, — кивнула Надя, начиная приходить в себя, но, увидев, что Вадим рукой загораживает ей дорогу, добавила: — Но у вас, похоже, на меня свои планы.

— Не совсем, — ответила Эсфирь и с нетерпением посмотрела на Вадима.

Сергей взял сестру за руку.

— Давай найдем место потише.

Они нашли пару скамеек в высоких зарослях сирени. Вадим сел рядом с Надей, накрыл ее руку ладонью и посмотрел на Эсфирь.

— Итак, для чего вся эта конспирация?

— К счастью, вести добрые. Действия царя льют воду на нашу мельницу. — Глаза Эсфири заблестели, и Надя встревожилась: рискованно воспринимать все так однобоко. Нужно заставить Сергея увидеть опасность.

— Новости из деревень текут рекой, — торопливо продолжала Эсфирь. — Повсюду разруха. Вы знаете о Распутине и его оргиях, об этом весь Петроград говорит. Никто ничего не делает для того, чтобы улучшить состояние транспорта, продовольствие в города не завозится. Рабочие и крестьяне уже готовы поднять бунт против царя и правительства.

«Она похожа на черного лебедя», — подумала Надя, рассматривая туго скрученные блестящие волосы Эсфири, ее пылающие глаза. Даже ее черное пальто, отделанное фаевыми лентами, выглядело мрачным.

— Но это еще не все, — продолжала тем временем Эсфирь. — Нам нужно где-то разместить представителей земств, которые скоро приезжают в Петроград. Они возглавят наше движение. Эти люди лучше всего понимают болезни государства и знают, как их излечить. Может, кого-нибудь поселим в твоей квартире, Сергей?

Тот заколебался.

— Я бы рад помочь, но мой отец — семейный врач Персиянцевых, не стоит привлекать к нему внимание революционеров.

— Я думала, твой отец на нашей стороне, — не скрывая досады, протянула Эсфирь.

— Он консерватор, — ответил Сергей, посмотрев на Вадима, который только кивнул и крепче сжал руку Нади.

Та тоже покосилась на Вадима. Наверное, ему были небезразличны отношения Эсфири и Сергея. Ей было приятно осознавать, что их мысли совпадают. Неожиданно Надя почувствовала, как по ее телу разливается тепло, и отчего-то заволновалась.

— Да и кроме того, — сказал Сергей, — у отца ведь практика, у нас дома бывает слишком много пациентов, поэтому сохранить наши действия в тайне не удастся. — Он взял Эсфирь за руку. — Пойдем, я помогу тебе с листовками.

Надя проводила их взглядом. Она не сомневалась, что Сергей влюблен в Эсфирь. Ей это нравилось, потому что, не одобряя крайних взглядов последней, она восхищалась ее внутренней силой и целеустремленностью.

— Надя, давай посидим немного, — предложил Вадим. — Я ведь пришел специально, чтобы поговорить с тобой.

Надя сложила руки на коленях и посмотрела на него с любопытством, гадая, что он хотел ей сказать. Вадим всегда действовал на нее успокаивающе, был добрым и отзывчивым, но порой проявлял скрытность, и это беспокоило ее. Он никогда не говорил ей, что ему известно о ее жизни или о чем он догадывается, и никогда не позволял себе лишнего. На любые осторожные вопросы отвечал шуткой. Только сейчас в лице его было что-то такое, чего Надя никогда прежде не видела. Она всмотрелась повнимательнее н, когда их глаза встретились, едва не ахнула. Знакомая маска исчезла, и в карих глазах Вадима засветился новый свет: не дружеская расположенность, но мужская любовь к женщине.

— Я люблю тебя, Надя, — спокойно начал он. — Люблю тебя уже давно и думаю, что ты об этом догадываешься. Я не мастер говорить, слова всегда мешают мне и сообщают совсем не то, что я хочу сказать. — Он неожиданно взял ее за руки. — Выходи за меня, Надя. Мы с тобой так похожи. Мы оба одиноки, хоть и по разным причинам. — Он озорно улыбнулся. — С Сергеем и Эсфирью мы оба сотрудничаем, потому что они нам нравятся как люди, а вовсе не из-за веры в их дело, признайся! — Он сжал ее руки и нежно покачал. — Выходи за меня.

Надя в этот миг пережила тысячу разных чувств: удивление (как же она могла быть так слепа?), душевную боль и… удовольствие. Она не могла понять, из-за чего по ее телу проплыла сладкая теплая волна, ведь ответ возник в ее сердце мгновенно.

— Вадим, у меня никогда не было друга, которого я любила бы больше, чем тебя, — начала она, отчаянно подыскивая слова попроще. — Ты мой самый лучший друг, и я тебя очень люблю, но я не смогу полюбить тебя страстно, нежно. Понимаешь…

Вадим быстро поднял руку, останавливая ее.

— Не говори ничего больше, Надя. Слова ведь вечны, их легко произнести, но невозможно вернуть. Я многое знаю, а о том, чего не знаю, могу догадаться. Не волнуйся, — добавил он, заметив, что по ее лицу пробежала тень. — Я умею держать язык за зубами.

Вадим встал, сунул руки в карманы и пнул носком ботинка лежавший на земле камушек. Проследив за тем, как тот, подпрыгивая, откатился, Вадим повернулся к Наде.

— Нежная любовь. Что это такое? Скоротечная мечта. Такая любовь — как облако, Надя. Она существует очень недолго. Жизнь рано или поздно омрачит ее, превратит в обузу.

Надя к этому времени уже взяла себя в руки.

— Не знала, что ты такой философ.

— Вовсе нет. Я просто практичен. Чувство привязанности, любовь, основанная на взаимопонимании, — вот настоящий повод для брака. Без иллюзий. Что скажешь?

И она согласилась, потому что это показалось ей правильным, единственно правильным решением. А потом, когда он раскрыл объятия, Надя с радостью прижалась к нему. Быть рядом с ним было тепло и приятно. Она обвила руками его шею и встретила его губы своими. Его твердое тело прижалось к ней сильнее, обжигая ее своей сдерживаемой дрожью. Прядь его взъерошенных волос скользнула по ее лбу, и на это прикосновение где-то глубоко внутри нее откликнулись невидимые струны. Уже много месяцев ей не было так хорошо. Да, она могла выйти за Вадима, потому что любила его. Другая любовь останется, но будет сокрыта, и, хоть огонь еще не угас, он не запятнает ее чувств к Вадиму. В этом мать была права. Можно любить двоих одновременно. Но сейчас она должна сосредоточиться на этом, новом, счастье. Сережа и папа обрадуются. Удобно устраиваясь на груди Вадима, она закрыла глаза и улыбнулась.

У железных ворот Сергей обернулся, но Надю и Вадима не увидел. Ему было приятно, что его давний друг ухаживает за Надей, да и времени побыть с Эсфирью наедине из-за этого было больше. Им редко случалось оставаться одним, и теперь Сергеем овладело лихорадочное возбуждение. Какая странная, необычная женщина! Однако он всякий раз впадал в смятение и душевные терзания, когда она, бывало, вскользь упоминала о том, что не видит ничего зазорного в свободной любви.

Ее фанатичное рвение, ее упрямое желание мстить власти, допустившей убийство ее родителей и измывательство над ней самой, заразили Сергея своим ядом. И все же он считал, что в своем исступленном желании бросить вызов всему, что связано с условностями и традициями общества, она заходит слишком далеко. Сергей не мог примириться с подобным подходом к любви — сокровеннейшему из таинств человеческих отношений. Чем больше он думал об этом, тем сильнее желал Эсфирь. Загвоздка была в том, что он не знал, как ей об этом сказать. Он был совершенно неопытен в подобных вещах и не мог заставить себя признаться ей, что у него, тридцатилетнего врача, ни разу не было женщины.

Врач! Иногда он задумывался о том, хватит ли ему терпения заниматься врачебной практикой. Ведь недостаточно просто прописывать успокоительное или снотворное, ставить банки при бронхите или прослушивать грудь чахоточных пациентов. Кроме этого нужно выслушивать их жалобы и рассказы о своих бедах. Потому-то он при каждой возможности и сбегал в исследовательский институт. Сергей мог часами сосредоточенно наблюдать за колониями микробов. Некоторые из них были смертельно опасны, некоторые безвредны, но все требовали изучения. Это было его излюбленным занятием, и он мечтал о том, чтобы посвятить ему все свое время. Сейчас Сергей видел причину своей нелюбви к практическим занятиям медициной в неразрешимом внутреннем противоречии. Как врач он больше всего хотел лечить людей, облегчать их страдания, но одновременно с этим он понимал, что жестокость и смерть неизбежно сопутствуют революции.

Так он размышлял, дожидаясь Эсфирь у типографии. Наконец она вышла и вручила ему пачку листовок. Они шли молча, пока она не потянула его за рукав.

— Сергей, ты как будто не здесь, а где-то далеко. Мой дом уже рядом. Смотри не рассыпь листовки.

У ведущей во двор арки Сергея с Эсфирью приветствовал дворник, который, завидев их, прекратил мести улицу, оперся на метлу и стал разглядывать парочку.

— Он знает всех, кто живет в моем дворе. Не только жильцов, но и всех, кто к ним ходит, — сказала Эсфирь и с усмешкой добавила: — Тебя взяли на примету. Берегись!

Однако Сергея эта шутка не развеселила.

— По-моему, давно пора отменить обычай держать дворников. Вместо того чтобы наводить порядок, они гоняют мусор из угла в угол и сплетничают. Это может быть опасно.

Эсфирь пожала плечами.

— От них меньше вреда, чем от городовых.

Они вошли в подъезд через дверь в дальнем конце двора. Там было темно и скользко. На первой лестничной площадке Эсфирь положила свою пачку листовок на те, что держал Сергей, и открыла дверь коммунальной квартиры. Глаза не сразу привыкли к сумраку коридора. Наконец Сергей различил четыре двери с латунными замками и открытый проход в большую кухню с четырьмя столами и одной плитой. Он еще раз осмотрелся. Так и есть: четыре двери в коридоре, четыре стола и только одна плита. Сергей недоуменно повернулся к Эсфири. Она какое-то время смотрела на него, потом отвернулась и вставила ключ в замок своей двери.

— На плите четыре конфорки. Одна на семью, это… — Звук льющейся воды заглушил слова. Сергей развернулся и заметил молодого человека, вытирающего кран в большой ванной в противоположном конце коридора. И снова Эсфирь заметила его удивленный взгляд.

— Да, у нас строгие правила. Ванна общая, и каждый мост ее после себя. То же самое с туалетом.

Сергей поморщился. Для нее явно не существовало запретных тем. Это был первый раз, когда Эсфирь пригласила его к себе, и молодой человек стал с интересом осматриваться. Комната была довольно большой, с высокими потолками, но обилие мебели зрительно уменьшало ее размеры. Прямо посреди комнаты стоял огромный дубовый шкаф. К одному из фигурных выступов у него наверху была привязана веревка. Другой ее конец крепился к крючку на стене, и на этой веревке висело большое покрывало в клеточку, за которым, как догадался Сергей, располагалась кровать Эсфири. Сергей положил пачку листовок на большой письменный стол, отодвинув его единственное украшение — менору[7], и сел на потертую коричневую плюшевую софу. Перед ним стояло два небольших столика, заваленных бумагами и книгами. Ни картин, ни даже фотографий в комнате не было.

Когда Эсфирь принесла из кухни кипяток и заварила чай, они сели за стол.

— У тебя есть фотографии родителей? — спросил Сергей.

— Во время погрома пропало все. Из того, что у нас было, это — единственное, что мне удалось сохранить. — Она указала на менору. — И то только потому, что на этом настаивал раввин. «У праведной девушки обязательно должна быть менора», — говорил он.

Сарказм в ее голосе был слишком явным, чтобы не заметить его. Сергей прикоснулся к ее руке.

— Тебя переполняет ненависть и жажда мести, я вижу это. Оставь в своем сердце место для любви.

Эсфирь не убрала руку.

— Душа умирает, когда ей становится все равно, а не когда она ненавидит. Пока я ненавижу, я могу и любить.

За разговорами о войне и ценах допили чай, потом начали раскладывать листовки по пачкам, чтобы позже разнести их по заводам.

Покончив с этим занятием, Сергей снова сел на софу.

— Ты думала о том, как будешь жить, когда отомстишь за родителей? — Он на всякий случай не упомянул об изнасиловании. — И когда мы поставим на колени правительство, которое ты так ненавидишь.

— У меня нет привычки злорадствовать. Я просто хочу, чтобы восторжествовала справедливость. А о том, что будет потом, я особенно не задумываюсь. Я уже говорила тебе, что хочу уехать в Америку.

— А как насчет личного счастья? Тебе никогда не хотелось встретить мужчину, который любил бы тебя, а не твое тело? — Ближе к этой болезненной и деликатной теме он подойти не осмелился.

Эсфирь медленно подняла на него глаза. Эти глубокие темные озера закружили его водоворотами нежности и увлекли в свои глубины. Такого раньше не бывало. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоить зачастившее сердце.

— Каждому хочется быть любимым, — тихо произнесла Эсфирь. — Когда любовь становится важнее вожделения, это прекрасно, но и страшно.

— Как это? Почему страшно?

— Потому что это риск. Тот, кто принимает дар чьей-то любви и любит в ответ, становится уязвим.

— Ты говоришь так, потому что сама пережила такое?

— Не пережила. Переживаю. — Эсфирь порывисто встала и отошла в противоположный конец комнаты. Она остановилась у окна спиной к Сергею и негромко произнесла: — После встречи с тобой я не хочу быть рядом с другим мужчиной, ты знаешь об этом?

Комната закружилась, запрыгала перед глазами Сергея и снова замерла. Он подошел к ней. Она развернулась и шагнула в его объятия. Жадно, яростно. Он никогда не думал, что может испытывать еще более нестерпимую страсть к этой женщине, заставлявшей его сходить с ума от желания. Если бы он считал Эсфирь девственницей, было бы его вожделение таким же великим, таким же необоримым, как сейчас? Ее глаза, затуманенные страстью, смотрели на него снизу вверх, а тело ее прижималось к нему с такой чувственностью, от которой у него внутри все сжималось и появлялось желание раздавить ее в объятиях. Он хотел обладать ею. Все в мире утратило значение, кроме желания обладать этой гибкой темноволосой девушкой с шелковистой оливковой кожей, которая льнула к нему. Они оказались на кровати и стали срывать с себя одежду.

Эти сияющие глаза, влажные приоткрытые рубиновые губы, язык, который, проникая в его рот, сводил его с ума… Больше он не мог ждать. Она была готова принять его — он чувствовал это, — и Сергей отдался последнему, наивысшему единению. Эта влажная и мягкая гавань, которая приняла его, эта колыбель его страсти принадлежала ему! Его женщина! Все его былые фантазии померкли перед этим прекрасным, идеальным ощущением.

А потом мозг безжалостно пронзила отвратительная мысль: кто еще касался этой мягкости? Кто еще был окружен се теплом, с каждым движением внутри этого блаженства возбуждаясь все больше и больше? Другой мужчина. Незнакомец.

К своему ужасу, Сергей почувствовал дрожь в паху. Внезапно и болезненно он сник. Неуклюже выйдя из нее, он перекатился на спину, удрученный своим фиаско.

Несколько секунд Эсфирь молча лежала рядом с ним. Потом, соскользнув с кровати и накинув на себя фланелевый халат, взяла со столика папиросу и закурила.

— Первый раз? — прямо спросила она, поглядывая на Сергея сквозь табачный дым. Он натянул покрывало на грудь. Нет, он не мог ответить. Она не имела права спрашивать. Есть такие вещи, которые для мужчин священны и не выносятся на обсуждение. Она должна была бы знать об этом.

Эсфирь не стала настаивать на ответе. Она сделала пару затяжек, потом затушила папиросу и решительно подошла к кровати. Глядя на него, она произнесла:

— Это из-за меня. Я виновата.

И вдруг быстрым движением, словно боясь передумать, она сбросила халат с плеч, и тот скользнул на пол.

— Я не знала, что значит любить. Я никогда не любила мужчину. Пока не узнала тебя.

Обнаженной она была так прекрасна, что у него перехватило дыхание. Слезы наполнили его глаза, отчего ему показалось, что ее тело начало мерцать. Никогда прежде он не видел подобного совершенства и теперь ошеломленно наблюдал, как она снова легла рядом. Всего несколько минут назад она с готовностью принимала его страсть, теперь же стала самой нежностью, побуждающей его к любви мерными движениями рук, ласковыми, неторопливыми… Эти руки словно были созданы для того, чтобы доставлять ему удовольствие!

«Эсфирь, Эсфирь, ангел мой, что ты делаешь со мной?»

Она ласкала его неспешно, не отдаваясь страсти так, как прежде. Быть может, из-за того, что нежный любовный трепет пробежал по его щекам и шее, или это волосы ее совершили чудо, но, когда она наконец взяла Сергея за руку и пропела его ладонью по своему мягкому теплому животу, он был готов для нее.

Войне, революции, их целям и работе придется подождать. Он любит ее!

Глава 15

Блестящие сосульки свисали с водосточных труб здания, где Надя стояла в очереди за сахаром. Ее окружали звуки раннего утра. Магазин открывался в девять, поэтому ждать было еще больше часа. В то утро люди (в основном женщины) начали собираться у магазина в три часа утра, а в пять, когда пришла Эсфирь, очередь уже растянулась на три квартала. Надя сменила ее в семь, чтобы Эсфирь успела на работу, — не так давно та устроилась в редакцию журнала «Северные записки». Надя простояла в очереди немногим больше часа, но у нее уже болели ноги. Она была на восьмом месяце беременности, и из-за дополнительного веса стоять было особенно тяжело. Однако Надя не отказывалась стоять в очередях. Даже настаивала на том, что будет это делать. «Мне нужны физические нагрузки и свежий воздух», — говорила она Вадиму, и тот соглашался. Он должен был прийти с минуты на минуту, но, пока его не было, внимание Нади привлек продавец чая, который медленно шел по улице с большим дымящимся чайником в руке. Длинный грязный белый фартук, надетый поверх тулупа, доходил до валенок. На круглой деревянной подставке, крепко привязанной у его пояса, стояло шесть-семь стаканов, и, когда Надя заплатила ему три копейки, он наполнил один из них и протянул ей.

Прихлебывая горячий напиток, Надя задумалась. Она уже давно научилась не обращать внимания на непрекращающиеся уличные разговоры. Надя никогда не была любительницей пустой болтовни или сплетен и поэтому не заводила знакомств с женщинами вокруг нее. В последнее время очереди стали таким частым явлением и простаивать в них приходилось так долго, что ожидание у магазинов превратилось для женщин в своего рода отдых от домашней рутины и повод всласть посудачить с товарками.

Прошедший год был полон важных событий в жизни Нади, но времени задумываться о прошлом у нее не было. Когда она сообщила Сергею, что они с Вадимом решили пожениться, брат отправился к Эсфири и тоже сделал ей предложение. Позже он рассказал Наде, что был готов спорить и доказывать возлюбленной преимущества брака перед непостоянными отношениями, но, к его невообразимому удовольствию, она согласилась сразу.

«Вы готовая семья для меня», — просто сказала Эсфирь Наде, признавшись, как боится, что Антон Степанович не примет ее из-за того, что она еврейка. Но отец Нади принял ее с распростертыми объятиями.

«Разве могу я возражать против Эсфири — при моих-то либеральных убеждениях? — сказал он дочери. — Я не одобряю радикализма революционеров, но при этом меня ужасают еврейские погромы и гонения».

Итак, в квартире стали жить две женатые пары. Антон Степанович весь светился от счастья, оттого что его семья пополнилась двумя новыми членами. Надя и Эсфирь стали добрыми подругами. Последняя не любила домашней работы и с радостью уступила хлопоты по хозяйству Наде, помогая ей лишь с мытьем посуды. Матрена покинула их и, как полагала Надя, присоединилась к повстанческому движению, ширившемуся среди крестьян, поэтому Надя все в доме обустроила по своему вкусу. Она по-прежнему оставалась хозяйкой, но теперь в семье появилась другая женщина, чье общество ей очень нравилось.

Сейчас, когда до рождения ребенка оставался примерно месяц, Наде была приятна забота Эсфири. Кроме того, на сердце у нее теплело всякий раз, когда она замечала нежность отношений между ее братом и его женой. Сергей уже не был вечно замкнутым и сосредоточенным. Теперь он светился счастьем. Как чудесно было наблюдать за лицом Сережи, когда вечерами они с Эсфирью садились в гостиной и обсуждали прошедший день. Надя понимала и прощала Эсфири ее всепоглощающую преданность делу революции, ибо чувствовала, что ее любовь к Сергею так же неистова и бескомпромиссна, как и ее желание отомстить за смерть родителей.

Революция назревала в стране, которая все еще вела войну с Германией, и главное, что ей было нужно для победы над врагом, — это единство. Однако правительство уже не могло поддерживать внутренний порядок в державе, вставшей на дыбы.

Когда в феврале прошлого года революция наконец грянула, полиция и казаки, которые должны были навести порядок, присоединились к восставшим. В марте толпы на улицах распевали «Марсельезу» и обнимались, празднуя отречение царя.

Наде казалось, что все действия, которые предпринимало царское правительство до того, были запоздалыми. Ничто уже не могло успокоить растущее недовольство масс. Даже убийство Распутина в декабре 1916 года не сумело остановить волну революции. Не помогло и то, что один из убийц, князь Юсупов, был женат на племяннице царя. Спустя три месяца царь отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, который престола не принял, и монархия наконец рухнула. Трехсотлетнее правление Романовых на Руси закончилось. Красно-сине-белые стяги сменились кроваво-алыми знаменами.

Однажды Эсфирь прибежала домой из редакции и сообщила, что Александр Керенский, депутат Думы, сторонник идей партии эсеров, возглавил Временное правительство. Надя тогда с облегчением подумала, что наконец-то в стране наступит хоть какой-то порядок.

В тот вечер Эсфирь торжествующе заявила:

— За это надо сказать спасибо рабочим Путиловского завода.

— Эти путиловцы, кажется, только тем и занимаются, что бастуют, — опустив газету, осторожно произнес Антон Степанович.

Эсфирь тут же ощетинилась.

— Они больше не просят хлеба или лучших условий, папа. В последний раз они бастовали, требуя свержения царизма.

Антон Степанович вздохнул.

— Неужели нет других, более мирных способов перехода от самодержавия к демократии?

— Царь сам виноват, папа. Он слишком много внимания уделял войне и совсем не думал о том, что творится внутри страны! Все эти его указы, один глупее другого! Как можно было приказывать штрафовать граждан на три тысячи рублей за разговор на немецком языке?

Надя согласилась с невесткой. Смешно! Кто мог сейчас заплатить три тысячи рублей? Цена на картошку за короткое время выросла с пятнадцати копеек до рубля двадцати. Масла и вовсе было не найти, а если оно и встречалось, то по совсем уж немыслимой цене — полтора рубля за фунт. С одеждой обстояло не лучше, и женщинам приходилось латать валенки, потому что цена на новую обувь увеличилась втрое.

Надю не покидал внутренний страх, ибо, несмотря на падение монархии, она по-прежнему ощущала приближение какой-то катастрофы невиданных доселе масштабов, когда слышала крики: «Хлеба! Дайте хлеба!» — и наблюдала за женщинами, которые, в гневе потрясая кулаками, вламывались в магазины с вывешенными табличками: «Хлеба нет», «Мяса нет», «Керосина нет».

Слава Богу, дома за закрытыми дверями царили мир и единство. Надя не могла нарадоваться своему вновь обретенному счастью. Оно было так не похоже на то, о чем она мечтала, и все же это было счастье. Сильный и нежный Вадим был Надиной опорой, ее каменной стеной, он принадлежал только ей. Ее Вадим был ласковым и внимательным любовником, и она души в нем не чаяла.

Однако и та, другая любовь не покидала ее, став тенью, омрачавшей душу. И всегда, повсюду ее преследовала фамилия Персиянцевых. Отец, возвращаясь из дворца, своими подробными рассказами за обеденным столом постоянно напоминал ей о существовании этой семьи.

После отречения царя граф Петр не смог приспособиться к новому Временному правительству и ушел в отставку. С ухудшением политической обстановки в стране и графиня Алина вновь стала чаще жаловаться на здоровье. Да и тоска по сыну, который уже не мог наведываться домой, улучшению ее самочувствия не способствовала. Семья решила запереть дворец и переехать в свое крымское имение. Антон Степанович за один день состарился на несколько лет.

«Я так сблизился с этой семьей, — жаловался он детям. — С их отъездом я словно лишился конечности. Я так долго, столько лет заботился о них. Кроме того, отсутствие Персиянцевых ударит по нашему карману: раз я перестал быть их семейным врачом, теперь нам придется зависеть только от моей практики».

Надя никогда не вступала в подобные разговоры, боясь выдать свои сокровенные тайны. Ее любовь к Вадиму была подобна теплой умиротворенной реке. Да и его чувство к ней не требовало безграничной, всепоглощающей страсти, какую она когда-то испытывала к другому мужчине и совершенно точно не могла дать мужу. Их отношения были нежны, глубоки и пронизаны тем особым взаимопониманием, которое возникает между родственными душами. Подозревал ли он, что она все еще любит Алексея, или надеялся, что время притупило ее чувство, — это Наде известно не было.

Она не жалела, что познала высшее проявление любви. Часто Надя стала ловить себя на том, что смотрит на уставшего отца и пытается понять, какие отношения были у него с матерью. Невозможно было вообразить, что Анна могла испытывать страсть к Антону Степановичу. Ее совет брать от жизни все и не упустить своего в любви мог вполне объясняться тем, что сама она ничего подобного не испытывала.

Надя все еще хранила дневник матери. Когда-нибудь, быть может, настанет тот день, когда она преодолеет внутренний барьер, не дававший открыть старую книжку с застежкой, и прочитает его.

Надя продолжала писать, но была недовольна своей работой. Любовные стихотворения она прятала от Вадима, а патриотические произведения, которые сама Надя считала у себя лучшими, редакторы называли бунтарскими и отказывались публиковать. Не понимая, в каком направлении двигаться, она вовсе перестала писать на эту тему.

— Пошевеливайся, буржуйка! Размечталась!

Грубый женский голос вырвал Надю из задумчивости. Она уже привыкла к этому прозвищу, каким наградили ее из-за того, что одежда у нее была почище и получше, чем у остальных. Очередь с места пока не сдвинулась, потому что еще не было девяти, но, оглядевшись, Надя заметила, что несколько человек перед ней куда-то ушли, а она не заняла их место. Женщина быстро шагнула вперед. Скоро придет Вадим. Возможно, сегодня сахар вовсе не будут продавать. А он ей нужен для ребенка, которого она носит.

Надя не была уверена, что сейчас подходящее время заводить ребенка, но от нее это не зависело, и теперь она с замиранием сердца ждала, когда сможет излить накопившуюся любовь на малыша. Она часто думала, будет ли ребенок похож на отца. Будут ли у него глаза Вадима, его лукавая улыбка, переймет ли он его чувство юмора? Будущая мать надеялась на это. Но впереди был еще месяц ожидания, и пока ей нужно было осторожно пройти еще пару шагов по направлению к магазину.

Две женщины у нее за спиной оживленно переговаривались, со смехом обсуждая слухи. Надя прислушалась.

— …сегодня утром услыхала. Жаль, что Керенский сбежал. Его бы вздернуть, как остальных, он этого не меньше заслуживает! Но теперь наша взяла. Мы, простые люди, победили!

— А мне все равно. Революция — не революция, главное, чтобы еда была и керосин.

— Все у тебя будет. Ленин наведет порядок.

Надя встревожилась. Царь со своей семьей находился под арестом в Тобольске. Но до сих пор они, по крайней мере, находились под гуманной защитой правительства Керенского. Ленин и большевики — совсем другое дело. Когда Керенский не сумел прекратить войну, люди проявили недовольство и стали прислушиваться к Ленину, который в своем штабе и Смольном институте пламенными речами собирал огромные толпы. Несмотря на то что меньшевики и эсеры количественно превосходили партию большевиков в пять раз, Надя понимала, что, как только Ленин исполнит свое обещание и выведет Россию из войны, подписав сепаратный мирный договор с Германией, за ним пойдет армия и большевики получат власть в стране.

«Еда и керосин», — сказала та женщина. Спорить с очевидным Надя не могла. Тем утром они с Эсфирью простояли в очереди в общей сложности три часа.

Громкий заливистый хохот снова привлек ее внимание к происходящему на улице — и к усталым окоченевшим ногам. За спиной у нее продолжали гудеть женские голоса.

— Эту золотую брошь мне мой Василий принес из дворца на Фонтанке, который они вчера обыскивали. Ты бы видела, какие богатства они изъяли! И это только у одной семьи! А мы голодаем.

— Миленькая вещица! Хотела бы я такую.

— Да ты не волнуйся, и у тебя такая будет. Вася говорил, они сегодня собираются идти в Голубой дворец, что на набережной Невы.

У Нади вздрогнуло сердце. Голубой дворец — так давно называли особняк Персиянцевых. Слава Богу, что они решили уехать в Крым. Дворец будет разграблен, и она никак не может это предотвратить… По крайней мере сами Персиянцевы, покинув столицу, оказались в безопасности.

Ей вдруг стало очень грустно. Ожили воспоминания: кровать с балдахином в спальне Алексея, диванчик, рубиновый графин, его особый запах… Его любовь. «О, Надя, гони эти воспоминания! Забудь о нем!» Но воспоминания не отступали, а ей приходилось стоять и делать вид, будто сейчас для нее нет ничего важнее сахара, сейчас, когда страшная опасность грозит фамильному дворцу Персиянцевых, а возможно, и слугам, оставленным поддерживать в нем порядок.

В глумлении над прекрасным было что-то отвратительное. Грабеж и разрушение без причины, ради самого разрушения, ужасны. Есть поговорка: «Посади свинью за стол — она и ноги на стол». То же происходит и с разнузданной толпой, получившей свободу. Надя не хотела больше слушать. Быть может, если она перестанет об этом думать, ничего этого не случится?

— Надя! Вот и я! Иди домой, дорогая, сегодня так холодно. Я вернусь, как только смогу.

Вадим. Как же она рада была его видеть! Надя на миг положила голову ему па плечо и лбом почувствовала холод, исходящий от его промерзшего пальто. Потом улыбнулась ему и поспешила домой.

Беременность давала о себе знать. От долгого стояния ноги у нее будто налились свинцом и распухли. Придя домой, Надя с радостью растянулась на кровати. Дома все было тихо. Эсфирь отсутствовала, Антон Степанович спал, а Сергей, судя по звукам, наводил порядок в приемной в другом конце квартиры.

Надя решила, что немного поспит, а потом займется завтраком. Не стоило спешить рассказывать отцу о готовящемся грабеже во дворце Персиянцевых. Он, конечно же, очень расстроится. Что, если та женщина ошиблась? Что, если они собирались грабить другой дворец? Наде вдруг стало стыдно за эти мысли. Ей отчаянно захотелось, чтобы разграбили не тот дворец, который она знала, а любой другой. Какое эгоистичное желание! Отец был прав: своя рубашка ближе к телу.

Незаметно она задремала, а когда проснулась, было уже позднее утро. Проспала! Отец ушел, и дома был только Сергей. Надя отправилась на кухню готовить чай с молоком. Куда пошел отец? Может, в госпиталь, к какому-нибудь пациенту? В последнее время он стал много времени проводить в военном госпитале на другом берегу Невы. Вадим, предположила она, все еще стоял в очереди за сахаром. Надя решила, что оставит чайник на плите, чтобы не остывал до его прихода. Он, когда придет, наверняка захочет горячего чаю. В октябре воздух сырой, особенно по утрам. В эти дни даже чай стало трудно достать, потому Надя заваривала листья по нескольку раз.

На кухне она устроилась за столом с дымящейся чашкой. От горячего чая по желудку разливалось приятное тепло. Ребенок внутри нее пошевелился, толкнулся. Надя улыбнулась и погладила округлившийся живот. Как же ей хотелось подержать крошечного беспомощного младенца в руках, почувствовать, как он тычется губками в грудь, как причмокивает, высасывая молоко. Скоро, уже скоро…

Дверь отворилась, и в кухню вошел Сергей.

— Кипяточку для старого братца не найдется? — бросил он, с улыбкой поглядывая на ее неуклюжую фигуру. — Что, уже заждалась?

Надя улыбнулась в ответ и кивнула.

— Садись, Сережа. Сейчас посмотрю, хватит ли тебе и папе.

— Для папы тебе придется заварить чай попозже. Его вызвали во дворец Персиянцевых. Похоже, у графини снова мигрень, и они решили отложить отъезд. Папа пошел, чтобы уговорить их уехать из Петрограда. Он подозревает, что графиня делает все, чтобы остаться в столице.

Надя встала и прижала руки к груди. Сердце пронзила боль. Такая сильная боль, что ей стало трудно дышать. Она сразу поняла, что не ослышалась. «Пожалуйста, Сережа, скажи, что я неправильно тебя поняла! Скажи, что Персиянцевы уехали из города! Они должны были уехать! Еще несколько дней назад! А папа… Боже, неужели папа пошел туда?»

Сергей подошел к ней, на лице — тревога.

— Что с тобой, Надя? Ты так побледнела! Что, схватки начались? Отвечай!

Надя покачала головой. Она ловила ртом воздух.

— Папа… Во дворце Персиянцевых… Сережа, сегодня Голубой дворец будут грабить! Я слышала, как женщины разговаривали…

В следующую секунду Сергей уже был у телефона, висевшего на стене, и звонил во дворец. Несколько напряженных мгновений он ждал, потом повесил трубку.

— Не отвечают. Я иду туда!

— Сережа, не ходи один! Возьми Вадима, он еще в очереди за сахаром стоит. Ты знаешь этот магазин, рядом с Филипповыми. Скорее!

Стоя посреди кухни, она проводила взглядом брата, который схватил пальто и выбежал прочь, хлопнув дверью. Квартира погрузилась в тишину.

Надя осталась одна. Ребенок снова пошевелился. То ли локоть, то ли маленькое колено больно придавило что-то внутри. Положив руки на живот, она постояла так какое-то время, не зная, что делать. Надя была рада, что осталась одна и что первый пациент придет еще не скоро: сейчас она не смогла бы заставить себя улыбаться или поддерживать беседу. Если бы Эсфирь была дома! От ее невестки исходила живая сила, и Надя догадывалась, что все они в разной степени заряжались ею. Да, ей хотелось, чтобы Эсфирь сейчас была рядом с ней. Хотя глупо так волноваться. Папа же не Персиянцев, это любой увидит. Если повезет, Сергей с Вадимом приведут его домой до того, как во дворец явится толпа.

Господи, пусть это будет так! Но даже если они не успеют вовремя, им будет нетрудно объяснить, кто они. В конце концов, они же сами на стороне революционеров! Они же друзья!

Лучше чем-нибудь заняться. На столе все еще стояли чашки с остатками чая. Можно было закончить уборку в приемной, которую начал Сергей. В животе у нее что-то мягко затрепетало, на ладонях выступил пот. Она тяжело опустилась на табурет и, сунув в рот кусочек сахара, отпила чая. Потом, чтобы остановить подергивание внутри, стала смотреть на стену, сосредоточив внимание на знакомом предмете, на том, что есть в каждом русском доме. Отрывной календарь. На каждой его страничке были перечислены имена святых, которых следует поминать в этот день, а на обратной стороне — какая-нибудь цитата, полезный совет или анекдот. Она подумала, не сорвать ли листок с сегодняшним днем и не прочитать ли, что там написано, но на это требовалось слишком много сил, а она и пошевелиться не могла. Поэтому Надя просто сидела и смотрела на календарь. Рядом громко тикали круглые часы.

Надя ждала.

Глава 16

На углу Невского проспекта и Мойки Сергей столкнулся с Вадимом.

— Осторожнее, дорогой шурин! Я из-за тебя чуть не уронил драгоценный груз! — Вадим помахал кульком сахара и воздухе.

Не обращая внимания на его слова, Сергей схватил друга за плечо.

— Сегодня будут грабить Голубой дворец. Папа там!

— Бежим! — не раздумывая, крикнул Вадим.

Двое молодых людей помчались по Невскому и через несколько минут уже были на набережной Невы. Они пробежали по менее людной улице Гоголя, мимо «Манежа» и Сената и свернули на Английскую набережную. Во всем городе воздух буквально дрожал от напряжения: на улицах Петрограда царила какая-то странная смесь ликования и угрозы. На углах группками стояли рабочие с кирками и дубинками в руках; улицы патрулировали отряды солдат с ружьями; по широким бульварам, взявшись за руки и распевая «Интернационал», шли мужчины и женщины в рабочих одеждах.

Английская набережная, по которой когда-то прогуливались важные франты и первые городские красавицы, была запружена толпами, размахивающими плакатами и транспарантами с грозными лозунгами. Там было полно и тех, которые ходили вокруг как будто совершенно бесцельно. Эти вели себя тише. Вскоре Сергей и Вадим осознали причину такого поведения. Еще не увидев Голубого дворца, они поняли, что опоздали. Звон бьющегося стекла был слышен издалека. «Подходящий звук для позорного поступка», — подумал Сергей. Десятки людей, мужчин и женщин, вооруженных камнями и палками, вбегали во дворец через парадный вход. Двери были распахнуты настежь, и Сергей через улицу увидел рабочих и солдат с ружьями и штыками, шныряющих по гладкому паркетному полу и большой лестнице.

— Через парадный нам не пройти, давай через черный, — выпалил Сергей.

Если там окажется закрыто, решил он, можно будет разбить окно и незаметно пробраться внутрь, пока толпа занята погромом. Дверь оказалась не заперта, и в узком коридоре, предназначенном для слуг, никого не было. Сергей повел Вадима через лабиринт комнат, убранных золотом и парчой. Сколько лет прошло с того дня, когда он так неудачно погостил в детской графа Алексея? Двадцать два? Двадцать три? Он с трудом узнавал большой салон с красной бархатной мебелью и гостиную, убранную голубым шелком. Зато Сергей отчетливо вспомнил тихое величие дворцовых залов, толстые стены которых не пропускали вечный уличный шум — крики торговцев и грохот экипажей и телег. Теперь же дворец оглашался криками, грубыми голосами, топотом и отвратительными звуками разрушения. Нужно было как можно быстрее поговорить с распалившимися грабителями — солдатами, рабочими и их женщинами. Главное — удерживать их внимание достаточно долго, для того чтобы успеть объяснить: Антон Степанович — не член семьи Персиянцевых.

Грабеж пока происходил в передней части здания.

— Надеюсь, они тут надолго задержатся и мы успеем вытащить папу, — на ходу бросил Сергей, когда они бежали по коридору на втором этаже.

Они остановились у открытой двери комнаты, похожей на будуар. Розовый и лиловый шелк на стенах поплыл у Сергея перед глазами, когда он увидел перевернутые кресла, порванные кружевные занавески на полу, перекошенные картины на стенах, зеркало в паутине трещин. Графиня Алина лежала па софе в лавандовом пеньюаре. Одна рука свешивалась через край, другая лежала на лице, будто защищая его от удара. Можно было подумать, что она спит, если бы не застывший на лице ужас и тонкая струйка крови, вытекавшая из ее виска на скулу и оттуда — на воротник из страусовых перьев, ставших алыми.

На полу, прислонившись к софе, вытянув руки к ногам графини, сидел граф Петр. Размозженная голова его была вывернута под причудливым углом. Сергей как загипнотизированный смотрел на эту пару, даже не пытаясь проверить, живы ли они. Его профессиональные навыки не проснулись. С трудом он оторвал взгляд от безжизненных тел и вдруг заметил чемоданчик отца. Где папа? Сергей ни разу не видел, чтобы отец забывал где-то свой медицинский саквояж.

— Сережа, сюда!

Голос Вадима заставил его очнуться. В дальнем конце комнаты была еще одна дверь, и там, привалившись к ней плечом, на полу сидел Антон Степанович. В два шага Сергей оказался рядом с отцом. Он схватил его безжизненную руку, стал мерить пульс, поднял полуопущенные веки.

На его плечо опустилась рука Вадима.

— Сережа, он умер сразу. У него не было времени почувствовать что-нибудь…

Во лбу отца была дыра. Маленькое, аккуратное, смертельное отверстие. Огненная ярость, точно разряд молнии, пронзила Сергея. Сердце его заколотилось так, что он перестал слышать женские крики, доносившиеся из соседней гостиной.

Подонки!

Тут раздался топот тяжелых сапог, и в следующий миг в комнате загремел презрительный голос:

— Ага! Еще пара голубчиков! Бей буржуев!

В комнату ворвались двое солдат с ружьями и штыками. Лица у обоих были раскрасневшимися, один из них на ходу застегивал штаны.

Сергей поднялся и сжал кулаки. Все тело его напряглось, челюсти болезненно сжались. Откуда-то издалека донесся голос Вадима:

— Да вы что, товарищи, мы же с вами! Мы из ленинского совета депутатов. Тут ужасная ошибка произошла. Убили отца моего товарища. Мы пришли забрать его тело.

Один из солдат отступил на шаг и перегородил дверь ружьем.

— Никто никаких тел отсюда не заберет. Да и не шибко ты похож на одного из наших. За дураков нас держишь?

Второй солдат подошел к ним и нацелил ружье в грудь Вадима.

Тот покачал головой.

— Мой товарищ — доктор, и отец его был доктором.

— Ага, я так и думал. Дворянские прихвостни, значит! Лакеи, мы покажем вам, что думаем о таких, как вы!

Быстрым движением солдат с силой ударил Вадима тяжелым сапогом чуть ниже колена. Не ожидав такого, Разумов согнулся пополам и выронил кулек с сахаром, который все еще был у него в руках. Пакет зацепился за кончик штыка, и белые крупинки хлынули на лакированный пол. Видя, как пропадает добытый с таким трудом сахар, Сергей не выдержал. Он кинулся на солдата, но тот засек его движение и успел направить на него ружье. В то же мгновение Вадим прыгнул между ними, вытянув руку, чтобы оттолкнуть оружие. Но ноги его поскользнулись на кристалликах сахара, и пуля попала в него. Взбешенный солдат выстрелил еще несколько раз, и Вадим повалился. Сергей подхватил его, но не удержался на ногах и тоже упал.

Оглушенный, Сергей на какое-то время замер. Один из солдат чертыхнулся.

— Федька, болван! А что, если они и вправду были из наших?

— Нет! — рыкнул Федька. — Погляди на их одежду! — О ударил носком сапога по бедру Сергея.

— Ладно, черт с ними! Все равно идем отсюда. В других комнатах нас, чай, золотишко ждет. Ходу!

Федька ухмыльнулся.

— А этой горничной тебе не хватило, а? Не девка, а наливное яблочко!

Второй солдат подтолкнул его к двери.

— Я про другое золото, дурья твоя башка. Может, бабе своей серьги сыщу. Ай да!

Мужчины вышли из комнаты и захлопнули за собой золоченую дверь. Когда их шаги стихли, Сергей зашевелился и начал медленно выбираться из-под Вадима, стараясь не причинить боль раненому другу. Горячее текло по шее Сергея, пропитывая воротник и рубашку. Кровь лилась из ран Вадима ручьем. Его нужно было немедленно отправить в больницу. Сергей неожиданно вспомнил про отцовский чемоданчик. Там наверняка должны быть бинты. Возможно, удастся остановить кровотечение, а потом уж как-то вынести Вадима из дворца. Как это сделать, он думать не стал — сначала главное.

Он выбрался из-под бесчувственного тела друга, и то перевернулось с глухим стуком. Сергей раскрыл чемоданчик, вынул бинты и стал осматривать Вадима.

Ефимов-доктор с одного взгляда понял, что его друг мертв: остекленевшие глаза, изрешеченное пулями тело, пропитанная кровью одежда, — но Сергей-друг отказывался принимать очевидное. Он сел рядом с Разумовым на пол, стал щупать пульс, ударил его по лицу, стал трясти. Потом медленно опустил голову и заплакал. Вадим… Друг… Брат… Слезы душили его, к горлу подступил комок. Сон. Это просто страшный сон! Он поднял голову и снова посмотрел на Вадима. Руки раскинуты прямо на рассыпанном сахаре. Сахар! Надя. Эсфирь. Теперь он единственный мужчина в семье. Нужно выбраться из дворца. Он встал, вышел на середину комнаты и прислушался. Из другого конца дворца еще был слышен грохот ломаемой мебели и крики. Женские вопли прекратились. Скольких слуг убили вместе с их хозяевами? Теперь в этой комнате смерти было тихо. Он взглянул на Персиянцевых, лежащих на роскошной софе. Они даже умерли с комфортом. Такие аккуратные, чистенькие, не то что папа или Вадим. Гады! Пиявки, присосавшиеся к беднякам. Будь они прокляты! Гореть им в аду!

Переполненный горем и гневом, Сергей взял со стола китайскую вазу и швырнул ее в окно. Осколки стекла рассыпались, на миг сверкнули в призме света и обрушились на пол.

Он подбежал к камину и одним яростным движением смел с полки часы, фарфоровую фигурку и серебряный подсвечник, которые каким-то чудом остались незамеченными до него. У секретера стояло небольшое кресло с маленькой подушкой на сиденье. Схватив его обеими руками, он поднял кресло над головой и разбил об изящный стол.

Потом запрокинул голову и заревел во весь голос, дико, истошно, как безумец. Крик наполнил комнату и зазвенел у него в ушах. Ярость отступила. Дурак! Какой же дурак! На крик сбегутся солдаты и добьют его! Нужно убираться отсюда. Нужно спасти себя ради его женщин. Но вытащить тела не удастся. Это слишком рискованно. Унести получится только медицинский саквояж. Ему невыносимо было думать о том, что чьи-то грязные руки будут рыться в отцовском чемоданчике, трогать его стетоскоп, хирургические инструменты. Он торопливо захлопнул и подхватил драгоценный груз. Потом посмотрел на отца в последний раз.

Прощай, папа. Слова, которые должны быть произнесены, будут произнесены; чуткость, которая должна быть проявлена, будет проявлена. Но не сейчас. Прощай, папа. Я люблю тебя! Сергей бережно положил отца на пол, аккуратно сложил его руки на груди и закрыл ему веки. Потом посмотрел на Вадима и заметил, что тот все еще сжимает надорванный кулек с сахаром. Сергей рванул его из рук друга и прижал к себе отцовский саквояж. Не нужно было трогать тела. Солдаты поймут, что он остался жив. Впрочем, ему ничего не грозит, ведь они не знают, кто он. Нет, он, наверное, сходит с ума. Какая разница, трогал ли он тела? Солдаты поймут, что он выжил, потому что не увидят его трупа!

Заторопившись, он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и выскользнул из дворца через черный ход. Крики и грохот продолжались, но, к счастью, его никто не заметил. От пережитого он перестал видеть и слышать. Тело его двигались автоматически в ответ на импульсы инстинкта.

Через какое-то время Сергей увидел, что находится внутри Исаакиевского собора, стоит на коленях у бокового алтаря за массивными пилонами. Он не помнил, как попал сюда, но понимал, что привело его в храм. Сергей пришел в собор не для того, чтобы молиться Богу, а для того, чтобы проклинать Его. Это было единственное место, где он мог отдаться горю, не привлекая внимания слезами и стенаниями. Он ведь доктор, верно? И потому знает, что, прежде чем вернуться домой и увидеть Надю, ему необходимо набраться мужества. Он нужен ей сильным: теперь он — ее единственная опора.

Надя, его сестренка. На восьмом месяце. Как же ей сказать, что ее муж и отец погибли этим утром? Погибли? Нет. Были убиты, бессмысленно и жестоко — только за то, что оказались там в неподходящее время. Одно дело, когда толпа убивает ненавистных угнетателей, и совсем другое, когда жертвами становятся те, кто ратовал за их цели. А ведь они с Эсфирью последние годы этим и занимались.

Но сложнее всего будет сказать Наде, что Вадим был убит, защищая его, ее брата. Сейчас Сергею об этом думать не хотелось.

Другу он был обязан жизнью. Еще не рожденный ребенок Вадима станет его ребенком. Он заплакал. Сейчас ему нужно было выплакаться, потому что в следующий раз он будет лить слезы очень нескоро. Слава Богу, что у него есть Эсфирь! Его милая, любимая жена.

Увидев запятнанную кровью рубашку Сергея, Надя крикнула:

— Сережа, ты ранен?!

Эсфирь, вернувшаяся домой раньше, вбежала в комнату, но Сергей поднял руки и покачал головой, успокаивая их.

— А где папа? — Надя схватила Сергея за руку. — Где он?

— Наденька, дорогая, папа умер. — Сергей обнял ее и крепко прижал к себе. — Он не мучился. Слышишь, совсем не мучился.

Надя вырвалась из его рук и отступила.

— Умер? Нет!.. Боже милосердный, нет!

Эсфирь подошла к подруге сзади и положила руки ей на плечи. Надя тихо произнесла:

— Как? Ты видел… Ты видел, как это случилось?

Сергей покачал головой.

— Нет. Мы опоздали. Мы с Вадимом бежали всю дорогу и все равно опоздали.

— А где Вадим? Куда он пошел? Опять за сахаром?

Сергей подвел Надю к креслу и усадил. Потом повернулся к Эсфири.

— Принеси воды. — Он подождал, пока жена наполнила стакан из графина на кухонном столе, и повернулся к Наде, которая дрожала всем телом.

— Наденька. Возьми себя в руки. Не только папа погиб. Вадима тоже не стало.

— Не стало? Что значит… не стало?

— Его застрелили, когда он пытался меня защитить. Там были солдаты, один целился в меня, а Вадим хотел отвести ружье. Мы упали, и они решили, что мы оба мертвы. Мне пришлось уйти самому. Я не смог вынести тела.

Тела. Вот чем они теперь стали! Наде показалось, что стены комнаты сдвинулись, вытеснив из нее воздух. Она начала задыхаться.

— Нет… Нет… — без голоса, одним дыханием произнесла она. И голова, и руки ее задрожали. Папа. Вадим. Оба сразу. Нет! Боже, нет! Этого не может быть! Мертвы… Убиты… Отец. Муж. Мертвы.

Потолок, стены давили на нее, она погружалась все ниже и ниже, в черную яму, но потом разум смилостивился над ней и затуманился.

Пришла в себя Надя уже на кровати. Открыв глаза, она увидела лица Эсфири и Сергея. Они то расплывались, то снова становились четкими.

Она попыталась подняться, но Сергей удержал ее.

— Полежи немного, Надя. На вот, выпей валерьянки. Это поможет.

Надя не хотела лежать. Лежа ей было еще хуже. Она оттолкнула лекарство и села на кровати.

— Расскажи, как это произошло?

— Зачем мучить себя, Наденька? — произнесла Эсфирь, нежно гладя ее по волосам. — Это их не вернет.

— Я хочу знать, как это произошло! — вскричала Надя. — Вы не понимаете? Я должна знать! Если ты не расскажешь, я сама начну представлять и мучить себя! Расскажи, слышишь? — В ее голосе появились истерические нотки, но она не могла успокоиться.

Эсфирь положила ладонь на руку Сергея.

— Наверное, лучше будет рассказать. Ей нужно это знать. — Видя, что Сергей колеблется, она добавила: — Разве ты не понимаешь — она должна знать.

Сергей сбивчиво рассказал сестре, как они нашли тела Антона Степановича и Персиянцевых и как умер Вадим. Надя слушала, спрятав лицо в ладонях и твердо уперев ноги в пол. Папа умер быстро и без мук, от одного выстрела. И Вадим умер быстро, но не так безболезненно. И до последней минуты он сжимал в руке сахар, который нес своей беременной жене. «Царство небесное вам, дорогие. — Она машинально перекрестилась. — Покойтесь с миром. Боже мой, они, наверное, все еще лежат там, на полу, а может, их грубо оттащили в сторону. Безвольные руки и ноги, свисающие головы… Господи, нет! Нет!»

— Сережа, мы должны… Нужно забрать… — Она не могла заставить себя произнести слово «тела». — Нужно забрать оттуда папу и Вадима и похоронить их рядом с мамой.

Сергей не пошевелился, и Надя крикнула:

— Ты слышишь?! Попроси Облевича помочь. Солдаты, рабочие должны знать его. Наймите телегу. — Представив себе телегу и громыхающие в ней гробы, Надя расплакалась. — Сережа, я не хочу, чтобы они остались там, как… как… — Она покачала головой и зарыдала еще сильнее.

Сергей опустился на колени рядом с ней.

— Наденька, послушай! Мы не можем пойти туда. Там выставили посты, и теперь солдаты охраняют дворец. Если мы попробуем, то можем сами погибнуть.

— Ты не понимаешь? Мой отец и мой муж лежат там, брошенные…

Сергей поднялся. На щеке его дернулся мускул.

— Надя, будь благоразумна. Если что-нибудь случится со мной, то не только вы с Эсфирью останетесь без защиты, но и ребенок тоже.

Надя перестала плакать. Она медленно подняла голову и посмотрела на брата. Вадим умер для того, чтобы Сергей жил. Если бы случилось наоборот, было бы ей легче? Нет! Она закрыла глаза и попыталась унять горючие слезы. Больше она не увидит милого лица Вадима, но брат еще жив, и она не имеет права подвергать опасности его жизнь. И все же, как можно оставить там Вадима и папу, не обмыть, не похоронить? Папа… Наде был уже двадцать один год, и она сама скоро должна была стать матерью, но в ту минуту женщина почувствовала себя осиротевшей маленькой девочкой.

Сирота. Персиянцевы тоже были мертвы. Еще одно звено цепочки, соединявшей ее с Алексеем: они потеряли своих близких в одно и то же время, в одном и том же месте. Она еще должна радоваться: Сергей, любимый брат, жив. И Эсфирь. Ее семья. Дорогие ей люди. И ребенок, который скоро родится, эта частичка Вадима, которую она будет любить вечно.

А Алексей? У него никого не осталось. Он был единственным сыном в семье. Правда, еще был дядя, граф Евгений, который жил где-то в Париже. Но он давным-давно не приезжал в Россию, и она не слышала, чтобы Алексей когда-нибудь о нем упоминал. Может быть, стоило написать Алексею? Сказать, что есть человек, который скорбит вместе с ним. Нужно будет подумать об этом. Но сейчас Надя больше всего хотела, чтобы папа и Вадим оказались дома.

— Сережа, если ты не пойдешь, попроси Облевича. Он со Шляпиными сможет уговорить солдат разрешить забрать папу и Вадима. Пожалуйста, поспеши, пока они их не убрали.

— Надя, любого, кто будет спрашивать о телах, сразу начнут подозревать, а это очень опасно. Я не могу просить кого-то рисковать жизнью вместо себя.

Эсфирь с заплаканным лицом встала между братом и сестрой.

— Сергей, я понимаю, что чувствует Надя. Со мной случилось то же самое. Мне не позволили вернуться и похоронить родителей. И я до сих пор не могу этого забыть. — Она опустила голову. — Я так и не узнала, что сделали с папой и мамой.

— Ты думаешь, мне не больно?! — вскричал Сергей дрожащим голосом. — Я был там. Я видел их… — Голос его сорвался, он закашлялся, потом продолжил: — Мне так же хочется их забрать, как и вам, но нельзя же терять голову. Все, что мы можем для них сделать, — это помнить и ценить то, чем они пожертвовали ради нас. — Он грохнул по столу кулаком. — Черт возьми, мы не можем вернуть их к жизни. Мы должны думать о живых! — Он со злостью показал на живот Нади. — Подумай о новой жизни!

Надя медленно встала и обвила руками шею брата. Кровь на его рубашке засохла и потемнела. Она прижалась головой к его щеке. Конечно, он был прав. Разум соглашался с ним, но сердце продолжало саднить. И вдруг — так неожиданно, что она охнула и вскрикнула, — Надя почувствовала острую боль внизу спины. Резь была такой пронзительной, такой внезапной, что она с большим трудом устояла на ногах.

Надя схватилась за поясницу рукой, и в тот же миг сильнейший спазм сжал низ ее живота. Второй рукой она взялась за живот и посмотрела на брата полными ужаса глазами.

— Боже мой! Не может быть! Мне же еще месяц…

Могло быть. И она знала это. Надя слышала о том, что такое бывает при сильных переживаниях. Это называлось преждевременными родами.

Сергей обнял ее за талию.

— Наденька, не волнуйся. Не так уж и рано. Хорошо, что ты дома. Идем со мной, устроим тебя поудобнее, а потом я позову коллегу. Он примет роды. Он совсем рядом живет.

Брат провел ее в рабочий кабинет отца и бережно помог ей лечь на стол. Надя ахала и стонала. Боль заставила ее позабыть о горе. Сергей ненадолго ушел, а когда вернулся, Надя услышала, как он дает Эсфири быстрые, четкие указания. Сергей склонился над сестрой.

— Коллеги нет дома, и я не хочу тратить время на поиски кого-то другого. Придется мне самому принимать роды. — Он повернулся к Эсфири. — Принеси полотенец и поднос с инструментами.

Наде казалось, что кто-то разрывает ей спину пополам и выкручивает внутренности. Где же эти чередующиеся схватки, о которых она слышала? Все ее тело как будто избивали и ломали.

— Давай, Надя! Тужься!

Голос Сергея долетел откуда-то издалека. Он дал ей лауданум, Надя выпила, и теперь для нее главным делом стало избавиться от боли. Она, держась за руку Эсфири, стала тужиться, но не выдержала и закричала. Как долго это продолжалось? Сколько часов? Ей показалось, что время остановилось и боль никогда не закончится. А потом, словно по мановению волшебной палочки, агония прекратилась. Облегчение было таким мощным, что она откинулась на подушки. Мышцы расслабились, тело обмякло, и вдруг раздался самый милый, самый прекрасный из всех на земле звуков — пронзительный крик новорожденного ребенка. Ее ребенка.

— Надя, у тебя девочка! О, слава Богу, здоровенькая малышка Катя!

Надя заплакала, заревела по-женски от счастья. Боже, ее собственная малышка, которую она будет любить, которую станет воспитывать. Наверное, это Вадим рассказал Сергею, что они хотели назвать девочку Катей. Вадим! Он не увидит свою маленькую дочь. Слезы, которые текли из ее глаз ручьем, приносили покой и утешение, вместе с ними из тела изливалась боль. Эсфирь вытирала ее лицо полотенцем, гладила ее мокрые волосы, убирала со лба прилипшие пряди. Надя повернулась и сжала ее руку.

— Эсфирь, я не могу в это поверить! Вадим… Папа… Их больше нет, и я уже никогда их не увижу!

— Тс-с! Я знаю, Надя… Как же хорошо я это знаю! — Эсфирь наклонилась, обняла подругу за плечи и стала качать. Потом, когда Надя перестала всхлипывать, вернулась к Сергею, чтобы помочь обмыть ребенка.

После того как Надя была перенесена в свою кровать и заснула, Эсфирь сбегала к соседке Ольге Ивановне и попросила ее прийти, чтобы побыть с новоиспеченной мамочкой. Потом вернулась в гостиную и остановилась перед Сергеем, который сидел в кресле, закрыв глаза. Он был бледен и выглядел совсем обессилевшим. Бедный Сережа, столько вынести за один день! Она и не знала, что способна любить так сильно, что сможет принять в свое сердце новую семью. Но это случилось, и Эсфирь была рада. Теперь настал ее черед сделать что-то для Сергея и Нади.

— Сережа, — сказала она, — мне приходилось иметь дело кое с кем из большевистских чинов, я ездила в Выборг, встречалась с рабочими. Они знают меня. Давай я схожу во дворец и заберу папу и Вадима. — Она предостерегающе подняла руку, когда он хотел возразить. — Подожди. Я не собираюсь делать глупости. Я найду Облевича, может быть, Шляпиных с собой возьму. Будет лучше, если пойду я: меня больше знают. Если они меня видели, должны были запомнить.

— Нет! Они могут посчитать, что ты связана с Персиянцевыми. Решат, что ты скрытая монархистка и агент полиции. Это слишком опасно. Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты должна понять.

Эсфирь отвела взгляд в сторону.

— Сережа, я понимаю, что сейчас чувствует Надя. Я хочу сделать это не только ради вас, но и ради себя. Это все равно что… — Она пожала плечами, подбирая подходящие слова. — Все равно что не выполнить долг. Я должна попробовать.

— Нет! — бешено закричал он.

Эсфирь вдруг поняла, что Сергей за этот день и так уже слишком многое пережил и продолжать спор будет жестоко.

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Я не хочу, чтобы ты еще и из-за меня мучился. Мне нужно на работу, так что не жди меня вечером. У нас выпуск очередного номера, будем трудиться допоздна. Пока ты занят с пациентами, с Надей и ребенком посидит Ольга Ивановна, я попросила ее.

Сергей порывисто стиснул ее в объятиях, крепко прижав к груди.

— Прости, Эсфирь! Наверное, я все еще не отошел. У меня не осталось сил, чтобы еще больше волноваться. — Голос его дрогнул. — Я так тебя люблю!

Эсфирь прижалась к его груди. Ей стало слышно, как громко стучит его сердце. Она подняла голову и поцеловала его в губы, медленно и нежно.

— Мой Сережа…

Он сильно прижал ее к себе, положил руки ей на голову, скользнул пальцами в густые кудри.

— Любимая! Ты — моя жизнь, моя поддержка. Воздух, которым я дышу. — Он жадно поцеловал ее в губы, затем стал осыпать легкими поцелуями щеки, нос, глаза.

Эсфирь отвела голову, взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза и улыбнулась.

— Мой Сережа! Ты сделал меня счастливой.

А потом она быстро отвернулась и взяла пальто.

— Если я буду поздно, не волнуйся. Не жди меня, ложись спать. Тебе нужно хорошо отдохнуть. И помни: Наде и малышке ты сейчас нужен больше, чем мне.

Эсфирь вышла из дома и быстрым шагом направилась к цели. Если Сергей что-то заподозрит, ей бы не хотелось, чтобы он догнал ее и взял обещание не делать глупостей. Эсфирь действительно была намерена забрать тела из Голубого дворца. Она собиралась просить Якова Облевича и братьев Шляпиных помочь ей, потому что прекрасно понимала: чем больше знакомых лиц увидят солдаты, охраняющие дворец, тем крепче будут их шансы на успех. К тому же, чтобы вынести тела, понадобится несколько человек. В тот день у нее был выходной, и она солгала Сергею насчет работы, чтобы он ничего не заподозрил и не помешал ее планам.

Сегодняшняя трагедия для нее тоже стала ударом. Ей было жаль Антона Степановича и Вадима, но ее горе не было таким мучительным, как горе Сергея или Нади. Однако это убийство всколыхнуло тщательно упрятанные воспоминания о смерти ее родителей и об изнасиловании. Она знала, каково жить с такой тяжестью в душе, и потому хотела оградить от этого Надю.

За месяцы, прошедшие после свадьбы с Сергеем, которого она любила со страстью, удивившей ее саму, Эсфирь и Надю полюбила как сестру, приобретя тем самым дружную семью. И теперь собиралась сделать все возможное для того, чтобы тела Антона Степановича и Вадима оказались дома. Рабочих или солдат, которые сегодня будут охранять дворец, она не боялась. После триумфального возвращения Ленина и Петроград она часто бывала в Смольном на его выступлениях. Была она и на Финляндском вокзале среди ликующих рабочих, которые пришли туда приветствовать Ленина и его супругу Надежду Константиновну Крупскую. Эсфирь ухаживала за больными женами рабочих в их лачугах, и в Выборге ей даже дали прозвище — Ангел-хранитель. Она считала, что не заслуживает такого имени, но надеялась, что сегодня оно пригодится. Смешно бояться, что ее могут связать с семьей Персиянцевых или посчитать агентом монархистов!

С далекого Литейного проспекта донеслось несколько выстрелов, но Эсфирь привыкла к этим звукам. Небо над тем районом озарилось багрянцем, и женщина остановилась посмотреть на зарево. Как же это печально! Сдерживаемая ненависть, накопившаяся за века молчаливого угодничества, вырвавшись, грозила захлестнуть всю страну. Но толпу Эсфирь не винила. Будь у нее возможность, она точно так же поступила бы с убийцами, которые устроили погром в ее деревне пять лет назад.

Добравшись до квартиры Якова, она постучала, но никто не ответил. Из соседней двери показалась голова.

— Его с утра не было, — сообщил сосед, с любопытством оглядывая Эсфирь. — Передать что-нибудь?

— Да. Пожалуйста, передайте ему, что Эсфирь и Сергей просят его прийти как можно скорее.

Расстроившись, она пошла к Шляпиным. Выслушав ее рассказ, братья переглянулись.

— Нам понадобится телега и гробы. Где же их взять-то и такое время? Уже шесть часов!

— Что же делать? — спросила Эсфирь. — Нужно вывезти Антона Степановича и Вадима из дворца сегодня, пока они сами не увезли их. Хотя, возможно, мы уже опоздали.

— Что, если нанять дрожки и оставить их на соседней улице, чтобы не привлекать внимания?

Эсфирь поежилась, представив себе мертвых Антона Степановича и Вадима на сиденье дрожек. Но другого выхода не было, и она это знала.

— Поторопимся!

У парадного входа в Голубой дворец двое солдат перегородили им дорогу.

— Куда идете, товарищи? За какой надобностью?

— Мы пришли забрать тела двух моих родственников, которые сегодня утром были застрелены тут по ошибке, — ответила Эсфирь, надеясь, что ее голос звучит спокойно и властно.

Подняв факел высоко над головой, один из солдат всмотрелся в ее лицо.

— Родственников? Любые родственники тех, кто жил внутри этих хором, — он дернул подбородком в сторону дворца, — враги государства.

Шляпины одновременно хлопнули его по спине и дружно захохотали.

— Да будет тебе, браток, мы все большевики. Вот наши удостоверения, смотри, если не веришь.

Солдат широким жестом отодвинул протянутые бумаги.

— Не нужны мне ваши удостоверения. У меня приказ.

«Черт, он не умеет читать! — с тревогой подумала Эсфирь. — Нужно пустить ему пыль в глаза. — И приказала себе: — Говори командирским голосом!»

— Мы что, должны доказывать, что имеем право войти? Нам нужно всего лишь забрать два тела.

Не зная, что делать дальше, солдат заволновался. Пытаясь выиграть время, он покашлял, вытер рукавом губы, но потом взял Эсфирь за руку.

— Пошли со мной, я проведу тебя к дежурному комиссару. Пущай он решает, что с тобой делать.

Шляпины двинулись было за ними, но солдат перегородил дорогу ружьем.

— Вы не пройдете. Гражданка сказала, что там тела ее родственников, так что обождите здесь.

Эсфирь провели в небольшую комнату, расположенную недалеко от парадного входа. Комиссар сидел за письменным столом. Когда солдат рассказал, чего хочет Эсфирь, человек за столом сквозь табачный дым окинул ее изучающим взглядом.

— Мы не встречались раньше?

— Быть может, и встречались, товарищ комиссар, — ответила Эсфирь, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я была на многих собраниях и, когда распространяла революционные листовки, часто ходила по заводам и казармам.

— Что же связывает ваших родственников, которых вы хотите забрать, с дворянами, жившими здесь?

Эсфирь почувствовала, что попалась. Она никогда неумела хорошо лгать и решила, что ее единственная надежда на успех — говорить правду.

— Один был семейным врачом, а второй пришел…

— Семейным врачом? Кем он вам приходился?

— Свекром.

Опершись о стол обеими руками, комиссар медленно встал. «Ручищи здоровенные, как лапы льва», — подумала Эсфирь, и по телу ее пробежал холодок, когда мужчина неторопливо обошел стол и остановился рядом с ней.

