Пенни Винченци

Греховные радости

Полу, с любовью

Лукаво сердце человеческое более всего

и крайне испорчено.

Книга пророка Иеремии, 17:9

Благодарности

Я бесконечно благодарю всех, помогавших мне в написании этой книги.

Прежде всего тех, кто работает в деловых кварталах Нью-Йорка и на Уолл-стрит. Огромному количеству людей, которые — и это не удивительно — предпочли остаться анонимными, но подарили мне свое драгоценное время, с терпением и улыбкой отвечая на мои бесконечные вопросы.

Три книги стали для меня неоценимым сокровищем информации, и я хотела бы поблагодарить написавших их авторов: Кена Аулетта за «Жадность и славу Уолл-стрита», Доминика Хобсона за «Гордость Люцифера» и Брайана Берроуза и Джона Хилера за «Варваров у ворот».

Я хочу также сказать спасибо Айвану Фэллону Он был достаточно щедр и не только подсказал мне отдельные сюжетные ходы, но и изложил свои идеи в письменной форме на нескольких страницах.

Я бы не написала ни страницы этой книги о Нью-Йорке без Бетти Прашкер, потратившей на меня бесконечно длинный, по ее меркам, уик-энд, во время которого мы исколесили весь Хамптон. И я бы совсем пропала без Роберта Метцгера и Банни Уильямс, которые позволили мне замучить их вопросами о многотрудной жизни нью-йоркских художников по интерьеру, и без Джейн Черчилль, которая оказала мне ту же честь в Лондоне. У меня просто в голове не умещается вся та информация о модельном бизнесе, которой обладают Хосе Фонсека и Дик Крейс, но они были достаточно любезны, чтобы поделиться ею со мной.

За доскональную проверку юридических, финансовых и даже инженерных вопросов, затронутых в книге, я безмерно благодарна Сью Стейпли, Майку Хардингу, Питеру Таунсенду и Полу Брэндону. А также Ширли Лоу, именно она предложила название для этой книги.

Роман был собран воедино благодаря Лин Куртис, Пэту Тейлору Чалмерсу, Кати Поп, Каролин Конкест и Алисон Крэддок. Но при этом я не забыла Питера Мерри, моего банковского консультанта, внесшего гигантский вклад в это дело.

«Греховные радости» никогда не были бы написаны без моего друга и редактора Рози Читхэм, вдохновительницы, выдумщицы и блестящего стилиста, и без моего литературного агента, дорогого моему сердцу Десмонда Эллиотта. Подбадривая и шутя, Десмонд наставлял и вдохновлял меня. Но особенно я признательна своему мужу и четырем дочерям, Полли, Софи, Эмили и Клаудии. Им я доставила массу проблем, однако они никогда не жаловались и всегда были рядом в трудную минуту.

Главные герои

Великобритания:

Вирджиния, графиня Кейтерхэм, американская наследница.

Александр, граф Кейтерхэм, ее муж.

Шарлотта и Георгина Уэллес и Макс, виконт Хэдли, дети Кейтерхэмов.

Джордж, сын Георгины.

Харольд и миссис Тэллоу, дворецкий и домоправительница в Хартесте, фамильном поместье Кейтерхэмов.

Няня Бэркуорт, няня Кейтерхэмов.

Алисия, вдовствующая графиня Кейтерхэм, мать Александра.

Мартин Данбар, управляющий Хартестом, и его жена Катриона.

Лидия Пежо, акушерка.

Энджи Бербэнк, помощница Вирджинии в компании по дизайну интеръеров.

Миссис Викс, ее бабушка.

Клиффорд Парке, друг миссис Викс.

М. Визерли Стерн, владелец отеля.

Чарльз Сейнт-Маллин, адвокат, друг Вирджинии.

Гэс Бут, директор лондонского отделения банка «Прэгерс».

Джемма Мортон, модель, девушка из богатой семьи, подруга Макса.

Соединенные Штаты Америки:

Фредерик Прэгер III, нью-йоркский банкир, и его жена Бетси, родители Вирджинии.

Малыш Прэгер (Фред IV), ее брат.

Мэри Роуз, его жена.

Фредди, Кендрик и Мелисса, их дети.

Мадлен Далглейш, английская родственница Мэри Роуз.

Пит Хоффман, старший партнер в банке «Прэгерс».

Габриэл (Гейб), его сын.

Джереми Фостер, один из главных клиентов банка «Прэгерс», и его жена Изабелла.

Чак Дрю, друг Джереми Фостера и партнер в банке «Прэгерс».

Томми Соамс-Максвелл, аферист, друг Вирджинии.

Пролог

Дети Вирджинии Кейтерхэм не знали своего отца. Ни один из них.

— Разумеется, они считают себя детьми моего мужа, — объясняла Вирджиния психиатру, при этом довольно вызывающе ему улыбаясь. — У них и в мыслях нет, что их появление на свет могло быть связано с чем-то необычным. Мне постоянно кажется, что я должна им все рассказать. Но стоит мне только внутренне решиться, как мужество покидает меня. А что вы думаете об этом, доктор: надо мне сказать им правду или нет?

Доктор Стивенс задумчиво разглядывал ее. Вплоть до сегодняшней встречи он искренне надеялся, что больше никогда не увидит Вирджинию у себя на приеме. Ведь у нее все шло так хорошо. Но раз уж потребовался очередной запой, чтобы она наконец заговорила о причинах, побуждающих ее пить, — что ж, нет худа без добра. До сих пор ему ни разу еще не удавалось разговорить ее на эту тему.

— Леди Кейтерхэм, а в каком возрасте сейчас ваши дети?

— Н-ну… Шарлотте тринадцать. Георгине одиннадцать. А Максу восемь.

Она сидела в большом кресле и в широкой юбке и свободно болтавшемся на ней вытянутом сером свитере выглядела очень хрупкой и сама казалась похожей на ребенка.

Тяжелые темные волосы все время падали ей на лицо, и она нетерпеливым жестом отбрасывала их назад. Огромные золотистые глаза — глаза необычайные и удивительные — смотрели, не мигая, прямо в его собственные.

— А… вы с ними близки?

Он тянул время, стараясь определить, как ему строить разговор дальше.

— Да, очень. Конечно, Шарлотта немного странная. Трудный возраст, сами понимаете. А мне из-за моей работы приходится часто бывать в отъездах. Но она для меня очень важна, я имею в виду работу. Однако… да, мне кажется, что мы близки.

Он попробовал зайти с другой стороны:

— Леди Кейтерхэм…

— Зовите меня просто Вирджиния, ладно? Как раньше.

— Вирджиния, что вас заставило снова начать пить? После того, как у вас так долго все шло хорошо. Что это было? Можете мне сказать?

— Ну что заставляет в таких случаях? — проговорила она. — Не бывает ведь какой-то одной причины, верно? Масса вещей. Слишком многое, обо всем и не расскажешь.

— Но, Вирджиния, мы ведь для того и встречаемся с вами, чтобы обсуждать все, что вас тревожит.

— Н-ну… не знаю. Я чувствовала себя одинокой. Была в отчаянии.

— Из-за чего? — очень мягко спросил он.

— Доктор Стивенс, ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. О детях. Мне важно знать, что вы думаете. Действительно важно. А потом поговорим об остальном.

— Ну что ж, — осторожно начал он, — мне крайне трудно сказать что-то определенное. Здесь очень много различных тонкостей и нюансов. А ваш муж знает, что вы… что в вашей жизни были другие мужчины?

— Доктор Стивенс, ну конечно же знает. — Она улыбнулась ему почти весело. — Я бы даже сказала, что именно в этом и заключается главный смысл нашего брака. Чтобы в моей жизни были другие мужчины.

Глава 1

Вирджиния, 1956–1957

В 1956 году приличные девушки этого еще не делали. А Вирджиния Прэгер была очень приличной девушкой.

Но ее, как и большинство ее ровесниц, весьма беспокоило то, что приличные молодые люди этим занимались.

По этому поводу она и высказалась как-то своему брату, Малышу Прэгеру. Произошло это в один апрельский день, уже в сумерки, когда по бодрящему легкому морозцу они ехали по направлению к Лонг-Айленду, чтобы провести Пасху с родителями в Хамптоне. В машине, кроме них двоих, никого не было; за рулем сидел Малыш. Это ужасно несправедливо, подумала вдруг она; временами ей кажется, что сильнейшее впечатление о первом годе, проведенном в Уэлсли, — это воспоминания о том, как ей постоянно приходилось отталкивать потные, жадные руки, стремившиеся забраться к ней то под лифчик, то еще ниже, под трусики; и при этом она еще чувствовала себя виноватой оттого, что к ней приставали; а потом выслушивала разговоры девчонок о том, что какой бы ты ни была там девственницей, но в первую брачную ночь лучше иметь дело с парнем, у которого уже есть кое-какой опыт и который понимает, что и как надо делать.

— Вашему брату дозволяется перебеситься в молодости. А почему же нам нельзя?!

— Потому что вы женщины, — объяснил Малыш, переводя новый, беззаветно любимый «порше-спайдер» на пятую скорость и разгоняя его почти до сотни миль в час. — Посматривай, нет ли полиции, сестренка, ладно?

— Тебя не поймают, — раздраженно заметила она. — Ты никогда не попадаешься.

— Могу однажды и влипнуть.

— Ах, как умно! Как мы здраво рассуждаем! Совсем как папа, когда он заявляет, что девушкам нечего соваться в банковское дело. Но ведь это же глупо!

— А тебе что больше нравится? — поинтересовался Малыш. — Банковское дело или секс?

— Банковское, — не задумываясь, ответила Вирджиния. — А тебе?

— Мне — секс. Надо нам поменяться местами, — расхохотался Малыш. — Обманщица ты, Вирджи! Тебе ведь на самом-то деле вовсе не хочется перебеситься, тебя это совсем не интересует. Тебе подавай банк. Ты что, действительно хочешь влезть в это дело?

— Не знаю… может быть, и нет. Но мне бы хотелось попробовать… Осторожно, Малыш, полиция!

Малыш мгновенно сбросил скорость и ушел вправо, в соседний ряд; стрелка спидометра легко и непринужденно скользнула вниз. Патрульная машина поравнялась с ними, и сидевший в ней полицейский посмотрел на Малыша так, словно готов был убить его; на протяжении нескольких следующих миль он так и держался с ними рядом, но потом откуда-то сзади, из сгущавшейся темноты вылетел на бешеной скорости «мерседес», скользнул мимо и мгновенно скрылся из виду, и полицейский устремился за ним в погоню. Малыша же он так и не остановил и не оштрафовал. Малыш в очередной раз не попался.

Вирджиния была права, он действительно никогда не попадался. Сколько он помнил и себя, и сестру — с того самого момента, как оба они начали ходить, — Малыш никогда не попадал ни в какие неприятности. Если в доме что-нибудь портилось или ломалось, если они опаздывали к чаю, забывали пригнать с пастбища своих пони, написать поздравительные или благодарственные открытки, выгулять собаку или вычистить клетку кролика, если они получали плохие отметки или замечания за поведение в школе, — у Вирджинии всегда бывали в таких случаях неприятности, а Малыш каким-то непостижимым образом непременно выпутывался. Ему никогда не приходилось ни врать, ни делать вид, будто он ничего не натворил, — ему просто всегда везло. Когда ему предстояло сообщить отцу о какой-нибудь своей провинности, тот или оказывался в деловой поездке, или его не было в нужный момент дома, или он был занят и не желал ничего выслушивать; или же мать оказывалась чем-нибудь занята — чаще всего очередным благотворительным мероприятием, которые у нее следовали одно за другим непрерывной чередой; или сам Малыш тихо и незаметно прокрадывался в дом попозже, когда миссис Уайни, их нянька, уже занималась какими-либо другими делами; или садовнику становилось жаль кролика, и он сам наводил порядок у того в клетке, не дожидаясь, пока кто-то другой об этом вспомнит.

Так или иначе, но Малыш никогда не попадал в неприятности.

Вирджиния же попадала в них постоянно. Несмотря на то что ее все любили, она вечно во что-нибудь вляпывалась. И чаще всего натыкалась при этом на отца. К тому же она все время оказывалась как бы в тени Малыша: за что бы она ни бралась, у всех и всегда возникало такое впечатление, что ему любое дело удается лучше, чем ей. И это было весьма странно, потому что Вирджиния превосходила Малыша умом. И хорошо понимала, что она умнее. Она легче все схватывала, быстрее соображала, отметки у нее всегда были лучше, она чаще, чем брат, добивалась различных успехов и реже терпела неудачи. Из года в год она училась только на отлично, тогда как Малыш вечно перебивался где-то между «удовлетворительно» и «посредственно». И тем не менее у нее было постоянное ощущение, что она неудачница. Отчасти это происходило по вине ее отца: не замечая выдающихся способностей дочери, проявляя полнейшее безразличие к ее успехам, он превозносил до небес куда более скромные достижения сына и даже отсутствие у него вообще каких-либо достижений. «Парень совершенно безнадежен, — говаривал отец, и его глаза теплели и смотрели на сына с любовью и гордостью. — Так же туп в математике, как и я был в свое время», — добавлял он, ожидая и предвкушая непременный взрыв льстивого смеха и деланых возражений слушателей и привлекая всеобщее внимание к умению Малыша казаться умным, упорным и работоспособным — к опасному, но полезному в общении умению, которым какая-то безмозглая фея наградила его еще в колыбели и которое стало для него подлинным даром судьбы, заменив собой все другие. Оно и вправду оказалось крайне ценным, и Малыш отлично сознавал это, затрачивая массу времени и усилий на то, чтобы оттачивать и совершенствовать его, а Вирджиния с обидой и возмущением наблюдала за ухищрениями брата, скованная цепями присущего ей послушания и потому производившая впечатление несколько туповатой.

К тому же Малыш был намного легче и проще ее в общении, гораздо свободнее и раскованнее держался; все были единодушны в том, что у Вирджинии хорошие манеры, но ей не хватало того обаяния, каким был наделен Малыш, не хватало его способности на любой вечеринке, в любой компании неизменно оказываться в центре внимания; ее никогда не относили к числу людей, чье присутствие на каком-либо событии абсолютно необходимо, чье одобрение или порицание много значит.

Разумеется, она пользовалась успехом; даже очень заметным успехом. Не было недостатка в молодых людях, пытавшихся забраться к ней под лифчик или под трусики, и нельзя сказать, чтобы ее обходили всевозможными приглашениями. Друзья Вирджинии говорили, что ее повсюду приглашают потому, что она не только хорошенькая, но и очень мила; враги же — их у нее было немного, но все они отличались красноречием и умением четко формулировать свои мысли — утверждали: ее приглашают только из-за того, что ей предстоит со временем унаследовать столь огромное состояние, что даже в колледже, где очень большие деньги не кажутся чем-то особенным, размеры этого состояния производят впечатление.

Фредерик Прэгер III был банкиром. В тех кругах, где вращались Прэгеры, это означало, что он был владельцем банка. Банк принадлежал еще его отцу, а основателем банка был дед Фредерика Прэгера III, и никто не сомневался, что со временем банк перейдет к Малышу, которого тогда уже станут называть не Малыш, а Фредерик Прэгер IV.

Начало состоянию Прэгеров было положено в 1760 году одним умным, но нахальным и дерзким молодым человеком по имени Джек Милтон, который служил клерком в маленьком банке в Саванне, штат Джорджия. До него доходили разговоры о том, что можно сделать неплохие деньги, финансируя так называемый золотой треугольник — торговый маршрут, на котором корабль покидал английский порт Ливерпуль с грузом металлических сундуков и оловянных вилок и ложек и шел к западному побережью Африки, где эти товары обменивались на рабов. После чего корабль направлялся к Бермудам, где рабов, которым предстояло в конечном счете попасть в южные штаты Америки, обменивали на мелассу;[1] на последнем, третьем этапе этого маршрута корабль с грузом сахара возвращался назад в Ливерпуль. Маршрут этот, при всей его кажущейся фантастической сложности, был практически вполне осуществим и, как правило, приносил обычно по сто пятьдесят процентов прибыли на каждом своем этапе.

Джек Милтон, который был расчетливым молодым человеком, сказал своему непосредственному начальнику в банке о возможности вложить деньги в «золотой треугольник» с американской его вершины; начальник же, который был менее расчетлив, покачал головой и сказал, что ему все это представляется крайне рискованным. На том бы все и закончилось, если бы однажды, когда Джек допоздна засиделся на работе, в банк не заглянул его владелец, некто Ральф Хобсон, заметно навеселе, чтобы забрать коробку сигар, подаренную ему днем одним из клиентов. Увидев Джека все еще за работой и будучи в благожелательном расположении духа, владелец проникся уважением к трудолюбию клерка и заговорил с ним, и Джек сам не заметил, как рассказал ему о возможностях, скрытых в «золотом треугольнике». Три месяца спустя Хобсон вложил некоторую сумму в снаряжение небольшого корабля; а еще через девять месяцев после этого вложенные им деньги учетверились. Хобсон повторил эту операцию; убедился, что доходы банка резко подскочили; и, будучи человеком честным, наградил Джека несколькими акциями своего банка. Со временем он сделал Джека своим партнером. Банк «Милтон и Хобсон» процветал; молодые мистер Милтон и мистер Хобсон получили его в наследство от своих отцов, а потом передали банк собственным сыновьям. Они жили в Джорджии, их плантации располагались по соседству друг с другом, и хлопок приносил им дополнительный — и немалый — доход; к тому же каждый из них владел несчетным количеством рабов. Но в самом начале 1850 года Дуглас Хобсон заразился холерой и умер, так и не успев оставить потомства; Джереми Милтон стал, таким образом, единоличным владельцем банка, однако его собственными наследницами были лишь дочери. Жена Джереми умерла при родах их единственного сына, а несколько часов спустя за ней последовал и новорожденный.

Сам Джереми тоже не отличался крепким здоровьем: он страдал легкими, и доктора опасались, что у него могла развиться чахотка. В свои тридцать пять лет он выглядел уже пожилым человеком и был всерьез обеспокоен будущим банка.

Коринна, старшая из его дочерей, была настоящей красавицей: с большими темными глазами и копной густых тяжелых волос, падавших вниз длинными темно-рыжими локонами; поскольку к тому же ей одной предстояло еще и унаследовать весьма значительное состояние, то естественно, что она была желанной партией. Никто так и не понял, почему она все-таки не вышла замуж ни за одного из увивавшихся вокруг нее блестящих красавцев, а выбрала в конце концов ничем не примечательного молодого человека по имени Фредерик Прэгер, рядового служащего в банке, правда серьезного и симпатичного, но безденежного и к тому же заику.

Они поженились в 1852 году, Джереми сделал Фредерика своим партнером в банке, и молодожены окунулись в полную страсти и блаженства жизнь; год спустя Коринна уже пользовалась в местном обществе репутацией молодой, но гостеприимной хозяйки. Фредерик процветал по-своему, вкладывая собственные деньги и средства клиентов банка в строительство железных дорог, которые бурно множились по всей стране; Джереми наблюдал за его успехами и ростом активов банка и был всем этим чрезвычайно доволен. Фредерик оказался достойным обретенного положения и как зять, и как будущий преемник.

Но чем ближе подходил конец 1850-х годов, тем чаще и больше все вокруг говорили о войне. О войне между Севером и Югом. Юг был самонадеян; уверен в том, что он не только способен победить, но обязательно победит; что его генералы — неподражаемые Борегар, Джонстон, Ли — непобедимы; и что янки с Севера представляют собой лишь банду выскочек, которые и воевать-то толком не умеют. Очевидная близость войны нимало не волновала подавляющее большинство южан; но у Джереми Милтона были друзья и партнеры на Севере, и он понимал, что вооружение и организация армии там гораздо лучше, чем на Юге, а люди по меньшей мере столь же храбры и подготовлены не хуже, чем солдаты армии конфедератов.[2] И к тому же у Севера было больше денег. Намного больше денег.