— Свекор, значит, да? Ну-ну! — произнес он, глядя на нее с высоты своего роста. — Что ж, гражданка, давайте посмотрим ваши документы.

Опять это новое слово «гражданка», придуманное большевиками, чтобы при обращении не указывать на классовую принадлежность человека. Она достала из внутреннего кармана пальто удостоверение и протянула комиссару.

— В «Северных записках», значит, работаете. Понятно. Журналист?

Эсфирь кивнула, не понимая, к чему он клонит. Мужчина прищурился.

— Революционерка с родственниками в Голубом дворце. На чьей вы стороне, гражданка Ефимова?

— Можете осведомиться у начальника моей ячейки, товарищ комиссар. Он поручится за меня.

— У меня нет времени проверять каждого, кто сюда приходит. Вы арестованы, гражданка. Каждый, кто хоть как-то связан с Персиянцевыми, подлежит задержанию и допросу. Вас отвезут в тюрьму, в «Кресты», и, если выяснится, что вы невиновны, вас отпустят.

Выйдя из дворца, Эсфирь заметила, что Шляпины переместились ближе к ожидавшим дрожкам. Прежде чем подняться в грузовик, к которому ее подвели, она задержалась, чтобы братья увидели, что происходит. Вечер встречал холодом. Улицы были покрыты снегом, но не свежим, белым, а грязным, утоптанным.

Теперь ей предстоит каким-то образом доказывать тюремщикам свою невиновность.

Глава 17

Всю ночь Сергей не знал покоя. Он слишком устал, чтобы бодрствовать, дожидаясь Эсфири, но пережитое не давало ему заснуть, поэтому, погрузившись в полузабытье, он метался по кровати, борясь с кошмарами.

Горе раздавило его. Этот невыносимый груз отягчался мыслями о том, какие обязанности лягут на него, последнего мужнину в семье Ефимовых. Он медленно открыл глаза навстречу молочному свету октябрьского утра, который, просочившись сквозь занавески на окнах, упал на деревянные половицы. Ему стоило больших трудов сдержать себя, чтобы тут же не вскочить с постели и не броситься к сестре и ее ребенку. В квартире было тихо, а значит, все спали. Нужно двигаться поосторожнее, чтобы не разбудить Эсфирь. Он аккуратно повернулся — проверить, спит ли жена или смотрит на него, подложив под голову локоть, что в последнее время бывало часто. Но в это хмурое утро Эсфири рядом с ним не оказалось. Хотя ему и не спалось, он вроде не слышал, как она вставала.

Одевшись на скорую руку, он поспешил в комнату Нади. У двери услышал негромкое чмоканье — его новорожденная племянница сосала материнскую грудь. Племянница! Приятное тепло разлилось по его телу. Он подошел к кровати и залюбовался живым комочком. Надя прикрылась и посмотрела на Сергея.

— Правда, она красавица? — прошептала молодая мать и заплакала.

Сергей кивнул, не сводя глаз с девочки: круглые, широко раскрытые голубые глазки, крохотные влажные губки кружочком, блестящий язычок недовольно высовывается и прячется обратно.

— Ты не слышала, как Эсфирь утром уходила? — спросил Сергей, поправляя малышке пеленку.

— Нет. Я думала, она еще спит.

— Хочешь чаю или горячего молока?

— Нет, спасибо. Я не голодна. Все думаю о папе и Вадиме… Не могу поверить, что они умерли… Ох, Сережа, что же теперь делать? Неужели их похоронят в безымянной могиле?

— Нужно думать о живых, Надя. Сосредоточься на Кате.

Сергей поспешил выйти из комнаты, боясь, что Надя увидит, как ему самому нелегко смириться с этой мыслью. Нужно приготовить завтрак для себя и сестры — тела должны питаться, пока души предаются отчаянию. Но вместо кухни Ефимов оказался в своей спальне. Он откинул одеяло на той стороне кровати, где спала Эсфирь, и нежно провел рукой по подушке. Там не было вмятины от головы, и на простыне не обнаружилось ни одной складки. Сергей выпрямился. Выходит, Эсфирь вообще этой ночью не ложилась. Жена не вернулась из редакции. Она предупредила, что задержится допоздна, но не могла же она пробыть там всю ночь! Охваченный тревожными предчувствиями, он прошел на кухню, снял трубку телефона и позвонил в редакцию «Северных записок». «Нет, Сергей Антонович, вашей жены здесь нет, — ответил женский голос. — Нет, вчера она не приходила. Видите ли, редакция вчера весь день не работала. — И потом: — Нет, она ничего не просила передать».

Сергей повесил трубку и какое-то время неподвижно стоял рядом с телефоном. По его телу вдруг прошла дрожь. Значит, вчера она не пошла в редакцию. Она намеренно обманула его, и он догадывался зачем. Добрая и решительная Эсфирь на самом деле пошла в Голубой дворец. Внутри его все сжалось, в ушах застучал пульс. Идти туда Сергею было нельзя, а Шляпиным и Облевичу можно было не звонить — в это время их наверняка нет дома. Но сидеть сложа руки было невыносимо.

Наде ничего говорить пока не надо, ей и так сейчас нелегко. С минуты на минуту должна прийти Ольга Ивановна, он попросит ее остаться, а сам уйдет.

Хоть Сергей и не хотел идти в Голубой дворец, ноги сами привели его туда. Он даже не пытался думать, что ему это даст, прекрасно понимая, что не пройдет через пост у входа. У парадного несколько солдат охраняли пару грузовиков. Сергей не решился спрашивать кого-нибудь из них об Эсфири. Прятаться, беречься ради своих близких было для него делом новым и неприятным. Беспокойству о жене придется отойти на второй план.

Было очень холодно, даже для конца октября. Влажный морозный воздух проникал сквозь пальто. При такой погоде по набережной, не привлекая внимания красногвардейцев, не погуляешь. Жизнь вокруг кипела. Большевики заняли телефонные узлы, Зимний дворец, главные правительственные здания. В полицию же Сергей идти не решился. В городе говорили, что Керенский бежал из Петрограда, но никто, похоже, не знал куда. Оставалась лишь слабая надежда на то, что он приведет с собой армию и восстановит в стране порядок. Ленин между тем заявил, что Временное правительство распущено и власть переходит в руки Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Хотя передача власти прошла мирно, в воздухе витал страх.

Как Сергей и предвидел, ни Облевича, ни Шляпиных дома не оказалось. Дворник, проворно махающий длинной метлой из березовых веток, не знал, где их искать.

— Скажите, как вас звать, и я передам, что вы приходили, — сказал он. Почему-то звук, с которым мужик сгребал в кучу мусор, показался Сергею очень неприятным. Он покачал головой и пошел со двора. «Я вынужден скрываться в собственном городе! — изумленно подумал он. — Скрываться от невидимого преследователя. Сколько же это продлится? Эсфирь в беде. Но где она?» От накатившего ужаса у него похолодели кончики пальцев. Он должен ее найти! А когда найдет, первым делом выбранит ее хорошенько, а потом крепко прижмет к себе и поцелует. «О, Эсфирь, как ты могла быть такой простодушной?»

Как только стемнеет, он еще раз наведается к Якову. Тот должен что-то знать. Он поможет найти ее. Однако вечером Сергею не пришлось идти к Якову, потому что Облевич сам пришел к нему с посланием от Шляпиных.

— Они видели, как Эсфирь усадили в грузовик у Голубого дворца, и слышали, как охранник велел шоферу езжать в «Кресты», — сказал Яков. — Шляпины не захотели сами приходить к тебе — побоялись, что кто-нибудь увидит их здесь и решит, что они связаны с Персиянцевыми.

Но в тот миг Сергей мог думать лишь о том, что Эсфирь жива. Ему стало так радостно, что захотелось рассмеяться. Сейчас главным было то, что он снова увидит жену, и по сравнению с этим ее арест казался не столь важным.

— Спасибо тебе, Яшка! Спасибо! Слава Богу, я теперь знаю, где она. Я немедленно иду туда. Объясню, что ее арестовали по ошибке.

Яков ответил не сразу. Он снял пенсне и стал медленно его протирать. Потом, взглянув на Сергея, долго прилаживал стеклышки к переносице.

— Знаешь, Серега, все сложилось так, что я бы на твоем месте… уехал из Петрограда.

— Яшка, ты что, рехнулся? Эсфирь в тюрьме, Надя только что родила, а ты советуешь мне уехать из Петрограда?

Яков кивнул.

— Да. Советую. Невозможно предсказать, что взбредет в голову красногвардейцам. Они сегодня говорят одно, а завтра — другое. И человеческая жизнь для них ничего не значит, ты сам это видел. И смерть тоже вообще ничего не значит! — Яков покачал головой и печально усмехнулся. — Не за такую революцию мы боролись, верно, дружище?

Сергей ударил кулаком о ладонь.

— Люди озверели.

— Они, если видят хотя бы малейшую связь с дворянами, сразу с ума сходят. Им оказалось достаточно узнать, что твой отец был семейным врачом Персиянцевых, чтобы… Теперь вся твоя семья под подозрением.

— Но я сам никак не связан с Персиянцевыми! Я в их дворце появился один-единственный раз, когда мне было девять лет!

— Они все равно посчитают тебя виноватым. К тому же разве за твоей сестрой не ухаживал одно время молодой граф Персиянцев?

У Сергея от злости в глазах помутилось.

— Как ты можешь? Кто тебе это сказал?

Яков поднял руки, как будто защищаясь.

— Тише, Сергей! Что тут такого? Просто я раз или два видел их вместе гуляющими по Летнему саду.

Сергей с трудом заставил себя успокоиться.

— Кто вспомнит об этом невинном романе через столько лет?

— Кто знает, насколько невинном! Большевики уж точно так не посчитают. Слуги, знаешь ли, тоже молчать не будут. Хочешь не хочешь, а фамилия Персиянцевых бросает на тебя тень. Кроме того, рано или поздно большевики обратят внимание и на стихи твоей сестры — те, что печатались, — и наверняка найдут там что-то антиреволюционное. Я просто предупреждаю тебя, чтобы в любую минуту ты был готов уехать из города. Если что, я, конечно, постараюсь предупредить тебя, но, сам понимаешь, обещать ничего не могу.

Положив одну руку Якову на плечо, Сергей протянул ему вторую.

— Я знаю, Яшка, ты хочешь помочь. Спасибо за предупреждение. Но я не могу уехать, не попытавшись вытащить Эсфирь из тюрьмы.

Яков сложил губы в трубочку и несколько раз кивнул.

— Понимаю, понимаю. Только знаешь, иногда больше мужества требуется не для того, чтобы лезть на рожон, а для того, чтобы повести себя как трус. Самое главное, что тебе идти в «Кресты» опасно. Если Эсфирь там допрашивают, ты, явившись туда, сделаешь только хуже.

Яков покачал головой, потом развернулся и двинулся к двери, но, взявшись за ручку, остановился.

— Беги из Петрограда, Серега, пока можешь…

Почти всю ночь Сергей не спал, мучительно размышляя над словами Якова. Конечно, он знал о беззаконии, которое творилось на улицах, но отказывался верить в то, что оно может коснуться и его. Он был убежден, что своей преданностью делу революции заслужил неприкосновенность. Ему никогда не приходило в голову, что связь отца с Персиянцевыми может обернуться против их семьи. И все же Сергей верил, что Эсфирь освободят, как только узнают о ее активной большевистской деятельности. Яков сгустил краски, преувеличивая опасность.

Не зная покоя, Сергей дожидался утра, разрабатывая план действий. Он обдумывал каждое слово, которое произнесет в тюрьме.

Утром за завтраком Надя расплакалась.

— Извини, Сережа, я знаю, тебе это неприятно, но я не могу не думать о том, что с Эсфирью случилось что-то ужасное. Господи, где же она? Уже прошли две ночи и день, а от нее ничего нет — ни записки, ни звонка. Ты не спрашивал в редакции?

Видя мучения сестры, Сергей понял, что больше не сможет скрывать правду. Взяв ее за руки, он сказал:

— Наденька, вчера, когда ты спала, приходил Яков. Он рассказал, что Эсфирь увезли в «Кресты» на допрос. — После недолгого колебания он рассказал за что.

Надя ахнула и уткнула лицо в ладони.

Сергей продолжил:

— Яков настаивает на том, что мы не должны ничего предпринимать, чтобы нас не заподозрили в связях с Персиянцевыми. Говорит, что нам нужно уезжать из Петрограда, потому как нам самим грозит опасность. Красногвардейцы хотят крови, и они не пощадят никого, кто имеет хоть какое-то отношение к аристократам, даже самое отдаленное.

Надя подняла голову и изумленно посмотрела на брата.

— Уехать из Петрограда? Он, наверное, шутит. Куда нам ехать? Да и сейчас это исключено. Когда Эсфирь освободят, еще можно будет подумать.

Надя наклонилась над столом и положила ладонь на руку Сергея.

— Как мы можем помочь ей? Нужно еще раз с Яковом поговорить. Может быть, он знает кого-то, кто связан с тюремным начальством. Ведь нужно-то всего лишь устранить недоразумение.

Сергей встал.

— Наденька, Яков итак рисковал, когда пришел к нам вчера. Шляпины боятся, что их увидят с нами. Вот так, сестренка, мы за один день превратились в изгоев. Я иду в тюрьму. Сам попробую освободить Эсфирь. Без нее мы не можем уехать. Но Яков был прав. Мы должны быть к этому готовы.

— Но куда нам ехать?! — воскликнула Надя.

Сергей махнул рукой.

— Понятия не имею, Надя. Нужно будет подумать. Я знаю лишь одно: на Запад нам не прорваться — слишком поздно. Но есть Урал, а за ним Сибирь. Мы можем затеряться там и, если повезет, переждать, пока закончится это безумие.

— О, Сережа, что с нами происходит? Все так сразу навалилось…

— Знаю, знаю, но мы должны быть сильными. Нам придется быть сильными.

— Сереженька, умоляю, будь осторожен в «Крестах». Ты же знаешь, ласковый теленок двух маток сосет. Единственный способ чего-то добиться от этих людей — сдерживаться и забыть на время о своей гордости.

— Я все сделаю правильно — слишком многое поставлено на кон.

— Подожди! Не иди пока. Вечером, когда начнет темнеть. Тебе, если придется убегать от них, будет проще скрыться.

Сергей обнял сестру. Поддавшись сначала чувствам, теперь она изо всех сил старалась собраться с духом, и это не укрылось от него. Быть может, Надя думает о мелочах, чтобы как-то отгородиться от чудовищной беды, которая свалилась на них именно в то время, когда ей нужны силы для малышки Кати.

Да, самое меньшее, что он мог для нее сейчас сделать, — это быть осторожнее. Слава Богу, дни в это время года короткие. Долго ждать не придется, скоро дневной свет посереет, и можно будет выйти из дома.

Здание тюрьмы имело мрачный и зловещий вид. У ворот Сергей попросил провести его к тюремному начальнику, но вместо этого Ефимова отвели в небольшой кабинет, где какой-то рахитичный мужчина просматривал разложенные на столе бумаги.

Услышав шаги, он поднял голову и нервным, гнусавым голосом крикнул:

— Да? В чем дело?

— Товарищ Розен, к вам гражданин Ефимов, — ответил солдат, который сопровождал Сергея.

«Розен! — пронеслось в мозгу Сергея. — Еврей! Может, он посочувствует еврейской девушке, когда убедится в ее невиновности?»

— Что у вас? У меня нет времени.

Хитрые темные глаза мужчины метались по комнате, но взгляд ни разу не устремился на Сергея. Набравшись смелости, тот объяснил свое дело.

— …поэтому, товарищ Розен, — закончил он, пытаясь придать голосу убедительности, — моя жена, пережившая погром во времена царского режима, меньше чем кто бы то ни было может быть связана с дворянской семьей и тем более не заслуживает того, чтобы ее привозили сюда.

— Это если она у нас. Что ж, оставьте свой номер телефона, и я разберусь.

— Я уверен, ее имя есть в ваших списках. Эсфирь Ефимова. Эсфирь, — повторил он, подчеркивая интонацией еврейское имя, но мужчина прервал его.

— Да, да! Я же сказал, оставьте номер телефона, и вам сообщат.

Тут терпение Сергея не выдержало.

— Товарищ Розен, моя жена исчезла бесследно два дня назад, и один человек сказал мне, что видел, как ее везли сюда. Мне кажется несправедливым, что в тюрьме удерживают борца за дело революции, который…

— Вы кого обвиняете в несправедливости?! — закричал на него тюремный работник. — А вы сами каким образом связаны с семьей Персиянцевых?

Проглотив злость, Сергей спокойно произнес:

— Я уже упоминал о том, что мой отец был у них семейным врачом. Его застрелили во дворце по ошибке, и моя жена пошла туда, чтобы забрать тело свекра.

В темных глазах мужчины загорелись коварные огоньки.

— А почему ваша жена занималась мужской работой? Где были вы?

Внезапно Сергея охватило такое чувство, будто он шагает по шаткому мосту через пропасть.

— Я в это время принимал роды у сестры.

— А ваша жена не могла подождать пару часов, пока вы освободитесь?

— Мы боялись, что тело отца уберут из дворца и мы не сможем его найти.

Сухим казенным голосом мелкого чиновника мужчина произнес:

— Ваша специальность, доктор Ефимов?

Что-то в его неожиданном спокойствии вселило в Сергея ощущение надвигающейся опасности.

— Я терапевт, но большую часть времени провожу в исследовательском институте.

— Как давно вы знаете Персиянцевых?

Мышцы Сергея словно одеревенели, когда он услышал эту ненавистную ему фамилию.

— Я ни разу в жизни не бывал в их дворце, — солгал он.

— Вы не ответили на вопрос. Отвечайте прямо: как давно вы их знаете?

— Мой отец лечил их еще до моего рождения.

— Меня не интересует ваш отец! — неожиданно завопил мужчина. — Он мертв! Спрашиваю еще раз: как давно вы знаете Персиянцевых?

Рука Сергея сжалась в кулак, и он поспешил спрятать ее за спиной. Эта фамилия присосалась к нему как пиявка, как паразит, и он не мог от нее избавиться.

— Я встречал Персиянцевых всего один раз, когда мне было девять лет, — услышал он свой голос. — После этого я никого из них не видел.

— И вы думаете, я поверю, что за все те годы, пока ваш отец служил у них, вы не бывали во дворце?

Разговор все больше походил на допрос. Теперь Сергей был подозреваемым и, следовательно, усложнял положение Эсфири. Яков был прав: трусливый поступок иногда требует больше мужества, чем безрассудная отвага. Если он пожертвует собой, это ничего не даст, только поставит под угрозу жизни тех, кого он любит.

— Отец никогда не был их другом, и у него не имелось причин водить меня во дворец. Но я, кажется, и так уже отнял у вас слишком много времени, товарищ Розен. Я был бы вам очень признателен, если бы вы рассмотрели это дело. Если позволите, я вернусь за результатами, когда скажете.

Самодовольная улыбка расползлась по лицу служащего. Сергей возненавидел себя за эти подобострастно произнесенные слова, но все же ощутил радость победителя оттого, что умиротворил раздражительного человека за письменным столом. Обронив «зайдите через два-три дня», мужчина уткнулся в бумаги.

Все попытки разыскать Эсфирь ни к чему не привели. День за днем Сергей ходил в Смольный, в «Кресты», разговаривал с чиновниками-бюрократами, с невозмутимыми большевиками и молчаливыми служащими различных учреждений. Все без толку. Повсюду он сталкивался с замешательством, насмешками, а иногда и с угрозами, из-за чего ему приходилось безропотно склонять голову перед упрямыми мужчинами и женщинами, упивающимися своей значимостью. Эсфирь как в воду канула.

Сергей ходил по знакомым улицам, мимо домов, которые знал всю жизнь, но теперь они выглядели неприветливо, и в собственном городе он чувствовал себя отверженным чужаком. Он был подавлен. Время и силы, которые они с Эсфирью приложили для участия в деле свержения монархии, обернулись против них. Они хотели справедливости и равноправия для всех, но Сергей, непосредственный участник революции, оказался ее невинной жертвой. Его жена в тюрьме, и он не в силах добиться ее освобождения. От бессилия и ярости он задыхался, на каждом углу его разгоряченный подозрительный разум видел притаившихся рабочих, поджидающих его, чтобы убить.

Через две недели Сергей, высохший и измученный, потерял надежду на то, что Эсфирь выпустят в ближайшее время. Как видно, подозрение, что она каким-то образом связана с Персиянцевыми, перевесило ее революционные заслуги. Видимо, она стала козлом отпущения для народа, который мстил бывшему правящему классу. Мысль о том, что ее, быть может, уже нет в живых, ранила его и отдавала непрекращающейся болью где-то глубоко внутри.

Чудовищность потери раздавила его, и по ночам, оставаясь один в своей комнате, Сергей бил кулаком в латунную стойку кровати, чтобы физической болью заглушить отчаяние. Удивительно, насколько чутким стал его слух. Ему не давал покоя плач маленькой Кати, которая каждые четыре часа, как по команде, просила есть. Он думал: «Я должен обеспечить их, я нужен им, Наде и Кате. В этом перевернувшемся с ног на голову мире Надя не заработает на жизнь сама. Что она может? Мне нужно взять себя в руки».

Он перестал бывать в институте и взял на себя отцовскую практику. К ним снова стали приходить пациенты. Он замерял им пульс, прослушивал легкие, выписывал лекарства, опустив глаза, бубнил советы и старался избегать любопытных взглядов.

Однажды Сергей подумал, что станет легче, если выйти из дома и на какое-то время затеряться на улицах. Но открытое пространство наполнило его сердце еще большей тоской.

В эти короткие дни конца года темнеть начинало почти сразу после полудня. Темнота скрывала лица и лишала страха банды молодых хулиганов, которые бродили по улицам, занимаясь разбоем и грабежами. Красногвардейцы с ружьями, казалось, были повсюду: не только вокруг банков и прочих официальных учреждений, но и в кафе, и в театрах. Опьяненные властью, они были готовы браться за оружие не раздумывая. Все большую силу набирала Чрезвычайная комиссия, созданная Лениным для борьбы с контрреволюцией и саботажем. Каждую ночь вооруженные отряды прочесывали город.

Начинался Красный террор.

Сергей поспешил домой.

Надя оправилась после родов и, переживая горечь утраты, замкнулась в себе. Свои материнские обязанности она выполняла молча и о новостях не спрашивала. Со временем Надя начала собирать одежду и паковать чемоданы, тратя целые часы на принятие даже самых незначительных решений.

Роясь в гардеробе, она выбирала теплую одежду, прочную и надежную, необходимую, чтобы выжить, и не обращала внимания на красивую и утонченную. Но две вещи она просто не могла оставить — дневник матери и свои стихотворения. Что касается первого, то это был ее дочерний долг, а второе… Это была живая частичка ее самой.

Надя взяла в руки дневник. До сих пор она так и не разрезала застежку, но знала, что рано или поздно должна будет сделать это. Теперь женщина поняла, что именно таковым было последнее желание матери. Быть может, время настало?

Твердой рукой Надя взрезала застежку и открыла дневник наугад.

«…Мое счастье окончилось, не успев начаться, и будущее не дает мне покоя, преследует меня, точно призрак, укутанный и саван позора. Я знаю наверняка, что отныне моя жизнь станет — должна стать — Голгофой раскаяния…»

Надя задрожала и захлопнула дневник. Она даже не представляла, что с матерью произошло нечто настолько ужасное. Тихая, всегда серьезная Анна всю жизнь несла груз с страшной тайны! Вдруг Наде захотелось, чтобы мать сейчас оказалась рядом, чтобы она могла сказать ей, что любит ее, поговорить с ней по-женски о своих бедах. Но читать холодные страницы дневника в одиночестве… Нет, она не готова. Придется отложить это на будущее.

Через несколько дней к ним зашел Яков. Это был первый раз, когда он пришел днем, и внутри Нади все сжалось от предчувствия беды.

— В последнее время, — начал он, вытирая сапоги о коврик у двери, — нельзя доверять телефонам. Кто знает, чьи уши будут тебя слушать? — Он повернулся к Наде. — Мне жаль, что приходится сообщать тебе неприятную новость, но я услышал, что они все-таки добрались до твоих работ и собираются обсуждать их на собрании. Это означает только одно: теперь и ты под подозрением. Нельзя сидеть и ждать их решения. Я хочу, чтобы мы оба поняли: теперь, когда к подозрению в связях с Персиянцевыми добавились еще и твои стихи, Надя, вы должны — я повторяю, должны — уехать из города немедленно!

Ни брат, ни сестра не произнесли ни слова. Когда Яков ушел, Надя перепеленала Катю, уложила ее обратно в колыбель, убрала в комнате и попыталась думать о чем-то другом.

Но во рту у нее сохло, а ладони покрывались потом от панического страха.

Связь с Персиянцевыми. Ее поэзия. Она во всем виновата. Ее наивность, доверчивость, горячее сердце. Нет, они не могли бежать из города и спасать себя, оставив Эсфирь. Подобное немыслимо. Она взяла сумку с рукописями и аккуратно спрятала ее за чемоданами у платяного шкафа. Когда Эсфирь освободят, они достанут их и только тогда уедут.

Какое-то время она оставалась в своей комнате, прислушиваясь к домашним звукам. Все было тихо, только не прекращались нервные шаги брата: три шага от кровати к двери, немного тишины, затем три шага обратно.

А потом Сергей пришел к ней в комнату. Она посмотрела на его бледное лицо. Он дрожал и выглядел очень взволнованным.

— Надя, мы уедем завтра. Бессмысленно продолжать рисковать.

— Как же мы уедем без Эсфири, Сережа? — беспомощно произнесла сестра.

Сергей провел рукой по своим песочным волосам и тяжело опустился в кресло.

— Мы должны это сделать, — произнес он хриплым голосом, тихим, чуть громче шепота. — Прости меня, Господи! У нас нет другого выхода.

— Я знаю, почему ты делаешь это. Из-за меня. Я не смогу жить с таким чувством вины, Сережа. Ты забыл, я ведь тоже люблю Эсфирь.

— Не сыпь мне соль на рану, Надя! Думаешь, мне просто говорить о том, что мы должны уехать?

— Но ведь, если мы уедем из Петрограда, это будет предательством. Как ты вообще можешь об этом думать?

— Это ты мне говоришь? Это ты мне говоришь? — взорвался Сергей. Сжав кулаки, он потряс ими в воздухе. — Мне пришлось делать этот страшный выбор! Разрываться между двумя любимыми… Господи, Господи, помоги!

Надя обомлела. Каким же старым он выглядел… В ней проснулась жалость. Он — ее брат, а она не помогает ему, а только еще больше мучает.

Какое-то время они стояли, молча глядя друг на друга, пытаясь осознать значимость поступка, который им предстояло совершить, который они вынуждены были совершить.

Проснулась и захныкала Катя. Брат и сестра одновременно повернулись и посмотрели на колыбель. Маленькие пальчики стали сжиматься и разжиматься, как будто пытались что-то схватить. Розовые ножки выбрались из пеленки и недовольно забились. Ротик открылся, и раздался громкий требовательный крик.

Сергей положил руку Наде на плечо и указал на девочку.

— Вот смысл нашей жизни, сестренка. Единственный и неизменный смысл. Ты знаешь, моя Эсфирь — боец, она может постоять за себя. Мы должны верить в это. Я ко всем, кого знаю, обращался за помощью, но после ее ареста прошло уже два месяца, и для нас теперь настало время покинуть этот город. Мы найдем способ как-нибудь поддерживать связь с Яковом, а потом, когда Эсфирь отпустят, найдем ее. — Голос его дрогнул, он обнял Надю. Она прижалась лицом к его плечу.

— Боже, как же нам с этим жить?

— Мы должны выжить, Надя. Вадим умер, защищая меня, помнишь? Ты хочешь, чтобы я остался и поставил под угрозу жизнь его ребенка? Что есть больший грех?

Надя оторвала голову от его плеча и посмотрела на брата. Глаза у него были сухими, но, когда она увидела, сколько в них муки, ей стало страшно. Она нежно наклонила его голову, коснулась губами его лба и прошептала:

— Прости меня, Сережа.

Нужно было сходить в магазин, купить продуктов. Она надеялась, что найдет колбасу, незаменимый продукт в дорогу. Дорога! Сергей хотел пересечь Урал и спрятаться где-нибудь в Сибири. Что ж, прощай, Петроград, прощай, любимый город!

По пути в мясную лавку ноги вынесли ее на набережную Невы, и Надя в последний раз подошла к Летнему саду. Когда-то ей нравилось рассматривать места, которые не менялись десятилетиями, но сегодня это не доставило ей удовольствия. Напротив, душа ее наполнилась грустью и тоской. Она прошла по дорожке, укрытой белым снегом, который скрипел у нее под ногами так же, как раньше, и вспомнила те дни, когда бывала здесь с теми, кого знала и любила, когда счастье бурлило в ней и уносилось в небо сквозь ветви деревьев. Всех этих людей уже нет: мама, папа, Вадим… Быть может, и Эсфирь. Их призраки заполонили аллеи, и вдруг — все переменилось. Только тишина осталась… А потом ее внутренний мир наполнили какие-то звуки, шепот и робкое, едва заметное ощущение радости оттого, что один человек, которого она любила, все еще жив.

Алексей.

Случится ли им когда-нибудь свидеться — в ту минуту ей было не важно. Важно было верить, что он жив. А он жив, иначе она бы узнала. Дурные вести разлетаются быстро.

Как она может думать об Алексее в такое время?

Но куда деться от этой мысли?

Потаенная радость жила в укромном уголке сердца.

Сергей оставил Эсфирь ради нее и Кати, а она тут размечталась об Алексее! Покраснев от стыда, Надя торопливо продолжила путь. На углу она остановилась и обернулась в последний раз.

— Прощайте, воспоминания, — тихо промолвила она. — Увидимся ли снова?

Развернувшись, Надя поспешила к мясной лавке.

Часть II

Владивосток, Дальний Восток России

Глава 18

Август в 1920 году выдался жарким и влажным. Еще более тягостным его делало обилие людей на улицах Владивостока. За последние годы за счет беженцев его население увеличилось в шесть раз. Некогда элегантная Светланская улица, с ее магазинами и ресторанами, никогда не видела столь разношерстной толпы и не слышала такого количества иностранных наречий. Однако за восемь месяцев, проведенных в этом городе, Надя свыклась с видом военных в самых разных униформах, служащих в двубортных пальто, бесцельно бродящих по запруженным улицам, свыклась с мельканием европейских и азиатских лиц.

Несмотря на городскую суматоху, Надя была рада, что они с Сергеем наконец осели. Какой же непривычной казалась их нынешняя жизнь после двух лет, проведенных в скитаниях, когда они пробирались через Сибирь, от одной деревни к другой; сходились с партизанами, самоотверженно продолжавшими сражаться за старый режим; когда жили в их лесных лагерях, где Сергей лечил раненых и больных. Как не похожи были эти люди на неуправляемые озлобленные толпы в Петрограде!

Эта кочевая жизнь напоминала кошмарный сон, но не из-за постоянного движения и ужасных лишений, а из-за медленного угасания надежды вернуться в Петроград. Хуже того, они не могли даже разговаривать об этом, ибо упомянуть о своей прошлой жизни означало обнажить нерв надежды и признать правду, которой они оба избегали: пройдет очень много времени, прежде чем они найдут Эсфирь или хотя бы узнают о ее судьбе.

Слава Богу, что Сергей был врачом. Партизан и деревенских чиновников, нуждавшихся в лечении, не интересовали его политические взгляды и причины их с Надей переездов с места на место. Им было достаточно знать, что доктор Сергей Антонович Ефимов может перевязать гноящиеся раны или сбить жар. Однако брат и сестра нигде не задерживались надолго, считая, что стоит им попасть в руки Красной армии, и удача отвернется от них. Даже здесь, в далекой Сибири, призрак Персиянцевых преследовал их, заставляя скрывать свое прошлое.

Надя потеряла счет городам, в которых они побывали. До Урала была Пермь, потом Томск и Красноярск, а однажды они жили в таежной глуши к северу от Байкала в окружении огромных и безмятежных сосен и кедров. Но даже туда, до этого девственного леса, дотянулись руки гражданской войны, и Наде с Сергеем пришлось снова бежать, на этот раз на юг, в Читу, этот оплот Белого движения, занятый атаманом Семеновым, которого поддерживала Япония. Но, испугавшись жестокости семеновских казаков, они уехали в Хабаровск, и, наконец, на край земли — в порт Владивосток.

Дорожная жизнь не могла не отразиться на маленькой Кате, и та росла тревожным, капризным ребенком.

— Не говори, что маленькие дети не понимают, что происходит вокруг них, — как-то сказала Надя Сергею после особенно беспокойной ночи. — Они чувствуют, когда живут не дома.

Потом она жалела, что произнесла эти слова, потому что Сергей окружил маленькую племянницу еще большей заботой и любовью, что отнюдь не шло ей на пользу. Через бескрайние сибирские степи с их извечным зимним спокойствием Сергей нес Катю на руках, утешал ее, когда у нее резались зубки, осыпал поцелуями, и девочка научилась плакать, чтобы привлекать к себе внимание. Но Надя не бранила брата за то, что тот балует Катю. Он был их единственным защитником, и женщина радовалась тому, что он так любит девочку. Нельзя испортить ребенка избытком любви, повторяла она про себя. Может ли она лишать единственной отдушины того, кто столько потерял?

Так текли месяцы, и, оказавшись наконец во Владивостоке, они увидели еще не занятый большевиками город, остававшийся последним приютом для беженцев.

Американские силы, пребывавшие здесь с июля 1919 года, были выведены из города в апреле, но войска других стран остались. Поначалу Надю возмущала иностранная интервенция в Россию, но после перемирия в ноябре 1918 года, когда враждующие внутренние группировки так и не прекратили военных действий, она нехотя признала целесообразность присутствия союзных сил, обеспечивавших протекторат. Больше всего в городе было японских военных, и, узнавая слухи, которые Сергей каждый день приносил из больницы, Надя соглашалась с тем, что, если бы не японская поддержка Дальневосточной республике, большевики уже давно заняли бы и эти места.

Жить, понимая, что эта жизнь может в любой миг окончиться, было страшно. Простые горожане пребывали в деморализованном состоянии, и в городе царило тревожное настроение.

В это теплое утро Надя, идя по Пушкинской улице к клинике Куперкина, где она работала помощницей медсестры, физически чувствовала сгустившееся в воздухе напряжение. Ступив с обочины, она едва не столкнулась с китайским кули[8] в мешковатых черных штанах и грязной белой рубахе, который нес на бамбуковом коромысле два ведра воды. Шагал он очень ровно и осторожно, и все же вода переливалась через край, оставляя за ним мокрый след. Как и в большинстве дальневосточных городов, во Владивостоке вода в основном бралась из открытых источников, и Надя была уверена, что вода, доставляемая кули в их грязных одеждах, является главной причиной свирепствующей в городе эпидемии брюшного тифа.

На углу продавал газеты мальчик. В руках у него было несколько мятых экземпляров «Дальнего Востока». От стоящей в воздухе влаги газеты набрякли и совершенно потеряли товарный вид. Надя давным-давно перестала верить тому, что пишут в прессе. Город был охвачен смятением, и никто, ложась спать вечером, не знал, при какой власти проснется утром. В приморских районах сменился целый ряд правительств, и фанатично настроенные монархистские группы не гнушались террористическими методами, за которые сами же осуждали большевиков.

«В мирные дни Владивосток, наверное, был прекрасным городом», — думала Надя, рассматривая высокие окна с карнизами на выщербленных пулями стенах здания в стиле барокко, которое выходило фасадом на бухту. Таких домов во Владивостоке было много, и Наде нравилась изящная красота приморского города, расположившегося террасами на заросших ольхой, кедрами, дубами и липами холмах у бухты Золотой Рог. Когда Надя проходила мимо храма на углу Соборной улицы, ее ослепил блеск его золоченых луковиц. Какая красота! Но здесь же, в самом сердце города, она увидела также изнуренных опиумистов, развалившихся на порогах домов и уличных скамейках, и с негодованием подумала о тех неразборчивых в средствах дельцах, которые, пользуясь политической нестабильностью, зарабатывают состояния на сделках с японцами.

По городу ходили разговоры о контрреволюции, о возвращении домой, после того как монархисты снова отберут власть у большевиков, но Надя и Сергей больше не прислушивались к ним. Они надеялись лишь на восстановление порядка в стране и на то, что будет организовано хоть какое-то подобие демократического правительства, о котором мечтала Эсфирь.

Им повезло снять две комнаты в доме богатых купцов Розмятиных, который те разделили на отдельные небольшие квартиры и сдавали внаем. К счастью для Нади, госпожа Розмятина, грузная невысокая женщина, с первого дня озаботилась судьбой Кати и стала присматривать за ней, когда Надя ходила на работу в клинику. Из-за великодушия хозяйки и ее любви к детям Надя уняла свое негодование, вызванное ненавистью госпожи Розмятиной к евреям. Молодая женщина понимала, что такие взгляды были типичны для огромного количества живших во Владивостоке монархистов, древний антисемитизм которых подогревало твердое убеждение, что Россией теперь управляют евреи, породившие Красный террор. Надю бросало в дрожь, когда она слышала подобные суждения. Ей отчаянно хотелось верить, что Эсфирь в безопасности, где бы она ни была.

Сергей почти все время проводил в клинике, и Надя, работая больше из желания быть полезной, чем по необходимости, была рада, что они не испытывают нужды. Ей было жаль бывших чиновников, которые распродавали свое имущество и хватались за любую работу.

Вскоре после прибытия во Владивосток Надю стало волновать то, что брат так много работает.

— Сережа, тебе нужно хоть иногда отдыхать.

— Я полностью доволен своей работой.

— Ты собираешься все свое время тратить на больных? А как же твои исследования?

Сергей пожал плечами и посадил на колени Катю. Покачивая ногой, он тихонько пропел ей в ухо: «По ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке…»

Потом несколько раздернул коленом: «По камушкам, по камушкам!» И вдруг раздвинул ноги и, подхватив ее под мышки, резко опустил вниз. «В ямку — ух!»

Катя завизжала от восторга.

— Еще, еще, пожалуйста, дядя Сережа!

Любые разговоры об исследованиях всегда так или иначе откладывались. Но Надя не переставала волноваться.

Однажды прохладным чистым вечером они вышли погулять на всегда людную Светланскую улицу, где были сосредоточены рестораны, игорные дома и прочие увеселительные заведения. Случайно зашли в одно из них. Там шла игра в лото. Купив рублевую карту, они сели за длинный стол среди офицеров в выцветших формах.

Крупье крутил цилиндр, вынимал номера и громко их оглашал. Одновременно с этим загорались красные цифры на электрическом табло над ним. Один из сидящих за столом, закрыв на своей карте ряд цифр, выкрикнул: «Довольно!» — и колесо остановилось. Крупье передал ему деньги, карты перемешали, и началась новая игра.

У Нади потеплело на душе, когда она заметила, как Сергей увлекся игрой. Она уже давно не видела его таким расслабленным и похвалила себя за то, что посоветовала ему зайти сюда.

Надей однако овладела тоска по прошлому. Дом. Вадим. Теперь воспоминания о нем приносили не боль, а успокоение, лишь немного окрашенное грустью. Однако другое видение — страстный, неугасающий образ Алексея — не тускнело, как она ни старалась его подавить. Надя покинула Петроград, так и не узнав, где он, и теперь гадала, бежал ли он, как они когда-то, от власти большевиков, путешествуя из города в город, или вовсе не вернулся в Россию. За все эти месяцы Надя не раз усомнилась в том, что он выжил. Она представляла его в военной форме, вспоминала часы, которые они проводили вместе, его улыбку, озорные искорки, появлявшиеся у него в глазах, когда они оставались наедине. Предаваясь этим воспоминаниям, она считала, что потакает своим слабостям, и оттого испытывала угрызения совести. И все же Надя была рада этим мыслям. Они поддерживали ее, уносили из серых будней в мир фантазий.

Она снова начала писать, но стихотворения свои прятала, полагая, что творчество ее носит слишком личный характер, чтобы выносить его на публику. Сергей увлекся лото, и одинокие вечера Надя стала посвящать поэзии. Но днем она работала, и сегодняшний день не был исключением.

Еще несколько шагов — и вот Надя уже в клинике Куперкина. В фойе ее встретила старшая медсестра. Фамилия этой женщины полностью соответствовала ее натуре — Ярая. Под энергичным руководством Нины Ярой в клинике царила железная дисциплина. Высокая, подтянутая, с зычным голосом, способным навести страх на кого угодно, она решала все вопросы, воспитывая молодых медсестер и браня за ошибки старых. Надя сразу прониклась уважением к роли этой женщины в таком месте, где каждый день начинался и заканчивался смертью, слезами и болью.

Старшая медсестра повернулась к Наде со списком дежурств в руке.

— Надя! Хорошо, что ты сегодня пораньше. Вчера вечером привезли новых тифозников и сыпняков. Один так плох, что у него открылась рана на ноге. Им доктор Ефимов занимается, так что давай, шевелись. Собери грязные бинты.

Надя знала, что от нее ожидается: собрать мокрые бинты, убрать использованные шприцы, помыть стаканы. Тифозников она не боялась — знала, что брюшной тиф не заразен[9]. Но сыпняки — другое дело. Сыпной тиф легко передается от человека к человеку. Она всегда с ужасом думала о том, что может оставить малышку Катю сиротой.

Надя быстро повязала на голову белую косынку, надела белый фартук и пошла в палату, заставленную тесными рядами коек. В ее обязанности входило следить, чтобы больные не путали тумбочки и не пили из зараженных стаканов. Собрав шприцы и грязные стаканы, она отнесла их на кухню, чтобы прокипятить и продезинфицировать. Потом надела маску и быстро прошлась по сыпной палате, где стонали в бреду больные, руки и грудь которых покрывала багрянистая сыпь. Здесь сильно пахло керосином, но Надя привыкла к подобному запаху, потому что это дезинфицирующее средство было необходимо для борьбы со вшами. Некоторые из больных, чьи органы дыхания были поражены, сипели, хватая ртами воздух.

Надя сделала уборку в обеих палатах и, проходя мимо конторки, за которой сидела старшая медсестра, вдруг кое-что вспомнила.

— Нина, а где тот раненый? Я нигде не увидела грязных бинтов.

Нина подняла на нее глаза.

— Сергей Антонович забрал его в операционную — прочистить рану.

Надя ахнула.

— Как?! Больного тифом в операционную?

— Да все в порядке, Надя, у него брюшной тиф. Сейчас его доктор Ланов оперирует. Когда его принесут обратно, проверь, чтобы он был хорошо укрыт и не упал с койки. Сергей Антонович разговаривал с ним, перед тем как его увели в операционную, и, по-моему, они знакомы.

«Наверное, кто-то из партизан, с которыми мы познакомились в Сибири», — решила Надя. За последнее время множество людей поменяли свои убеждения, спасаясь от преследований, боясь за свою жизнь.

— А где Сергей Антонович? — спросила она, прервав поток своих мыслей.

Нина пожала плечами.

— Не знаю. Он поговорил с больным и ушел. Сказал, вернется через час. Наверное, пошел на склад, проверить запасы. У нас не хватает медикаментов.

Надя занялась своими делами, дожидаясь, когда пациента вернут на его место. Долго ждать не пришлось. Два санитара внесли носилки и переложили больного на койку.

— Сиделка! — обратился один из них к Наде. — Принимай. Смотри, чтоб он не вставал, когда проснется. Доктор сказал, ему нельзя шевелить ногой.

Надя направилась в дальний конец палаты, где положили пациента. Сиделка! Какое неподходящее слово! Кто вообще придумал так их называть? В больнице она делала все, что угодно, но только не сидела.

Подойдя к койке, она наклонилась, чтобы подоткнуть больному одеяло. Выпрямившись, Надя посмотрела на лицо спящего.

Сердце ее замерло, а в ушах зазвенело так, что больничная палата покачнулась у нее перед глазами. Алексей! Живой, лежит на койке перед ней… Его милое, дорогое лицо. Она задрожала и прижала руки к груди, боясь прикоснуться к нему, боясь утратить власть над собой и броситься обнимать бесчувственное тело.

Мысли ее понеслись наперегонки. В огромной, погруженной в хаос, кровоточащей стране судьба снова свела их вместе, подарила ей второй шанс. Он был болен, но она не позволит ему умереть. Она станет выхаживать его и вернет к жизни. На ее глазах выздоравливали пациенты и в куда худшем состоянии, а Алексей молод и силен. Да, она сделает все, чтобы он поправился.

Она медленно взяла полотенце, которое принесла с собой, и стала вытирать его покрытый испариной лоб. Сердце ее переполняла какая-то бешеная радость. «Мой Алексей!» — прошептала она. Робко прикоснулась к его прекрасным волосам, все таким же густым, черным и вьющимся, провела кончиком пальца по морщинке на лбу, которой раньше не было. Как же дрожали ее пальцы! Ей вдруг ужасно захотелось прижаться к его щеке, но она не осмелилась сделать это у всех на виду.

Надя осмотрелась. Некоторые пациенты спали тревожным сном, другие стонали от боли. Никто не смотрел на нее. Надя принесла стул — в конце концов, не зря же ее называли сиделкой — и села рядом с койкой Алексея. Дыхание у него, слава Богу, было равномерным, он не задыхался. Скоро жар пройдет, и его кожа снова приобретет природный оттенок. Она решила сидеть рядом с ним, пока Алексей не проснется.

Какой же наивной Надя была в Петрограде! Он умолял ее остаться с ним, но она, не согласившись с его условиями, убежала. Но теперь все изменилось. Война об этом позаботилась. Она была уже не молоденькой невинной девушкой, а вдовой с ребенком на руках. Он любил ее, и это она приняла решение уйти. Но теперь, найдя его, Надя искупит свою вину.

Алексей беспокойно пошевелился. Она наклонилась и поцеловала его левую руку. Губы почувствовали тепло, глаза закрылись от наслаждения.

Как чудесно! «О, спасибо тебе, Господи, за то, что вернул его мне!» Все еще с закрытыми глазами, она представила его себе здоровым и улыбающимся, представила, как он удивится и обрадуется, увидев ее. На этом воображение не остановилось: нежные слова, истосковавшиеся руки, любовь… Она медленно раскрыла глаза, чтобы посмотреть на него и поправить одеяло. Правая рука Алексея пошевелилась, перевернулась, и на безымянном пальце блеснуло золотое обручальное кольцо. Ровный розовато-золотой ободок от долгого ношения был покрыт мелкими царапинками.

Надя обмерла. Какое-то время она смотрела на кольцо, потом перевела взгляд на окно прямо над койкой. Кто-то расчистил небольшое пространство на грязном стекле. Месяцами эти заросшие грязью окна не мылись, но сейчас в одном из них светился маленький чистый кружочек, сквозь который было видно голубое полуденное небо и край проплывающего по нему пушистого облака.

Женат. Он женат. Дура! Глупая девчонка! Чего ты ждала? Ты ведь сама вышла замуж, верно?

Четыре года прошло после их последней ночи, когда она заявила ему, что не примет его условий. И после этого она не ответила ни на одно его письмо. Так чему же удивляться? Все понятно, логично: два человека, сказав друг другу «прощай», неминуемо начинают искать новых отношений. Но любовь не поддается логике. Ее любовь так уж точно. А теперь он женат. Другая женщина имеет право на его любовь, на его тепло, страсть. Кто она? Кто-то из его круга, несомненно… Ровня. Надя задохнулась от ревности. Где-то здесь, во Владивостоке, графиня Персиянцева ждет выздоровления мужа. Она придет в клинику, Нина велит ей, Наде, провести ее к больному. Нет, не бывать этому!

Существовали такие вещи, которые Надя вытерпеть была не в силах. Она вскочила, развернулась и выбежала из палаты в фойе. Нина подняла на нее глаза.

— Надя, что случилось? Ты вся серая! Ну-ка присядь.

Но Надя отмахнулась.

— Нет, спасибо. Я иду домой. Приду завтра!

Бегом она добралась до своего дома. Не став объяснять госпоже Розмятиной причину своего раннего возвращения, она подхватила на руки довольную Катю и закрылась у себя в комнате. Там она крепко прижала к себе теплое тельце дочери и заплакала, раскачиваясь из стороны в сторону.

Глава 19

В то утро Сергей ушел в клинику совсем рано, когда Надя еще спала. Чувствуя усталость, еще даже не приступив к работе, он тем не менее понимал, что для него почти полное отсутствие свободного времени является истинным благословением. Вечерами он возвращался домой таким измотанным, что сразу шел в спальню и засыпал, не успевая ни о чем подумать. И все же иногда, когда Сергей не мог расслабиться после особенно напряженного дня, тревоги возвращались, и он не мог отделаться от них. Ефимов был реалистом и прекрасно понимал, что связь с Петроградом может быть налажена только после того, как большевики займут Владивосток. То есть когда в город войдет Красная армия. А это означало, что им с Надей снова придется бежать. Но куда? В Маньчжурию. Харбин станет их следующей остановкой. Этот город был построен русскими на рубеже веков как станция Китайско-Восточной железной дороги и потому являлся чем-то вроде русского оазиса в Китае. Но это будет их последнее пристанище. Пока они оставались в своей стране, сохранялась хоть какая-то иллюзия надежды, что все переменится и им удастся вернуться. До тех пор пока не умерла вера в то, что Эсфирь жива, Сергей будет надеяться, что когда-нибудь, в будущем, они воссоединятся и он, быть может, снова обретет личное счастье. Глубоко в душе он понимал, что пройдет немалый срок, прежде чем это случится, но все же не оставлял надежды. Пока же смыслом его жизни оставались Надя и племянница. Сколько счастья приносила ему Катя, этот маленький невинный ангелочек, который целиком зависел от него! По крайней мере он чувствовал, что делает все, что может, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после смерти Вадима.

Но бессонными ночами, здесь, во Владивостоке, в тишине своей спальни Сергей горько бранил себя за то, что поспешил уехать из Петрограда.

Призраки прошлого преследовали его, и, чтобы забыться, он все больше и больше отдавался работе. Когда они приехали во Владивосток, первая же больница, куда обратился Ефимов, приняла его с радостью, потому что при острой нехватке квалифицированных врачей больных с каждым днем становилось все больше. Главврач взял его в оборот в первый же день, предварительно дав общие указания: главное внимание уделяется раненым, которых привозят на санитарных поездах. Это были жертвы, доставляемые из отдаленных областей, где ежедневно происходили стычки между партизанами и различными военными группировками. Нужно было лечить раны и следить, чтобы среди пациентов не распространялись инфекционные болезни, свирепствовавшие в городе.

Сергей взялся за работу жадно, видя в ней возможность вернуться к своей первой любви — исследованию инфекционных болезней. Впрочем, он очень быстро понял, что на это времени у него не будет. Работа с больными не оставляла ему и часа свободы. Потянулись долгие изнуряющие дни борьбы с эпидемией тифа, которая, казалось, расползалась по России вместе с революцией.

И сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. В клинике его встретила старшая медсестра Нина со списком вновь прибывших больных. У большинства был тиф, брюшной или сыпной, многие уже лежали в беспамятстве.

— Сергей Антонович, — прибавила она, закончив доклад, — меня особенно беспокоит офицер из палаты 2-А.

У него все симптомы брюшного тифа: жар, рвота, понос, и я заметила у него несколько розовых пятен. Должно быть, он болеет давно. Но меня больше всего тревожит то, что у него открылась недавняя рана на ноге. Возможно, ему понадобится операция, и я бы хотела, чтобы вы его первым осмотрели. Он лежит в дальнем конце палаты, с правой стороны, под окном.

Сергей кивнул и, навестив нескольких тяжелобольных, сразу направился в палату 2-А.

Лицо офицера было повернуто к стене, и все же, несмотря на болезненную бледность, безупречный профиль показался Ефимову смутно знакомым: темные брови, изящный контур скул, копна черных блестящих волос. Догадка тяжелой грозовой тучей медленно вползла в сознание Сергея. Первым его побуждением было встать и как можно скорее уйти, но это было бы трусливым поступком, недостойным профессионала.

Больной повернул к доктору лицо и уставился на него, нахмурив брови. Затем его искусанные губы тронула неуверенная улыбка, в воспаленных глазах блеснули огоньки.

— Вы… Вы Сергей Ефимов? — Когда тот кивнул, он быстро заговорил: — Какая невероятная удача! Как же я рад вас видеть!

Сделав над собой усилие, чтобы не выдать собственных чувств, Сергей молча наблюдал за неподдельной радостью больного. Нужно было что-то сказать. Проявить хотя бы вежливость.

— Вижу, мы снова встретились, граф.

Слова были произнесены довольно сухо, но Алексей как будто этого не заметил. Он взял руку Сергея.

— Поверить не могу… Как же я счастлив видеть вас!

Ладонь его была горячей и липкой. Сергей взял Персиянцева за кисть, чтобы пощупать пульс, и заметил у него на пальце обручальное кольцо. Его охватило такое неимоверное чувство облегчения, что захотелось рассмеяться. Теперь он мог быть даже великодушен с графом. Теперь этот гордый аристократ зависел от него! Эта мысль была не лишена приятности. Наскоро осмотрев больного, Сергей сказал:

— Поговорим позже, граф Алексей. Придется прочистить вашу рану в операционной, если мы не хотим потом бороться с лихорадкой. Я пришлю сиделку и наведаюсь к вам позже.

Он позвал Нину, дал ей указания, потом снова повернулся к Алексею.

— Нам нужно знать, как связаться с вашей женой. У нас такой порядок.

Алексей поерзал на койке.

— Сергей, мы не могли бы поговорить без свидетелей?

Ефимов с неохотой повернулся к Нине и кивнул на дверь.

Та, бросив любопытный взгляд на мужчин, вышла из палаты.

Сергей стоял у койки и ждал. Граф Алексей женат, и Надя в безопасности, но ненависть к этому аристократу засела слишком глубоко, и доктор не мог ее преодолеть. Пока он смотрел на этого больного человека, пробудившаяся злость росла. Из-за Персиянцевых погибли отец и Вадим. Если бы не Персиянцевы, его любимая Эсфирь сейчас была бы с ним, а не мучилась бог знает где. И он не был бы лишен любви. Какое право имел Алексей избежать суда большевиков, выжить и объявиться здесь, во Владивостоке?

— Моя жена умерла, Сергей, — хрипло прошептал граф. — Ее похоронили в Чите. Она умерла во время родов. Ребенок тоже не выжил.

Радостное ощущение как рукой сняло. Сергей даже не смог заставить себя произнести слова сочувствия.

Алексей продолжил:

— Мои родители хотели, чтобы я женился на ней. После того как они погибли, я почувствовал, что должен выполнить их желание.

Не дождавшись ответа, граф заговорил снова:

— Сергей, я всегда любил вашу сестру! Как бы мне хотелось увидеть ее снова! Она… Она здесь, с вами?

Но Ефимова было не так легко провести. Алексей, если бы хотел, мог жениться на Наде задолго до смерти родителей. «Он что, меня за идиота принимает?» — со злостью подумал Сергей и с издевкой в голосе произнес:

— И как это вы вдруг забыли, что моя сестра не аристократка? У нас кровь, знаете ли, не голубая!

Алексей беспокойно пошевелился.

— Я заслужил упреки. Но что бы вы ни думали, знайте: я никогда и никого не любил, кроме вашей сестры. Война — суровый учитель. Я повидал много несчастий на фронте и понял: наша жизнь — как тонкая ниточка, разорваться может в любой миг. Я бежал в Сибирь, шел за Колчаком в Иркутск, потом попал в Читу и Владивосток. А теперь я хочу увидеть Надю… Чтобы… Чтобы просить ее руки…

Сергей аккуратно сложил стетоскоп и поместил его в карман своего белого халата. Из другого кармана достал термометр и сунул его Алексею под мышку.

— Многие из нас разуверились и в царе, и в большевиках, — наконец сказал он, чтобы увести разговор от сестры.

Алексей заволновался.

— Те, кто поддерживал красных, заслуживают того, что получили впоследствии.

Сергей сжал кулаки. Какое право имеет этот жалкий аристократишка осуждать тех, кто и так поплатился за свои убеждения? У него возникло горячее желание высказать Персиянцеву, что тот не имеет права судить кого бы то ни было, но вместо этого Сергей произнес:

— Сиделка через несколько минут снова проверит температуру. Потом вас будут готовить к операции.

— Надя… Как она? — Голос Алексея дрогнул.

Сергей задержался и посмотрел ему в глаза.

— Надя вышла замуж за моего друга. Теперь она вдова с трехлетней дочерью.

— Что с ее мужем?

Сергей неожиданно понял — он не сможет открыть этому человеку, что отец, Вадим и Эсфирь пропали из-за Персиянцевых. И не потому, что не хочет, чтобы Алексей об этом знал, а из-за того, что это заставило бы его снова почувствовать связь с этой семьей и с этим молодым графом в частности. Он не вынес бы графского сочувствия. С трудом Ефимов заставил себя ответить:

— Его убили большевики.

Алексей, истолковав этот ответ по-своему, улыбнулся.

— Я удочерю девочку и буду любить как свою.

От обжигающего гнева в глазах Сергея помутилось, в висках застучала кровь. Испугавшись, что скажет или сделает что-нибудь такое, о чем потом будет жалеть, он стремительно вышел из палаты. У конторки Нины он написал несколько строк в карточке Алексея и развернулся, чтобы выйти.

— Нина, я вернусь через час. Мне нужно подышать свежим воздухом.

Выйдя из больницы, Сергей ринулся вниз по улице. Пот струился у него по вискам, стекал за воротник рубашки, щекотал ключицы. Во рту стало горько. Эсфирь отняли у него, личное счастье его было разрушено, но теперь сестра могла вновь обрести свое! Его давние подозрения, что Надя любила графа Алексея, подтвердились. Господь свидетель, она заслужила счастье! Он не мог лишить ее этого. Что он за брат, если откажет ей в радости? Но где-то глубоко в душе всплыла горькая правда: пока он будет поддерживать Надю и ее ребенка и заботиться о них, у него будет цель в жизни. Ответственность за сестру стала для него единственным утешением. Однако теперь он может лишиться даже этого. Скрыть от Нади присутствие Алексея в клинике не получится, и он, разумеется, не стал бы этого делать.

А малышка Катя! Алексей сказал, что удочерит ее и станет любить как собственную дочь. Катя — приемная дочь Алексея! Маленькая графиня Персиянцева. Это станет апогеем унижения. Сергей с такой силой ударил кулаком в ладонь, что поморщился от боли. Пришлось себя успокаивать. Не нужно ему так ненавидеть Алексея. В конце концов, тот ведь тоже потерял родителей и горевал о них. Сергей совсем запутался в своих чувствах и побуждениях.

Теперь он неспешно брел по тротуару, глядя себе под ноги и натыкаясь на прохожих, бросавших на него любопытные, а иногда и злые взгляды. Ему было все равно. Он вышел к бухте, где стояли на якоре корабли и лодки, а вода с легким шелестом накатывала на берег. Здесь пахло водорослями, рыбой и нефтью. Он сел на деревянную скамеечку и стал смотреть на чаек, которые парили в воздухе на широких крыльях, то и дело стремительно ныряя в воду. Сергей смотрел, как они покачиваются на волнах и взмывают в воздух. За спиной он слышал голоса грузчиков, моряков, кули… Их разноязыкая болтовня была ему непонятна.

Он согнулся и посмотрел на пыльные камни у себя под ногами. Глупо воспринимать это так. Человек живет и работает, имея какую-то цель, и если цель исчезает, нужно искать новую. Без цели жизнь не имеет смысла. Быть может, он перестал понимать, что для него важнее? Его главной, неизменной целью было жить ради Эсфири, своей любимой жены. Да, он отвечал за Надю, но теперь Алексей хотел жениться на ней. Если это произойдет, Сергей освободится и сможет подумать о другом. Он мог бы направить свою энергию, скажем, на дальнейшее изучение инфекционных заболеваний, мог бы провести какие-нибудь исследования или почаще играть в лото. Почему нет? А когда гражданская война закончится, можно будет попытаться найти Эсфирь.

Он вернулся в клинику. Надя уже, наверное, увидела Алексея. Во всяком случае, Сергей избавлен от необходимости рассказывать ей о нем и видеть ее реакцию.

Но в больнице Нина сказала, что Надя почувствовала себя нехорошо и ушла.

Охваченный новым волнением, Ефимов поспешил домой.

Одного взгляда на заплаканное лицо и опухшие глаза Нади Сергею хватило, чтобы понять: ее болезнь — не физического свойства.

— Что стряслось, Надя? — спросил он, взяв ее пальцами за подбородок и обведя внимательным взглядом ее лицо.

— Я… Я видела графа Алексея.

— Ты разговаривала с ним? — не зная, что и думать, поинтересовался брат.

Надя покачала головой.

— Я видела его после операции. Он тогда еще не пришел в сознание.

— Не понимаю. И что тебя так расстроило? Я разговаривал с ним раньше. Он хотел встретиться с тобой.

Губы Нади сжались.

— Зачем? Его жене это не понравится!

Так вот в чем дело! Сергей положил руки сестре на плечи.

— Надя, жена Алексея умерла.

Надя, широко раскрыв глаза, уставилась на него. Сергей легонько тряхнул ее.

— Ты слышишь? Он вдовец.

— Он свободен? — выдохнула Надя.

Сергей кивнул. Надя зажала рот рукой и замерла. Удивительные метаморфозы происходили с ее лицом: удивление и медленное озарение уступили место сиянию радости. Видеть это было больно. Стыдно было обижаться и ревновать, но Сергей ничего не мог с собой поделать. Он отвернулся, боясь, что сестра почувствует охватившую его зависть.

Глаза Нади засияли.

— О, Сережа, я не верю! Это ужасно, но я рада, что его жена умерла! — Она сложила руки перед грудью, пытаясь унять волнение, и отошла к окну. Стоя спиной к брату, она тихо произнесла:

— Сережа, ты должен знать: я люблю его.

Когда Надя повернулась, чтобы посмотреть на брата, Сергей лишь кивнул в ответ, побоявшись, что голос изменит ему. Он не хотел омрачить искреннее, неприкрытое счастье сестры.

Немного помолчав, она продолжила:

— Я не знаю, за что ты всю жизнь ненавидел Персиянцевых, но, Сережа, мне так хочется снова увидеться с ним! Пожалуйста, попробуй полюбить его хоть немножечко. Пожалуйста!

Сергей похлопал ее по плечу.

— Успокойся, Надя. Граф Алексей еще не скоро сможет подняться. Конечно, ты вольна встретиться с ним. Обещаю, что буду вести себя воспитанно. Это меньшее, что я могу сделать.

Стоял конец августа. Надя наслаждалась чистым, свежим морским воздухом и мерцающими бирюзовыми волнами, которые тихонько шелестели в камнях и оставляли кружевные дорожки на песке. Алексей снял на пару дней двухкомнатный домик на окраине города. Одному Богу известно, сколько он заплатил хозяевам, чтобы те на время переехали к родственникам в город, но на все вопросы Нади он лишь загадочно улыбался и отвечал, что теперь хочешь не хочешь, а ей придется провести два дня вместе с ним. Но Надя не соглашалась. Во-первых, как объяснить свое отсутствие госпоже Розмятиной, которой придется поручить Катю? И главное: она не сможет смотреть в глаза брату, если вечером не вернется домой. Когда Сергей придет с работы, она хотела быть дома.

Их воссоединение было робким, и, пока Алексей выздоравливал, радость и предвкушение уединения постепенно делались все сильнее, дожидаясь возможности вспыхнуть яростным огнем. Из-за раны на ноге Алексей стал прихрамывать, но в остальном полностью восстановил силы. Теперь, говорил он, ничто не сможет помешать ему жениться на ней. Он послал в Читу запрос на свидетельство о смерти жены и собирался, получив его, обвенчаться с Надей в церкви.

Надя все это время была сама не своя. Неожиданное везение ошеломило ее. Днем она всегда улыбалась, не в силах скрыть свое счастье от Сергея. Хотя чувствовала себя виноватой. Они теперь редко говорили об Эсфири, но память о ней не покидала их. Можно ли быть счастливой, если близкому тебе человеку твое счастье напоминает о горе? Наверняка Сергей ощущал именно это, пока она наслаждалась своей любовью. Но ведь даже если отречься от своей любви, это не сделает его счастливым. Это не вернет Эсфирь. Жизнь щедра на горести, но счастье отмеряет по щепотке. Подобное самопожертвование ничего не изменило бы.

Два дня на даче прошли как в сказке. И погода была под стать — тепло и приятно. Вечерами шелковистый воздух наполнялся пьянящими ароматами. Дневное солнце разливало сияние на ее кофту, торопливо брошенную на кресло у окна, золотило ее плечи, целовало шею. Свежий запах плещущихся волн просачивался в их спальню, ветерок ласкал ее бедра. Лежа в объятиях Алексея, она говорила без умолку, словно хотела выговориться за все пять лет разлуки и выспросить все подробности его жизни без нее.

— Я забрала на почте все твои письма. А когда читала их, мне ужасно хотелось тебя увидеть.

— Почему ты ни разу не ответила?

— Я решила: или все, или ничего. До тех пор пока я не пыталась связаться с тобой, у меня оставалась надежда. Я боялась, что, если заговорю с тобой, пусть даже на бумаге, больше не смогу сопротивляться желанию. А мне было так больно, Алексей… Так больно!

Он накрыл ее рот губами, прошептал:

— Я знаю, любимая. Я знаю.

— Ты бы не послушался родителей и женился бы на мне, если бы я осталась в Петрограде?

Алексей ответил не сразу. Он посмотрел в окно, в серо-голубых глазах его блеснули крапинки.

— Не знаю, Надя. Честное слово, не знаю. Родители так настойчиво сводили меня с Марией, а я так часто бывал в разъездах… Понимаешь, я тогда не был таким самостоятельным, как сейчас, и очень зависел от них.

Он повернулся, привстал на одном локте и посмотрел на Надю.

— Тебе больно это слышать?

Надя на миг задумалась.

— Да. Но я стала реалисткой. Я понимаю. Все мы когда-нибудь становимся жертвами своего окружения.

— Одно я могу сказать наверняка. Я всегда любил тебя. На фронте я ужасно страдал оттого, что ты не писала мне. Слава Богу, я не знал, что ты вышла за другого. Я сошел бы с ума от ревности.

— Ага, значит, кому-то можно, а кому-то нет? — ласково поддразнила она его. — Сам-то женился!

— Я женился после того, как убили родителей, только для того, чтобы выполнить свой долг перед ними. К тому же я полагал, что потерял тебя навсегда. А вот ты… Ты вышла замуж по собственному желанию. Ты любила его?

Надя притянула к себе такую родную голову и потерлась щекой о его лоб. Ресницы пощекотали ее подбородок, и от этого сладостного ощущения мурашки побежали по коже.

Она обдумала его вопрос.

— Да, я любила его, — медленно произнесла Надя. — Но не так, как люблю тебя. Он был искренним и преданным другом. Ему было известно о тебе, и он говорил, что понимает. Знаешь, моя любовь к тебе не покидала меня ни на минуту. Она — часть меня. И так будет вечно.

— Как же ты смогла не отвечать на мои письма? Какую надо силу воли иметь!

— Я хотела написать тебе после того, как папа и Вадим умерли. В конце концов, мы ведь с тобой потеряли родителей в один день. Но потом я подумала, что, раз между нами ничего не поменялось, не стоит теребить старые раны. Это было бы слишком больно.

Алексей удивился.

— Откуда ты знаешь, что наши родители умерли в один день?

Теперь удивилась Надя.

— Разве Сергей не рассказал тебе?