— Мне все это не нравится, — сказал как-то Джереми Фредерику. — Совершенно не нравится. Ну, мы-то от всего этого, не сомневаюсь, только выиграем. Война для банков — прекрасное дело. Перед войной все запасаются оружием, снаряжением, припасами, а после войны надо восстанавливать разрушенное. Но я боюсь за Юг. Боюсь за этот город. Боюсь за тебя и за свою дочь. По-моему, если война начнется, тебе надо будет сразу же отправить Коринну на Север.

Вот почему всю войну Коринна и ее отец провели в Филадельфии. Фредерик вступил в армию конфедератов и смог воссоединиться с семьей только в самом начале 1866 года — исхудавший, немного ослабевший от непрерывных приступов дизентерии, но каким-то удивительным, чудесным образом оставшийся живым и невредимым. Уцелела вся их семья. И не только уцелела, но сумела сохранить и почти все свое состояние. С самого начала войны Фредерик продолжал вкладывать деньги в строительство железных дорог. И несмотря на поражение, на блокаду, обстрелы, на то, что сгорела вся Атланта, стальные артерии устояли и теперь, когда война закончилась, снова вдыхали жизнь в штаты Юга. Более того, на протяжении двух лет подряд перед началом войны Фредерик продавал огромные партии хлопка напрямую непосредственно в Ливерпуль и оставлял вырученные за них деньги там, в местном банке, где никто не смог бы до них дотянуться. Теперь же он взял оттуда все эти деньги, а это были многие тысячи долларов. И еще — предстояло заново отстраивать Атланту. Весь Юг надо было отстраивать заново. Создавать промышленность, вдыхать в него новую жизнь. Семейство Прэгер вернулось в Саванну и оказалось там одной из очень немногих семей, которым повезло и они не разорились; и, по мере того как Юг, подобно фениксу, возрождался из пепла, Прэгеры становились все богаче и богаче.

В 1867 году Коринна забеременела; доктор сказал, что в тридцать два года, в принципе, уже поздновато заводить детей, но поскольку она женщина крепкая и в добром здравии, то все должно пройти прекрасно. Супруги Прэгер были довольны: быть может, наконец-то судьба ниспошлет им столь долгожданного сына. Джереми пребывал в таком же радостном ожидании и возбуждении, как и они: с самой свадьбы Коринны он мечтал о внуке, о наследнике.

Родился и вправду мальчик: крупный и здоровый ребенок, с такими же, как у Коринны, темно-голубыми глазами и светлыми, как у Фредерика, волосиками; но вместе с ним в семью пришла не радость, а горе. Коринна, с обычными для нее мужеством и стоицизмом перенесшая долгие и тяжелые роды, взяла ребенка на руки, с обожанием посмотрела на его маленькое сердитое личико, и тут вдруг у нее внезапно открылось сильнейшее кровотечение, и она умерла прежде, чем успели хоть что-нибудь предпринять для ее спасения.

Неделю спустя с Джереми, который был уже весьма слаб, случился удар; и хотя удар был несильный, Джереми после него так никогда уже полностью и не оправился. На Фредерика легла вся ответственность за жизнь и воспитание младенца.

Он нанял нянек, экономок, гувернанток, с истечением времени дом снова вошел в упорядоченный ритм жизни, но сам Фредерик оставался отчаянно несчастным человеком: память о Коринне продолжала жить в доме и преследовала его, словно привидение, а вид слабеющего, шаркающего ногами тестя наполнял безысходной тоской, от которой, казалось, нет спасения. В этом непрерывном кошмаре Фредерик прожил целых четыре года, на протяжении которых единственным убежищем, где он мог хотя бы на время скрываться, отвлекаясь от своих тяжких мыслей, был банк; в 1872 году Джереми умер, банк стал семейной собственностью Прэгеров и сменил название, а Фредерик переехал в Нью-Йорк.

Переезд отозвался немедленным успехом.

Фредерику не пришлось преодолевать чьего-либо сопротивления в делах; связи его чрезвычайно расширились, у многих из прежних его клиентов уже были в Нью-Йорке свои филиалы и представительства, и эти клиенты оказались счастливы снова встретиться с банком, к которому они привыкли; а экономика страны росла в те годы поразительными темпами.

Банк разместился в превосходном здании на Пайн-стрит — улице, параллельной Уолл-стрит, — выстроенном из темного песчаника, с потолками, украшенными лепными карнизами тонкой работы, с мраморными каминами в самых просторных комнатах, с резными ставнями на высоких окнах и стенами, отделанными деревянными панелями; к тому же Фредерик не поскупился на обстановку; он выложился полностью, насколько это было в его силах, и банк выглядел почти как семейный жилой дом — лампы от Тиффани, мебель из лучших в Нью-Йорке и Атланте салонов антиквариата, индийские ковры; предметом особой гордости банка «Прэгерс» было то, что в каждой комнате всегда стояли свежие цветы, а в шкафах вдоль стен выстроились рядами не только финансовые справочники, но и тома Чарльза Диккенса, Марка Твена, Вальтера Скотта, Шекспира. Клиентам нравилось приходить сюда, в этот своеобразный и благодатный мирок, где было приятно находиться, проводить время и где всегда можно было получить отличный деловой совет.

Нью-Йорк в те годы стремительно разрастался: Александр Т. Стюарт только что открыл тут первый в мире универсальный магазин, вслед за ним свои универмаги открыли Лорд и Тейлоры, Купер-Сигель и семья Мэйси, и в поистине лихорадочном темпе сложилось то, что позднее обрело известность как «женская миля». Строительство велось с огромным размахом и потрясающе быстро: буквально на глазах у Фредерика поднялись собор Святого Патрика, церковь Святой Троицы и многие прекрасные торговые и гражданские сооружения — такие, как музей «Метрополитен», Карнеги-холл. Привыкший к неспешной, размеренной и манерной жизни Юга, Фредерик постоянно ощущал здесь душевный подъем и прилив физических сил, исходившие и от присущей Нью-Йорку атмосферы энергичного стяжательства, и от царившего тут потенциально опасного, но исполненного кипучей жизни смешения рас и народов, на котором зиждилось все быстро разраставшееся богатство города. Феноменальная работоспособность Фредерика, его коммерческая прозорливость и мягкое обаяние, сочетавшееся с глубокой серьезностью, обеспечили ему и личный, и деловой успех; быстро поняв, что не сможет конкурировать с крупнейшими банками Уолл-стрит, но что у него есть отличное преимущество — возможность строить отношения с клиентами на более близкой, почти личной основе; возможность, которой лишены крупные банки, — он решил специализироваться на издательском деле и связи, и его клиентами стали процветающие компании — владельцы кабельных линий, а также книжные и быстро развивавшиеся журнальные издательства. Одним из первых его нью-йоркских клиентов оказался молодой человек по имени Ирвин Дадли, занимавшийся изданием романов, которые миллионными тиражами раскупали главным образом молодые американки из рабочих семей; однажды за ужином Фредерик и Дадли вместе задумали новое издание, еженедельник, составленный из повестей и рассказов, в том числе и с продолжением, что обеспечивало бы им постоянство читательской аудитории. Когда в 1885 году началось издание первого такого еженедельника — «Любовные истории», — спрос читательниц на него оказался поистине ненасытен и первый номер пришлось отпечатывать полным тиражом трижды; «Настоящая любовь», родственное издание, в котором помещались истории, якобы действительно имевшие место, а также колонки советов покинутым и страдающим от безответной любви, расходилось с такой быстротой, что для его печатания пришлось срочно завозить дополнительное количество бумаги с фабрик, расположенных на Юге, потому что в самом Нью-Йорке добыть столько бумаги в сжатые сроки оказалось невозможно. Фредерик, поручившийся в тот раз за Дадли всеми капиталами «Прэгерса», стал одним из директоров компании, издававшей эти еженедельники, а в результате и его личное состояние приятно увеличилось.

Клиентов у него теперь было больше чем достаточно, процветали и «Прэгерс», и сам Фредерик, особенно после того, как наиболее честолюбивые хозяйки нью-йоркских салонов обнаружили в его лице такую редчайшую социальную драгоценность, как привлекательный и свободный мужчина. Его всюду приглашали; за ним охотились и те, кто устраивал всевозможные званые обеды, и крупные процветающие строительные и железнодорожные компании из числа его клиентов, стремившиеся заполучить его в состав своих правлений; им восхищались, его чуть ли не боготворили, и он чувствовал себя настолько счастливым, что даже сам с трудом верил в это. Но всем тем бесчисленным молодым женщинам, которые, лелея в душе планы будущего супружества, старались сесть рядом на торжественных обедах или знакомились с ним в театрах и концертах либо на приемах, что устраивались в летнее время прямо на открытом воздухе, — всем им суждено было испытать разочарование. У Фредерика была только одна любовь в жизни — не считая привязанности к сыну и бережно хранимой памяти о Коринне, — и предметом ее был «Прэгерс». Банк вытеснил собой все другое не только из головы Фредерика, но и из его сердца; Фредерик относился к нему как к любимому ребенку; самая первая его мысль утром и самая последняя перед тем, как заснуть, были всегда о банке, да и во сне Фредерик часто видел его же. Нью-йоркские девицы на выданье и их матери напрасно намекали, что мальчику, наверное, необходима мать, что особняк в Верхнем Ист-Сайде, по-видимому, должен казаться без хозяйки слишком большим и пустым, что и самому Фредерику, надо полагать, бывает неуютно и тоскливо одному в свободные от работы часы; Фредерик в ответ только улыбался им с выражением легкого сожаления на лице, как будто извиняясь, — он отработал эту мину до полной безупречности — и говорил, что нет, нет, нет, все прекрасно, у малыша великолепные няньки и заботливые воспитательницы, экономка ведет хозяйство умело и энергично, а у него самого столько друзей, что ему просто некогда чувствовать себя одиноким.

Единственным, что его всерьез тревожило, был маленький Фредерик. Трудности начались, когда ему не было и года, и возрастали с каждым днем. Фредерик был красивым и очаровательным ребенком; нянька боготворила его, а молоденькая воспитательница, взятая специально для того, чтобы учить его читать и считать, была от него в таком восхищении, что полагала своей собственной, а не его виной поистине удивительную неспособность Фредерика освоить азбуку и счет.

С годами сложился молчаливый заговор сочувствия, призванный скрыть от окружающих тот факт, что юный Фредерик в умственном отношении несколько ограничен; но когда ему исполнилось тринадцать и он должен был все-таки отправиться получать формальное образование, пришлось посмотреть правде в глаза. Само собой разумеется, что его устроили в колледж при Нью-Йоркском университете, и появление имени Прэгера-старшего в числе тех родителей, которые выбрали для своих отпрысков именно этот колледж, добавило последнему славы; но уже с самого начала учебы стало совершенно очевидно, что Фред никак не сможет войти в число лучших студентов. Пребывая постоянно в бодром настроении и прекрасном расположении духа, он с удовольствием проучился в этом колледже пять лет, неизменно оставаясь по получаемым оценкам почти в самом конце списка своего курса; однако он пользовался успехом, чувствовал себя вполне счастливым, бесспорно блистал на спортивном поприще, проявив особые наклонности к легкой атлетике и теннису, и смог-таки — с энергичной помощью множества репетиторов — с грехом пополам сдать выпускные экзамены. После этого годы учебы в Йельском университете прошли почти так же, только тут перечень его достижений пополнился успехами на ниве секса; но в двадцать один год он был так хорош собой, так приятен в общении, столь желанен в любой компании, любом обществе, что отцу не стоило никакого труда не замечать его умственную ограниченность и в конечном счете усадить его в комнату, прозванную в банке Прэгера «кабинетом наследника»: она располагалась рядом с кабинетом самого отца и была обставлена, в соответствии со вкусом и указаниями молодого Фреда, антикварной мебелью, украшена индийскими коврами и оснащена наиновейшими техническими нововведениями и устройствами — такими, например, как телеграфный аппарат и телефон, по которому Фред почти весь день болтал с друзьями. Занимался он главным образом тем, что непрестанно продавал принадлежавшие ему лично акции и покупал новые, ежедневно весьма подолгу с кем-нибудь обедал и водил по зданию бесчисленное множество молодых женщин, демонстрируя им «Прэгерс» и попутно весьма преувеличивая собственные место и роль в банке.

В самом начале 1894 года Фредерик I внезапно и неожиданно скончался от сердечного приступа; к моменту своей скоропостижной смерти он был уже не то чтобы совсем слеп к недостаткам сына, но пребывал в твердой уверенности, что у него самого в запасе еще достаточно лет, дабы успеть отточить способность Фредерика-младшего самостоятельно вести банк. Убеждение это оказалось единственной, но зато тяжелейшей его ошибкой: Фредерик II был в меньшей степени готов возглавить банк, чем те мальчишки-посыльные, что ежедневно носились с бумагами между банком и биржей на Уолл-стрит. Но самого Фредерика II это не особенно тревожило: узнав размеры активов банка, он счел невероятным, чтобы столь внушительным накоплениям могло что-то угрожать, и принялся швырять деньгами — иногда в самом прямом смысле слова, поскольку был по характеру заядлым игроком и играл не только на бирже, но и вне ее, — так что по прошествии всего лишь пяти лет в банке оставалось менее сорока процентов от первоначально унаследованных молодым Прэгером вкладов. Клиенты и партнеры один за другим уходили из «Прэгерса»; запасы средств на счетах банка таяли; проценты, которые банк мог позволить себе выплачивать по вкладам, сократились до опасно низкого уровня. Старшие партнеры не раз во всеуслышание заявляли за столом, во время обеденного перерыва: хорошо, что мистер Фредерик-старший не дожил до этих дней, иначе сердце его не вынесло бы всего того, что теперь происходит.

Но, ко всеобщему удовлетворению, делу помог неожиданный и крайне удачный случай. Молодой Фредерик влюбился в очаровательнейшую девушку по имени Арабелла Инглиш. Отец ее занимал высокое положение в банке Морганов, поэтому Арабелла разбиралась в финансах и была много наслышана о той трагедии, что разворачивалась в «Прэгерсе». Получив от Фредерика II предложение выйти за него замуж, она с огромным удовольствием и неподражаемой снисходительностью приняла его, посоветовав Фредерику поговорить на следующий день с ее отцом, а сама тем временем попросила отца, чтобы тот со всем тактом, на какой только был способен, но совершенно недвусмысленно заявил бы Фредерику, что если он действительно хочет жениться на Арабелле, то должен проявлять более ответственное отношение к собственному банку. Фредерик оказался настолько влюблен в мисс Инглиш, так стремился заручиться благословением ее отца, что, видимо, послушался бы старого мистера Инглиша даже в том случае, если бы тот посоветовал ему, ради улучшения дел в «Прэгерсе», ежедневно висеть по полчаса на окне шестого этажа вниз головой, цепляясь за подоконник только пальцами ног.

Последовавшие за этим разговором перемены оказались поистине революционными. Фредерик II стал приходить на работу каждый день, точно к десяти утра, и просиживал в своем кабинете до начала пятого — для того золотого времечка это считалось очень долгим рабочим днем; начал постепенно лучше разбираться в том, что происходило на рынке; обедал он теперь только с клиентами банка; читал — сразу же после завтрака — одни лишь финансовые газеты; и при тех достаточно скромных способностях, какие у него были, сумел в конечном счете стать почти первоклассным банкиром. Когда в 1903 году появился на свет Фредерик Прэгер III, юного наследника снова ожидало весьма значительное состояние.

Фредерик III оказался интересным ребенком; как и все Прэгеры, он был блондин, хорош собой, а унаследованное им от деда чутье в денежных делах сочеталось у него с прекрасным даром прирожденного политика. Все, кто окружал его, ясно увидели и оценили эти качества, когда еще в семилетнем возрасте он однажды попросил у присматривавшей за ним няньки четверть доллара, сказав, что хочет взять монетку в школу и опустить там в банку для пожертвований на благотворительные цели. Мама, объяснил он (говоря неправду, но глядя при этом широко раскрытыми, влажными и честнейшими глазами), слишком занята своими общественными делами, и ей не до таких мелочей; и нянька, разжалобившись — как это сделала бы любая нянька на ее месте — от подобного проявления материнского жестокосердия и эгоизма, тут же выдала ему целых пятьдесят центов. По дороге в школу Фредерик купил на эти деньги пакетик мятных леденцов; шофера он уговорил сделать остановку, сказав, что хочет купить себе на завтрак еще одно яблоко. Мятные леденцы были распроданы потом в школе ребятам по центу за штуку; к концу дня Фредерик не только вернул себе свой первоначальный капитал, но и увеличил его на доллар и пятьдесят центов. К середине четверти он подобным образом сколотил уже больше двадцати долларов. Сами эти деньги были ему не нужны; ему просто приятно было сознавать, что, если понадобится, он всегда способен сам что-то заработать.

Ко времени, когда ему исполнилось двадцать пять, молодой Фредерик уже вовсю занимался в банке операциями, примерно соответствовавшими «мятным леденцам» в этой сфере, и постоянно сталкивал между собой Найджела Хоффмана — одного из старших партнеров в банке, человека ярких способностей, который был начальником отдела, где работал Фредерик III, а также и его крестным отцом и с которым у Фреда сложились довольно тесные и близкие отношения, — и своего отца, отношения с которым были довольно напряженными и колючими, поскольку тот давно уже и с глубоким неудовольствием успел понять, что сын существенно превосходит его и в способностях, и в знаниях и умениях, и в деловом чутье. Сегодня молодой Фред обедал с Хоффманом и жаловался ему, что отец обращается с ним как с ребенком, не дает ему никакой самостоятельности; а назавтра сетовал за обедом отцу, что, дескать, Хоффман ожидает от него слишком многого. В результате подобной тактики Фред II изо всех сил старался уберечь сына от чрезмерных служебных нагрузок и по возможности ничем не занимал его; Хоффман же стремился предоставлять ему все больше свободы и самостоятельности. Поэтому, когда молодой Фредерик ошибался, он всегда мог свалить вину на Хоффмана; если же он добивался в чем-то успеха, то всегда имел возможность заявить, что заслуживает больших доверия и независимости, нежели дает ему отец. Для него это была беспроигрышная игра.

Ко времени когда Фред III, как его все называли, влюбился в Бетси Брэдли, работавшую в «Прэгерсе» стенографисткой, он уже пользовался в банке таким влиянием, что с ним не мог сравниться никто, в том числе и его собственный отец, который, сохранив от былого главенствующего положения одно только название, теперь проводил все часы, когда бодрствовал, на поле для гольфа или же в клубе за игрой в триктрак.

Завершив этот по-своему выдающийся переворот в банке, Фред III сумел сделать так, что «Фостерс лэнд» открыла у него свой счет, чем он очень сильно укрепил свой авторитет и в «Прэгерсе», и за его пределами. «Фостерс» была гигантской строительной компанией с активами порядка миллиарда долларов; ее до неприличия молодой президент Джексон Фостер, которого все звали просто Джикс, когда-то учившийся в Гарварде вместе с Фредом, позвонил ему однажды утром и преподнес столь бесценный подарок так легко и небрежно, вскользь, словно подарил ему всего-навсего пару запонок. Сфера деятельности «Фостерс лэнд» не имела ничего общего с тем, чем до тех пор занимался «Прэгерс»; но Фред настолько великолепно повел ее дела, что дружба между ним и Джиксом Фостером ни разу не омрачилась даже тенью каких-либо профессиональных разногласий. Когда Фредерик III купил Бетси особнячок, ставший их первым домом, и во всеуслышание заявил, что она для него — единственная девушка в мире, то матери его это не понравилось. Не то чтобы она плохо относилась к Бетси, скорее наоборот — Арабелла старалась держаться с ней как можно мягче и приветливее и буквально из кожи лезла вон, чтобы вызвать ее на разговор, побудить к откровенности. Однако она все же призналась Фредерику II, что ни в коем случае не допустит, чтобы их сын женился на этой Бетси, которая Фреду никак не пара, совершенно не подходит на роль его жены и только изломает ему всю жизнь.