Алексей покачал головой, и Надя поведала ему давнюю печальную историю. Слезы заблестели в его глазах, когда он слушал ее рассказ о том, как Сергей нашел графа и графиню и как были убиты Антон Степанович и Вадим. Рассказала Надя и о Сергее с Эсфирью.

— Ох, Наденька, голубка моя. Как же тебе было нелегко! Пять лет я прожил впустую… Но обещаю: я искуплю всю ту боль, которую причинил тебе.

— Пять лет — немалый срок, Алексей. Но я все думаю о Сергее и Эсфири. Он может так и не найти ее. Брат уехал из Петрограда ради меня и Кати, и я чувствую ответственность. Если бы мы остались, кто знает, может быть, он разыскал бы жену.

— Сожалеть о прошлом — гиблое дело. Если бы Сергей не уехал, его самого могли посадить в тюрьму. Увезя тебя из Петрограда, он, скорее всего, избежал еще худшей участи, а возможно, и смерти.

— Спасибо, Алеша, что успокоил меня.

Он потянул ее к себе.

— Давай выйдем. На берегу сейчас чудесно.

Воздух был полон тихих нежных звуков: мерный шелест волн, шуршание травы, вечная песня ветра. Они сели рядом на песок, отдавшись летней расслабленности, и стали смотреть на облака — изменчивые белые массы, медленно проплывающие по небу. Это был уединенный уголок, защищенный от оживленной бухты каменистым мысом.

Первой молчание нарушила Надя.

— Мне скоро нужно уходить. Хочу быть дома, когда Сережа вернется с работы.

Алексей обвил рукой ее талию и увлек обратно в дом.

— Еще рано, дорогая, — прошептал он ей на ухо, пощекотав его губами. — Еще рано!

Их накрыли густые тени. Запах жасмина, бархат его ладоней, шелковистое прикосновение мягкой кожи — она снова потеряла себя в этой мягкости. Их любовь ни с чем не сравнится. Да, она любила Вадима, но не так. Она не находила слов, чтобы описать это чувство даже самой себе. Ее сердце купалось в этом счастье. Определенно, такое бывает только раз в жизни! А с некоторыми, она в этом не сомневалась, подобное вовсе не происходит. Она думала: «Теперь мы едины не только телом, но и разумом, душой». У них всегда так было: сердца их не существовали врозь. Их единение было полным, совершенным. Их мысли и чувства слились, и соединение тел было лишь финальным аккордом.

— Ты спишь, Наденька? — прошептал он, нежно водя пальцем по солнечным бликам на ее обнаженном плече. Она качнула головой и улыбнулась, потягиваясь, чтобы любовный жар распространился повсюду, добравшись до самых дальних уголков ее тела. Он подпер голову рукой и посмотрел на нее. — Я хочу, чтобы у нас был ребенок. Катя твоя, и я буду любить ее, но мне хочется общего ребенка. Ты понимаешь меня?

Надя кивнула. Разумеется, она понимала. Она тоже хотела иметь от него ребенка. Могло ли быть иначе? «О, Алеша, как же я люблю тебя!» Она прижалась к нему.

Не произнеся ни слова, он обнял ее. А потом прошептал:

— Надя, мне так не терпится назвать тебя своей! Если бы только не нужно было дожидаться этих бумаг из Читы!

— Мы должны их дождаться. А пока мы ведь все равно вместе. На этот раз ничто не разлучит нас!

Она не хотела повышать голос, но последние слова прозвучали так значительно, что Надя сама оторопела. Легкая дрожь прошла по ее телу. Алексей посмотрел на нее.

— Ничто, моя голубка. Я обещаю.

Глава 20

В 1920 году, 23 октября, до Владивостока дошла весть, что за день до этого большевики захватили Читу и атаман Семенов отступил в Маньчжурию. Сергей, рассказав об этом дома, сообщил, что не хочет более дожидаться появления большевиков во Владивостоке, мол, это станет концом Дальневосточной республики, или ДВР, как ее называли.

— Но Ленин обещал оставить эти земли ДВР! Здесь же нет белого правительства, как в Чите! — воскликнула Надя, потрясенная этим известием. — Тут ведь совсем другая жизнь.

— Это было до того, как большевики заняли Читу. Тогда они не хотели распыляться и потому согласились не трогать ДВР. Но теперь они набираются сил, и, поскольку им перестало мешать читинское правительство, они захватят ДВР н выгонят из страны японскую армию. Это вопрос времени. Надя, я не хочу бежать из Владивостока в последнюю минуту, как когда-то из Петрограда. Я хочу спокойно уехать, пока в Маньчжурию еще ходят поезда.

Надя сидела за столом, сложив руки на коленях. Она подмяла глаза и спокойно посмотрела на брата.

— Сережа, я не могу уехать сейчас. Сначала мы с Алексеем должны пожениться. — Она замолчала и проглотила подступивший к горлу комок. — Я ношу его ребенка.

Сергей смотрел на нее не шевелясь. Не выдержав его взгляда, Надя покраснела и опустила глаза. Окно, выходящее на оживленную Комаровскую улицу, затуманилось от холода снаружи. На нем висели кружевные занавески. «Пора их постирать», — подумала Надя некстати. Сергей встал и прошелся по комнате.

— Тем более нужно ехать сейчас, Надя. В Чите нынче беспорядки. Кто знает, когда Алексей получит свои бумаги? Нельзя ждать того момента, когда ты так потяжелеешь, что не сможешь ехать. Кто знает, что тогда будет твориться здесь?

Надя подошла к окну и задернула занавески, потом взбила вышитую подушку на диване, осмотрела свою работу и взбила еще раз.

— Я должна сходить к Алексею, поговорить с ним. Он может присоединиться к нам в Маньчжурии позже, когда получит бумаги.

Надя торопливо шла сквозь осенние сумерки. Снега еще не было, но октябрьская прохлада и влажный ветер прогнали с улиц праздных зевак. Прохожие с поднятыми воротниками пальто, грея руки в карманах, бежали по пыльной мостовой, спеша укрыться в домах.

Надя была раздражена. И почему большевикам понадобилось взять Читу именно тогда, когда она собиралась поделиться своей чудесной новостью с Алексеем? Надя уже какое-то время подозревала, что беременна. Можно было рассказать ему и раньше, но она хотела сперва убедиться. Теперь их радость будет омрачена ее отъездом в Маньчжурию — очередной разлукой. Алексею же новости, связанные с красными, причинили еще большее расстройство: погибли его последние надежды на то, что монархисты искоренят большевиков и он снова сможет надеть белогвардейскую форму.

Когда она дошла до его дома и поднялась по двум лестничным пролетам, Алексей сгреб ее в охапку прямо в дверях, не дав ей даже слова сказать. Он так прижал ее к себе, что она почувствовала, как радостно бьется его сердце.

Она не думала, что политические новости взволновали бы его в той же степени. Надя считала, что со временем он стал более трезво относиться к жизни. Как она радовалась, что может рассказать ему свою новость, заставить его на время забыть о многострадальной стране! Отклонившись назад, она улыбнулась.

— Дорогой, у меня для тебя чудесная новость. Помнишь, о чем мы мечтали? Мечта сбылась. У нас будет ребенок. Наш ребенок!

Она ожидала, что он задушит ее в объятиях, станет целовать безумно, подхватит и понесет в спальню. Но вместо этого он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Надя внимательнее присмотрелась к нему и увидела, что лицо у него пепельно-серое, а под глазами пролегли тени.

— Господи, что случилось? Что с тобой, Алексей? Говори! Говори же!

От его молчания Надю пробрало холодом. Он нагнулся и взял со столика у дивана небольшой конверт.

— Надя, любимая, это пришло сегодня утром. Мария жива! Она долго болела после родов, и мне почему-то сообщили, что она умерла. Это письмо от нее, из Читы. Она едет во Владивосток.

Жива. Графиня Мария жива. Надя попятилась от белого квадратика бумаги, который он протянул ей. Она не могла это прочесть. Послание жены мужу. О боже, неужели снова?! Опять это ужасное ощущение ускользающего счастья… Не может быть, чтобы такое произошло с ней во второй раз! Сейчас, когда она ждет ребенка! Надя крепко стиснула кулаки и прижала их к груди.

— Что же делать, Алеша? Что делать?

Алексей взял ее за руки.

— Наденька, я не спал всю ночь. Прочитав письмо Марии, и не мог поверить, что снова потеряю тебя. Я решил, что расскажу ей правду о тебе и обо мне и попрошу развода. Но потом я увидел другой конверт с печатью Читы. Это было письмо от ее врача. Он пишет, что у Марии туберкулез и что природная сопротивляемость ее организма очень сильно ослабла после родов. Еще он говорит, что отпустил ее из больницы только потому, что в городе появились большевики и она сказала ему, что здесь, со мной будет в большей безопасности.

Руки Нади превратились в лед. Что-то у нее внутри оборвалось, оставив холодную боль и зияющую пустоту. Она слушала и понимала его слова, осознавая также, что в эту минуту кончается ее жизнь. Но она не намерена сдаваться.

— А как же наш малыш? Кто для тебя важнее — больная жена или наш будущий ребенок?

Алексей отвернулся и надолго замолчал. Когда он снова посмотрел на нее, в его глазах стояли слезы.

— У Марии, кроме меня, никого нет. Я не могу бросить ее сейчас, когда она так болеет. Если она умрет, сможем ли мы с этим жить?

Надя освободила руки и отступила.

— А я? Я ношу твоего ребенка, ты забыл?

— Ты сильная.

— Понятно. В этом мире защищают только слабых, и потому они побеждают. Невыгодно быть сильным, верно? — грубо бросила она.

— Не нужно, Надя! Прошу тебя, не злись.

— Как ты смеешь говорить мне такое? — вскричала она, дрожа от гнева. — Я ненавижу эту женщину! Она получила тебя после того, как ты полюбил меня. А ты! Я ношу твоего ребенка, а ты готов опозорить нас, потому что тебе не хватает смелости просить о разводе!

— Не в смелости дело, поверь, Надя! Я не могу погубить ее жизнь! Я должен о ней заботиться, это моя обязанность.

— А о ребенке? О ребенке ты не должен заботиться?! — вскричала Надя. — Что с твоим понятием о чести?!

Алексей ответил не сразу, а когда ответил, голос его будто надломился.

— Возможно, будет лучше, если ребенок не родится.

Изумление и злость охватили ее. Надя ринулась к нему, размахнулась и ударила по щеке, вложив в этот удар всю свою боль. Потом выбежала из комнаты, слетела вниз по лестнице и понеслась по улицам. Она бежала без остановки, пока не оказалась на уединенном пляже возле дачи, где они провели те изумительные дни два месяца назад.

Там Надя остановилась, задыхаясь и дрожа всем телом. Море уже поглотили сумерки, и в отсветах скрывшегося солнца небо величественно переливалось багряными оттенками. Легкие волны подбирались к ногам, маленький крабик бочком прополз по песку к воде. Надя взобралась на отполированную морем скалу и, прислонившись к валуну, горько зарыдала.

Когда все слезы были выплаканы, она посмотрела на сгустившиеся тени. Понимая, что пора уходить, Надя все же оставалась на месте, не в силах пошевелиться, — горе выпило из нее все силы. Она снова обрела Алексея, но лишь для того, чтобы опять потерять. Он вновь отказался от нее, на этот раз навсегда. Отказался ради другой женщины, которую даже не любил. Любовь, выходит, не самое сильное чувство в жизни. Долг важнее. Она запрокинула голову и посмотрела на небо. Потом высоко вскинула руки, потрясла кулаками и закричала:

— Боже, почему ты так поступаешь со мной?! Почему я?! Чем я заслужила столько боли? Мне же всего двадцать четыре, Господи. Ты слышишь?! Мне еще так долго жить. Так долго!

Ее голос эхом отдался в камнях и вспугнул стайку чаек, прятавшихся за валуном. Они взлетели, бешено хлопая крыльями, и стали кружить над ее головой, отвечая на крики женщины пронзительными воплями.

Каким-то образом птичьи крики отрезвили ее. Призывы к Богу ничего не изменят. Да и не станет Он там, наверху, слушать ее. Ей вспомнились слова Вадима о том, что, по сути, она совсем одна. Каждый раз, когда на нее сваливались несчастья, ей приходилось копать все глубже и глубже, чтобы найти в себе силы преодолеть их. И на этот раз Надя, конечно же, найдет их снова, у нее просто нет другого выхода.

Сергей был прав. Нужно ехать из Владивостока, из России. Ради Кати. Оставаться здесь безрассудно. И еще одно она знала наверняка: аборта не будет. Алексей сказал — будет лучше, если ребенок не родится, и от этого было больнее всего. Он мужчина и потому не понимает. Он думал, так ей будет проще. Не знал он того, что ей отчаянно хочется сохранить какую-то его часть, которая всегда была бы с ней. Она будет носить под сердцем его ребенка, потом он родится и вырастет, а у Алексея (она злорадно улыбнулась), у Алексея не будет ничего.

Как же она ненавидела его в ту минуту! И все же сквозь эту ненависть пробивалось уважение к его выбору. Вот только это чувство ранило больнее всего, потому что внутренний голос шептал Наде, что то был поступок, достойный мужчины, которого она любит. Неожиданно пришла мысль: а ведь могло быть наоборот. Вадим мог выжить, и тогда ей пришлось бы поступить точно так же. Отказаться от Вадима, сказать ему, что она хочет другого мужчину, — нет, это невозможно! Счастье с Алексеем, основанное на несчастье кого-то другого, не могло существовать.

Интересно, какая она, Мария, его жена? Красивая или обычная? Впрочем, это не важно. Она — больная, слабая и… грозная — встала между нею и Алексеем.

Надя решила, что не позволит ему видеть ребенка, пока он будет женат на другой. Ей была невыносима сама мысль об этом. У ее терпения был предел. Но что, если со временем ее воспоминания о нем потускнеют, перестанут приносить боль и, быть может, даже опять начнут скрашивать жизнь? Воспоминания о юности, о любви и страсти… Думать об этом было невыносимо. Он не должен забыть ее. Нет, она хотела, чтобы Алексей помнил ее, помнил каждый день, чтобы в его памяти сохранился ее живой образ, который будет не тускнеть от времени, а терзать и мучить его, не давая покоя.

Ей нужно было увидеть его еще раз.

Влага мокрого камня, на котором она сидела, пропитала ее юбку. Надя поежилась. Пора идти домой. Она встала и побрела по пляжу, обхватив себя руками за плечи. По крайней мере, у нее были Катя и новый ребенок. И еще один человек, который любит ее, — Сергей. Конечно, это совсем другая любовь, зато он будет верен ей. Брат всегда и безоговорочно был на ее стороне.

Надя огляделась. Небо уже потемнело, море сделалось свинцовым, мрачным и неприветливым. Город на холмах казался враждебным и навевал тревогу. Они уедут отсюда, отправятся в Харбин и обоснуются в этом гостеприимном месте. Она стала вспоминать, что именно Сергей рассказывал об этом городе. Его построили русские, и Китайско-Восточная железная дорога тоже принадлежит России. Наверное, нетрудно будет приспособиться к жизни на этом островке России, затерявшемся за ее границами.

Но сначала нужно еще раз увидеть Алексея. Последний раз.

Дома она сразу взялась за обычную рутинную работу, позволив своему телу самому совершать привычные движения: ноги носили ее из комнаты в комнату, руки раздевали и укладывали в кровать Катю, уши выслушивали дочкины расспросы, язык немногословно отвечал.

К счастью, Катя лопотала, не ожидая ответов. Неожиданно она спросила:

— Мама, а почему ты плачешь?

Надя обняла девочку. Та слишком быстро росла. Здесь было очень мало детей, и ей почти не с кем было играть.

— Просто поранилась, Катюша, — ответила мать. — Но мне уже лучше.

В некотором смысле так и было. Надя помогла девочке улечься в кроватку, которая стояла за шкафом, отделявшим ее угол от Надиного, и поцеловала.

В тот вечер Сергей вернулся домой позже обычного, и к его приходу Надя успела приготовить нехитрый ужин. Он улыбнулся, увидев свои любимые макароны с маслом и котлеты в хлебных крошках, которые Надя поджарила на примусе.

Сергей сел за стол, начал есть, но потом опустил вилку.

— Надя, это похоже на какой-то навязчивый дурной сон. Я уже говорил тебе и хочу повторить: нужно начинать сборы. Мы должны уехать из Владивостока. Я разузнал насчет жизни в Харбине. Ты будешь удивлена, когда окажешься там. Мы даже не ощутим, что это не Россия. Говорят, там китайцев на улице не встретишь. Они живут в своей части города, Фудзядан называется. В Харбине даже извозчики — сплошь русские мужики. Я чувствую, что мы должны уехать отсюда как можно раньше. Монархисты продолжают говорить о свержении правительства ДВР и установлении белогвардейской власти. — Сергей покачал головой. — Мечтатели… Я недавно случайно услышал, будто братья Меркуловы (это купцы и самые крупные производители спичек здесь) задумали устроить переворот. Но это только усилит натиск большевиков, и они еще скорее займут Владивосток. Если с ДВР они еще могут как-то смириться, то монархистов терпеть не станут!

Надя не ответила, и Сергей снова взялся за еду. Потом покосился на нее исподлобья.

— Что притихла, сестренка? Алексея видела? — Она кивнула. — Он поедет с нами в Маньчжурию?

— Жена Алексея жива. Она едет к нему из Читы.

Несколько минут брат и сестра сидели молча. На плите засвистел медный чайник. Надя встала и налила Сергею стакан чаю. Потом накрыла чайник чехольчиком, который связала в один из зимних вечеров. На столе стояла банка с вареньем из черной смородины, она зачерпнула ложку и положила в стакан. После этого снова села, положила руки на стол и посмотрела на брата.

— На этот раз, Сережа, я не стану с тобой спорить. Трудно покидать свою страну, но мы, по крайней мере, уедем не как беженцы. Уедем по своей воле, и я надеюсь, что к новой, лучшей жизни.

Надя говорила вдумчиво, отмеряя каждое слово. Она подозревала, что Сергей будет рад тому, что Алексей все же не женится на ней, и приготовилась увидеть улыбку. Но не увидела. Лицо Сергея осталось совершенно непроницаемым. Он хлебнул чая и поставил стакан на стол так резко, что горячая жидкость выплеснулась ему на руку. Сергей чертыхнулся и посмотрел на сестру.

— Мне жаль тебя, сестренка. Правда жаль. Этот человек не дал тебе ничего, кроме горя… Не будет его — тем лучше! — вдруг запальчиво прибавил он. — Мы оба потеряли любимых. Я ведь понимаю, что, когда мы уедем из России, у меня почти не останется надежды когда-нибудь снова увидеть Эсфирь. Может быть, однажды мы все уедем в Америку и найдем ее там. Мы ведь можем мечтать, правда? Чтобы пережить эту революцию, нужно мечтать о чем-то хорошем. — Он вздохнул, потом положил ладонь на руку Нади и легонько сжал. — Наденька, будь сильной. Мы есть друг у друга, и у нас есть Катя.

Несколько мгновений он рассматривал Катино лицо, потом опустил глаза.

— Если избавиться от ребенка, нам было бы намного легче.

Но, увидев Надин взгляд, Сергей быстро сменил тему.

— Знаешь, я думаю, есть еще одна важная причина для того, чтобы уехать отсюда: в другой стране мы можем сказать, что отец нового ребенка — Вадим и что он погиб недавно. Катя слишком мала, чтобы что-то помнить, и никому другому до этого нет дела.

Надя не ответила, и он продолжил:

— Зачем ребенку знать, что он незаконнорожденный? Зачем ему эта боль? В конце концов, ребенок все равно будет носить фамилию Вадима.

Губы Нади задрожали. Когда Сергей обошел стол, она схватила его за руки. Он отвел ее к дивану, обнял и стал качать, как когда-то в детстве. На этот раз слезы принесли облегчение.

На следующий день Надя думала только о том, как повидать Алексея и проститься с ним по-доброму, без злости и горечи. Она жалела и не жалела, что ударила его тогда. Ужасно любить и одновременно ненавидеть мужчину. Но на этот раз у нее останется кое-что от него — их ребенок. Надя решила не говорить ему о том, что уезжает.

Она тщательно оделась, намереваясь напоследок произвести на него неизгладимое впечатление, хотя и не представляла, как это сделать. Несколько месяцев назад в элегантном магазине Кунста и Альберса на углу Алеутской улицы она купила тонкое подчеркивающее талию шерстяное платье с кружевами цвета слоновой кости на воротнике и манжетах. Осмотрев себя в зеркало, Надя осталась довольна: на фоне бледно-пшеничного платья ее глаза искрились, а кожа как будто светилась. Сообщив госпоже Розмятиной, что вернется поздно, она вышла из дома.

Боль и печаль в глазах Алексея в миг уступили место удивлению, а потом неимоверному облегчению, когда на пороге он увидел Надю. Она стала извиняться за то, что ударила его, но Алексей заставил ее замолчать, нежно положив ладонь ей на губы.

— Не нужно, Наденька. Давай не будем тратить время на то, что причиняет боль. Я так много хочу тебе сказать. Вот только… сколько бы мы ни говорили, всегда найдется что-нибудь такое, о чем нужно будет сказать позже.

Он усадил ее на диван и сам сел рядом.

— Я хочу, чтобы ты выслушала то, что я должен тебе сказать. Мне невыносима мысль о том, что я больше не увижу тебя. Умоляю, когда ребенок родится, позволь мне увидеть его. Куда бы ни забросила меня судьба, я пришлю тебе весточку. Сергей позаботится о вас, я знаю, но я тоже хочу помогать. Боже, как он, должно быть, меня ненавидит! Мне остается только молиться о том, что когда-нибудь я снова смогу сделать тебя счастливой.

Он положил руку ей на талию, но Надя отодвинулась.

— Какие у тебя планы на будущее? Куда поедешь?

— Ночью я много думал, — медленно произнес Алексей. — Как только Мария окрепнет настолько, что сможет путешествовать, я уеду из Владивостока. Подамся к охотникам, выучусь этому занятию. Я хороший стрелок. — Он печально улыбнулся. — Вместо того чтобы убивать людей, буду охотиться на животных. Если я что-то и умею, то хочу, чтобы мои умения приносили пользу.

— Но ты не приспособлен к такой жизни!

— Я не боюсь работы. — Алексей сжал кулаки, губы его превратились в тонкую линию. — Большевикам меня не сломить. Может быть, раньше меня баловали, но, независимо от того, кем рождается человек, если он решил выжить, он выживет.

Граф Персиянцев посмотрел на Надю и обнял.

— Любовь моя, сердце мое, как же я буду скучать по тебе!

Но Надя была непреклонна. Ребенок был ее, и от своего решения не показывать его Алексею и даже не рассказывать, куда они с братом уезжают, она не отступится. Однако осознание того, что, быть может, они видят друг друга в последний раз, его объятия, его теплое дыхание у нее на щеке, биение его сердца — все это не могло не вызвать отклика в ее теле. С долгим вздохом Надя подняла голову и открыла губы навстречу ему.

Однако у нее была цель: горько-сладкая месть должна свершиться. Она не должна проявлять слабость сейчас, когда он в ее власти. Она будет любить его так, как никогда раньше, чтобы он вспоминал о ней до конца своей жизни и чтобы каждый день мучился от мысли о том, что потерял.

Никогда прежде любовь и ненависть не вступали в такое открытое противоречие в сердце Нади. «Алеша, Алеша, настанет ли когда-нибудь день, минута, когда любовь к тебе будет приносить наслаждение, а не горе и невыносимую боль?» Она посмотрела в его потемневшие глаза, положила ладони ему на грудь и стала медленно и нежно, как перышком, вести ими вниз по его телу, чувствуя, как оно напрягается, как мышцы его подрагивают от предвкушения. Пробежавшись пальцами по бедрам Алексея, она подняла руки к его лицу. Теплыми, жадными губами она припала к его шее и почувствовала пульсирующую жилку, в каждом толчке которой выражалось все его естество — нарастающий ритм, готовый слиться с нею в совершенном единении. Надя позволила своему разуму отдаться этому ритму, раствориться в нем.

О чем она думала? Он не принадлежал ей, не был ее мужчиной. Другая женщина будет прикасаться к этим глазам, будет иметь право на его руки, на его губы и дыхание. Но она, Надя, будет владеть его разумом, его сердцем, и, когда его руки будут прикасаться к другой женщине, мысли его будут о ней, и он будет представлять… Что? Ее нежные объятия?

О нет! Ее губы, ее язык, ее жадное желание вобрать его в себя, удержать и оставить без сил.

Когда его возбуждение дошло до наивысшего, мучительного пика, до вершины экстаза, он закричал. Этот крик был таким пронзительным, таким глубинным, что Надя поняла — союз ее любви и ненависти сделал его пленником на всю жизнь.

— Надя, Надя! — воскликнул он. — Боги позавидовали бы нашей любви… Обреченной любви. Господи, прошлое будет преследовать меня вечно!

«Будет», — подумала она и вдруг почувствовала внутреннюю пустоту. Ей неожиданно стало понятно, что, сделав его своим пленником, она и себя приковала к нему навеки.

Вскоре Надя ушла, испугавшись, что передумает и расскажет о своих намерениях. Не разбирая дороги, она бежала по темным улицам в пустоту.

Следующие несколько дней почти не сохранились в ее памяти. Они превратились в туман, в котором движения, мысли и слова сплелись в облачко пара, окутали ее разум и притупили боль. Сергей скоро организовал перевод всех сбережений, которые накопил за месяцы упорного труда в больнице, в «Русско-Азиатский банк» в Харбине. Он не спрашивал Надю, почему она не рассказала госпоже Розмятиной, куда они уезжают. Пока ехали на дрожках по мощенным булыжником улицам до вокзала, мимо них проплывало море испуганных, взволнованных лиц. Надя прижимала к груди тепло укутанное тельце Кати, и ей вдруг захотелось рассмеяться.

— Сережа, неужели мы действительно будем наконец жить спокойно, без страха?

Часть III

Харбин, Маньчжурия

Глава 21

В сентябре 1931 года от горячих бурь, несущих пыль из пустыни Гоби на Харбин, остались лишь воспоминания, и теперь осенние листья тихо опускались на тротуары, забиваясь в трещины между булыжниками мостовых. Порой неожиданные порывы ветра, прошедшие через сибирские степи, остужали сухую жару и гнали по небу далекие облака.

Благодаря потоку русских беженцев — дворян, офицеров, — покинувших Россию после революции 1917 года, Харбин превратился в крупный город с развитой культурой. В центральном районе — так называемом Новом Городе — школьницы в коричневых формах и черных передниках бежали в гимназию Оксаковской для девочек, а в нескольких кварталах от них дети в голубой форме торопились в начальную школу Христианского Союза молодежи, сокращенно ХСМ. Вскоре после того, как дети скрылись с улиц, их матери устремились к универмагу «Чурин и К°» на пересечении Большого проспекта и Новоторговой улицы. Вытянутое двухэтажное здание с угловым куполом, ажурными решетчатыми балконами на втором этаже и навесами над витринами занимало полквартала. Магазин Чурина являлся главным коммерческим заведением этой части города и был обожаем местными модниками.

Однако самым оживленным отделом там всегда был бакалейный, где гурманов ждали деликатесы, способные удовлетворить даже самый утонченный вкус. Здесь были французский шоколад, турецкая медовая халва из сезама с шоколадным и ванильным вкусом, копченый угорь, пряные немецкие колбасы и Надины любимые ближневосточные сливочные колбаски с орехом.

Но мимо чего она действительно не могла пройти, не купив хотя бы маленькую баночку, так это мимо белужьей икры, привозимой сюда с Каспийского моря. Ей доставляло определенное удовлетворение иногда позволять себе подобный изыск, не задумываясь о расходах.

Наде нравилось ходить за покупками в магазин Чурина, и восхищенные взгляды мужчин-покупателей доставляли ей не меньшее удовольствие, чем приветливость и обходительность продавцов. К своим тридцати пяти годам Надя расцвела и превратилась в прекрасную женщину. Былую стройность она, однако, утратила, что, впрочем, было совершенно незаметно из-за грациозной осанки, благодаря которой Надя выглядела величественно, точно статуя античной богини, и казалась выше своих метра шестидесяти семи.

Сегодня, в бледно-зеленом костюме с узкой юбкой до середины голени и в шляпке в тон, кокетливо сдвинутой набок, она провела в магазине целый час. Купив икру, женщина вышла и с наслаждением вдохнула прохладу утра.

Улица кишела людьми. Многие сидели на длинных скамейках, отделенных от проезжей части кустами, где любила собираться молодежь. Тут можно было, как говорится, и на людей посмотреть, и себя показать, и Надя в шутку сравнивала это место с Английской набережной в Санкт-Петербурге. Свернув на Большой проспект, она пошла в сторону Гиринской улицы, где в двух кварталах отсюда находился ее дом. По дороге Надя раскланивалась с многочисленными знакомыми. За одиннадцать лет жизни в Харбине она стала довольно известной как поэтесса и сестра одного из лучших в городе врачей.

Поначалу им было непросто. Приехав в Харбин в ноябре 1920 года, они были ошеломлены поразительным контрастом между безумной, суматошной жизнью Владивостока и мерным пульсом этого богатого города. И все же это был истинно русский город с привычными широкими бульварами и высокими двустворчатыми окнами. Улицы здесь имели русские названия: Мостовая, Бульварный проспект… Высокий, украшенный затейливой резьбой деревянный шатер Никольского собора возвышался над городом с холма, на котором встречались Вокзальный и Большой проспекты. На солнце тут и там блестели золотые луковицы русских православных храмов. Надя с трудом верила, что это Маньчжурия. Единственным напоминанием об этом были многочисленные рикши и китайские кули с болтающимися на затылке тонкими косичками и в телогрейках, да и те лопотали по-русски, хоть и с сильным акцентом.

Маленькая Катя сначала побоялась забираться в причудливое транспортное средство, которое показалось ей похожим на детскую коляску с подушками. Все же ее удалось убедить сесть матери на колени, и вскоре она уже весело хохотала оттого, что ее катает странный дядя. Надя улыбнулась: «Не называй его дядей. Он рикша».

Через несколько дней после приезда в Харбин Сергей нашел двухкомнатную квартиру на Гоголевской. Эта улица, соединяющая Новый Город с районом Мацзягоу, была оживленной и довольно шумной, но Надя не жаловалась. Когда Сергей устроился на работу в центральную больницу, одну из самых крупных в городе, Надя осознала, насколько им повезло в сравнении с остальными беженцами, не имевшими востребованных профессий. Слава Богу, что Сергей был врачом!

В мае Надя родила девочку, которую назвала Мариной. Она души не чаяла в малышке и очень расстраивалась из-за того, что Катя, ревнуя к сестре, злилась и часто устраивала сцены. Заметив, что Сергей больше расположен к Кате, Надя решила, что в противовес будет образцовой матерью обеим девочкам. Хотя ей было непросто забыть прошлое, ибо Марина стала миниатюрной копией отца: такие же черные волосы и ясные серо-голубые глаза.

Сергей много времени проводил в больнице и наконец-то получил возможность заняться исследовательской работой. В Китае в то время свирепствовала эпидемия, и он сосредоточился на изучении холерного вибриона — возбудителя азиатской холеры. За два года доктор Ефимов приобрел известность в научных кругах и стал считаться авторитетным специалистом в области инфекционных заболеваний.

А потом случилась беда, которой никто не ждал. Как-то раз утром у Сергея пошла носом кровь, да так сильно, что ему пришлось остаться дома. Надя, не на шутку встревожившись, настояла на том, чтобы он обследовался. Неохотно Сергей согласился. Выяснилось, что у него повышенное давление. К этому времени они уже купили серый двухэтажный дом на Гиринской улице, несколько комнат в котором были отведены под его частную практику. Дом был большим, и они могли позволить себе нанять кухарку и горничную.

— Сережа, ты должен сесть на диету, — сказала Надя брату. — Я уже велела Дуне класть меньше соли в еду. Тебе нужно как-то отвлекаться от работы и больше отдыхать, как ты делал во Владивостоке.

Сергей пожал плечами.

— Я иногда играю в маджонг, какой еще отдых мне нужен? К тому же сейчас исследования занимают почти все мое время, а для меня это и есть отдых.

Надя заботливо посмотрела на брата. Он показался ей напряженным. Ласково положив ладонь ему на руку, она сказала:

— Сережа, дорогой, наша вина всегда будет с нами… Я знаю это. Но мы не должны позволить ей погубить нашу жизнь. Эсфирь не хотела бы этого.

При упоминании имени жены Сергей побледнел, а потом, не произнеся ни слова, встал и вышел из комнаты. Надя вздрогнула. Их надежды оживали каждый раз, когда Сергей обращался в Красный Крест с просьбой разыскать Эсфирь, но все поиски неизменно заходили в тупик. Лишь однажды, незадолго до случая с кровотечением, им позвонили из Красного Креста и сказали, что на имя Ефимова пришло письмо. Окрыленный надеждой, Сергей помчался за ним, но оказалось, что это ложный след. Совершенно раздавленный неудачей, он отправился в игорный дом и всю ночь играл в маджонг.

Беспокоясь о брате, Надя нашла занятие и для себя, поскольку понимала, что постоянная забота о нем постепенно превращается для нее в навязчивую идею. Она снова стала сочинять. Радости ее не было предела, когда она узнала, что многие из ее новых друзей — любители литературы. Вскоре Надя стала посещать еженедельные встречи, на которых собирались молодые поэты, чтобы почитать и обсудить свои достижения. Со временем ее увлечение превратилось в серьезную работу, и Надин талант получил признание.

В 1926 году начал выходить престижный литературный журнал «Рубеж». Когда были выпущены несколько первых номеров, Надя решила показать редактору свои стихотворения. Она подобрала самые любимые из них и отправилась «на суд».

Редакция молодого издания располагалась в обычной частной квартире. Редактора на месте не оказалось, поэтому Наде предложили оставить рукописи и зайти в другой раз. Когда она вернулась через неделю, помощница редактора, плотная приветливая женщина за сорок, с улыбкой вручила ей какую-то бумагу.

— Вот, почитайте. Это отзыв редактора о вашей работе.

Надя взглянула на листок, и строчки поплыли у нее перед глазами: «…поэтесса талантлива, интеллигентна и, несомненно, обладает чувством красоты. Вполне зрелая работа. Разнообразие тем, мастерское владение пером. В ней есть свежесть и искренность, слова создают напряжение, которое нарастает от строчки к строчке и завершается кульминацией, связывающей окончание с началом, что придает стихотворению целостность. Надеюсь, что эта молодая поэтесса продолжит писать, ибо не сомневаюсь — со временем она займет достойное место в литературе…»

Надя вся засияла от удовольствия.

Женщина кивнула на стул.

— Прошу вас, присаживайтесь. Давайте поговорим о вашей работе.

Когда Надя заняла указанное место, помощница редактора продолжила:

— Хочу предложить вам новую тему. Я прекрасно понимаю ваш юношеский романтизм, но нам, людям, вынужденным покинуть родину, нужно кое-что другое. Копните русскую душу глубже. Мы потеряли свою страну, и, пока мы не обретем ее снова, — если это когда-нибудь случится, — нам нужна моральная поддержка. Понимаете, нам важно переосмыслить наши ценности, удовлетворить духовные потребности. В вашей поэзии есть логика. Перенаправьте ее с себя самой на читателя. Дайте нам… — Она помолчала, подбирая слова. — Дайте нам внутреннюю энергию, чтобы мы могли выдержать эту жизнь, выстоять в эту эпоху неизвестности.

Надю впечатлила пылкая речь этой женщины.

— Вы, похоже, мечтатель?

Женщина пожала плечами.

— Я сказала бы, что смотрю на жизнь более трезво, чем большинство русских в Харбине. Как по мне, бессмысленно размахивать красно-сине-белым флагом и к чему-то призывать, пока мы бессильны что-либо изменить. Но, с другой стороны, интеллектуальный и духовный голод требует постоянного удовлетворения. Кто знает, что нам готовит будущее? Пока же нам нужно разобраться в самих себе.

Вернувшись домой, Надя крепко задумалась. Писать агитки ей не хотелось. К монархистам она себя не относила, а социалисты смешались с большевиками. Ни те, ни другие своей идеологией ее не прельщали. Вскоре стихотворения Нади были напечатаны, но она знала, что помощница редактора права. Как-то на поэтическом вечере один старый критик сказал ей: «Каждый человек стремится кому-то принадлежать, быть частью чего-то. Мы, беженцы, не принадлежим никому. Многие из нас сочиняют для того, чтобы хоть как-то отвлечься от действительности, но эта поэзия зачастую посредственна. Настоящий талант, подкрепленный дисциплиной и опытом, — редкость. У вас есть этот дар, Надежда. Дайте нам то, что нам нужно больше всего: сделайте так, чтобы мы поверили, что остались такими же людьми, какими были до того, как потеряли страну. Это особенно нужно нам, мужчинам. Мы, можно сказать, остались без кормила[10]. Наше чувство собственного достоинства попрано. Мы чувствуем себя ниже последнего кули, потому что у него есть страна и есть паспорт. Проще говоря, он принадлежит, а мы нет».

Надя внимательно его выслушала и после этого разговора расширила тематику своих стихотворений. Это было несложно. Во Владивостоке она уже занималась подобным и сейчас написала:

Русская душа!

Сила ее в умении

преодолевать беды.

Она сияет во тьме,

подобно неугасимому маяку…

Выносливая.

Неунывающая.

Непобедимая…

У Нади появилась новая цель в жизнь: ответственность перед соотечественниками породила необходимость кормить их духовной пищей. Наконец ее разум отвлекся от горестных воспоминаний, и первоначальное искушение сообщить Алексею о том, что у него есть дочь, постепенно утихло. Теперь разрыв с прошлым уже не причинял ей такой боли, как прежде, и Надя заставила себя думать о брате, который — она всегда напоминала себе об этом — стольким ради нее пожертвовал.

Но заставить себя совсем не тосковать по Алексею было невозможно. По ночам, когда уставший мозг забывал о дневных заботах, ее тело подчиняло его себе и начинало требовать ласки. Надя беспокойно ерзала под одеялом, не в силах унять страсть разгоряченного одинокого тела. Она была рада утру, потому что работа не обременяла ее. Финансовая обеспеченность освободила ее от той постоянной тревоги о деньгах, которая преследовала их во время путешествия через Сибирь. Одиннадцать лет — достаточный срок для того, чтобы притупить воспоминания.

Погруженная в раздумья, Надя переходила Большой проспект, уставленный дрожками с сонными русскими извозчиками, как вдруг услышала свое имя. Остановившись посреди дороги, она обернулась и увидела, что ее догоняет Зина Ломова. Эта худая, взъерошенная молодая женщина была школьной учительницей и увлеченной поэтессой.

— Надя, можно я пройдусь с тобой?

Несколько удивившись, что Зина в это время не в школе, Надя кивнула.

— У меня сегодня выходной. Я тебе звонила, но не застала, — начала Зина и вдруг замолчала. — Я… Мне просто было интересно узнать, что ты думаешь об этих слухах.

— О каких слухах?

— Что японцы собираются оккупировать Маньчжурию! — выпалила Зина и в страхе оглянулась.

— Зачем бы им это понадобилось, Зина? По-моему, кто-то просто пытается поднять панику.

— Они хотят прекратить борьбу между националистами и коммунистами в Маньчжурии и защитить своих националистов от так называемых бандитов.

— Бандитов? Весьма неоднозначное слово.

— Я знаю, но, если они говорят о хунхузах, то это лишь предлог для вторжения, потому что хунхузы здесь существуют давным-давно и никак не угрожают стране. Да что там, китайское правительство раньше даже обращалось к ним за помощью, когда боролось с коррупцией.

Надя с интересом посмотрела на Зину.

— Я этого не знала. Я думала, это совсем дикие и неуправляемые люди, которые живут вдали от городов, где-то в тайге. Я слышала, что они похищали людей ради выкупа, но сейчас их осталось мало.

Зина покачала головой.

— Нет, хунхузы гораздо опаснее. Но что мы смешиваем грешное с праведным? Речь не об этом. Почему Японии вдруг вздумалось защищать Маньчжурию от этих преступников?

Надя на какое-то время замолчала, переваривая новость. Борьба с хунхузами действительно выглядела надуманным поводом. Эти бандиты были частью Маньчжурии с семнадцатого века, когда сторонники павшей династии Мин вынуждены были бежать, укрылись в тайге и со временем превратились в бандитов. И насколько ей было известно, за последние месяцы не произошло ничего, что могло бы вызвать недовольство Японии.

— Даже не знаю, Зина, — наконец сказала Надя. — Может быть, японцам мало Ляодунского полуострова, который они оккупировали, и они хотят захватить еще больше земли? Будем надеяться, что это не более чем слухи.

Но это были не слухи: 5 февраля 1932 года Харбин проснулся от прилетевших издалека отрывистых хлопков. Это была не артиллерийская канонада, даже не взрывы бомб, а ружейные выстрелы. Они быстро смолкли, и к полудню тротуар перед универмагом Чурина уже был полон молчаливых горожан, наблюдавших за грузовиками с солдатами, которые бесконечной вереницей поднимались из Мацзягоу. Сквозь рев моторов послышалось несколько робких криков «банзай!», на ветру затрепетал бумажный флаг. Изображенное на нем красное солнце на белом фоне проплыло над толпой, как свежая капля крови.

Форма цвета хаки и высокие фуражки с козырьками были совсем не похожи на серую форму китайской армии. Узкий разрез глаз солдат и цвет кожи указывали на их азиатское происхождение, но те, кто смотрел на них, — в основном это были русские беженцы — знали, что эти люди не принадлежат нации, давшей им приют.

Тем утром, в трех кварталах от универмага, на Гиринской улице в сером двухэтажном доме за деревянным забором десятилетняя Марина, лежа под одеялом, прислушивалась к звуку выстрелов. Мать только что сказала ей, что в школу она сегодня не пойдет. Какой бы ни была причина, Марина была рада возможности поваляться в постели несколько лишних минут. Потянувшись, она посмотрела на двустворчатое окно. Оно замерзло снаружи, а девочка любила рассматривать запутанные ледяные узоры на стеклах и находить в этом сложном переплетении сказочные города и сады. Этим утром окно искрилось на солнце всеми цветами радуги.

Маленькие стаканчики со спиртом, спрятанные в вате внутри окна, не давали замерзнуть внутренним стеклам. Марина подумала, не из того ли они сервиза, что мама хранит в шкафу вместе с бутылкой спирта и палочками, обмотанными ватой. Этот набор использовался как медицинские банки, когда в семье кто-нибудь простуживался. У изножья кровати Марины стоял кремового цвета платяной шкаф, а за ним располагался уголок для игрушек. Там, рядом с маленькой колыбелькой, стояли крохотные столики, стульчики, шкафчики и даже миниатюрная металлическая ванна и умывальник. У стенки рядком сидели хозяева этого игрушечного царства — куклы и плюшевые звери. У окна комнаты стояли квадратный стол и два стула. Это было рабочее место Марины, где она делала домашние задания: запоминала названия главных рек России, географические координаты городов; учила древнюю историю, начиная с того периода, когда князь Рюрик в 862 году основал первую династию. Здесь же Марина читала. Над «Робинзоном Крузо» она позевывала, но «Приключения Тома Сойера», «Зов предков» и «Хижина дяди Тома» захватывали ее так, что и за уши не оторвешь, Еще она любила басни Крылова за их морали и всегда плакала над книгой «Княжна Джаваха» Чарской.

Сейчас все ее книги были сдвинуты в угол к тетрадкам и ранцу, приготовленным к школе. Посередине стола аккуратным овалом лежала золотая цепочка с крестиком, на котором было написано: «Спаси и Сохрани Марину».

В этом году ее сестре Кате выделили отдельную комнату, потому что той исполнилось четырнадцать лет и дядя Сережа решил, что она должна иметь свое помещение. Теперь она жила наверху, рядом с просторным дядиным кабинетом. Окно ее комнаты смотрело в сторону парка, расположенного справа в их же квартале. Потолок там был низкий, подоконник украшали вышитые подушки и льняное полотенце. По сравнению с этой комнатой спальня Марины выглядела по-спартански, если не считать кружевных занавесок на единственном высоком окне.

Марина, черноволосая, сероглазая и любознательная, завидовала старшей сестре, у которой были светлые волосы, темные глаза и жизнерадостный нрав. Энергичной, веселой Кате почти все сходило с рук, потому что дядя Сережа всегда находил для нее оправдания. Марине везло меньше. Вот только вчера, когда она отказалась есть десерт (противный лимонный крем), ее заставили целый час просидеть на стуле посреди комнаты. Ей было так стыдно, что она готова была провалиться сквозь землю!

Но грустные материнские глаза наполнялись нежностью всякий раз, когда она смотрела на Марину, и лишь это могло обуздать ревность девочки к сестре.

Бах-бах-бах! Бах-бах!

Выстрелы приближаются?

Марина прислушалась.

Беспорядочный ход ее мыслей был прерван появлением Веры, швеи, которая подошла к кровати и наклонилась над металлической спинкой.

— Пора вставать, соня! Дуня уже готовит завтрак.

Марина обожала Веру, которая приходила к ним рано утром, завтракала вместе с семьей и оставалась в доме до обеда. Ей было всего двадцать лет, и Марина с Катей воспринимали ее скорее как сестру, нежели как семейную швею.

Вера, дочь обедневшего дворянина, превосходно управлялась с иголкой и ниткой, и мать Марины всегда находила для нее работу. Вера была высокой, худой и умиротворенной. Работала она наверху в небольшой комнате, где без устали жала на ажурную железную педаль швейной машины «Зингер», я потом проводила время с девочками и помогала им с домашним заданием. Днем она ходила с ними гулять и водила к себе домой, где ее мать во вдовьем трауре давала им уроки музыки.

Тем утром, когда Марина и Вера спустились в столовую, вся семья уже сидела за столом. Это было необычно, потому что дядя Сережа, как правило, завтракал рано утром и уходил до того, как просыпались девочки. Он всегда куда-то спешил, но сейчас его ясные серые глаза были устремлены на мать Марины, которая пила из чашечки кофе.

— Надя, когда стрельба прекратится — а я думаю, это ненадолго, — нужно будет сходить на Новоторговую, посмотреть, что происходит. Девочки уже достаточно взрослые, чтобы видеть, как творится история.

Надя покачала головой.

— Катя может пойти, но не Марина. Она еще слишком маленькая и впечатлительная. Кто знает, чего еще сегодня ждать…

Сергей убрал с высокого лба прядь песочных волос. Несмотря на свои сорок шесть лет, он все еще выглядел как мальчишка.

— Глупости, Надя! Пора уже тебе перестать прятать Марину за своей юбкой. Не забывай, мы беженцы в Маньчжурии, и не знаем, что с нами будет завтра. Чем раньше девочки узнают жизнь, тем проще им будет потом.

Уст Нади коснулась загадочная улыбка.

— Хорошо, я разрешу Марине пойти, если ты пообещаешь все время держать ее за руку, пока мы будем в толпе.

Посыпав йогурт сахаром и корицей, Марина быстро съела десерт. Потянувшись за теплым хлебом с кунжутом, она встретилась глазами с дядей. Когда бы тот ни смотрел на младшую племянницу, девочке всегда казалось, что он не видит ее. Когда Марина немного подросла, мать рассказала ей, что отец ее погиб во время революции и что дядя Сережа спас семью от большевиков. Он привез Надежду и Катю в Харбин, где и родилась Марина. Дядя Сережа заботился о них всех, и девочка жалела, что он не их отец.

Марина намазала хлеб маслом, сверху добавила печеночный паштет. Как она ни старалась, что ни делала, внимание дяди Сережи всегда было поглощено Катей. Она откусила кусок бутерброда, сделала глоток горячего какао и обожгла язык. От боли слезы подступили к ее глазам, но она стиснула зубы, чтобы не заплакать, и не издала ни звука.

Из кухни с подносом в руке пришла Дуня. Маленькая и толстая, она, пыхтя, стала возиться у круглого стола. Протянув руку, чтобы убрать грязные тарелки, она зацепила головой за кисточки на большом шелковом абажуре лампы, низко висевшей над столом.

— Дуня, ну сколько раз тебе повторять, чтобы ты не тянулась через стол? — упрекнула ее Надя.

— Да, барыня, — вежливо отозвалась Дуня. — Я просто… — Она неопределенно пожала плечами и выскользнула из комнаты.

Сергей улыбнулся и покачал головой.

— Оставь, Надя, тебе никогда не научить ее манерам. К тому же ее работа — заниматься кухней, а в этом она непревзойденный мастер. Тому, кто может так, как она, приготовить фазана в сметане или жареного бекаса, я готов простить все.

— Знаю, Сережа. Она кухарка, а не горничная. Маша должна через несколько дней вернуться, и тогда Дуня сможет заняться своим делом.

Сергей повернулся к Кате, и его лицо просветлело.

— Катюша, держу пари, ты не нарадуешься, что не пошла сегодня в школу, верно?

У Марины комок подступил к горлу. Опять дядя Сережа заговорил с Катей, а не с ней. Ее мать просила его держать Марину за руку, когда они сегодня выйдут на прогулку. Может быть, тогда ей удастся поговорить с ним, рассказать о своих хороших оценках в школе и о том, как недавно ее похвалила учительница на занятиях по фортепиано.

Сестры ходили в школу ХСМ на Садовой улице, 47, всего и двух кварталах от дома. Марина была лучшей ученицей в классе, а вот Катя на уроках частенько мечтала и переходные экзамены сдавала с трудом.

Днем, когда они шагали по направлению к Новоторговой улице, Марина крепко держалась за руку Сергея и рассказывала ему о своих школьных успехах. Он слушал, кивал, и Марина была безумно рада, что мама с Катей шли впереди и никто не отвлекал от нее дядю Сережу. Но тут сестра повернулась.

— Господи, какая же ты хвастунья! Помолчала бы!

Несмотря на мороз, Марина тут же вспыхнула. И вовсе она не хвасталась. Все это правда, и говорила она это только для того, чтобы дядя ее хоть немножечко похвалил. Что тут такого?

— Если бы у тебя были такие же высокие оценки, как у меня, ты тоже рассказывала бы о них дяде Сереже. Просто ты завидуешь мне, вот и все.

— Девочки, хватить ругаться по пустякам, — сказала Надя. — Смотрите, как ветки на деревьях красиво обледенели. Похоже на рождественскую елку.

Ссора была предотвращена. Марина посмотрела, куда указала мать. Голые еще вчера ветки теперь были покрыты льдом, белым и искрящимся на солнце. Они были такими скользкими, что на них даже птицы не садились.

— Знаешь, Сергей, — вздохнув, продолжила Надя, — в такие тихие дни, как этот, когда рядом нет китайцев и вокруг только дома за деревянными заборами, у меня появляется такое чувство, будто мы дома. Просто удивительно, до чего здания здесь напоминают Россию.

— А чему тут удивляться, сестренка? Надо сказать спасибо российским инженерам, строившим Китайско-Восточную железную дорогу, за то, что они спроектировали Харбин по образцу русских городов. Могли ли они тогда знать, что для нас Харбин станет последним оплотом потерянной страны?

— Да, но теперь даже этому раю угрожает опасность, — негромко, чтобы не испугать дочек, сказала Надя. — Я боюсь этого вторжения, Сережа. Не к добру это.

Дойдя до угла Новоторговой улицы, они остановились у куста, отделявшего тротуар от заснеженной проезжей части. Грохот колес тяжелых грузовиков, перевозивших японских солдат, приглушал выпавший вчера снег. Несколько робких приветственных выкриков растворились в воздухе, не найдя поддержки в притихшей толпе.

Марина и Катя, одетые в ондатровые пальто, в шапках и с муфтами, остановились рядом с матерью, на которой было кожаное пальто, отороченное чернобурой лисицей. Своим внешним видом они выделялись среди собравшихся на улицах русских и китайцев, большинство из которых носили телогрейки.

За их спинами находился вход в магазин Чурина, и Марина предпочла бы зайти туда, чем оставаться на улице и задыхаться в толпе. Она уже хотела сказать об этом матери, но вдруг ее внимание привлек один из солдат, обеими руками державший перед собой ружье. Когда его грузовик проезжал мимо, он посмотрел прямо на нее, и в его узких глазах-щелочках вдруг вспыхнули огоньки.

Марина потянула мать за пальто.

— Мама, один из этих солдат, тот, что с ружьем, смотрит на меня. Правда смотрит!

Надя неуверенно проводила взглядом грузовик. Потом положила руку на плечо Марине.

— Тебе показалось, — сказала она и притянула дочь поближе к себе.

Тут к ним подошел мужчина в пальто с котиковым воротником. Кивнув Наде, он повернулся к Сергею.

— Как хорошо, что я вас встретил, Сергей Антонович. Вы мне нужны.

Мужчины пожали друг другу руки, Сергей представил подошедшего сестре, назвав господином Горманом.

— Чем могу помочь?

Горман улыбнулся.

— Я хотел бы наведаться к вам завтра. Мне нужно с вами поговорить.

Сергей на мгновенье задумался.

— Не уверен, есть ли у меня свободное время в расписании, но думаю, что смогу уделить вам пару минут. Скажем… в три часа?

Когда мужчина раскланялся и исчез в толпе, Надя повернулась к Сергею.

— Это был не владелец «Новой аптеки»?

— Да, он самый. Он мой пациент.

Несколько минут Сергей пребывал в задумчивости. Потом отпустил руку Марины.

— Надя, эти грузовики поднимаются из Мацзягоу, значит, они вошли в город со стороны аэродрома. Завтра я съезжу туда и посмотрю, что они там наделали.

Надя покачала головой.

— Там стреляли. Бог его знает, что ты можешь увидеть. Тебе недостаточно было войны в Сибири? Не ходи туда!

Но Сергей лишь пожал плечами и, взяв за руку Марину, повернул к дому.

На следующий день Катя слегла с простудой и потому осталась дома, когда Вера повела Марину на прогулку. Они пошли мимо старого кладбища на Большом проспекте, мимо протестантского храма на углу и дальше, к новому кладбищу. Через два квартала мимо них медленно проехали телеги, груженные телами в серых военных формах. Трупы лежали друг на друге, как куча тряпичных кукол, и с бортов телег свешивались руки и ноги.

— Не смотри, — сказала Вера и попыталась рукой закрыть Марине глаза. Но девочка продолжала смотреть. Она не могла оторваться от глядящих на нее холодных незрячих глаз одного из солдат. Лица не было, одни белые шарики глаз. Тошнота подступила к горлу Марины, и она прижалась лицом к беличьей муфте Веры.

С тех пор Марина перестала играть с куклами, а те из них, которые были мягкими, с гнущимися руками и ногами, спрятала в самый нижний ящик своего шифоньера.

Глава 22

Маленькие кусочки творожного суфле лежали перед Сергеем на фарфоровой тарелке нетронутыми. Он поднес ко рту стакан дымящегося кофе в серебряном подстаканнике. Коснувшись губой обжигающего напитка, дернулся.

— Господи, почему кофе так долго остывает?

Надя подняла голову.

— Если бы ты начал с суфле, кофе как раз успел бы остыть. Почему ты не ешь? Ты же любишь такое.

— С утра нет аппетита.

Надя посмотрела на него внимательно.

— Что-то случилось в больнице, Сережа? Ты последнее время сам не свой.

— Нет, в больнице все как обычно.

— Ты расстроен из-за похищения господина Гормана?

Сергей резко вскинул голову.

— Ты что-то знаешь об этом?

Его резкий тон удивил Надю.

— Ничего. Только то, что пишут в газетах: Гормана похитили хунхузы и требуют за него баснословный выкуп. Если честно, я ни на минуту не верю этому. Хунхузы орудуют в сельской местности, и я сомневаюсь, что они осмелились бы пойти против японской полиции. — На миг Надя задумалась, потом прищурилась и посмотрела на брата. — Господин Горман, кажется, был чем-то встревожен в тот день, когда мы встретили его. Он ничего не рассказывал, когда приходил к тебе потом?

— Конечно же нет! — раздраженно выпалил Сергей. — Мы говорили о его здоровье.

— Тебя что-то другое беспокоит, Сережа? Я ненавижу, когда ты ходишь как в воду опущенный. Тебе нельзя волноваться, у тебя же давление, помнишь?

— Наверное, это из-за того, что ко мне на днях приходили русские фанатики, которые мечтают организовать контрреволюцию в России. Они как заведенные твердили о том, как в двадцатом году японские экспедиционные силы в Сибири поддержали Белую армию. Они живут прошлым, глупцы!

— Но зачем они приходили к тебе?

Бросив на сестру быстрый взгляд, Сергей уставился на стакан с кофе.

— Они думали, что, раз Центральная больница занята японцами, я мог бы от их имени обратиться к японским властям.

— Может быть, они и ошибаются в запале, но наверняка без злого умысла. Я не понимаю, почему ты так раздражен.

Сергей отодвинулся от стола вместе со стулом и резко встал.

— Я же сказал тебе, что вовсе не раздражен, — бросил он и вышел из комнаты.

Надя провела его взглядом. Через какое-то время хлопнула входная дверь. Почему брат считает, что делиться с кем-то тревогами — это проявление слабости? Его что-то беспокоит, и он решил это скрыть. Что ж, хорошо. Она не станет допытываться. Может быть, это как-то связано с поисками Эсфири? Теперь у него почти не было шансов ее разыскать. Надя вздохнула. Сергею было сорок шесть лет. Случались ли в его жизни другие женщины? Единственной, кого он любил, была Эсфирь, но им выпало так мало времени насладиться своей любовью!

Он полностью отдался работе — больнице, пациентам, экспериментальным исследованиям бактериологической восприимчивости к разного вида лекарствам. То немногое время, которое у него оставалось, ее чуткий, заботливый брат тратил на нее и на ее детей.

Надя выпрямилась на стуле. Она знала, как он волновался, когда у нее появлялся какой-нибудь случайный поклонник. Но правда заключалась в том, что она не хотела другого мужчину, ни сердцем, ни даже телом. Желание, подавленное, спящее, всегда было направлено только на Алексея. Она знала о слухах, которые ходили по городу, да и друзья утомляли ее вопросами о замужестве. Доходило даже до того, что кое-кто называл ее семейную жизнь противоестественной. В ответ на такие замечания Надя отшучивалась и переводила разговор на другие темы. Один только раз она, пожав плечами, обронила: «Мне не нужен муж. Так я чувствую себя более независимой».

Надя научилась быть сдержанной, научилась подстраиваться под своего брата, который любил ее и защищал с тех пор, как она себя помнила. И он был предан ей. С ним не нужно было в чем-то сомневаться, не нужно было бояться предательства. Ему можно было безоговорочно доверять.

Да, у нее было все, чего может желать обычная женщина: материальные удобства, даже роскошь, семейная привязанность, единство и, конечно же, ее счастье — две дочурки.

Сегодня ей предстояло решить два вопроса: во-первых, составить меню с Дуней и, поскольку у Маши был выходной, решить, какие продукты нужно покупать; во-вторых, примерить платье, которое перешивала для нее Вера.

Время тянулось медленно, лениво. Днем из школы вернулись девочки, и Катя пошла в гости к подруге. Дуня отправилась выполнять поручения, Вера была наверху, а Марина, не переодеваясь, засела за домашние задания.

Надя заварила себе чаю и взяла с книжной полки «Гранд-отель» Вики Баум.

День был на удивление приятным. Светило ласковое солнце, за окном весело щебетали воробьи, откуда-то доносился собачий лай. Наверное, то была соседская овчарка. Это глупое создание лаяло на каждого прохожего. Сосед по фамилии Петров был хорошим человеком, но его собака… Нужно будет попросить Сергея поговорить с ним об этом животном. Она улыбнулась. В доме стояла такая тишина, что ей было слышно, как Марина в соседней комнате усердно поскрипывает пером. Эти звуки еще больше успокаивали.

Надя углубилась в чтение и перестала обращать внимание на время.

Когда постучали в дверь — громко, отрывисто, — Надя мгновенно поняла, что это не обычный посетитель.

От скрипучих пружин кровати до лица лежащей на спине Марины было совсем чуть-чуть. От ритмических движений кровать прогибалась, и пружины приближались к ее лицу почти вплотную. Ей пришлось вжаться в пол. Ноги ее до края кровати не доставали, и их не было видно за свисавшими шелковыми кисточками покрывала, зато ей было прекрасно видно ступни и лодыжки тех, кто находился в комнате.

Воздух под кроватью был пыльный, и дышать было тяжело. Несколько пушинок опустились на ее нос и щеки. Боясь чихнуть, Марина напрягла мышцы лица. Хотя руки ее дрожали от напряжения, ей не приходило в голову ослушаться мать, которая сказала: «Сиди, как мышка, и не показывайся, пока я не позову. Поняла? Ни звука!»

Когда кто-то застучал в дверь, мать выглянула в окно, но не раздвинула занавески, как делала, когда возвращался домой дядя Сережа. Этот апрельский день был солнечным, свежим и ясным после вчерашнего дождя, и заглянуть в дом через сдвинутые кружевные занавески было невозможно.

Мать отбежала от окна, потащила Марину в спальню и велела спрятаться под кроватью. «У дверей японские солдаты. Я не хочу, чтобы они тебя видели», — прошептала она. Потом мама пошла открывать, и через несколько секунд из прихожей донеслись мужские голоса, громкие и грубые. Но, услышав спокойный голос матери и ее короткий смешок, Марина перестала бояться.

Прислушалась. Мужские голоса и тяжелый топот ног приблизились. О чем разговаривали, через закрытую дверь Марина расслышать не могла, но, судя по тону матери, та в чем-то пыталась убедить пришельцев. «Да сами взгляните. Никого здесь нет. Девочки в гостях у друзей и вернутся не раньше чем придет с работы мой брат».

Марина затаила дыхание. Зачем это им понадобились они с сестрой? Они ничего плохого не делали. Хоть бы они поскорее ушли, чтобы можно было выбраться из-под кровати. Синяя школьная форма и черный фартук, наверное, уже стали серыми от пыли. Придется перед ужином хорошенько помыться в ванной. Форму было жалко, потому что она была новая — Вера ее совсем недавно закончила. Сколько возни было с примерками! Во рту у Марины тоже было полно пыли. Когда она провела языком по пересохшим губам, хлопнула входная дверь и раздался голос сестры:

— Мам, я дома!

— Катя, беги к соседям! Беги! — Крик матери, странно пронзительный, зазвенел так, как бывало, когда дядя Сережа бранил Марину за то, что та говорит, когда ее не спрашивают.

Солдаты затопали.

— Ма-а-а-ма!!!

Истошный Катин визг, казалось, заполнил весь дом. Раздался звонкий звук пощечины, громкий вздох, резкий мужской хохот и плач. Ладони у Марины покрылись потом. Она вытерла их о грубую шерстяную ткань платья и снова замерла, положив руки вдоль тела, ожидая услышать голос матери. Но звучало множество голосов, и она не могла понять, какой из них мамин. Они ударили мать? Или Катю? Ей не хотелось, чтобы кому-то из них делали больно. Вот бы сейчас вернулся дядя Сережа! Он прогнал бы этих злых людей, и тогда она — они все — были бы в безопасности. Марина приподняла голову, и тут же одна из пружин вцепилась ей и волосы. От боли на глаза навернулись слезы. Высвободив рукой прядь волос, она снова опустила голову, и в этот миг дверь спальни с грохотом распахнулась и на пороге показались мужские ботинки. Мужчины тащили кого-то в комнату. Марина узнала Катины черные лакированные туфли и белые гольфы. Сразу за ними последовали мамины коричневые «лодочки».

Буквально через секунду комнату заполонили грубые солдатские ботинки. Она насчитала девять пар. Катины ноги вдруг поднялись с пола, кровать над Мариной прогнулась, заскрипев пружинами. И тогда раздался крик. Истошный, душераздирающий, жуткий. У Марины загудело в голове. Что-то невообразимо страшное происходило с ее сестрой, но ей не было видно что.

Один из мужчин заворчал, остальные загоготали, и с кровати спустились мужские ботинки. Катиных туфель за ними не последовало, но к кровати подошли другие ботинки. Скрип и крики повторились.

Сквозь эти жуткие звуки Марина услышала голос матери. Он был глухим и каким-то надломленным. Она снова и снова просила мужчин пойти с ней в другой конец комнаты и сделать что-то такое, чего Марина не понимала.

Она считала пары ботинок, подходивших к кровати. После шестой пары Катя перестала кричать и завыла. Этот звук был еще хуже, чем крики. «Лодочки» матери и пара ботинок исчезли в дальнем конце комнаты, но остальные ботинки продолжали топтаться у кровати. Марина медленно подняла руку и сжала кулак зубами. Пружины над ней продолжали скрипеть. Вдруг один ботинок встал совсем рядом, так, что колыхнул кисточки покрывала и коснулся носком ее предплечья. Он оказался настолько близко к ее лицу, что она почувствовала запах воска. Прикосновение было несильным, скользящим, но Марину пронзила такая боль, будто ее ужалила оса. Она окаменела от страха, подумав, что мужчина почувствовал ее.

Пока она в ужасе смотрела на ботинки, те снова пришли в движение. Один из них оторвался от пола, второй остался, все еще касаясь ее руки. И в ту же секунду наступила тишина. Неожиданная и абсолютная. Катин вой прервался. Скрип прекратился. Время остановилось. Через несколько секунд — или минут? — раздался короткий резкий звук, скрежет металла о металл, и почувствовался один глухой удар. Снова раздался крик, но теперь кричала мать. В дальнем конце комнаты началась какая-то возня, послышались удары, но Катя больше не издавала ни звука. У Марины онемели ноги, а в кончиках пальцев, наоборот, начало колоть, но она продолжала лежать неподвижно, пока все ботинки не покинули комнату, а потом и дом. К кровати медленно, спотыкаясь, приблизились туфли матери. Колени ее подогнулись, и под ее весом снова скрипнули пружины. Впервые в жизни Марина услышала, как мать плачет. И только тогда она ослушалась ее приказа и выползла из-под кровати.

Две недели. Две недели непрекращающегося кошмара. Передышка приходила только ночью. Когда Надя оставалась в спальне одна, когда не нужно было скрывать свое горе от Сергея, она горько рыдала в подушку, чтобы приглушить стенания. Сергей и так был опустошен, и, зная его характер, она боялась рассказать ему о том, что сама подчинилась одному из японских солдат. Этого он не вынес бы. Женщины чувствуют это. Один, Сергей ничего не смог бы сделать против оккупационной армии, а если бы попытался, сделал бы им всем только хуже. Катю это не вернуло бы.

По ночам, когда со слезами уходили последние силы, она засыпала и снова переживала этот ужас, а потом резко просыпалась, задыхаясь, и билась в кровати, как тогда, когда пыталась освободиться из рук японца, увидев, как в другом конце комнаты над Катей блеснул клинок.

Почему они убили ее? Почему?!

Сны о ее собственном участии в этом кошмаре не снились Наде никогда. Она почти не помнила, как это было. В ту минуту разум ее был настолько далеко, что тело ее, насилуемое солдатом, словно сжалившись над ней, потеряло всякую чувствительность.

И потому рассказывать об этом Сергею не было необходимости. Смерть Кати и так была слишком большим горем.

А что, если бы девочка осталась жива? В четырнадцать лет ее жизнь была бы погублена навсегда. Может быть, даже лучше, что она умерла? О боже, какая жуткая мысль! Но иначе Надя думать не могла. Правда это или нет — она должна была в это верить. Надя осталась жива для того, чтобы продолжать жить. У нее остались еще Марина и Сергей. Одиннадцать лет покоя закончились. Одиннадцать лет без страха. Больше такого не будет.

Надя почувствовала, что ей нужен свежий воздух, солнце, умиротворяющий уличный шум. Она вышла из дому и села на скамейку, позволив окружающим ее привычным звукам успокоить свой разум. Внезапно пришли воспоминания, принеся с собой образы прошлого.

Она не заметила, как долго просидела там, и не знала, когда начала думать о материнском дневнике. Уже несколько лет Надя не вспоминала о нем. Быть может, настало время прочитать его? Возможно, слова матери принесут ей утешение?

Надя читала допоздна. Харбин, дом на Гиринской улице — все исчезло, и она вернулась в Санкт-Петербург, на Мойку. Вслед за словами, выведенными аккуратным почерком матери, ее боль перетекала со страницы на страницу, раскрывая прошлое. Дойдя до конца, Надя принялась перечитывать дневник с начала, листая страницы, не в силах поверить в материнскую исповедь, которая точно нитью сшила ее историю в единое целое.

«Февраль 1885. Прошлой ночью в меня вселился дьявол. Я люблю Антона. Я никогда не любила никого, кроме Антона. Что случилось со мной прошлой ночью?.. Мне так стыдно!»

Через несколько страниц слова Анны были полны тревоги:

«Теперь стало понятно, почему меня все время тошнит. Я ношу семя мужчины, которого презираю. Это будет для меня наказанием на всю мою жизнь. Я должна рассказать Антону. Я буду умолять его жениться на мне как можно скорее…»

«О, эта боль на лице Антона! Я до сих пор вижу ее… Я бы все отдала, лишь бы ему не пришлось выслушивать мое признание. Теперь всю свою жизнь, сколько мне отведено, я посвящу тому, чтобы сделать его счастливым…»

«Август 1908. Вчера граф Петр с супругой пригласили нас на день рождения Алексея. Ему исполнилось девятнадцать. «Семейный праздник» — так это назвала Алина. Сказала, что даже граф Евгений приехал из Парижа. Его жена умерла, и он еще в трауре, поэтому большого бала они устраивать не станут. Двадцать три года… Я не видела его двадцать три года! Я не хотела идти, но Антон сказал, что мы должны, и я не решилась его огорчить, не смогла сказать, что даже после всех этих лет мне страшно…

Это было ужасно. Весь вечер мне было дурно, и я не могла смотреть на Евгения. Он на меня внимания вовсе не обращал, как будто меня и не было. Мне бы радоваться, а я почему-то, напротив, почувствовала горечь и обиду. Лишь когда заговорили о детях и кто-то обмолвился, что моему сыну двадцать два, Евгений посмотрел мне прямо в глаза и спросил: «Как его зовут?» Антон, я это знаю, наблюдал за мной. Я старалась оставаться спокойной, но почувствовала, что лицо у меня вспыхнуло, когда я ответила: «Сергей». Евгений улыбнулся: «Мне хотелось бы как-нибудь с ним встретиться». Тут заговорил и Антон, сказал, что у нас есть еще и дочь, Надя, но ему это было неинтересно, и он отвернулся».

Руки Нади дрожали, когда она опустила дневник к себе на колени. Значит, отец Сергея не Антон Степанович! Выходит, Сергей — племянник графа Петра Персиянцева. Это означает, что ее единоутробный брат… Это означает, что — Боже правый! — они с Алексеем двоюродные братья и Сергей тоже Персиянцев!

Какой удар для ее брата! Нет, она не должна ему этого рассказывать! Он не должен об этом узнать, ему и так больно.

А потом Надя стала читать последнюю запись в дневнике.

«Я умираю. Странно… Только теперь ко мне наконец пришел покой. Я чувствую, что выполнила свой долг перед Богом и перед Антоном. Всю свою жизнь я посвятила ему. И что мне это дало? Искупление? Ни на что другое времени не было. Одна-единственная ошибка… Но я ухожу без сожаления. Хорошо, что Надя такая неунывающая и сильная. Она влюблена, я вижу это. Надеюсь, она возьмет от жизни те крупицы счастья, которые подбрасывает ей судьба, чтобы потом приятные воспоминания смягчили горечь утраты. Мне с этим, наверное, было труднее всего — у меня приятных воспоминаний нет».

Надя закрыла дневник. Так вот, значит, что имела в виду мать, когда сказала, что отказывалась по-настоящему любить. Она заставила себя возненавидеть графа Евгения и страдать всю оставшуюся жизнь. Надя судорожно вздохнула и заплакала над материнскими словами. Горькие слезы принесли облегчение.

Прошло несколько дней. Вера спустилась по лестнице из своей рабочей комнаты — через плечо перекинут портновский сантиметр, на пальце наперсток.

— Надежда Антоновна, можно с вами поговорить?

Надя подняла брови.

— Конечно, Вера. Идем в столовую, я позвоню Маше, чтобы принесла нам чаю.

Сняв наперсток, Вера села за стол. Налили чай. Девушка нервно крутила в пальцах ложечку. Когда произошло несчастье, она была у себя наверху и все слышала. В страхе она забилась за шкаф, и, когда солдаты ушли, ее стошнило.

Сейчас слова давались ей нелегко, и молчание собеседницы не придавало уверенности. Вера набрала полную грудь воздуха и посмотрела прямо в чистые глаза Нади.

— Я с тех пор не могу спать. Не могу думать ни о чем другом, кроме как… о том, что случилось… — Тут Вера смущенно замолчала, а потом выпалила: — Я все еще слышу Катины крики. Надежда Антоновна, я не выдержу! Я сойду с ума от чувства вины. От мысли, что не помогла вам.

— Чувство вины — это язва для души, Вера. Не делай этого с собой.

— Я виню себя за то, что не спустилась и… И не отвлекла их.

— Дорогая моя девочка, эти люди, едва переступив порог, начали спрашивать о Кате. Они пришли сюда не случайно. — Надя отвернулась в сторону. Голос ее оборвался. Свет, проникавший в окно, четко обрисовал ее профиль.

Вдруг Вере стало страшно.

— Зачем они сделали это с вами?

— Не знаю. Может быть, мы никогда этого не узнаем, но я уверена, что это произошло не просто так. — Надя посмотрела на Веру глазами, полными невыплаканных слез. — Не держи в себе чувства вины. Отпусти его. И теперь давай поговорим о завтрашнем дне. Жизнь должна продолжаться. Мне нужно кое-что сшить.

Надя заговорила о мелочах, о том, сколько нужно ткани на занавески, о порванном фартуке Дуни, о школьной форме Марины. И пока она говорила, слезы, несдерживаемые и незамеченные, текли по ее щекам ручьем, капали на сложенные руки.

Глава 23

Прошло несколько недель, и беспокойный апрель сменился маем с пышным цветением сирени и фиалок. На углу напротив универмага Чурина китайские торговцы выставили ведра с цветами. Их душистый аромат пробивался сквозь клубы пыли, которые оставляли за собой такси и дрожки.

Для Марины снять тяжелые ботинки и ступить на сухой тротуар ногами в новых туфлях было первым предвестием приближающегося лета, а вместе с ним каникул и поездки на курорт, в Цицикар или Имяньпо. В этом году лето обещало быть грустным и одиноким, потому что мысли о смерти сестры не покидали ее. Она не спрашивала мать, почему умерла Катя. Ей было достаточно видеть молчаливое материнское горе. К тому же она слышала разговор, произошедший в тот ужасный день между мамой и дядей Сережей, но боялась упоминать о нем. Это случилось, когда она выползла из-под кровати и увидела плачущую мать. На Катю она посмотреть не успела, потому что Надя зажала ей глаза ладонью и вывела из спальни.

«Не выходи из комнаты! Слышишь, не смей выходить отсюда до тех пор, пока я тебя не позову».

Никогда раньше Марина не слышала, чтобы мать обращалась к ней так грубо. Она заплакала, частью от страха, частью оттого, что не понимала, за что мать злится на нее. Боясь ослушаться, она сидела в своей спальне и не видела, как дядя Сережа вернулся домой. Но материнская спальня находилась рядом, и, услышав возбужденные голоса, Марина прижала ухо к замочной скважине. Дядя Сережа говорил матери странные и непонятные для девочки вещи, но кое-что она все-таки поняла.

— Что случилось, Надя? Что случилось?! — кричал дядя Сережа снова и снова.

— Я увидела солдат в окно, — сквозь рыдания отвечала мать. — У них были такие лица, что… Я спрятала Марину и открыла дверь.

— А потом? Потом?

— Они все спрашивали о Кате. Они знали ее имя! Откуда, Сергей, откуда они могли знать ее имя?

— О боже, я не знаю! Зачем ты открыла? Нужно было запереться и позвонить мне!

— Кати не было дома, но она могла прийти в любую минуту. Господи, Сережа, я не хотела, чтобы они поймали ее на улице!

— Но они поймали ее!

— Катя вошла в дом, и я закричала ей, чтобы она убегала. Но она не успела! Не успела! — В голосе Нади послышались истерические нотки.

— И что ты сделала потом? Что ты сделала, чтобы спасти Катю?!

— Я… Я попыталась отвлечь их, но это не помогло. Господи, помоги мне!

— Не сомневаюсь, что ты старалась. Но все ли ты сделала, чтобы спасти ее? Все ли? Если бы речь шла о жизни Марины, ты старалась бы лучше, правда? Марина тебе всегда была дороже, чем Катя, признайся!

Марина услышала, как мать ахнула. Дядя Сережа разговаривал с ней грубо. Может быть, открыть дверь и сказать ему, что мама пыталась спасти Катю, и тогда он перестанет так на нее кричать? Но если это сделать, придется признаваться, что она их подслушивала. И что дядя Сережа имел в виду, когда говорил, что мама сделала не все, чтобы спасти Катю? Марина окончательно сбилась с толку и стала слушать дальше.

— …это жестоко, Сергей. Все это было так ужасно! Откуда ты можешь знать, что… Я прошла через ад! Я — ее мать, и все это произошло у меня на глазах… Я видела… — Голос ее надломился, и она зарыдала. Марина сильно, до дрожи, сжала кулаки.

Неожиданно раздался крик дяди Сережи:

— Катя!!! Наша Катя… Любимая Катя!

— Сережа! Прошу тебя, перестань!

Дальше слушать Марине стало стыдно. Она легла на пол и свернулась клубком. Взрослые ссорились, и ей стало страшно оттого, что она не понимает всего. Через какое-то время дядя Сережа вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Мать тихо заплакала.

Той ночью Марина, лежа в своей кровати с открытыми глазами и глядя на пляшущие на стенах красные тени, отбрасываемые мерцающим светом тоненькой свечи под образком в углу, пыталась понять смысл слов дяди Сережи. Но потом веки ее отяжелели и она уснула, так и не получив ответа.

После похорон сестры девочка вернулась в школу, с ужасом ожидая вопросов, которые будут ей задавать. Вопросов, на которые она не могла отвечать. Однако никто не стал ее расспрашивать. Все делали вид, будто ничего не произошло. Какое-то время Марина чувствовала себя одиноко, как будто ее одноклассники нарочно избегали ее. Когда она рассказала об этом Вере, молодая женщина ответила ей, что люди иногда ведут себя так, когда не знают, что сказать. Марина приняла это объяснение и постаралась перестать об этом думать.

Вскоре появились другие темы для размышлений, приятные. Снова наступила настоящая весна, и Марина стала выходить во внутренний двор, образованный кольцом домов, и играть с другими детьми, жившими по соседству. Любимыми их развлечениями были лапта и классики.

Однажды Марина услышала, что в их дворе появился новый мальчик. Звали его Миша Никитин, и было ему пятнадцать лет. Девочки уже перешептывались о нем, а сегодня она увидела его своими глазами: высокий худощавый паренек стоял в сторонке и играл с мячом, дожидаясь, пока соберутся все, кто хотел сразиться в лапту. У него были коротко стриженные песочного цвета волосы и смешной конопатый нос, очень похожий на блестящую пуговку на Дунином фартуке. Светлые глаза его (то ли ореховые, то ли зеленые — Марина не смогла определить) жили своей жизнью, и казалось, будто он мог в любую секунду захохотать над какой-то одному ему известной шуткой.

Миша протянул Марине руку и крепко пожал ее. Его большая теплая ладонь полностью скрыла в себе ее кисть.

— Михаил Никитин, — представился он. — А тебя как зовут?

— Марина Разумова.

Он кивнул, давая понять, что на этом разговор окончен, повернулся к худенькому мальчику десяти лет по имени Лева Петров, который стоял рядом с ним, держа велосипед за руль, и сказал:

— Я научу тебя кататься. Это несложно.

После короткого раздумья Марина робко произнесла:

— Я тоже хочу научиться.

— Ты не сможешь ездить на этом велосипеде. Он для мальчиков — видишь, какая у него рама? — сказал Миша, указывая на верхнюю трубку рамы.

Произнесено это было снисходительным тоном, и Марина тут же вспыхнула.

К этому времени уже несколько мальчиков собрались, чтобы играть в лапту на коротком отрезке дороги за маленьким огороженным садом. Уже были установлены кон и город, команды разбились на бьющих и водящих. Марина много раз играла в лапту и любила соревноваться с мальчишками. С битой она обращалась неумело, зато снискала славу отменной бегуньи. Когда Миша не спеша занял место на импровизированном игровом поле, Марина встала рядом с ним.

— Эй, ты чего это? Это мужская игра, и девочки в нее не играют.

Марина вызывающе вскинула подбородок.

— А я играю! И к твоему сведению, очень даже хорошо. Спроси кого хочешь. — Остальные мальчики как будто смутились и ничего не сказали.

Миша рассмеялся и ленивым движением оттолкнул ее.

— Зашибешься еще, а мне потом отвечать. Иди лучше играть с куклами, девочка.

Испугавшись, что остальные мальчики заметят, как на глазах у нее выступили слезы, Марина развернулась и с гордо поднятой головой зашагала прочь, а когда игроки скрылись из виду, пустилась бежать. «Противный мальчишка. Подумаешь, нос задрал! Индюк! Ну, я ему покажу!» — думала Марина.

Когда она вбежала в дом, мать, оторвавшись от книги (Надя всегда что-то читала), подняла на нее глаза и спросила:

— Что случилось, дочка?

Девочка зарыдала и бросилась на грудь матери.

— Этот… этот новый мальчик во дворе… Миша Никитин… Он такой… вредный. Не разрешил мне играть в лапту.

Мать потрепала ее по голове.

— Но ты же всегда играла с остальными мальчиками. Разве они не сказали ему?

Марина покачала головой.

— Они боятся его, потому что он больше. И… он толкнул меня.

Мать спросила, сколько ему лет, и, когда Марина ответила, кивнула.

— Ты правильно поступила. В этом нет ничего постыдного. Драться с ним ты не смогла бы — он для тебя слишком взрослый. И к тому же юные барышни не выясняют отношений при помощи кулаков.

Надя захлопнула и отложила книгу.

— Дядя Сережа сейчас в подвале. Со своим микроскопом там возится. Ступай к нему и расскажи, что случилось. Он тебя успокоит.

— Я не хочу. Дядя Сережа не любит меня.

Мать удивилась.

— Что ты такое говоришь, Марина? Конечно же, он любит тебя.

— Нет, не любит.

— Почему ты так думаешь?

Марина упрямо надула губки.

— Я просто знаю! — Разумеется, она не могла признаться матери, что подслушала их разговор в день смерти Кати.

Надя присмотрелась к дочери повнимательнее, потом погладила ее по волосам и твердым голосом произнесла:

— Чепуха! Смотри не скажи такого дяде Сереже, а то он расстроится. А теперь ступай вниз и убедись, что ошибаешься. К тому же разве тебе не хочется посмотреть на щенков?

Во дворе дядя Сережа держал нескольких ирландских сеттеров. Он все время повторял, что когда-нибудь займется охотой, но так ни разу и не сподобился. Вместо этого он все свободное время проводил в подвале со своим микроскопом и препаратами. Иногда он для девочек приводил в дом ощенившуюся собаку со щенками. Марина обожала играть с малышами, но побаивалась их матери, которая настороженно наблюдала за каждым, кто прикасался к ее потомству.

Наверное, щенков нужно помыть. Марина вытерла слезы и, не взглянув на мать, отправилась к двери в подвал. Она отдала бы все за то, чтобы дядя Сережа любил ее так же, как любил Катю. Со дня смерти сестры он не разговаривал с Мариной и даже не смотрел на нее. Быть может, если просто постоять тихонько рядом с ним и подождать, когда он первый что-нибудь скажет, дядя не рассердится на нее за то, что она спустилась в подвал.

Марина открыла дверь и осторожно ступила на круто уходящую вниз лестницу. На миг задержав дыхание, она прислушалась. В подвале было темно и тихо. Щенки сосали молоко. Она услышала это, и ей страсть как захотелось подержать маленьких собачек. Пробуя ногой каждую ступеньку, она стала медленно спускаться. Спертым воздухом дышать было трудно. Пахло чем-то прогорклым, склизким, и Марина остановилась, не зная, что делать дальше. Тишина вокруг нее словно ожила, зашевелилась и зашуршала. Она прислушалась.

Из угла подвала донеслось какое-то пощелкивание, потом ерзанье, вздох. Марина догадывалась, что дядя Сережа работает за занавеской, отделяющей стол с микроскопом от остального помещения, и потому замерла, боясь вызвать его гнев. Щелкнул выключатель, и подвал наполнился неярким светом. Темные тени приобрели четкие очертания. Свет лампы озарил стол с микроскопом призрачной аурой. Дядя Сережа отдернул занавеску, и Марина увидела его согнутую над прибором фигуру. Рука, которой он крутил какие-то колесики, в тусклом свете казалась совершенно бескровной.

Марина повернулась к щенкам, и в нос ей ударил кислый собачий запах, но, не обращая на него внимания, она наклонилась, чтобы посмотреть на малышей. Расслабленная мать щенков даже не подняла голову. Один из детенышей, самый бойкий, увлеченно исследовал углы загородки. Марина, не в силах справиться с желанием обласкать живую игрушку, подняла его и потерлась щекой о дрожащее бархатное тельце. Аккуратно, боясь надавить слишком сильно, она погладила крошечные теплые лапки, поцеловала мягкую спинку и влажный блестящий носик.

— Что случилось во дворе? Я слышал, что ты плакала.

Голос дяди Сережи так испугал Марину, что она чуть не выронила щенка. Девочка опустила зверька обратно, отодвинула одного из его прожорливых собратьев и ткнула щенка мордочкой в материнский живот. Потом повернулась к дяде.

— Это новый мальчик. Он не разрешил мне играть в лапту.

— Но ты же прекрасно ладишь с мальчишками. Почему ты не постояла за себя?

— Никто не встал на мою сторону. Наверное, они больше не хотят, чтобы я с ними играла.

Несколько секунд в подвале было тихо, а потом дядя Сережа произнес:

— Подойди ко мне, Марина. Хочешь посмотреть в микроскоп?

Она подошла к столу, наклонилась и заглянула в окуляр. Дядя Сережа отодвинулся, чтобы не мешать ей, и Марина, затаив дыхание, стала рассматривать диковинной формы бактерию на предметном стекле. Потом он спросил:

— Этот новый мальчик, он обижал тебя?

— Нет. Но он оттолкнул меня и сказал, чтобы я уходила.

Дядя Сережа взъерошил волосы.

— Что ж, тогда, пожалуй, самое лучшее сейчас — это какое-то время не обращать на него внимания. Он так себя ведет, потому что ты младше. — Дядя потер подбородок и улыбнулся. — Я рад, что ты пришла ко мне. Не нужно тебе играть с большими мальчиками. Во дворе много девочек твоего возраста. Почему бы тебе не пригласить кого-нибудь из них домой? Здесь бы и поиграли.

Марина пожала плечами.

— Они все в куклы играют, а я не люблю кукол.

Дядя Сережа обнял ее за плечи и легонько сжал. Марине не хотелось шевелиться. Окутанная запахами его одеколона и табака, она чувствовала себя защищенной. Девочка подняла голову и обвила руками его шею. Дядя очень медленно отстранился от нее, и Марина увидела в его глазах слезы. Она поежилась. Что это с дядей Сережей? Она сделала что-то плохое? Он достал из кармана платок и вытер нос.

— Все в порядке, детка. Наверное, пылинка в нос попала, — произнес он каким-то непривычным голосом.

Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами, и вдруг дядя Сережа обнял ее обеими руками и прижал ее голову к своему плечу.

— Дорогая моя, бедная девочка! Я люблю тебя! Люблю!

Ошеломленная таким проявлением чувств, Марина прижалась лицом к его груди и услышала что-то похожее на сдавленный всхлип. Дядя Сережа легонько покачал ее.

— Маленькая моя Мариночка! Милая девочка. Прости старого дурака!

Марина растерялась. Что он имел в виду? Но спрашивать она не хотела, поэтому только крепче прижалась к нему.

Через неделю Марина привела домой свою одноклассницу, Зою Карелину, маленькую чернявую девочку с озорными глазами. Эти семь дней прошли скучно. Дядя Сережа первую половину дня проводил с пациентами, а потом закрывался у себя в кабинете и не выходил до ужина. Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. В приемной толпились больные, а в жилой части дома Надя заняла самую большую комнату — столовую — выкройками и эскизами. Мать начала ходить на курсы шитья — «на всякий случай», как она пояснила, когда дядя спросил, чем вызвано ее неожиданное желание учиться. Теперь же, разложив на столе огромный альбом с образцами одежды, она под молчаливым наблюдением Веры при помощи карандаша и лекал создавала новую модель.

Ее мама была особенной, не похожей на остальных женщин. Те приходили к ним в гости, разговаривали о маджонге, в который играли дни напролет, обсуждали какую-нибудь Марию Ивановну, которая кладет на лицо до неприличия много краски и поливает себя дешевым одеколоном, или Ольгу Петровну, которая постоянно проигрывает деньги и всеми правдами и неправдами скрывает это от мужа. Мама была другой. Марина однажды услышала, как одна из женщин шепнула, имея в виду ее мать: «Трагическая женщина». Но она была не права. В маме не было ничего трагического. Она была умнее остальных, писала стихи, и другие женщины ей завидовали. Вот и все.

Марина не стала отрывать мать от дела, и подружки на цыпочках вышли из дома, чтобы поиграть во дворе.

Когда девочки ушли, Вера снова склонилась над выкройками.

— Я никогда не училась шитью. Господи, как же тут все сложно!

Надя вздохнула.

— Почему не делают готовых выкроек? Рисовать эти чертежи так утомительно! Приходится математику вспоминать. Я как будто в школу вернулась. Но, знаешь, понимание того, что я могу сама со всем справиться, дает мне ощущение независимости.

Она замолчала и выглянула в окно. Да, знать, что ты независима и самостоятельна, важно. Сергей — кормилец, но что, если по каким-то не зависящим от него обстоятельствам он не сможет зарабатывать на жизнь? Видит Бог, во времена революции она пережила слишком много, чтобы не задумываться о том, что жизнь может перемениться в любую секунду. Надя хотела научиться чему-нибудь новому, ей это было нужно для успокоения разума. Они были беженцами, сумевшими добиться благосостояния под крылом приютившего их великодушного народа. Однако теперь, после начала японской оккупации, будущее стало неопределенным, а их жизнь — незащищенной.

Надя вдруг физически ощутила тишину. Вера незаметно выскользнула из комнаты, слуги в кухне готовили чай, и она осталась в столовой одна.

Незащищенная. Какое ужасное слово. «Бедная невинная Катя. Потухла еще одна искра моей жизни. Боже, сделай так, чтобы я не думала о ней. Я не могу смириться с этой потерей!» Но скорбью смерть не одолеешь. У нее осталась Марина, живая частичка мужчины, которого она любила и будет любить до самой смерти. И Сергей, который всегда был с нею. Надя отодвинула в сторону бумаги и села за стол.

Нужно отделаться от этих страхов. Сергей, так долго сторонившийся Марины, кажется, начал сближаться с ней. Ее давнее тайное желание сбывалось. Надя покачала головой. Неудивительно — никто не мог долго противиться обаянию Марины. Большие доверчивые глаза девочки покоряли даже самых стойких. В этом она была копией отца.

Надю обожгло знакомой болью. Глупо думать о прошлом. Те дни уже не вернуть. Они ушли давным-давно.

Она начала перебирать бумаги и складывать их в большую картонную папку. Скоро придут Марина с Зоей, и нужно будет позвонить, чтобы им заварили чай.

Выбежав из дома, девочки увидели залитый солнцем двор. Это была большая круглая площадка с небольшим садиком, окруженным со всех сторон мощеными дорожками. У каждого дома был свой огороженный заборчиком участок с деревянными скамейками под редкими кустами сирени и жасмина. Земля здесь была чистой и ухоженной. Климат в Харбине отличался суровостью: зимой — холода с пронизывающими ветрами, а летом — изнуряющая жара. Жители его были слишком озабочены хлебом насущным, чтобы думать о благоустройстве территории, поэтому многие городские дворы поросли высокой травой. Поскольку для подрезки травы лучшего инструмента, чем коса, не существовало, никто из горожан не хотел тратить немногие часы отдыха на занятие, подобающее фермеру.

Основное общение между соседями проходило именно в таких внутренних дворах. Не все они были такими ухоженными, как двор Ефимовых. Кроме того, здесь каждая архитектурная деталь напоминала о родине.

Китайцы, жившие на окраине, остальную часть города отдали в русские руки, но каждая из сторон прекрасно осознавала взаимную зависимость.

Однако после оккупации Маньчжурии Японией в этом мирном сосуществовании произошли перемены. Японцы не только взяли власть в свои руки, но и установили цензуру и жесткие порядки в обеих частях города. Впрочем, внешне казалось, что жизнь течет своим обычным чередом. Извозчики на дрожках в ожидании клиентов все так же занимали стратегически важные позиции на пересечении прямого, как линейка, Большого проспекта с оживленной Новоторговой улицей с ее мелкими магазинчиками и универмагом Чурина. Но их конкуренты — русские таксисты — тоже не дремали. Они пользовались все большим и большим спросом, особенно у тех, кому нужно было ехать достаточно далеко, например к пристани или на берег Сунгари, где постоянно вели бойкую торговлю старьевщики и рыбаки.

В мае еще чувствовался холод, хотя аромат распустившихся цветов и солнечные дни предвещали скорый приход лета. Замерзшая Сунгари, которая зимой сковала ледяными объятиями крутые берега в центральной части города, растаяла и превратилась в мощный неторопливый поток. Пока река не вскрылась, китайские кули выпиливали из нее большие куски льда и продавали их для подземных ледников, где хранилась пища в жаркие месяцы. Те, кому не терпелось отдохнуть, ехали к Сунгари, где китайцы в плоскодонных лодках перевозили их на другой берег к коттеджам для отдыха. Там подготовка к лету уже шла полным ходом: дома проветривались, матрасы окуривались, на вымытые окна вешались свежевыстиранные занавески. Поскольку плавать в Сунгари было опасно (водовороты в мутной воде каждый году носили несколько жизней), купались жители Харбина в основном в спокойной Солнечной лагуне или на плавучих деревянных купальнях. Там женщины могли спокойно плавать в специальных загороженных бассейнах и принимать солнечные ванны на деревянных площадках. Они чувствовали себя в безопасности, когда собирались группами. Таким образом женщины будто спасались от бродивших по улицам японских солдат.

Надя и девочки предпочитали пересекать Сунгари зимой. Кули переправляли клиентов по замерзшей реке в больших санях, которые приводили в движение, стоя за спинами пассажиров и отталкиваясь ото льда длинными шестами. Надя часто посмеивалась над предприимчивыми китайцами, которые, наслушавшись русских клиентов, называли свои сани «толкай-толкай».

На другом берегу реки у охотничьего домика была ледяная горка для катания на санках и теплая столовая, где подавали горячие пельмени и — для взрослых — охлажденную водку в графинчиках. Марина обожала кататься на санках. Она задерживала дыхание, чтобы не глотать холодный встречный ветер, и прятала лицо за спину водителя или укладывалась на спину матери, которая, сидя на маленьких салазках, съезжала вниз с головокружительной скоростью. Но это были зимние забавы, а теперь, в преддверии летних каникул, Марина с нетерпением ждала путешествия на один из курортов, которых вдоль железной дороги было немало. Семья обычно проводила летние месяцы в какой-нибудь деревеньке, построенной русскими, среди русских фермеров, обосновавшихся в Маньчжурии и продолжавших вести привычный образ жизни. Сергей, жалуясь на то, что не может надолго отлучаться из-за работы, оставался в Харбине, но, бывало, наведывался к ним на выходные.

В этом году, несмотря на трепетное ожидание каникул, на душе у Марины было неспокойно. Она скучала по сестре, и пустота, которую оставила в ее жизни смерть Кати, чувствовалась особенно остро, когда она была предоставлена самой себе. В городе Марина никогда не сидела без дела, и у нее попросту не оставалось времени на раздумья. Она прилежно училась, ходила гулять с Верой, продолжала брать уроки игры на фортепиано и уже начала кое-как говорить по-французски и по-английски. Языками с ней занималась одна русская дама — старая дева, которая зарабатывала на жизнь частными уроками. Имея так мало времени на игры, Марина несказанно обрадовалась, когда ей разрешили приводить домой друзей. Сегодня они с Зоей, хохоча, играли в догонялки во дворе, не забывая посматривать на группку мальчишек, которые стояли на углу, наблюдая за ними.

— Марина, будешь в классики? — предложила Зоя, потянув ее за рукав.

Та оглянулась по сторонам. Дорога вдоль забора была выложена гранитными плитами, каждую из которых украшали небольшие аккуратные квадратики. Отсчитав три плиты, Марина подняла острый камушек и начертила в грязи рядом с тротуаром классы. К ним неспешно подошли мальчики. Какое-то время они наблюдали за девчонками, а потом со смехом ногами стали стирать начерченные квадраты. Прежде чем Марина успела что-либо сделать, к ним подбежал Михаил и двумя быстрыми тумаками заставил хулиганов разбежаться в разные стороны.

— Вы чего это девчонок обижаете? Больше заняться нечем? — угрожающим тоном произнес он.

Мальчики удивленно переглянулись. Один из них выступил вперед.

— Ты же сам недавно, когда мы в лапту играли, Маринку прогнал. Чего это ты решил сегодня за нее заступаться?

— Она просто не должна играть в мужские игры, и я ей об этом сказал. А на этот раз все наоборот получается.

Мальчик сжал кулаки и, выставив вперед подбородок, двинулся было на обидчика, но, оценив его рост, драться передумал и отступил.

Марина неуверенно шагнула к Михаилу.

— Спасибо, Миша.

Один уголок его рта дрогнул и пополз вверх.

— Я не Миша. Меня зовут Михаил. — Он протянул руку. — Друзья?

Марина земли не чувствовала под ногами, когда они с Зоей бежали домой, так ей не терпелось рассказать матери о своем новом друге.

Надя, выслушав рассказ дочери, улыбнулась.

— Ну это же чудесно, детка. Ты должна рассказать обо всем этом и дяде Сереже, когда он закончит с пациентами.

Слово «детка» пробудило приятные воспоминания.

— Мамочка, а дядя Сережа меня тоже так назвал, когда я ходила к нему в подвал.

Мать посмотрела ей в глаза, и Марина увидела в ее взгляде радость.

Глава 24

Лето было холодным и ветреным. Мрачные небеса разверзлись, неустанно поливая землю пеленами дождя, заставляя выходить из берегов реки и угрожая затопить вспаханные поля. Природа неистовствовала так, будто сама Маньчжурия восстала против японских оккупантов, обратив свой суровый климат в орудие возмездия. Порывистые ветры принесли проливной дождь и в Харбин. Он неистово барабанил по крышам, точно обезумевший скиталец, требующий приюта, и время от времени разражался громом.

Сергей с тревогой посматривал на потолок: достаточно ли крепка крыша? Выдержит ли такой яростный напор? Это не мокрое ли пятно там в углу?

Но однажды затяжной дождь все же прекратился, и выглянуло солнце, поднимающее с крыш пар и прогревающее напитанную влагой землю. Однако Сергей оставался все таким же безрадостным. Горе, вызванное в его душе смертью Кати, было глубинным и невысказанным. Он не мог никому признаться, что чувствовал свою вину в том, что дочь его сестры была изнасилована и убита. Поделиться этим ужасом с Надей он не мог. Ефимов держал в себе эту боль, которая пожирала его, доводя до безумия.

Катин отец умер для того, чтобы Сергей выжил, и последний искренне желал защитить ребенка своего друга от любых невзгод. Однако он не только не сделал этого, но и стал причиной смерти девочки. Если бы он знал, чем все обернется! Хотя, если бы знал, пошел бы он против своих принципов? Совершил бы преступление, на которое его подталкивали? Да, пошел бы и совершил бы, ибо у него не имелось иного выхода.

Ему все еще слышался голос капитана Ямады, который разговаривал с ним в тот зловещий мартовский день пять месяцев назад, когда Сергея неожиданно вызвали в полицейский участок.

Поначалу доктора успокоили, дав понять, что японский офицер просит его об одолжении. Многочисленные поклоны, шумное втягивание воздуха между предложениями — все традиционные знаки, указывающие на уважение к собеседнику, — были пущены в ход, чтобы заставить его думать, что к нему обращаются с просьбой.

Собственно, так оно и было, только совсем не на тех условиях, которых он ожидал. Капитан Ямада — узкоплечий мужчина с тонкими черными усами — начал с вопроса, был ли аптекарь Горман приятелем Ефимова.

— Да, я хорошо его знаю, — ответил Сергей, ощущая смутное беспокойство.

— Хунхузы похитили Гормана и требуют выкуп. Они назвали огромную сумму. Мы помогаем вести с ними переговоры. Горман упрям и не говорит, сколько у него денег и где они.

Капитан Ямада на минуту замолчал, набивая табаком трубку.

— Мы хотим помочь освободить этого человека. — Он со значением посмотрел на Сергея. — Ваша работа над новыми видами лекарств хорошо известна. Быть может, вы поможете нам заставить Гормана говорить. В противном случае хунхузы убьют его.

— В Харбине есть японские врачи, они могут помочь вам.

Капитан Ямада покачал головой.

— Мы не хотим предавать это дело огласке. Кроме того, вы его друг, вам он поверит.

Предлог был явно надуманным. Кто поверит, что японские силы имеют дело с хунхузами исключительно из альтруистических побуждений? К тому же Сергей начал сомневаться, что хунхузы вообще имеют отношение к похищению. Все это очень походило на очередной акт вымогательства со стороны японцев. Подозрения его усилились, когда в комнату вошел молодой японский офицер, который, подобострастно поклонившись Ямаде, принялся что-то торопливо говорить по-японски, посматривая украдкой на Сергея. Глаза его коварно блеснули, и он опустил взгляд, ожидая, когда заговорит командир. Капитан Ямада снова шумно втянул воздух.

— Мой помощник говорит, что Горман подвергается суровым допросам у хунхузов и долго не проживет. Скажите, вы могли бы дать Горману так называемую сыворотку правды и заставить его говорить?

Во рту у Сергея пересохло.

— Вы хотите, чтобы я дал наркотик Горману?

— Мы не хотим, чтобы об этом узнал кто-то другой. В конце концов, вы же друзья, — значительно повторил Ямада. — Вы же хотите его спасти, не так ли? Лейтенант Мацуи, — он кивнул на молодого офицера, — отвечает за связь с хунхузами. Он отведет вас туда, где содержат аптекаря, а после того, как вы дадите тому наркотик, привезет вас обратно.

— Я, как медик, обязан помогать людям, а не причинять им вред.

Сергей вовсе не хотел язвить, но голос его дрогнул и слова слетели с уст, прежде чем он успел их взвесить.

Лицо Ямады осталось непроницаемым.

— Все закончится трагично, если вы откажетесь сотрудничать с нами, доктор Ефимов.

— Я не могу участвовать в этом, господин капитан.

— Однако мы доверили вам тайную информацию, и теперь нам придется сделать так, чтобы вы молчали. Поверьте, будет лучше, если вы измените свое решение.

Сергей сжал губы и, набрав полную грудь воздуха, произнес:

— Я категорически отказываюсь делать то, о чем вы меня просите!

— Жаль. Очень жаль.

Тон капитана Ямады был по-прежнему вежлив, но голос приобрел стальные нотки, и Сергей отправился домой раздраженным и расстроенным, однако без особой тревоги.

Откуда ему было знать, что за внешней вежливостью японцев часто скрываются их истинные мысли и чувства?

Через несколько дней на улице его остановил лейтенант Мацуи и, угрожая пистолетом, заставил сесть в машину. Сергея с завязанными глазами отвезли на окраину города. Там повязку сняли, и он увидел, что стоит перед китайской фанзой с соломенной крышей.

— Вы зря теряете время, господин лейтенант. У меня нет с собой наркотика. А даже если бы был, то, как я уже говорил капитану Ямаде, я не стал бы давать его Горману.

Ответа не последовало. Сергея втолкнули в небольшую комнату без окон, где из мебели были только деревянный стол да два стула посередине. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел человека, лежавшего в углу на ворохе соломы. Лейтенант Мацуи подтолкнул его в спину, и Ефимов, едва удержавшись на ногах, присмотрелся к узнику.

Гормана он узнал только по волнистым с проседью волосам. Тот был мертв. Сергей оцепенел от ужаса. За время войны он привык лицезреть увечья, но от вида того, что сделали с Горманом, ему стало дурно.

Когда Сергея привезли обратно в Новый Город, лейтенант Мацуи заговорил в первый раз за все это время:

— Мы хотим, чтобы вы помнили, к чему привел ваш отказ помочь нам.

Сергей развернулся и посмотрел на японца в упор.

— Я не имею никакого отношения к этому гнусному преступлению.

— Значит, нам придется иначе внушить вам, что отказываться от сотрудничества неблагоразумно.

«Он угрожает, — подумал Сергей. — Но я же ничего не сделал!» И все же зерно сомнения было посеяно. Если они похитили и убили Гормана, ничто не помешает им проделать то же самое и с ним. Несколько следующих дней Сергей не выходил из дома по вечерам и держался подальше от безлюдных улиц днем.

Как же наивно было с его стороны не подумать о том, что он для них ценнее живой, что они выберут гораздо более жестокий способ, чтобы заставить его сотрудничать!

В тот ужасный день, когда он пришел домой и увидел окровавленную мертвую Катю, разум его едва не помутился. Рассказать Наде правду Сергей был не в силах, и потому, сам не понимая, что говорит, принялся обвинять сестру в том, что она не защитила Катю, хотя в глубине души понимал, что Надя и не смогла бы спасти дочь.

Под гнетом душевных терзаний Сергей замкнулся в себе. Его все раздражали: кухарка Дуня, горничная Маша, даже тихая Вера. Его возмущало желание Нади чем-то скрасить горе, стремление продолжать заниматься поэзией и шитьем. Иногда его охватывало желание положить руку ей на плечо, обнять и поплакать вместе с ней. Но ему казалось, что это будет выглядеть как слабость. Он не мог пойти на это. Как ему недоставало Эсфири! И эта давняя тоска только усиливала его мучения.

Сергей стал присматриваться к Марине. Дочь Алексея постоянно его раздражала. В минуты, когда бороться с горем уже не было сил, он начинал думать, что лучше бы погибла Марина, а не Катя. Стыдясь подобных мыслей, он не рассчитывал на искреннюю, доверчивую детскую любовь, поэтому, когда Марина спустилась в подвал и он понял, что она тоже тоскует, его оборона была сломлена и не сдерживаемые более чувства полились из него рекой.

Каким же дураком он был! Разве девочка виновата, что ее отцом стал Алексей? И вот она пытается вызвать в нем любовь, ищет в нем опору, замену отца.

В последующие недели Сергей проводил все свободное время с Мариной. Он больше не искал утешения в игорных клубах.

Той весной и летом семья много времени провела дома, потому что Надя, чувствуя, что Сергею очень нужно их общество, решила не уезжать из Харбина на отдых. В июне они ездили на другой берег Сунгари, снимали там дачу и проводили на ней по нескольку дней. Но к концу июля река разлилась, сделав невозможным даже эти короткие путешествия.

К началу августа дачи погрузились под воду чуть ли не по самые крыши, и их владельцы вынуждены были искать убежища на холмах.

Сергей и Надя полагали, что наводнение их не коснется, поскольку жили они в расположенном на возвышении Новом Городе.

Поэтому то, что произошло в воскресенье 7 августа, стало для них неожиданностью.

Выглянув утром в окно, они увидели десятки китайцев, толпящихся на тротуарах. Прежде чем Надя и Сергей успели осознать смысл происходящего, в комнату вбежала Дуня.

— Барыня, барыня! Говорят, в Фудзядане обрушилась подпорная стенка и весь китайский квартал затопило!

Сергей положил руку Наде на плечо.

— Пожалуй, в больницу я сегодня не прорвусь. Займусь лучше своими пациентами. Нам лучше не отходить от дома далеко.

Зазвонил телефон, и Сергей снял трубку. Надя нахмурилась, увидев, как напряглось его лицо.

— Да, капитан Ямада, — спокойно произнес он. — Понимаю… Приготовьте вакцину, я буду… Да, конечно… Я попрошу сестру помочь мне.

Он медленно опустил трубку и посмотрел на Надю.

— Звонили из японской полиции. Они боятся, что начнется эпидемия холеры. Как видно, город заполонили китайцы из Фудзядана. Мне нужна твоя помощь — весь медицинский персонал уже занят. Вели Дуне быть дома с Мариной. Позвони Вере, пусть тоже придет. — Сергей на минуту замолчал. — И захвати свою дубинку… На всякий случай. Бедняки из Фудзядана потеряли все, что у них было, и власти опасаются, как бы не пошла волна грабежей и похищений.

У Нади это грозное оружие, которое брат вручил ей несколько лет назад, вызывало страх. Достаточно было взмахнуть рукой — и из его короткой рукоятки под воздействием тайной пружины вылетал массивный стальной стержень, на конце утяжеленный шариком. Удар этой штуки способен был проломить череп. Надя взяла с собой дубинку, потому что беспорядки были возможны не только в Фудзядане, но и в Нахаловке, одном из беднейших районов города.

Первый день прошел без особых событий. Получив от японских властей вакцину, Сергей останавливал людей на улицах и делал прививки, пока Надя выписывала справки об иммунизации.

На следующее утро они с изумлением увидели, что предприимчивые китайцы устроили на отвесных склонах Нового Города, возвышавшихся над затопленным Фудзяданом. На наспех сооруженных прилавках связки чеснока, сельдерей и сушеные грибы лежали бок о бок с хурмой, разрезанными желтыми арбузами и завезенными из южных провинций Китая помело. Над прилавками с больших крюков свисали куски коровьих туш. Под ними, распространяя восхитительный аромат, лежали горки тянь-бин — печеных лепешек из пресного теста на основе просяной муки.

«Какие же бессердечные люди эти торговцы», — думала Надя, глядя на разноцветное изобилие и на расположившихся тут же жалких нищих, спасающихся от наводнения. Это зрелище до того взволновало ее, что она чуть было не попала под огромную арбу. Скрипя тяжелыми толстыми колесами, телега, груженная желтыми соевыми пирогами и грудами воловьих и бараньих шкур, прокатилась совсем рядом с ней. Тащили ее четыре норовистых мула, запряженных парами. Животные нервно поворачивали уши в сторону шума, вращали налитыми кровью глазами и норовили лягнуть каждого, кто приближался к ним слишком близко. Пока Надя обходила повозку, китаец, который вел мулов, щелкнул в воздухе длинным кожаным хлыстом.

Поток фургонов с беженцами и рикш поднимался вверх по холму. Тысячи лишившихся крова людей уже сидели на улицах, прямо на тротуарах, под растянутыми между столбами соломенными матами и старыми мешками. Их овцы и свиньи свободно бегали по территории стихийно возникшего лагеря.

— Похоже, они больше заботятся о мешках с мукой, чем о своих семьях, — заметила Надя, глядя на плачущих раздетых детей, на которых никто не обращал внимания.

Сергей пожал плечами.

— Для них это спасение. Знаешь, они продают своих дочерей за мешок муки.

Когда они дошли до Нахаловки, их взору предстала совсем другая картина: русские молодые люди сидели на крышах домов и удили рыбу в мутной воде. Некоторые дома, у которых размыло фундамент, рухнули, но молодежь это, похоже, вовсе не смущало. Родители их плавали по затопленным улицам в самодельных лодках, сооруженных из пустых бочек, или стояли на плотах из двух сколоченных вместе дверей. Давая указания жильцам выкладывать дезинфицирующие коврики перед каждой незатопленной дверью, Надя с Сергеем обходили дома, пока прибывающие воды Сунгари не заставили их подняться выше.

Брат и сестра работали допоздна. Когда стемнело, вода добралась до электростанции. Пристань и Нахаловка погрузились в темноту. Домой пошли, освещая дорогу факелами. Последние пару часов их сопровождал капитан Ямада с вооруженной охраной, и Надя, благодарная за защиту, никак не могла понять, почему Сергей насупился.

— Нам сообщили, что в верховьях реки затопило большой лагерь хунхузов, — заявил капитан Ямада, присоединившись к ним. — Теперь, когда в городе нет электричества, мы хотим предотвратить мародерство.

— Сережа, — улучив минуту, шепнула Надя брату, — не стоит показывать этим японцам свое неудовольствие. — Увидев, что Сергей со всей силы сжал кулаки, так, что задрожали руки, она поспешно переменила тему.

Надя уже с трудом переставляла ноги — в поисках свободного извозчика они подходили к Новому Городу. Когда таковой сыскался, Ямада попрощался и сел в свои дрожки. Надя расслабилась и закрыла глаза, предвкушая спокойную поездку на свежем воздухе.

Но вдруг, прежде чем экипаж успел тронуться, грубая рука сзади зажала ей рот. Надя инстинктивно рванула головой в сторону и закричала. В тот же миг их окружили темные фигуры, чьи-то руки сгребли сумку с медикаментами, которая лежала у нее на коленях. Ее Надя удерживать не стала, но схватилась за свою сумочку, в которой лежала дубинка. Кое-как просунув руку внутрь, она крепко сжала стальной цилиндр и положила указательный палец на кнопку, освобождающую пружину. В этот миг сзади вспыхнул факел, и на глазах оцепеневшей от страха Нади капитан Ямада со своими охранниками хладнокровно застрелили троих из нападавших китайцев. Четвертый бандит сзади напрыгнул на Сергея, обхватил его за шею и потащил из дрожек.

Недолго думая, Надя размахнулась и со всей силы ударила бандита дубинкой по голове. Жуткий хруст разбитой кости и последовавший за ним глухой звук, который издало упавшее тело нападавшего, вызвали у нее мгновенный приступ тошноты.

— Превосходно, госпожа Разумова!

Дрожа всем телом, Надя повернулась на голос. Капитан Ямада смотрел на нее с восхищением, в его глазах-щелках отражалось беспокойное пламя факела.

— Вы отважный человек! — Последовал шумный вдох и многочисленные поклоны.

Надя, собрав остатки мужества, кивнула в ответ. Сергей спрыгнул с дрожек и натянуто поклонился Ямаде.

— Вы спасли нам жизнь, господин капитан. Могу я помочь с этим? — Он кивнул на тела, лежащие на земле.

Надя не услышала ответа Ямады. Ни жива ни мертва, она еле дождалась того момента, когда Сергей сел в дрожки и велел испуганному извозчику трогать. Когда экипаж покатился, она прошептала:

— Я… Я убила этого человека?

— Не думаю. В тюрьме выздоровеет. Но если и убила, то лишь помогла полиции — одним преступником станет меньше.

Надя с трудом уняла дрожь.

— Сережа, — сказала она, — я заметила, как ты косился на этого офицера. Что случилось?

Было темно, поэтому лица брата она не видела. Ответ последовал нескоро, и голос Сергея звучал напряженно.

— Он не всегда был таким любезным.

Надя не стала допытываться. Не имело смысла касаться того, о чем Сергей не хотел говорить, он все равно ничего не открыл бы.

Фудзядан и Нахаловка оставались под водой до октября. Когда вода наконец сошла, Сергей рассказал Наде, что улицы в центре города стали белыми от извести, которой засыпали мостовые, чтобы предотвратить эпидемию холеры. Выглядел он изнуренным и осунувшимся. И лишь Марина могла вызвать у него улыбку.

Надя, все еще не оправившаяся после нападения бандитов, не хотела выезжать в город. В течение многих недель после того случая она не отходила от дома далеко и наведывалась только в те магазины, которые находились в Новом Городе. Предательство повсюду, думала она. Сначала японцы убили ее дочь, а теперь китайские бандиты напали на них с Сергеем. Люди подчинялись той власти, которая была им выгодна, и выживали только те, кто постоянно был настороже.

Огромные участки возделанных полей были затоплены, урожай погиб, и тысячи людей остались без крова. Первый снег в начале ноября скрыл грязь и разорение под белым искрящимся ковром. Но раны под ним гноились, недовольство тлело.

Веками приучаемые к терпению русские и китайцы ждали.

Глава 25

Между 1932 и 1940 годами японские оккупационные силы оставались в Маньчжурии. Внешне пульс жизни ничуть не изменился, даже несмотря на беспорядочные аресты, зверства японцев и различные провокации, слухи о которых доходили и до Нади. Любое недовольство беспощадно искоренялось, но в школах, на заводах и в судах дела шли своим обычным чередом.

Русские старались по возможности избегать каких-либо сношений с японцами и продолжали жить, притворяясь, что их свободе ничего не угрожает. «Да, происходят вымогательства, изнасилования или даже убийства, но что мы можем изменить?» — размышляли они. Газеты писали о растущем уровне преступности, старательно перечисляя имена пойманных бандитов, в основном из русских и хунхузов, и улики, которые привели к их поимке. Люди заставляли себя верить рапортам марионеточной полиции, но даже те, кто догадывался, что это не более чем искусно сооруженная ширма, скрывающая действительность, ничего не могли поделать. Военные власти под страхом закрытия запретили русским газетам упоминать японцев в связи с какими бы то ни было преступлениями. Запрет был неофициальным, но все, кому была дорога жизнь, знали, о чем можно говорить, а о чем лучше молчать.

Похищение аптекаря Гормана так и осталось нераскрытым. Его жена заплатила требуемый выкуп, но он так и не вернулся домой. Горман попросту исчез, и больше Надя о нем не слышала, чувствуя, что Сергею больно говорить о своем несчастном друге. Спустя год мировой резонанс получило похищение и последовавшее убийство двадцатитрехлетнего Симона Каспе, потому что этот молодой человек был гражданином Франции и сыном владельца лучшего в Харбине отеля «Модерн». Под давлением французского консула японские власти заверили общественность, что предпримут все шаги к освобождению юного Каспе. В конце концов его труп был найден и передан отцу, который так и не собрал требуемый похитителями выкуп.

Нет, лучше всего было оставаться в стороне и не вмешиваться. К тому же нельзя было доверять даже друзьям, потому что хамелеоны встречались и среди казалось бы близких людей. Подпольные группировки действовали в самых неожиданных местах, и невозможно было предугадать, на чьей они стороне: монархистов, большевиков или же фашистов. Были и такие, кто с радостью донес бы японцам на любого только ради того, чтобы заручиться поддержкой нацистов. Немцев и городе было не много, но они являлись союзниками японцев, п потому их следовало бояться и избегать.

— Вся эта разобщенность между русскими меня очень огорчает, — однажды заметила Надя, когда они с братом, отправив Марину спать, сели отдохнуть в гостиной. — Из-за этого мы и потеряли свою страну. Хотя, с другой стороны, если Гитлер решит захватить Россию, может быть, народ сплотится против общего врага.

Сергей взглянул на нее, задумчиво сдвинув брови.

— Однако кое-кто полагает, что люди в России назовут Гитлера освободителем.

— Все зависит от того, насколько Гитлер проницателен. Знает ли он степень нашей привязанности к отчизне?

Сергей молча пожал плечами.

— Мне кажется, — продолжила Надя, — если Гитлер осмелится попрать русскую землю, россияне объединятся вокруг Сталина.

— От нас все равно ничего не зависит, — сказал Сергей. — И ты лучше будь поосторожнее, Надя. Думай, кому о своих взглядах рассказываешь. Японцы крепко держатся за Гитлера, и нам лучше вообще ни с кем не обсуждать государственные дела. Однажды мы ввязались в политику, и ты знаешь, к чему это привело. Больше я не хочу в этом участвовать.

Тяжелая тишина повисла между ними — знакомое, тягучее ощущение напряженности. Надя внимательно посмотрела на брата. С годами он приобрел сутулость, и голова его будто ушла в плечи. Бедный Сережа! Все эти двадцать лет, которые они прожили в Харбине, Сергей не прекращал писать письма в разные инстанции с просьбой посодействовать в поисках Эсфири, хотя каждый раз получал один и тот же ответ. Надя подозревала, что это стало такой же неотъемлемой частью его жизни, как еда и сон. Сама же она давно уютно сосуществовала со своей любовью к Алексею. Боль отступила, но приятные воспоминания остались. И в этом ее мать была права. Добрые воспоминания поддерживали в ней жизнь и рождали душевный покой.

Молчание нарушил Сергей.

— Хорошо, что ты в своей поэзии не касаешься политики. Надеюсь, Марина не ввяжется в какую-нибудь местную политическую партию.

Надя не уставала повторять Марине, которой уже исполнилось восемнадцать, чтобы та держалась подальше от многочисленных молодежных политических групп, «нигилистов двадцатого века», как она их называла, хотя многие из них не шли дальше горячих споров в каком-нибудь холодном подвале.

Но волнение ее было напрасным, ибо Марина не испытывала влечения к этим самопровозглашенным знатокам политики и единственными массовыми встречами, на которых она иногда присутствовала, являлись литературные вечера матери, где самыми дерзкими речами отличалось выступление какого-нибудь вдохновленного юного дарования, оплакивающего утрату родины.

На этих встречах ее часто сопровождал Михаил, которого Марина за его непослушную копну волос любовно называла «мой преданный косматый сенбернар». С момента их знакомства во дворе восемь лет назад Михаил превратился в самого близкого товарища Марины, в ее «широкоплечего друга». Она не считала его кавалером, но во многом стала полагаться на его помощь, особенно после того, как Вера вышла замуж за молодого русского инженера и покинула их дом.

Марина к этому времени превратилась в тонкую, грациозную красавицу. Волосы у нее были черными и совершенно прямыми, к тому же толстыми и жесткими — «конский хвост», как однажды охарактеризовала их Надя. Марина делала пробор посередине и укладывала две роскошных косы на уши, оборачивая их затем вокруг макушки. Строгая прическа подчеркивала овальную симметрию ее лица, а едва заметный намек на неодинаковый разрез глаз придавал изюминку ее почти идеальным чертам.

Как и все девушки ее возраста, Марина предавалась мечтам о любви, но пока ее главной задачей было отвадить назойливых поклонников, которые названивали ей в дверь. Она любила танцевать, и ее с радостью приглашали на всевозможные вечеринки. Партнером ее чаще всего становился Михаил.

Надю несколько тревожило то, что ее дочь не обращает внимания на молодых людей, пытающихся за ней ухаживать.

— Марина, ты должна позволить одному из них войти в твою жизнь. Иначе ты не будешь знать, как вести себя, когда появится тот, кто тронет твое сердце.

— Мы с Михаилом часто встречаемся. Мы можем часами разговаривать, гулять или танцевать.

— Это не то. Ведь он для тебя всего лишь друг, верно? Остальных же молодых людей ты избегаешь. Почему?

Но в ответ на подобные вопросы Марина лишь пожимала плечами. Все свои юные годы она пыталась подавить темные воспоминания о том, что произошло с Катей, и о поклонниках начала думать совсем недавно.

Единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила, был ее дядя. За годы взросления она поняла, что Сергей изо всех сил старается искупить свою вину перед ней. Вину за былое пренебрежение. Он делал ей подарки, читал для нее вслух, поощрял ее интерес к литературе и языкам.

В июне 1940 года, вскоре после своего девятнадцатого дня рождения, Марина окончила среднюю школу Христианского Союза молодежи с золотой медалью, и в тот же вечер объявила о своем желании получить высшее образование. Под влиянием дяди она решила стать медсестрой, но сначала хотела усовершенствовать знание иностранных языков. Французским она владела свободно, а вот английский у нее хромал. Марина хотела продолжать учиться в ХСМ. В то время как большинство девочек из ее класса искали работу или мечтали удачно выйти замуж, она думала об образовании.

Марина уже научилась понимать, что даже самые незначительные мелочи в жизни порой имеют решающее значение, поэтому заметила в разговоре с матерью и дядей, что институт гуманитарных наук ХСМ расположен очень удобно, всего в паре кварталов от их дома, так что ей не пришлось бы долго добираться на занятия.

Надя рассмеялась.

— Да знаю я это, Марина. Но я бы хотела, чтобы ты поступила в этот институт, даже если бы он находился в центре города. А пока наслаждайся летом — боюсь, что осенью тебя ждет напряженная учеба. Жаль, конечно, что поездку приходится откладывать на август, но я решила, что отдыхать мы будем в Чжаланьтуне, а там свободные места будут только в августе. — Надя хихикнула. — Представь себе, это место так популярно, что железнодорожная компания направила туда несколько спальных вагонов, которые теперь используются как передвижные гостиницы!

Марина не возражала. Она проводила многие часы, гуляя по городским садам со своей давней подругой Зоей или же до бесконечности споря с Михаилом о Достоевском.

Как-то раз по дороге домой, прогуливаясь по Большому проспекту, она вдруг поймала себя на том, что присматривается к домам, которые давно перестала замечать, потому что видела их уже миллион раз. Марина внутренне посмеивалась, когда смотрела на серые каменные здания, на огороженные сады с редкими деревьями, сухой землей и кустами бирючины. У каждого дома имелся свой особый забор, по которому можно было судить о достатке его хозяина. Массивные заборы с пилонами и арками соседствовали с высокими штакетниками, встречались и простые выбеленные ограды. «И почему русские так любят ставить заборы?» — думала Марина. Быть может, в стране, где земле нет края, указывать границы своего клочка просто необходимо?

Неожиданно она вспомнила, что мать просила купить ее любимых рулетиков с маком и зайти в аптеку за лекарством от давления для дяди Сережи. Пришлось возвращаться на Новоторговую улицу к булочной Зазунова. Оттуда было рукой подать до аптеки на углу у магазина Чурина. После этого можно будет пойти домой не по прямой, а в обход, по Садовой улице, где было не так шумно. К тому же в двух кварталах от нее был расположен парк — ведь наслаждаться древесной прохладой куда приятнее, чем вдыхать пыль на Большом.

Мать часто просила ее не ходить одной по пустынным улицам, но Марина считала, что ее страхи все еще подогревала трагическая гибель Кати.

Улицы были полны народу. Суетливые прохожие с сумками торопились домой, подростки прогуливались, взявшись за руки, вездесущие японские солдаты протискивались сквозь толпу, исчезали и снова появлялись в самых неожиданных местах.

Когда Марина вошла в булочную Зазунова, в нос ей ударил такой аппетитный запах, что у нее закружилась голова и в желудке заныло от желания вкусить сладость слоеного пирожного «Наполеон». Она купила три штуки: для себя, мамы и дяди Сережи. А также набрала рулетиков с маком. Передавая продавщице деньги, девушка не удержалась и бросила плотоядный взгляд на подносы, где в изобилии были разложены ромовые бабы, шоколадно-вафельные торты «Микадо», открытые пирожки с абрикосовым вареньем, вафельные стаканчики со взбитыми сливками и прожаренные косички из теста, называемые «хворост», посыпанные сахарной пудрой, хрустящие и тающие во рту. И еще там были медовые пряники с мятным вкусом. Как же она их любит! И зачем только Марина посмотрела на это сладкое искушение! Деньги оставались, но еще нужно было купить лекарство.

Вздохнув, девушка забрала сдачу и начала складывать ее в кошелек, как вдруг из-за спины мужской голос произнес по-русски, но с ужасным акцентом:

— Барышня, какое пирожное рекомендофать?

От неожиданности Марина чуть не подпрыгнула на месте. Стремительно развернувшись, она увидела прямо перед собой высокого светловолосого мужчину, который смотрел на нее в упор серьезными голубыми глазами. Вид у этого великана был властный, по крайней мере так показалось Марине, которая уставилась на незнакомца, обратившегося к ней с явным немецким выговором.

«Немец. Союзник японцев, — пронеслось у нее в голове. — Нацист!» Раньше она никогда не встречала немцев и теперь развернулась к продавщице, но та уже раскладывала поддоны со свежим хлебом на полки у стены.

— Итак, что рекомендофать? — повторил мужчина. Марина нерешительно указала на поднос с пирожными и шоколадными тортами.

— Как это назыфается? — поинтересовался блондин.

— Это «Наполеон», а вот это «Микадо».

— «Микадо»? — переспросил немец, почему-то удивившись.

— «Микадо», — подтвердила Марина. Взяв с прилавка пакет с покупками, она направилась к выходу. Однако незнакомец проворно преградил ей путь.

— Фы любить «Микадо»?

— Да, очень, — призналась Марина.

— Фы помогать мне — я фас угощать. — Мужчина широким жестом указал на поднос со сладостями.

Марина покачала головой.

— Не нужно, спасибо.

— Почему?

В голосе мужчины послышалось подозрение, даже некоторая тревога. Марина выпалила первое, что пришло на ум:

— Мне вредно есть шоколад.

Потом, осторожно обойдя гиганта стороной, она выбежала на улицу и направилась к аптеке. Коленки у нее дрожали, но, несмотря на это, она летела как на крыльях.

Марина была довольна тем, как повела себя в непривычной ситуации. Меньше всего на свете ей хотелось знакомиться с немцами. Нацист он или не нацист, но немцы — союзники японцев, и поэтому она их боялась. Однако и грубить ему тоже было нельзя — мало ли чем это могло обернуться! Нет, она все сделала правильно. Ответила вежливо, но формально. Дала понять, что не разговаривает с незнакомыми людьми. Если бы он был русским, она поступила бы точно так же. Мысль о том, почему он спросил совета у нее, а не у продавщицы, пришла ей в голову намного позже.

Перейдя через Большой проспект, Марина зашла в аптеку и протянула рецепт толстому седому фармацевту.

— Вижу, давление вашего дяди все не нормализуется, — покачал он головой и вздохнул. Потом присмотрелся к Марине. — А вы себя хорошо чувствуете? Что-то вы сегодня бледны.

Марина изобразила жизнерадостную улыбку.

— Со мной все хорошо, спасибо. — Она поняла, что ответ ее прозвучал неубедительно, но в эти дни в общественных местах откровенничать о своем страхе перед японцами или их союзниками-немцами было небезопасно.

Охватившее весь город предвзятое отношение к японским оккупационным силам было основано на злодеяниях нескольких отдельных личностей, и Марина в этом смысле не была исключением. Встреча с немцем не шла у нее из головы. В конце концов, он не сделал ничего предосудительного — мало ли какие у них там в Германии традиции! Может быть, у них принято вежливо общаться в магазинах, а она, к своему стыду, приняла это за дерзость. Наверняка не все немцы являются нацистами и не все сотрудничают с японцами.

Выйдя из аптеки, Марина сразу свернула на Ажихейскую улицу и направилась в сторону Садовой. Городской шум разом смолк, чему она была рада, потому что любила уединение.

«Не годится молоденькой барышне так много времени проводить одной, — как-то сказала ей мать. — В мире и так одиноко». Но можно ли приравнивать одиночество к уединению? Она так не думала. Оставаясь одна, Марина никогда не чувствовала себя одиноко. Она любила эти короткие прогулки домой, когда появлялась возможность погрузиться в раздумья и можно было не бояться, что тебя кто-нибудь отвлечет.

На тихой, умиротворенной Садовой звуки города казались далекими и сливались в мерный, успокаивающий гул: затихающее «но!..» извозчика, скрип трамвайных тормозов, приглушенный расстоянием, неожиданный шелест ветра в дубовых листьях, и поверх всего этого — сладостный, пьянящий аромат парковых клумб. Какая же она глупая, что раньше не додумалась ходить домой обходным путем!

Проходя мимо деревянных заборов, она стала, как когда-то в детстве, угадывать, что за семьи живут в этих домах. Богаты ли они? Дружны ли? Счастливы ли? Какая в этих комнатах мебель, чем они украшены? Фамильная ли это собственность русских беженцев или недавнее приобретение нуворишей?

Размечтавшись, Марина уже была на полпути к углу Цицикарской, где собиралась свернуть налево и выйти снова на Большой проспект, как вдруг неожиданно для себя услышала эхо шагов. Тишина на улице была до того ей непривычна, что громкий отзвук собственных шагов по гранитным плитам тротуара порядком удивил ее. Эхо усиливало ее шаги, тяжеловатые и уверенные.

Широкая улица перед ней была пустынна, если не считать сорок, деловито прыгающих по земле. Когда Марина приблизилась, они захлопали черно-белыми крыльями, загалдели и взлетели на деревья. Там они расселись на ветках и стали наблюдать за ней из своего укрытия.

Тишина была нарушена, а вместе с ней сбилось и эхо шагов Марины. Хотя она, глядя на птиц, замедлила шаги, эхо продолжало звучать в прежнем ритме. Цокот металлических подковок на каблуках. Цок-цок. Ровный, размеренный звук, совершенно не совпадающий с ее походкой, которая стала медленнее и легче. Может быть, какой-нибудь студент возвращается домой? В каком из этих милых домиков он живет? Она с трудом удержалась, чтобы не оглянуться и не посмотреть, кто идет за ней. Проявлять таким образом свое любопытство бестактно. Твердо решив не оборачиваться, Марина дошла до Цицикарской улицы и направилась к Большому проспекту. Шаги позади будто отстали, и ее снова окружила тишина.

По левую руку от Марины находилось бывшее здание гимназии Оксаковской, которая два года назад переехала на Таможенную, а по правую располагалось старое кладбище, огороженное метровой каменной стеной с изящной резьбой. Марине захотелось пройти через старое кладбище — это был зов ее русской души. Ей кладбище не казалось мрачным, унылым местом. Напротив, оно было наполнено величественным покоем, а в надгробных изваяниях и эпитафиях соединялись воедино поэзия и искусство. Это был, скорее, не приют усопших, а парк памяти, где цвели сирень и жасмин и где можно было на время обрести отдохновение от превратностей повседневной жизни. Но не сегодня. Она и так уже потратила слишком много времени — мать будет недовольна.

Марина приблизилась к каменной стене, окружавшей бывшую гимназию для девочек. Между массивными дорическими колоннами виднелся внутренний двор. Там было пусто и тихо. Однако, как только она протянула руку к воротам, три японских солдата вышли из-за колонны прямо на нее. «Эти подонки, — однажды раздраженно бросила ее мать, когда натолкнулась на одного из японских солдат на улице, — имеют обыкновение будто вырастать из-под земли, когда ты меньше всего этого ждешь».

Марина ступила с тротуара на дорогу, чтобы не врезаться в них, но один из солдат схватил ее за руку.

— Не торопись. Пойдешь с нами. Мы хотим спросить у тебя кое-что.

Произнесено это было грубо, русские слова японец выговаривал с трудом, но угрозу в его голосе невозможно было не заметить. Они обступили ее, отрезая путь к отступлению. Один солдат потянул ее за руку во двор, другой подтолкнул в спину.

Марина дернулась, пытаясь высвободиться. В голове лихорадочно понеслись обрывочные мысли: «Господи, мама была права… Она предупреждала… Нет, все это не по-настоящему… До Большого проспекта всего полквартала!» Она обернулась, надеясь, что ее увидит какой-нибудь прохожий или извозчик. Вспомнив, как мать учила ее защищаться, она ударила коленом в пах ближайшего солдата, но промахнулась. Колено скользнуло по бедру. Тот выкрутил ей руку, и Марина закричала.