Арабелла очень твердо поговорила с Фредом, высказав ему насчет его невесты примерно то же самое, что незадолго перед этим говорила и его отцу; молодой Фред в ответ холодно посмотрел на нее и заявил, что любит Бетси, что именно такая жена ему и нужна и что, если Арабелла намерена не признавать ее, ему придется серьезно подумать о том, чтобы вообще прекратить всякие отношения с родителями.

Трещину, возникшую во взаимоотношениях Фреда III с матерью, со временем удалось загладить, но полностью она так никогда и не затянулась; одним из долговременных ее последствий стало пробудившееся у Фреда неуемное стремление отыскивать, брать на работу и продвигать выходцев из менее состоятельных и «неаристократических» семей; он делал это отчасти ради того, чтобы досадить матери, но отчасти и руководствуясь искренним и глубоким убеждением, что те, кому знакомы чувство голода и нравы улицы, будут служить ему добросовестнее, усердней и с большей отдачей, нежели привыкшие потакать собственным прихотям отпрыски из привилегированных слоев. А это, в свою очередь, наложило отпечаток и на «Прэгерс» в целом, придав ему облик, стиль и репутацию более жесткого и агрессивного банка, чем другие его коллеги по Уолл-стрит. Но самая большая ирония, как любил повторять впоследствии Фред III, заключалась в том, что со временем Бетси проявила себя не меньшим снобом, чем ее свекровь; она тоже стала тратить массу времени на чтение книг по этикету, вошла в многочисленные благотворительные комитеты и организации — выбирая, впрочем, такие, в составе которых не значилась Арабелла.

Поженившись, молодожены стали вести на удивление тихий и спокойный образ жизни; Бетси воспитали в убеждении, что жена обязана всячески ублажать мужа, чем она и занималась в меру своих способностей и умений, с полной самоотдачей, поведя дом с твердостью и уверенностью, удивившими даже Арабеллу. Бетси оказалась женщиной деловой, резкой, жесткой; но одновременно и нежной, и душевной, а для родившихся в 1935 году Малыша Фреда и в 1938 году Вирджинии она стала еще и любящей, заботливой матерью. И для нее самой, и для Фреда, мечтавшего о большой семье, о том, как у них будет много детей, жестоким горем и разочарованием стало то, что при появлении на свет Вирджинии, когда Бетси чуть не умерла во время родов, врач настоял на удалении матки.

Исходя из того, что у них обязательно будет много детей, Бетси настояла на покупке нового дома. Ей нравился их дом на 80-й Восточной улице в Нью-Йорке, куда они въехали год спустя после смерти родителей Фреда и где жили сейчас. Однако тот, что Фред II выстроил неподалеку от Ист-Хамптона, — большой и просторный, но чем-то похожий на сарай-переросток — она никогда не любила; ей всегда хотелось обзавестись солидным загородным домом, притом таким, который бы во всем отвечал ее вкусам.

— Ну хорошо, найди то, что тебе хочется, — заявил в конце концов Фред. — Только не морочь мне с этим голову до дня переезда. Если надо будет что-то подписать, я подпишу; но, кроме этого, я не хочу ни с чем иметь дело. Договорились?

— Договорились, — ответила Бетси и немедленно отправилась предупреждать шофера, что сегодня он ей понадобится: нужно будет свозить ее на Лонг-Айленд.

— Завтра переезжаем, — сообщила она Фреду в один из сентябрьских дней. — Предупреди Хадсона, чтобы вечером он отвез тебя в Хамптон, а не сюда. Больше от тебя ничего не требуется. Все твои костюмы уже там. Думаю, тебе там понравится.

Фреду действительно понравилось. Дом в Бичезе[3] гордо возвышался на высоких белых дюнах возле небольшой бухточки, по берегам которой океанский прибой намыл две неширокие, обращенные друг к другу полоски песка. Сам дом был весь белый, огромный и величественный, выстроенный в колониальном стиле; начинавшиеся сразу позади него просторные, казавшиеся безбрежными лужайки (усаженные белым делониксом — Бетси мечтала о таком обрамлении дома с того самого времени, как посмотрела «Унесенные ветром») переходили прямо в белые дюны. В доме было три больших зала для приемов, восемь спален, комната для игр и уютный кабинет; на участке вокруг особняка располагались теннисный корт, бассейн с просторными раздевалками, площадка, на которой маленький Фред мог играть в американский футбол, конюшня и огромный солярий с отапливаемой оранжереей — им пользовались в те дни, когда с Атлантики дул слишком резкий и неприятный ветер. Бетси отделала и украсила новый дом с большой сдержанностью (что было удивительно, особенно учитывая ее природную способность перебарщивать, проявившуюся в свое время в полную силу, когда по ее распоряжению были покрыты позолотой, в стиле Людовика XV, спальни в доме на 80-й Восточной улице); здесь же преобладали тона цвета морской волны, от бледно-голубого до зеленого, со всеми промежуточными оттенками; на медового цвета полированных деревянных полах лежали неброские ковры; мягкая мебель была обита ситцем, изобиловала в доме и плетеная мебель. Фред и дети, едва ступив в дом, сразу же влюбились в него; и уже под занавес самого первого дня их жизни на новом месте, в постели, нежно снимая с Бетси ночную сорочку, Фред заявил ей: этот дом в Бичез и то, как она его отделала и обставила, окончательно убедили его в том, что он женат на женщине, подходящей ему на все сто процентов и даже больше, и никаких дополнительных доказательств ему не нужно.

Вирджинии всегда нравился дом в Бичезе, она любила его, пожалуй, даже больше, чем другие члены семьи. В школьные каникулы она, Малыш и Бетси жили здесь, предоставленные самим себе; Фред приезжал только на уик-энды, и поэтому над ней не тяготела необходимость постоянно стараться чем-то угодить ему, добиваться его одобрения, делать что-то непременно лучше Малыша. Тут она могла расслабиться и побыть самой собой, понаслаждаться тихими радостями вроде прогулок вдоль моря, пополнить свою коллекцию морских ракушек, поиграть на пианино, почитать, спокойно проехаться верхом по берегу, не думая при этом о своей посадке, о том, как она держит поводья и не слишком ли медленно трусит ее пони. У Вирджинии было два пони; одного, которого звали Артур — маленького, серого, толстенького и спокойного, — она очень любила и чувствовала себя верхом на нем превосходно; другого, по кличке Нил, — норовистого гнедого, постоянно гарцующего и пританцовывающего, — она не любила и боялась; этот пони был словно создан для того, чтобы на нем красовались, и Фред, когда приезжал, всегда заставлял ее ездить именно на нем, требуя, чтобы она не отставала от Малыша, который скакал на столь же норовистом гнедом жеребце по кличке Кальпурний. Фред ехал обычно позади них на огромной гнедой охотничьей лошади, следя за каждым их движением и заставляя скакать как можно быстрее; это были не прогулки ради удовольствия, а сплошной кошмар. Вирджиния держалась в таких случаях в седле скованно, напряженно, стараясь убедить себя, будто бы и вправду управляет Нилом, и со страхом ожидала момента, когда Фред закричит: «Ну-ка, Вирджи, понеслись! Вперед, давай, давай!», — и буквально вся застывала, едва только Нил переходил на галоп: ее ужасала мысль, что она может свалиться, но еще больший ужас испытывала она от опасения, как бы пони не понес. Малыш обычно мчался впереди, нахлестывая плеткой Кальпурния и радостно крича от возбуждения что-то нечленораздельное; Фред скакал рядом с Вирджинией, требуя, чтобы она не отставала, и, несмотря на весь свой страх и ужас в такие минуты, Вирджиния не переставала ощущать, что отец недоволен ею и презирает ее. С подобных прогулок она возвращалась домой вся в поту, с серым от усталости лицом, ее трясло, нередко ей бывало физически плохо (но все равно она никогда не показывала Бетси пережитого страха, опасаясь, что та может рассказать потом об этом Фреду), и радовалась лишь тому, что на сегодня — а может быть, и на целую неделю вперед — все уже позади. На неделе же она нередко седлала Артура и отправлялась на прогулку вдоль берега океана, одна, медленным шагом или легкой трусцой; в таких случаях она испытывала истинное счастье и знала, твердо знала, что сидит на пони и управляет им гораздо лучше, чем во время верховых прогулок с отцом.

Малыша, которому с годами суждено было стать Фредом IV, с самого рождения называли Фредом Маленьким, и только в Гарварде он превратился уже просто в Малыша, хотя — тут ему повезло, так что его самолюбие и репутация никак не страдали от такого прозвища — ростом он был в шесть футов и четыре дюйма[4] и среди всех своих одногодков считался лучшим полузащитником. До сих пор, однако, он все еще не продемонстрировал никаких подтверждений того, что способен будет стать достойным преемником предназначенного ему банка; он был неглуп, обаятелен, обладал умением быстро схватывать, но необходимость усидчиво и напряженно работать вызывала у него отвращение; экзамены ему удавалось сдавать только при помощи испытанного временем метода — аврала в самую последнюю ночь; он постоянно перебирал лишнее со своего счета в банке и проводил массу времени не только на теннисном корте и спортплощадке, но и на танцах, вечеринках и в «Дельфийском клубе», где его немалые актерские способности находили прекрасное применение в студенческих капустниках и театральных вечерах. Весьма часто его можно было обнаружить в объятиях — а когда везло, то и в постелях — самых красивых девушек. Он унаследовал великолепную внешность своего деда: у Малыша были такие же густые светлые волосы, голубые глаза, какая-то удивительная, освещающая все лицо и очень заразительная улыбка; а еще от Фреда II ему достались ненасытное жизнелюбие и способность целиком и полностью отдаваться погоне за удовольствиями и наслаждениями, не задумываясь при этом об ответственности. Фред III, прекрасно помнивший отца и наслушавшийся в свое время разговоров и рассказов о том ужасающем состоянии, в которое поначалу вверг его отец «Прэгерс», изредка ловил себя на мысли, что Малыш как будто бы начинает повторять деда. Но его беспокойство на этот счет легко заглушалось любовью к сыну и гордостью за него — чувствами сильными и в самом прямом смысле слова слепыми. Вирджиния, которая по уму во всяком случае не уступала брату, но при этом безусловно больше и прилежнее трудилась, отличалась высокой ответственностью и моральной безупречностью, была бы счастлива умереть всего лишь за половину тех отцовских снисходительности и благоволения, что доставались Малышу.

Бетси постоянно укоряла Фреда за бесчувственность, превозносила до небес все, что делала Вирджиния, — но все ее усилия пропадали впустую. Даже внешность Вирджинии — а внешностью она могла бы поразить кого угодно: густые и темные, со слабым медным отливом волосы; идеальных пропорций лицо сердечком; прямой небольшой нос; красиво изогнутая линия рта и необычайно большие, золотисто-карие глаза («Прямо как у львицы», — сказала, вглядевшись в них, Бетси вскоре после того, как Вирджиния появилась на свет), — но даже и внешность ее не нравилась отцу. «Не повезло, — не раз говаривал он. — Малыш пошел в Прэгеров, а Вирджи чем дальше, тем становится все больше похожей на мою мать».

Легкость, с которой отец отметал все, что она делала, любое ее достижение и все ее таланты и достоинства, — легкость эта сильно задевала Вирджинию, и боль от этого она испытывала постоянно, каждый божий день, на протяжении всей своей жизни. Теоретически Вирджиния должна была бы возненавидеть и отца, и Малыша; но, вопреки всяческой логике, она любила Малыша больше всех на свете, благоговела перед ним и постоянно стремилась как-нибудь ему угодить. Малыш же по большей части совершенно не замечал ее страданий, что неоспоримо свидетельствовало: особой чуткостью он не наделен.

Фреду и раньше не часто приходили в голову тревожные мысли в отношении сына, но теперь они и вовсе перестали посещать его: Малыш влюбился в девушку, подходившую ему по всем статьям, и притом такую, которая в высшей степени благотворно влияла на него. Мэри Роуз Бруксон — ее отец занимался торговлей недвижимостью — была красива ледяной красотой, говорила на пяти языках и окончила два факультета: английской литературы и изящных искусств, причем оба с отличием; и она действительно способна была кого угодно обуздать и привести в чувство. По мнению Вирджинии, Мэри Роуз могла в лучшем случае вызвать по отношению к себе благоговейный трепет, в худшем же — была попросту невыносима; при всякой их встрече Мэри Роуз подчеркнуто старалась держаться так, чтобы Вирджиния чувствовала себя в ее присутствии непринужденно, и слегка снисходительно интересовалась ее успехами в учебе. Но Вирджиния видела, что Мэри Роуз и в самом деле благотворно влияет на Малыша, способна удерживать его от всяких крайностей; и что, если ей представится такая возможность, она сумеет стать Малышу отличной супругой, будет царить в их доме за обеденным столом, заведет нужные, полезные и правильные связи и знакомства. И несомненно, подарит ему нескольких отпрысков, которые достойно продолжат их аристократический род.

Нельзя сказать, чтобы будущее самой Вирджинии не было должным образом обеспечено; Фред III оформил распоряжение, от условий которого могла бы закружиться голова у любого достойного поклонника: один миллион долларов в акциях и ценных бумагах по достижении ею двадцати одного года, еще один миллион на правах бенефициария,[5] когда ей исполнится двадцать пять лет, и два с половиной процента в год со всех доходов банка по достижении ею тридцатилетнего возраста или же в случае, если банк перейдет по наследству к Малышу, — в зависимости от того, какое из двух последних условий наступит позже.

Когда Вирджинии исполнилось семнадцать лет, она выехала, в сопровождении отца, на один из тех специально устраиваемых ежегодных балов, на которых молодежь впервые официально «выходит в свет». Там она оказалась в числе двух или трех самых красивых девушек бала (даже Фред снизошел до того, чтобы сказать ей, что она очень недурно смотрелась). Но Малыш, который там тоже присутствовал, без малейших усилий с его стороны был признан самым красивым парнем вечера. Светловолосый, с голубыми глазами, с улыбкой, от которой у девушек начинали дрожать колени, и с плечами такой ширины, что, как выразился однажды какой-то острослов, любая из этих девушек могла бы спокойно вытянуться на них во весь рост. Малыш, естественно, попал в самый центр внимания и мамаш, и их дочерей. И хотя он напился и половину вечера провел в туалете, пытаясь отдать спиртное обратно, об этом никто так и не узнал; когда же Вирджиния тихо и незаметно уединилась в дамском туалете — ей стало нехорошо после двух бокалов шампанского, неудачно наложившихся на тот стаканчик, который ей дал Малыш для поднятия духа перед выходом из дома, сказав, что это пиво, — то получила за это резкий и суровый выговор от Бетси, узнавшей обо всем от матери другой дебютантки.

Ничто не в состоянии было поколебать восхищение Вирджинии своим братом, и, по крайней мере, хотя бы на это ее чувство отвечали взаимностью. Пусть Малыш и не понимал всех тех проблем, из-за которых переживала Вирджиния, но любил он ее так же сильно, как и она его; крайне важным для нее стало то, что он сумел сделать безоблачными и счастливыми самые первые дни и недели ее пребывания в колледже. Когда она впервые появилась в Уэлсли, он вылез из кожи вон, но взял ее под свою опеку, перезнакомил со всеми своими друзьями и позаботился о том, чтобы ей некогда было скучать. Вирджиния не была «звездой» среди студентов своего года, но пользовалась постоянным, хотя и негромким успехом; избавившись тут от ощущения, что за ней неотрывно следит тяжелый взгляд Фреда III, она чувствовала себя как никогда прежде счастливой и уверенной в себе.

Официальная помолвка Малыша Прэгера и Мэри Роуз Бруксон состоялась в конце августа. По этому случаю был устроен роскошный прием, и Мэри Роуз простояла весь вечер, повиснув на руке Малыша; в этой позе она чем-то напоминала хищницу. Вокруг только и слышны были разговоры о том, как они прекрасно подходят друг другу, какая это будет удачная пара, но Вирджинии чем дальше, тем все труднее было соглашаться с подобными оценками: Малыша отличали теплота, сердечность и обаяние, а Мэри Роуз всегда держалась как-то напряженно и подчеркнуто официально. Бесспорно, внешне она была чрезвычайно хороша, но какой-то холодной красотой: очень светлые, почти белесые волосы, бледно-голубые, порой кажущиеся бесцветными глаза, очень нежная и чистая кожа, сквозь которую на висках просвечивали тонкие голубые ниточки вен. Она была невероятно худа, но выглядела шикарно; одевалась она, как правило, очень скромно, даже строго, но в тот вечер на ней было темно-синее шифоновое платье от Олега Кассини, узкое в талии, с длинными рукавами и закрытой грудью; все говорили, что платье потрясающее, но, по мнению Вирджинии, подобный туалет скорее подошел бы пожилой женщине. На том приеме Малыша и Мэри Роуз сфотографировали, сделали потом очень большой портрет, и Бетси, оправив его в раму, повесила в гостиной на втором этаже в доме на 80-й Восточной улице; всякий раз, когда Вирджиния смотрела на эту фотографию, у нее портилось настроение.

Свадьба состоялась в июне 1957 года; венчание происходило в Ист-Хамптоне, в церкви Святого Спасителя, а само празднование — в доме Бруксонов неподалеку от Саут-Шора, на лужайке, накрытой огромным шатром кремово-персикового цвета; на Мэри Роуз было кремовое шелковое платье, в волосы ей вплели живые кремовые розы, и выглядела она очаровательно. Ее окружали десять крошечных девочек, все не старше шести лет, наряженных как цветы, так что каждая из них была сплошным каскадом кремовых и розовых рюшей и оборочек, единственной взрослой среди этого цветника была Вирджиния. Мэри Роуз настояла на том, чтобы она нарядилась точь-в-точь как эти девочки — вопреки мнению самой Вирджинии, которой хотелось одеться попроще; в результате на всех свадебных фотографиях Вирджиния, несмотря на улыбку, которой она ни на секунду не позволяла сойти с лица, выглядела все же выряженной и неестественной.

Шафер — Бинк Стратмор, парень, с которым Малыш в Гарварде делил комнату в общежитии, — незадолго перед этим сам был помолвлен и был настолько влюблен, что ему стоило величайшего труда оторваться от собственной невесты и выстоять рядом с Вирджинией даже те несколько минут, в течение которых новобрачных фотографировали; а Фред III, поднявшись, чтобы произнести несколько слов (надо сказать, делать это ему приходилось нечасто), начал долго распространяться о том, как гордится он Малышом, которого можно назвать просто идеальным сыном, и о том, как не менее горд он и Мэри Роуз, такой очаровательной, такой красивой и особенно такой умной, и если бы и нашлась когда-нибудь женщина, которая сумела бы убедить его, что ее можно пустить не только в комнату, где заседает обычно правление банка, но и ввести в само правление, то такой женщиной могла стать только она. «Но все равно в ближайшие сто и даже тысячу лет ничего подобного не случится», — закончил он под громкий хохот и аплодисменты.

Немного позже Фред взял Малыша под руку, подвел его к роялю, держа в свободной руке чечеточные ботинки, и попросил Вирджинию составить ему пару. Чечетку она танцевала изумительно; это было единственное достижение дочери, которым Фред III действительно искренне, по-настоящему гордился и в свое время настоял на том, чтобы Вирджиния научила и его. То, как она и Фред Прэгер отбивали «Ты лучше всех» в сопровождении Малыша, аккомпанировавшего им на рояле, стало одной из достопримечательностей Нью-Йорка, увидеть которую удавалось лишь немногим счастливчикам. Однако на этот раз Вирджиния отказалась — очень мило, непринужденно, но твердо. Фреду пришлось отстучать «Ты лучше всех» одному.