Щеку обожгло ударом. Он был таким сильным, что голова ее отдернулась в сторону. Девушка попыталась закричать, но грубая рука накрыла ей рот, оборвав звук голоса. Она била ногами и вырывалась, понимая, что ее единственный шанс на спасение — как можно дольше сопротивляться, не давая завести себя во двор гимназии. Нужно было оставаться на тротуаре. Наверняка кто-нибудь будет проходить и заметит борьбу. Но помощь пришла с другой стороны.

— Чотто мате!

Властный резкий голос сотворил чудо. Солдаты тотчас отпустили Марину и вытянулись по стойке смирно, устремив глаза на кого-то за ее спиной.

— Дошита?

— Нандемоаримасен. Шоруи, о ширабэтэ ирудакедесу.

— Хеиша э каэрэ! Орэ га яру!

Солдаты развернулись и строевым шагом пошли в сторону Большого проспекта.

Марина повернулась к своему спасителю и… оказалась лицом к лицу со светловолосым немцем, с которым повстречалась в булочной Зазунова. Он наклонился и поднял ее разбросанные пакеты. Распрямившись, взял ее под локоть.

— Спасибо, — прошептала она, пытаясь сдержать слезы, которые готовы были вот-вот политься из глаз, и не показать, до чего она ему рада.

Он коротко поклонился.

— Не нужно ненафидеть фсех японцев из-за этих трех. Они сказать, что проферять фаш документы. Я сказать, что сам проферять. — Он кивнул подбородком в сторону удаляющихся солдат. — Три мерзаффца. Они будут наказаны. Фи должны понимать.

— Да, да, я понимаю, — пробормотала Марина, пытаясь сообразить, почему немец говорил по-японски и почему солдаты его послушались. Ей захотелось как можно быстрее уйти отсюда.

— Фи должны понимать, — настойчиво повторил мужчина, — я друг Японии. Такое случаться не часто.

Марина пошла в сторону дома, и на этот раз она была совсем не против того, чтобы этот человек последовал за ней. Каблуки его ботинок цокали по дороге с металлическим звуком. Этот звук она уже слышала. Марина украдкой покосилась на немца: худое лицо, благородный профиль. Дорогой он не пытался заговорить с ней и даже не смотрел на нее, но, когда подошли к калитке ее дома, мужчина остановился и с серьезным видом отпустил вежливый поклон.

— Меня зофут Рольф Файмер. Я состоять при немецком консульстфе в Харбин.

— А я Марина Разумова, — услышала она свой голос.

Его голубые глаза потеплели, но огонек в них горел недолго, и через какой-то миг он снова стал серьезен.

— Фи можете меня учить русский язык? — отрывисто произнес он.

— Нет, я не учитель. Я студентка.

Очередная глупость! Зачем рассказывать о себе, если тебя не спрашивают? Что это на нее нашло?

Тут Ваймер впервые улыбнулся.

— Фи подумать, пожалуйста. Я хотеть изучить русский получше. Скоро я спросить еще раз. Фозможно, фи подумать и ответить «да».

Он снова поклонился, после чего быстро развернулся и зашагал прочь.

Марина растерянно проводила его взглядом. Если он вернется и повторит свою просьбу… Она не знает, что ответить.

Глава 26

Марина рассказала матери о встрече с японскими солдатами и Рольфом Ваймером. Надя потянула было к дочери руки, но, передумав, накрыла рот ладонью и покачала головой.

— Слава Богу, что этот немец помог тебе! Если бы… — Она всхлипнула и заключила дочь в объятия. — О, Марина, доченька, будь осторожна… Будь осторожна, умоляю!

— Не волнуйся, мама, теперь уж буду. А на просьбу господина Ваймера я не согласилась.

— Ну, если он все же придет, нужно будет принять его как полагается. Он ведь спас тебя.

Прошло несколько дней, и однажды вечером, когда Марина уже легла, в дверь позвонили. Она посмотрела на стоявший на тумбочке будильник. Стрелки показывали девять. Дяди Сережи дома не было, он ушел играть в маджонг, прислуга тоже уже разошлась. Набросив махровый халат, она выглянула в коридор. Мать, в персиковом капоте, уже открыла дверь и разговаривала с Рольфом Ваймером. Марина спряталась за дверь своей комнаты и прислушалась.

— Я пришель брать урок русский язык у фройляйн Разумофа, — с трудом выговорил он.

Мать ответила негромко, и Марине пришлось напрячь слух.

— …очень поздно. Извините.

— Но у меня есть только это фремя, — возразил Ваймер, делая ударение на каждом слове.

— А для нас это время неудобно. Зайдите как-нибудь днем.

Ответа немца Марина не расслышала, но в следующий миг дверь закрылась, и мать вернулась в свою комнату.

Утром она обратилась к Марине:

— Нужно быть поосторожнее с этими немцами. Нельзя показывать им свой страх, но заводить с ними дружбу тоже не стоит. Я против того, чтобы ты давала ему эти уроки, но дядя Сережа считает, что опасно настраивать его против нас. Будем надеяться, что он не вернется.

Но Рольф Ваймер вернулся, и Марина неохотно согласилась с ним заниматься. Сначала он приходил по утрам. Учеником он был старательным и учился так прилежно, что в скором времени уже мог изъясняться длинными сложными предложениями. Потом он начал рассказывать Марине о себе, о своей стране, показывал открытки с фотографиями Цугшпитце, самого высокого пика Германии, и Гейдельберга, города, в котором находится старейший в стране университет, где Ваймер учился на факультете политических наук. Вскоре изначально рассчитанные на час уроки длились уже не меньше двух часов.

Однажды утром он не пришел, и Марину, которой уже начали нравиться эти занятия, охватило смутное беспокойство. Явился Ваймер вечером, с букетом хризантем и гвоздик, и без объяснений предложил ей провести урок в парке. Чувствуя молчаливое недовольство дяди Сережи и матери, сгорая от стыда и в то же время пытаясь унять неожиданно проснувшийся дух бунтарства, Марина согласилась, и с тех пор это превратилось в ежевечерний ритуал. Они гуляли по парковым дорожкам между липами и кленами, в свете луны любовались клумбами. Описывая красоту своей страны, Рольф почти никогда не улыбался, как будто улыбка могла породить между ними некую близость, к которой ни он, ни она еще не были готовы. Когда Марина просила его для тренировки рассказать что-нибудь по-русски, он рассказывал, спотыкаясь на словах и подолгу вспоминая нужные выражения.

Однажды Ваймер принялся рассказывать о своей юности. Сейчас ему было тридцать. В семье он был младшим из пятерых детей и при этом единственным сыном генерала армии, потомка древнего рода. Все его предки были воинами. Когда Рольфу исполнилось двадцать, умерла его мать. Четыре сестры вышли замуж и разъехались по разным уголкам Германии. Отец, не одобрявший политики правительства, рано ушел в отставку.

Когда Рольф добрался в своей истории до студенческих лет, они уже подошли к дому девушки. Неловкое молчание нарушила Марина.

— Очень хорошо, господин Ваймер, — произнесла она, осторожно подбирая слова. — Вы явно делаете успехи. Я уловила всего две ошибки, и то незначительные.

Красивый немец посмотрел на нее долгим ищущим взглядом.

— Меня зовут Рольф.

Она не ответила, и он повторил:

— Пожалуйста, зовите меня Рольф.

Марина смутилась, но кивнула. Потом едва слышно произнесла: «Спокойной ночи» — и ретировалась в дом.

В своей комнате девушка стала торопливо раздеваться. Но когда вынула из волос заколки и тяжелые косы упали ей на спину, остановилась и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Какая уродливая, немодная прическа! Как же она раньше этого не замечала? Нужно срочно что-то менять. Можно отрезать косы или сделать перманент. С локонами по бокам лица она будет выглядеть куда интереснее и современнее. Марина завела вперед несколько темных прядей, вспушила их и поднесла к ушам. Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Свежая, красивая незнакомая девушка.

Выключив свет, Марина еще долго лежала, не смыкая глаз и думая о Рольфе. Неожиданно он перестал быть безликим служащим консульства и превратился в живого человека со своими чувствами, убеждениями, семейными узами. Это был человек культурный, гордый, с богатым наследием. Но что он думает о политике своей страны? Одобряет ли ее агрессию? Нужно будет разузнать.

При следующей же встрече Марина задала ему этот вопрос. Прежде чем ответить, Рольф долго молчал. Тонкая травинка у него в пальцах поломалась, и он отбросил ее в сторону.

— Правительства приходят и уходят, а народ остается, — наконец произнес он, не глядя на девушку. — Я слишком сильно люблю свою страну, чтобы идти против нее. В своей работе я стараюсь избегать жестких мер.

Рольф говорил быстро, и Марина вдруг подумала, что он чересчур уж бойко изъясняется по-русски для человека, который совсем недавно и двух слов связать не мог. Она остановилась и прикоснулась к его руке.

— У вас поразительный запас русских слов! Откуда?

Впервые за все время их знакомства Рольф смутился. Он на какое-то время замолчал, словно не зная, что ответить, а потом развел руками и обезоруживающе улыбнулся.

— Ну вот я и попался. Что ж, хорошо. Признаюсь: я угодил в собственную ловушку, когда начал рассказывать вам о том, что так близко моему сердцу.

Теперь уже его русская речь зазвучала и вовсе плавно, без всякого акцента.

— Меня воспитала русская гувернантка. Она научила меня читать и писать, и благодаря ей я с детства одинаково хорошо владею двумя языками.

Он продолжал улыбаться, и эта улыбка волновала Марину гораздо больше, чем осознание всей глубины обмана, в который ее втянули.

— Тогда зачем это все? — робко спросила она и тут же почувствовала себя глупо: к чему спрашивать о том, что и так понятно.

— Я не придумал другого способа узнать вас получше, — ответил Рольф. — Видите ли, я заметил вас задолго до того, как обратился к вам в булочной.

Улыбка его растаяла, он сделал шаг к ней, взял ее за руки и медленно, но твердо придвинул к себе. Марина не сопротивлялась. Да и могла ли она? Все равно это рано или поздно случилось бы. Недели душевного томления привели ее к этой минуте, которой девушка так боялась и которой так жаждала. Оказавшись в объятиях Рольфа, она почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце. Он прижал ее к себе и долго не отпускал, не шевелясь, не прикасаясь к ее лицу.

Она тонула в его глазах, в этом темном, загадочном взгляде, который полностью подчинил ее себе. Его объятия сделались сильнее, а потом его губы прикоснулись к ее устам, оторвались и приникли снова. Их мягкое, нежное давление нарастало, пока губы Марины не перестали сопротивляться.

Она никогда и не думала, что это будет так: дыхание замерло, странное, сладкое течение волной прошло через ее тело и наполнило негой каждый уголок ее естества. Рольф. Незнакомец. Возлюбленный чужак.

Он отпустил ее.

— Марина, — промолвил Ваймер, сжимая ее руки. И замолчал. Потом стремительно шагнул к ближайшей клумбе и карманным ножом срезал несколько цветов. С серьезным видом он вернулся к Марине и протянул ей букет из пионов и роз. Марина посмотрела на них.

Все они были красного цвета.

— Как ты могла влюбиться в немца? Я же, кажется, предупреждала, Марина!

Надя сидела в своей комнате за кофейным столиком и буравила дочь взглядом.

— Он же подданный Германии, — продолжала негодовать она. — Подданный Гитлера! Ни один правитель в современном мире не преследовал евреев так, как этот Гитлер!

«Она говорит так из-за Эсфири», — подумала Марина. Из-за многострадальной жены дяди Сережи. Они превратили ее в святую, но ведь в словах матери не было никакой логики!

— Мама, — терпеливо сказала Марина, — нельзя винить целый народ за поступки одного человека.

— Всем немцам, которые живут в Харбине, нельзя доверять, потому что они сотрудничают с японцами, и мне этот Ваймер показался яростным националистом, который ни за что не женится на русской беженке.

От накатившихся слез у Марины закололо в глазах.

— Он не говорил, что любит меня, мама. Он просто подарил мне красные розы, вот и все.

Надя забарабанила пальцами по подлокотнику кресла.

— Это все равно что признаться в любви. Но… Если он сделает тебе предложение, ты готова оказаться в чужой среде, чужой культуре? Готова жить с людьми, чьих обычаев не знаешь, чьего языка не понимаешь? А что, если они не примут тебя?

Марина, припертая к стенке этими аргументами, стала огрызаться.

— Мама, ты вбила себе в голову невесть что! Ты говоришь о чужой культуре, но на самом деле тебя раздражает только то, что Рольф немец. По крайней мере я смогу дать своему ребенку паспорт и страну, которую он сможет назвать родной!

Надя покраснела и несколько секунд молча смотрела на дочь. Потом наклонилась вперед и взяла обе руки Марины.

— Девочка моя, — сдавленным голосом произнесла она, — я ведь хочу, чтобы тебе лучше было, пойми. Мне больше ничего не надо. Страна и паспорт ребенка не сделают тебя счастливой. Называй это материнским чутьем, но я не представляю тебя счастливой с Рольфом. Мы, женщины, всегда видим только хорошее, благородное в мужчинах, которых любим. Мы ставим их на пьедестал и страдаем, если они на нем не удерживаются. Не спеши принимать какие-то решения, будь осторожна!

Надя потянула Марину к себе и крепко обняла. Но материнские объятия почему-то начали душить девушку. Она высвободилась и подошла к двери.

— А где дядя Сережа? Пора обедать.

В августе Сергей настоял на том, чтобы Надя, как и планировали, повезла Марину в Чжаланьтунь. Обеспокоенный развивающимся романом между его племянницей и Рольфом, он надеялся, что отдых вдали от немца остудит страстную одержимость Марины и даст ей время обо всем подумать.

Расположенный на западной ветке железной дороги в долине реки Ял, Чжаланьтунь по праву считался одним из красивейших и модных курортов Маньчжурии. Обилие парков, спортивных площадок, открытая эстрада для симфонического оркестра и театральных постановок — все здесь нравилось Марине. Она любила этот городок, где провела не одно лето детства, и была бы рада этой поездке, если бы решетчатые беседки, разноцветные гирлянды, развешанные вдоль реки, и тихая романтическая музыка по вечерам не заставляли ее каждую минуту вспоминать о Рольфе. Вскоре Надя поняла, что разлука лишь усилила любовь ее дочери к привлекательному немцу.

Когда они вернулись в Харбин, природа уже дышала осенью. Летняя жара спала, и город начал готовиться к суровой зимней поре. Незадолго до начала первого учебного семестра Марина объявила, что Рольф сделал ей предложение и она согласилась. Надя восприняла эту весть сдержанно.

— Мое предостережение все еще в силе, Марина, и, кроме того, я не знаю, что на это скажут твои друзья в городе. — Она замолчала и многозначительно посмотрела на дочь. Свою мысль мать не закончила, но Марина поняла ее. Она собиралась выйти замуж за японского союзника, и все посчитают, что она делает это ради личной выгоды. Ну и пусть! Она будет выше этого. Если кто-то и начнет распускать слухи, то, конечно, из зависти.

Вопреки опасениям Нади, после объявления о помолвке, напечатанного в газете, друзья и знакомые стали звонить им с поздравлениями и добрыми пожеланиями. Мать больше всего боялась, что все отвернутся от Марины из-за того, что она выбрала в мужья немца, но случилось как раз наоборот.

— Это показывает только, до чего люди переменчивы в своих убеждениях, — высказала свои мысли Надя. — Сейчас немцы и японцы при власти, вот все и набиваются нам в друзья.

Марину же беспокоило отношение к Рольфу ее дяди. Сергей по большей части избегал Ваймера. Дядю своего она обожала, и ей было очень важно заручиться его одобрением. Но каждый раз, когда она начинала расхваливать Рольфа, перечисляя его достоинства, Сергей выходил из комнаты или менял тему. Марина не понимала, кто больше противился ее браку, мать или дядя Сережа, и ее мало-помалу начало возмущать невидимое, но постоянное влияние на жизнь их семьи Эсфири.

— Ты никак не можешь забыть Эсфирь, верно, мама? — как-то бросила она недовольным тоном незадолго до свадьбы. — Не вини всех немцев за травлю евреев. Ты разве забыла, что Эсфирь пострадала от рук наших, русских людей, а вовсе не немцев.

Ее аргумент не вызвал никаких возражений, и, кроме того, Марина почувствовала, что душевная рана матери слишком глубока и развивать эту тему бесполезно.

Вскоре после помолвки Рольф сказал Марине, что должен на несколько дней уехать по делам в Шанхай. Вернувшись, с Надей и Сергеем он был вежлив и сдержан, будто не замечал оказанного ему прохладного, хоть и любезного приема. Марине, как никогда, захотелось доказать своей семье, что она не ошиблась с выбором мужа.

Как-то за несколько дней до свадьбы она возвращалась домой от Зои, которая должна была стать свидетельницей. Размечтавшись о самом торжественном дне своей жизни, Марина не замечала ничего вокруг и даже не увидела мать, пока чуть не столкнулась с ней на улице.

— Что ты так улыбаешься? Шутку услышала? Расскажи мне, я тоже хочу посмеяться.

Марина взглянула на мать. В прекрасном бежевом платье, купленном у Чурина, Надя выглядела очень нарядно. Марина поинтересовалась, куда она идет.

— Я приглашена на чай к госпоже Волковой, — пояснила Надя и, увидев, как удивленно поднялись брови дочери, добавила: — Я решила прогуляться пешком. Кстати, она и тебя в приглашении упомянула. Не хочешь пойти со мной?

Всем в городе было известно, до чего Мария Волкова любит вмешиваться в чужие дела и сплетничать, ей даже дали прозвище — мадам Длинный Нос. Более неприятного времяпрепровождения, чем чай с госпожой Волковой, Марина и представить себе не могла, а потому ответила твердым отказом.

Надя усмехнулась и взяла дочь за руку.

— Ну тогда хотя бы проводи меня.

— Мамочка, отчего вдруг ты решила чаевничать с госпожой Волковой? Ты же никогда ее не любила.

— Невозможно всегда делать только то, что хочется, доченька. Господин Волков — пациент Сергея. Нехорошо обижать их отказом.

— Ну ладно, пройдусь с тобой до Английского теннисного клуба. Но отсюда до Центральной улицы добрых пять или шесть кварталов. Ты уверена, что дойдешь на каблуках? — Марина указала на Надины коричневые туфли змеиной кожи на высоких каблуках.

— Ты же знаешь, я никогда не покупаю неудобных вещей. Это швейцарские «Балли», они у меня самые комфортные.

— По-моему, ты говорила, что твоим ногам лучше всего подходят чешские «Бата», разве нет? — улыбнулась Марина, зная страсть матери к хорошей обуви.

Надя рассмеялась.

— Наблюдательная ты моя! Ты же не хуже меня знаешь, что «Балли» смотрятся намного элегантнее, чем «Бата». И что, если мне захотелось покрасоваться, я не имею на это права?

Когда вышли на оживленную Новоторговую, Марина взяла мать за руку. Шум здесь стоял оглушительный: отовсюду неслись гудки такси, а трамваи, делая крутой поворот на Гоголевскую, издавали пронзительный скрип.

— Марина, — неожиданно сказала Надя, — а Михаил часто играет в теннис в Английском клубе?

Та кивнула.

— Часто. Могу заглянуть, посмотреть, там ли он сейчас.

— Он очень хороший молодой человек. И профессию выбрал необычную для русского. Инженеров в Харбине хоть пруд пруди, а вот бухгалтеров раз, два и обчелся. Он правильно сделал, что устроился в американскую фирму. Разумное решение.

— Я никогда не отрицала, что он умен. Он не только с цифрами ладит, но и в литературе неплохо разбирается. Поэтому я так и люблю с ним разговаривать.

— Он славный молодой человек, Марина. У него прекрасное будущее, и, если ты этого не заметила, он по уши в тебя влюблен.

Марина остановилась и посмотрела на мать.

— Мама, ты все еще не можешь смириться с тем, что я выхожу за немца?

— Что ж, как говорится, не в бровь, а в глаз. Да, мне хотелось бы, чтобы это был Михаил, а не Рольф. Ты моя дочь, и я беспокоюсь о тебе. Вокруг тебя столько интересных молодых людей, но ты не дала шанса ни одному из них, даже Мише.

— Я люблю Рольфа, мама.

— Надеюсь, позже тебе не придется об этом пожалеть.

Марина ахнула.

— У меня свадьба через несколько дней, а ты мне такое говоришь?! К твоему сведению, я вполне могу сама о себе позаботиться. У нас будет брак на равных условиях. Поэтому я и хочу получить образование и стать медсестрой. Я не хочу, чтобы Рольф меня содержал.

— У тебя уже есть такие отношения с Михаилом, — спокойно заметила Надя. — И он оказался достаточно терпелив, чтобы сдерживать свою любовь и не давить на тебя. Почему ты не выбрала его?

— Я никогда не думала о нем в этом смысле, — уклончиво ответила Марина. — К тому же ты сама прекрасно знаешь, что должно быть и физическое влечение, а чтобы я с Михаилом… — Она сбилась, замолчала, а потом выпалила: — Мама, ради бога, давай прекратим этот разговор. Я люблю Рольфа. Сколько раз мне нужно это повторить, чтобы ты поверила? Я хочу, чтобы Миша оставался мне другом, близким другом, но не более.

Они пересекли большую площадь у собора и уже почти подошли к Английскому клубу, когда Надя вдруг охнула и оступилась.

Ухватив мать за руку, Марина засмеялась.

— Не такие уж удобные эти твои «Балли»!

Но улыбка ее растаяла, когда она увидела лицо матери. Оно сделалось пепельно-серым, немигающие глаза смотрели куда-то вдаль. Марина в ужасе обхватила Надю за талию.

— Мамочка, что случилось? Тебе плохо?

Надя продолжала куда-то смотреть, и Марина подняла голову. К ним, тяжело опираясь на трость, хромающей походкой приближался высокий мужчина в добротном коричневом костюме. Его тронутые сединой темные волосы были очень тщательно уложены, но внимание Марины привлекли его глаза. Они смотрели из-под красиво изогнутых бровей с уверенностью человека, привыкшего быть себе хозяином, человека, которого совершенно не смущал его физический недостаток.

Что-то в его чертах показалось ей смутно знакомым, однако Марина совершенно точно могла сказать, что раньше никогда не встречалась с ним. Кто он? Пока она думала, мужчина остановился и посмотрел на них. Брови его вздернулись от удивления, как бывает, когда встречаешь кого-нибудь знакомого в неожиданном месте. Но уже в следующую секунду лицо его приняло прежнее невозмутимое выражение. Сомнений быть не могло — мать знала этого человека, и он узнал ее. К этому времени Надя уже пришла в себя настолько, что схватила Марину за руку и потащила к Центральной улице прочь от странного мужчины.

— Мариночка, умоляю, пойдем со мной! Останься со мной!

Никогда еще Марина не видела мать в таком волнении. Кем был этот человек и почему он произвел на нее такое впечатление? Они чуть ли не бегом миновали два оставшихся до дома Волковых квартала, и у калитки Надя остановилась, чтобы отдышаться. Марина взяла мать за плечи.

— Мамочка, кто это был? Почему ты так расстроилась? Кто этот человек? — Поскольку Надя не ответила, Марина легонько встряхнула ее за плечи. — Отвечай!

Глаза Нади наполнились слезами. Она посмотрела на дочь и пробормотала:

— Марина, я не могу… Не сейчас… Мне нужно идти. О Боже, помоги мне! Не знаю, смогу ли я… Ступай домой. Но ничего не рассказывай дяде Сереже. Слышишь?

— Пошли домой вместе! Я позову Мишу. Позвонишь госпоже Волковой, скажешь, что не смогла прийти. Ты сейчас не в том виде, чтобы по гостям ходить.

— Нет! Ты не понимаешь… Я не могу вот так вернуться домой. Мне нужно прийти в себя — не хочу, чтобы Сергей увидел меня такой. Он начнет спрашивать, а я не… — Не договорив, Надя развернулась, распахнула калитку и бросилась к дому. Марине пришлось отступить, чтобы мадам Длинный Нос не увидела ее.

Когда мать скрылась в доме, Марина призадумалась. Простояв несколько секунд у калитки, она развернулась и направилась к теннисному клубу.

Глава 27

На углу Большого проспекта Марина повернула налево. Погруженная в раздумья, она не замечала ничего вокруг и едва не врезалась в стоящего на ее пути человека. Оказалось, что это давешний таинственный незнакомец. Он стоял неподвижно посреди тротуара, опираясь на трость, и смотрел на нее. Удивленная его бледностью и таким же остекленевшим взглядом, который она только что видела у матери, Марина остановилась. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом мужчина сухо поклонился.

— Прошу прощения, сударыня, но женщина, которая шла с вами, случайно не Надежда Разумова?

— Да, — после некоторого колебания ответила Марина.

Глаза мужчины оживились, и он с интересом всмотрелся в ее лицо.

— Тогда… Стало быть, вы — Катя Разумова?

От упоминания имени сестры Марина вздрогнула. Объявление о смерти Кати выходило в газете в большой черной рамке, и его невозможно было не заметить. Но это было больше восьми лет назад. Значит, человек этот в Харбине не так давно. Иначе он знал бы о смерти ее сестры. Наверное, мать познакомилась с ним где-нибудь в Сибири. Может быть, это друг ее отца? Нет, это вряд ли. Марина знала, что отец был социалистом, а в этом мужчине безошибочно угадывалась аристократическая порода.

Вслух она произнесла:

— Нет, я сестра Кати, Марина. А вы?

Лицо мужчины залилось краской. Он потянулся дрожащей рукой к Марине, прикоснулся к ее плечу, отшатнулся.

— Кто вы? — требовательно повторила Марина.

Мужчина покачал головой.

— Прошу прощения, сударыня. Ваша мать скажет, как меня зовут. Прошу вас, передайте ей… Передайте, что я прошу ее поговорить со мной. На следующей неделе я буду каждый вечер ждать ее здесь, на углу. — Он на минуту задумался, а потом спросил: — А как поживает ваш дядюшка?

Марину начал раздражать этот странный человек, который, судя по всему, знал их семью, но отказывался назвать свое имя. Какое право он имеет разговаривать с ней, расспрашивать посреди улицы? Зря она остановилась и заговорила с ним. Тем более что он так напугал мать. Но почему-то она не ушла и даже ответила на его вопросы.

— С ним все хорошо, спасибо, — неохотно промолвила девушка.

Глаза мужчины снова засияли, какие-то загадочные искорки блеснули в них и тут же исчезли, прежде чем Марина успела распознать их значение. Он снова поклонился.

— Прошу меня простить за то, что я обращаюсь к вам вот так, на улице, но обстоятельства вынудили меня позабыть о манерах.

Радуясь тому, что этот странный разговор наконец закончен, Марина кивнула и поспешила дальше.

Михаил действительно оказался в клубе. Он уже завершил игру и удивился, заметив, как обрадовалась Марина, когда их взгляды встретились. Загорелый, подтянутый, веселый, он и в самом деле радовал глаз.

— Вот так сюрприз! Откуда ты тут взялась?

Его вечно взъерошенные волосы, широкая усмешка и неугасающий задор — это ей и было нужно, чтобы прийти в себя.

Марина улыбнулась.

— Из сказочной страны. Махнула волшебной палочкой — и вот я здесь. Явилась, чтобы призвать своего верного рыцаря и просить его проводить меня домой.

Михаил отвесил шутовской поклон.

— Преданный слуга готов сопроводить Ее высочество хоть на край земли. Вернее, почти готов. Слуге еще нужно сложить теннисные туфли и ракетку. Прошу прощения, если столь низменные материи оскорбили слух Ее высочества.

Марина рассмеялась и махнула рукой.

— Давай, олух, поторапливайся.

Через несколько минут он вернулся с рыжеволосым молодым мужчиной в шортах, мокрой от пота тенниске и полотенцем вокруг шеи.

— Marina, may I present my friend, Wayne Morrison, — сказал Михаил по-английски. — He gave me stiff competition today[11].

Мужчина улыбнулся.

— How do you do, miss? Don’t you believe Michael, it was sheer luck that I beat him today. He serves a mean ball[12].

Говорил он с американским акцентом, и Марина понимала его с трудом. «Как это «ball» может быть «mean?»» — подумала она, но вежливо улыбнулась.

— It was nice to meet you, Mr. Morrison[13].

— My pleasure, miss[14].

Моррисон повернулся к Михаилу и положил ему руку на плечо.

— Think it over, and let me hear from you in a few days, okay?[15]

Михаил кивнул и повел Марину из клуба.

На улице девушка поинтересовалась:

— Что это за мистер Моррисон?

— Американский адвокат. Я с ним иногда в теннис играю.

На соборной площади Марина припустила так, что Михаил за ней едва поспевал.

— Эй, что за спешка? Я думал, ты хочешь, чтобы я проводил тебя домой, а не бегал с тобой наперегонки. Ты несешься так, будто тебя скипидаром намазали.

Марина любила общаться со своим другом вот так, шутками, и ей нравилось, как легко он разговаривал на любые, даже самые неприятные темы. Словесные вольности, которые она позволяла ему, не оставляли возможности ступать на зыбкую почву более возвышенных отношений. В подобном дружеском общении не было места для нежностей, и ей это нравилось.

— Что с тобой сегодня стряслось, Марина? Тебе не идет так хмуриться. Ну-ка, распрями брови.

— Я хмурюсь? Не заметила. Просто я ненавижу загадки.

Марине никогда не приходило в голову скрывать что-то от Михаила. Именно он всегда был тем, с кем она могла без опасения делиться любыми своими мыслями и волнениями. Вернее, почти любыми. Подробности романа с Ваймером она держала при себе. Михаил менял тему разговора всякий раз, когда она произносила имя Рольфа, и Марина подозревала, что он тоже не одобряет их отношений. Или же так проявлялась его ревность? Теперь она вспомнила, что мать как раз об этом недавно говорила. Впрочем, не важно! Марина без колебаний рассказала ему о встрече со странным хромоногим мужчиной.

— Знаешь, что-то меня настораживает в нем. Мама попросила не рассказывать о нем дяде Сереже, и это уже само по себе странно. Но меня удивляет другое. Я точно знаю, что никогда раньше его не видела, но он почему-то кажется мне знакомым.

Михаил покосился на нее.

— Никакой загадки я тут не вижу. Могу поспорить, что он когда-то был другом вашей семьи и ты видела его, когда была совсем маленькой.

Марина с сомнением покачала головой.

— Зачем же тогда скрывать это от дяди Сережи и почему мама чуть не грохнулась в обморок, когда увидела его? — Они уже подошли к дому, и у калитки Марина остановилась. — Кто бы это ни был, помни, что мама просила не рассказывать о нем дяде Сереже. Заходи, попьем чаю.

Михаил покачал головой.

— Спасибо, Марина, не сегодня. Мне нужно идти домой и серьезно подумать.

— Вот тебе раз! Я привыкла к тому, что, когда надо о чем-то серьезном подумать, мы делаем это вместе.

— Но не сейчас. Я, можно сказать, стою на пороге огромной перемены в своей жизни.

— На пороге огромной перемены? — удивилась Марина. — Слушай, хватит говорить загадками.

— Постой, я объясню. Уэйн Моррисон, парень, с которым ты только что познакомилась, собирается уезжать из Харбина в Шанхай — работать на другую фирму. И сегодня он спросил меня, не хочу ли и я устроиться туда бухгалтером.

Марина смотрела на него разинув рот.

Михаил прищурился.

— Что это ты так на меня уставилась? У меня на лице картины не написаны, — сварливо произнес он.

— Картин я на тебе не вижу, а какие-то туманные послания наблюдаются. Ты хочешь сказать, что собираешься уехать из Харбина?

— Я еще не успел решить. А что ты думаешь об этом?

— Ты меня вот так огорошил подобной новостью и тут же спрашиваешь, что я об этом думаю?

Михаил ухмыльнулся.

— Не думал, что для тебя это важно.

Эти слова почему-то задели Марину.

— Конечно, для меня это важно! Мы же друзья! Я бы на твоем месте такой новостью сразу поделилась! Уехать в Шанхай — это все равно что уехать в другую страну! Как ты мог идти со мной все это время и даже словом не обмолвиться?

Для подобного взрыва вообще-то не было причин, и Марина понимала это. Предложения он еще не принял, и она делает поспешные выводы. Какой сегодня нехороший день! Как часто повторяла мама, «пришла беда, отворяй ворота».

— А что такого? Ты боишься, что тебе без меня не с кем будем спорить до хрипоты о Достоевском? Или никто не будет провожать тебя домой после занятий? В конце концов, в твоей жизни тоже грядет большая перемена!

— С каких это пор ты начал язвить?

Он криво усмехнулся.

— Я не хотел, Марина. Давай не будем начинать ссориться.

— Ты серьезно думаешь принять предложение?

— Да. Такая возможность нам, русским, не каждый день выпадает. Глупо было бы с моей стороны не воспользоваться этим случаем. Однако это очень серьезный шаг, и, прежде чем дать Уэйну ответ, я хочу посоветоваться с родителями.

— А как же я? — требовательным тоном осведомилась Марина.

— Ну, я же тебе все рассказал, верно? Подумай и давай через пару деньков поспорим об этом. Тем временем смотри, не пытайся узнать, кто этот твой хромоножка. Вдруг окажется, что он граф Дракула! И кстати о Дракуле, ты действительно хочешь выйти замуж за этого своего нациста-викинга?

Марине с трудом удалось не вспылить.

— Мне не нравится, что ты оскорбляешь моего жениха!

— Прости, может быть, он не викинг, но в том, что он нацист, я уверен.

Небрежно махнув рукой, Михаил развернулся и пошел прочь, насвистывая популярный мотивчик «На сопках Маньчжурии».

Марина осталась у калитки одна. Она проводила взглядом удаляющуюся фигуру, борясь с охватившим ее желанием броситься за ним, догнать, сказать, что… Она одернула себя. Сказать что? Марина в замешательстве сжала губы. Сейчас ей было нужно не носиться за кем-то сломя голову, а все хорошенько обдумать.

Она огляделась вокруг. Здесь всегда было тихо. Прямой яркий свет заходящего солнца, падая на фасад ее дома, подчеркнул все его детали. Чуть дальше, через пару кварталов, несколько прохожих переходили дорогу. И среди этих фигур вдруг показался человек с тростью. «Разыгралось воображение, — решила Марина. — Нужно собраться».

Рассердившись и одновременно испугавшись, она крепко зажмурилась, а когда снова открыла глаза и всмотрелась в группу людей, мужчины с тростью среди них уже не было.

Как прошел остаток дня, Надя не помнила. Остальные женщины разговаривали за чайным столом, она же слушала их оживленную болтовню с приклеенной улыбкой, то и дело поглядывая на старинные напольные часы в углу, четко и неторопливо отсчитывавшие минуты.

Госпожа Волкова, миниатюрная женщина с лицом пекинеса, порхала вокруг гостей, изображая радушную хозяйку. На Надю она посмотрела с любопытством.

— Что это вы точно воды в рот набрали, Надежда Антоновна? Случилось что?

— Вы же знаете, Мария Степановна, я всегда больше слушаю, чем говорю, — невыразительным голосом ответила Надя.

Интерес в глазах мадам Длинный Нос погас, и она занялась серебряным самоваром. В любое другое время Надя посмеялась бы в душе над незадачливой хозяйкой, которая не получила от нее информации для новых сплетен, но сегодня ей было не до веселья. Когда она наконец нашла повод, чтобы уйти, было уже начало седьмого.

Выйдя на улицу, Надя остановила извозчика и устало опустилась на подушки сиденья. Цокот подкованных копыт по булыжной мостовой, обычно действовавший на Надю умиротворяюще, теперь раздражал слух, каждый громкий удар звучал набатом: «Беги, Надя, спасайся от прошлого! Не дай ему снова тебя обидеть!»

Когда проезжали мимо знакомых мест, Надя дотошно осматривала их, чтобы как-то отвлечься от тяжелых мыслей. Примерно так же рьяно она бралась за домашнюю уборку, когда ей предстояла какая-то особенно сложная работа.

За Цицикарской улицей с левой стороны возвышался большой католический собор, а с правой — за серокаменной стеной скрывалось старое кладбище с Покровским храмом в дальнем конце. Дальше, за Мукденской улицей, на углу с Телинской, целый квартал занимала протестантская церковь, обнесенная высоким деревянным забором. На противоположной стороне проспекта, точно в насмешку над этими тремя символами христианской разобщенности, расположилась больница для душевнобольных. Надя всегда жалела ее сломленных жизнью пациентов. Она утратила веру в привередливого Бога, который наказывал легионы и благоволил единицам, ибо снова и снова ей приходилось черпать силы только в себе. Ей предстояло убедить себя, что прошлое перестало определять ее жизнь и она может жить настоящим.

Что сказал Вадим незадолго до свадьбы? Что-то насчет необъяснимой особенности прошлого всплывать в самый неподходящий момент. Что ж, прошлое уже однажды настигло ее во Владивостоке. Потребовались годы, чтобы убедить себя, что она приняла правильное решение.

Теперь Надя была уже не так уверена в этом. Сегодняшняя случайная встреча потрясла ее гораздо сильнее, чем она себе признавалась. Появление человека, которого она никак не ожидала увидеть, поразило ее как гром среди ясного неба. Больше двадцати лет Надя считала, что для нее Алексей умер. Теперь же он снова явился во плоти, чтобы преследовать ее, и самое страшное в этом было то, что на этот раз она не могла убежать. Что бы там ни было, она не должна расстраивать брата. Его гипертония постоянно беспокоила их, и появление Алексея точно станет для него ударом. Какая ирония судьбы, думала Надя, горько улыбаясь, что теперь она больше печется о брате, чем о человеке, из-за которого столько ночей провела без сна.

У нее вдруг закружилась голова, но потом настроение медленно начало подниматься. Какие бы чувства ни вызвала в ней встреча с Алексеем — постаревшим, уставшим и тем не менее таким же, как прежде, — все они отступали перед огромной, всепоглощающей радостью, которая наполнила ее сердце, когда она увидела его. Надя стыдилась этого чувства, но мысли не знали покоя и носились туда-сюда, как трудолюбивые муравьи.

Алешенька… Ее любимый… Зачем он приехал в Харбин? Его жена, Мария, тоже с ним? Если они встретятся снова — а сердце подсказывало, что это произойдет, — она заговорит с ним, узнает все о его жизни за эти двадцать лет. Но всему свое время.

«Не паникуй, Надя. Марина должна узнать правду… Не всю, конечно, и не сейчас, когда до свадьбы остается несколько дней, а потом, позже». А еще Сергей… Ему тоже придется рассказать, но слова нужно будет выбирать очень тщательно.

Марина решила, что венчание пройдет в Покровском храме, вопреки возражениям матери. Надя считала, что венчаться в кладбищенской церкви — плохая примета.

Марина же только пожимала плечами.

— Мама, ты не хотела, чтобы я выходила за Рольфа, но я переборола твое сопротивление. Переборю и это. Я люблю старое кладбище и вовсе не считаю его мрачным.

В день свадьбы церковь заполнилась приглашенными и просто любопытствующими. Марина радовалась тому, что столько людей пришли ее поддержать. В белоснежном атласном платье с метровым шлейфом и широким поясом на талии и в расшитом мелким жемчугом кокошнике на черных волосах Марина была поистине прекрасной невестой. Радость ее омрачало лишь то, что Михаил отказался быть шафером и, более того, вовсе не пришел на свадьбу, сказав, что подхватил сильную простуду. Марина посчитала это отговоркой, и раздражение ее усугубилось печальной улыбкой матери, которую она поняла примерно так: «Я же тебе говорила!»

Согласно традиции, родители невесты не должны присутствовать в церкви во время церемонии венчания, поэтому Надя и Сергей сразу отправились в ресторан «Фантазия», расположенный в самом центре города. Там должен был пройти свадебный пир. Как только Марина поднялась по ступеням и перешагнула порог Покровского храма, церковный хор грянул торжественную песню. Вел невесту коллега Рольфа, которого попросили заменить Михаила.

Как же все это было красиво, и как жаль, что мать и дядя Сережа заупрямились, настояв на соблюдении старого обычая! Рольф, статный широкоплечий красавец в черном фраке, встретил ее у двери, взял за руку и вывел на середину зала, где у аналоя их ждал дородный священник в белой ризе.

Пока совершался обряд, несколько свидетелей по очереди держали венцы над головами венчающихся, и им каким-то чудом удалось ни разу не наступить на длинный шлейф платья невесты. Священник трижды провел пару вокруг аналоя.

Потом, когда толпа расступилась и новобрачные поплыли к выходу, Марина улыбалась и кивала, слушая летевшие со всех сторон поздравления. Но как только они подошли к порогу, Марина вдруг остановилась, приоткрыв рот от удивления. Там, у самой двери, стоял мужчина с тростью.

Их глаза встретились, и Марина была поражена, увидев, что по его красивому, сияющему от счастья лицу катятся слезы. Она протянула к нему руку, и он порывисто припал к ней губами, а потом сказал что-то по-немецки Рольфу. Жених удивился, но, прежде чем успел произнести что-то в ответ, мужчина с тростью отступил в сторону и растворился в толпе.

Когда сели в автомобиль, Рольф спросил:

— Кто был этот человек у двери?

— Не знаю. Что он сказал тебе?

— Представляешь, он сказал, чтобы я берег тебя. Он, должно быть, очень образованный человек — по-немецки говорил безупречно. — Рольф пристально посмотрел на Марину. — Ты уверена, что не знаешь его?

Марина покачала головой.

— Я видела его однажды, несколько дней назад, когда мы с мамой шли к одной знакомой. Мама очень расстроилась, когда увидела его, но отказалась говорить, кто это. Сказала, что это долгая история и что расскажет как-нибудь потом.

Рольф усмехнулся, взял Марину пальцами за подбородок и повернул к себе ее лицо.

— И ты не догадываешься, кто он? — Когда глаза Марины удивленно раскрылись, он добавил: — Вы с ним так похожи, что я рискну предположить, что он твой… по меньшей мере дядя.

Марина оторопела. Так вот почему этот мужчина казался ей таким знакомым! В нем она узнала свои собственные черты. Но, насколько ей было известно, кроме дяди Сережи, у мамы братьев не было. Может быть, это брат отца? Другой Разумов? Мать почти никогда не рассказывала об отце. Говорила только, что он был убит во время революции и ей больно о нем вспоминать. И Марина не расспрашивала ее.

Впрочем, свадебное возбуждение быстро заставило ее позабыть о материнских тайнах. После праздничного ужина в «Фантазии» они отправлялись в элегантный трехэтажный отель «Модерн», где должна была пройти их первая брачная ночь. А потом предстоял медовый месяц — Рольф вез ее в Хошигауру, курортный пригород Даляня.

— Итак, фрау Ваймер, о чем вы так задумались? — произнес Рольф шутливым тоном, но Марина вздрогнула от неожиданности, услышав свою новую немецкую фамилию. Впрочем, не нужно позволять этому омрачать счастье. Мир меняется, и нет смысла цепляться за прошлое. Да, она любила и ценила свое наследие, но у нее не было такой прочной привязанности к родине, как у матери и дяди Сережи. Отныне ей предстоит как-то выдерживать равновесие между преданностью семье и любовью к мужу.

После шумного застолья в «Фантазии», где молодых с песнями и тостами поздравлял цыганский оркестр, Рольф примчал молодую супругу в «Модерн».

Марина, вооруженная материнскими наставлениями о таинствах поведения на супружеском ложе, полагала, что знает, чего ожидать, но здесь, в огромном номере отеля, она оказалась совершенно не готовой к тому, как повел себя Рольф.

Это была атака без предупреждения. Он, не произнося ни слова, прижал ее к себе, жадно набросился на ее губы, ошеломил напором своей страсти. Что произошло с мужчиной, который тогда в парке подарил ей поцелуй столь нежный, что у нее закружилась голова? С мужчиной, который так трепетно за ней ухаживал? Это был новый Рольф, агрессивный, своевольный самец, который брал свое решительно, без стеснения. Его ласки были бесцеремонны и просты до грубости, он скорее исследовал ее тело, чем пытался доставить удовольствие. Марина, напуганная его торопливостью, внутренне сжалась и лежала неподвижно. Его нетерпеливые руки сжимали, больно давили, тискали ее тело, и от этого кожа ее запылала огнем. Разочарованная, Марина, затаив дыхание, покорно отдалась его власти и вскрикнула от боли в момент финальной атаки. Когда все закончилось, он грубовато потрепал ее по плечу и сказал:

— Я знаю, в первый раз больно, но потом будет лучше. Gutc nacht, liebchen![16] — Рольф поцеловал ее в лоб, повернулся на бок и вскоре заснул.

Марина долго лежала без движения, всматриваясь в темноту. Луна наполнила комнату бледным голубоватым светом. Легкий ветерок играл кружевными занавесками. Их вытянутые тени метались по стене в немой насмешке над ее девичьими мечтами.

Она обхватила обнаженными руками подушку и закрыла глаза, надеясь, что сон все же придет. Из уголка ее глаза выкатилась тяжелая слеза, пощекотала висок и смочила волосы. Сколько еще испытаний ей предстоит перенести? Но сейчас нельзя об этом думать.

Однако сон все не шел. Полуночная тишина комнаты наполнилась заливистой цыганской песней, обрывками разговоров, калейдоскопом неоконченных мыслей, все это клубилось вокруг нее, наполняя душу сомнениями. Нет, это все лунный свет виноват! Как глупо поддаваться его влиянию! Она независима, решительна и полна сил.

Это ее Рольф. Ее единственный. Она любит его. А что до этой ночи — мужчины ведь часто не понимают этих вещей… Наступит утро, и все перестанет казаться таким уж мрачным.

С этими мыслями Марина томилась в ожидании рассвета. Ее разум полнился надеждой и… смутными предчувствиями недоброго.

Глава 28

Марины не было, и без ее юного, шумного присутствия дом словно опустел. Когда Сергей начал повсюду следовать за Надей, чего никогда раньше не делал, она поняла, что брат боится остаться один. Ее присутствие и ее любовь были ему необходимы. В гостиной они рядом сели на диван. Одиночество связало брата и сестру узами более крепкими, чем когда-либо. Они стали говорить о событиях в Европе, о все нарастающей агрессии Японии, которая уже оккупировала Французский Индокитай. Сергей поделился слухами о том, что японцы якобы строят новую исследовательскую лабораторию в нескольких милях от Харбина. Работа окружена завесой секретности, и ему интересно почему.

— В конце концов, даже в последнем выпуске «Ланцета», — озабоченно произнес он, — напечатано о новом антибактериальном препарате. Пенициллин называется. На него возлагают очень большие надежды.

Бедный Сережа, подумала Надя, глядя на него с грустью. Ведь несмотря на громкое имя, ему не давали возможности расширить свою исследовательскую работу.

Они еще поговорили о доме, о еде, которую нужно будет заготовить на зиму, о протекающей крыше. Потом Надя пожелала брату спокойной ночи и ушла в свою комнату.

Поспешно сбросив с себя одежду, женщина забралась под одеяло. Все это время ее преследовала тревожная мысль, которой она не могла поделиться с братом. Эту неделю Алексей каждый день ждал ее на углу, так он передал ей через Марину. Завтра будет последний день. А что потом? Сможет ли она жить, не увидев его еще раз, не узнав, что происходило с ним все эти двадцать лет?

Как глупо, как по-детски наивно обманывать себя, притворяться, что у тебя хватит сил остаться в стороне, если прекрасно понимаешь, что не сможешь убить в себе желание увидеть его! Завтра она придет на назначенное место, поговорит с ним, дотронется до него, спросит, как он жил и было ли ему так же тяжело, как ей.

Надя первая увидела его. Он стоял на углу и смотрел в другую сторону. Ноги у нее дрожали, а сердце выпрыгивало из груди, когда она пошла к нему. За двадцать лет он на удивление мало изменился: складки у рта прорезались лишь чуточку глубже, подбородок немного заострился, да в волосах появилась седина. Эти незначительные перемены только придали мужественности красивому лицу.

Еще несколько шагов — и он увидел ее. Глаза его переполнились такой искренней, неподдельной радостью, что у Нади не осталось сомнений относительно его чувств. Он сжал ее руки и, не произнося ни слова, посмотрел на нее. Взгляд его был таким долгим, таким проникновенным, что у нее мурашки побежали по коже, словно любовь в его глазах перекинула мостик через пропасть прошедших лет и прикоснулась к ее лицу.

— Моя Надя! — мягко произнес он. Его голос. Время будто повернуло вспять, и ей показалось, что они снова стоят под липами в прекрасном Летнем саду.

— Алеша, милый! — только и смогла пролепетать она.

Так они и стояли, взявшись за руки, глядя друг на друга и плача, не стесняясь слез.

— Какая же ты красивая! Ты ничуть не изменилась! — удивлялся он. — Как же я смог прожить без тебя все эти годы?

— А я-то думала, что смогу заставить себя не прийти сегодня, — призналась, качая головой, Надя и счастливо рассмеялась.

Алексей улыбнулся и прижал ее руку к своей груди.

— Дорогая, где мы можем спокойно поговорить?

Надя думала недолго.

— Здесь всего в нескольких кварталах чудесный сад клуба Железнодорожного собрания. Летом там оживленно, но сейчас в саду наверняка никого.

Рядом с клумбой, засаженной до краев астрами и бархатцами, они нашли решетчатую беседку и сели внутри на скамеечку.

— Наденька, — услышала она его голос. — Я люблю тебя! Люблю так же сильно, как всегда любил!

Глаза Нади наполнились слезами, и его лицо будто расплылось.

— Зачем ты говоришь мне это после стольких лет? — воскликнула она с болью в голосе, удивляясь тому, как ее тело откликнулось на его признание. — Зачем ты снова пытаешь меня?

Алексей взял ее руки в свои.

— Прости меня, любовь моя! Я должен был сразу тебе все рассказать! Мария умерла, и я снова свободен… Она умерла полгода назад. В Харбин я приехал, чтобы найти тебя. Я не знал, как к тебе подойти.

Надя закрыла глаза. Однажды во Владивостоке она уже слышала слова о том, что его жена умерла и он свободен.

— Ты уверен? — вырвалось у нее, и, когда Алексей удивленно поднял брови, она поняла, насколько глупо прозвучал этот вопрос.

Он минуту смотрел на нее, потом кивнул.

— Я понимаю. Да. Она умерла от пневмонии. Я похоронил ее в Пограничной. Но, дорогая, расскажи лучше о себе, о нашей дочери. Я хочу знать все, что было с вами со дня ее рождения до теперешней минуты.

И Надя стала ему рассказывать, ничего не скрывая, но, когда дошла до смерти Кати, запнулась. Потом все же нашла слова. Алексей был потрясен.

— Но почему Катя? Почему именно она?

Надя лишь развела руками.

— Я не знаю… Сергей едва не сошел с ума от горя. Я иногда думала, что, может быть, он чем-то разозлил японцев. Он ведь может проявить характер. Но я так и не нашла в себе сил спросить его об этом. Возможно, это и к лучшему, что я не знаю ответа.

Надя покачала головой, прогоняя страшные воспоминания, потом посмотрела на Алексея.

— А чем ты занимался в Пограничной? Как ты жил все эти двадцать лет?

— Не знаю, как мне удалось выжить после того, как я потерял тебя. Поначалу, ухаживая за Марией, я все надеялся получить от тебя весточку, узнать о нашем ребенке, увидеться с тобой. А потом, узнав, что ты уехала из Владивостока, я понял, чего ты хотела, и в сердце у меня как будто образовалась дыра.

Мария долго болела, но потом мы с ней все же уехали из Владивостока, всего за несколько дней до того, как его заняли большевики, перешли через границу и остановились в ближайшем городке. Нам хотелось быть как можно ближе к России. Глупо, правда? Мне понадобилось несколько лет, чтобы смириться с тем, что я снова потерял тебя и что Россия потеряна для нас обоих.

— И чем ты там занимался? — повторила вопрос Надя.

— Стал профессиональным охотником, как и собирался, помнишь?

Он рассказал, как сдружился с маньчжурами, китайцами и русскими и как жил в глухой тайге в провинции Гирин. Учиться было тяжело. Самый большой доход приносили бархатные рога молодых оленей, потому что китайцы используют их в медицине, полагая, что они укрепляют костный мозг, очищают кровь, улучшают слух и вообще благотворно воздействуют на организм. В июне, когда у оленей появляются бархатные рога — панты, китайские охотники начинают их сбор. Позже они промышляют пушных зверей: ловят капканами соболя, колонка и белку, травят лисицу стрихнином, охотятся с собаками и ружьями на леопарда. Царь тайги — грозный маньчжурский тигр — чрезвычайно опасен для охотников. Его добыча требует сноровки и ловкости, поэтому Алексей с его хромой ногой на тигра не охотился.

— Ты все еще занимаешься охотой? — поинтересовалась Надя.

— Нет. За эти годы я достаточно заработал и теперь занимаюсь исключительно торговлей мехом.

— Думаешь переехать в Харбин?

— Нет. Я люблю тайгу. — Он повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза и взял ее руки в свои. — Надя, выходи за меня. Поедем ко мне вместе.

Надя не ответила. Он подался вперед.

— Ты все еще любишь меня, я знаю. Если бы не любила, не пришла бы сегодня. Что держит тебя, дорогая? Марина, наша прекрасная дочь? — Глаза Алексея затуманились. — Кажется, все, что может быть прекрасного в жизни мужчины, я пропустил. Тебя беспокоит то, что она вышла замуж за немца?

Надя кивнула. Алексей накрыл ее руку ладонью.

— С паспортом она будет в безопасности. А что касается этого немца, он ее очень любит. Я был в церкви на их венчании. — Он виновато улыбнулся. — Знаю, знаю… Я не должен был туда приходить, но есть такие вещи, над которыми человек не властен. Она была прекрасна! — прибавил он и счастливо засмеялся.

Они встали и пошли домой. У Свято-Николаевского собора Алексей остановился.

— Наденька, — сказал он, — пойдем в «Гранд-отель», я там остановился. Посидим в кафе, еще поговорим.

Но когда они вошли в отель, Алексей повел ее наверх, в свой номер, и Надя не противилась. Если у нее и была собственная воля, сейчас она куда-то исчезла.

Номер его был небольшим, но уютным, с гобеленами и китайскими шелковыми портьерами на стенах. Они сели на диван и взялись за руки.

— Расскажи мне еще о себе, — попросил Алексей. — Чем ты занималась все эти годы? Как твоя поэзия? Ты еще пишешь?

Надя рассказала о своей литературной карьере и даже прочитала кое-что из последнего.

— Это то, чего мне не хватало в тайге! — пожаловался Алексей, когда она закончила. — Хорошей литературы. А о «Рубеже» я никогда и не слышал. Сергей, наверное, очень гордится тобой, — сказал он, невольно помянув человека, который весь день незримо стоял между ними.

— Он всегда одобрял мое творчество, но сам целиком занят наукой и не разделяет моих интересов, — ответила Надя, перед тем как сменить тему.

Они поговорили еще, предаваясь воспоминаниям о своей юности, и вскоре их настроение стало неумолимо меняться. Настоящее отступало, вело их за собой по страницам былого. Наде страстно захотелось, чтобы Алеша обнял ее, но сама она не решалась первой прикоснуться к нему. Счастье от осознания того, что после всех этих лет они все же нашли друг друга, что наконец-то они свободны и могут пожениться, вскружило ей голову. Когда он обнял ее, слезы посыпались градом из ее глаз. Она уткнулась лицом ему в грудь и, всхлипывая, стала повторять снова и снова:

— Я думала, что уже никогда тебя не увижу. Думала, что до конца жизни больше не увижу тебя…

Он держал ее в объятиях, нежно поглаживая по волосам.

— А я все думал, куда ты уехала и кто у нас родился, сын или дочь. Гадал, как наш ребенок будет расти, будет ли спрашивать обо мне. Сначала я все еще надеялся, что ты как-то дашь о себе знать, пришлешь весточку. Но годы шли, и я наконец понял, что ты сделала и почему. Мне было больно, но я понял.

Он запустил пальцы в ее волосы, наклонил ее голову назад и впился в ее уста жадными губами, сладкими, опьяняющими. Их дремавшая любовь проснулась, усиленная двадцатью годами ожидания.

Почувствовать, как он вздрагивает от ее прикосновения, ощутить, как его руки лаской доводят ее до сладкой истомы… Ее охватило желание отдаться ему тотчас, во всей полноте женской любви — могла ли она после двадцати лет молчаливого затворничества желать большего счастья?

Наслаждение снова открывать его тело, знакомые особенности его любви, так давно забытые, но не стершиеся из памяти насовсем, заставило исчезнуть остатки скованности. Она неистово отдалась ему — вся целиком, позабыв о стыдливости.

Алексей был обезоружен и взволнован, и Надя, почувствовав это женским чутьем, возможно, впервые в жизни позволила ему увидеть свое сладострастие в ошеломительном финале. Она утратила власть над собой и, охваченная диким, первобытным желанием, крепко прижала его к себе, его, безмолвного любовника, руки, губы и тело которого в ритме любви выражали чувства бесконечно глубже и понятнее любых слов.

Она оплела его руками и ногами, втянула в рот его губы, чтобы одновременно почувствовать его вкус и удержать в себе. И на этот раз их тела слились в единое целое, они превратились в одно живое существо, в совершенное, удовлетворенное существо. Ох, если б можно было удержать этот миг, если б можно было растянуть его на целую вечность! А потом наконец началось томное погружение в глубины блаженства, почти такого же великолепного, как и предшествовавший ему взрыв страсти.

Солнце скрылось за крышами, и комната погрузилась в полумрак. Наконец Алексей пошевелился.

— Наденька, любимая, мое счастье… Потерянные годы не уменьшили наш пыл, а напротив… Как мне хочется увезти тебя в тайгу, еще не тронутую человеком, куда пока не добрались война и раздор! Я покажу тебе ее первозданную красоту, ты услышишь пение птиц, шелест листьев. Знаешь, у тайги есть свой язык! Мы вдвоем будем там счастливы! — Воодушевляясь от собственных слов, он говорил все громче и громче.

Надя закрыла глаза, пытаясь представить то, что он описывал. То была бы счастливая, безмятежная жизнь. Надя наконец-то стала бы графиней Персиянцевой… Теперь это не имело никакого значения, но для нее было важно. Алексей, ее великая, вечно ускользающая любовь, наконец-то будет принадлежать только ей.

— …да и не так уж далеко мы будем от Марины с ее Рольфом и от Сергея, — тем временем продолжал Алексей. — Мы сможем часто видеться. Любимая, я до сих пор не могу поверить, что все же нашел тебя и ты наконец моя!

Его пальцы скользнули перышком по ее брови, по щеке, убрали со вспотевшего лба влажную прядь. Наклонившись, он поцеловал ее веки. Надя пошевелилась. Произнесенные вслух слова прогнали фантазии и вернули сомнения.

— Алеша, мне пора уходить. Мы встретимся завтра?

Алексей нахмурился.

— Ты так странно на меня посмотрела. Что тебя тревожит?

— Ничего, просто я сильно задержалась. — Она освободилась из его объятий и дрожащими руками стала одеваться. Причины такой перемены своего настроения она не понимала. Это было как-то связано с Мариной, Рольфом и Сергеем. Особенно с Сергеем.

Нужно поскорее вернуться домой. Уже поздно, и Сережа будет волноваться. Она поговорит с ним, объяснит, что любит Алексея. О боже, они ведь родственники! И эту тайну нужно хранить от обоих. На этот раз Сергей должен понять, что за двадцать лет она заслужила право на счастье.

Сергей ждал ее в столовой за столом. Передним на тарелке лежал остывший нетронутый кусок мяса. Посмотрев на сестру, он сказал:

— Я давно тебя жду. Садись, мне нужно тебе кое-что сказать.

На щеках его горел нездоровый румянец, он явно был чем-то озабочен.

— Что, Сережа?

— Вчера вечером я проиграл в маджонг крупную сумму денег, — выпалил он. — Домой я не возвращался до утра. Наверное, я сошел сума. Я продолжал играть, даже… Наверное, я думал, что смогу отыграться. — Губы его искривились. — Классическое оправдание, верно?

— Раньше я думала, что ты играешь, чтобы отдохнуть, — с досадой произнесла Надя. — Но теперь, вижу, это превратилось в пагубную привычку. Как же так?

— В последнее время у меня было слишком много поводов для волнения. Я прошу у тебя понимания и немного терпимости, а не нотаций.

Надя пропустила мимо ушей его сварливые слова.

— Сколько ты проиграл?

Он встал и начал нервно ходить от стола к стене и обратно.

— Не важно. Просто тебе нужно будет несколько месяцев быть немного экономнее, вот и все.

Он произнес это напряженным, раздраженным голосом, и Надя не стала продолжать разговор.

Ночью она долго не могла заснуть. Подперев голову рукой, Надя смотрела в темноту. Она догадалась, отчего у Сергея неспокойно на душе. Она тоже это чувствовала. Все в доме напоминало о Марине: пустой стул у обеденного стола, мебель в ее комнате, нетронутая кровать. Но все родители, родные и приемные, рано или поздно должны пройти через это непростое испытание. И они с Сергеем ничем не отличаются от остальных. Разве что их чувства немного острее. Не может быть, чтобы ему не давало покоя что-то другое. Не может этого быть. Им придется пройти через это вместе…

Вместе! И о чем она думала раньше, когда была с Алексеем? Размечталась! Как ей вообще могло прийти в голову оставить Сергея одного в такое время?! Он уже так много потерял — Эсфирь и Катю, ребенка своего лучшего друга… Он научился любить другого ребенка, но Марина ушла. А теперь и она собралась покинуть его дом!

Эта новая черта его характера — возрастающая любовь к азартным играм — проявилась неожиданно для Нади. До сих пор она не осознавала, что эта страсть была настолько сильна, что могла заставить его лишиться здравого смысла. Наверняка за игровым столом он теряет ощущение реальности. Их роли меняются, теперь ей нужно отвечать за Сергея.

Она не могла оставить его сейчас. Ей придется подождать, и Алексею нужно набраться терпения. Если уж им не суждено пожениться и теперь, придется довольствоваться крупицами счастья. Хотя в некотором смысле она будет от него дальше, чем была последние двадцать лет.

Нелегко будет сообщить Алексею, что судьба снова отдаляет их друг от друга, но, с другой стороны, кому, как не Алеше, знать, что такое долг и ответственность. Она беспокойно повернулась на другой бок. В комнате было темно. Лишь маленькая свечка в красном подсвечнике догорала в углу, испуская розоватое свечение.

Решив, как поступить, Надя обрела внутреннюю умиротворенность. «В этом несовершенном мире обязательно настанет день, когда и я буду счастлива! — пообещала она себе. — Не знаю когда, но это произойдет обязательно. Клянусь!»

Глава 29

Медовый месяц Марины и Рольфа подходил к концу. Две недели они провели в Хошигауре, где собирали ракушки на берегу и гуляли вдоль ухоженных клумб. Еще они ездили в соседний Далянь пить чай с японскими офицерами в элегантном отеле «Ямато». Почтительное отношение последних к Рольфу льстило Марине и удивляло ее. Она как будто попала в новый мир.

Маньчжурский порт Далянь — или, как его называли японцы, Дайрен — был построен русскими, но входе русско-японской войны в 1904 году попал в руки японцев. Со временем город превратился в японский островок в Маньчжурии, но, если Рольф возил ее туда, значит, у него были на то причины, и она не собиралась о них допытываться.

«Наверное, с японцами он чувствует себя как среди своих, — заметила Надя, когда услышала о планах зятя. — Он мог выбрать любой из наших русских курортов, которых полно вдоль железной дороги. Ох, боюсь, что Рольф захочет превратить тебя в немецкую фрау Ваймер! Но ты не должна забывать, что ты — Марина Разумова».

Марина тогда не обратила внимания на замечание матери и теперь наслаждалась пребыванием в прекрасном городе. Царившая здесь чистота поражала ее: широкие мощеные улицы, на которых, казалось, не было ни пылинки, цветочные клумбы, подстриженные газоны. Японские женщины, невероятно стройные в своих узких кимоно с разноцветными оби, семенили в деревянных гэта с малышами за спиной. В сверкающих трамваях мужчины с улыбкой уступали места детям.

Марина не могла поверить, что этот дружелюбный, мирный народ мог породить тех надменных, жестоких людей, которые изнасиловали и убили ее сестру и повергли в страх все население Харбина. В этом городе царили безмятежность и красота.

Когда она поделилась своими мыслями с Рольфом, тот пожал плечами. «Во время войны солдаты на оккупированной территории ведут себя не так, как дома», — сказал он и, прежде чем Марина успела углубиться в этот вопрос, заговорил о другом.

Днем Рольф неизменно бывал чутким и внимательным, но ночи продолжали оставаться чередой несбывшихся ожиданий. Физическая близость уже не доставляла боли, но Марину расстраивала односторонняя страсть Рольфа, его очевидное безразличие к ее чувствам, и она очень страдала из-за того, что не могла поспеть за мужем, который возбуждался так быстро. Не желая терзаться понапрасну, она утешала себя надеждами на то, что со временем все наладится, нужно только подождать.

Впрочем, сейчас у нее на уме было совсем другое: их новый дом на Бульварном проспекте в Харбине, который ей предстояло обустроить, и ее новое положение в качестве госпожи Ваймер. Она решила, что будет зваться госпожой, а не фрау, потому что это будет звучать не так вызывающе для ее русских друзей.

Марину все еще беспокоило странное воздействие хромого незнакомца на мать и его неожиданное появление на их свадьбе. Ее переполняли смутные подозрения, и она разрывалась между желанием услышать правду от матери и страхом перед ее признанием. Вспоминала она и легкомысленный ответ Михаила, когда рассказала ему о той встрече. Кто знает, может, он был прав и Марина действительно просто-напросто дала волю воображению. Она решила, что найдет Мишу и все-таки познакомит его с Рольфом, несмотря на то что в прошлом, когда девушка хотела свести их, он всякий раз под разными предлогами увиливал от этого. Они понравятся друг другу, в этом Марина была уверена.

Но когда молодожены вернулись в Харбин, мать рассказала ей, что Михаил уехал в Шанхай и уже не вернется.

— Быстро же он принял решение, — потрясенно проронила Марина. — А что его родители? Они уехали с ним?

— Нет, они остались. Американский друг Миши уже снял для него квартиру в Шанхае. Похоже, твоего приятеля ждет блестящая карьера.

— Что ж, я рада за него. Но, по-моему, он мог хотя бы письмо мне оставить. Не очень-то это вежливо — уезжать вот так, не попрощавшись.

Надя на это ничего не сказала, и Марине это не понравилось. Она посмотрела на мать в упор.

— Мама, ты обещала мне рассказать о том человеке с тростью. Кто он?

И Надя рассказала ей. Спокойно и неторопливо. Марина ошеломленно молчала, пока мать не закончила. Потом встала и начала расхаживать по комнате.

— Значит, я внебрачный ребенок. Сестра была настоящая Разумова, а я… Слава Богу, что об этом никто не знает. Неудивительно, что дядя Сережа Катю любил больше, чем меня! Да и можно ли его за это винить? Она была дочерью его друга, а я — ребенок человека, который обесчестил его сестру. Дядя, наверное, ненавидит его! — воскликнула Марина.

Надя отвела взгляд в сторону.

— У них не было возможности подружиться, — тихо произнесла она. — Сергей затаил на него обиду задолго до того, как родилась ты.

— А ты, мама? Как же ты страдала все эти годы из-за этого человека, моего биологического отца! Он причинил тебе столько боли!

— Я любила его всю жизнь, Марина, и простила. Но как же странно! Выходит, что сейчас я поступаю с ним также, как когда-то он со мной.

— Око за око, значит, да? Какое поэтическое правосудие! — язвительно обронила Марина.