Впервые в жизни она не уступила ему, настояла на своем; и радость от этого слегка облегчила ту боль, которую она испытывала на протяжении всего этого долгого, преисполненного унижениями дня.

В колледж Вирджиния вернулась в подавленном состоянии. У нее было такое ощущение, что она навсегда потеряла Малыша; и она стала подумывать о том, что пора бы уже завести себе парня. Факультет изящных искусств она окончила с отличием и все лето провела на свадьбах своих друзей. К октябрю у нее появилась уверенность, что она смогла бы сама безошибочно совершить все венчальные и свадебные обряды; а однажды ей приснилось, будто бы она — организатор приема на пятьсот человек.

— И как тебе нравится квартира Мэри Роуз? — спросил ее Чарли Уоллес; дело происходило в воскресенье, в один из великолепных дней золотой осени в доме Хэмптонов, где был устроен небольшой прием с выпивкой. Поначалу Вирджиния не хотела на него идти: она еще раньше обещала Малышу сыграть с ним в теннис; но у нее разболелась голова, она вынуждена была отказаться от игры, а затем Бетси чуть ли не силой потащила ее с собой на этот прием.

— Ну, — состорожничала она, зная, что Чарли в приятельских отношениях с Мэри Роуз, — по-моему, очень приятная квартира. Очень приятная.

— Конечно. Но правда она молодец, что сумела первой заполучить Сейлу, раньше всех остальных?

— А кто такая эта Сейла? — немного рассеянно спросила Вирджиния. Мысли ее в это время были заняты совсем другим: ее мучил вопрос, сумеет ли она убедить себя в том, что Чарли с его отвисающим подбородком и манерой как-то по-ослиному смеяться — и при этом единственный в их окружении, кто то ли сам до сих пор не женился, то ли не нашлось желающих женить его на себе, — что этот Чарли может быть признан самым симпатичным парнем осени в штате Нью-Йорк, а возможно, и во всех Соединенных Штатах.

— Сейла дель Фуэго, — ответил Чарли и, по взгляду Вирджинии поняв, что ей это имя ничего не говорит, спросил: — Неужели она тебе не рассказывала? Обычно все, кому удается заполучить Сейлу, хвастают потом этим направо и налево.

— Чарли, ты говоришь загадками, — произнесла Вирджиния. — Кто такая эта Сейла дель Фуэго? Какая-нибудь новомодная штучка или что?

— Ничего подобного, — ответил Чарли. — Мэри Роуз сама не так проста, и какая-нибудь штучка ей и даром не нужна. А впрочем, кто знает, — добавил он, слегка дернув уголком рта, и Вирджиния тут же пришла к выводу, что все-таки Чарли симпатичнее, чем показался ей вначале. — Сейла — дизайнер по интерьерам. И притом потрясающий дизайнер. Она отделывала дом Банти Хэмпшира и квартиру Сары Марчмонт — ты ведь, по-моему, училась вместе с ее сестрой в колледже, верно? — да, а теперь она вроде бы будет отделывать и новый салон Кеннета; говорят, и миссис Бувье, мать Джеки, ты должна ее знать, ведет с ней переговоры. Ее проекты и эскизы печатают в каждом номере «Дома и сада».

— Господи, откуда ты все это знаешь? — с интересом спросила Вирджиния. Чарли не производил впечатление человека, который был бы близок к миру дизайнеров или интересовался его проблемами.

— Моя мать отделывает сейчас пентхаус, — ответил Чарли, — и пригласила для этого Сейлу. Вот так я и узнал, что она работала у Мэри Роуз. Может быть, Мэри Роуз нарочно тебе ничего не говорила, а хотела, чтобы ты думала, будто она все сделала сама. Дай слово, что не скажешь ей, что это я тебе все рассказал!

— Обещаю, — рассеянно ответила Вирджиния.

Сама мысль о том, что Мэри Роуз может прибегнуть к услугам профессионального дизайнера, а потом еще и скрывать это, поразила ее до глубины души. Это было совершенно непохоже на Мэри Роуз. Но, впрочем, раз уж она специалист по изобразительному искусству, то, возможно, считает, что должна сама справляться и с украшением интерьеров. Вирджиния отложила эту новость в укромном уголке памяти — пригодится на будущее — и решила, что завтра же утром отыщет среди объявлений «Дома и сада» телефон Сейлы, позвонит ей и договорится о встрече. Она не смогла бы объяснить, для чего ей это понадобилось; но в перспективе такой встречи было нечто манящее и интригующее.

В тот день на приеме у Хэмптонов Вирджиния познакомилась с Мадлен Далглейш. Это была англичанка, дальняя родственница Мэри Роуз, впрочем почти ничем на нее не похожая и гораздо больше располагающая к себе. Очень высокая, сухопарая, почти костлявая, с глубоко сидящими темными глазами и большим крючкообразным носом, она держалась более чем застенчиво и выглядела довольно странно, производя впечатление то ли немного эксцентричной, то ли малахольной, ее взволновали и растрогали внимание и искренний интерес, что проявила к ней эта молодая женщина, которая — как сообщила Мадлен хозяйка дома — не только была наследницей огромного состояния, но и по какой-то непостижимой причине до сих пор не вышла замуж.

Вирджинии же Мадлен показалась самым приятным человеком из всех присутствующих, и потому большую часть приема она проболтала с ней, тщательно избегая, однако, какого-либо упоминания о Мэри Роуз и обсуждения ее достоинств до тех пор, пока сама Мадлен Далглейш с лукавой искоркой в глазах не заявила, что у нее отлегло от сердца, когда она обнаружила: далеко не все молодые американки столь же холодно-неприступны, как ее троюродная сестра.

— Я ее всегда побаивалась, — сказала она о Мэри Роуз, уже в третий раз на протяжении беседы протягивая официанту свой бокал, чтобы его наполнили снова (вот чем объясняется ее откровенность, подумала Вирджиния), — даже когда она была еще маленькой девочкой. Она и тогда была такой же самоуверенной и самонадеянной. Впрочем, не сомневаюсь, что она станет прекрасной женой вашему брату, — поспешно добавила она.

— Я тоже не сомневаюсь, — ответила Вирджиния и постаралась побыстрее, насколько это позволяли приличия, перевести разговор на обсуждение того, что уже успела, а чего еще не успела посмотреть миссис Далглейш в Нью-Йорке.

— Знаете, куда мне действительно хотелось бы сходить, так это на биржу, — заметила та. — Мой отец работал брокером, и я почти все детство провела на галерее Лондонской биржи. Мне бы очень хотелось увидеть здешнюю и сравнить их.

— Давайте я вас свожу, — предложила Вирджиния. — Мое детство тоже прошло на здешней бирже. Прямо завтра с утра и отправимся, до обеда. Думаю, особых отличий от лондонской вы не найдете.

— С вашей стороны это очень любезно, — поблагодарила Мадлен. — С удовольствием схожу. А потом угощу вас обедом. Нет-нет, не возражайте.

Но поход на биржу так никогда и не состоялся: малолетний сын Мадлен, учившийся в Итоне, попал в больницу с аппендицитом, и ей пришлось срочно отправляться назад в Англию; так что на обещанную экскурсию просто не оставалось времени. Она позвонила Вирджинии, выразила свои искренние сожаления и сказала, что обязательно позвонит, как только снова окажется в Нью-Йорке. Это случилось девять месяцев спустя; Мадлен позвонила, как и обещала, и пригласила Вирджинию, необыкновенно обрадовавшуюся этому звонку, пообедать вместе в гостинице, где она остановилась.

Впоследствии Вирджиния часто возвращалась к мысли: как страшно, что вся ее дальнейшая жизнь висела, как выяснилось, на тоненькой ниточке и оказалась предопределенной в тот момент, когда судьба послала ей головную боль и забросила ее на этот прием.

Глава 2

Вирджиния, 1958–1959

— Дизайнеры бывают двух типов, — говорила Вирджинии Аманда Адамсон, внимательно изучая при этом патину на столике в стиле Людовика XV. — Есть крупные фирмы, такие как наша, или «Макмиллан», или «Пэриш Хэдли», с обширной и солидной клиентурой, с большим штатом специалистов; и есть независимые одиночки, у которых лишь несколько полезных контактов и ничего больше.

Она выпрямилась — худая как щепка, в твидовом, с рисунком в елочку, напоминающем по покрою ночную сорочку платье от Диора, — и уставилась на Вирджинию с выражением, не оставлявшим ни малейших сомнений относительно того, какого она мнения и об этих одиночках, и об их зависимости от везения.

— Так вот, если — и это очень серьезное «если» — вы к нам поступите, то будете всего-навсего одним очень маленьким зубчиком на очень большой и мощной шестерне. Но это не означает, что вы не будете ничего собой представлять. Наши клиенты, а они все сплошь из самых высших слоев общества, привыкли к тому, чтобы у них все — и я имею в виду именно все, в полном смысле слова, — было бы только самое лучшее. От фарфора, в котором им подают чай в нашей приемной, и до манер наших водителей и грузчиков, доставляющих сделанные у нас покупки.

— Да, — смиренно ответила Вирджиния. — Я понимаю.

— Нынешние девушки чаще всего не осознают разницы между хорошим и безликим, — вздохнула Аманда Адамсон. — Должна признаться, что, зная вашу мать и то, какое образование вы получили, я в данном случае склонна толковать свои сомнения в вашу пользу. Но все же объясните мне, почему вы хотите стать дизайнером по интерьерам?

— Ну, мне просто нравятся красивые дома и красивые вещи, — ответила, не мудрствуя, Вирджиния. — И потом, мне нравится работа с людьми… и мне кажется, что… ну, что это просто интересно, — договорила она, смущаясь и запинаясь.

Аманда Адамсон взглянула на нее еще суровее, чем смотрела до сих пор.

— Милая девушка, — проговорила она, — могу вас уверить, что наша работа не имеет ничего общего с удовольствием. Обустройство интерьеров — это серьезное занятие. Я управляю нашей компанией так же, как на Уолл-стрит управляют каким-нибудь брокерским домом. У меня в штате целых двадцать человек. У меня очень сложная система финансового учета и отчетности. Я никогда не выхожу из бюджета и всегда выполняю все сделки в срок. По одному моему слову, то есть на чистом доверии, мне привозят сюда мебель на многие тысячи долларов, и я ни разу не возвратила вещь с каким-либо, даже самым незначительным, повреждением. У меня клиенты по всей стране. Вот только на прошлой неделе я ездила в Колорадо с четырьмя сорокафутовыми грузовиками, забитыми мебелью. Такая работа может иногда приносить удовлетворение, но удовольствия от нее не получишь.

— Нет, конечно же нет, — поспешно согласилась Вирджиния. — Я не это имела в виду. Но по-моему, все равно должно возникать какое-то прекрасное чувство, когда знаешь, как хотел бы отделать дом или пусть даже одну только комнату, и видишь свои идеи воплощенными в жизнь. Это должно быть похоже на оживающую картину. Особенно когда вокруг нее ходят люди и им эта картина нравится.

Лицо Аманды Адамсон внезапно смягчилось.

— О да. — В ее голосе прозвучали нотки иронии. — Да. Люди. Знаете, что приводит этих людей ко мне? Что заставляет их тратить многие тысячи долларов, вместо того чтобы сделать что-то самим и сэкономить эти деньги?

— Нет, не знаю, — ответила Вирджиния. — А что?

— Страх, — сказала миссис Адамсон. — Страх показаться безвкусными. Наша задача — давать таким людям советы и так отделать им дом, чтобы он выдержал во всем, даже в мельчайших деталях, самые пристальные и критические взгляды со стороны их друзей. Точнее, со стороны тех, кто в этот дом приходит.

— Вот как, — кивнула Вирджиния. — Понимаю.

— Люди очень не уверены в себе, — проговорила миссис Адамсон. — Очень не уверены. И важно понимать это.

— Мне кажется, я знаю, что такое подобная неуверенность. — Говоря это, Вирджиния подумала о Мэри Роуз, которая при всех ее знаниях, внешнем лоске и претензиях на свой собственный вкус и стиль все-таки чувствует необходимость пригласить профессионального декоратора, а потом выдает результаты чужой работы за свои. — Я видела ее примеры среди тех, кого я очень хорошо знаю.

— Правда? — переспросила Аманда и внезапно улыбнулась Вирджинии. — Мне кажется, что у вас должно получиться, и даже хорошо. У меня какое-то предчувствие. Вот только понравится ли вам?

— Понравится, — заверила ее Вирджиния. — Обязательно понравится. Даже очень.

Она начала работать закупщицей в фирме миссис Адамсон; но название ее должности мало соответствовало тому, чем ей приходилось заниматься на самом деле: она почти ничего не покупала, а большую часть времени наводила порядок в демонстрационном зале, готовила кофе для клиентов, сидела на телефоне, записывая заказы, принимала то, что им доставляли. Однако время от времени ее отправляли и на закупки; тогда она получала задание объехать оптовиков и подобрать образцы. «Нужно голубое полотно, Вирджиния, шесть образцов разной плотности, на подушки для миссис Макколей; и раз уж вы будете этим заниматься, посмотрите заодно, нет ли где-нибудь шелка лимонного цвета на шторы». «Вирджиния, миссис Блэкхерст передумала, ей теперь хочется не пряжу, а сочетание шелка и шерсти, так что поездите и посмотрите, не попадется ли что-то максимально близкое к тому оттенку зеленого, который она так любит, а если будет набор образцов, то возьмите и набор». «Вирджиния, миссис Ватерлоо нужны на кухню красные кастрюли, а не алюминиевые, съездите и поищите, пожалуйста». «Вирджиния, нам от „Пэппа“ должны отправить три стола, которые мы просили; не могли бы вы к ним сбегать и посмотреть, нет ли у них еще таких серебряных рам, которые нам нужны».

Все это происходило в те времена, когда еще не открылся гигантский центр оптовой торговли «Ди энд Ди», собравший почти все под одной крышей, и когда поиски необходимого могли еще быть более или менее увлекательным занятием; практически большинство оптовых фирм были сосредоточены в одном и том же районе, там, где верхние 50-е улицы пересекали Третью авеню, а также в прилегающих к этому району улочках; но иногда имело смысл сходить и на барахолку, потолкаться там или даже съездить в Гринвич-Виллидж; Вирджинии всегда везло в таких поисках, и она часто возвращалась с чем-нибудь неожиданным и остроумным, что приводило в восторг и изумление тех испорченных, капризных женщин, которые после времени и усилий, потраченных на них миссис Адамсон, становились еще более капризными и испорченными.

Вирджинии нравился тот новый для нее мир, в котором она теперь оказалась; нравились присущие этому миру крайности вроде магазинов Карла Манна, где могли переписать настоящего Моне, чтобы тональность картины соответствовала цвету ковров в доме клиента, и где в копии хорошо известных полотен XVIII века могли, по желанию нового владельца, вписать изображение его любимого пони или собачки — а иногда и того и другой сразу. Ей нравились яркие незаурядные фигуры вроде Анджело Донгья или Джо Шмо, сумевших превратить дизайнерское дело в разновидность шоу-бизнеса. Однажды один из работавших у миссис Адамсон дизайнеров пригласил Вирджинию на прием в доме Донгья на 71-й улице; Донгья не уставал всюду и всегда повторять, что молодым должны быть открыты все двери, сам лично покровительствовал нескольким молодым дизайнерам и потому отнесся к ней с присущим ему снисходительным обаянием. Это был вечер в обществе звезд — актеров, модельеров, дизайнеров, журналистов; проходил он в большом парадном зале, вдоль стен которого стояли обитые белым атласом банкетки, и в примыкавшем к нему обширном холле с зеркальными стенами.

Все, что происходило в этот вечер, было для Вирджинии новым, казалось ей великолепным, действовало на нее возбуждающе, и в то же время она чувствовала себя здесь абсолютно в своей тарелке, свободно и непринужденно; она ощущала, что сможет кое-чего добиться в этом мире, знала, что сумеет какую-то его часть сделать частью самой себя.

Дельную мысль, которой Вирджинии поначалу так не хватало, подсказала ей мать Тиффи Бэбсон, ее лучшей подруги по колледжу, потенциальная клиентка миссис Адамсон. Миссис Бэбсон как-то упомянула, что купила некоторое время назад летний дом в Коннектикуте, неподалеку от Олд-Лайма, и хотела бы, чтобы ей помогли отделать там жилые комнаты. «Все остальное просто великолепно, и я не хочу ничего менять, но спальни там настоящий кошмар. Не могли бы вы попросить миссис Адамсон: может быть, она возьмется их отделать?»

Вирджиния попросила; миссис Адамсон ответила: «Извините, нет», — и по ее тону было понятно, что она возмущена тем, за кого ее принимают; но Вирджиния и так знала, что она действительно никогда не берется за отделку спален.

— Я еще могла бы подумать о том, — заявила миссис Адамсон, — чтобы сделать спальню кому-нибудь очень и очень знаменитому. Ну или, конечно, матери или дочери очень важного клиента. Передайте миссис Бэбсон, что ни один мало-мальски приличный дизайнер не станет заниматься отделкой одних только спален. Весьма сожалею.

Вирджиния в самой тактичной форме, на какую только была способна, передала все это миссис Бэбсон; та была очень расстроена. Вирджиния посмотрела на нее и решилась.

— Миссис Бэбсон, я… если вы не возражаете, я, возможно, могла бы чем-то вам помочь. Не надо только говорить об этом миссис Адамсон, но я, безусловно, могла бы посмотреть ваш дом и что-то предложить, а может быть, даже купить ткани для занавесок или что-то еще.

— Вирджиния, это было бы просто великолепно! — воскликнула миссис Бэбсон. — Приезжайте в ближайший же уик-энд и посмотрите.

Вирджиния съездила и посмотрела. Дом оказался очень милым, стоял он прямо на берегу. Вирджиния достала набор акварельных красок — в нем преобладали белые, зеленые и голубые тона — и образцы тканей — этот альбом постоянно валялся без дела у нее в конторе — и сделала набросок каждой комнаты, не забыв светильники (бронзовые, подвешенные на цепях), белую плетеную мебель и — на крашеных деревянных полах — ковры, которые она расписала под мрамор в тонах морской волны. Миссис Бэбсон была в восторге и попросила Вирджинию довести дело до конца; Вирджиния согласилась походить по магазинам и присмотреть подходящую мебель и ковры, но сказала, что не может рисковать работой и потому не сумеет ничего купить у оптовиков:

— Придется все покупать в розницу, и боюсь, что это окажется очень дорого.

— Ничего, — ответила миссис Бэбсон. — Мне не придется платить миссис Адамсон, и я сэкономлю массу денег. Но, Вирджиния, я отнюдь не ожидаю, что вы будете все это делать за просто так. Считайте меня своей обычной клиенткой и пришлите мне счет.

Вирджиния заявила, что и слышать об этом не хочет; но если миссис Бэбсон останется в конечном счете довольна ее работой, то, может быть, она порекомендует Вирджинию своим знакомым.

Миссис Бэбсон так и поступила; и почти сразу же к Вирджинии обратилась одна из соседок миссис Бэбсон по Коннектикуту, которая хотела переделать как-нибудь по-новому спальни и в своем загородном доме, и в нью-йоркской квартире; потом последовало еще одно обращение. Вирджинии нравилось заниматься отделкой спален: в них было гораздо больше личного, человеческого, не то что в официальных гостиных. Она вела долгие предварительные беседы с клиентами (этому Вирджиния научилась у миссис Адамсон), выясняя, что такое для них спальная комната: просто место для сна или еще и уголок, где можно посидеть, поболтать с кем-нибудь, почитать или даже позавтракать утром. Одной из своих клиенток она предложила выгородить в спальне при помощи плетеной ширмы закуток, который фактически превратился в небольшой кабинет; другой клиентке, миниатюрной девушке, которой хотелось жить в палатке, сделала кровать на четырех столбиках под огромным, ниспадающим с четырех сторон балдахином; к третьей, в Хамлтоне, пригласила художника, и тот расписал одну из стен крошечной спальни под бушующий океан. Все ее клиентки были единодушны в том, что спальня, отделанная Вирджинией Прэгер, больше говорит о личности ее владельца, чем весь остальной дом.

Так появилась на свет фирма «Спальни Ви-Ай-Пи». Вирджиния потом говорила Бетси: «Никогда не думала, что мое второе имя — Ирэн[6] — окажется для меня такой удачей».

К осени следующего года Вирджиния стала ощущать, как нарастает в ней дотоле неизвестное чувство: уверенность в себе. Список ее клиентуры разросся, время ее было до предела заполнено делами, встречами, переговорами, небольшой кабинет, который она подыскала себе в доме на 80-й Восточной улице, на этаже, где был устроен зимний сад, быстро оказался мал и тесен, и посетители, желающие обсудить с ней проблемы отделки и украшения своего жилища — а число их непрерывно возрастало, — вынуждены были переступать через набросанные на полу альбомы с образцами тканей, краски, справочники, прежде чем им удавалось добраться до ее маленького письменного стола и стоявшей с ним рядом большущей чертежной доски. Одна из ее работ, небольшая, но обворожительная однокомнатная квартирка-студия в Гринвич-Виллидж — строго говоря, выбивавшаяся из ее правила заниматься только спальнями, — привлекла к себе внимание настолько, что материал о ней вроде бы собирался опубликовать даже журнал «Семнадцать». Вирджиния понимала, что тут сказалось прежде всего обычное везение, а не что-то другое: дело в том, что парень ее клиентки, которая сама была молодым дизайнером, работал в этом журнале. В редакции в то время как раз готовили специальное приложение, посвященное квартирам тех, кто живет один; поэтому заместитель заведующего художественным отделом журнала специально приходил посмотреть квартиру, отделанную по эскизам Вирджинии, и ему понравились и слепящая белизна комнаты, и то, как строго был выдержан в отделке стиль квартиры-студии; на него также произвела большое впечатление написанная на большой стене картина-розыгрыш, создававшая иллюзию полной реальности: на ней была изображена открытая дверь, прямо за которой на фоне неба торчала голова статуи Свободы, как будто бы статуя эта стояла сразу за дверью. Вирджиния понимала, что если статья об этой квартире появится в журнале, то слава и известность будут ей обеспечены, ее имя можно будет считать сделанным. Как-то вечером, за ужином, она рассказала об этом Фреду III и Бетси; на Бетси ее рассказ произвел колоссальное впечатление, так что она стала даже выдвигать абсолютно неприемлемые идеи вроде того, чтобы послать Клэрри, их горничную, прибрать квартиру перед съемками; еще она предложила сама отвезти туда цветы.

— Мамочка, то, что ты предлагаешь, очень мило, но боюсь, что Дженни Бэнкс — это моя клиентка, хозяйка квартиры, — может счесть и то и другое за оскорбление. Нет, не надо ничего. Я уверена, что если «Семнадцать» найдут это необходимым, то сами пришлют и свои цветы, и своих уборщиков. Но правда здорово, что они этим заинтересовались?

— Это просто великолепно, — сказала Бетси. — А ты у нас — большущая умница. Правда, Фред?

— Что, что? Вы о чем? — спросил Фред, который сидел, погрузившись в статью в «Уолл-стрит джорнал» о том, какое влияние на Нью-йоркскую биржу может оказать в ноябре следующего года избрание очередным президентом Никсона или Кеннеди.

— Я говорю, что Вирджи у нас большущая умница и молодец, раз ее работами заинтересовались даже в журнале «Семнадцать».

— Ну, они пока еще ничего не напечатали, — ответил Фред. — Вот когда опубликуют, тогда посмотрим. И вообще, что это за журнал такой — «Семнадцать»? Какой-то паршивый листок для подростков. Вот когда о ней напишет «Дом и сад», это я оценю.

— Сомневаюсь, — проговорила Вирджиния, поднимаясь из-за стола. — Извини, мама, но у меня еще много работы, надо сегодня обязательно закончить.

— Фред Прэгер, вы просто невыносимы! — заявила Бетси, выдергивая у мужа из рук газету, едва только Вирджиния медленно и почти неслышно закрыла за собой дверь. — Как ты можешь ее постоянно обижать?! Она так старается; да даже если бы и не старалась, разве поддержка и поощрение помешали бы?

— Не верю я в пустые поощрения, — буркнул Фред. — Если она собирается всерьез вести дело, то надо обретать характер, надо стать немного более толстокожей, а не такой, какая она сейчас. И вообще, чем она занимается? Советует людям, в какой цвет им покрасить стены?! Что тут трудного или особенного? Это не занятие. На мой взгляд, так она просто убивает время до замужества. И откровенно говоря, Бетси, я бы предпочел, чтобы она поскорее вышла замуж. Ей уже двадцать один год, пора и мужа заиметь.

— Господи, что за чушь? — возразила Бетси. — Ты рассуждаешь, как какой-нибудь ретроград. С чего бы это ей торопиться замуж?

— Все девушки должны торопиться замуж, — ответил Фред. — Для этого они и созданы.

— Ты лишаешь ее всякой уверенности в себе. И так всю жизнь.

— Да брось ты, бога ради! С ней все в порядке.

— Ничего подобного.

— Ну, не знаю; на мой взгляд, с ней все в порядке. А когда у нее появится муж, так и вообще будет отлично.

— Если ты будешь так себя с ней держать, — проговорила Бетси, — то у нее появится совсем не тот муж, который ей нужен. Возьмет и выйдет за кого попало, лишь бы тебе доказать: вот, видишь, могу и мужа найти.

Вирджиния и вправду уже в течение некоторого времени присматривалась, кто мог бы оказаться подходящей кандидатурой — хотя никогда и ни за что не призналась бы в своих поисках даже под страхом смерти, — и испытывала при этом возрастающее беспокойство. Половина ее подруг были уже замужем, другая половина — помолвлены, и только у нее даже на горизонте не видно пока было ни первой перспективы, ни второй. Вирджиния все больше нервничала, ее уверенность в себе с каждым днем падала.

Ей помогала работа, помогало осознание того, что она сама, совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи преуспела хоть в чем-то. Она уже больше не считала себя таким полнейшим ничтожеством, каким казалась себе год с небольшим назад, когда только окончила Уэлсли. Однако за прошедшее с тех пор время она с немалым удивлением убедилась, что полученное образование имеет в реальной жизни очень небольшое значение. Она по-прежнему оставалась не уверена в себе, в своих возможностях, не знала, тянет ли к ней людей, интересно ли с ней; нередко ей приходила в голову мысль, что она еще даже вообще не научилась чувствовать.

Иногда, пытаясь представить себе, что ждет ее в будущем, Вирджиния думала о том, что так вот и будет стареть, никому не нужная, ни для кого не желанная, с нарастающим в душе чувством отчаяния, и подобная перспектива приводила ее в ужас. Тогда она встряхивалась и говорила себе, что ей всего двадцать один год, что такого рода мысли — глупость, что у нее удачно складывается работа, масса друзей, что жизнь ее полна и интересна. Однако полна и интересна она была как-то странно и однобоко, причем с такой стороны, с какой Вирджиния никогда к этому специально не стремилась; что же касается светской жизни, то в последнее время ее стали все реже приглашать на званые обеды и ужины и все чаще — на большие приемы, где среди скопления народа не имело значения то обстоятельство, что она приходит одна. Конечно, в ее возрасте смешно было переживать из-за подобных вещей; но в 1959 году и в тех кругах, в которых она вращалась, все это представлялось весьма существенным. Ей необязательно было выходить замуж, но рядом с ней должен был быть кто-то, с кем ее можно было бы приглашать. И с кем она могла бы вести половую жизнь. Вирджиния понимала, что в ее возрасте уже пора иметь какой-то сексуальный опыт. Одно дело быть девственницей в колледже; но теперь это уже становилось унизительным.

Разумеется, вокруг нее были молодые люди. Но какие-то они всегда оказывались не такие, как нужно. То слишком нахальные, то чересчур тихие и скромные, то очень уж шумные, любящие покрасоваться, то, напротив, чрезмерно незаметные и скучные. Тот зауряден, этот чересчур щеголеват, третий одержим погоней за деньгами, четвертый — своей карьерой. Ни одного из них даже отдаленно нельзя было бы назвать близким к идеалу. А Вирджиния во всем ожидала совершенства и требовала его. Она не собиралась идти на компромисс, соглашаться на посредственность. Она вынуждена была признаться себе, что, по-видимому, ищет кого-то, кто оказался бы хоть немного похожим на Малыша; кто обладал бы хоть долей присущих Малышу обаяния, легкости в общении, остроумия, внешней привлекательности. Как было бы славно встретить такого человека! Дойдя до мысли об этом, она обычно снова встряхивалась: «Господи, Вирджиния Прэгер! Неужели же ты не способна влюбиться ни в кого, кроме собственного брата?!»

На протяжении последнего месяца или, может быть, немного дольше она встречалась и выходила в свет с одним банкиром, всегда торжественно и довольно напряженно державшимся молодым человеком по имени Джек Хартли. Несмотря на свою внешнюю натянутость, он был, в общем-то, мил, доброжелателен, относился к ней с интересом и при немного излишнем весе и неуклюжей фигуре смотрелся в целом неплохо. Он приглашал Вирджинию в театры и концерты — ему самому особенно нравились последние — и втягивал ее в долгие и напыщенные разговоры о политике и текущем экономическом положении. Конечно, он был далек от идеала, но все же это было лучше, чем ничего. Всякий раз, провожая Вирджинию вечером домой, он с серьезным видом целовал ее на прощание, никогда не пытаясь добиваться чего-либо большего. В один из таких вечеров, после ужина в ресторане, во время которого он крепко перебрал, уже на обратном пути, в такси, он принялся ласково поглаживать ее грудь. Вирджиния в глубине души с облегчением вздохнула и позволила ему продолжать это занятие, подумав, что в конце концов это не ахти какая высокая плата за возможность иметь вполне приемлемого сопровождающего. Удовольствия его поглаживания ей не доставляли; но, с другой стороны, они не были ей и неприятны. Когда такси остановилось возле ее дома, она предложила (скорее просто чтобы показать, что никак не шокирована его поведением, чем с какой-либо иной, тем более сексуальной мыслью):

— Джек, хочешь зайти, выпить чего-нибудь?

Джек Хартли уставился на нее, взгляд его выражал неподдельное удивление.

Ее это несколько озадачило, но она решила не обращать внимания.

— С удовольствием, — ответил он. — Это было бы очень неплохо.

Наверху, в ее небольшой гостиной, она предложила ему виски, а себе налила бокал вина.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Прекрасный вечер, я получила большое удовольствие.

— Мне тоже понравилось. Я… да, понравилось.

Вирджиния уселась напротив него.

Джек посмотрел на нее как-то беспокойно:

— Я… то есть… ты не могла бы…

— Не могла бы что? — спросила Вирджиния; ее золотистые глаза постреливали то в одну сторону, то в другую.

— Ты не могла бы пересесть сюда… ко мне? Садись рядом.

— Ну что ж… пожалуйста.

Она поняла, что он имел в виду. Пересела к нему и немного подождала. Потом его руки обняли ее и снова начались почтительные, почти автоматические поцелуи. Вирджиния попыталась ответить на них. Что бы мне этакое вообразить, чтобы почувствовать хоть какое-то возбуждение, подумала она. Но единственное, чего ей сейчас действительно хотелось, так это чтобы поцелуи кончились, чтобы она могла допить свое вино, а потом, как только позволят приличия, выпроводить побыстрее Джека и лечь спать.

Рука Джека зашевелилась и стала потихоньку прокладывать себе путь вниз. Он посидел некоторое время, поглаживая ей грудь, потом вдруг резко запустил руку под кофточку, и рука поползла вверх, пока пальцы его не забрались под лифчик, нащупывая сосок груди. Вирджиния сидела, крепко зажмурив глаза, все ее мысли и чувства были сосредоточены на этой руке и на том, что в нее попало. Ощущения, которые она испытывала, не вызывали у нее неприятного чувства. Не было ничего похожего на те волны внезапно захлестывающего удовольствия, о которых ей приходилось столько слышать, но не было и ничего неприятного. Потом, совершенно внезапно, она вдруг почувствовала резкую и сильную боль: это браслет его «Ролекса», зацепившись за бюстгальтер, раскрылся и больно прищемил ей кожу. Вирджиния вскрикнула от боли и оттолкнула Джека, одергивая кофточку.

— Извини, — смущенно проговорила она. — Извини. Мне было… — Она хотела сказать «больно», но Джек не дал ей закончить фразу. Он резко поднялся, одергивая пиджак и поправляя галстук.

— Ничего, — произнес он слегка хрипловатым голосом. — Мне этого и следовало ожидать.

— Чего ожидать? — спросила Вирджиния, настолько заинтригованная, что всякое смущение у нее мгновенно прошло.

— А… ничего, — поспешно ответил Джек.

— Не упрямься, Джек. Чего тебе следовало ожидать? Я хочу знать. Слушай, если ты мне не скажешь, я закричу, прибежит отец и отлупит тебя.

— Да нет, Вирджиния, ничего, действительно ничего. — Джек выглядел не на шутку перепуганным. — Извини, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть.

— Ты меня и не обидел, Джек. Но я хочу знать, что ты имел в виду.

— Ну… ну… а, черт… ну, просто, Вирджиния, у тебя есть вполне определенная репутация.

— Какая именно?

— Ну… что ты очень… ну, недотрога…

— Недотрога? Что ты хочешь сказать?

— Н-ну… да не знаю я. Что ты старомодная. Э-э… очень высоконравственная… ну, добродетельная. В этом нет ничего плохого. Совершенно ничего. Очень хорошо, когда человек такой. Это очень хорошая репутация. И послушай, уже поздно, мне пора идти, у меня завтра такой тяжелый день. Спокойной ночи, Вирджиния.

— Спокойной ночи, Джек. Спасибо тебе за очень хороший вечер.

Она была слишком поражена и ошарашена, чтобы еще что-нибудь чувствовать.

Потом, уже в постели, когда она лежала, неподвижно уставившись в потолок, ее попеременно захлестывали чувства замешательства, удивления, унижения. Вот, значит, как. Ей двадцать один год, она богата, привлекательна, ее — по крайней мере, теоретически — хотел бы заполучить каждый; и в то же время она явно предмет всеобщих насмешек, олицетворение фригидности, ходячий пример старой девы, прославившейся своей моральной безупречностью. Но ведь это кошмар. Она теперь никогда не сможет встретиться взглядом с кем бы то ни было из людей привычного ей круга. Значит, у нее за спиной они все понимающе переглядываются, улыбаются друг другу и думают: вот, дескать, идет Вирджиния, бесполая бедняжка, навеки нацепившая пояс целомудрия; как странно, ведь брат у нее такой красавчик и такой любвеобильный; очень странно, будут они перешушукиваться: ей давно пора быть замужем, все ее одногодки уже давно повыходили, а она… бедняжка Вирджиния, какой позор, никто ее не хочет, все ее боятся, и почему только так получилось, ну что ж, у нее хотя бы есть ее работа, это все-таки лучше, чем ничего… подобные мысли одолевали ее всю ночь напролет, словно тягостная, бесконечная и заунывная песнь о ее сексуальной неполноценности. К утру она уже готова была совершенно открыто, публично лечь в постель с первым попавшимся мужчиной, на которого упал бы ее взгляд. Независимо от того, любила бы она его или нет, независимо даже от того, нравился он ей или не нравился.

Однако столь отчаянные и решительные шаги не потребовались. В десять утра зазвонил телефон. Звонила Мадлен Далглейш; она снова приехала в Нью-Йорк и была бы страшно рада, если бы Вирджиния смогла с ней пообедать. Вирджиния пришла в «Плазу» — прогулявшись до нее пешком — с раскалывающейся от боли головой, в самом скверном настроении и отлично отдавая себе отчет в том, что ее репутация никак не сможет измениться к лучшему, если ее будут видеть в компании перевалившей за средний возраст англичанки; метрдотель подвел ее к столу миссис Далглейш — и взгляд Вирджинии встретился со взглядом молодого человека такой красоты, какую ей до сих пор не приходилось даже видеть.

Впоследствии Вирджиния много раз задавалась вопросом, как бы могла сложиться ее жизнь, если бы она познакомилась с Александром Кейтерхэмом на день-два раньше или неделю-другую позже, то есть тогда, когда она была бы более собранной, не чувствовала себя столь уязвимой и уязвленной. Несомненно, она и тогда обратила бы внимание на его незаурядную внешность, пришла бы в восхищение от его элегантности, оценила бы его обаяние; оставалось, однако, только гадать, была бы ее реакция и в этом случае такой же сильной и эмоциональной. Но там, в «Плазе», когда Вирджиния впервые увидела его, внутри ее словно все перевернулось: она влюбилась с первого же взгляда. Она всегда сомневалась в том, что любовь с первого взгляда действительно существует; конечно, ей приходилось слышать и читать о такой любви, приходилось участвовать в спорах на эту тему, но она никогда не верила, что это возможно, и никогда не испытывала сама даже отдаленно ничего подобного. Любовью для нее были те чувства, которые демонстрировали ее родители: нежность, верность, со стороны матери — высокая степень готовности к тому, чтобы оставлять в стороне свое «я», а также явное удовольствие, которое оба получали, находясь в обществе друг друга. Вирджиния никак не могла поверить, что столь сложное сочетание чувств во взаимоотношениях двух людей может быть установлено, да даже просто распознано за одно какое-то мгновение. Но в тот день, в Пальмовом зале «Плазы», она поняла, что, по крайней мере, отчасти была не права. И впервые за всю свою жизнь почувствовала сильнейшее сексуальное желание. Стоя возле стола и с беспокойством глядя на молодого человека, поднявшегося, чтобы поздороваться с ней, она остро почувствовала, как глубоко внутри мгновенно нарастает огромный, физически ощутимый ком радостного удовольствия, и ее удивило и потрясло это чувство, но в то же время — учитывая все, что пережила она за предыдущие двенадцать часов, — оно вызвало у нее невероятное облегчение; своевременность, с которой это чувство пришло, показалась Вирджинии даже в чем-то забавной; она на мгновение прикрыла глаза, чтобы поплывший перед ней зал снова принял нормальное положение; и, когда это произошло, взяла протянутую ей для приветствия руку и снова испытала такой же горячий и мощный прилив желания.

— Александр Кейтерхэм, — произнес он, и голос его звучал негромко, слегка в нос и по-английски музыкально. А она настолько смешалась, была настолько потрясена своей собственной реакцией на него, что в самом прямом смысле слова забыла, как ее зовут, и так и стояла, не в силах отвести от него взгляд и мучительно соображая, что бы такое ей сказать, чтобы не выглядеть полной дурой.

Мадлен Далглейш, несколько удивленная и не вполне понимающая, что тут происходит, решила вмешаться:

— Мисс Прэгер! Страшно рада вас видеть! Я стольким людям в Англии рассказывала о том, как в зале, переполненном прекрасными молодыми людьми, вы так долго и с увлечением беседовали со старой занудой, что слава о вас облетела всю страну. Ведь правда, Александр?

— Истинная правда, — ответил Александр.

— Какая чепуха! — одновременно с ним заговорила Вирджиния. — Вы были самым интересным человеком на том ужасном приеме, я получила огромное удовольствие от нашего разговора и была так расстроена, когда на следующий день вам пришлось отменить нашу встречу.

— Ничего, — сказала Мадлен Далглейш, — это никогда не поздно. Александр и я с удовольствием осмотрели бы Уолл-стрит и его окрестности, если у вас найдется время показать их нам. Ой, простите меня, мисс Прэгер, это Александр Кейтерхэм. Он в Нью-Йорке по делам; его мать — моя старая подруга. Я пригласила его на обед, а потом подумала, что, быть может, вы не станете возражать против знакомства с ним.