— Вовсе нет. Я не собиралась ему мстить. Просто сейчас Сережа нуждается во мне больше, чем Алексей. — Надя посмотрела на дочь. — Твой отец решил не ехать в тайгу, пока не закончится ваш медовый месяц. Он ждет в гостинице. Я хочу, чтобы ты встретилась с ним.

— О, прошу тебя, не нужно этого! Не прошло и двадцати лет, как ему вдруг захотелось меня увидеть! А все это время он где был? Если уж на то пошло — дядя Сережа мой настоящий отец, а не этот непонятно кто!

— Не говори так, Марина! Это получилось не по его воле. Так сложились обстоятельства.

— А мне все равно! Я отказываюсь встречаться с ним!

— Почему ты так злишься, Марина? Почему сразу вот так, в штыки? Это ведь я пострадала больше всех, но я не держу на него зла.

— Вот именно поэтому, мама! Мне неприятно думать, что этот человек постоянно отодвигал тебя на второе место! Я бы никогда такого не допустила! Где твоя гордость?

— Дело не в гордости, Марина. Ты считаешь, мне нужно было отказаться от встреч с ним и лишить себя счастливых минут, которые у меня были и будут?

Марина обожгла мать сердитым взглядом.

— Странно, мама, что ты готова поступиться своей гордостью и простить ему все, но при этом почему-то не можешь преодолеть свои предрассудки насчет Рольфа. Делай, как велю я, но не поступай так, как поступаю я, — так у нас получается?

— Это совсем другое, — возразила Надя.

— Ах, неужели? А ты подумай. Ты была против того, чтобы я выходила за Рольфа, из-за своих предрассудков, хотя сама пострадала от предрассудков своего Алексея, отчего и лишилась счастья!

— Твой отец был жертвой обстоятельств, а я против Рольфа только из-за его политических убеждений.

— И как это понимать? Твоя неприязнь ко всем немцам сразу — несправедлива!

— Давай не будем спорить, Марина. Все, чего я прошу, — прости своего отца, как я простила его.

Марина резко обернулась.

— Ты любишь его, а я нет.

— Я прошу об этом ради меня. Ведь и ты теперь любишь мужчину, поэтому должна понимать, насколько это важно для меня. Сходи к нему!

Марина задумалась.

— Мне нужно поразмыслить, — уклончиво ответила она. — Все это слишком неожиданно. А что думает дядя Сережа?

Из горла Нади вырвался сдавленный вздох.

— Он не знает, что Алексей в городе. Я решила оставаться пока с Сережей и не хочу, чтобы он чувствовал, что это из-за него я снова отодвигаю личное счастье. Ему и так непросто.

— Согласна, — помедлив, кивнула Марина. — Это первое здравое суждение, которое я от тебя сегодня услышала, мама.

От такого заявления Надя даже растерялась, но потом нахмурилась.

— За что ты так со мной, Марина? — Голос ее задрожал. — Откуда в тебе такая самоуверенность?

В тот же миг Марина бросилась к матери, упала рядом с ней на колени и сжала ее руки.

— Прости, мамочка, я не хотела тебя обидеть! Ты и так столько страданий перенесла, и, наверное, от этого я и сержусь. — Она замолчала, поцеловала материнскую руку и подняла лицо. — Так что же мы будем делать?

— Начнем с прощения. Ступай к своему отцу!

Они стояли в его гостиничном номере друг напротив друга, ничего не говоря и чувствуя неловкость. Отец и дочь. Она у двери, держась за ручку, готовая в любой миг убежать, а он — положив руку на спинку кресла, чтобы не зашататься, будучи не в силах отвести глаз от своего ребенка.

Марина пришла на эту встречу только ради матери. Затаив в душе обиду, она угрюмо смотрела на отца, не скрывая неприязни, даже враждебно. Облачное небо, наполняя комнату бледным светом, окутало Алексея призрачной белесой дымкой. Приготовившись услышать от отца оправдания и неловкие заверения в любви, Марина посматривала на него исподлобья. Но секунды шли, и ей стало понятно, что он и не пытается прикоснуться к ней или даже заговорить. Он что, онемел от нахлынувших чувств или ждет, что она сделает первый шаг? Если так, то что же принято в таких случаях говорить человеку, который считается твоим отцом и которого ты впервые встречаешь в девятнадцатилетнем возрасте? «Привет! Рада познакомиться, отец. Где ты был все это время?»

Мысль эта показалась Марине до того нелепой, что она невольно улыбнулась. Брови Алексея на миг взлетели, а потом улыбнулся и он.

— Не знаем, что сказать друг другу… Неловко, правда?

Марина кивнула. Неожиданно ее враждебность и раздражение лопнули, как мыльный пузырь. Алексей взялся за стул, отодвинул его от стола, потом, передумав, задвинул обратно и жестом предложил ей сесть на диван. Когда она села, он разместился на стуле перед ней.

— В церкви… я тебя расстроил? Прости, но мне так хотелось побывать на твоей свадьбе!

— Я не могла понять, кто вы. Рольф заметил, что мы похожи, и все равно я не догадалась.

— Ты счастлива с ним? Похоже, он тебя очень любит. Он красивый мужчина, и вы прекрасная пара.

Марине вдруг стало трудно говорить.

— Спасибо, — прошептала она. — Он хороший человек, и я очень его люблю.

Алексей всмотрелся в нее пытливым взглядом.

— Твоя мать волнуется насчет вашего брака, но я сказал ей, что, по моему мнению, ты сделала правильный выбор.

Марина ушам своим не верила. Ее отец, этот чопорный аристократ, который причинил столько сердечной боли матери, одобрял ее брак с немцем!

Алексей плеснул в стакан коньяку и протянул ей. Марина сделала глоток и чуть не задохнулась от жидкого огня, который опалил ей рот. Она благодарно кивнула, когда Алексей похлопал ее по спине. Взглянув на него, она виновато улыбнулась.

— Когда вы возвращаетесь к себе в тайгу? — спросила Марина и сделала еще один глоток, теперь уже осторожнее. Слава Богу, на этот раз жидкость лишь приятно пощекотала горло.

— Завтра утром. Я вообще-то задержался здесь дольше, чем рассчитывал.

— Когда снова будете в Харбине, я бы хотела, чтобы вы познакомились с Рольфом. Я знаю, он вам понравится.

— Не сомневаюсь. Твоя мать дала мне ваш новый адрес, и я, когда соберусь приехать, предварительно напишу вам. Она не хочет, чтобы Сергей обо мне знал, и я уважаю ее желание.

Почувствовав неловкость, Марина опустила глаза.

— Мне правда очень жаль, что так получилось, но дяде Сереже она сейчас очень нужна.

Алексей понимающе кивнул.

— Кому, как не мне, понимать, почему она так поступает. Могло быть и того хуже. Я благодарен судьбе за то, что мне удалось найти твою мать.

Они еще какое-то время говорили, а потом Марина встала.

— Мне пора. Скоро Рольф вернется домой.

Она протянула руку.

— До свидания… папа.

Последнее слово вылетело неожиданно. Щеки ее медленно залились краской, и она робко посмотрела на отца. Глаза его светились такой благодарностью, что Марина даже опешила. В следующий миг она бросилась к нему, и они обнялись что было сил.

— Марина, любимая моя доченька! Спасибо, спасибо тебе, милая, что не отказалась от меня!

Когда он наконец отпустил ее, лицо у Марины было мокрым от слез. Она взяла свою сумочку, разыскала в ней носовой платок и направилась к двери. Потом обернулась.

— Нам столько нужно наверстать, папа. Возвращайся поскорее!

Глава 30

— Доктор Ефимов, ваше громкое имя в исследовательских кругах может снова сослужить нам службу, — произнес капитан Ямада, вызвав к себе Сергея через несколько дней после свадьбы Марины.

Сергей попробовал было возражать, но Ямада четким жестом руки прервал его.

— Знаю, знаю. Но выслушайте меня, пожалуйста. Могу вас заверить, что известное нам трагическое происшествие, случившееся когда-то, не повторится, пока здесь командую я. Нам нужна ваша помощь. — Он указал на кресло. — Прошу вас, сядьте, и я все вам объясню.

Сергей устало опустился в кожаное кресло, пытаясь угадать, чего от него хотят, и удивляясь тому, насколько лучше Ямада стал говорить по-русски.

Японец соединил перед собой кончики пальцев и откинулся на спинку вращающегося кресла.

— Наша страна неустанно работает над усовершенствованием имеющегося в нашем распоряжении оружия, — медленно начал он. — Сейчас мы проводим эксперименты с так называемым бактериологическим оружием.

Во рту у Сергея пересохло. Когда он кивнул, Ямада продолжил:

— Недавно в нескольких милях от Харбина мы построили новую лабораторию. — Он сощурил и без того узкие глаза и посмотрел куда-то поверх головы Сергея. — Это сверхсекретный объект, но мы считаем, что вам можно доверять. Мы хотим, чтобы вы работали на нас в нашей новой лаборатории.

Сергей молчал, и Ямада вежливо покашлял.

— Сейчас мы пристраиваем к комплексу новое крыло. Руководит процессом лейтенант Мацуи, и он докладывает, что строительство будет закончено в скором времени. Мы хотим, чтобы вы начали работать сразу же, как только все будет налажено. А пока у вас есть время на то, чтобы уменьшить количество своих пациентов.

При упоминании имени лейтенанта Мацуи сердце Сергея пустилось вскачь.

— А как же моя практика? И что я скажу в больнице?

— После работы вы можете принимать больных дома. А в больнице скажите, что решили полностью посвятить себя исследованиям.

Из кабинета Ямады Сергей вышел с тяжелым сердцем. Его одолевали недобрые предчувствия. Ему была ненавистна сама мысль о бактериологическом оружии и о том, что стоит за этим понятием. Кроме того, все, что было связано с именем Мацуи, не сулило ничего хорошего. Сергей понимал, что ему придется участвовать в экспериментах, противоречащих его принципам.

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей о будущем, Сергей свернул в Фудзядан и направился к любимому игорному клубу, надеясь, что маджонг, как всегда, поможет забыться.

Много часов спустя, пересчитав деньги, он ужаснулся, осознав, как много проиграл. Ему захотелось побыстрее прийти домой и принять ванну, чтобы смыть с себя тяжелый запах этого притона, которым пропиталась не только его одежда, но даже кожа. Дома в ванной он до красноты растер тело, как будто надеялся, что грубая мочалка сможет освободить его и от цепкой паутины Ямады.

Возвращения Нади Сергей ждал с нетерпением и, когда она наконец пришла, рассказал ей о своем проигрыше, но о встрече с Ямадой умолчал.

Спустя пару недель у входа в больницу остановилась машина с японским солдатом за рулем. Сергея отвезли в тщательно охраняемый комплекс, находившийся недалеко от железнодорожной станции Пинфан. Там он был встречен лейтенантом Мацуи и проведен внутрь здания с массивными дверями и темными коридорами. При виде ненавистного врага и этой безмолвной сырой темницы сердце Сергея сжалось.

Однако в поведении Мацуи невозможно было уловить какое-либо определенное настроение. Он махнул рукой, приглашая Ефимова сесть.

Лейтенант был невысок — едва ли он доставал макушкой до плеч Сергея, — однако было что-то высокомерное, надменное в том, как он обошел стол и уселся в большое кресло, как на удивление бегло заговорил по-русски, как стал перебирать разложенные на столе папки, не поднимая глаз на собеседника.

— Я рад, что вы в лучшем расположении духа, чем при нашей прошлой встрече, и уверен, что теперь мы можем сотрудничать, — сказал он. — Вы будете работать в нашей лаборатории. С инфицированными заключенными вам дело иметь не придется — ими занимаются наши специалисты. Пойдемте, я покажу вам лабораторию.

Мацуи встал, но неожиданно замер.

— Прежде чем мы начнем, я хочу вас предупредить, что мы находимся в объекте повышенной секретности и даже капитан Ямада лишь в общих чертах представляет характер нашей работы здесь. Для вас и вашей семьи будет лучше, если вы не станете распространяться о том, что увидите.

Пытаясь говорить как можно спокойнее, Сергей спросил:

— А что, капитан Ямада бывал здесь?

— Ему известно предназначение этого комплекса, но он занят своими делами в городе. Здесь главный я.

Сергей понял, что капитан Ямада, скорее всего, знает очень мало о том, что действительно происходит в этом месте. Стало ясно и то, что, рассказав об увиденном здесь Ямаде, он навлечет на себя гнев Мацуи. Однажды это произошло, и Ефимов не хотел повторения.

Мацуи передал ему хирургическую маску.

— Наденьте. Нам предстоит пройти через зараженный тюремный блок. Впоследствии вы можете входить с дальнего конца комплекса и идти прямо в лабораторию, минуя этот блок.

В коридоре Сергей услышал доносящиеся из камер стоны и хриплое лихорадочное дыхание, но Мацуи не останавливался, не давая ему посмотреть в маленькие окошки, прорезанные в металлических дверях.

— Какого рода бактерии вы испытываете? — спросил Сергей.

— В лаборатории вы встретитесь с нашим врачом, и он вам подробно все объяснит. В этом смысле я мало что знаю. Мы оборудованы так, чтобы работать с чумой, брюшным и сыпным тифом, холерой и дизентерией.

— А каких заключенных вы используете для экспериментов? — Сергей с трудом подавил дрожь в голосе.

Мацуи метнул на него внимательный взгляд.

— Какое это имеет значение?

Не глядя на него, Сергей пожал плечами.

— Вообще-то, большое. Этнический фон во многом определяет физическую и эмоциональную выдержку человека.

— Любопытно. Нужно будет этим заняться. У нас имеются бревна различных национальностей.

— Бревна?

— Это кодовое слово для заключенных. Сейчас у нас содержится больше четырех сотен человек. Все преступники, разумеется: китайские убийцы, не покорившиеся нашей власти хунхузы. Остальные — преступники идеологические, большей частью шпионы и те, кто был уличен в подрывной коммунистической деятельности. Из русских здесь в основном советские преступники, бежавшие от своих властей и арестованные на границе.

— Как часто вы пополняете… запас заключенных?

— Нет так часто, как вы можете подумать, — безучастно произнес Мацуи. — У нас есть хороший врач, прекрасный специалист, который лечит их. Выздоровевшие используются в других экспериментах. Врач заранее сообщает нам, когда выздоровление невозможно и бревна нужно менять. Но на нехватку заключенных мы не жалуемся. Тех, кто выздоравливает по нескольку раз, мы часто отправляем в другой наш исследовательский центр, расположенный неподалеку от Чанчуня. Для дальнейших экспериментов в военных условиях, которые, конечно же, более… суровые. Эти обратно не возвращаются.

Сергей прижал руки к бокам, чтобы сохранить внешнее спокойствие. Подумать только — его соотечественники, бежавшие от большевиков, попадали в эту ловушку! Нет, он не сможет заставить себя встретиться с ними! И все же он понимал, что теперь, как никогда прежде, безопасность его семьи зависит от его выдержки и от того, удастся ли ему убедить Мацуи, что он достаточно понимает свое положение, чтобы делать все, чего от него хотят.

Лаборатория оказалась просторной и светлой, что особенно бросалось в глаза после темного и душного тюремного блока. На длинных столах расположились в ряд несколько блестящих микроскопов, рядом были расставлены чашки Петри и пробирки. Техники в белых халатах были заняты своими делами, и никто даже не посмотрел на посетителей.

Мацуи указал на пустой стул в конце помещения.

— Можете занять это место. Оно рядом с окном, там много света. А теперь вернемся в мой кабинет.

Сергей принялся лихорадочно соображать. Каким-то образом ему нужно было покинуть кабинет Мацуи, не показав ему своих истинных чувств. Но японец прервал ход его мыслей.

— Мы хотим, чтобы вы приступили к работе немедленно.

— Я сейчас собирался идти в отпуск на две недели, — нашелся Сергей.

Мацуи уставился на него холодным змеиным взглядом.

— Лето закончилось. Почему вы собрались в отпуск так поздно?

— Моя племянница недавно вышла замуж, поэтому я отложил отъезд.

— Хорошо. Значит, я жду вас здесь ровно через две недели.

Пока ехали двенадцать верст обратно в Харбин, у Сергея было время подумать. Обстоятельства смерти Кати вспомнились во всех ужасающих подробностях. Пережить нечто подобное еще раз он не смог бы. Как много несчастий может выдержать человек? Он готов на все, чтобы защитить семью. На все! Когда на кону жизнь — к черту честность. Но долго ли он протянет, прежде чем его сломает страшный психологический груз от осознания того, что весь его опыт и знания в медицине используются не для лечения больных, а, по сути, для убийства? А видеть, как невинные заключенные (он не сомневался в том, что большинство из них не были преступниками) умирают в мучениях на его глазах?! Чтобы сделать свое сознание бесчувственным, требовалась особая, военная логика, но ее-то как раз у него и не было.

В прошлом Сергею не раз приходилось смотреть в лицо опасности. Гражданская война в России доказала ему справедливость слов, произнесенных когда-то в Петрограде Яковом Облевичем: требуется немалое мужество, чтобы вести себя как трус. Снова и снова ему приходилось собирать в кулак это мужество, но его стойкость не была безгранична. Он чувствовал себя пойманным в ловушку.

Задвинув гордость в самый дальний уголок души, он наклонился вперед, хлопнул по плечу водителя и назвал адрес Рольфа Ваймера.

Наступило 24 октября. Тяжелый «Паккард» отъехал от каменного двухэтажного здания в сторону железнодорожного вокзала. Рольф, сидя рядом с водителем, смотрел вперед на почти пустую улицу, но трое сидевших сзади развернулись, чтобы глянуть в заднее окно. Прежде чем автомобиль свернул за угол, они успели заметить одинокую фигуру у калитки, взмахнувшую белым платком. Преданная Вера.

Когда ее в последнюю минуту посвятили в планы, она разрыдалась и между всхлипами спросила:

— Когда вы вернетесь, Надежда Антоновна?

Надя пожала плечами и, разведя руками, ответила русской поговоркой:

— Ох, Вера, это еще вилами по воде писано.

Бедная Вера! Ведь они стали для нее все равно что семьей. Хоть она и замужем, а все-таки будет скучать по ним. Она пообещала собрать остальные вещи и через пару недель отослать их в Шанхай. Сейчас в машине с ними было всего несколько чемоданов, столько, сколько человек обычно берет, отправляясь в двухнедельный отпуск. Рольф решил, что, дабы не вызвать подозрений, нужно делать вид, будто они, как Сергей сказал Мацуи, едут в отпуск.

«Ошиблись мы в Рольфе», — думала Надя. Он без колебаний пришел на помощь и с истинно немецкой педантичностью спланировал побег. Да, Рольф удивил ее. Когда Сергей рассказал ей о поездке в лабораторию, она запаниковала, но, когда брат описал свой последовавший разговор с Рольфом, облегчение теплой волной прокатилось по ее телу, и она на миг даже забыла о том, что именно им предстоит потерять.

Рольф согласился помочь им уехать в Шанхай, но настоял на том, чтобы они все, включая его самого и Марину, покинули Харбин одновременно. Иначе, сказал он, Марина станет легкой добычей для японцев. Хотя она теперь и была гражданкой Германии, они без труда нашли бы какой-нибудь надуманный повод схватить ее и стали бы удерживать как заложницу. К тому же, сказал Ваймер Сергею, он будет только рад переезду в такой интернациональный город, как Шанхай. Когда он был там в последний раз, ему предложили пост в германском консульстве, и теперь, раз так сложились обстоятельства, он примет предложение.

Все сошлось так удачно, что Надя и Сергей диву давались. Совпадение было действительно странным. Но тогда они думали лишь о том, что это оправдывает желание Сергея провести отпуск в Шанхае, где будет жить его племянница. Оказавшись в месте, на которое не распространялась власть Мацуи, Сергей будет вне опасности, посчитали они.

Надя выпрямилась на сиденье и вздохнула. Сердце у нее разрывалось оттого, что они взяли с собой только несколько чемоданов вещей: им было известно, что японскую полицию не так-то просто обмануть. Однако Надя догадывалась и о том, что друзья начнут обсуждать их странное желание отдохнуть за пределами Маньчжурии, в Шанхае, городе далеком и известном далеко не курортным климатом. Да и русских там было меньшинство.

«Что ж, мы, женщины, умеем приспосабливаться», — думала она. Поговаривали, что в Шанхае проживало порядка тридцати тысяч русских, что, конечно, гораздо меньше, чем в Харбине, но достаточно, чтобы обзавестись новым кругом знакомств. Наверняка там есть и поэты, с которыми можно будет познакомиться, а там, глядишь, и поэтические вечера можно будет организовать. Узнавать что-то новое, расширять горизонты — что может быть интереснее! Нужно будет держаться за эту мысль. Что толку жить воспоминаниями о двадцати годах, прожитых в Харбине, в городе, который Надя научилась любить, который превратился для нее в кусочек России? Нельзя забывать, что и там все не всегда было хорошо и гладко. Катя умерла в том городе, и время никогда не сотрет воспоминания об этом.

Сборы прошли нервно, потому что им нужно было решить, что взять с собой, чтобы сделать вид, будто уезжать они собрались на две недели, тогда как в действительности покидали Харбин навсегда. Навсегда! Надя старалась прогнать эту мысль.

Они с Мариной поговорили об Алексее и решили пока не рассказывать о нем Сергею. Наде нелегко было смириться с новой разлукой, но она изо всех сил старалась не показать этого дочери.

И бедный Сережа! Ему было трудно бросить эту благоустроенную жизнь, оставить практику и отказаться от репутации, заработанной годами упорного труда. В следующем месяце ему исполнится пятьдесят пять. Многие ли мужчины в таком возрасте начинают жизнь с нуля? Слава Богу, хоть Марина была рада переезду. К тому же Михаил живет в Шанхае. Они предупредили его о своем прибытии телеграммой. Он наверняка поможет им освоиться в городе и познакомит с другими русскими. Он представлялся Наде тоненькой ниточкой, связывавшей их с Харбином; добрым другом, который знал их раньше. Все-таки важно, чтобы кто-то знал тебя раньше…

Надя поерзала на сиденье автомобиля, сжала руку Сергея и закрыла глаза. На этот раз она не заплачет. Теперь Наде есть чего ожидать: ее ждут личные, тайные радости. Эта разлука с Алексеем не окончательна и не бесповоротна. Тогда, уезжая их Владивостока, Надя была уверена, что не увидит его больше никогда, и потому все было иначе. Эта война не может длиться вечно. Границы открыты, и Алексей наконец обрел свободу. Рано или поздно они обязательно встретятся, в этом Надя не сомневалась, и теперь, в ее сорок четыре, у нее впереди еще многие годы счастья.

Незадолго до отъезда она попросила Веру выждать месяц и потом сообщить Алексею письмом, что Надя напишет ему, как только появится возможность. Вера без лишних вопросов записала адрес. Как только они устроятся в Шанхае и Сергей приспособится к новой жизни, Надя сможет задуматься и о собственном будущем.

Машина подъехала к вокзалу. Надя оглянулась. В самом конце Вокзального проспекта между облаками просматривался деревянный купол Свято-Николаевского собора, н чуть левее темнела под хмурым небом трехкупольная звонница. Женщина быстро развернулась и вошла в здание вокзала.

Внутри она остановилась. В нише, слева от двери висела большая икона Святого Николая Чудотворца, а передней на подставке горели свечи. Здесь на китайском вокзале Чудотворец почитался русскими и был уважаем китайцами… Надя всем своим существом почувствовала, что оставляет здесь какую-то частичку себя, быть может, то, что напоминает ей о потерянной родине.

Она вышла на платформу, благодарная своим попутчикам за то, что никто не заговорил.

Часть IV

Шанхай, Китай

Глава 31

Шанхай, один из величайших портов мира, Мекка для пройдох всевозможных мастей, европейский рай… Надя много читала о нем и полагала увидеть совершенно европеизированный город, но все оказалось не так, и она пыталась понять причину этого несоответствия.

В 1842 году так называемый Нанкинский договор положил конец первой опиумной войне Китая против Великобритании и дал англичанам экстерриториальное право сформировать в городе собственный муниципальный совет и полицию, установив британские порядки. Позже эти привилегии распространились на Соединенные Штаты и некоторые европейские страны, которые заявляли права на то, чтобы хозяйничать на этой территории, получившей название «международный сеттльмент». Город превратился в уникальный по своей сути европейский анклав в Китае. Шанхайская французская концессия после подписания сепаратного договора существовала независимо рядом с международным сеттльментом.

В городе с более чем шестимиллионным населением проживало сто двадцать тысяч европейцев, из которых всего лишь около двадцати пяти тысяч были русскими. Неужели Надя полагала, что это меньшинство могло образовать некое подобие Харбина?

Шанхай был поистине интернациональным городом, однако в порту, когда их судно причалило, Надя увидела только китайские лица. Быть может, выше по реке, где-нибудь в районе знаменитой набережной Банд, картина станет более знакомой, думала она.

Путешествие было долгим и утомительным, полным тревог и страха перед неизвестностью. Доехав на поезде до Даляня, они сели на борт «Хачимару» и отплыли в Шанхай.

Дорогой разговаривали мало, все больше напряженно молчали, считая оставшиеся дни и часы до того момента, как судно покинет морские воды и войдет в дельту Янцзы. Пятьдесят с лишним миль пути представлялись Наде бесконечным расстоянием, и, когда судно наконец свернуло в реку Хуанпу, приток Янцзы, она, держась за холодные металлические поручни, стала всматриваться вперед. Вдали покрытое облаками небо соединялось с мутными водами реки, и ей казалось, что вот-вот из воды вынырнет какой-нибудь желтый дракон, являя ей недоброе предвестие, как античный оракул. В волнении озираясь вокруг, Надя горько думала: теперь связь с Россией потеряна навсегда, настоящая и даже мнимая. Не осталось ничего родного. Сейчас они оказались в абсолютно незнакомом, чужом мире в окружении японских военных кораблей. Вокруг сновали коричневые джонки с парусами в заплатах. У некоторых на носу были намалеваны яркие глаза, из-за чего они походили на каких-то морских чудовищ из средневековых сказок. Переполненные людьми сампаны[17] с натянутыми циновками вместо крыш безумно метались между маленькими пароходами, отвоевывая места поближе к берегу.

На берегу кули обливались потом под тяжестью груженных продуктами корзин, болтающихся на палках, перекинутых через их плечи. Лавируя в толпе прохожих, они предостерегающе выкрикивали: «Хей-хо! Хей-хо!»

Хотя их встретил представитель немецкого консульства с автомобилем, первой Надя заметила знакомую кривоватую усмешку Миши. Она сбежала по трапу и обняла молодого человека. Улыбка Михаила сделалась шире.

— Что ж, Надежда Антоновна, рад вас лицезреть! Вижу, наш влажный шанхайский климат не сказался на вашем настроении. Добро пожаловать в сердце Китая!

Потом он заглянул ей за спину, и Надя поняла, что он увидел Марину. Женщина отпустила его, и он медленно двинулся к ее дочери. Надя наблюдала за их встречей, не в силах сдержать улыбку умиления, — в Мише она видела частичку Харбина.

— Привет, Маринка! Сто лет тебя не видел. Ты прекрасно выглядишь! И повзрослела! — Он наклонил голову набок и демонстративно смерил ее взглядом с головы до ног. Марина вспыхнула.

— Все не можешь без своих шуточек! Понятно. Спасибо, что встретил нас. Познакомься с моим мужем.

Рольф с непроницаемым лицом пожал руку друга своей жены.

— Я для Сергея Антоновича снял комнату во французской концессии. Могу отвезти, — предложил Михаил.

Рольф кивнул.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны, господин Никитин. Немецкий консул подыскал для нас с госпожой Ваймер квартиру на углу Авеню Хейг и Рут Сейзунг.

Михаил усмехнулся.

— Неожиданная удача! Это менее чем в трех кварталах от того дома на Рут Лортон, где будет жить Сергей Антонович.

Рольф повернулся и махнул кули, чтобы тот собрал чемоданы. Следующие полчаса прошли для Нади как в тумане. Сознание ее почти не регистрировало того, что происходило вокруг: вот Сергей тепло приветствовал Михаила и его американского друга Уэйна Моррисона, который тоже приехал их встречать; вот Рольф повел их к машине, отдавая четкие, отрывистые распоряжения… Она готова была расцеловать Михаила, когда тот заявил Рольфу, что посадит ее и Сергея в «фиат» Моррисона, чтобы все не теснились в одной машине.

Впервые после отъезда из Харбина Надя смогла расслабиться. Рядом с Рольфом она всегда чувствовала себя напряженно, потому что не понимала, о чем он думает, и не была уверена, искренна ли его неизменная вежливость по отношению к ней.

Проезжая по людным улицам, она слушала комментарии Михаила. Миновав район Хонкоу с его двадцатиэтажным небоскребом гостиницы «Бродвей Мэншн», выехали на стальной мост Гарден-бридж, перекинувшийся через реку Сучжоу-хэ. Хотя окна машины были закрыты, Надя чувствовала запах мусора, плавающего в воде между десятками сампанов и барж. Китайские дети бегали по палубам и мочились через прорези в штанах прямо в зловонную воду. На соломенных циновках лежали ничем не накрытые горы рыбы, и дымящиеся чаны испускали в небо клубы пара, пока женщины помешивали варево и визгливыми голосами бранили непоседливых детей.

Когда «фиат» скатился с Гарден-бридж, произошло чудо. Джонки и сампаны исчезли из виду, и глазам Нади открылось большое огороженное здание с опрятными газонами и стражниками-сикхами в тюрбанах у ворот.

Словно услышав ее мысли, Михаил усмехнулся и ткнул в себя пальцем.

— Перед вами лучший экскурсовод в Шанхае! Сейчас мы с вами выезжаем на самую знаменитую улицу Востока, Шанхайский Банд, и вы видите перед собой английское консульство. Высокие здания впереди — это торговые заведения: «Джардин Матесон», «Баттерфилд энд Свайр», «Сассун», и банки — «Йокохама Спиши» и «Центральный китайский банк». Похожее на пирамиду здание с правой стороны от вас, дамы и господа, — это великолепная гостиница «Китай», построенная всего несколько лет назад. Расположена гостиница на углу улицы Нанкинской, главной улицы международного сеттльмента. Уэйн рассказывал, что номера гостиницы оснащены мраморными ваннами с серебряными кранами. — Михаил посмотрел на Надю и подмигнул. — Нам, бедным русским, такие апартаменты, разумеется, не по карману, так что мне приходится верить Уэйну на слово.

Последнее предложение было произнесено без зависти или злобы, и Надя, восхищенная видом прекрасных зданий, не обратила особого внимания на это замечание. Никогда прежде она не видела столь высоких, величественных построек, стоявших сплошной стеной вдоль усаженных деревьями тротуаров. Бетонные великаны как будто нависали над Бандом, и рядом с ними суетливые толпы прохожих походили на армию муравьев.

Пока Сергей расспрашивал Михаила о работе, Надя думала о том, что выражение «глаза разбегаются» как нельзя лучше подходит к тому, что происходит с ней в эту минуту. И действительно, перед ней открылось небывалое зрелище: по правую руку от нее находился самый настоящий европейский город, а по левую — китайская глубинка. Посреди широкого бульвара вытянулся ряд припаркованных автомобилей, а на тротуаре вдоль берега реки уличные и разъездные торговцы предлагали сандалии, писчие перья и кухонную утварь. Тут же из открытых чанов продавали горячую еду. Позади из воды, как ростки бамбука, торчали пристани, у которых покачивались на воде, дожидаясь разгрузки, джонки и сампаны.

Американец вел свой «фиат» медленно, искусно маневрируя между бесчисленными велосипедами, тачками, велорикшами и трамваями. Когда машина свернула с Банда, Михаил указал на угловое здание.

— Это знаменитый Шанхайский клуб, самый роскошный в городе. — Он бросил быстрый взгляд на Уэйна и добавил: — Говорят, там самый длинный бар в мире. Клуб опекают английские и американские богачи.

Надя посмотрела на затылок Уэйна.

— Твой друг не понимает русского, пожалуйста, извинись от нашего имени и скажи, что наш отъезд из Харбина был неожиданным, поэтому у нас не было времени выучить английский.

Михаил кивнул.

— Я так и понял по вашей телеграмме. Подробностей я выпытывать не стану, но могу и сам догадаться.

Чем дальше ехали, тем сильнее становилось впечатление, что находятся они в каком-то европейском городе. Китайские торговцы исчезли, и теперь повсюду были мостовые и засаженные деревьями бульвары. Вокруг безмятежно раскинулась французская концессия с ее величественными зданиями, находящимися в глубине дворов за бамбуковыми заборами. Вскоре широкая Авеню Эдуарда VII плавно перетекла в Авеню Фош. Пока машина медленно катилась по многолюдным улицам, Надя читала вывески на домах: Авеню дю Руа Альбер, Рут Ратар и, наконец, Рут Лортон. Автомобиль притормозил, въехав на узкую мощеную улочку между двухэтажными жилыми домами с желтыми оштукатуренными стенами, каждый из которых имел собственный вход, и остановился у номера 16. Две ступеньки к двери — и вот они уже внутри. Сразу за дверью, справа, начиналась лестница на второй этаж, а впереди был темный коридор, ведущий в гостиную. Повернув направо, можно было попасть в маленькую кухню. Под лестницей расположился темный чулан.

Наверху оказались большая спальня и еще одна уютная комнатка с кроватью, письменным столом и единственным стулом. Короткий коридорчик вел в ванную.

В помещении было темно, дубовую мебель от пыли защищали чехлы в цветочек. Единственное окно выходило на посыпанный песком двор, за которым виднелся черный ход высокого многоквартирного дома.

Встретила их горничная-китаянка с лоснящимся желтым лицом, черными волосами, завязанными сзади в узел, и подобострастной улыбкой.

— Я нанял ее, чтобы вам не пришлось сразу с дороги заниматься хозяйством. К тому же она знает, где что купить.

Все четверо сели за стол. Надя с удивлением наблюдала за китаянкой, которая, беспрестанно кланяясь и улыбаясь, подала чай. Поручив Михаилу переводить, Сергей стал расспрашивать Уэйна о местных больницах и о возможности обзавестись собственной практикой.

Надя, хотя и пыталась вспомнить английские фразы, которым Вадим учил ее в Петрограде, Уэйна не понимала, потому что говорил он с сильным американским акцентом, непривычно гортанно выговаривая «г». Даже несмотря на перевод Михаила, суть их разговора ускользала от нее. Ей показалось, что воздух вдруг стал спертым, и неожиданно мрачная мебель, вся комната, незнакомый американец и заискивающее лицо горничной — все пришло в движение, закружилось у нее перед глазами… Голоса превратились в неразборчивый гул. Надя сложила руки на столе, упала на них лицом и разрыдалась.

— Простите… Простите меня! Я не знаю, что со мной…

Никогда еще Надя не привыкала к новому месту так тяжело. Она узнала, что их дом расположен в самом сердце русского оазиса в Шанхае, но даже после этого у нее не возникло ощущения, что она живет в частичке России. В их доме обитали и другие русские, но китайских семей здесь было не меньше, и, каждый раз выходя на улицу, она видела больше китайцев, чем европейцев. Не помогали и надписи кириллицей в витринах магазинов на главной городской улице — Авеню Жоффр, потому что рядом были надписи на английском и китайские иероглифы. Правда, в двух кварталах, на Рут Поль Анри, была православная церковь, и еще на квартал дальше находилась частная русская библиотека, но и эту картину портила широкая немощеная аллея за храмом, которая соединяла Поль Анри с Жоффре. Там грязные китайские дети и бедняки копались в гнилом мусоре, выискивая остатки еды и отгоняя бродячих собак.

Между их новым домом и церковью множество русских ютились в пансионах, где на три-четыре семьи была одна ванна и за каждой дверью жил своей жизнью крохотный, независимый мирок. Запахи жареного лука и вареной капусты распространялись из общих кухонь по темным коридорам и комнатам, где люди спали, развлекались, мечтали, горевали, а иногда сводили счеты с жизнью.

Маленькая угловая бакалейная лавка, которую содержала средних лет русская пара, зимой становилась излюбленным местом встречи здешних обитателей, где всегда можно было согреться стаканом водки и обсудить последние слухи — шепотом, чтобы разговор не дошел до ушей невидимых, но вездесущих японских полицейских.

Шанхай был огромен, настоящий мегаполис, но, несмотря на это, у Нади стала развиваться боязнь замкнутого пространства. Душные пансионы, маленькие квартирки, узкие улочки… Где большие дома, деревянные заборы и просторные сады Харбина?

Михаил лишь усмехнулся, когда она заговорила с ним об этом.

— В Шанхае есть изумительные дома, — сказал он, — но все они спрятаны за бамбуковыми заборами и принадлежат богатым иностранцам или китайским миллионерам. Русские побогаче живут в современных отдельных квартирах, но, раз уж большинство из нас не процветает, возможно, даже лучше, что мы их не видим.

— А где живешь ты? — спросила Надя.

Молодой человек с виноватым видом пожал плечами.

— Мне, можно сказать, повезло. Уэйн нашел мне работу в американской фирме, и у меня довольно просторная квартира на Бабблин-Уэлл-роуд в международном сеттльменте. Но там живет не так много русских, и я чувствую себя уютнее во французской концессии. — Он улыбнулся и постучал пальцем по виску. — Все это идет отсюда.

Наде это не показалось смешным. Дни напролет она искала квартиру просторнее и светлее, повторяя Сергею, что им нужно переехать как можно скорее, чтобы он мог начать принимать больных, прежде чем у них закончатся деньги. Сергей рассказал ей, что Рольф, имеющий влиятельных знакомых среди представителей японской власти в Харбине, сумел тайно перевести все их активы в шанхайский банк, но Надю очень волновал тот факт, что китайские деньги обесценивались день ото дня. Дело усложнял и принятый здесь обычай — переезжая в другое жилье, выплачивать его прежнему хозяину задаток за право пользоваться освободившейся квартирой. Из-за нестабильности официальной валюты все расчеты при этих нелегальных операциях проводились в американских долларах.

Все больше и больше заявляла о своих правах зима — влажная, ветреная, слякотная. Здесь не было белого снега, лишь грязь, ледяной дождь и всепроникающий холод.

Вскоре Наде удалось найти прекрасную просторную квартиру в пансионе «Астрид», занимавшем дом № 309 по улице Рю Кардинал Мерсье на углу с Рут Валлон, где уже жили несколько практикующих русских врачей. Сергей остался очень доволен находкой сестры и, заплатив три тысячи американских долларов въездной платы, сразу же начал обустраивать кабинет и покупать дорогую мебель для приемной, уверяя Надю, что потраченные деньги непременно окупятся. Она соглашалась. И во Владивостоке, и в Харбине практика Сергея процветала, поэтому было важно как можно скорее возобновить ее здесь. Надя пыталась не думать об имуществе, которое пришлось оставить в Харбине, и утешала себя мыслью о том, что рано или поздно Вера найдет способ переправить им их мебель.

Брат и сестра сблизились как никогда раньше. Марина же, наоборот, отдалилась от них, вращаясь теперь совсем в других кругах. Ее окружали нацисты. Сомнений в этом не было, хотя они и не говорили о том, с какими людьми встречается Марина или чем занимается Рольф у себя в немецком консульстве. Время поговорить еще будет, пока же Надя с головой ушла в обустройство их новой, большой, солнечной квартиры на третьем этаже. Света здесь было столько, что она то и дело останавливалась посреди окруженной со всех сторон эркерами приемной и, прижимая к груди руки, с наслаждением вдыхала согретый солнцем воздух.

Не так давно Сергей дал объявление в русскоязычную газету «Заря» об открытии практики. И почти сразу его приемная наполнилась русскими пациентами. Он понимал, что без лабораторной работы ему не обойтись, и стал узнавать у других врачей, где этим можно заняться.

— Похоже, в Шанхае не хватает лабораторий, — однажды вечером сказал он сестре. — Я узнал, что за последние два года тысячи немецких и австрийских евреев приехали сюда, спасаясь от гитлеровского режима. Многие из них прекрасно образованны и являются хорошими специалистами. Некоторые открыли свои лаборатории, но другие сидят без гроша. Правда, богатые евреи организовали для них кухни и обеспечили жильем, так что на улице нищих евреев не встретишь. Этому нам стоило бы у них поучиться. Сегодня на Авеню Жоффр я видел одного русского героиниста, который попрошайничал перед кулинарией.

Помолчав, Сергей добавил:

— Жаль, что советские евреи не могут последовать примеру своих немецких братьев и уехать из страны.

Брат и сестра посмотрели друг на друга. Наступившая тишина сгустилась, слова, оставшиеся невысказанными, пробудили старую боль. Надя в последнее время была слишком занята и поглощена событиями своей беспокойной жизни, чтобы думать об Эсфири. Но теперь между ними как будто возник ее призрак. Медленно Надя накрыла ладонью руку брата, как делала уже сотни раз.

— Кто знает, Сережа, может быть, она спаслась и живет сейчас где-нибудь в Америке. Она ведь об этом мечтала.

Сергей вздохнул.

— Мне не нравится в Шанхае. Здесь я никогда не смогу чувствовать себя в безопасности. Когда закончится война, нужно серьезно подумать о том, чтобы эмигрировать в Америку.

Надя кивнула, но не произнесла ни слова. У них должна быть мечта. Что такое жизнь без мечты? Ее мечта была другой, но поделиться ею с Сергеем она не могла. Во всяком случае, пока. Она уже написала Алексею, полагая, что японцы в Шанхае слишком заняты контролем за средствами связи и борьбой с подпольными группами, которых в городе было предостаточно, чтобы сводить с кем-то личные счеты. Харбин был далеко, да и Рольф уверил их, что им ничего не грозит. Надя чувствовала, что он многого им не рассказывает, но на этот раз она и не хотела знать больше, надеясь только на то, что Марина счастлива с ним. И все же материнский инстинкт не давал ей покоя, отзывался ноющей болью где-то на самом донышке сердца. За три месяца, проведенных в Шанхае, в Марине что-то переменилось. Перемена была едва заметной, и все же она беспокоила Надю. Ее дочь ходила на курсы медсестер, прилежно училась, но, когда она улыбалась, ее чистые серые глаза оставались серьезными.

Надя решила, что поговорит с дочерью, спросит, что с ней происходит. Зачем еще нужны матери, если не для того, чтобы выслушивать детей и предлагать помощь? Нельзя повторять ошибку собственной матери — молчаливое сочувствие не для нее. Она должна расспросить Марину о Рольфе и узнать, как они ладят.

Глава 32

Рольф вышел из служебной машины в пяти кварталах от того места, куда направлялся. Дождавшись, когда машина скроется из виду, он пошел в сторону французской концессии, где Йейтс-роуд переходила в Рут де Серз. Дойдя до Авеню Фош, он остановился. Искушение пройти вдоль элегантных китайских магазинов подарков на Яцесс-роуд, как называли эту улицу русские, было слишком велико, и он повернул обратно. Рольф посмотрел на часы у себя на руке: всего два часа, можно не спешить. Этими сентябрьскими днями воздух был пропитан влагой, но немилосердная летняя жара спала, и он чувствовал себя вполне комфортно в своем сшитом на заказ льняном костюме. Рольф зашел в первый же магазин, где молодой китаец приветствовал его на ломаном английском:

— Добрый день, господзина. Чего хотеть этот раз?

Внимание Рольфа привлекла белая атласная куртка с большими вышитыми золотом драконами. Китаец снял ее с вешалки.

— Очена хорошо, господзина. Только для вас сегодня специальный цена!

Рольф любил торговаться с продавцами за какую-нибудь вышитую тряпку, кусочек нефрита или необычную фарфоровую вазу, и сегодняшний день не был исключением. Он предложил свою цену и, когда продавец не согласился, с решительным видом развернулся и направился к двери, зная, что его тут же окликнут. В конце концов сошлись на более-менее приемлемой сумме, и Ваймер покинул магазин с аккуратно свернутым пакетом, в котором лежали атласная куртка с драконами и тапочки к ней в комплект.

Решив не срезать путь по шумной Авеню Фош, до Авеню Жоффр он прошел по тихой Рут де Серз. К тому же ему нужно было подумать.

Судьба была к нему благосклонна, и в прошлом он на жизнь не жаловался. Прошло уже десять лет с того дня, когда в 1931 году он покинул родовой замок, чтобы вступить в нацистскую партию. Исполнительный и легко приспосабливающийся, Рольф быстро поднялся по служебной лестнице. Однако со временем ему все труднее и труднее было оправдывать для себя существование тайной государственной полиции — гестапо.

Рольф расслабил галстук. Воздух был такой влажный, что было трудно дышать. Он вспомнил, как однажды, когда только познакомился с Мариной, они заговорили о политике и он принялся защищать свой патриотизм. Вот только не сказал он ей тогда, что специально напросился на работу подальше от Германии, чтобы не слышать каждый день пугающий девиз «Deutschland über alles»[18]. Его очень беспокоила агрессия родной страны и то, к чему она могла привести. Конечно же, эта тревога не покинула его и за границей, но здесь он, во всяком случае, чувствовал себя свободнее.

Основным его занятием в Харбине была помощь японским властям в выявлении вражеских агентов, и для конспирации ему дали незначительную должность в консульстве. После того как в 1937 году японцы заняли Шанхай, Ваймер стал часто бывать в этом городе с докладами для своего начальства. Таким образом, когда они с Мариной переехали, в Шанхае он уже не был новичком. Кроме того, он был даже рад перебраться из провинциального Харбина в многонациональный, захватывающий дух мегаполис.

Марина… Рольф вздохнул. Он всегда думал, что, когда соберется жениться, выберет немецкую девушку. Но Марина пленила его своей свежей красотой и гибкой, изящной фигурой с той самой минуты, когда он впервые увидел ее на улицах Харбина. Потом, в булочной Зазунова, его очаровали ее чистые невинные глаза и диковатость.

Когда их роман только-только начинался, Марина расспросила Рольфа о его политических убеждениях, и уже тогда ему стоило бы понять, что она будет продолжать задавать непростые вопросы, но его буквально ослепили ее юношеская живость и прямота. Да и уверенность в себе, свойственная Марине, придавала ей изюминку, которая действовала на него, как магнит. Он не мог противиться этому влечению. Несмотря на то что всех русских он полагал посредственностями, искренность Марины совершенно обезоружила его. Он считал, что, женившись на ней, получит и преданную, безропотную домохозяйку, и прекрасную женщину, которую не стыдно будет показать даже в самых высоких кругах.

Как же он ошибся! Жена стала для него причиной постоянного стыда: она учила немецкий и начинала задавать неудобные вопросы его коллегам-нацистам.

Поначалу Марина интересовалась работой мужа, но после нескольких его уклончивых ответов перестала говорить на эту тему. Потом он заметил, что она стала все больше времени проводить в школе медсестер, и начал всячески поощрять ее стремление заняться собственной карьерой. Чтобы еще больше отвлечь ее от своих дел, он стал помогать ей заводить знакомства с русскими студентами. Изначально Рольф считал большой удачей, что у Марины появились собственные интересы и что она как будто перестала задумываться о том, чем занимается долгими часами в своем кабинете ее супруг. Но со временем она сама стала чаще уходить из дома, и теперь уже это начало злить его.

В делах интимных она была пассивна и покорна. Ваймеру это не нравилось, и он частенько находил grande passion[19] в другом месте.

Рольф приближался к Авеню Дюбейль и большому зданию «Беарн», нижний этаж которого занимали японские власти. Ему это было на руку — никто посторонний не сунется внутрь.

Поднявшись по лестнице на третий этаж, он нажал кнопку звонка. Открывшая дверь женщина при виде его тепло улыбнулась.

— Ты опоздал на полчаса. Я уж волноваться начала.

Рольф вручил ей пакет.

— Вот из-за чего я опоздал, Ксения. Я подумал, тебе это пойдет.

Она с любопытством развернула упаковку.

Длинные рыжие волосы этой высокой и стройной женщины ниспадали на плечи широкими пушистыми волнами. Солнце, пробивавшееся через кружевные занавески, блестело в пышных локонах начищенной медью. Ксения накинула вышитую куртку, сбросила туфли, ступила в тапочки и грациозно прошлась вокруг него, озорно сверкнув глазами.

— С чего начнешь? С обеда или… с меня?

Рольф улыбнулся:

— Предаваться любовным утехам на полный желудок вредно для здоровья.

Ксения, запрокинув голову, звонко рассмеялась. Волосы ее колыхнулись и рассыпались в поэтичном беспорядке. Каждое движение ее было заучено, отточено для того, чтобы преподносить хозяйку в выгодном свете. «Настоящая профессионалка», — подумал Рольф и, приобняв ее за талию, повел в гостиную к дивану.

— Не угостишь сперва кампари? — привычно предложил он, усаживаясь на диван. Ксения налила в стакан красного цвета жидкость, и он, потягивая аперитив, стал наблюдать за ее плавными движениями.

Ксения опустилась в глубокое кресло. Длинный разрез ее платья приоткрылся, обнажив красивые ноги в телесного цвета шелковых чулках. Его взгляд проследил за движением ее руки, которая потянулась к столику и взяла фотографию, на которой они были изображены вместе. Рольф прищурился.

— Обязательно хранить здесь этот снимок? Он ведь был сделан так давно.

Ксения улыбнулась.

— Люблю эту фотографию, Рольф. Ты на ней такой, как в жизни: сильный голубоглазый блондин. Я смотрю на нее, когда тебя нет рядом. Неужели ты станешь упрекать меня за это? Лучше расскажи, чем занимался эти дни. Я слышала, ты озаботился делами семьи твоей жены. Забавно. Кто-нибудь из них догадывается, какую роль ты на самом деле сыграл в их бегстве из Харбина?

— Они не знают, что я ловлю шпионов. Все, что им известно, — это то, что у меня есть знакомства в нужных местах, чем я и воспользовался, чтобы вывести их из Харбина.

Ксения сокрушенно покачала головой.

— До чего же все-таки простодушны некоторые мои соотечественники! Люди верят в то, во что хотят верить. Ты после переезда с Ямадой связывался?

— Да, конечно. Этот человек не лишен чести и вполне сговорчив. Он пришел в ярость, когда узнал, чем занимается Мацуи за его спиной. Понимаешь, Ямада передает приказы сверху, а Мацуи истолковывает их так, чтобы удовлетворить свои… — Рольф замолчал, подбирая слова, и пожал плечами. — Свои садистские наклонности. Я думаю, это одна из причин, почему Ямада позволил нам так просто уехать из города. Для него это дело чести. Надеюсь, Ямаду когда-нибудь переведут в Шанхай. Он заслуживает большего, нежели прозябать в этом унылом русском городишке.

— Но-но! — с напускной строгостью произнесла Ксения. — Все-таки это мой родной город. Там живет немало талантливых людей: писатели, художники.

Рольф равнодушно пожал плечами.

— Почему же тогда твои родители переехали в Шанхай? Разве они не были счастливы в Харбине?

Ксения устроилась в кресле поудобнее и заложила ногу за ногу.

— Мама думала, что для моего увлечения — танцев — здесь больше возможностей. Остальное тебе известно.

Взгляд Рольфа скользнул по ее длинным ногам.

— Да, жаль, что тебе пришлось бросить занятия, чтобы обеспечивать родителей. Хотя, с другой стороны, я не уверен, что на сцене ты могла бы зарабатывать столько, сколько зарабатываешь сейчас, используя свои таланты в… других областях.

У Ксении покраснела шея, потом краска медленно поползла к щекам и наполнила глаза непролитыми слезами. Рольф был чрезвычайно доволен собой. Он любил смотреть, как эти большие зеленые глаза блестят от слез. Они тогда начинали сиять, точно два хризолита, делая ее беззащитной и ранимой, и от этого в нем пробуждалось мужское начало и желание ее искусной любви. А в этом искусстве она была действительно умелой. Он не питал иллюзий насчет того, как именно она стала самой известной и востребованной танцовщицей в элегантном ночном клубе «Дель Монте».

Когда он впервые увидел Ксению в немецком клубе в Шанхае, ее сопровождал японский офицер, который позже рассказал ему, что она осведомитель тайной японской военной полиции Кемпей-Тай. Хотя Рольф не имел прямых контактов с Кемпей-Тай и отчитывался только перед своим начальником в немецком консульстве, он стал обращаться к ней под предлогом проверки информации, добытой его собственной сетью агентов. Перед ее женскими чарами Рольф устоять не смог, да и не хотел, и вскоре поселил ее в квартире в фешенебельном пансионе «Беарн», где они могли встречаться во время его частых приездов из Харбина.

Известие о его женитьбе на Марине Ксения восприняла молча. Если в мыслях у нее и было выйти за него замуж, Ваймер об этом не знал. Лишь однажды она намекнула ему на то, что, похоже, забеременела, но, после того как он, пожав плечами, ответил, что ей все равно нельзя будет назвать имя отца, Ксения об этом больше никогда не упоминала. Помощь деньгами, которую она получала от него, позволяла ей жить одной и оплачивать квартиру родителей на Рут Валлон.

Он протянул к ней руки. Мягко выскользнув из кресла, она опустилась на колени рядом с ним и стала расстегивать его одежду. Рольф расслабленно вкушал удовольствие от нежного прикосновения ее умелых, проворных рук. Каждое ее движение было рассчитано на то, чтобы возбуждать, каждое прикосновение дразнило. Удивить его чем-то она уже не могла, но ожидание ее следующего шага само по себе было волнительным.

Она провела его в спальню. Там он нетерпеливо сорвал с себя одежду. Ксения же, напротив, стала медленно, пуговка за пуговкой, расстегивать отделанный тесьмой воротник, томно поглядывая на него, потом, с грацией профессиональной танцовщицы, обнажилась. Рольф наблюдал за ней жадно, и по всему его телу прошла дрожь, когда он прикоснулся к ее загорелой гладкой коже.

А потом глаза его закрылись, мускулы напряглись, и он отдался сладострастным ласкам этой прекрасной женщины, воспламеняясь от настойчивости ее теплых шелковых губ, но и не забывая о своей конечной цели.

Можно ли описать это сладостное удовольствие? Ему не нужно было скрывать свое мужское начало, поскольку его возбуждало ее желание смотреть на него, притворное или искреннее — ему было все равно. Пока она ждала, когда он достигнет вершин страсти, само осознание того, что она наблюдает за ним, довело его до кульминации.

Он лежал с закрытыми глазами на одеяле, которое Ксения любила расстилать под ним, наслаждаясь ощущением полета. Когда к Рольфу вернулись силы и желание снова проснулось в нем, он потянул ее за руку, уложил рядом с собой и начал ласкать ее горячую безупречную кожу. До этого ему не приходило в голову использовать свои руки и губы для того, чтобы доставить удовольствие ей. Напротив, она была здесь для того, чтобы доставлять наслаждение ему, и он никогда не думал о том, чтобы сделать для нее то, что она так часто делала для него.

Теперь же, заняв активную позицию, он взял ее медленными, приятными толчками, чувствуя, как страсть сладкой волной привычно накатывает на него, а потом сгущается, чтобы излиться в этот восхитительный образчик женского начала.

Отдохнув после насыщения, он наконец встал с кровати и оделся. Как же все-таки ему повезло заполучить эту женщину для собственных удовольствий! Рольфу с успехом удавалось держаться на расстоянии от запросов ее сердца, для этого ему лишь стоило объяснить Ксении, что их отношения не должны никоим образом вторгаться в их личные жизни.

— Что-то я проголодался, — обронил он. — У тебя, случайно, нет сегодня моих любимых ватрушек?

Ксения молча принесла ему тарелку с пышной ватрушкой и стакан чаю.

— Выяснила что-нибудь новое? — спросил Рольф, глядя на нее поверх дымящейся чашки и чувствуя легкое волнение от осознания того, что эта красивая женщина принадлежит ему.

— Не много, кроме того, что дядя твоей жены — заядлый игрок в маджонг.

Рольф ждал, зная по опыту, что последует продолжение.

— Он часто бывает в Нантао, в заведении нашего друга Си Ли.

— И как тебе удалось раздобыть эти бесценные сведения? Может, ты сама захаживаешь к господину Ли?

Ксения прикусила губу.

— Ты же знаешь, Рольф, Си Ли — преданный слуга Кемпей-Тай. Мой источник оттуда передал информацию мне. Я узнала, что доктор Ефимов постоянно увеличивает ставки. Пока непонятно, то ли это из-за того, что он стал хорошо зарабатывать — за этот год его практика серьезно окрепла, — то ли он просто все больше увлекается игрой.

Позже, сидя в трамвае, идущем по Авеню Жоффр в сторону Рут Сейзунг, он негодовал. Черт бы побрал этих родственничков! Надо же было из всех игорных притонов выбрать именно тот, который находится в Нантао! Си Ли был ценным агентом Кемпей-Тай, и было бы лучше, если бы Сергей не имел с ним никаких отношений. Но самое неприятное в этом было то, что он не мог поговорить с ним об этом, не раскрыв источника информации.

Четыре квартала от трамвайной остановки до Авеню Хейг он прошел пешком, наслаждаясь невесть откуда взявшимся первым в этом сентябре прохладным ветерком. Дома он достал из ящика почту и стал просматривать ее. Марина еще была в больнице, она часто работала допоздна. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», — вспомнил он услышанную когда-то от Нади русскую пословицу. И все же ему не нравилось, что жена так поздно возвращалась. Неожиданно его привлекло имя на одном из конвертов. Адрес и имя Марины были написаны размашистым мужским почерком. Письмо было отправлено из Пограничной.

Отец Марины.

Снова Рольфа охватило раздражение. «Никак граф Персиянцев тоже собрался переехать в Шанхай!» — недовольно подумал он. Дьявол, нужно было жениться на сироте. В гостиной Рольф налил себе стакан кампари из хрустального графина, стоявшего на резном лакированном столике, и опустился в кресло.

Его тщательно спланированная жизнь, в которой все, казалось, было разложено по полочкам, начала усложняться неожиданными для него обстоятельствами. Чистый взгляд Марины и ее свежая красота начали увядать, а ее прямолинейность теперь только злила. Как только война закончится, он уедет из Китая. Он уже заработал достаточно денег, чтобы отремонтировать свой старый дом и снова поселиться в Кобленце. А что касается Марины, для него она, похоже, стала всего лишь принадлежащей ему вещью, как хрустальный стакан у него в руке.

Он отпил кампари, почувствовал, как тепло напитка скользнуло вниз по горлу, потом устало откинулся на спинку кресла и стал, покачивая в руке стакан, думать о будущем.

Глава 33

Летняя сырость продержалась и все осенние месяцы 1941 года и незаметно превратилась в пронизывающие, влажные зимние ветра. День 8 декабря выдался особенно серым и безрадостным. Тяжелое марево опустилось на крыши, окутав весь город белесым саваном. Тщательно отфильтрованные обрывки новостей, преподносимые властями горожанам, гласили о победоносных успехах императорского японского военно-воздушного флота в Перл-Харборе (но где этот Перл-Харбор? что это вообще такое? — спрашивали себя люди) и о том, что Япония теперь находится в состоянии войны с Соединенными Штатами и Великобританией.

Утром по городу прокатился гул канонады — говорили, что это английская канонерская лодка обстреляла японский крейсер, стоявший на якоре в Хуанпу, и что гигантский крейсер благополучно отправил на дно своего назойливого обидчика. Однако обитатели французской концессии не придавали этому значения — в конце концов, японская оккупация Шанхая позволяла этому оазису оставаться под французской юрисдикцией, и последние события вряд ли отразятся на них.

Жаркие кухонные споры живших в Шанхае русских не утихали до самой ночи. Америка и Англия вступили в войну, но что это сулит русским беженцам? Некоторые думали, что война закончится быстро, японцев вытеснят с китайской земли и жизнь снова станет спокойной и сытой. Другие пророчили катастрофу мирового масштаба. Слухи и домыслы плодились, и никто ничего не знал наверняка. Представителей союзных наций, американцев и англичан, обязали носить специальные повязки, по которым их можно было легко узнать. Но если, японские власти хотели таким образом унизить их, добились они совершенно противоположного результата. Лишенные родины и гражданства русские на Авеню Жоффр смотрели на них с завистью, ибо те, хотя и были врагами японцев, занимали особое положение, поскольку имели паспорта. Никогда еще различие между «они» и «мы» не было таким явным.

В доме № 309 на Рю Кардинал Мерсье в квартире доктора Сергея Антоновича Ефимова важные новости вызвали сильнейшее беспокойство, потому что Надя первым делом подумала о Михаиле и его работе в американской фирме. Если его друга и покровителя Уэйна Моррисона интернируют, а фирму закроют, чем ему зарабатывать на жизнь? Родители его умерли, и Надя за это время успела привязаться к веселому молодому человеку, как к родному сыну.

На ее жизни последние политические коллизии никак не отразились. Надя продолжала переписываться с Верой, которой все-таки удалось переслать им мебель. Оставив несколько любимых предметов, большую часть Надя продала по дешевке, потому что их квартира и так была вся заставлена, как и апартаменты Марины. Среди прочего она оставила дубовый стол с откидной крышкой, за которым любила сочинять стихотворения. В Шанхае Надя уже обрела своих почитателей. Ее сочинения печатались в «Заре» и в литературном журнале «Мысль и искусство», к тому же они продолжали публиковаться и в харбинском «Рубеже». Надя стала уважаемым членом литературного кружка, который собирался каждую неделю. Она и дочери предлагала присоединиться к ним, но Марина приходила лишь изредка, и всегда ее сопровождал верный Миша. Наблюдая за этой парой, Надя с грустью думала о том, осознает ли Марина, как сильно любит ее Михаил.

А что до нее самой, то Надя продолжала скрывать свои чувства к человеку, чьи письма приходили на адрес Марины. Она читала и перечитывала их, закрывшись у себя в спальне. Почему-то она чувствовала, что нужно продолжать хранить эту тайну от Сергея даже сейчас, когда они живут в Шанхае, а Алексей где-то в Маньчжурской тайге. Быть может, ей просто была неприятна мысль о том, что придется, стоя лицом к лицу с братом, объяснять ему, что любовь ее ничуть не угасла и что она все еще лелеет мечту зажить своей жизнью. Пока в подобном разговоре не возникло крайней необходимости, Надя держала свои мысли при себе.

Письма Алексея были трепетны и страстны, он писал о том, как мечтает о встрече и как ему одиноко. И не оставлял надежды переехать в Шанхай. «В конце концов, — писал он, — я все еще силен и здоров. Что может помешать мне продавать мех в Шанхае?» Но Надя опасалась поддерживать его в принятии этого решения. Она полагала, что теперь, когда против Японии ополчились союзные силы, конец войны не за горами и вскоре они вернутся в Харбин.

Но шли недели и месяцы, а война только набирала обороты, и в 1943 году французы были вынуждены передать концессию китайскому правительству. Это, в свою очередь, означало, что отныне японцы контролируют весь город. И те не замедлили проявить свое присутствие. На крыше здания пансиона «Астрид» и в других стратегически важных точках города появились зенитные орудия, был введен строгий комендантский час.

Кроме того, Надю стал беспокоить Сергей. Появилась в нем какая-то непонятная ей отстраненность, он словно потерял вкус к жизни. Брат перестал заниматься исследованиями и сократил часы приема пациентов. Все чаще и чаще он стал наведываться в игорные клубы Нантао. У Нади кошки скребли на душе.

— Сережа, это твое увлечение не доведет до добра. Что с твоими исследованиями?

Сергей вздохнул.

— Мне это уже неинтересно, Надя. Мне хватает работы в больнице и своих пациентов. У нас достаточно денег, чтобы жить и платить за квартиру, чего еще нам желать?

Надя колебалась целую минуту, но потом все же решилась спросить:

— Есть вести из Красного Креста?

Сергей покачал головой.

— Я не хочу больше об этом говорить. Я устал тянуться за несбыточной мечтой и каждый раз получать по рукам. — Помолчав, он продолжил: — Эсфири больше нет. Странно, правда? Но я уже смирился с этой потерей. Так проще.

Но Надя не поверила ему. Не раз она заставала его с аккуратной пачкой писем из Красного Креста, которые он быстро прятал в ящик стола, когда сестра входила в комнату. Теперь она была намерена не сдаваться.

— Сережа, ты знаешь гетто для немецких евреев, которое японцы устроили в Хонкоу? Раз уж теперь всем евреям полагается жить в одном районе, может быть, там поспрашивать? Вдруг кто-нибудь знает.

— Это очередной тупик, — отрубил Сергей. — Что могут немецкие евреи, большинство из которых даже по-русски не говорит, знать о какой-то еврейке из Советского Союза? Повторю еще раз, — напористо произнес он, — отныне я прошу тебя не упоминать имени Эсфири в моем присутствии. Я считаю, что она умерла… — Голос его дрогнул, но он справился с чувствами и продолжил уже бесстрастно: — Я всегда буду любить ее, но теперь мне спокойнее о ней просто вспоминать.

Под сочувственным взглядом Нади он прибавил:

— Двадцать пять лет я писал письма в Красный Крест, пытаясь разыскать ее, и все впустую. Ты должна понимать, как это влияет на человека. Настало время смириться и принять истину — ее мы больше не увидим.

Надя так не считала. Она всегда была оптимисткой и не теряла надежды, что в будущем все будет хорошо, каким бы скверным ни было настоящее, даже когда эту надежду приходилось выискивать в самых глубоких уголках души. Она с тревогой наблюдала за тем, как ее брат все больше впадает в уныние. Он исхудал и стал быстро уставать.

— Ты здоров, Сережа? На тебе лица нет.

— Кажется, я заразился спру[20] в легкой форме.

Надя встревожилась.

— Это не то же, что дизентерия?

— Симптомы те же, но я не сомневаюсь, что скоро поправлюсь.

— Тебе нужно больше отдыхать. Ты можешь отказаться от еще нескольких пациентов?

— Я не хочу, чтобы у нас стало еще меньше денег. К тому же пока я не чувствую в этом необходимости.

— Не согласна. У тебя появилось бы несколько лишних часов на отдых. А насчет денег — я с радостью занялась бы ремеслом, которому обучилась в Харбине. Мне всегда нравилось шить. Знаешь, мне даже хотелось бы попробовать заняться этим сейчас.

Наде удалось убедить Сергея сократить часы работы с пациентами, а сама она стала принимать заказы на перешивку одежды, подумывая в будущем создавать собственные модели. Впервые в жизни она делала что-то за плату, и это придало ей ощущение собственной нужности и уверенности в себе. Поэзия хороша для души и разума, и Надя не собиралась от нее отказываться, но на жизнь стихотворениями не заработаешь.

Однако ее радость омрачалась нервозностью и постоянной раздражительностью, которые с недавних пор она стала замечать в Марине. Окончив школу медсестер, дочь устроилась на практику в русский госпиталь на Рут Мареска. Сергей как-то сказал Наде, что восхищается тем, как директор госпиталя поддерживает высочайший уровень работы и идеальный порядок в больнице. Как приятно, что ее дочь учится под началом такого специалиста. Плохо лишь то, что Марина с ходу ушла в работу с головой, как будто позабыв обо всем на свете. Надя считала, что заработки Рольфа позволяют им не испытывать нужды ни в чем, и потому объясняла подобное рвение дочери желанием забыться, спастись от какой-то засевшей глубоко внутри печали. Все больше времени Марина проводила не в пятикомнатной квартире на Авеню Хейг, а в госпитале, ухаживая за больными, или в Нантао, китайском секторе города, где напрочь отсутствовала санитария и процветала преступность.

Надя не понимала безразличного отношения Рольфа к работе жены, потому что это шло вразрез с его требовательным характером. Впрочем, сам он тоже бывал дома достаточно редко, засиживаясь в консульстве допоздна. Слава Богу, хоть Михаил часто ходил с Мариной в Нантао!