— Разумеется, нет, — ответила Вирджиния. — Рада познакомиться с вами, мистер Кейтерхэм.

— Нет, это я рад, для меня это большая честь, — возразил он и слегка поклонился, не сводя с нее взгляда.

— Не «мистер», — поспешно и как бы извиняясь произнесла с улыбкой Мадлен. — Лорд.

— Простите? — переспросила Вирджиния.

— Александр — граф Кейтерхэмский. Так ведь, Александр?

— Боюсь, так, — ответил Александр. Взгляд его по-прежнему был прикован к Вирджинии.

— Мы с его матерью были вместе представлены ко двору, — в голосе Мадлен Далглейш слышался легкий оттенок самодовольства, — еще в 1920 году. И с тех пор всегда были добрыми подругами. Вирджиния, дорогая, садитесь и скажите, что вы будете пить.

— Думаю, — проговорил Александр Кейтерхэм, — надо заказать шампанское. И отпраздновать. По-моему, сегодняшний день — особенный.

— Я совершенно не знаю Нью-Йорка, — говорил на следующее утро по телефону Александр Вирджинии. — Поэтому простите, если мое предложение покажется вам глупым. Но мне бы хотелось вместе с вами посмотреть на город с Эмпайр-стейт-билдинг.[7] А потом мы могли бы где-нибудь поужинать. Как вам такое предложение? Вы в состоянии вынести подобную программу?

— Надеюсь, — смеясь, ответила Вирджиния. — Насчет ужина мысль неплохая. Эмпайр-стейт — ладно, так уж и быть; но перед этим заедем в какой-нибудь бар. Давайте встретимся в «Сейнт-Реджис». В зале Кинг-Кола.

— Отлично. Спасибо. В половине седьмого?

— В половине седьмого.

Когда она приехала, он уже ждал ее; она взглянула на него — изящного, красивого особой английской, томной, как бы несколько расслабленной красотой — и почувствовала, что хочет его еще больше, еще сильнее, чем накануне. Все ее сомнения и тревога насчет собственной сексуальности пропали бесследно, словно никогда и не существовали; второй раз на протяжении последних суток она опять ощутила где-то глубоко внутри себя нечто похожее на резкий и глухой удар, какое-то жаркое пульсирующее биение, одновременно и приятное, и болезненное. Он слегка прикоснулся губами к ее пылающей щеке, и она прикрыла глаза, испугавшись, что он прочтет в них это страстное голодное желание; а открыв, увидела устремленный на нее нежный и изучающий взор его голубых глаз.

— Крайне рад видеть вас снова.

— Спасибо. Удачный был день?

— Нормальный. Занимался главным образом тем, что думал о вас.

Ее потрясло и напугало, что он может так вот просто сказать нечто подобное, и одновременно захлестнула волна счастья и удовольствия. Вирджинии стало необыкновенно легко, и еще она почувствовала себя как будто немного поглупевшей от радости.

— Ну, значит, день прошел напрасно, — быстро возразила она и покраснела, подумав, как неуклюже и грубо должны были прозвучать ее слова.

— Ничего подобного. И даже совсем наоборот. По-моему, более полезное занятие и придумать невозможно.

— Вот как…

— Я заказал бутылку шампанского. Мне показалось, что оно будет кстати.

— Очень мило. — «Господи, — подумала Вирджиния, — ну почему я никак не могу сказать что-нибудь умное и запоминающееся!»

— Скажите, — спросил он, — сколько раз вы поднимались на Эмпайр-стейт-билдинг?

— Честно говоря, не знаю. Возможно, раз двадцать. А может быть, и больше.

— Вам это должно было уже смертельно надоесть.

— Ну, — ответила она, — это ведь смотря с кем идешь.

— Постараюсь вам не наскучить.

Они стояли на восемьдесят шестом этаже и смотрели на освещенное электрическим заревом нью-йоркское небо, на небоскреб Крайслера, изящная вершина которого чем-то напоминала цветок, на цепочку огней, медленно плывущих по реке.

— Как красиво! — проговорил Александр. — Мне нравится.

— Мне тоже нравится, — отозвалась Вирджиния. — Вам надо посмотреть отсюда на город еще и днем. Совсем другой вид. Еще более поразительный.

— Он и сейчас поразительный. — Александр поднял руку и нежно, едва прикасаясь, погладил Вирджинию по щеке.

Она снова почувствовала знакомый уже прилив удовольствия. Сглотнув, улыбнулась.

— Рада, что он вам нравится. Мы, ньюйоркцы, на удивление чувствительные люди. Нам необходимо, чтобы нами восхищались.

— Ну уж восхищения-то в ваш адрес, должно быть, больше чем достаточно.

— Да. Кое-что перепадает.

— Пойдемте поужинаем. И я еще повосхищаюсь вами.

Она предложила отправиться в «Лютее»; Александр согласился просто потому, что, не зная города, сам ничего предложить не мог. Вирджиния уже заказала столик в этом ресторане и сумела сделать это меньше чем за сутки, что было показателем того положения, которое занимал в городе ее отец; Александр не знал, однако, что обычно столики здесь заказываются недели за две, и потому не смог оценить ее достижение по достоинству, но ему очень понравились и сам ресторан, и меню, и карта вин.

— Очень хорошо, совсем как в Париже, — сказал он.

— А почему здесь должно быть хуже?

— Не обижайтесь.

— Мы, янки, очень обидчивы. Я вас предупреждала. Мы любим, чтобы нами восхищались.

— Я и восхищаюсь изо всех сил.

С ним было легко разговаривать: держался он непринужденно, с интересом слушал и сам был интересен. Много рассказывал ей о том, как он живет в Англии (ведет совершенно феодальный образ жизни, как он выразился с почти извиняющейся улыбкой) в огромном семейном имении. Очень долго говорил о самом доме, о тех парках и сельскохозяйственных угодьях, что его окружают, о домах садовника и привратника, об охотничьем домике и конюшнях и об изумительных садах, идеально выдержанных в стиле XVIII века: об исключительно прекрасной, как он сказал, греческой беседке, спроектированной Робертом Адамом, и о самих садах, распланированных Брауном Способным, которого подрядил его дед после того, как спалил дом, выстроенный в елизаветинском стиле, — заснул, мертвецки пьяный, в постели с папиросой; имение называлось Хартест-хаус.

— Оно настолько прекрасно, что, когда я возвращаюсь откуда-нибудь из поездки, у меня до сих пор при виде его на глаза наворачиваются слезы.

Вирджиния удивленно посмотрела на Александра; подобной поэтичности она уж никак не ожидала; он слегка улыбнулся ей в ответ:

— Я очень сентиментален. Семейный недостаток.

— А фотографий у вас с собой нет?

— Нет, эту красоту невозможно передать на фотографии. Я предпочитаю хранить ее образ в своей памяти. Но если хотите, я могу прислать вам фотографию.

— Была бы рада. И это прекрасное имение и дом — это все ваше?

— О да. Да. Все мое.

— А ваш отец?..

— Он умер, — коротко ответил Александр. — Два года назад. А ваш?

Она рассказала ему все: как она изо всех сил старалась заслужить от отца хоть какую-нибудь похвалу; как тот постоянно следил только за Малышом и восторгался им; как в детстве, когда она была еще маленькой, он иногда сажал ее к себе на колено и говорил: «Ну что ж, неплохо, для девочки неплохо»; как она боялась ездить с отцом верхом, как он не обращал никакого внимания на ее успехи в учебе, с каким презрением относится к ее нынешней работе.

Александр слушал внимательно, вежливо, несколько удивленно улыбаясь; потом, в тот момент, когда она живописала ему одно из самых ужасных своих поражений в соперничестве с Малышом, он неожиданно закинул руки за голову и расхохотался.

— Почему вы смеетесь?

— Потому что это все чепуха. Потому что никаких настоящих проблем и трудностей у вас никогда не было. Настоящих — нет.

— Я понимаю, что, в общем-то, все это были не трудности. Но для меня они имели значение. Огромнейшее. В конце концов, все в жизни относительно.

— Разумеется. Но, видите ли, мне довелось пережить действительно очень тяжелые времена. А то, о чем рассказываете вы, мне лично кажется просто раем.

— В таком случае, лорд Кейтерхэм, расскажите мне о ваших тяжелых временах.

— Ну, — произнес он, сразу становясь сухим и холодным, — это не очень приятная история. Когда мне было семь лет, меня отправили в школу. Там меня часто били. Травили, запугивали, изводили. Я очень редко видел мать. Никто меня не любил, не ласкал, не гладил по голове, не расправлял ночью одеяло на моей постели. За исключением няньки, конечно. И это еще самая счастливая часть моей истории.

Вирджинию охватила волна нежности и сочувствия. Она накрыла руку Александра своей:

— Очень грустная история.

— Да, так и было. Невесело. — Он вдруг как-то очень располагающе, трогательно-грустно улыбнулся ей. Вирджиния почувствовала, как сжимается у нее сердце.

— И никто, никогда и ничем не помог вам восполнить те годы?

— Да нет. Пока нет. Но я надеюсь встретить кого-нибудь, кто это сделает. Когда-нибудь.

— Обязательно встретите, я уверена, — ответила Вирджиния.

Александр пробыл в Нью-Йорке три недели и на протяжении этого времени встречался с Вирджинией почти ежедневно. Она показывала ему город, перезнакомила его со своими друзьями, а однажды пригласила его домой, на 80-ю Восточную, на ужин, во время которого Фред III хотя и поворчал немного, но все же проникся к Александру некоторой симпатией и предложил ему провести последний его нью-йоркский уик-энд в их загородном доме в Ист-Хамптоне. Александр с удовольствием и в очень изящных выражениях принял это приглашение. Бетси была вне себя от переживаний и волнения — как угощать, с кем его познакомить, как развлекать? Пригласили также Малыша и Мэри Роуз, но Мэри Роуз в субботу сама устраивала большой прием и ужин; она, однако, любезно предложила, что они с Малышом могут специально приехать в воскресенье к обеду.

— А что нам устроить в субботу вечером? — с заметным беспокойством спросила Бетси Вирджинию. — Торжественный ужин? Или обычный прием? А может быть, просто посидим вчетвером спокойно дома, одни? Да, кстати, где бы его поместить: в той маленькой комнатке на одного или в большой гостевой, которая для двоих? Я не хочу, чтобы он подумал, будто мы засунули его в какой-то старый чулан.

— Мама, для женщины, которая вот уже тридцать лет принимает у себя в доме весь Нью-Йорк, ты ведешь себя очень странно, — засмеялась Вирджиния. — Знаешь, что, на мой взгляд, было бы неплохо? Давай пригласим Мадлен Далглейш. Она пока еще здесь, и я уверена, что она с радостью приедет. А Александра надо, разумеется, поместить в маленькой комнате. И не суетись ты так из-за него. Отец обязательно скажет: «А кто он такой? Всего лишь один из друзей Вирджинии, подумаешь».

Вирджиния пребывала во взвинченном, крайне эмоциональном состоянии, вся во власти лихорадочного возбуждения и любовного головокружения, и была раздражена тем, что Александр ничего не предпринимает. Он много общался с ней, внимательно слушал при разговорах, звонил ей по три раза на дню, провожал ее вечером домой и целомудренно, как-то почти непорочно целовал на прощание — и все. Вирджиния вспоминала мальчишек в колледже с их вечно шарящими пальцами, делано-страстными поцелуями и, оглядываясь сейчас на это недавнее прошлое, удивлялась своей тогдашней ледяной реакции; а вот теперь она вся тает от любви — временами, казалось ей, в самом прямом смысле слова, — горит желанием, теперь она почувствовала свое тело, его движения, его внутренние порывы и потребности; никогда раньше она не ощущала ничего подобного и даже не предполагала, что подобные ощущения возможны, — и все это не находит никакого выхода, не встречает никакого ответа. Она была в полном отчаянии; Александр обходился с ней как с доброй и любимой сестрой или как с хорошим другом; возможно, дома его ждет какое-нибудь создание благородных кровей и происхождения, а тут он просто приятно проводит с ней время. Понимает ли он, спрашивала себя Вирджиния, как я его хочу, в каком я от него восхищении? Господи, только бы он всего этого не видел и не понимал! Ведь иначе это было бы полнейшим, непередаваемым унижением. Это было бы просто ужасно.

К концу заключительной недели его пребывания в Нью-Йорке Вирджиния несколько отдалилась от него, решила продемонстрировать свою холодность и равнодушие; она почувствовала, что Александр искренне удивился этому, начал стараться снова завоевать ее внимание, и это польстило ей и несколько успокоило и утешило. Но для себя Вирджиния твердо решила, что если в предстоящий уик-энд опять ничего не произойдет, если он не скажет или не сделает чего-либо такого, что показывало бы: она для него больше чем друг, пусть даже очень близкий, — то она выбросит из головы и его, и свое чувство к нему; она скорее умрет, чем станет гоняться за ним, чем хотя бы допустит возможность впечатления, будто она за ним бегает.

Александр приехал в субботу утром; они вчетвером долго просидели за обеденным столом — его накрыли в саду, а сам обед сопровождался обильной выпивкой, — а потом Александр и Вирджиния пошли прогуляться вдоль берега. Александр поднес ее руку к губам и поцеловал; Вирджинии понадобилось собрать всю свою волю и сделать над собой немалое чисто физическое усилие, чтобы не броситься ему в объятия.

— Здесь изумительно, просто изумительно, — сказал он. — И у твоих родителей такой прекрасный дом. Мне он очень понравился.

— Думаю, его вряд ли можно сравнить с Хартестом, — ответила Вирджиния.

— Ну, он просто совсем другой. Это все равно что сравнивать тебя с… ну, с королевой Англии.

— Спасибо, — рассмеялась Вирджиния.

— Да нет, это не такое уж идиотское сравнение. Она королева, очень важная фигура, очень глубоко погруженная в традиции. Как и Хартест. А ты молода, красива, ничем не опутана, свободна. Как и все здесь. Вы мне очень нравитесь.

— Я и королева Елизавета?

— Нет, ты и это взморье.

— Побережье.

— Ну пусть побережье.

— А ты когда-нибудь видел королеву?

— Ну конечно, — небрежно ответил он, — несколько раз. Не могу сказать, что она принадлежит к числу моих близких друзей. Но видел, и не раз. На всяких официальных событиях. Один раз на скачках.

— Обязательно расскажи об этом моей маме, — сказала Вирджиния, озорно блеснув глазами.

— Александр знаком с королевой, — объявила она за ужином.

Бетси только что взяла в рот солидный кусок курятины; она поперхнулась и закашлялась.

— С королевой Елизаветой? — переспросила она после того, как ей вначале долго стучали по спине, а потом она выпила целый стакан воды.

— С обеими.

— С обеими?

— Да. С нынешней и с ее матерью.

— А… а что… как… — Бетси смолкла, вся залившись ярким румянцем от благоговейного трепета.

— Она хочет спросить, — снисходительно произнес Фред III, — как выглядит королева. Дышит ли она, как все обычные люди; переставляет ли ноги при ходьбе или передвигается как-то иначе; жует ли, когда ест; навещает ли туалет, ну и так далее.

— Не говори глупостей, Фред, — возразила Бетси. — Тебя послушать, так я рассуждаю как какая-нибудь типичная американка.

— Странно. А я всегда и считал тебя американкой.

— Такие вопросы задают не только американцы, — улыбнулся Александр. — Сами англичане тоже от нее без ума. Стоит мне кому-нибудь сказать, что я знаком с королевой, и на меня обрушивается град вопросов. Она очень славная. Гораздо симпатичнее, чем выглядит на фотографиях. Немного застенчива, как бы нерешительна. Может быть, держится чуть начальственнее, чем стоило бы. Хотя, с другой стороны, она и должна так держаться. Но больше всего мне нравится королева-мать. Потрясающая старуха. Немного вульгарная, но потрясающая.

Вирджиния видела, что Бетси собирается с духом, явно намереваясь поинтересоваться, как это королева может быть вульгарной; и потому сама поспешила обратиться через весь стол к Мадлен:

— Миссис Далглейш, не хотите сыграть во что-нибудь после ужина? Может быть, в скребл[8] — Англия против Соединенных Штатов? Но предупреждаю, я была чемпионом Уэлсли по скреблу, — добавила она, обращаясь к Александру.

— Ну, меня и Малыша тебе никогда не удавалось обыграть, — сказал Фред.

— Малыш нечестно играет. Он придумывает собственные слова.

— Чепуха, — возразил Фред и, нахмурившись, сердито посмотрел на Вирджинию. Бетси поспешно повернулась к Александру.

— А в Англии играют в скребл? — спросила она.

— Вообще-то, играют, — ответил Александр. — Но я — нет.

— Вот как, — смутилась Бетси.

— Я абсолютно не способен ни к каким настольным играм. Особенно к скреблу. Но с удовольствием посмотрю, как вы будете играть. Честное слово.

— Нет, нет, — запротестовала Вирджиния. — Ни в коем случае. Скребл отменяется. А чем бы тебе хотелось заняться?

Он пристально посмотрел на нее. Выражение его голубых глаз было каким-то странным, напряженным. Вирджиния так и не смогла понять, что означал этот взор, и отвела взгляд.

— Простите, что я порчу компанию, — проговорил Александр, — но, честное слово, от меня никакого толку не будет, я уверен. Вчера я просидел за работой до трех часов утра, потом сегодня после обеда мы так долго гуляли, а сейчас за ужином было такое хорошее бордо, что меня просто тянет в сон. Вы уж извините…

В половине одиннадцатого вечера он поднялся наверх и улегся спать; перед его уходом все наперебой заверяли его, что тоже очень устали и с удовольствием лягут пораньше. Фред дождался, пока наверху за Александром стукнула закрываемая дверь, а потом выразил сожаление, что с ними нет Малыша, чтобы можно было как-то скрасить вечер. Вирджинии пришло в голову — и она с готовностью поверила в собственные фантазии, — что, наверное, Александр нарочно подстроил так, чтобы все пораньше разошлись спать и он мог бы потом прийти к ней, когда все уснут; она прождала больше полутора часов, неподвижно глядя в темноту, а потом разрыдалась и плакала до тех пор, пока не заснула.

Малыш и Мэри Роуз приехали на следующий день к обеду, но с опозданием и в явно скверном расположении духа. Бетси держалась напряженно, она настояла на том, чтобы обед был обставлен по всем требованиям этикета, состоял из положенных четырех блюд и был накрыт в столовой, — все это вместо легкого ланча на террасе; в результате никто почти ничего не съел и тарелки уносили практически нетронутыми. Фред III был не в настроении, потому что неудачно сыграл утром в гольф; Мадлен Далглейш с утра отправилась на прогулку, тоже опоздала к обеду и сидела за столом все еще раскрасневшаяся и возбужденная; Малыш был угрюм и замкнут; Мэри Роуз сидела рядом с Александром и заигрывала с ним так, что Вирджиния в конечном счете решила, что она, должно быть, просто не в себе, сама же Вирджиния чувствовала себя как-то неловко, скованно, боялась сказать лишнее слово из опасения, как бы оно не показалось окружающим глупостью или — хуже того — соперничающим заигрыванием.

После обеда все отправились на террасу и сидели там, подремывая; в четыре часа Фред, успевший каким-то чудом выспаться и прийти в отличное расположение духа, разбудил всех и поинтересовался, не хочет ли кто-нибудь пойти погулять.

— Я хочу, — ответил Александр. — С большим удовольствием прогуляюсь.

— Отлично. Вирджи, малышка, ты идешь с нами?

— Нет, — отказалась Вирджиния, снова закрывая глаза. У нее дико болела голова.

Вернулись они через час, оба сияющие.

— Превосходно, — довольно заявил Фред III. — Что может быть лучше хорошей прогулки! И представляешь, Вирджиния, Александру, оказывается, нравятся фильмы Басби Беркли. Почему ты мне ничего об этом не рассказывала?