Повода заговорить наконец с дочерью о том, что ее тревожит, все не представлялось. Весной 1943 года Надя заметила, что глаза Марины совсем потухли, во взгляде появилась отрешенность, которой никогда там раньше не бывало, и решила, что пора во всем разобраться.

Однажды майским днем Надя вышла из дому и направилась к Авеню Хейг. Все утро она просидела за своим «Зингером», и теперь ей было приятно размять ноги и подышать свежим весенним воздухом. Она специально подобрала время, когда Рольф все еще был на работе, а Марина должна была уже вернуться из больницы. Рядом с пансионом «Астрид» на два квартала растянулась очередь за сахаром. В городе давно уже не хватало еды, а цены стремительно росли. К счастью, Надя на прошлой неделе уже выстояла очередь за маслом и мукой, оставив уборку дома на старую китаянку-горничную.

Заставив себя не смотреть на китайских нищих и попрошаек, выставлявших напоказ свои уродства и язвы, зараженные личинками мух, она медленно прошла квартал до Авеню Жоффр.

Там европейцы снова перестали различаться между собой, потому что повязки на руках уже не носили — после того как японцы переселили всех американцев и англичан в район Пуду и на другой стороне Хуанпу. Таким образом Уэйн Моррисон оказался в лагере, который представлял собой не более чем квартал неотапливаемых бараков. И Михаил потерял работу. Надя улыбнулась. Какой же он все-таки молодец! Предприимчивый молодой человек, не колеблясь, переехал из своей благоустроенной квартиры в дешевый пансион, за считанные дни освежил на курсах свои знания французского и вскоре уже работал бухгалтером в престижной фармацевтической фирме «Оливье-Чайн», расположенной недалеко от Банда. Каждое утро, добираясь до работы, он проезжал четыре мили на велосипеде.

На углу Авеню дю Руа Альбер и Авеню Жоффр Надя остановилась, чтобы купить с лотка несколько помело для Сергея. Продолжила путь она по Жоффр, не захотев срезать по Рут Лортон, чтобы не напоминать себе о том, в каких ужасных условиях они жили, когда только приехали в Шанхай.

Погода в тот день стояла теплая, и улицы были полны людей — европейцев и китайцев. Японцев в этой части города видно не было, но их влияние чувствовалось повсюду: в быстрых шагах прохожих, в длинных очередях за продуктами, в пустеющих улицах по ночам. Нацистов гораздо чаще можно было встретить в ресторанах, театрах и частных клубах. Несмотря на то что активного участия в управлении городом они не принимали, из-за их высокомерия и заносчивости остальные европейцы предпочитали держаться от них в стороне.

Надя задержалась у кофейного магазина. Пока она стояла, наслаждаясь витающим у открытой двери ароматом и рассматривая витрину, вдали раздался вой сирен. Женщина ненавидела этот истошный вой, загоняющий людей под землю. Союзники не бомбили районы, где жили иностранцы, но было несколько случаев, когда зенитчики случайно ранили людей. Надя ускорила шаг и посмотрела вверх на растянувшийся по небу ряд самолетов, серебром поблескивающих на солнце. Она не испугалась — напротив, ей захотелось протянуть руки к этим далеким стальным птицам, несущим надежду на освобождение от японского ига.

Но через несколько мгновений, когда она была рядом с большим домом на углу Рут Сейзунг, прямо над ней раздался звон разбитого стекла, и, подняв голову, Надя замерла. Из выбитого окна на третьем этаже, точно в замедленном кино, на нее сыпались прозрачные осколки. Надя бросилась к стене, ударившись лицом о грубые камни. Боль была мгновенной и острой. Она выхватила из сумочки носовой платок, прижала его к щеке, и в этот самый миг один из осколков упал ей на руку, распорол коричневый свитер и порезал запястье. Кровь проступила через шерстяной рукав, и чуть ли не впервые в жизни Надя запаниковала. Руки, ее рабочий инструмент, не должны были пострадать, тем более сейчас, когда у нее появилось много заказчиков. Прижав к ране платок, она бросилась бежать.

Лишь после того, как Марина перевязала ее запястье и заверила мать, что рана неглубокая, Надя смогла расслабиться за чашкой травяного чая и впервые признаться дочери, насколько важной для нее стала работа. Несколько минут они говорили о частых воздушных налетах, о нехватке продуктов, о комендантском часе. Потом Марина сдвинула брови и пристально посмотрела на мать.

— Мама, ты обычно в такое время не приходишь. Не хочу показаться грубой, но мне нужно навестить одну больную семью в Нантао, и сейчас Михаил должен за мной зайти. Ты хотела о чем-то определенном поговорить?

Видя, как замялась мать, Марина прибавила:

— Может быть, я что-то могу для тебя сделать?

Холодные нотки в ее голосе не остались не замеченными Надей. Дочь явно не была настроена откровенничать с матерью. Надя опустила ложечку и посмотрела Марине прямо в глаза, но увидела в них лишь настороженность, отнюдь не располагающую к открытому разговору.

— Ты не оставляешь мне выбора. Придется говорить напрямую, — промолвила Надя, решив идти ва-банк. — За последние три года ты очень изменилась, Марина. Ты постоянно напряжена, всегда замкнута в себе и слишком много работаешь. Что происходит?

Марина не ответила сразу, и Надя продолжила:

— Ты что-то скрываешь от меня! Марина, я не только твоя мать, но и, надеюсь, твой друг. Я пришла для того, чтобы узнать, могу ли я чем-то тебе помочь или хотя бы выслушать тебя.

— Твое поколение, мамочка, слишком впечатлительное. У меня все хорошо. Да и что может случиться? — Нервные пальцы Марины выдавали волнение, которое она пыталась скрыть за ровным голосом.

Надя, расстроенная непокорностью дочери, наклонилась вперед и прикоснулась к ее руке.

— Прошу тебя, Марина, поговори со мной!

Та сжала губы и твердо покачала головой.

— Ты ищешь беду там, где ее и в помине нет. У меня есть муж, который обеспечивает меня всем, что только можно пожелать, хотя сейчас идет война и в городе не хватает продовольствия. У нас много знакомых, и у меня есть работа, которую я люблю. Чего мне еще желать?

— Мне показалась, ты упустила одну важную вещь — любовь. Как у вас с Рольфом?

— У нас все отлично! — Ответ Марины был слишком быстрым и эмоциональным. — Рольф любит меня, а я люблю его. Если честно, мне не нравится, что ты вмешиваешься в нашу личную жизнь. Мне недавно исполнилось двадцать два, ты помнишь об этом? Я вполне могу сама о себе позаботиться. — Марина говорила быстро и раздраженно.

— Ну, не расстраивайся, милая, — ласково произнесла Надя. — Я просто хотела помочь.

— Спасибо за заботу, — ответила Марина чуть более спокойно, — но тут правда не о чем говорить. Просто я тороплюсь, чтобы не возвращаться из Нантао по темноте.

Надя встала.

— Пожалуйста, будь осторожна. Если вечером тебя кто-нибудь встретит… Мало ли кто шляется по улицам в такое время! — Надя поцеловала дочь в щеку. — Спасибо, что руку перевязала.

— Слава Богу, рана несерьезная, — улыбнулась Марина.

Надя кивнула и сказала:

— Марина, что бы ни случилось, помни: я люблю тебя!

— Знаю, знаю… Ты так и не смирилась с тем, что я вышла за Рольфа, а не за Михаила. Пожалуйста, давай больше не будем об этом говорить.

— Я рада, что Миша придет, — сказала Надя. — Я умерла бы от волнения, если бы ты пошла в Нантао одна. — Ее слова заглушил громкий звонок в дверь. Марина впустила Михаила, и его широкая улыбка, казалось, осветила темную прихожую.

— Вы-то мне и нужны, — сказал он, целуя руку Нади. — Я заходил к вам домой, но Сергей Антонович сказал, что вы сюда пошли.

Михаил взял ее вторую руку и посмотрел в глаза.

— Надежда Антоновна, у меня для вас новости. Знаете, кого я у себя принимал? Графа Персиянцева. Он приехал в Шанхай две недели назад.

Надя схватилась за сердце, покачнулась и прислонилась к стене. Михаил махнул Марине, чтобы она принесла стул. Когда Надя села, он продолжил:

— Познакомились мы с ним в Харбине, когда у Марины был медовый месяц, и с тех пор переписываемся. Приехав сюда, он решил не сообщать вам о себе, пока не найдет работу. Теперь он работает в магазине мехов на Бабблин-Уэлл-роуд. Вчера он переехал в собственную квартиру на Авеню Фош и попросил меня передать вам, что он в Шанхае.

Михаил запустил руку в карман и достал сложенный листок бумаги.

— Вот его адрес и телефон.

Надя взяла помятый листок дрожащей рукой и уставилась на него в изумлении. Господи, как же это неожиданно! Точно снег на голову! Теперь нужно привыкать к тому, что он в Шанхае, совсем рядом, что он любит ее так сильно, что оставил свое прибыльное дело в Маньчжурии, чтобы быть с ней, что он снова обнимет ее… Щеки покраснели, потом жар разлился по всему телу. Алексей! Здесь! Ждет ее! Боже, как же ей хочется поскорее увидеть его! Что он скажет? Что скажет она? От круговерти мыслей у Нади закружилась голова.

На улице она попрощалась с молодыми людьми и смотрела им вслед, пока они не свернули с Рут Сейзунг на Рю Ратард. Все еще ошеломленная неожиданной новостью, она слушала затихающий голос Михаила и тихий смех Марины. Почему, почему Марина не выбрала Мишеньку? Надя отдала бы все на свете за то, чтобы рядом с ее единственной дочерью был этот добрый и нежный человек, а не холодный, отстраненный немец. Михаил любил бы ее сильно и трепетно. И как может Марина ничего не замечать? Впрочем, сейчас не время думать об этом. В эту минуту ей хотелось в полной мере насладиться собственным счастьем, ведь здесь, за углом, ее ждет любимый. Но сперва ей нужно вернуться домой, предстать перед Сергеем и притвориться, что ничего не случилось.

Всегда, всегда она скрывала свою тайну от Сергея. Как долго она собирается оберегать его? Все хорошо в меру. Нужно рассказать ему об Алеше и о своей любви, которая выжила и ничуть не увяла за все эти годы. Настало время Сергею принять это.

Надя решительно развернулась, села на трамвай и поехала домой.

Глава 34

Когда они прошли половину Рю Ратард, Михаил вдруг остановился.

— Слушай, это просто глупо, Марина! Давай не пожалеем денег и возьмем велорикшу. Чем быстрее мы выберемся из китайских трущоб, тем лучше. Я видел достаточно замерзших тел, раздетых нищими догола, и задерживаться тут надолго у меня желания нет.

Марина поежилась.

— Сейчас весна, так что замерзших мы не увидим.

— Все равно. Я через этот район на велосипеде на работу езжу. Не место здесь для прогулок.

Михаил махнул проезжавшему велорикше. Когда они сели, Марина вздохнула.

— Вот же упрямый! Каким был, таким и остался. А что, позволь узнать, случается, если что-то выходит не по-твоему?

Михаил дружески похлопал ее по плечу.

— Ну я же должен иметь какие-то недостатки. Если бы я был святым, у меня бы и друзей не осталось вовсе. Вот представь себе, каково это — дружить со святым. Страх да и только!

Марина не удержалась и захихикала.

— Ты неисправим. Все время меня смешишь. Спасибо, Миша.

На последних двух словах голос ее слегка задрожал, и она сделала вид, что закашлялась, но Михаил, похоже, уловил это, потому что наклонил голову набок, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Эй, ты чего это, а? Ну-ка соберись!

Марина не ответила.

— Расскажи о моем отце, — задумчиво произнесла она. — Какой он?

— Он хороший, замечательный человек, — ответил Михаил. — За эти две недели у меня было время его узнать. Я подумал, что ему будет тяжело одному в незнакомом городе, ну и уговорил его пожить у меня. Умный и благородный — вот какой он. Я ни разу не слышал, чтобы он пожалел о том, что бросил свое дело в Маньчжурии. А это, знаешь ли, довольно серьезный поступок для человека его возраста. Впрочем, выглядит он хорошо и полон оптимизма.

Михаил покосился на Марину.

— Твоей матери повезло, что ее любит такой человек. Надеюсь, скоро они будут вместе.

— Я тоже. Никогда не понимала, почему дядя Сережа так невзлюбил его. А мне хочется узнать его получше. Мне кажется, маме не нужно так уж заботиться о дяде. Лучше бы ей рассказать ему, что мой отец жив и приехал в Шанхай.

— Не тебе решать, Марина. Она сделает это, когда посчитает нужным.

Марина не ответила. Конечно, Михаил прав. Она не должна вмешиваться в сердечные дела родителей. У нее и без этого есть о чем подумать. После трех лет брака она перестала видеть в своем муже любящего, ласкового мужчину. Их отношения свелись к обязательным скучным раутам в консульстве и поверхностным разговорам дома, причем последние становились все мрачнее и мрачнее по мере того, как Германия медленно, но уверенно проигрывала войну. Да, еще механические совокупления по расписанию, без души, заканчивающиеся всегда одним и тем же: его удовлетворенным рычанием и ее разочарованием. Она чувствовала себя вещью и пыталась убедить себя, что на Рольфа так влияют перемены, происходящие в мире, и что, когда война закончится, он станет мягче, а пропасть между ними, которая ширилась с каждым днем, исчезнет. Кто знает, может, так оно и будет, но сейчас Марина уже не была уверена в искренности их любви. Она примет решение потом, после войны…

Выходя с Рольфом в свет, Марина надевала любезную маску перед его немецкими друзьями, которые щелкали каблуками, припадали к ее руке и… ловко не пускали ее в свой мир. Марина полагала, что ей с успехом удается прятать свое разочарование в браке, и для нее стало неприятной новостью, что мать о чем-то догадалась. И почему это матери считают своим долгом всю жизнь поучать детей? Марина поерзала на сиденье.

— Эй, подруга, ты меня слышишь?

Голос Михаила заставил ее вздрогнуть.

— Просто задумалась. О, мы уже почти приехали.

Они въезжали в лабиринт узких улочек Нантао с их красными и зелеными вывесками, испещренными иероглифами, под которыми стояли проститутки в обтягивающих ципао[21] с разрезами во все бедро и с намалеванными на щеках красными кругами.

Когда завернули за угол, в нос им ударила смесь отвратительных запахов — рыбы, на соевом масле жарящейся над углями в пятигаллонных канистрах, кипящих супов с горчицей и лапшой, и главное — тошнотворный чесночный смрад, который, казалось, впитался в булыжники мостовой.

Марина направила велорикшу к ряду жмущихся друг к дружке маленьких домиков с черепичными крышами. Остановился он перед дверью, завешенной синей тряпкой. Как только Марина выпрыгнула из повозки, из дома, откинув тряпку, вышла молодая женщина и вылила из ведра грязную после стирки воду на землю. Тут же воздух наполнился запахом желтого хозяйственного мыла. Марина отпрыгнула в сторону, чтобы на нее не попала горячая мыльная вода. Женщина засмеялась и извинилась звонким голосом. Марина поняла лишь несколько слов шанхайского диалекта и отмахнулась от извинений.

Внутри на утоптанном земляном полу стояли пустые ведра и лежало стираное белье, а всю середину неприглядного обиталища занимал квадратный вишневый стол, заваленный махровыми полотенцами. На нем же женщина постарше гладила рубашки тяжелым утюгом, через боковые отверстия которого было видно раскаленные угли. Женщина подняла взгляд на Марину и кивнула в угол комнаты. Там, на убогом деревянном лежаке, накрытом соломенным матрасом, лежала девочка. Ее забинтованная нога покоилась на сложенном в несколько раз стеганом одеяле.

Марина разбинтовала ногу, осмотрела воспаленную язву на лодыжке и жестами показала женщине, что ей нужно чистое полотенце. Та кивнула, взяла оловянную кружку, набрала в рот воды и взбрызнула лежащее перед ней мятое полотенце. Под горячим утюгом вода зашипела. Выгладив полотенце, женщина передала его Марине, которая лишь вздохнула, понимая, что указания ее все равно не поймут.

Михаил дожидался ее у двери. Когда она промыла и перевязала рану, он подозвал другого велорикшу, и они поехали домой.

Для Михаила стало привычным делом сопровождать Марину по выходным, когда она отправлялась куда-то по своим медицинским делам. Однажды в начале июня 1944 года они возвращались домой после двух часов, проведенных в Нантао. Марина хоть и уставала, но любила свое занятие и вся отдавалась работе, проводя все больше и больше времени с пациентами. Сейчас, когда день близился к завершению, она была рада обществу Михаила. В узкой коляске велорикши рядом с ним было удобно. Она прижималась ногой к его сильному мускулистому телу и чувствовала его тепло. Марина не могла не сравнивать эту близость с Мишей с пропастью между нею и Рольфом. Вот только вчера, когда она упомянула в разговоре с мужем, что собирается в Нантао, Рольф посмотрел на нее поверх газеты невидящими глазами, пожал плечами и проронил: «Я бы хотел, чтобы ты больше времени проводила дома, liebchen».

Марину аж передернуло от того, каким надменным тоном это было произнесено. Даже злость — и ту ей было бы приятнее услышать, чем это полное равнодушие к ее работе.

В нескольких кварталах от Нантао Михаил наклонился вперед и похлопал по спине усердно крутящего педали кули.

— Юй-Юань.

Марина посмотрела на него.

— Я еду домой, зачем нам на Юй-Юань?

— Затем, что я хочу сводить тебя в Джессфилд-парк, чтобы ты подышала свежим воздухом. Пусть у тебя голова немного прочистится, — сказал он, не глядя на нее. — Тебе сейчас нужно посмотреть на что-нибудь красивое.

— Почему ты решил, что я не вижу ничего красивого?

Михаил бросил на нее быстрый взгляд.

— Я этого не говорил. Я только сказал, что сейчас тебе нужно побывать в Джессфилд-парке. Мимозы цветут и магнолии еще, наверное, не отошли.

Марина, тронутая подобной чувствительностью Михаила, промолчала. Подумать только, этот упрямец и балагур совершенно точно угадал, что было нужно ей в эту самую минуту. Что ж, почему бы и не провести остаток дня вдали от городской суматохи и напряжения?

В парке воздух был напоен благоуханием огромных магнолий, которые все еще цеплялись за жизнь, хотя их сезон уже закончился. Солнечный свет мерцал сквозь листву тоненьких мимоз, а у маленького пруда сидящие на чистой земле дети запускали игрушечные кораблики в плавание по мягко колышущейся воде. В рощице субтропических деревьев и лиан пряталась беседка в греческом стиле, украшенная мраморными статуями. Михаил отвел Марину на неприметную лужайку, где пышная зелень окружала их со всех сторон стеной, а крыша-небо струила на них бледный хрустальный свет.

Они шли не торопясь.

— Далеко мы от дома, правда? — задумчиво произнес Михаил.

— Не так уж далеко. Можем пешком вернуться, — заметила Марина, несколько удивленная этому замечанию.

— Я имею в виду не твою квартиру. Я о Харбине, — негромко уточнил он.

Марина посмотрела на него с любопытством.

— Скучаешь по нему?

Он пожал плечами.

— Я бы солгал, если бы сказал «нет». Теперь, когда Моррисона задержали, а я работаю среди французов, я чувствую себя оторванным от мира. Да, тут много русских, но мне не хватает харбинского окружения.

— Расскажи об Уэйне. Когда ты видел его в последний раз?

Михаил вздрогнул.

— Он в Пудуне. К тем, кто живет там, родных пускают раз в году, но, поскольку у него семьи здесь нет, я единственный, кому разрешают его навещать. Мы встречаемся с ним в лагере посреди открытой площадки и только в присутствии японских солдат, которые стоят слишком близко, так, чтобы слышать каждое слово. Уэйн потерял много веса, но держится молодцом. Я только заметил, что у него подбородок начал дрожать, когда он говорит.

Марина несколько минут молчала, потом спросила:

— Как думаешь, у нас когда-нибудь снова появится собственная страна?

— Наша страна сейчас борется, чтобы выжить, — ответил Михаил и вдруг прибавил горячо: — К сожалению! Эти большевики в Москве были бы счастливы, если бы мы вернулись — они тогда могли бы сгноить нас в сибирских угольных шахтах. Нет уж, я собираюсь переждать эту войну здесь, в Шанхае, а потом попытаюсь перебраться в Америку. Нам можно надеяться только на эту свободную и щедрую страну. Каждый американец, которого я встречал, пока работал с Уэйном, был дружелюбным и приветливым человеком. Американцы очень похожи на нас.

Они уже подходили к противоположной стороне лужайки, где пальмы длинными густыми листьями образовывали некое подобие темной арки, как вдруг из этой темноты вынырнули два японских солдата и быстрым шагом направились им навстречу. Михаил держал Марину за руку, и она почувствовала, как сжались его пальцы. Солдаты в форме цвета хаки и узких кепках прошли мимо, не посмотрев на них.

Черт, не надо было заходить в такое глухое место, — пробормотал Михаил и ускорил шаг. — Не будем искушать судьбу.

Он повел ее прямо, потом свернул налево, и они оказались на открытом пространстве. Ощущение безмятежности пропало, и красивые магнолии уже не казались им такими волшебными, когда они молча шли по благоухающей тропинке.

Марина поежилась. Даже здесь не было спасения от зловещего напоминания о том, кто сейчас имел власть в городе. В велорикше продолжали молчать. Марина, не в силах сдержать нервную дрожь, прижалась к Мишиному плечу. Это было приятно, и ей захотелось, чтобы поездка продолжалась как можно дольше. Вскоре к Михаилу вернулось хорошее настроение.

— Как жаль, Маринка, что ты замужем. Помнишь, как мы с тобой танцевали каждую неделю в клубе Желсоба? Кстати, сегодня в РОКе играет хороший оркестр, а ты лучшая партнерша в танго из всех, с кем мне приходилось танцевать.

Марина вспыхнула. Михаил прекрасно знал, что она обожает танцевать и что больше всего любит именно танго. Ей очень захотелось пойти в Русский общественный клуб, сокращенно РОК, где они могли бы притворяться, будто снова оказались в харбинском Желсобе.

— А ты идешь? — спросила Марина, втайне надеясь, что он ответит «нет».

— Увы, я не нашел партнерши, которая могла бы сравниться с тобой.

Марина почему-то испугалась и не ответила, хотя сама не понимала почему. В их отношениях с Михаилом происходила едва заметная перемена, и ее сердце затрепетало от волнения.

Быть может, она ждет от жизни слишком многого? В конце концов, она обеспечена, живет в прекрасной квартире, замужем за иностранцем и имеет гражданство. Многие русские женщины ей завидуют. Семья рядом, и теперь, когда в Шанхай приехал и отец, ей стоит благодарить судьбу, а не играть с ней в игры.

Оставшуюся дорогу они говорили мало и попрощались у двери ее дома быстро. Марина скользнула внутрь, зажгла в прихожей свет и замерла. Ее одиноко стоящую в островке света фигуру со всех сторон окружали раскрытые пасти дверей, ведущих в темные комнаты: спальня налево, столовая и гостиная — направо. Удивительно, как преображается тишина в отсутствие людей. Она как будто превращается в пустоту.

В гостиной она нашла на столе записку, написанную осторожным геометрически правильным почерком Рольфа: «Марина, не жди меня сегодня. У меня позднее совещание в консульстве. Задержусь до утра».

Странно. Марина опустила записку на колени и несколько секунд сидела в раздумьях. Закат сгустил краски, и мебель в гостиной потемнела. Записка Рольфа выскользнула из безвольных рук и упала на ковер у ее ног. Взгляд ее начал медленно перемещаться с предмета на предмет. С буфета ей безмятежно улыбался красный лакированный Будда, которого она купила как-то на Йейтс-роуд. «Есть что-то непристойное в том, как блестит его жирный живот, — подумалось ей. — Нужно будет переставить его в другое место». Он никогда не нравился ей, и купила она его по случаю, только потому, что ей сделали хорошую скидку, а она не могла устоять, когда видела, что товар продают по сниженной цене. Наконец Марина встала и вышла в коридор, собираясь пойти в ванную. В коридоре на стене висел черный телефонный аппарат, и, проходя мимо, Марина, сама не понимая, что делает, сняла трубку и набрала рабочий номер Рольфа.

Долго шли гудки, потом ответил скрипучий мужской голос. Неуверенно произнося немецкие слова, Марина попросила позвать супруга. Минуту в трубке было тихо, потом мужчина ответил: «Он на встрече, gnadige Frau»[22].

Марина поблагодарила его и повесила трубку. Ей стало стыдно. Рольф никогда не давал ей повода подозревать его во лжи, и какое право она имеет проверять его? Для него главное в жизни — это работа, и Марина расплачивается за это одинокими вечерами. В этом году по мере поступления новостей с фронта в Рольфе все больше и больше чувствовалась внутренняя натянутость. Было очевидно, что ход войны изменился не в пользу стран гитлеровского блока. В Европе Муссолини был отстранен от власти и арестован, и Рим уже был в руках армии союзников. В Советском Союзе в январе была снята блокада Ленинграда, а в Тихом океане союзные войска высадились в феврале на Маршалловых островах и в апреле в Новой Гвинее.

Марина в нерешительности остановилась в темном коридоре. Высокий потолок и голые стены начали давить на нее. Как же ей хотелось света, хотелось видеть людей, слышать смех! Каким-то образом она догадывалась, что, даже если бы Рольф знал о ее желаниях, в их жизни ничего не изменилось бы. Включив лампу, она снова сняла трубку телефона.

— Миша? Рольф сейчас на собрании в консульстве и пробудет там до утра. Если ты не передумал идти в РОК, я пойду с тобой.

К счастью, он не сказал ничего двусмысленного, а если и удивился, не подал виду.

Марина быстро переоделась в свое лучшее вечернее платье — бордовое креповое с расширяющейся книзу юбкой и черным поясом, — надела черные лакированные туфли на высоком каблуке и собрала темные волосы в пучок. Вскоре после того, как они приехали в Шанхай, ей надоела ее строгая прическа, и она обрезала длинные косы. Марина прекрасно помнила, как впервые сделала перманент в русском салоне красоты на Авеню Жоффр, где парикмахер накрутил ее волосы на бигуди, а потом запустил в них вьющиеся провода машины для перманентной завивки. От всех этих процедур у нее ужасно разболелась голова и боль не проходила целый день. «Добровольная пытка» — так она назвала тогда эту процедуру, но итог мучений — пушистые волнистые волосы, ниспадавшие в изящном беспорядке, — ей понравился.

Оказавшись в танцзале, Марина решила забыть обо всем плохом и предаться веселью. В конце концов, рассудила она, это ничем не отличается от тех многочисленных вечеров, когда она танцевала в Харбине со своим старым другом, который к тому же был искусным и изобретательным партнером. За это она и любила танго: в этом танце можно самому придумывать движения, не теряя чувственного ритма.

Чувственного. По ее телу разлилось волнительное тепло. Она вступала на зыбкую почву. Теперь она замужняя женщина, и что, спрашивается, она делает здесь, у всех на виду, рядом с другим мужчиной? Неужели она настолько глупа, что решила, будто из-за того, что они с Михаилом давно знают друг друга, ничего не изменилось? Лучше выбросить из головы эту опасную мысль. Но сделать это оказалось не так-то просто. Все было совсем не так, как в Харбине. Марине казалось, что все на нее смотрят, и она боялась, что кто-нибудь спросит, почему Рольф не пришел с ней.

Доносящиеся со всех сторон смех, русская речь, гром оркестра и заливистое богатое гудение аккордеона оглушили Марину. Михаил несколько раз пытался завязать непринужденный разговор, но все его попытки потерпели неудачу. После оживленного джазового номера, который они послушали за бокалом «Пино Нуар», вперед вышел аккордеонист. Через несколько мгновений Марину заворожили первые ноты томного французского танго «J’attendrai». Михаил вывел ее на середину зала. До этого они много раз танцевали танго, но она уже забыла, какое захватывающее удовольствие доставляет ей этот медленный, плавный танец. Михаил увлекал ее за собой в сложной последовательности шагов. Ее лоб у его щеки, его теплое дыхание у нее на ухе, тела прижаты — они покачивались вместе в ритме красивой мелодии. «J’attendrai… toujours… mon amour»[23] — этот гимн терпеливой неумирающей любви вдруг приобрел для нее особое значение. У нее в голове снова прозвучали слова матери: «Михаил любит тебя», и Марина, чего-то испугавшись и растерявшись, резко отпрянула от него. Михаил остановился и, продолжая держать ее за руки, несколько секунд всматривался в ее глаза. Марина почувствовала, что под этим пронизывающим взглядом ее лицо вспыхнуло. Она с ужасом подумала, что вот сейчас он начнет задавать вопросы, но Михаил только сжал ее руки, поцеловал одну из них и повел девушку обратно к столику.

— Что скажешь, если домой пойдем пешком, Марина? — произнес он, взглянув на свои часы. — Тут так накурено, что мне, пожалуй, придется костюм свой за окно вывешивать, чтобы избавиться от запаха. А твои волосы… — Он придвинулся к ней и с улыбкой легонько щелкнул по заправленной за ухо пряди. — Они, наверно, так пропитались табачным дымом, что твой муж чего доброго решит, будто ты начала курить.

Он никогда не называл Рольфа по имени, всегда говорил «твой муж», да и это случалось довольно редко. Они встали и направились к выходу, как вдруг к ним подошел улыбающийся крупный мужчина.

— Никитин! Уходишь так рано?

Пальцы Михаила сжались на руке Марины.

— Это мой однокашник. Сейчас он работает официантом в ресторане «Ренессанс», — негромко произнес он, пока мужчина не подошел к ним вплотную.

Когда здоровяк хлопнул Михаила по плечу и усмехнулся, Марина почувствовала в его дыхании сильный запах алкоголя.

— Что же это ты? Не представишь меня прекрасной девушке? — пробасил он и кивнул в сторону Марины.

— Госпожа Ваймер, позвольте представить: это Игорь Болтов, мой бывший одноклассник, — непривычно формальным тоном произнес Михаил.

Болтов изумленно поднял брови.

— Вы имеете какое-то отношение к Рольфу Ваймеру?

Прежде чем Марина успела совладать с удивлением, Михаил спросил:

— Откуда ты знаешь Рольфа Ваймера?

Болтов хохотнул.

— Откуда я знаю Рольфа Ваймера?! Да это мой самый щедрый клиент в «Ренессансе»! — сказал он и, подмигнув, прибавил: — Особенно когда бывает там с красавицей Ксенией! Уж кому, как не мне, знать его? Он всегда заказывает одно и то же: себе кампари, а своей очаровательной спутнице «Шато-Латур».

Мужчина покачнулся и снова обратил взгляд к Марине.

— Так вы ему не родственница?

Марина не успела ответить, потому что Михаил потянул ее за руку к выходу, бросив Болтову:

— Увидимся, Игорь.

На улице воздух еще был прохладен, и летняя влажность пока не ощущалась.

— Итак, ваше высочество, — промолвил Михаил с улыбочкой, как когда-то в Харбине, — что прикажете подать: велорикшу, рикшу или соизволите прогуляться на своих двоих?

Губы Марины дрожали так, что ей пришлось их сжать что было силы. Ответить она не сумела.

Михаил развернулся и подозвал велорикшу.

Дорогой какое-то время молчали, а потом он сказал:

— Этот дурень был пьян, Марина. Наверняка он что-то спутал.

Несмотря на то что произнес он это будничным тоном, слова его прозвучали совершенно неубедительно, и Марина покачала головой.

— Не надо, Миша.

Поездка показалась Марине бесконечной. Когда же наконец приехали на Авеню Хейг и остановились у ее дома, она не могла заставить себя посмотреть спутнику в глаза. Едва слышным голосом она пожелала ему спокойной ночи и хотела было уйти, но он взял ее за руки и попытался приблизить к себе. Марина, на грани отчаяния, едва сдерживая слезы, сопротивлялась. Чувствуя, как незаметно, исподволь, нарастает напряжение, она вырвалась и убежала в дом.

Включив свет в гостиной, Марина направилась прямиком к буфету, на котором стоял хрустальный графин, открыла крышку и понюхала красную жидкость. Кампари.

Конечно же, она понимала смысл того, что сейчас произошло, но какое-то инстинктивное, иррациональное внутреннее побуждение подталкивало ее сделать что-нибудь, чтобы удостовериться. Болтов знал Рольфа, в этом не было сомнений. Рольф и кампари — понятия тождественные, но гордость не позволила ей сказать об этом Михаилу.

Она медленно поставила графин обратно на буфет, а потом повернулась и осмотрела комнату так, будто видела ее впервые. В квартире было очень тихо, но барабанные перепонки Марины вибрировали от пульсации крови в голове. Ей вдруг стало не хватать воздуха, точно какой-то неосязаемый дух обвил ее горло невидимыми щупальцами и начал душить.

Какой стыд! И Михаил стал свидетелем ее унижения. Он пытался повести себя благородно, и это, пожалуй, ранило больнее всего. Она силилась разобраться в охвативших ее чувствах. Забавно, но Марина совсем не чувствовала ревности — измена Рольфа не вызвала душевной боли. Единственное, что она сейчас ощущала, — это жгучий укол гордости. Мать предостерегала ее. На то у нее, несомненно, были другие причины, но материнское чутье подсказало ей, где затаилась беда. И дядя Сережа разделял ее мнение. Теперь Марина не могла искать у них утешения. Бывают такие вещи, в которых слишком трудно признаваться. Она осталась один на один со своей гордостью. Одна в большой мрачной квартире. А впереди были долгие часы ночной тишины. О боже, она не вынесет одиночества! Если бы рядом был кто-нибудь, кто прижал бы ее к себе, покачал, как ребенка, и позволил выплакать свой стыд! Кто-нибудь, кому ничего не нужно объяснять, кто-нибудь, кто и так знает…

Миша. Он знал… Он попытался утешить ее, но что-то услышанное в его добрых словах заставило ее, сгоравшую от стыда, убежать. Как же глупо было отвергнуть протянутую руку помощи! Все эта дурацкая гордость! Разобраться в чувствах не получилось, она только запуталась еще больше.

Ей нужно было выйти из этой пустой квартиры, немедленно избавиться от тягостной пустоты. Пансион, в котором жил Михаил, находился всего в трех кварталах, на Рут Груши. Дрожащей рукой Марина выключила свет и что было духу бросилась из дома.

Удивление на лице Михаила, когда он открыл дверь, задержалось лишь на секунду, а потом он подарил ей свою обычную обаятельную улыбку и пригласил войти.

Несмотря на безнадежный беспорядок, царивший в его комнате, вид она имела вполне уютный и располагающий к хорошему настроению. Комод был заставлен фотографиями его родителей и школьных товарищей. Среди них бы и несколько снимков Марины, сделанных еще в Харбине. Пара-тройка открытых книг лежали лицом вниз на резном столике, стоявшем перед широким диваном. На обеденном столе прямо посреди комнаты громоздилась целая кипа газет и журналов, некоторые соскользнули и лежали на полу. Михаил и не думал их поднимать.

— Узрите мою холостяцкую обитель, ваше высочество, — промолвил он торжественным голосом, — и не судите строго.

Он явно прекрасно чувствовал себя в этой атмосфере, и Марина с удивлением ощутила, что, сытая по горло маниакальной приверженностью Рольфа к аккуратности, тоже симпатизирует ей.

Сдвинув журнальную кипу в сторону, Михаил выдвинул стул.

— Прошу. Ваш трон, принцесса. Что вам предложить? Стакан чаю, коньяк? Быть может, сока черной смородины, которым меня вчера любезно угостила моя хозяйка?

— Сок, пожалуйста. Ты же знаешь, как я люблю черную смородину.

Вручив ей стакан сока с бренди, он мягко прикоснулся к ее руке и спокойно спросил:

— Хочешь поговорить об этом?

Марина отчаянно замотала головой и почувствовала, что к глазам подступили горькие слезы. Михаил придвинул к ней второй стул, сел и отпил бренди из своего стакана.

Говорили о том о сем — о ходе войны, еженощном комендантском часе, об участившихся налетах авиации союзников и нехватке угля. Через какое-то время Михаил сказал:

— Тебе можно не беспокоиться о своем будущем, Марина. — Он горьковато усмехнулся. — Когда война закончится, ты уедешь в Германию, у тебя будет страна, которая защитит тебя, каков бы ни был исход. Это для нас, русских без гражданства, на будущем стоит жирный вопросительный знак.

Он сказал «нас… русских». То есть в этом смысле он выделял ее среди остальных членов семьи и друзей. Марина редко задумывалась о будущем, а если и думала, то лишь о ближайших днях, самое большее — о неделях. И мысль о том, что ей, вероятно, придется уехать с Рольфом в Германию и жить там среди чужих для нее людей, ее тоже до сих пор не посещала. Слова Михаила резанули по самому сердцу. В комнате стало так тихо, что она услышала биение собственного сердца.

Где-то внутри нее словно открылись шлюзы, удерживавшие невиданные доселе чувства. Они стали переполнять ее, медленно поднимаясь все выше и выше, пока не поглотили ее разум. Глаза ее наполнились слезами, и лицо Миши начало расплываться. Напряжением воли Марина попыталась удержать слезы в себе, но было слишком поздно, тяжелые капли покатились по щекам. Губы ее задрожали, она, устыдившись своей слабости, уронила голову на руки и зарыдала.

Теплые пальцы скользнули по ее волосам, взъерошили густые локоны и погладили затылок, отчего слезы сразу же высохли. Это было так приятно, так успокаивающе. Она шмыгнула носом и стала судорожными вдохами глотать воздух, не решаясь поднять голову, но вторая его рука проникла под подбородок Марины и медленно, преодолевая сопротивление, подняла ее лицо.

Она перестала плакать. Михаил, стоявший рядом с ней, поднял ее за руки. Марина послушно встала. Они долго стояли, глядя друг на друга. Его дыхание грело ей щеку, и Марине вдруг до того захотелось, чтобы он к ней прикоснулся, что по всему телу ее прошла мелкая дрожь. Однако он не двигался, только смотрел на нее. Его серые глаза подернулись дымкой, и, не в силах выдержать этот ласкающий взгляд, Марина подумала, что еще чуть-чуть — и она заплачет навзрыд и скажет что-нибудь ужасно глупое, невероятное, о чем будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Миша медленно, очень медленно взял ее лицо в ладони, но не попытался приблизить его к себе. Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами, затаив дыхание, словно видела впервые: веснушки, четкие линии губ…

— Ой, мамочка, — прошептала она. — Что со мной?

Глаза Марины закрылись, веки затрепетали от страха, что его лицо сейчас исчезнет, она проснется и все это окажется нездоровым сном. Сердце готово было разорваться в груди. Рука его прошлась по ее волосам, и он медленно приблизил ее к себе. Его губы легонько прикоснулись к ее губам, потом еще раз и еще, лаская их, пока те не раскрылись, чтобы принять первый настоящий поцелуй. Это продолжалось благословенную вечность, но, подобно радости открытия чего-то доселе неведомого, обернулось мимолетной искрой. Такими нежными были его прикосновения, такими воздушными, как будто он боялся поранить ее, уже израненную и измученную.

Она обвила его шею руками и прижалась к нему изо всей силы. И лишь после этого его руки осторожно, неуверенно сомкнулись на ней, и они медленно, как невесомые пылинки, опустились на диван. Потеряв ощущение времени, молча отдавшись запретному таинству, они сняли свои одежды, дивясь открывшимся секретам друг друга: его мускулистые плечи и ее тонкие руки, его широкая грудь и ее шелковистые выпуклости. Они подались на встречу друг другу, зачарованные глубиной глаз друг друга, все ближе и ближе, сводя вместе края пропасти прошлого, осознавая волшебство минуты.

Мерцающие, переливающиеся цветные пятна увидела она сквозь закрытые веки, когда приняла в себя его трепетную любовь. О да, Миша любил ее трепетно, самозабвенно. Он ласкал и вкушал ее с нежностью, накопившейся за годы немого преклонения. Его страсть в их единении имела лишь одну цель — доставить удовольствие ей, добраться до дремлющего, нежного источника ее естества, разбудить его, заставить бутон раскрыться и превратиться в цветок.

И когда это ему наконец удалось, Марина вскрикнула от удивительной сладостной дрожи, прошедшей через все ее тело и заставившей и его утратить власть над собой, ввергнув в симфонию экстаза. Его исступленный восторг поднял и ее вместе с ним до запредельных высот, которые она посчитала случайно приоткрывшимся ей окошком в недостижимые небеса.

Мягкость… Вот, что это было: мягкость его рук, нежное давление его мышц, теплые прикосновения его кожи.

Они слились воедино, и ей не хотелось отделяться от него, не хотелось возвращаться к своим горестным мыслям. Тепло его любви, его чувствительность и нежность ошеломили ее, и она прижималась к нему, желая продлить это время, украденное у судьбы. Она страшилась слов, этих инструментов мысли, которые выдадут истину, которую она еще не была готова принять.

Михаил приподнялся и посмотрел ей в глаза, но она в паническом страхе накрыла его рот ладонью.

— Пожалуйста, не говори ничего… Пожалуйста!

Но Михаил отнял ее руки и легонько сжал.

— Марина, я должен сказать. Мне нужно сказать тебе, что я люблю тебя. Ты понимаешь? Люблю! Я не хочу, чтобы ты подумала, будто я сегодня воспользовался случаем. Я люблю тебя, сколько себя помню, и буду любить всегда. Я хочу, чтобы ты это знала.

Марина хотела что-то сказать, но на этот раз уже он закрыл ей рот рукой. Губы его растянулись в знакомой кривоватой улыбке.

— Не нужно. Я все сказал, но тебе не нужно ничего говорить. А теперь закрывай глазки и спи. В такое позднее время ты никуда не пойдешь, глупая! К тому же комендантский час в силе, а я не хочу, чтобы тебя поймали. Рано утром я отведу тебя домой.

О боже, что же она натворила? С собой и с Мишей? Это она воспользовалась случаем. Она не имела права ранить этого человека, который все понимал, который всегда ее любил и никогда ничего не просил взамен.

Она была одинока и ранима. Да, ранима. После всего того, что этим вечером случилось в РОКе, ей как воздух были нужны спокойствие, нежность, ласка. Эта теплая комната, бренди, его несмелый напор — против всего этого она устоять не смогла и просто потеряла голову.

Глава 35

Надя старалась чем-то занять каждую свободную минуту. Когда она узнала о приезде Алексея, усталость, которая в последнее время начала ее одолевать, как рукой сняло. Осознание того, что его любовь к ней настолько сильна, что он пожертвовал всем, чтобы быть с ней рядом, буквально окрылило ее, заставило снова почувствовать себя молодой и преисполненной жизненных сил. В конце концов она рассказала об Алеше брату. После первого приступа негодования и категорического отказа встречаться с ним Сергей затих и больше не упоминал Алексея. Надя восприняла его молчание как безмолвное принятие того, что теперь ему неподвластно.

Она стала гораздо чаще смотреться в зеркало, по нескольку раз в день проверяя, чтобы волнистые пряди лежали на лбу так, как задумано, и чтобы коротко остриженные волосы, которые делали ее на несколько лет моложе, составляли ровную линию. «Да, я все еще красива», — думала она без притворной скромности. Искра любви придавала блеск ее глазам и легкость ее походке. По ночам она писала стихотворения. Слова легко складывались в строчки, получалось свежо и страстно.

…Люблю тебя. Срывается признание,

Летит к твоим глазам

И тонет в нежном взгляде…

Критики только диву давались. «Никак, у вас affaire de coeur[24], милочка?» — в шутку обронил один из них, и Надя зарделась, словно юная девица, вспомнив, как впервые пришла в квартиру Алексея на Авеню Фош. Как она удивилась своим ощущениям, увидев его. Телесная жажда отошла на второй план, она рассматривала его, узнавая каждую черточку милого лица, и это было так приятно. Большего ей в ту минуту и не надо было. Твердый округлый подбородок, темные брови вразлет, излучающие страсть глаза — как же она жила без всего этого? Как это ей удалось?

— Ох, Алеша, милый мой, любимый, — шептала Надя снова и снова, прижимаясь к нему, наслаждаясь его близостью. И все это время она, глупая, полагала, что сможет жить без него! Годы одиночества — теперь они позади, навсегда. И видит Бог, она исполнила свой долг перед братом. Скоро Сергей выздоровеет, и перед нею и Алексеем откроется дорога к будущему счастью. Наивно? Возможно. Сейчас ей не хотелось анализировать свои сумбурные мысли.

А минуты близости! Быть заключенной в его объятия, касаться, чувствовать, прижимать лицо к его груди и слышать, как радостно колотится его сердце! Потом, утолив любовную жажду, Надя легла головой ему на плечо, мысли ее затуманились, и пальцы сами собой потянулись к его седеющим волосам. Алексей пошевелился.

— А что дальше, Наденька?

Надя приподняла голову и сдвинула брови.

— Нужно немножко подождать, дорогой. Сергей нездоров, и я волнуюсь за него.

Алексей кивнул, убрал у нее со лба сбившуюся прядь и поцеловал ее влажный лоб.

— Я готов ждать хоть вечность, — прошептал он. — Но пока я хочу познакомиться поближе со своей прекрасной дочерью.

Надя пришла в восторг. Какое счастье было слышать, как дочь описывает ей новую встречу с отцом! Сколько радости она принесла обоим! Отец весь светился от счастья, рассказывала Марина, и обещал, что не станет настаивать на немедленном браке с Надей. Он понимал, что Сергей болен и нуждается в помощи сестры. «К тому же, — сказал он дочери, — имею ли я право заставлять ее переезжать из их прекрасных апартаментов в мою крошечную квартирку?»

«Знаешь, — поделилась Марина с Надей, — он сказал мне, что только молодые могут довольствоваться шалашом. Это он свою двухкомнатную квартиру считает шалашом. Старый аристократ все еще сердится на судьбу. Но он такой милый, мама, я просто влюбилась в него! Еще он сказал, что надеется, как он выразился, открыть для тебя новые горизонты. Не представляю, о каких таких горизонтах он толкует, но думаю, что тебе нужно немного подождать». Надя кивнула, задумчиво глядя на дочь. Радостный голос Марины звучал натянуто, и говорила она слишком уж быстро. Да и выглядела осунувшейся, нервной. «Что-то не так, и она скрывает это от меня, — с грустью подумала Надя. — Надо как-то ее разговорить, выведать, что ее тревожит». И ей пришла мысль: что, если Марине проще будет поговорить с отцом, чем с ней; может быть, ему она откроет то, что не хочет говорить матери? Надя вздохнула. Нужно посоветоваться с Алешей, узнать, чем он может помочь своей дочери.

Трудные времена настали для всех. Японская лапища все туже сжималась на шее Шанхая. Городские границы были сужены, и никому не разрешалось выходить за вновь установленную межу. Почти каждую ночь в городе происходили грабежи и вершилось насилие. Надя слышала рассказы об этом и ходила к Алексею, строго придерживаясь времени комендантского часа. Когда армейские грузовики с ревом проносились по тихим ночным улицам в сторону окраинных районов, сердце Нади замирало от страха. Поговаривали, что, готовясь к нападению врага, они свозят пулеметы и боеприпасы к укреплениям, построенным вокруг города.

К этому времени ход войны уже определился окончательно — союзники уверенно побеждали, и Надя научилась читать газеты дважды: первый раз, чтобы узнать, что пишут, а второй — чтобы понять, что за написанным стоит. Японцы, рапортуя о сражениях на Тихом океане, уже называли их не победоносными, а героическими, а об исходе битв и вовсе умалчивали.

Скоро, очень скоро войне конец. Надя не хотела слишком задумываться о будущем — о том, как изменится здоровье Сергея, если это вообще случится, или как исход войны скажется на Рольфе и Марине. Сейчас у нее были более насущные заботы. Все чаще и чаще ей приходилось стоять в очередях за продуктами, начались перебои даже с самыми необходимыми товарами. Молоко нынче разбавляли водой. Мелкие кражи стали повседневным явлением, и даже пустые бутылки для молочника приходилось оставлять у дверей в специальных закрытых ящиках.

Недели сменялись месяцами. К осени 1944 года самолеты союзников бомбили Шанхай уже почти ежедневно, и Надя старалась без особой надобности не выбираться из дома. Единственное исключение она делала для выставок работ модельеров, которые проходили в галерее дорогих магазинов на Рю Кардинал Мерсье рядом с привилегированным французским клубом «Секль Спортиф», в котором собиралась городская денежная публика.

Запомнив внешний вид выставленных образцов, Надя спешила домой, зарисовывала их и показывала своим русским заказчицам. Она наслаждалась тем, как озарялись радостью лица женщин, когда они видели элегантные копии одежды, ни в чем не уступающие оригиналу. Когда количество заказов увеличилось, она начала пришивать к своим работам бирку «Надин» и перестала копировать чужие модели.

Однажды промозглым ноябрьским днем 1944 года Надя отправилась с набросками своих моделей к новой заказчице, которой ее порекомендовала общая знакомая. Адрес был такой: Авеню Дюбейль, пансион «Беарн». Путь был неблизкий, но Наде холодный ветер был нипочем, потому что она надела теплое ондатровое пальто. Алексей купил его для Нади за полцены у сибирского торговца мехом, на которого работал.

О клиентке она знала только то, что та была молода, красива и рыжеволоса. Надя часто по рекомендации своих старых заказчиц встречалась с новыми людьми и всегда радовалась, когда те приходили в восторг от ее набросков. Она прикидывала в уме возраст человека, ненавязчиво подмечала пропорции фигуры, сопоставляла оттенки волос и глаз, после чего предлагала ткань и цвет будущего платья.

Дверь открыла высокая рыжеволосая женщина с гибкой фигурой и сдержанно-вежливо пригласила ее войти. На ней было кимоно. Молодая клиентка отступила в сторону, пропуская Надю в просторную прихожую, ведущую в гостиную, со вкусом обставленную светлой дубовой мебелью.

Женщина протянула Наде руку.

— Я знаю вас как Надин. А меня зовут Ксения. Ксения Поливина.

— О, извините, — сказала Надя, направляясь к гостиной. — Я думала, вам передали мое имя. Надежда Антоновна Разумова.

Ахнув, женщина закусила губу и быстро преградила Наде путь. Озадаченная таким поведением, та остановилась. Ксения взяла ее за руку и потянула в другую сторону.

— Не сюда! Давайте пройдем в столовую, там большой стол, на нем и посмотрим ваши наброски.

«Что это с ней?» — подумала Надя и уже собиралась последовать за хозяйкой, как вдруг ее взгляд упал на большую фотографию в рамке на столике в гостиной. Стояла она чуть в стороне от целой коллекции китайских бутылочек, баночек и резных стеатитовых ваз. Надя на миг зажмурилась и посмотрела снова. Так и есть. На снимке были запечатлены Рольф и Ксения, сидящие в обнимку за ресторанным столиком и улыбающиеся.

Проследив за ее взглядом, Ксения прочистила горло.

— Мы с Рольфом большие друзья, — сказала она чересчур беззаботным тоном. — Сто лет знаем друг друга.

Надя обернулась и окинула ее пристальным взглядом: густой макияж, безукоризненный маникюр, дорогое кимоно. «Так вот что мучает Марину! Боже мой, и сколько это уже продолжается?»

Глаза женщин встретились. Ксения вспыхнула, опустила взгляд, но через миг снова посмотрела на гостью, только теперь глаза ее не выражали никаких чувств, словно были прикрыты вуалью.

— Да, мы очень давно знакомы. Он знает моих родителей и помог мне устроиться на работу. Я, знаете ли, танцовщица. — Слова вылетали из ее уст слишком быстро, слишком бесстрастно.

У Нади сжалось горло. Она протестующе подняла руку и покачала головой.

— Не надо, пожалуйста… — промолвила она через силу.

Ксения пожала плечами.

— Как хотите.

Надя прижала бумаги с набросками к груди.

— Господи, как он мог… То есть… Почему? — Ноги у нее вдруг сделались как ватные, и она прислонилась к стене.

— Рольф знал меня задолго до того, как женился на вашей дочери. — Теперь уже в интонациях Ксении угадывался вызов.

— Да! — услышала Надя свой голос. — Но сейчас он женат, а вы… Вы… — Она задохнулась и замолчала.

Ксения переменилась в лице, глаза ее сузились.

— Я — что? — с напором произнесла она и сделала шаг вперед.

— Я не знаю, но, что бы там ни было между вами, я не могу поверить, что Рольф…

По шее Ксении к лицу начала медленно подниматься краснота.

— Да что вы знаете о своем драгоценном зяте?

Потрясенная, Надя с трудом заставила голос не дрожать.

— Я знаю, что мой зять — честный и порядочный человек, а такие женщины, как вы, которые… которые…

— Порядочный? — Ксения, запрокинув голову, захохотала. Только смех ее был совсем не веселым, скорее злым. — Да вы ничего о нем не знаете!

— Позвольте мне самой об этом судить.

Ксения, сверкая глазами, громко произнесла, почти выкрикнула:

— Вы не знаете его. Поверьте! Он не лучше меня!

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказала. Он доносчик! — выпалила она и тут же зажала рот руками.

Надя ахнула.

— Вы лжете! — пролепетала она дрожащим голосом. — Я… Я не верю вам!

Ксения уперла руки в боки и ухмыльнулась.

— Да? А если я скажу вам, что Рольф ведет двойную жизнь не только в личных делах, но и в консульстве?

— Я отвечу, что ваша клевета отвратительна. И я не собираюсь задерживаться здесь дальше и выслушивать вас!

Но Ксения быстро встала между Надей и дверью. Рот ее искривился, и она зашипела, смакуя каждое ядовитое слово:

— Клевета? Вы обвиняете меня в клевете? А вы не задумывались о том, как ему удалось так просто увезти вас из Харбина?

Надя обомлела.

— Откуда вы об этом знаете?

— Не важно, откуда я это знаю. Но, к вашему сведению, ваш такой правильный зять — тайный агент Кемпей-Тай.

Надя потрясенно смотрела на Ксению. Та буравила ее взглядом пылающих глаз. «Мегера, настоящая мегера!» — думала Надя, слушая, но не слыша этих злых слов. Мысли ее полетели в прошлое: поездка на поезде из Харбина, жизнь в роскошной квартире в Даляне в ожидании корабля, подобострастное отношение к Рольфу японцев… Все слишком просто сложилось в единую картину.

Агент. Рольф — нацистский агент, работающий на ужасную военную полицию Кемпей-Тай. Неужели это правда? Прихожая покачнулась перед глазами Нади, воздух вдруг сгустился, и она начала задыхаться. Нужно было выйти отсюда. Собрав все силы, она удержала дрожь. Не останавливайся, не задавай вопросов! Не говори ничего этой ужасной женщине. Молчание притупляет словесные кинжалы, пусть они обратятся в сторону того, кто их бросает. Быстрее, прочь из этой ненавистной квартиры!

На улице Надя прислонилась к витрине магазина и стала судорожно глотать воздух.

Марина. Ее прекрасная и такая упрямая дочь. Знает ли она об этой женщине? Известно ли ей, что Рольф — осведомитель японской военной полиции, который доносит на их друзей ради подачек властей? Мучительная мысль пронзила возбужденный разум. После войны Рольф повезет Марину в разбомбленную страну, возможно, раздираемую внутренними конфликтами, преисполненную горя и слез. Сможет ли она, Надя, спокойно наблюдать за тем, как неверный муж, нацистский агент, забирает ее дочь в далекую Германию? Несмотря на полуденное солнце, ее пробрало холодом.

Охваченная тревожными мыслями, Надя пошла вперед, не разбирая дороги, но через какое-то время, будто очнувшись, остановилась и осмотрелась. Вокруг было тихо, но тихие улицы таят угрозу. Она уже потеряла одну дочь и была готова на все, на все, чтобы защитить вторую.

Она медленно пошла дальше, споря сама с собой, снова и снова заглядывая в глубины своего сердца в поисках внутренней силы, пытаясь найти ответы и не находя. Она опять остановилась, открыла сумочку, достала зеркальце, поправила прическу, подвела губы, а потом развернулась и решительно направилась к своему Алеше.

Уют его милой скромной квартиры успокоил ее, и она рассказала Алексею обо всем. Говорила Надя быстро, словно спешила высказаться, описала в подробностях встречу с Ксенией, передала слово в слово их разговор. Алексей слушал внимательно, не перебивая, и Надя была благодарна ему за это, потому что, излив наболевшее, она снова ощутила внутренний покой и расслабилась. Заглянув жалобно в его глаза, она спросила:

— Что делать, Алеша? Мы должны что-то сделать. — Когда Алексей, на лице которого была написана боль, молча кивнул, она схватила его за руки и воскликнула: — Скажи! Скажи!

Алексей встал, высвободил руки и стал ходить по комнате. Проходя мимо шкафа с зеркалом, он грохнул об него кулаком так, что задребезжали фанерные двери.

— Мерзавец! — процедил он сквозь зубы. — Как же я ошибался насчет этого человека! Я-то думал, Марина удачно вышла замуж, потому что у нее появился паспорт и своя страна. Она казалась такой счастливой на свадьбе! — Он остановился перед Надей. Брови на бледном лице сдвинулись. — Наденька, нужно рассказать обо всем Марине. Мы совершим страшную ошибку, если попытаемся оградить ее от этого.

Надя вся сжалась.

— Я давно заметила, что с ней что-то происходит. Что, если она уже знает? Ты представляешь, как ей будет стыдно, если мы скажем ей, что и мы обо всем узнали?

— Нам придется пойти на это. О его изменах ей сообщать необязательно, но о его работе мы должны ей рассказать.

— Я не смогу, Алексей! Я уже пробовала с ней говорить, но она отгородилась от меня стеной и не хочет открываться. Меня она не станет слушать!

Алексей сел рядом с ней на диван.

— Дорогая, я не сказал, что ты должна это сделать. Я ее отец, и у нас с ней хорошие отношения. Это моя задача — поговорить с ней.

— Хорошо, а если ты ей все расскажешь, что это даст? Что она может сделать?

Алексей минуту смотрел на нее, потом сказал:

— Она может развестись. Чем раньше она освободится от него, тем лучше.

— А если она все еще любит его, что тогда?

— Тогда ей предстоит сделать выбор. Она взрослая женщина и должна сама решать, как жить. Все, что можем мы, — рассказать ей.

Надя заломила руки.

— Она измучается вся!

Алексей взял ее за плечи.

— Послушай. Потом ей будет намного хуже, если мы не расскажем.

Когда Надя с обреченным видом кивнула, он вышел в коридор пансиона, где на стене висел общий телефон, и набрал номер дочери.

Глава 36

Месяц, прошедший после того драматического посещения РОКа, когда ей открылась неверность Рольфа, дался Марине нелегко. Справившись с первым потрясением, она с удивлением заметила, что сердечная боль оказалась вполне переносимой. Это подтвердило то, что она отказывалась признавать, — после свадьбы бутон ее любви к Рольфу так и не распустился. Через несколько дней душевных поисков ей пришлось принять горькую правду: она больше не любит своего мужа. И с этим ничего нельзя поделать.

Думала Марина и о разводе. Грядущий позор и слухи страшили ее гораздо меньше, чем разговор с мужем, ибо потребовать развода означало ущемить его самолюбие. Она не смела идти против мужа. За ним она была, что называется, как за каменной стеной. Ее защищали и он сам, и его страна. Нельзя было забывать, что власть в Шанхае принадлежала японцам, а Германия была их главным союзником. Попросту неразумно превращать Рольфа во врага.

Кроме того, с ним она не испытывала никаких денежных трудностей. Если он откажется платить за квартиру, она не сможет содержать ее на свою зарплату медсестры, ей придется переехать. Но куда? Она не найдет денег, чтобы заплатить аванс даже за гораздо более скромное жилье. Можно было бы поселиться в меблированной квартире в пансионе, но пользоваться одной ванной и кухней с тремя или четырьмя другими семьями — нет, пока она была к этому не готова. Надя и Сергей примут ее к себе, но у них в квартире всего две спальни, и ей придется делить комнату с матерью, а Марине не хотелось их стеснять.

Нет, нужно ждать, пока не закончится война. Конечно, Марина понимала, что Германия проиграет и тогда уже ей нечего будет бояться. Потом, когда она обретет свободу, они всей семьей смогут покинуть Китай и уехать в Америку, о чем все эти годы мечтал дядя Сережа.

Пока же она не могла признаться Рольфу в том, что ей стало известно. Марина инстинктивно чувствовала, что этим она ничего не добьется и лишь сделает их отношения еще более напряженными. Теперь она была рада тому, что его часто и подолгу не бывает дома, и тому, что он все реже проявляет к ней плотский интерес. Он даже не спросил ее, почему она тогда не ночевала дома, посчитав само собой разумеющимся, что супруга была занята в госпитале.

Странно, но после той судьбоносной ночи Марина больше думала не о Рольфе, а о Михаиле. Внутри нее зрело противоречие, и она была не в силах решить его. С одной стороны, она с ужасом думала о том, что в минуту слабости эгоистично воспользовалась любовью Миши. Но с другой — воспоминание об испытанном тогда блаженстве наполняло всю ее теплом и желанием всякий раз, когда она думала о часах, проведенных в его объятиях. Теперь, решила она, нужно стараться бывать с ним наедине как можно реже. Иного выхода не было. Они встречались на поэтических вечерах, дома у ее матери, и, хоть Михаил не делал попыток устроить еще одно свидание, Марина перестала чувствовать себя спокойно в его присутствии. Как все было бы проще, думалось ей, если бы она любила Мишу! Но теперь она не решалась искать у него утешения — боялась, что в трудную минуту снова не устоит перед его любовью.

В этот холодный ноябрьский вечер она сидела с книгой в руках, пытаясь читать. Однако после тяжелого дня в госпитале сосредоточиться не получалось. Рольф еще не вернулся из консульства, и, едва Марина задумалась о том, что приготовить на ужин, затрезвонил телефон.

Она была рада услышать отцовский голос и еще больше обрадовалась, когда он спросил, можно ли к ней сейчас зайти. Много позже Марина поняла, что его мрачный тон должен был сразу насторожить ее.

Выбирая самые мягкие слова, Алексей рассказал Марине о тайной работе Рольфа, объяснил, что именно поэтому им удалось так легко покинуть Харбин.

Марина потрясенно, не веря своим ушам, слушала рассказ отца. Господи, что же он такое говорит? Она не могла поверить в это. Марина схватила отца за руки и стала трясти их.

— Папа! Папа! Этого не может быть!

Вдруг она замолчала.

— Откуда ты знаешь об этом? Кто тебе рассказал?

Марина впилась взглядом в лицо Алексея, но тот отвел глаза и посмотрел куда-то вверх.

— Твоя мать показывала свои наброски одному человеку… И случайно узнала…

Сердце Марины зашлось от боли. Теперь уже она не могла смотреть на отца. В буфете на серебряном подносе стоял хрустальный графин. Она словно в трансе подошла к нему, смахнула крошку со сбившейся вязаной салфетки, отодвинула графин с кампари в сторону и расправила ее. Ей было трудно подобрать слова, и все же она заставила себя произнести:

— Ее зовут Ксения, папа?

Персиянцев не ответил, дочь повернулась и посмотрела на него.

Ему и не нужно было отвечать. Боль и жалость в его глазах красноречиво свидетельствовали о том, что она права.

— Давно ты об этом знаешь, Марина? — мягко спросил он.

— Пять месяцев, — прошептала она, опустив глаза, и вдруг воскликнула: — Но о его работе я не знала! Об этом я ничего не знала!

Она посмотрела на отца и задрожала всем телом.

— Папа, я не смогу жить с таким человеком! Не смогу!

Алексей обнял дочь и прижал ее голову к плечу. Марина плакала несколько минут. Потом оторвала лицо от его груди.

— Пять месяцев назад я хотела потребовать развода, — сказала она сквозь слезы, — и… испугалась. Но теперь я не смогу жить, как прежде, не смогу делать вид, что ничего не знаю. Он почувствует. — Марина нервно потерла руки. — Как же мне поступить, папа?

— Необязательно рассказывать ему о том, что тебе известно, Марина. Пусть он сделает первый шаг. Заставь его поверить, что ты предлагаешь способ исправить вашу общую ошибку.

Да. Отец был прав. Нужно поступиться своей гордостью и ни в чем не обвинять Рольфа. Чутье подсказывало, что он не станет удерживать ее и будет даже рад обрести свободу.

Тени в комнате удлинились: темные длинные пальцы поползли гигантской сороконожкой по стене за искусственным филодендроном. Марина вздрогнула. Рольф придет домой через час, и она должна быть готова.

О предстоящей встрече с мужем она думала с ужасом. Мысли о том, кем он является на самом деле и как она могла жить с ним все это время, не давали ей покоя. Но когда он пришел, все оказалось совсем не так сложно, как она предполагала.

Пообедали молча. Мысли Рольфа явно находились где-то далеко, взгляд был отрешенным, невеселым. Так ей было даже проще заговорить о том, насколько они разные и потому все больше отдаляются друг от друга. Рольф выслушал ее не прерывая и, когда она спросила его мнение, сразу предложил развод.

Отстраненным, безучастным голосом, от которого Марину бросило в дрожь, Рольф сказал: «Я рад, что мы можем обсудить это как цивилизованные люди и расстаться спокойно. Не терплю шумные выяснения отношений. О жилье можешь не беспокоиться, я тебя обеспечу».

Так он и поступил. Развод прошел спокойно, и Марина получила полное обеспечение. Расстались они, будто чужие люди, без эмоций и лишних слов. Марина почувствовала себя птицей, выпущенной из темной клетки. Оставаться одной в их большой квартире, с которой у нее не было связано ни одного приятного воспоминания, она не могла и настояла на том, чтобы Рольф оставил ее себе. Найти другое жилье оказалось непросто, но тут ей на помощь пришла мать.

— Почему бы тебе не пожить у нас? — сказала она. — Комната у меня большая, и я с радостью разделю ее с тобой. Да и с дядей Сережей ты мне поможешь.

Марина медлила с ответом, думая, что мать говорит так, чтобы поднять ей настроение.

— Твоя помощь мне правда очень пригодилась бы, Марина, — прибавила Надя мягко. — Если тебе не понравится, ты всегда можешь переехать.

Марина обняла мать, на ее глазах выступили слезы.

— Спасибо тебе, мамочка. И еще спасибо за то, что ты не заставляла меня рассказывать. Я не смогла бы признаться, что совершила ошибку, даже себе.

Ей хотелось поскорее покинуть это угрюмое место, где счастье упорно избегало ее. До чего же иной оказалась квартира матери и дяди! Множество больших окон, через которые лилось солнце, наполняя каждую комнату теплым светом. Начищенный до зеркального блеска пол из светлого дуба. И даже в пасмурный день свет здесь казался серебряным, а не оловянно-серым.

Вдруг Марине ужасно захотелось слышать русскую речь, ходить на воскресные церковные службы, встречаться с русскими друзьями по вечерам и за бесконечными чашками чая спорить до хрипоты о философии и литературе. Только сейчас она поняла, насколько отдалилась от русской среды за время своего брака с немцем.

Испытывая истинное удовольствие от своей нужности, Марина работала в русском госпитале на Рут Мареска по восемь часов в день, а потом еще помогала дома дяде с его пациентами. Она очень волновалась о нем, потому что он постоянно забывал о диете и совсем запустил свою болезнь — спру. Дядю она любила всем сердцем, но теперь ее любовь распространилась и на отца. Понять, почему мать так любила этого человека, ей было совсем не трудно, но вот найти причину несгибаемого неприятия его со стороны дяди Сережи она не могла. Пытаясь познакомить двух мужчин поближе, она как-то предложила матери пригласить Алексея к ним домой, но Надя не согласилась на это, и Марина не стала настаивать, почувствовав, что за этим стоит причина более глубокая, чем та, что лежит на поверхности.