— Я сама не знала, — ответила Вирджиния, чувствуя себя дурой. Голова у нее не прошла и раскалывалась по-прежнему.

— Я ему пообещал, что мы станцуем для него чечетку. Иди-ка принеси свои чечеточные туфли. Малыш, к роялю, живо.

— Ой, папочка, я не могу.

— Можешь, можешь. Давай.

Малыш послушно поднялся и, еще не проснувшись окончательно, спотыкаясь побрел в дом.

— Давай, сестренка. Доставим старику удовольствие.

— Нет, — отрезала Вирджиния. — Честное слово, я просто не могу. И Александр не хочет, чтобы я сейчас танцевала. И не зови меня «сестренка». Ты знаешь, что я этого терпеть не могу.

— Ну почему же, я с удовольствием посмотрю, как ты танцуешь, — улыбнувшись ей, проговорил Александр. — Честное слово. Ну пожалуйста, Вирджиния. Судя по тому, что я слышал, это должно быть потрясающе.

— Ничего подобного, — возразила она и неохотно поднялась, поняв, что проще будет уступить, чем сопротивляться. — Ну ладно.

Каким-то образом она все-таки дотанцевала до конца. Она чувствовала себя так, словно угодила в глупое, даже смешное положение, но все-таки она дотанцевала. Малыш видел, что сестра нервничает, и потому аккомпанировал аккуратно и внимательно, во всем следуя за ней; Фред III был в великолепной форме. Когда они закончили, Александр похлопал в ладоши и сказал:

— Потрясающе. У тебя просто талант, — и Вирджиния почувствовала себя еще глупее. Наклоняясь, чтобы развязать чечеточные туфли, она увидела, что Мэри Роуз нагнулась к Александру и что-то прошептала ему на ухо. Он улыбнулся ей в ответ. Вирджиния буквально застыла в приступе непередаваемого горя и ужасной ревности. Малыш легонько подтолкнул ее:

— Давай, Пресвятая, пошевеливайся.

— Не зови меня так! — со злостью огрызнулась Вирджиния.

— А как ты ее назвал? — спросила заинтригованная Мэри Роуз.

— Пресвятая, — ответил Малыш, еще не вполне протрезвевший после выпитого за обедом. — Да-да, именно так, ты не ослышалась. Это ведь тебя в колледже так прозвали, дорогуша, да?

— Малыш, пожалуйста, заткнись, — взмолилась Вирджиния. — Очень тебя прошу.

— Как интересно, — не отставала Мэри Роуз. — А почему?

— Ну, это сокращенно…

— Малыш, пожалуйста!

— …от Пресвятой Вирджинии.

— По-моему, ничего особенного, — вежливо заметил Александр.

— Нет, это еще не все. Пресвятая Вирджиния, будущая Богородица. Имелось в виду крайне девственное состояние Вирджинии.[9] Тогда. В то время она прославилась именно этим. Конечно, никому не известно, как…

— Ну хватит, Малыш! — резко оборвал его Фред. — Вирджиния, пойди найди Бомонта и попроси его принести что-нибудь выпить.

Но Вирджинии рядом с ним уже не было. Сгорая от стыда и обиды, ничего не видя вокруг из-за брызнувших слез, она вылетела из комнаты, промчалась через холл, взлетела вверх по лестнице, домчалась до своей комнаты, захлопнула за собой дверь, заперла ее и бросилась на кровать. В горле у нее застыл такой комок боли, что она не в силах была даже рыдать. Она просто лежала неподвижно, разбитая, униженная, оскорбленная до глубины души, не зная, что же теперь делать. Ей показалось, что так прошли долгие часы; потом раздался стук в дверь.

— Вирджиния, это я, Малыш. Извини меня. Открой.

— Нет, — ответила Вирджиния. — Нет. Уходи.

Снова наступила тишина. Послышались удаляющиеся шаги Малыша. Потом опять раздался звук шагов, но других: они приближались медленно и как будто неуверенно. В дверь негромко постучали.

— Вирджиния? Это я, Александр. Открой дверь, пожалуйста.

— Нет.

— Тогда я буду сидеть здесь до тех пор, пока тебя нужда не заставит выйти.

Она немного полежала, раздумывая. Потом со смущенной и растерянной улыбкой на губах направилась к двери.

— Тебе пришлось бы долго дожидаться. У меня тут своя ванная.

— Можно мне войти?

— Почему же нет.

Он обнял ее одной рукой, подвел к кровати. Она тяжело опустилась на постель, он сел рядом с ней.

— Не понимаю, из-за чего ты так расстроилась. По-моему, в этом прозвище нет ничего обидного. Скорее даже наоборот. Слышала бы ты, как меня обзывали.

— Ну да, — она снова неуверенно улыбнулась ему, — поговорим опять о тебе и о твоем горьком детстве.

— Ну, что я думаю о твоем детстве, тебе известно.

— Дело не только в прозвище. А просто… во всем. В том, что меня заставили танцевать для тебя. Что Малыш, как всегда, одержал очередную победу. И в этой подлой Мэри Роуз.

— Подлой?

— Подлой. Вечно она старается чем-нибудь меня унизить. Она меня ненавидит.

— Мне она такой не показалась. Возможно, просто немного холодновата.

— Ну конечно! Я вижу, она тебе понравилась.

— Не особенно. Больше всего среди всех твоих домашних мне понравились твоя мама и ты.

— Вот как, — унылым голосом проговорила она.

— Вы не такие… ну, не такие уверенные в себе.

— Вот как, — повторила она.

Оба замолчали. Вирджиния подумала, что с его стороны это прозвучало почти как объяснение в любви и вряд ли он сможет объясниться лучше. Вряд ли.

Внезапно он повернулся к ней — лицо его было очень близко — и заглянул ей прямо в глаза.

— А ты все еще девственница? — спросил он.

Вирджиния была поражена, у нее в самом прямом смысле слова перехватило дыхание. Она изумленно уставилась на Александра.

— Зачем тебе это?

— Просто хочу знать.

— Вот как!

— Извини. Я понимаю, что это очень личный вопрос.

— Да.

— «Да», что личный, или «да», что ты девственница?

— И то и другое.

— Я так и думал, — сказал он. — Послушай… это никак одно с другим не связано. Но ты бы не согласилась выйти за меня замуж?

Глава з

Вирджиния, 1960

Венчание было намечено на апрель следующего года и должно было происходить в Нью-Йорке. Бетси и Фред и уговаривали, и умоляли Вирджинию, чтобы свадьба состоялась на Лонг-Айленде, но Вирджиния категорически отказалась. Она не стала объяснять причину, на самом деле заключавшуюся в том, что если бы свадьба и вправду происходила там, где хотели родители, то, несмотря ни на какие старания и усилия, она обречена была бы оказаться точной копией свадьбы Малыша и Мэри Роуз. Если бы это было возможно, Вирджиния вообще предпочла бы ограничиться тихой гражданской церемонией регистрации брака или же сбежала бы венчаться в Англию, но Александр заявил, что все графини в его роду выходили замуж с родительского благословения и устраивали соответствующие их положению свадьбы. Похоже, он не вполне сознавал всю странность того, что на свадебных торжествах не будет его собственной матери.

Александр оказался поразительно внимательным и предусмотрительным женихом; он настоял на том, что должен поговорить с ее отцом, и на том, что с ее матерью они поговорят вместе; он согласился с настояниями Бетси, что предварительно надо провести помолвку, а это означало, что ему придется лишний раз приезжать в Нью-Йорк после того, как он ненадолго съездит домой, чтобы сделать там все необходимое; он обаял и очаровал всю бесчисленную родню Прэгеров; он сводил Вирджинию в магазины Ван Клифа и Арпеля, чтобы подобрать обручальное кольцо («Только ничего кричащего и аляповатого, — заявила она, — ничего похожего на то, как у Мэри Роуз»; в результате, в соответствии с ее довольно-таки путаными описаниями, были специально изготовлены кольца, на которых по бокам от цепочки некрупных бриллиантов шел ряд более мелких рубинов, а снаружи все это замыкал ряд еще более мелких сапфиров); и он принял все пожелания Бетси и Фреда относительно того, как должна проходить сама свадьба (венчание в церкви Святого Иоанна, а потом обед на четыреста гостей в доме на 80-й Восточной, где специально ради этого над лужайкой, прилегающей к оранжерее, предстояло установить большой тент).

В список приглашенных Александр внес со своей стороны всего несколько имен: от его родительской семьи не было никого (как объяснил Александр, тщательно подбирая при этом слова, он был единственным ребенком в семье; отец его уже умер, а мать была женщиной со странностями, довольно слаба здоровьем и фактически вела отшельнический образ жизни); он пригласил лишь пожилую незамужнюю тетку, овдовевшего крестного отца и десятка два наиболее близких своих знакомых с их мужьями или женами.

— Надо ограничиться этим, иначе придется заказывать специальные самолеты и везти сюда всю Англию, — объяснил он Вирджинии. — Когда мы вернемся домой, я хочу устроить огромный прием, даже два: один в Лондоне, а другой в Хартесте, чтобы со всеми тебя познакомить; а кроме того, придется устроить праздник и для всех работников имения. Так что лучше подождать, пока будем дома.

Вирджиния, слегка удивленная всем этим и особенно тем, что на свадьбе не будет его матери, согласилась; она была слишком влюблена и счастлива, чтобы досаждать ему расспросами и вытягивать из него подробности. Но все-таки спросила:

— А может быть, мне стоит еще до свадьбы съездить в Англию? Посмотреть Хартест, познакомиться с твоей матерью? Честно говоря, так бы я себя гораздо лучше чувствовала.

— Не надо, — ответил он, целуя ее. — Я хочу, чтобы ты приехала туда как моя жена, как графиня Кейтерхэм и хозяйка дома. Я хочу, чтобы все было сделано наилучшим образом. Наилучшим и для тебя, и для меня.

— Ну что ж, — сказала она, тоже целуя его в ответ, — слова о хозяйке дома звучат утешительно. Но, Александр, если твоя мать не хочет приезжать на свадьбу, мне следовало бы самой съездить и познакомиться с ней. Еще до свадьбы. По-моему, нехорошо, если она увидит меня уже после того, как мы поженимся. Вряд ли ей это понравится.

— Вирджиния, позволь мне самому судить о поведении моей матери, — произнес Александр, и она впервые увидела, каким холодным может быть выражение его глаз. — Она очень трудный и очень замкнутый человек. Не любит людей. И совсем не выносит большие их скопления. Должен признаться, что сейчас она выражает некоторое… неприятие самой мысли о моей женитьбе.

— Неприятие? Но, Александр, почему? — Счастливое состояние Вирджинии впервые омрачилось облачком беспокойства. — Ты мне можешь это как-то объяснить? И тебе не кажется, что если бы я познакомилась с ней, приложила бы для этого усилия, то ее предубежденность могла бы уменьшиться?

— Нет, не кажется, — возразил Александр. — Извини, дорогая, но уж в этом я прошу тебя полагаться на меня.

То впечатление, которое произвел на нее Хартест-хаус, когда она в первый раз увидела его, осталось у Вирджинии на всю жизнь. Александр, вернувшись из Англии, привез специально для нее толстенную пачку фотографий, и она молча, с благоговейным трепетом просмотрела их; на всех снимках изображен был огромный дом, даже не дом, а великолепный дворец, элегантно возвышающийся на фоне многочисленных холмов, щедро украшающих собой уилтширский пейзаж.

— Адам говорил, что старался передать его архитектурой ощущение движения, — сказал Александр, — создать такое впечатление, будто это волны, то вздымающиеся, то падающие вниз. Мне, например, кажется, что Хартест не просто движется, а словно парит.

Выстроенный в греческом стиле и выдержанный в идеальных пропорциях дом с изгибающимися галереями, округлыми портиками, широкими террасами, узкими и высокими окнами как бы разбегался вширь, в стороны от увенчанной большим куполом Ротонды, что образовывала его центр. («А здесь, вот в этой Ротонде, видишь, находится одна из самых знаменитых в Англии лестниц: она двумя крыльями охватывает внутренний зал Ротонды с обеих сторон и словно взлетает наверх; ее приезжают посмотреть со всего мира».) И территория вокруг дома была тоже элегантной и ухоженной, парк раскинулся на много миль, повсюду в нем бродили овцы, олени, а с одной стороны озера был устроен греческий мостик. («В этом озере плавают лебеди, не только белые, но и черные».) Через поросшее лесом пространство, томно изгибаясь, неторопливо текла речка. («Это Харт, наша собственная река».)

— Фотографии не передают всей его красоты, — заключил Александр, — дом выстроен из очень светлого, чуть сероватого камня, цвета легкого тумана, и даже в самые мрачные и дождливые дни кажется, что он как будто светится.

— И представить себе не могу, — сказала, смеясь, Вирджиния, — как прореагирует мама, когда увидит эти снимки. Ее, наверное, удар хватит.

Но Бетси не хватил удар. Она молча просмотрела фотографии, потом так же молча поглядела на Вирджинию и только тогда негромко произнесла:

— Да, малышка, это очень большой дом.

Всю оставшуюся часть вечера она была необычайно подавлена и молчалива. Фред же, напротив, всячески восхищался домом (и требовал, чтобы все присутствующие попытались оценить его стоимость);

Мэри Роуз громко восторгалась его «изысканными пропорциями», «величественным великолепием» и тем, как «изумительно выдержаны» открывающиеся от дома перспективы. Малыш хранил по этому поводу полное молчание.

Малыш вообще хранил полное молчание по поводу предстоящего бракосочетания. Когда Вирджиния сказала ему об этом, он поцеловал ее, пожелал большого счастья, заявил, что Александру очень повезло, и больше ни разу ни единым словом не коснулся этой темы, если не считать обсуждения предстоявшей ему роли шафера (просьбу об этом высказал сам Александр, что всем показалось крайне странным, потому что у него наверняка должен был быть какой-то свой близкий друг; но Бетси решила, что это проявление чисто английских благородства и внимания по отношению к его новой семье); Малыш же познакомил Александра и с такими ритуалами американской свадьбы, как «обед у невесты» — его устроили в Рэкет-клубе,[10] — где присутствуют невеста, жених, шаферы и свадебная свита и во время которого происходит обмен щедрыми подарками (Вирджиния преподнесла своему жениху золотые часы на платиновой цепочке от Картье; двенадцать маленьких девочек, которым во время свадебной церемонии предстояло изображать цветочные клумбы, получили каждая по золотому браслету-цепочке; двенадцать шаферов — ремни от Гуччи; Александр подарил Вирджинии маленький викторианский медальон, который, как он сказал, принадлежал раньше его матери. Бетси была несколько шокирована тем, что подарок оказался столь скромным, и не раз потом повторяла Фреду, что все-таки англичане сильно отличаются от американцев). Холостяцкий ужин на двадцать четыре персоны тоже закатили в Рэкет-клубе, но прошел он скучно и тоскливо; хоть Александр и пытался сделать все, чтобы соответствовать настрою, который должен царить на такой пирушке, рассказывал он потом Вирджинии, однако уже к полуночи выдохся окончательно. «У парня яйца как будто вареные», — сообщил на следующее утро Малыш Мэри Роуз, на что та посоветовала ему не говорить пошлостей.

Месяц проходил за месяцем, и Вирджиния чувствовала, как она все глубже погружается в какое-то призрачное состояние. Она попробовала было продолжать работу, но это оказалось трудно, да и в любом случае ей предстояло постепенно сворачивать дела своей фирмы. Та сильная и романтическая страсть, которую она с самого начала испытывала к Александру, нисколько не ослабела: Вирджиния по-прежнему была им одержима. Но где-то в глубине ее сознания, за этой страстью, этой влюбленностью стали временами появляться какое-то странное беспокойство, необъяснимая тревога, для которых, как она ни старалась, не могла отыскать никаких причин и самую суть и смысл которых тоже не могла ни определить, ни ясно сформулировать. Такими причинами совершенно точно не были ни какая-либо вина Александра, ни недостаточные любовь или нежность с его стороны. Как раз наоборот: он любил ее, даже был от нее без ума, восхищался ею и обожал ее и говорил ей об этом ежедневно, иногда по нескольку раз в день; его влюбленность доходила почти до абсурда, и он писал ей длинные письма независимо от того, находился ли в тот момент в Англии или же в Нью-Йорке; он посылал ей цветы по всякому случаю, в котором можно было усмотреть хоть какие-то признаки юбилея (сегодня ровно месяц с тех пор, как мы с тобой познакомились; неделя со дня нашей помолвки; шесть недель с того дня, когда мы купили обручальные кольца; два месяца со дня, когда ты в самый первый раз сказала, что любишь меня). Он страстно увлекался чтением и любил читать ей вслух, особенно стихи; больше всего ему по сердцу и ближе всего к его собственным чувствам, говорил он Вирджинии, была поэзия Донна.[11] Прекрасную элегию этого поэта «О человеке, собирающемся отправляться в постель» (ту самую, в которой есть слова: «О ты, Америка моя! Земля, вновь обретенная!»), переписанную по его заказу от руки великолепным каллиграфом и вставленную в рамку, Александр преподнес невесте; он заказал художнику и ее портрет, на котором Вирджиния была изображена в том самом платье, что было на ней в день их знакомства; еще он заказал портрет-миниатюру, который потом всегда и всюду носил с собой «в нагрудном кармане, прямо рядом с сердцем». И тем не менее, несмотря на то что и он, несомненно, любил ее очень сильно, и сама она испытывала к нему такие же чувства, где-то в глубине ее сознания поселилось ощущение легкого беспокойства. Как-то вечером, когда они распрощались и Александр отправился к себе в гостиницу, Вирджиния попыталась проанализировать это ощущение и пришла к заключению, что оно — своеобразное проявление ее собственной фантазии, порожденное тем, что в их взаимоотношениях недоставало практической стороны. Она подавила тогда в себе эти мысли, приказала себе не бросаться в крайности, убедила себя в том, что впереди ее ждет прекрасная, почти идеальная жизнь, что жизнь более идеальную и представить себе невозможно и она просто ненормальная, если уже пытается выискивать в этой жизни какие-то изъяны.

Другим, что тоже ее несколько тревожило, была необычайно страстная привязанность Александра к Хартесту. Он говорил о доме и имении так, словно это был живой человек, женщина или, скорее, обожаемый ребенок. У него даже голос менялся, когда он заговаривал на эту тему, — становился более низким и звучным; а однажды, когда она осмелилась высказать что-то по поводу этого его отношения и немного поддразнить его, он разозлился и сразу же стал холоден.

— Хартест для меня — это все, — заявил он. — Я даже выразить не могу, насколько я его люблю. Тебе придется понять, что он для меня значит, и примириться с этим.

— Иногда мне кажется, что он для тебя значит больше, чем я, — сказала Вирджиния. — Интересно, что ты будешь делать, если мне это не понравится?

— Честно тебе признаюсь: полагаю, что в таком случае мне было бы очень трудно продолжать любить тебя и дальше, — и Александр улыбнулся ей довольно холодно.

— А если бы тебе пришлось выбирать между мной и Хартестом?

— Боюсь, что такой выбор оказался бы для меня невыносим. Хартест — часть меня самого, часть моего сердца. Если ты выходишь замуж за меня, Вирджиния, то, значит, и за Хартест тоже.

— Значит, ты бы выбрал не меня, а Хартест?

— Какой-то дурацкий разговор, — ответил Александр, и глаза у него вдруг стали очень жесткими. — Абсурдный. Но, — поспешно добавил он, и было заметно, что сделал над собой усилие, чтобы голос его зазвучал веселее и не так серьезно, — этого ведь не может случиться, мне никогда не придется делать такой выбор. Я тебя люблю, и ты станешь жить там, в Хартесте, это будет не только мой дом, но и твой. Ты его тоже полюбишь, Вирджиния, клянусь.