И тем более ее впечатляли добрые слова отца о дяде Сереже.

— Да разве могу я чувствовать что-нибудь, кроме благодарности, к твоему дяде, Марина, если он стольким пожертвовал ради твоей матери? — Алексей застенчиво улыбнулся и развел руками. — Надя наконец-то стала моей… Если не в глазах людей, то перед лицом Господа. Теперь я могу позволить себе смирение.

— Да, я знаю. Я заметила, что ты даже свой титул никогда не упоминаешь. Почему, папа? Разве ты не гордишься им?

— Горжусь, моя дорогая, но, впервые приехав в Шанхай, я заметил, что почти каждая семья, с которой я знакомился, первым делом спешила сообщить мне, что в их роду имеется князь, граф или, на худой конец, помещик. Они называли фамилии, которых я никогда не слышал. На днях в наш магазин зашла одна женщина. Она стала рассказывать мне, что закончила Смоленский институт в Санкт-Петербурге. Когда я тактично уточнил, не Смольный ли институт она имела в виду, посетительница только пожала плечами и заговорила на другую тему. Так что, как видишь, дитя мое, если я стану направо и налево рассказывать, что я граф Персиянцев, мне это ничего не даст.

Они вместе посмеялись, и, наблюдая за ним, Марина подивилась, до чего молодо и красиво он выглядит, а еще подумала о том, как скоро они с матерью заживут вместе, и о том, действительно ли мать так счастлива, как кажется со стороны.

Для Нади это время стало истинным периодом возрождения былых надежд. Алексей на работе был на хорошем счету, и его уже дважды повышали. Сама она, хоть и была очень занята шитьем, часто ходила к нему — благодаря Марине, которая в это время присматривала за Сергеем.

Разрыв дочери с Рольфом позволил Наде облегченно вздохнуть, и она припомнила давно взлелеянную надежду: со временем Марина поймет, что за счастьем далеко ходить не надо, оно само идет к ней. Преданный, жизнерадостный Михаил стал частенько наведываться к ним. Он никогда не приходил с пустыми руками, всегда приносил гостинец — чаще всего какой-нибудь фрукт — или цветок. Марина сторонилась его и избегала оставаться с ним наедине, но это можно было понять. От материнского глаза не укрылось и то, что Михаил никогда не приглашал ее гулять. Всему свое время, рассудила Надя. Миша ждал долго и должен был понимать, что время на его стороне. Слава Богу, Сергей относился к нему прекрасно и любил проводить с ним время.

Сергей. Как же Надя беспокоилась о нем! Потеря веса, давление, постоянное уныние — все это накапливалось в нем, но больше всего ее тревожило полное отсутствие интереса к жизни. Даже азартные игры уже не привлекали его, как раньше, и он все больше времени проводил в кровати. К весне 1945 года его болезнь обострилась настолько, что он уже с трудом ел. Даже новости с фронта не могли вывести брата из оцепенения или поднять ему настроение. Когда американский генерал Дуглас Макартур в феврале занял Филиппины и захватил Манилу, а в марте был оккупирован японский остров Иводзима, русское население Шанхая, с нетерпением ожидавшее неминуемой победы сил союзников, уже не скрывало радости. Однако Сергей воспринял известие об этом иначе.

«Надя, следи за тем, что говоришь и кому. Эти японцы в агонии могут выместить на нас злобу в любую минуту, когда мы меньше всего будем этого ждать. Кто знает, что у них на уме! Не показывай свою радость!»

И точно в ответ на его предостережение, после того как в начале мая по городу распространились листовки с известием о смерти Гитлера и поражении Германии, японцы усилили гонения на неугодных. За малейшее нарушение установленных правил или случайное неосторожное высказывание людей арестовывали, били и пытали. Некоторые и вовсе исчезали бесследно. Бридж-хаус, штаб-квартиру Кемпей-Тай в районе Хонкоу, окружила еще более зловещая аура. Город погрузился в напряженное ожидание. Союзнические силы приближались, рука на шее японцев сжималась все крепче. Но для русских это была рука избавителя. На улицах, в магазинах и театрах люди улыбались, перешептывались и ждали.

Той весной перед Пасхой Надя и Марина решили вместе приготовить пасхальный кулич. Марина занималась готовкой с удовольствием. Она пропустила через мелкое сито творог, а Надя потом смешала его со сметаной и сахаром, добавила ванили и уложила смесь в виде пирамидки в выложенную марлей деревянную форму. Затем они вместе замесили тесто, щедро добавив в него яиц, масла и дрожжей. Надя с грустью в голосе заметила, что Сергей не сможет в этом году полакомиться традиционным угощением. Когда пришло время идти на ночное Пасхальное богослужение, мать и дочь оставили нездорового Сергея дома и отправились в православный храм на Рут Поль Анри с Михаилом и Алексеем.

Пока шла служба с десятками мерцающих свечей, иконами, усыпанными драгоценными камнями, курением ладана, торжественным пением хора, Марина не могла дождаться, когда прозвучит первое «Христос воскресе». По традиции после этого друзья должны, провозгласив «Воистину воскресе», троекратно облобызать друг друга.

Когда Миша наклонился к ней и прошептал «Христос воскресе», Марина с трудом нашла в себе силы ответить, надеясь, что ее щеки не слишком раскраснелись. Как стыдно быть не в силах превозмочь желания, позволять воспоминанию об одной-единственной ночи преследовать себя. Нет, она не могла снова воспользоваться его чувствами. Нужно видеться с ним еще реже, сделать так, чтобы он не приходил к ним так часто.

Глава 37

В том году весна закончилась в самом начале июня, и на город с Хуанпу наползла изнуряющая жара. В один особенно длинный день Сергей, приняв последнего пациента, отправился в свою комнату, чтобы поспать перед обедом. Надя была на кухне, поэтому, когда в дверь позвонили, открывать пошла Марина.

В коридоре стояла невысокая худая темноволосая женщина.

— Доктор Ефимов… дома? — спросила она, всматриваясь в Марину и нервно теребя ремешок сумочки.

Марина рассердилась. Почему эти пациенты всегда дожидаются, когда им станет совсем плохо, и идут к врачу в конце рабочего дня? Дядя Сережа, наверное, только что заснул.

— Извините, — сказала она. — Но приемные часы закончились.

Женщина покачала головой.

— Я не… То есть… Я не пациент. Я к доктору по личному делу.

Марина смерила женщину взглядом. То, что она очень бедна, было очевидно. Старомодное серое хлопковое платье на несколько размеров больше, чем нужно, свисало с плеч до лодыжек. Вокруг лба и на висках в волосах проступала седина, и, хотя они были убраны в небольшой узел, несколько вьющихся прядей выбились и висели над ушами. На бесцветном лице черные, как два агата, глаза сверкали возбужденно и даже лихорадочно, и все же в ее облике нельзя было не заметить следов былой красоты.

Марина отступила в сторону и жестом предложила женщине войти.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Я проверю, может ли доктор вас принять.

Марина нашла дядю на кухне, где он разговаривал с Надей.

Брат с сестрой обменялись взглядами и вместе пошли в приемную. Марина остановилась в дверях за ними. Нахмурившись и настороженно сузив глаза, Сергей медленно подошел к незнакомке, но Надя ахнула и обеими руками схватилась за горло. Широко раскрытыми глазами она смотрела на женщину, а та вся задрожала, попыталась что-то сказать и не смогла. По щекам ее покатились слезы. Вдруг Сергей остановился как громом пораженный, заморгал, беззвучно прошептал какое-то имя, которого Марина не расслышала, и покачал головой, словно отказываясь верить глазам. Тишину нарушила Надя.

Пронзительно крикнув «Эсфирь! Эсфирь!», она бросилась к женщине, заключила ее в крепкие объятия и стала раскачивать из стороны в сторону. Сергей тоже сделал шаг вперед, растерянно улыбаясь. С его уст сорвался не то всхлип, не то смех.

— Эсфирь? — пробормотал он. — Боже, моя Эсфирь? Как же это?

Нежно и осторожно, будто боясь сломать, Сергей взял ее за руку и поставил перед собой, потянулся к ее лицу дрожащими пальцами.

Наконец заговорила и женщина:

— Сережа! Надя! Чудо… После двадцати семи лет… Это чудо! Я нашла вас. Русские разлетелись по всему свету, как пушинки на ветру, и все же я нашла вас! О Боже, Боже, наконец-то!

Марина наблюдала. Комната словно вся заискрилась от счастья, когда эти трое начали обниматься, целоваться и хохотать. Никогда прежде она не видела такого выражения на дядином лице… И вдруг Марина с изумлением поняла, что точно так же на нее смотрел той ночью Михаил. Щеки ее вспыхнули, она сделала шаг вперед.

— Тетя Эсфирь, я ваша племянница Марина.

Смех и разговоры утихли, и Эсфирь посмотрела на нее.

— Марина… Марина?

Брови ее озадаченно поползли верх. Она хотела еще что-то сказать, но Надя перебила ее:

— Это моя дочь, Марина. Она родилась в Харбине.

Когда Эсфирь вопросительно посмотрела на Надю, Марина ответила вместо матери:

— Катя, моя сестра, умерла в Харбине.

Продолжая обнимать Эсфирь за плечи, Надя повела ее в столовую.

— Поговорим об этом потом. Нам теперь столько нужно наверстать! Ты, наверное, голодна? Сейчас пообедаем.

Но Эсфири не терпелось узнать все о Сергее, Наде и своих племянницах. Она слушала рассказ, жадно ловя каждую мелочь, и, когда они наконец закончили, из ее уст полилась собственная история. К еде она почти не притронулась.

Годы понеслись вспять. Надя с замиранием сердца слушала рассказ о трагической жизни невестки.

Продержав в тюрьме год, Эсфирь выпустили за недостаточностью улик. С помощью верного Якова Облевича, который рассказал ей, что посоветовал Наде и Сергею покинуть Петроград, Эсфирь смогла выехать из России в Германию. Она порывалась отправиться на их поиски в Сибирь, но Яков убедил ее, что для нее единственный шанс спастись — это уехать из страны немедленно.

Следующие двадцать два года она, не владея никакой профессией, занималась самой низкооплачиваемой работой в разных немецких городках, перебираясь с места на место, и постоянно обращалась в международный Красный Крест с просьбой разыскать семью. Когда гитлеровское преследование евреев усилилось, она уехала во Францию, откуда на грузовом судне поплыла в Китай, следуя путем тысяч других немецких евреев, ищущих прибежища по всему миру. В Шанхай она прибыла в 1941 году, обессилевшая и истощенная годами недоедания.

Организация помощи евреям нашла ей квартиру и работу в японском ресторане, где она, весь день дыша паром, мыла посуду. Когда в 1943 году японцы собрали немецких евреев и отправили на поселение в гетто, устроенное в районе Хонкоу, где им приходилось ютиться в плохо отапливаемых помещениях, здоровье Эсфири ухудшилось. В конце концов она обратилась за помощью в Русский эмигрантский комитет.

Известие о том, что Эсфирь уже четыре года живет в Шанхае, поразило Надю.

— Чего же ты ждала? Почему сразу не пошла в эмигрантский комитет? — спросила она.

Эсфирь обратила на нее печальные глаза.

— Мне было слишком больно вспоминать о России, — ответила она ровным, невыразительным голосом. — После всех этих лет я думала, что потеряла вас навсегда, и старалась как можно реже встречаться с русскими в Шанхае… Боялась, что это напомнит мне о том, что случилось со мною в Петрограде.

Все молчали, Эсфирь опустила глаза.

— Я не хотела говорить по-русски. Сменила фамилию на Энгель и даже не читала русских газет. Разве вы не понимаете?

Она помолчала, рассматривая свои руки, а потом закончила рассказ. В эмигрантском комитете, где русским беженцам выдавали удостоверения личности, она рассказала, что ее настоящая фамилия Ефимова. Служащий комитета с любопытством посмотрел на нее и поинтересовался, не родственница ли она доктора Сергея Ефимова.

— Я тогда чуть в обморок не брякнулась, — качая головой, вспоминала Эсфирь. — Не верилось мне, что через столько лет я могу найти вас. Ему пришлось несколько раз повторить вопрос, прежде чем я смогла ответить.

Надя посмотрела на Сергея. Ее брат сидел неподвижно, приклеившись глазами к лицу Эсфири, следя за каждым движением ее губ, за каждым жестом, как будто боялся посмотреть в сторону, боялся проснуться и понять, что это был сон.

Надя в ужасе думала: «Боже, ведь это я виновата в том, что с ней случилось. Если бы не мы с Катей, Сергей остался бы в Петрограде и через год дождался бы ее». Но им все-таки повезло дожить до счастливого финала. Теперь ей предстояло выходить брата и Эсфирь, позволить им насладиться вновь обретенным счастьем.

Надя повернулась к брату.

— Сережа, Эсфирь, наверное, очень устала. Отведи ее к себе в комнату, пусть отдохнет, а мы с Мариной пока уберем со стола.

Уединившись с Эсфирью в своей спальне, Сергей бережно обнял ее, боясь раздавить и все еще не веря в свое счастье. Жизненные невзгоды и возраст оставили на ней свой отпечаток, но он видел ее такой, какой она была прежде, и каждая морщинка на ее лице вторгалась в его воспоминания непрошеным гостем. Дрожащей рукой он стал водить по глубоким бороздам на ее коже, таким дорогим для него.

Слезы хлынули у нее по щекам, она стала целовать его глаза, брови, нос, губы.

— Сережа, все эти годы меня поддерживала одна мысль: ты есть, и ты любишь меня так же сильно, как люблю тебя я. Но теперь, когда мы наконец встретились, мне вдруг стало неловко… Как долго нам придется заново узнавать друг друга?

Сергей улыбнулся, нежно прижал ее к себе и прошептал:

— Минуты две.

Она устроилась у него на груди, и они стали говорить о своих судьбах, смеяться и дивиться чудесной встрече.

А потом настало время для любви, нежной и робкой, отягощенной печалью и горечью потерянных лет. Они и заснули, обнимая друг друга, согреваемые теплом сплетенных тел.

На утро в Сергее возобладал врач. Он осмотрел Эсфирь и захотел провести кое-какие анализы.

— Наша Марина — медсестра, — сказал он. — Она тебя в два счета на ноги поставит. Но сначала нужно перевезти твои вещи из гетто к нам. Я попрошу Марину и ее друга Михаила. Тебя я туда не пущу.

Когда были готовы результаты лабораторных анализов, Сергей пришел в ужас.

— Надя, — уединившись с сестрой, сказал он дрожащим голосом. — У Эсфири острая форма бери-бери.

Испугавшись незнакомого названия, Надя спросила:

— Что это такое?

— Недостаток витамина В1. А у нее он осложняется миокардитом. У нее все симптомы: отек ног, судороги в икрах по ночам, одышка. Мы дома не сможем обеспечить ей нужные условия. Надо узнать, есть ли место в русском госпитале.

— А может быть, домашнее питание ей поможет? Внимание близких, забота и любовь иногда творят чудеса.

— Боюсь, это не тот случай, Надя. Она слишком больна. Но пока мы будет искать место в госпитале, начинай кормить ее печенкой и свининой. Почки тоже неплохо. Насколько я помню, она, кажется, любила рассольник. Когда будешь ее кормить, положи ей лишнюю порцию почек.

— Мы с Мариной сделаем все, чтобы помочь, Сережа, ты же знаешь.

Однако Сергей нахмурился.

— Извини, что я об этом говорю, но нас ждут большие расходы. Придется затянуть пояса потуже.

Надя погладила его по плечу.

— У меня от заказчиков нет отбоя — у нас будут деньги.

Однако две недели спустя Надя не на шутку взволновалась, когда обнаружила на туалетном столике наспех нацарапанную Сергеем записку о том, что он ушел играть в маджонг, чтобы отвлечься и расслабиться. Надя на эти слова не купилась. Она сразу поняла, что Сергей отправился в игорный дом, надеясь выиграть деньги на лечение Эсфири. Господи, как же глупо надеяться на слепую удачу!

Эсфирь уже лежала в госпитале, и Марина находилась с ней почти неотлучно. Содержалась ее невестка в лучших условиях, и денег у них было достаточно, чтобы оплачивать счета. Действительно, на излишества не оставалось, но никто не жаловался. Надя волновалась только о дочери. У Михаила денег было немного, но приходил он часто и всегда заряжал их своим хорошим настроением и неувядающим оптимизмом… Когда же наконец Марина проснется и увидит, какое сокровище лежит у ее ног?

Сама же Надя не переставала благодарить Господа за Алексея. Он все понимал и всегда поддерживал ее. Иногда он хотел сводить ее в оперу или на концерт в театр «Лицей», но когда она отказывалась, не настаивал и не обижался.

Надя вздохнула. Здоровье ее невестки не улучшалось, но и не становилось хуже. Надежда всегда оставалась.

«Сколько денег он спустит сегодня?» — негодовала Надя, комкая записку брата. Еще никто и никогда не обогащался, играя в азартные игры. Они копейки считают, а он идет играть!

Глубокой ночью Надя проснулась от сильного запаха табака и сразу поняла, что Сергей вернулся из притона в Нантао. Этот тошнотворный запах был ей слишком хорошо знаком. Не взглянув на часы, она натянула на голову одеяло и попыталась снова заснуть.

На следующий день китайский посыльный принес письмо для Сергея.

Пока он читал, Надя украдкой наблюдала за ним. Его лицо, которое в последнее время приобрело нездоровый бледный оттенок, вдруг в одну секунду сделалось пунцовым, на правом виске забилась жилка, задергалось веко. Надя кинулась к нему и упала рядом с его креслом на колени. Губы его крепко сжались, грудь заходила ходуном.

— Сереженька, миленький, что случилось? У тебя же давление… Тебе нельзя волноваться!

— Оставь меня! — вскричал он надсадным голосом и вдруг оттолкнул Надю, да так, что она упала бы на пол, если бы не схватилась за ручку кресла. Сергей разорвал письмо пополам, швырнул его в корзину и бросился к двери. Подгоняемая отчаянием, Надя вскочила, обежала его и встала поперек дороги.

— Я не отпущу тебя в таком состоянии! — запричитала она. — Сначала успокойся!

Сергей схватил ее за руку и попытался оттащить от двери.

— Пропусти меня! — закричал он, борясь с сестрой, но Надя, которую вид его горящего лица поверг в панику, повисла у него на шее и прижалась головой к его щеке.

— Сережа, приди в себя! Я не хочу, чтобы тебя посреди улицы удар хватил! Пожалуйста, подожди несколько минут.

Сергей сперва взвился в ее цепких объятиях, но через пару секунд обмяк. Наконец он произнес:

— Спасибо тебе, Надя, и… прости меня!

После того как он вышел, Надя достала из корзины обрывки письма и сложила их вместе. Письмо было коротким:

«Ваша долговая расписка действительна двадцать четыре часа. Напоминаем, что, согласно нашим правилам, деньги должны быть выплачены наличными не позднее сегодняшнего вечера. Однако, поскольку вы являетесь нашим постоянным клиентом, мы продлеваем срок выплаты до завтрашнего вечера.

Си Ли».

Надя уставилась на подпись: Си Ли. Должно быть, это владелец игорного притона. Как близко Сергей знаком с ним и что это за человек?

Холодными негнущимися пальцами Надя разорвала письмо на мелкие кусочки и швырнула обратно в корзину.

Глава 38

Несколько дней после того Надя тайком наблюдала за братом, пытаясь заметить в нем волнение, но к Сергею, похоже, вернулось самообладание — о том случае он не вспоминал. Куда же он ходил тогда?

Надя предположила, что Сергей как-то договорился с Си Ли об отсрочке или же занял где-нибудь нужную сумму. Однако, взвешивая возможные последствия, она пришла к выводу, что ни один из этих вариантов не сулит ничего хорошего. Сделки с владельцем притона — последнее дело, да и занимать деньги для выплаты долга — не выход. Она хотела спросить у Сергея, сколько он проиграл, но как? Любые осторожные попытки коснуться темы азартных игр заканчивались тем, что он резко менял тему. Спросить напрямую она не осмеливалась, боясь, что у него подскочит давление. Если бы брат поделился с ней своей бедой, она бы даже ночью шила, чтобы помочь ему выплатить долг.

Однако сейчас у них появилась еще одна забота: за неделю, проведенную в госпитале, у Эсфири развилось двустороннее воспаление легких. В тот день Сергей пришел домой рано и попросил Надю отменить прием пациентов. В столовой он медленно опустился на стул, одну руку положил на стол, а второй подпер голову. Надя поставила перед ним стакан чаю и села напротив. В следующее мгновение его свободная рука сжалась в кулак и начала дрожать. Он грохнул ею о стол с такой силой, что розетка с малиновым вареньем подпрыгнула, упала на пол и раскололась. Он посмотрел на осколки в лужице варенья, потом поднял глаза на Надю.

— Скажи! Почему ты молчишь? — закричал он. — Плохая примета, да? Вы все говорите, что разбить что-нибудь — плохая примета… Суеверные бабы!

— Я никогда не была суеверной, и ты знаешь это, Сережа. — Надя оставалась спокойной и на осколки не смотрела. — Ничего страшного не произошло. Купим новую розетку.

Глаза Сергея бешено заметались по комнате.

— Пенициллин! Вот что нужно Эсфири. Пенициллин. Он нужен, чтобы вылечить воспаление легких, но мы не можем его достать. Понимаешь? Не можем достать! Черт, черт, черт! Без него у Эсфири нет шансов, при ее-то состоянии. Ее организм слишком ослаблен. Только чудо спасет ее, а у меня чудеса закончились.

Сергей еще несколько раз ударил кулаком по столу.

— У армии союзников есть пенициллин, я знаю. Они будут здесь через неделю, но моя Эсфирь столько не протянет! Мы ничего не можем сделать. У нас пенициллина недостать ни за какие деньги.

Сергей поднял голову и посмотрел на Надю. В его покрасневших глазах была такая боль, что у той сердце облилось кровью от жалости.

— Что это за Бог, — воскликнул он, — если он так играет нами?

— Не богохульствуй, Сережа.

— Это ты мне говоришь? Ты же сама не веришь во Всевышнего!

— Я верю, что существует высшая сила, — ровным голосом ответила сестра.

— И что с того?! Может эта сила достать пенициллин для Эсфири? Ответь, может? Зачем была нужна эта пародия на счастливый конец? Двадцать семь лет я обивал пороги Красного Креста, умолял найти ее, наконец сдался, смирился с потерей, попытался жить с этим. И что потом? Она появляется, сделав меня счастливым, а теперь… — Он закашлялся, потом добавил: — Рулетка. Бог играет с людьми в рулетку…

Он повалился на стол, и его плечи содрогнулись от беззвучных стенаний. Надя поставила свой стул рядом и молча погладила брата по голове. Говорить было нечего.

Минул день, потом второй, потом третий и четвертый. Жизнь медленно уходила из Эсфири, она таяла как свеча. В субботу 21 июля Марина позвонила домой и сказала матери, что останется в госпитале рядом с Эсфирью на ночь. «Сегодня у медсестер выходной, мама, и мне будет спокойнее, если я останусь».

Ночь прошла в волнении. Марина не осмелилась отойти от тети даже для того, чтобы поспать в соседней палате. Поставив деревянное кресло у койки Эсфири, она подложила под спину пару подушек и задремала. Больная дышала неглубоко и хрипло. Всю влажную июльскую ночь ее бросало то в жар, то в холод. Под утро Эсфирь перестала метаться. Свет раннего утра загасил электрическую лампочку под потолком и наполнил палату яркими рассветными красками. Аккуратно вытерев лицо Эсфири влажной марлей, Марина села в свое кресло и заметила, что дыхание больной стало не таким хриплым и будто выровнялось. Эсфирь протянула к ней руку. Марина, придвинув кресло ближе, взяла ее холодную ладонь, чтобы согреть. Рука Эсфири казалась хрупкой и совершенно прозрачной. Темные глаза ее ярко заблестели, когда она посмотрела на Марину.

— Марина… Какое красивое имя Надя для тебя выбрала… Марина… Послушай… Я хочу, чтобы меня кремировали… Ты слышишь?

Марина, опешив, попыталась что-то сказать, но Эсфирь прямым, напряженным взглядом заставила ее замолчать.

— Не пытайся меня обмануть. Я знаю, что умираю. Поэтому слушай! Я не хочу похорон. Никаких ям в земле и отпеваний, не нужно ходить на могилу, не нужно венков. Я не верю в это. Все это — ненужная обуза для живых. Да и что там лежит, под могильным камнем? Оболочка… Скелет, который будет преследовать любимых… Нет!

Эсфирь замолчала и вдруг зашлась сиплым кашлем. Марина подвинула подушку и приподняла ее за плечи, чтобы облегчить мучения. Когда приступ кашля прошел, Эсфирь откинулась на подушку и вздохнула.

— Спасибо, дитя… Обещай, что скажешь Сереже.

Тронутая ее произнесенными через силу словами, Марина спросила:

— Хотите, чтобы дядя Сережа пришел?

Эсфирь покачала головой.

— Нет. Я хочу, чтобы он помнил меня живой, своей женой… Все эти годы я жила поиском Сергея и Нади, а теперь я спокойна… Странно, но я не в обиде на судьбу… Она лишила меня будущего… Значит, так тому и быть. Во мне не осталось горечи… Я нашла своих любимых, но кто знает… что стало бы с этим счастьем в будущем. — Она улыбнулась, взгляд ее обратился к окну, в глазах отразилось солнце. — Наша жизнь — это река, — произнесла Эсфирь чуть слышно, и Марина подумала: «У нее галлюцинации, нужно позвать врача», но вместо того, чтобы бежать за помощью, стала прислушиваться. — Она несет свои усталые воды в море… Вечное море… Я уже в море. Передай Сереже, что я люблю его…

Голос ее затих, глаза закрылись, и вскоре она заснула. Продолжая держать ее руку и всматриваясь в прекрасное, безмятежное лицо, Марина не решилась отойти от этой женщины. Прошло несколько минут, веки больной дрогнули, по телу прошла легкая дрожь, и сущность, которая была Эсфирью, покинула ее телесную оболочку.

Эсфирь права, подумала Марина. Хорошо, что это случилось без дяди и матери. При них она не умерла бы так спокойно. Марину вдруг пробрало холодом. Впервые она наблюдала смерть члена семьи. Как умерла сестра, она не видела своими глазами. Марина полагала, что, работая медсестрой, подготовила себя к уходу близкого человека. Оказалось, что нет. Она была потрясена. Теперь ей предстояло обработать мертвое тело, а затем пойти домой и сообщить дяде Сереже, что его жена умерла.

Надя боялась того, как Сергей воспримет известие о смерти любимой, но взрыва не последовало. Он словно всего себя отдал борьбе за ее спасение, и, когда пришла смерть, у него не осталось сил ни на злость, ни на отчаяние. Он закрылся в своей комнате, и Надя несколько дней не выходила из дому, боясь оставить его одного. К еде, которую она приносила ему, Сергей почти не притрагивался и разговаривать отказывался. Когда умерла их мать, он вел себя так же, подумала Надя, и годы полетели назад, освежая воспоминания о том дне, яркие и страшные, потому что тогда они впервые увидели смерть воочию. «Все мы скорбим, каждый по-своему», — думала она, относя тарелки на кухню. Они уже потеряли столько любимых, близких людей: папа, Вадим, Катя… Дано ли кому-нибудь познать тайны чужой души?

Когда Сергей наконец вышел из своей комнаты, подступиться к нему было невозможно. Задыхаясь от царившей в доме атмосферы молчаливой грусти, Надя предложила Марине пойти в кино, а сама сбежала к Алексею.

Зная, что дочь, вернувшись, будет с Сергеем, Надя перестала следить за временем. Алексей, радуясь в душе, что она в тяжелую минуту пришла за утешением к нему, не напоминал ей о комендантском часе. Он читал ее мысли, предвосхищал их и, когда она, охваченная душевным страданием, не могла подобрать подходящих слов, говорил за нее. Необъяснимо! Его нежные пальцы прикасались к ее лицу, гладили лоб, и там, куда он прикладывал ладонь, его тепло словно вливалось в ее вены.

В ту ночь печали места для страсти не было. Возвращение Эсфири стало коротким мигом счастья в их жизни, но эта искра уже погасла. Алексей ни разу не выдал огорчения и разочарования тем, что их свадьба снова откладывается.

— Алешенька, как ты думаешь, эта война когда-нибудь закончится? Что еще случится с нами? — Надя знала, что на эти вопросы не может быть готового ответа, но ей захотелось услышать от него слова утешения.

— Наденька, конечно, война закончится. Да она уже почти закончилась. Но мы не вернемся в Харбин. Это слишком близко к России, поэтому там мы не сможем жить спокойно. Кто знает, что придет в голову Советам, когда японцев выгонят из Маньчжурии. Они давно уже на нее глаз положили. Нет. Я думаю, нам нужно ехать в Америку.

— В Америку! Сергей тоже постоянно твердит об Америке. Он говорил, что у американцев есть пенициллин. Как думаешь, этот пенициллин помог бы вылечить его спру?

— Я не знаю, Наденька, но, если у американцев есть пенициллин, у них могут быть и другие лекарства, которые ему помогут.

Надя положила голову на плечо любимого.

— Все мечтают об Америке. Помню, еще в Петрограде Эсфирь говорила, что хотела бы жить там, когда мы еще и не думали уезжать из России.

— Да, дорогая, это страна надежд. Печально, что наши люди, устроив кровавую революцию, не смогли достичь того, чего американцы достигли давным-давно. Дорого нам обошлась мечта о демократии.

Надя подняла голову и заглянула Алексею в глаза.

— Будем надеяться, что эта страна примет нас.

— Я уверен, что примет, — ответил он. — Возможно, нам придется подождать какое-то время эмигрантских виз, но ведь мы будем оставаться вместе. Как только Сергей смирится с потерей Эсфири, Надя, ты должна сказать ему, что мы хотим пожениться. Рано или поздно тебе придется перестать опекать его. Заставь его понять, что мы любим друг друга.

Надя выбралась из его рук.

— Я знаю, знаю, но сейчас не время. Нужно еще подождать. — Она стала нервно ходить по комнате. — Ох, Алеша, почему в жизни все так сложно?

Алексей в ответ лишь развел руками и покачал головой.

— Я всегда уважал твоего брата и восхищался им, Надя. Почему он так суров? Почему не прощает? Откуда эта несгибаемость?

Обняв его, Надя подумала: «Что бы ты сказал, если бы узнал, что Сергей — твой двоюродный брат?» Но выдать тайну матери — нет, этого не будет. Вслух она произнесла:

— Давай не будем сейчас об этом говорить. Обещаю, я скоро ему расскажу.

— Я терпеливый человек, Наденька, но мы с тобой заслужили счастье и не можем ждать вечно. — Он улыбнулся и указал на настольные часы. — Эти стрелки отсчитывают часы, дни и месяцы. Сколько нам еще ждать?

Надя кивнула. Положение заходило в тупик, и она знала, что должна что-то предпринять. Алексей был прав. На этот раз ей надо проявить твердость. Сколько еще она будет жертвовать своим счастьем ради брата?

По дороге домой на углу Авеню Фош и Рю Кардинал Мерсье Надя купила в цветочном ларьке букет розовых гвоздик. Марина уже ушла в госпиталь, а Сергей сидел в своей приемной. Когда он поднял на нее глаза, у Нади перехватило дыхание. Она остановилась и положила цветы на ближайший стул. Сердце в груди заколотилось.

— Где ты была всю ночь?! — загремел он. — Ты не подумала, что у меня горе?!

— Для меня это тоже горе. Я ходила к Алексею.

— Тебе не стыдно? Ты уходишь на всю ночь, когда в доме траур. Так ведут себя обычные шлюхи!

Надя даже опешила от таких обидных слов.

— Как ты смеешь так со мной говорить? Когда Эсфирь сильно заболела, я даже одной секунды о себе не думала. Я жила только тобой, Эсфирью и Мариной… Я всего лишь человек, и… — Надя замолчала, подыскивая уместные слова, и вдруг выпалила: — Я люблю его!

Боже, боже, что на нее нашло? Сергей стал слишком требователен к ней, слишком ревнив, и виновата в этом была она сама. Своей постоянной заботой Надя испортила его. Но больше этого не будет!

Сергей медленно встал со стула и шагнул к ней. Лицо его налилось краской.

— Я все равно повторю: то, что ты не можешь удержаться от встреч с этим человеком — даже сейчас, когда у меня случилось несчастье, — отвратительно. Как тебе не стыдно, Надя!

— Почему ты не думаешь, что для меня это тоже несчастье? Тебе никогда не приходило в голову, что мне тоже хочется, чтобы меня кто-нибудь утешил, хочется нежности?

— Бред! Я знаю, что тебя больше всего волнует. Теперь, когда он вернулся, ты ждешь не дождешься, когда сможешь выйти за него!

Сергей уже кричал, по-настоящему кричал на нее!

— Признай это, всю жизнь ты хотела стать графиней Персиянцевой!

Слова брата потрясли ее. Что он говорит? Это уже слишком. За все годы любви и самопожертвования — это?! Неблагодарный! На глаза ей навернулись слезы, и Надя погрозила Сергею кулаком.

— А ты… А ты ханжа! И вообще, кто дал тебе право судить? Для внебрачного ребенка графа Персиянцева ты что-то уж слишком праведный!

О Господи! Что она сказала? Выдала тайну матери! Надя зажала рот двумя руками, но поздно. Жалобно вскрикнув, она кинулась к брату.

— Сережа! Сереженька! Что мы делаем друг с другом?

Но Сергей попятился, ошарашенно качая головой и выпучив глаза. А потом вдруг схватил ее за плечи и затряс.

— Что ты сказала?! — закричал он. — Что ты сказала, я тебя спрашиваю, Надежда?

Лгать было бессмысленно, и она рассказала. Когда брат, выслушав ее рассказ, потрясенно опустился на стул, Надя сходила в свою комнату и достала из сундука, стоявшего у кровати, материнский дневник. Сергей посмотрел на него, поразмыслил и отодвинул.

— Не могу. Я не стану читать. То, что ты рассказала, правда. Придумать такую ложь немыслимо. — Он закрыл лицо руками, потом посмотрел на сестру. — Теперь все сходится. Все становится ясно. Граф Евгений Персиянцев. Этот напыщенный индюк был моим отцом!.. Выходит, наша безгрешная матушка и граф Евгений…

Неожиданно Сергей запрокинул голову и отрывисто захохотал. То были ужасные звуки, идущие из глубины души сломленного человека. Надя подошла к брату и положила руки ему на плечи. Он обессиленно упал ей на грудь и зарыдал.

Через какое-то время Надя почувствовала, что ему нужно остаться одному, и решила отсидеться на кухне. Когда она подошла к двери, истошно зазвонил телефон. Надя взяла трубку и сжала ее изо всех сил, когда услышала голос на другом конце провода. Уверенный баритон Рольфа попросил позвать Сергея.

— Он сейчас не может подойти, Рольф. Передать ему что-нибудь?

После секундного замешательства Рольф произнес:

— Да. Передайте ему, пожалуйста, что скоро я уезжаю в Аргентину и мне нужно срочно уладить с ним кое-какие денежные вопросы.

Надя медленно повесила трубку. Так вот где Сергей раздобыл денег, чтобы вернуть долг Си Ли! А теперь Рольф хочет получить свои деньги обратно. И где, по его мнению, Сергей должен их взять?

Рольф едет в Аргентину. Почему в Аргентину? И едва она задала себе этот вопрос, пришел ответ. Ее ладони покрылись потом. Рольф бежит из страны. Теперь, когда войска союзников вплотную приблизились к Шанхаю, он, наверное, боится, что его тайная деятельность откроется. Поэтому он решил не возвращаться в побежденную Германию. Надя чуть не рассмеялась. Если бы Марина не развелась с ним, он увез бы ее с собой в эту далекую страну.

Марина в безопасности! Эта мысль наполнила ее таким счастьем, такой легкостью, что она чуть не забыла передать Сергею слова Рольфа.

— Кто звонил? — спросил брат.

Она бы все отдала, чтобы не говорить ему, но не осмелилась солгать. Выслушав, он лишь кивнул и опустился на стул.

— Оставь меня, — махнув рукой, сказал он тихо.

Не говоря ни слова, Надя взяла цветы и вышла из комнаты.

Глава 39

Воздух как будто замер. Солнце заволокло тяжелыми тучами, и на Шанхай опустились ранние сумерки. Сухие листья на дороге задрожали и вдруг закружились, полетели, подхваченные первым порывом раскаленного летнего ветра. В следующий миг тишину разорвал хруст ломающейся ветки. Вот уже ветер засвистел в кронах деревьев и с грохотом захлопнул скрипучие бамбуковые ворота поперек Рут Валлон. Огромные капли дождя лениво упали на тротуар, и тут же с оглушительным треском сверкнула молния. Воздух наполнился запахом влажной пыли.

Сергей успел войти в дом до начала ливня. Поднявшись на лифте, он, с трудом переставляя ноги, двинулся по коридору. День был тяжелый, и Сергей чувствовал себя старым и обессилевшим.

Сегодняшние волнения выпили из него всю энергию, и утренняя сцена с Надей не шла из головы. Спор с ней он еще мог перенести, но неожиданная поразительная новость стала для него ударом. Что еще его ждет?

Сергей надавил на дверную ручку. Дверь не поддалась — заперто. Дрожащей рукой он нашел в кармане ключ. Открыл дверь. Пальцы на ногах горели огнем. Пройдя в свою спальню, он тяжело опустился в кресло, снял туфлю, носок и осмотрел воспаленное место. За последние месяцы он потерял вес и усох, поэтому вся обувь была теперь ему великовата. Сергей прошел пешком десять кварталов, отчего боль в ногах усилилась неимоверно. Нужно было взять рикшу или подъехать на трамвае, но он слишком устал, чтобы торговаться с кули или толкаться среди толпы в общественном транспорте. Сергей думал, что неспешная прогулка поможет ему развеяться, но она его лишь утомила.

Он открыл шкаф, достал большой таз и, прихрамывая, прошел в ванную, радуясь, что дома никого нет и никто его не видит. Набрав в таз холодной воды, Сергей вернулся с ним в спальню, сел в кресло и погрузил ногу в воду. Откинувшись на мягкую спинку, он прикрыл глаза ладонью.

Нужно посмотреть правде в лицо. Во что он превратил свою жизнь? Азартные игры! Преследующее его болезненное пристрастие. Так, кажется, это называют в книгах по психологии. Холодные, бездушные слова. Знают ли те, кто пишет эти книги, сколько боли причиняет подобная слабость?

Унижение, духовная деградация — он поступился самолюбием и пошел к Рольфу просить взаймы. Правда, Рольф повел себя благородно, хотя уже и не был членом их семьи. Он без лишних вопросов дал ему нужную сумму и даже остановил Сергея, когда тот принялся объяснять ситуацию.

«Отдадите, когда сможете», — сказал он тогда, но кто мог предположить, что все изменится так стремительно, что Рольф решит уехать из Китая?

Мысль о том, что вся эта афера оказалась напрасной, была невыносима. «Эсфирь, милая моя Эсфирь! — думал Сергей. — Я бы для тебя сделал все — ты слышишь? — все, если бы ты осталась жива! Те несколько дней счастья, которые достались нам, пока ты не легла в больницу… Эти дни были не наяву. Такого просто не бывает».

Все в его жизни прошло. Интерес к исследованиям перегорел, тело, источенное болезнью, ощущало лишь боль, душа тоже ныла, и тяжелей всего было думать о том, что он все еще жив и должен жить без надежды. Хотя правильнее, наверное, было бы сказать не «жить», а «существовать».

Пульсирующая боль в ноге утихла. Он вытер ее и положил на стул. Сегодняшний визит в кабинет Рольфа с просьбой отсрочить выплату оказался пустой тратой времени. И почему он не додумался сперва позвонить? В последнее время мысли в голове его путались. На него как будто свалилось все одновременно. Что теперь сказать Наде? Как смотреть ей в лицо? И никуда не спрятаться, не скрыться от ужасной истины: он — ублюдок Персиянцева! Эта ненавистная фамилия принадлежит ему по праву рождения!

Сергей сжался в кресле, вдруг вспомнив тот день, когда отец — больше он не должен называть его отцом — впервые взял его с собой в Голубой дворец. Сколько ему тогда было? Девять? Десять? Этого он не вспомнил. Но вот того, как отец бранил его перед графом Петром и этим горделивым маленьким аристократом Алексеем, он забыть не мог. Знал ли Антон Степанович, что он, Сережа, не его сын?

Сергей натянул носок, надел туфлю и лег на кровать, чтобы поразмыслить. Его ненависть к дворянам и обида на все семейство Персиянцевых в частности оказались пшиком. А ведь он пронес их через всю жизнь. И самое непостижимое и горькое в этом было то, что Алексей приходился ему двоюродным братом, был его родней по крови.

От этой мысли кровь застучала в висках Сергея. Надя собиралась стать женой человека, которого он ненавидел лютой ненавистью с девяти лет! От этого можно было сойти с ума. Старая ненависть по-прежнему душила его. Все эти годы стыд, испытанный в детстве, рос и гноился в нем, и постепенно отвращение к юному графу Алексею, невинному свидетелю его унижения, стало олицетворением его отношения к аристократии. Сергей громко рассмеялся. Это какой-то дурной фарс! Всю жизнь он убеждал себя, что ненавидит всех дворян, а не одного человека.

«Ад, оказывается, здесь, на земле, и мы живем в нем, не догадываясь об этом», — устало подумал он. Эсфирь уже отмучилась, но его время еще не пришло. Его ждали долгие годы одиночества. Он встал с кровати, начал ходить по комнате. Как ему заставить себя смотреть на Алексея без обиды? Он так долго с этим жил, что чувство это просто срослось с ним, стало его частью.

Хлопнула входная дверь. Он услышал шаги Нади. Она сама или с Алексеем? Как ему смотреть на них, идущих рука об руку? Видеть их любовь. Замечать их нежные взгляды. Пульсация в висках усилилась, оглушила его, наполнила уши глухим шепотом, злорадным смехом. Сердце забилось быстрее, потом еще быстрее, а затем сбилось с ритма. Он схватился за дверную ручку, рванул на себя дверь и увидел стоявшую за ней сестру. Ее испуганное лицо поплыло у него перед глазами, когда неожиданный спазм сжал у него все внутри. Сергей повалился в Надины протянутые руки, попытался что-то сказать, но язык уже не повиновался ему и из горла вырвался лишь нечленораздельный булькающий звук.

— А-а-а-а! — просипел он. В глазах начало темнеть, он стал противиться, попытался отогнать наползающую тучу, а потом вдруг перестал сопротивляться парализующей силе, сковавшей его ноги, язык, сердце. Широко раскрыв глаза, он посмотрел на Надю, пытаясь произнести что-то очень важное, что-то такое, что она будет помнить всегда, но понял, что не сможет. И тогда Сергей закрыл глаза и в последний миг ощутил тепло ее любви.

Они сидели в столовой — Надя, Марина, Алексей, — не зная, что сказать друг другу. В тягостной тишине лишь чайные ложки позвякивали о чашки.

У Марины глаза были красны от слез.

— Мама, ради всего святого, скажи что-нибудь! — не выдержала она. — Ты все время молчишь. Зачем держать все в себе? Почему ты не плачешь?

Надя, которая сидела, прикрыв глаза одной рукой, посмотрела на нее.

— Мне слишком больно. Это слишком глубоко, чтобы плакать, — произнесла она надломленным голосом и вдруг по привычке посмотрела на противоположный конец стола, где всегда сидел Сергей. Но сейчас на этом месте сидел Алеша, и внутри у нее все сжалось, наполнилось давящей, тупой болью. Это стул Сергея. Алеша сел на любимое место ее брата. Его нет всего лишь двадцать четыре часа, а кто-то другой уже занял его место. Нельзя было приводить Алексея в дом так скоро. Это предательство по отношению к брату. Нужно что-то сделать. Неужели сам Алексей такой бесчувственный, что не понял этого? Она медленно встала.

— Мы все скорбим, каждый по-своему. Я хочу побыть одна. Алексей, оставь меня на какое-то время. Пожалуйста.

Она попыталась не заметить обиду в его глазах, когда он обошел стол, поцеловал ее руку и направился к двери. Взявшись за ручку, он остановился.

— Не отгораживайся от меня, Надя. Не держи горе в себе. Выпусти его!

Губы Нади затрепетали.

— Ненадолго, Алешенька. Совсем ненадолго!

Оставшись одни, женщины посмотрели друг на друга.

— Мама, как ты могла? — произнесла Марина дрожащим голосом. — Как ты могла так с ним поступить? Иногда я тебя просто не понимаю!

— Ты слишком молода, чтобы понимать. Когда-нибудь поймешь. Мне просто нужно немного времени, вот и все. Почему бы тебе не сходить к Мише? Еще вчера нужно было ему рассказать.

— Я была у него дважды, и оба раза не застала дома. Я звонила и продиктовала для него записку. Не понимаю, почему он до сих пор не пришел к нам. Я не хочу оставлять тебя одну.

— Я сама могу о себе позаботиться. Тебе не нужно оставаться со мной.

— Но я хочу, — упрямо возразила Марина, и Надя не стала ее разубеждать.

Похороны состоялись на следующий день. Две женщины стояли над открытой могилой, наблюдая за священником, который монотонно читал молитвы, размахивая кадилом. Надя подумала о том, что, когда священник бросит на гроб горсть земли, им придется сделать то же самое. «Я не смогу, — заволновалась она. — Я не вынесу этого глухого стука». Чувствуя, как на нее наползает паника, Надя вдруг рассердилась на себя. Она уже слышала этот звук когда-то бесконечно давно, в Санкт-Петербурге, у могилы матери, и еще раз, когда хоронили Катю. Она не должна поддаваться страху. Надя наклонилась, зачерпнула горсть сырой земли и, закрыв глаза, бросила в могилу. Глухой стук отозвался грохотом в ее ушах — громкий, отвратительный звук. «Оставайся в могиле, Сергей, — как будто говорил он. — Тебя засыплют землей, чтобы отделить мертвых от живых». Глаза Нади затуманились. Она быстро заморгала, чтобы привести себя в чувство, выпрямилась и посмотрела вокруг.

Со всех сторон ее окружали православные кресты, черные, серые и белые мраморные надгробия с бюстами и изящными изваяниями. Эпитафия на одной из могил гласила: «Любила. Люблю. Буду любить всегда». Нужно будет заказать надгробие для Сергея. Что на нем написать? Ничего не придумывалось. Она устала, да и полуденное солнце палило беспощадно сквозь пропитанный влагой воздух. По песочной дорожке к ним кто-то приближался. Она присмотрелась.

Медленно, опираясь на трость, к ней шел Алексей. На почтительном расстоянии он остановился и стал ждать, когда закончится служба.

Надя смотрела на него, не в силах оторвать взгляда от его лица. «О боже, Алеша, как же ты мне нужен! — закричал ее разум. — Мы с тобой прошли такой долгий путь!» Глаза ее заволокло слезами, но она продолжала всматриваться в него. Надя не видела блестящего молодого офицера, в которого влюбилась когда-то. Не видела она и гордого аристократа. Перед ней был изменившийся, но такой знакомый Мужчина, который любил ее всю свою жизнь и многим ради нее пожертвовал. Надю вдруг окатила теплая волна, и сердце ее затрепетало, но не от юношеской любви, а от любви зрелой, глубокой. Наверное, он страшно обиделся, когда она не захотела разделить с ним горе, попросила его уйти. И все же он пришел. Он все понял и теперь ждал, когда она снова потянется к нему. Да, они оба возмужали и закалились, пройдя через боль, оба отдали свой долг жизни, и теперь ничто не стояло у них на пути. Надя вытерла слезы. Священник продолжал произносить нараспев: «Упокой, Господи, душу раба Твоего…» Она глубоко вздохнула. «Покойся с миром, Сережа. Больше ты не будешь страдать. Мы, женщины, должны приспосабливаться к превратностям жизни…» Эти знакомые слова, сами собой возникшие у нее в голове, заставили Надю вздрогнуть, потому что так, умирая, говорила ее мать. Еще не поздно было воспользоваться этим мудрым советом.

Служба закончилась. Надя взяла Марину за руку и подошла к Алексею.

Видя, как родители уходят с кладбища, держась за руки, Марина подумала о Мише. Почему он не пришел на похороны? Почему не отозвался на ее записку? На него это было непохоже. Несмотря на августовскую жару, Марина передернула плечами, чтобы прогнать неожиданный озноб. Михаил всегда откликался на зов, когда случалось что-то важное. Почему она раньше об этом не подумала?

Домой шли невыносимо долго. Приготовив родителям чай, Марина бросилась на улицу и окликнула рикшу. Пока кули бежал рысью по знакомым улочкам, ею овладел страх. Что могло случиться с Михаилом? Почему он так и не пришел? В голове роились десятки объяснений, но ни одно из них не казалось удовлетворительным. В его пансионе она взлетела на второй этаж, переступая через две ступеньки, и заколотила в дверь. Ответа не последовало. Не зная, что и думать, Марина вдруг заметила два листка бумаги, торчащие из-под коврика. В них, написанные незнакомым почерком, содержались два ее телефонных послания. Значит, Михаила не было дома уже два дня. Быстро спустившись вниз, она постучала в дверь домовладелицы. Когда полная седовласая женщина открыла, Марина протянула ей записки.

— Вашего жильца, Михаила Никитина, уже два дня нет дома. Вы не знаете, где он?

Женщина посмотрела на записки.

— Это не я разговаривала с вами по телефону. Иначе я рассказала бы вам, что случилось. — Глаза женщины подозрительно сузились, она осмотрела девушку, как будто решая, продолжать ли.

— Что случилось? — выпалила Марина. Волнение ее, наверное, было очевидным, потому что домовладелица, выглянув в коридор, поманила ее за собой в комнату и закрыла за ней дверь.

— Михаил ваш друг? — произнесла она, нервно покручивая седую прядь волос.

Марина кивнула.

— Друг детства. Он… Он мне ближе, чем брат, — с запинкой произнесла она.

— Ну, я не знаю, что он натворил, — вам, наверное, об этом больше известно, — но три дня назад поздно вечером сюда явились двое японцев из полиции и увели его.

— Боже мой! За что? Он что-нибудь успел сказать?

Женщина сжала губы и посмотрела в сторону.

— Я ничего не слышала. Я знаю только, что они прошли в его комнату, пробыли там несколько минут, а потом ушли вместе с ним.

Позже Марина не могла вспомнить, поблагодарила ли она домовладелицу и попрощалась ли с ней. Михаила увели люди из Кемпей-Тай! Добродушный, искренний Миша, наверное, допустил какую-то неосторожность, спровоцировав японцев. Этим полицейским было достаточно любой мелочи, чтобы с цепи сорваться. Где он сейчас? Где же?

Она выбежала на улицу. Нет, сидеть неподвижно в велорикше она не сможет. Нужно было двигаться, бежать… Но куда?

На углу Авеню Жоффр Марина посмотрела на часы. Четыре. Рабочее время. Был лишь один человек, к которому она могла обратиться за помощью. Один, и Марина знала, что другого пути нет и что она без колебаний сделает это.

Рольф — единственный ее знакомый, имеющий связи с Кемпей-Тай. Судьба играет с ней какую-то дурную шутку, но тайная работа Ваймера стала теперь ее единственной надеждой на вызволение Миши из лап японцев.

Глава 40

В кабинет Рольфа Марину провел неприветливый немец-секретарь. Она смущенно остановилась посреди небольшой комнаты, не зная, с чего начать.

— Марина! Что случилось? — В голосе Рольфа, обычно таком сдержанном, послышались тревожные нотки. Он встал и пошел к ней, обходя картонные коробки с бумагами и стопки папок на полу.

— Случилось! — выпалила она и вдруг почувствовала, что у нее подгибаются колени.

Она опустилась в кожаное кресло и рассказала Рольфу о смерти Сергея. Губы его сжались в тонкую линию.

— Жаль, что так вышло. Сочувствую, — произнес он, но интонация его голоса как будто не соответствовала словам.

Марина попыталась унять чехарду мыслей. «Он не особо изменился… Стал сдержаннее, быть может… Круги под глазами… Руки дрожат… Это наша первая встреча после развода…»

Она рассказала о Михаиле. Он выслушал, задавая короткие, четкие вопросы, а потом надолго замолчал. Спустя пару минут, показавшихся Марине вечностью, Ваймер прочистил горло и посмотрел на нее. Неожиданно его лицо смягчилось.

— Есть только одна возможность. Не знаю, помнишь ли ты капитана Ямаду, который помог нам выехать из Харбина, но его недавно перевели в Шанхай. Я поговорю с ним. — Он печально улыбнулся. — Поскольку Германия выбыла из игры, мое влияние в Кемпей-Тай значительно уменьшилось.

— Пожалуйста, Рольф, ты не представляешь, как я волнуюсь. Я не могу понять, за что его арестовали. Он ведь никогда не занимался политикой.

Она осеклась.

— А ты его любишь, — медленно произнес Рольф, внимательно глядя на нее.

— Я знаю его с одиннадцати лет, — начала сбивчиво объяснять Марина. — Мы выросли вместе. Я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось, Рольф! Ты можешь это понять?

Он пожал плечами.

— Я через несколько дней уезжаю в Аргентину, но сделаю все, что смогу. Когда что-то прояснится, я позвоню, так что побудь несколько часов у телефона. Вызвать тебе рикшу?

Марина поблагодарила его, и они вместе вышли на улицу. По дороге домой у нее было время подумать. Рольф уезжает в Аргентину, а она даже не пожелала ему счастливой дороги. Тревога о судьбе Миши заслонила все остальные мысли. Рольф решил, что она любит Михаила, но Марина не подтвердила и не опровергла его замечания. Почему? Михаил так давно был частью ее жизни, что разобраться в своих чувствах к нему Марине было не под силу. Ей представилась та ночь, проведенная в его квартире. И в тот же миг у нее защемило сердце. Что с ним делают сейчас, в эту самую минуту, когда она вспоминает их ночь любви?

Домой она добралась, когда уже начало темнеть. Алексей и Надя выслушали ее рассказ, а потом втроем сели за стол и принялись ждать. Марина была благодарна родителям за то, что они не стали ее успокаивать и не пытались как-то отвлечь. Все равно она не смогла бы думать ни о чем другом. Не находя себе места от волнения, Марина то и дело смотрела на часы, на маятник, раскачивающийся туда-сюда, туда-сюда… Так медленно, что можно было сойти с ума! Тихое тиканье зазвучало вдруг громкими выстрелами, мелодичный звон, отмеривающий каждую четверть часа, превратился в удары молота по наковальне.

Трое суток в застенках Кемпей-Тай. Наверное, он в Бридж-хаусе. Страшные вещи происходили в этом здании. Никто не выходил оттуда таким, как прежде. Где американцы? Как далеко они от города? Заламывая руки, она стала ходить по комнате. Трое суток по двадцать четыре часа. Вечность!

В какой-то момент Марина начала молиться про себя: «Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы с Мишей ничего не случилось».

Надя ушла на кухню и занялась посудой. Алексей взял газету и попытался читать. Часы продолжали тикать. Семь часов. Восемь. Потом и девять.

Телефон зазвонил без четверти десять. Марина бросилась к нему так, что даже выронила трубку, и та повисла на проводе. Она подняла ее дрожащими руками и прижала к уху.

— Алло! Алло!

Голос Рольфа звучал глухо и смазанно, как будто он закрывал трубку ладонью.

— Сейчас я привезу вам пакет, — сказал он.

— Пакет! Пакет?.. — повторила Марина непонимающе.

— Да, пакет. — Рольф подчеркнуто отчетливо произнес два слова. — Я спешу и не смогу к вам зайти. Пожалуйста, ждите меня внизу. Я буду через двадцать минут.

— А Михаил? Что с Мишей?! — крикнула Марина, но Рольф уже повесил трубку. Когда она передала разговор отцу, тот обнял ее за дрожащие плечи.

— Это хорошо, что он повесил трубку прежде, чем ты успела спросить. Разве ты не поняла? Это было зашифрованное послание. Наверняка рядом с ним кто-то был, или он боялся, что телефон прослушивают. Пакет — это Михаил. Идем вниз, будем ждать.

Отец и дочь прятались в темноте за дверью, чувствуя, что им лучше не попадаться на глаза японским патрульным, которые высматривали каждый лучик света, подозревая всех и вся. С улицы до них доносились звуки — медленные глухие шаги патрульных, торопливый цокот чьих-то каблуков, оглушающий рев проезжающего грузовика.

Где-то вдалеке яростно залаяла собачонка, и все стало тихо.

А затем Марина услышала шуршание шин по асфальту. Звук был такой слабый, что она сперва подумала, будто его породило разыгравшееся воображение. Но шуршание приближалось и становилось громче, потом к самой двери подкатил черный автомобиль и остановился. Раздался чей-то шепот, и она услышала медленные, шаркающие шаги. Марина бросилась было вперед, но Алексей удержал ее, до боли сжав руку. Она замерла, но не оттого, что он схватил ее, а потому что не узнала походки. Кто-то шел, приволакивая ногу, а у Миши походка всегда была пружинистой. Нет, это не Миша, это кто-то другой. Она затаила дыхание.

Он появился в проеме двери, взялся за раму и остановился. Сначала Марина не узнала его. Но потом, увидев знакомую бледно-коричневую рубашку, тихонько вскрикнула и бросилась к нему. В полутьме она не могла рассмотреть его лица, к тому же голова его была низко опущена. Второй рукой он держался за бок. Снаружи завелся мотор, и машина рванулась с места. Алексей и Марина, поддерживая Михаила с обеих сторон, повели его наверх, и, лишь оказавшись в хорошо освещенной комнате, Марина наконец увидела его лицо. Она вскрикнула, упала перед ним на колени, обняла его ноги и прижалась к бедру щекой.

Надя с Алексеем помогли ему сесть в кресло. Глаза Миши превратились в сплошное черно-синее месиво и почти скрылись под распухшими кровоподтеками, губы были все в трещинах и засохшей крови. Когда Марина попыталась обнять его, он скривился от боли, и на нижней губе его выступила свежая капля крови.

— Лучше не прикасайся ко мне, принцесса. Кажется, у меня слева сломана пара ребер. Больно дышать.

Марина всплеснула руками, потом потянулась пальцами к его лицу, но не решилась дотронуться. Отпрянув, она впилась в него взглядом. Потом медленно наклонила голову, взяла его руку и трепетно поцеловала — раз, второй, третий, — а затем прижала к мокрой от слез щеке.

Внутри нее все закипело от злости на саму себя. «Слепая, упрямая дура! Только после этого избиения, чуть не потеряв его навсегда, ты призналась себе, что любишь его. И любила все эти годы! — От этой мысли голова пошла у нее кругом и на глаза снова навернулись слезы, но уже от счастья. — Я люблю его и всегда любила! Та прекрасная ночь в его комнате… Как же я могла не понять этого тогда? О, Мишенька, Мишенька, как же я люблю тебя!»

У нее вырвался негромкий, робкий смех. Михаил с трудом повернул к ней голову и с удивлением спросил:

— Я так смешно выгляжу, ваше высочество?

Она, улыбаясь, судорожно глотая слезы, покачала головой и вдруг заметила, что родители вышли из комнаты, оставив их наедине.

— Я люблю тебя. Мой Миша! Люблю тебя! Слышишь? Люблю! Как же ты терпел меня все эти годы? Я такая глупая! Я люблю тебя всем сердцем. Я хочу кричать об этом, чтобы меня услышал весь Шанхай!

В комнату ворвалась Надя.

— Ты что, с ума сошла, Марина? У нас все окна открыты, лето ведь на дворе! Тебя может кто-нибудь услышать.

— О, мамочка, я люблю его! Люблю!

— Очень подходящее время ты выбрала, чтобы понять это. Он ранен, за ним уход нужен, а ты тут забавляешься, как двухлетний ребенок. Ну-ка, приди в себя. Давай перенесем его на кровать.

Разбитые губы Михаила растянулись в знакомой кривоватой усмешке.

— Для меня это лучшее лекарство, Надежда Антоновна. Моя принцесса наконец-то образумилась.

Вдруг Марина залилась слезами.

— О, прости меня, прости! Что они сделали с тобой? Где у тебя болит больше всего?

— Да не волнуйся, я выгляжу хуже, чем чувствую себя. Одно-два треснувших ребра, пара фингалов — ничего особенного, все это заживет. — Тут он посерьезнел. — Рольф сказал, что капитан Ямада не имел права отпускать меня и все же сделал это при условии, что я какое-то время посижу у вас дома и не буду нигде показываться.

Впервые Михаил назвал Рольфа по имени. Марина отметила это про себя без всякой радости.

Когда Надя положила на глаза избитого холодную мокрую салфетку, Марина наконец спросила:

— Что произошло, Миша? За что они тебя арестовали?

— Уэйн Моррисон попытался сбежать из лагеря, но его поймали. Он не назвал им имени того, кто ему помогал, и из-за того, что кроме меня его никто не навещал, они решили, что это был я. Япошки ошиблись, но обработали меня по полной. Наверняка они так озверели, потому что поняли ошибку. Там, в Бридж-хаусе, сейчас полный переполох, они жгут бумаги и прячут все, что не должны увидеть союзники. В коридоре я видел коробки, набитые документами. Они явно спешат убраться. Еще несколько дней, и они уйдут из города.

Марина встала, но Михаил поймал ее руку.

— Эй, куда это ты собралась, принцесса? — Когда она сказала, что хочет принести бинты, чтобы перевязать ему грудь, он покачал головой. — Я боюсь тебя отпускать. Вдруг окажется, что мне приснилось, как ты произнесла те три чудесных слова. Ваше высочество не окажет мне, недостойному, честь, повторив их еще разок?

Марина присела рядом с ним.

— Я люблю тебя. Мне только жаль, ужасно жаль, что тебе пришлось так мучиться, прежде чем я проснулась. Я люблю тебя. Люблю!

— Ну все, Миша, — рассмеялась Надя. — Я свидетель, она сказала, а теперь отпусти ее, и мы начнем тебя лечить.

Следующие три дня Михаил не выходил из их квартиры, набираясь сил. Он ни разу ни одним словом не пожаловался на то испытание, через которое ему довелось пройти. И выздоравливал стремительно. Благодаря тугой повязке грудь не болела, и вокруг глаз остались только едва заметные желтые пятна. Кровоподтеки и шишки на его теле и ногах женщины обкладывали льдом, и скоро от них не осталось и следа.

А 15 августа 1945 года император Хирохито в радиообращении официально заявил о капитуляции японских вооруженных сил. Город ликовал. Сотни тысяч людей вышли на улицы, крича, размахивая флагами союзников и извлеченными из тайников плакатами с портретами Чана Кайши, Франклина Рузвельта и Уинстона Черчилля.

— Но ведь президент Рузвельт умер в апреле! — удивлялась вслух Надя, когда Алексей вернулся с работы.

— Наверное, люди считают, что он сделал для победы больше, чем его преемник, — сказал Алексей. — Народ словно обезумел. Пароходы на Хуанпу гудят, по всему городу в храмах бьют в гонги, в церквях звонят в колокола. Магазины закрыты, торговцы пляшут на улицах вместе с прохожими. Власть в городе возьмет Национальная армия Чана Кайши. Говорят, что войска союзников совсем близко и со дня на день в Шанхай войдут американцы.

— А ты не радуешься со всеми? — лукаво спросила Надя, но Алексей покачал головой.

— Пока нет, Надя, пока нет. Японцы еще удерживают ключевые точки, и ходят слухи, что толпы грабят магазины на Нанкинской улице. Пока войска союзников не вошли в город, нам лучше не выходить из дома.

Так они и поступили. Наконец соединившись, счастливые и полные надежд на будущее, они сидели дома и строили планы. Потом, 23 августа, зазвонил телефон, и один из их приятелей, захлебываясь от возбуждения, сообщил, что американские морские пехотинцы вошли в город и идут со стороны Нантао по Авеню Жоффр. Алексей тогда был на работе, но Надя, Марина и Михаил бросились на улицу.

И что за картина открылась им! Тротуары были запружены счастливыми, смеющимися людьми. Девушки держали букеты, и, когда появились первые ряды американцев, вся улица укрылась ковром из цветов.

У Нади все поплыло перед глазами от слез, когда она наблюдала за этим столпотворением. Но больше всего она была рада видеть Марину и Михаила, которые стояли рядом с ней, держась за руки. Ее мечта сбылась. Любуясь молодыми людьми, она вдруг услышала свое имя и обернулась.

К ней бежал улыбающийся Алексей. «Любимый мой, — подумала она, протягивая ему навстречу руки. — Наконец-то мы вместе! Наша любовь прошла через слезы и смех, через горе и счастье и выжила. Выжила!»

Когда он встал рядом с ней и Мариной, Надя посмотрела на веселых американских солдат. И в тот же миг ее охватило желание во что бы то ни стало воплотить в жизнь мечту Сергея и Эсфири и уехать в Америку.

Примечания

1

Это же чудесно! (Фр.) (Здесь и далее примеч. переводчика, если не указано иное.)

2

Благодарю вас, ваше величество (фр.).

3

Милочка (фр.).

4

На самом деле строительство гостиницы «Метрополь» в Москве началось только в 1899 г. Торжественное открытие ее состоялось в 1905 г. (Примеч. ред.)

5

До введения в 1918 году григорианского календаря Татьянин день праздновался 12 января. (Примеч. ред.)

6

На самом деле в России девочки и мальчики стали учиться вместе только с 1918 года. (Примеч. ред.)

7

Менора — семиствольный светильник, один из древнейших символов иудаизма. (Примеч. ред.)

8

Наемный работник, дешевая рабочая сила. (Примеч. ред.)

9

Оба вида тифа заразны. Брюшной передается через грязные руки, а сыпной — посредством вшей. (Примеч. ред.)

10

Кормило (устар. и поэт.) — руль судна. (Примеч. ред.)

11

Марина, позволь представить, это мой друг Уэйн Моррисон. Сегодня он мне задал жару (англ.).

12

Здравствуйте, сударыня. Не верьте Михаилу, я сегодня выиграл случайно, просто повезло. Он слишком силен на крученых подачах (англ.).

13

Рада познакомиться с вами, господин Моррисон (англ.).

14

Я тоже рад встрече, сударыня (англ.).

15

Обдумай все хорошенько и дай мне знать через пару дней, договорились? (Англ.)

16

Спокойной ночи, милая (нем.).

17

Сампан (от китайского «саньбань», буквально — «три доски») — собирательное название для различного вида дощатых плоскодонных лодок, плавающих недалеко от берега по рекам Восточной и Юго-Восточной Азии. (Примеч. ред.)

18

Германия превыше всего (нем.).

19

Большую страсть (фр.).

20

Спру — заболевание неизвестной этиологии, проявляющееся в нарушении кишечного всасывания, широко распространено среди коренного населения Индии, Дальнего и Среднего Востока, стран Карибского бассейна, уроженцев Южной Африки и т. д. Спру может также поражать европейцев, переселившихся в эти страны, а его признаки могут сохраняться в течение многих лет. (Примеч. ред.)

21

Традиционное китайское платье, украшенное, как правило, цветочным орнаментом, с короткими рукавами и стоячим воротником. (Примеч. ред.)

22

Сударыня (нем.).

23

«Я буду ждать тебя… вечно… любимая» (фр.).

24

Роман (фр.).

Content

Алла Кроун
Перелетные птицы

Часть I Санкт-Петербург, Россия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть II Владивосток, Дальний Восток России

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III Харбин, Маньчжурия

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть IV Шанхай, Китай

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Примечания