Этот разговор показался ей странным и неприятным, а потом, когда она мысленно возвращалась к нему, даже тревожным; но она вновь подавила в себе эти чувства. Не станет же она отказываться от свадьбы, от замужества, от почти идеального жениха только из-за каких-то туманных и ничтожных сомнений.

Свадебное платье Вирджинии было сшито у Анны Лоуэ — той самой, что делала подвенечное платье и для Джеки Кеннеди; оно казалось восхитительным водопадом белых кружев, а юбка была составлена из бесчисленного множества оборочек, каждая из которых закреплялась маленьким розовым бутоном. Расширяясь книзу, юбка переходила в двенадцатифутовый шлейф, который тянулся за Вирджинией по церковному проходу; лицо Вирджинии, когда она шла по этому проходу в середине собора, закрывала вуаль; голову украшала бриллиантовая тиара, вот уже двести лет принадлежавшая семье Кейтерхэм, с вплетенными в нее живыми бутонами роз; а когда Вирджиния откинула вуаль и повернулась к Александру, на лице ее была написана такая любовь, что почти у всех присутствовавших в церкви женщин, да и у многих мужчин тоже, на глаза навернулись слезы. Даже Фред закашлял и громко высморкался.

Фред произнес на удивление слащавую речь; он рассказал несколько приключившихся с Вирджинией смешных историй, всячески превозносил ее таланты и обаяние, сказал, что для него она всегда останется малышкой и что Нью-Йорк без нее погрустнеет. Потом вдруг резко изменил тональность и предложил Александру поговорить с королевой Елизаветой о выдаче его банку королевского патента, чем вызвал всеобщий смех, а затем заявил, что подумывает о покупке небольшой тиары для Бетси и горностаевой мантии для себя, чтобы было что надеть при случае в будущем. Александр пообещал посодействовать насчет патента, сказал, что выберет тиару сам, «хотя Бетси и без нее выглядит как самая настоящая королева», а потом так трогательно и нежно заговорил о своей любви к Вирджинии и о той колоссальной благодарности, которую он испытывает к Фреду и Бетси, доверившим ему свою дочь, что его слова проняли даже Малыша.

В семь часов все поднялись наверх и переоделись; Вирджиния появилась снова уже в белом костюме от Шанель, в маленькой, без полей и с плоским донышком шляпке — типа тех, что носила Джеки, — удачно открывавшей ее темные волосы; все уселись в «роллс-ройс» Фреда, и машина помчала их в аэропорт Айдлуайлд,[12] откуда Вирджинии и Александру предстоял долгий полет в Лондон и дальше в Венецию.

Вирджиния вступила в брак, будучи все еще девственницей; таково было желание Александра; тело ее требовало и предпочло бы иное, однако сердце ее было тронуто. Она испытывала настоящий голод по сексу (как и облегчение оттого, что у нее наконец-то появилось это чувство), ей не терпелось удовлетворить его, однако она согласилась ждать. Александр после их помолвки стал даже еще более пылок: он страстно, почти отчаянно целовал ее; нежно, едва дотрагиваясь, так что ей было удивительно приятно, ласкал ее тело, гладил груди, ягодицы; постоянно говорил ей о том, как она прекрасна и как он ее хочет; ей нравилось все это, доставляло удовольствие, и она страстно отвечала на его поцелуи, но еще слишком стеснялась, слишком боялась показаться неловкой и даже чем-нибудь задеть его, а потому и не пыталась тоже ласкать его в ответ. Но у нее ни разу не возникло ни малейшего опасения, что он может потерять над собой контроль, утратить то самообладание, которое он сделал нормой и порядком, обязательными для них обоих; совсем наоборот: однажды вечером, когда они уже несколько часов пролежали на кушетке в ее гостиной, в доме на 80-й Восточной, в объятиях друг друга и она ощущала столь стремительно нараставшее и острое желание, что оно становилось просто невыносимым, а взгляд не выражал уже ничего, кроме этого желания, она посмотрела на него потемневшими, широко распахнутыми от страсти глазами и полушутя прокомментировала ситуацию:

— Александр, честное слово, никому не нужны такие мучения!

Он же немного отстранил ее от себя, пристально уставился ей в глаза и проговорил:

— Нужны, Вирджиния. Мне нужны. Я из породы тех, кого здесь, у вас, называют старомодными. Я тебя очень, очень сильно люблю и потому хочу, чтобы в день нашей свадьбы ты была бы совершенно, безупречно чиста. Пожалуйста, постарайся понять.

В Венецию они прилетели вконец измученные. Вирджиния в самолете практически не спала, ей удалось лишь несколько раз урывками вздремнуть; и когда в аэропорту Марко Поло она сходила по трапу самолета, глаза у нее были покрасневшие, спина ныла, а голова раскалывалась от пульсирующей боли. Она чувствовала себя разбитой, была раздражена и злилась на Александра. Всякий раз, когда он дотрагивался до ее руки или пытался поцеловать в щеку, она отстранялась от него; все волшебство и очарование дня свадьбы, вся любовь, которую она испытывала к нему на протяжении последних шести месяцев, все желание, становившееся сильнее и сильнее с тех самых пор, когда она впервые увидела Александра, — все эти чувства разом покинули ее. У нее было такое ощущение, словно от всего этого осталась только пустая, холодная и твердая скорлупа. Словно она сама и была этой скорлупой.

Так и не произнеся ни слова, вся отупевшая от усталости, она дошла до пристани, возле которой стояли, дожидаясь пассажиров, водные такси, — и тут вдруг словно внезапно прозрела, враз увидев и отраженные в воде, как будто натекшие в нее, золотистые краски Венеции, и сам город, очертания которого прорисовывались сквозь легкую дымку, ощутив мягкое, наполняющее все тело тепло итальянского солнца; эти краски и это тепло тронули ее до глубины души; странно, но у нее почему-то возникло даже ощущение, что она наконец-то вернулась домой.

Уже в водном такси, когда они плыли вдоль белых указательных буйков вглубь лагуны, по направлению к городу, и он вырастал перед ними великолепием своих золотистых, белых, терракотовых красок, отражавшихся в голубой воде, в которую смотрелось еще более голубое небо, Вирджиния, охваченная радостным, почти физически ощутимым восхищением, не веря своим глазам и даже страшась этой открывающейся ей красоты, повернулась к Александру и улыбнулась.

— Ты был прав, — сказала она. — Прав, что заставил меня ждать.

Он взял ее за руку и улыбнулся в ответ.

— Все это — еще только начало, — ответил он.

Александр заказал для них люкс в старинной части отеля «Даниэль».

— В этом номере останавливался Шопен, — проговорил он.

Вирджиния, наполовину высунувшись из окна, с восхищением разглядывала лагуну, испытывая приятную слабость и от утомления, и от удовольствия.

— Правильный выбор, — одобрила она.

— Ну, — улыбнулся Александр, — у меня по сравнению с ним есть одно преимущество. У него ведь не было тебя. Ты счастлива?

— Очень!

— Иди сюда. — Он раскрыл объятия, и она упала в них. — Я тебя очень люблю, — проговорил он. — Очень. Попозже посмотрим город. Я хочу показать тебе все: и собор Святого Марка, и мост Вздохов, и Дворец дожей. Все, что здесь обязательно надо увидеть. А сейчас ты, наверное, хочешь отдохнуть?

— Нет, Александр, — ответила она, — нет, совсем не хочу. Вся усталость прошла и, мне кажется, уже никогда больше не вернется.

— Тогда… — он внимательно, испытующе посмотрел на нее, — тогда что бы ты сейчас хотела? — На губах его играла улыбка; он протянул руку и погладил ее по щеке.

— Н-ну… — она вдруг опустила глаза, смутившись и отчего-то занервничав, — ну, я…

— По-моему, ты нервничаешь.

— Честно говоря, Александр, да.

— Дорогая моя, — сказал он, наклоняясь к ней и нежно ее целуя, — бояться совершенно нечего.

— Разумеется. — Она постаралась улыбнуться. — Просто я… Ну, Александр, ты ведь хотел получить девственницу. Теперь она у тебя есть. И по-моему, мы оба немного боимся этого.

— Да, конечно, — согласился он. — Я понимаю. Я и сам тоже немного нервничаю. Может быть, тебе от этого будет легче.

— Чуть-чуть.

В комнате повисла тишина; Вирджиния ждала, что Александр что-то сделает, но он продолжал сидеть на том же месте и только смотрел на нее необычайно нежным взглядом.

Раздался стук в дверь. Официант принес шампанское и огромное блюдо лесной земляники.

— Поставьте вон там, — сказал ему Александр. — Возле кровати.

— Да, синьор.

Официант ушел, неслышно прикрыв за собой дверь. Александр подошел к столику, открыл шампанское, наполнил два бокала, протянул один из них Вирджинии.

— Иди сюда, ложись рядом, — позвал он, — я буду рассказывать тебе, как я тебя люблю.

Она быстро осушила бокал; пожалуй, слишком быстро. У нее слегка кружилась голова, и она испытывала какую-то неуверенность в себе. Она посмотрела на Александра, потом отвернулась, во взгляде ее появилась напряженность. Александр поспешно, очень поспешно поставил на стол свой бокал, это его движение было каким-то странно-решительным; казалось, он вдруг утратил свои прежние терпение и нежность. Он повалил ее на подушки и стал гладить ее волосы и целовать лицо, шею. Потом расстегнул блузку и принялся ласкать ее груди; Вирджиния, вся наполненная сладким и жарким пламенем, лежала, откинув голову назад, руки ее вначале лишь слабо шевелились, а затем страстно обвили его шею. Теперь он касался губами ее сосков, целовал их, лизал; она почувствовала, как возбуждение охватывает все ее тело, медленно опускаясь вниз, ощутила нарастающий жар между бедрами. Она застонала и сильнее прижалась к Александру; он вдруг сел на кровати и замер так, просидев неподвижно довольно долго; потом начал раздевать ее, нежно и осторожно целуя ее постепенно обнажавшееся тело; вот он дошел до ее живота, ласково погладил его, едва касаясь пальцами, и рука его двинулась дальше вниз, к ее бедрам; он снял с нее юбку, чулки, трусики; она ощущала жар и влагу между ног. Теперь она была обнажена, совсем обнажена; ее длинное и тонкое, стройное белое тело казалось вышитым на плотной красной парче, которой была покрыта кровать. Александр внимательно, изучающе оглядел ее, не переставая ласкать и целовать; она снова раскрыла объятия и улыбнулась радостно, уверенно и беззаботно, так, как улыбается только сама любовь.

— Иди ко мне, — сказала она.

Он снова замешкался, всего на мгновение, а затем опять принялся целовать ее, крепче, чем раньше; руки его гладили ее тело, прикасаясь то здесь, то там, изучая ее, вбирая в себя ее тепло, и она была вся в неистовстве, дрожа от любви и желания.

— Я тебя очень люблю, — произнес он, и голос его прозвучал вдруг как-то особенно нежно, почти грустно, — я тебя очень, очень, очень люблю. — Он оторвался от нее и начал медленно, очень медленно стягивать с себя одежду, ни на секунду не отводя взгляда от ее лица; потом встал, подошел к окну и закрыл ставни, так что комната погрузилась в темноту; затем вернулся к огромной постели и заключил Вирджинию в объятия.

Глава 4

Энджи, 1963

Энджи искренне надеялась, что сумеет все-таки удержаться и не наделать в штаны, однако, похоже, дело шло именно к этому.

Она поерзала на стуле, стараясь как-то заглушить неприятные позывы и гадая, сколько еще ей придется здесь дожидаться. О господи, нет больше сил терпеть! Нет, если за доступ к власти и успеху надо расплачиваться подобным образом, значит она все-таки не создана ни для того ни для другого. И чем только эта дура там занимается за закрытой дверью?!

Энджи оглядела крошечную комнатушку, в которой сидела; просто чтобы как-то отвлечься. Наверное, когда-нибудь здесь было нечто вроде комнаты для прислуги; графине Кейтерхэм, несомненно, должно было доставлять удовольствие заставлять посетителей дожидаться именно тут. Помещение вряд ли можно было назвать комнатой, скорее уж это был шкаф, внутри которого стояли лишь стул и маленький низенький столик с двумя аккуратно сложенными на нем стопками журналов: «Вог» в одной и «Дом и сад» в другой. У Энджи возникло желание полистать «Вог», но она понимала, что здесь ей следует проявлять интерес только к «Дому и саду»; попробовала было сосредоточиться на журналах, но испытываемое ею неудобство мешало это сделать. Энджи принялась считать. Когда дошла до пятидесяти пяти, дверь раскрылась, и прямо перед собой она увидела улыбающееся лицо, которое сразу же узнала: она много раз видела его на фотографиях в газетах и журналах, в колонках светских сплетен.

— Мисс Бербэнк! Простите, что заставила вас так долго ждать в этой ужасной конуре. Звонил один из моих клиентов, страшный зануда, вот и пришлось с ним столько времени объясняться. Заходите, пожалуйста!

Голос у говорившей был низкий, слегка хрипловатый, акцент ее оказался мягким и протяжным, вовсе не похожим на тот нью-йоркский диалект, резкий и как будто гундосый, который ожидала услышать Энджи. Она поднялась, с облегчением почувствовав, что мучившие ее позывы вдруг каким-то чудом прекратились сами по себе, и вошла вслед за графиней Кейтерхэм в ее кабинет. С порога Энджи осмотрелась, и ее поразило и приятно удивило то, что открылось ее взору: помещение, в которое она попала, оказалось совсем не похоже ни на что из виденного Энджи прежде; сама она и вообразить бы не смогла ничего подобного. Если представшая ее взгляду комната была примером работы леди Кейтерхэм, то такая работа Энджи определенно нравилась.

Весь подвальный этаж дома Кейтерхэмов на Итон-плейс был превращен в один большой зал; колонны, поддерживавшие потолок, были удачно скрыты за декоративными экранами, выполненными из затемненного густо-синего, с зеленоватым оттенком стекла. Выложенный керамической плиткой пол повторял эти же цвета, но только в очень бледных, холодных, почти ледяных тонах; стены же — там, где их можно было рассмотреть за бесчисленным множеством вставленных в рамки архитектурных схем и планов «под старину» и бесконечными, от пола до потолка, рядами полок, уставленных чем-то напоминающим раскрытые книжки с раскрашенными во все цвета страницами, — стены были абсолютно белыми.

Над двумя столами с крышками из вставленного в хромированные рамы дымчатого стекла низко висели выкрашенные в белый цвет, изумительно выполненные лампы из кованого железа; кресло же позади стола, явно принадлежавшего леди Кейтерхэм, было не из кожи и металла, как можно было бы ожидать, но деревянное: с прямыми, жесткими спинкой и сиденьем и украшенное превосходной резьбой.

Кресло это как бы венчало собой всю комнату; Вирджиния обратила внимание, что Энджи уставилась на него, и улыбнулась:

— Красивое у меня кресло, верно? Это стиль времен Карла Второго.[13]

— Правда? — делано-безразлично переспросила Энджи. Если леди Кейтерхэм попытается сейчас втянуть ее в обсуждение старинной мебели, значит она угодила явно не туда и надо будет немедленно отваливать, чтобы из нее тут не делали дуру.

— Правда. Но мне оно нравится прежде всего тем, что смотрится здесь совершенно неожиданно. Как и лампы. Я чуть было не купила дымчатые лампы у Тиффани, но потом подумала, что в таком интерьере они будут смотреться слишком уж предсказуемо. Такие тут и должны были бы висеть, особенно раз хозяйка здесь — американка. Вот поэтому я и заказала те, что висят сейчас, кузнецу в Хартесте — это там, где мы живем. Он их сделал. Как они вам, нравятся?

— Очень, — осторожно ответила Энджи, подумав, что лампы из дымчатого стекла выглядели бы здесь намного лучше. — А что это за книжки на полках? С разноцветными страницами?

— Это альбомы с образцами тканей, — пояснила Вирджиния. — Их показывают клиентам, чтобы те могли сделать выбор. И они требуют очень уважительного обращения — альбомы, а не клиенты, — потому что стоят огромных денег. И альбомы с образцами обоев тоже.

— Да уж, представляю себе, — проговорила Энджи, стараясь произвести впечатление знающей и понимающей, но при этом удивляясь, что такой заведомо очень богатый человек, как графиня, может задумываться о цене. — А это Хартест-хаус, да? Там, у вас за спиной?

Энджи тщательнейшим образом подготовилась к этой беседе. Сьюзи растолковала ей, насколько важна такая подготовка. Энджи сходила в расположенную в Вестминстере большую публичную библиотеку и посмотрела статью о Кейтерхэмах в справочнике «Кто есть кто»; оттуда она узнала, что Александр Кейтерхэм — девятый граф в своем роду и что свой титул и имение — Хартест-хаус в Уилтшире — он унаследовал, когда ему было девятнадцать лет. В апреле 1960 года он женился на Вирджинии Прэгер («единственной дочери Фредерика и Элизабет Прэгеров, проживающих на 80-й Восточной улице в Нью-Йорке и в имении Бичез в Ист-Хамптоне, Лонг-Айленд», говорилось в справочнике). У них была дочь, леди Шарлотта Уэллес, родившаяся в январе 1962 года.

— Да, это Хартест, — ответила Вирджиния, слегка удивленно посмотрев на девушку, а потом поворачиваясь к висевшему на стене позади ее стола чертежу, выполненному в свое время самим архитектором; на нем были рисунок и общий план дома. — Вы молодец, что сразу узнали его.

— Я же готовилась, — сказала Энджи, взглянув на хозяйку с быстрой, почти заговорщицкой улыбкой.

— Что значит «готовились»? — спросила заинтригованная Вирджиния.

— Ну, я понимала, что мне предстоит эта беседа с вами, и потому решила что-нибудь предварительно о вас узнать.

— По-моему, это весьма предусмотрительно. — Вирджиния улыбнулась ей.

«Какая у нее мягкая и теплая улыбка, — подумала Энджи, — словно лицо вдруг начинает светиться изнутри; а когда она не улыбается, лицо ее кажется очень грустным». Эту грусть Энджи замечала и раньше, на некоторых фотографиях. Она отметила про себя и то, что графиня оказалась чрезвычайно красивой. Намного красивее, чем она себе представляла раньше. Фотографии, даже если на них хорошо прорисовывались правильный, похожий на сердечко овал лица графини, ее до невозможности безупречно прямой нос и изящно изогнутые линии крупного рта, все же и отдаленно не могли передать все своеобразие ее темных, с медным отливом волос, очень бледной кожи слегка кремового оттенка и поразительного цвета ее золотисто-коричневых глаз. А еще Энджи понравилось, как была одета леди Кейтерхэм: если именно так одеваются люди со вкусом и средствами, то Энджи самой не терпелось как можно быстрее попасть в этот круг. На Вирджинии был бледно-розовый костюм из слегка жеваного твида, по кромкам воротника, рукавов и карманов отделанный темно-синим, с большими золотыми пуговицами. К жакету была приколота не брошь, а белый цветок; туалет завершали золотые сережки с жемчугом и двуцветные, темно-синие с белым, туфли с ремешком вокруг ноги. Энджи еще не понимала этого, но перед ней был ансамбль от Шанель, классический для этой фирмы по стилю и изготовленный на заказ.

— Ну что ж, — проговорила Вирджиния, — присаживайтесь, мисс Бербэнк. Хотите кофе?

— С удовольствием, — кивнула Энджи, которая терпеть не могла кофе и все бы отдала сейчас за чашку крепкого сладкого чая. — Спасибо. Без молока и сахара, пожалуйста, — добавила она, пока Вирджиния наливала и передавала ей чашку. «О господи, кажется, начало хуже некуда».

— Так вот, — продолжала Вирджиния, — давайте я вам расскажу, кто мне нужен. Наверное, это должна быть секретарша, потому что придется кое-что печатать и заниматься перепиской; но на самом-то деле мне нужна больше чем секретарша — или, скорее, меньше; мне нужен кто-то, кто мог бы быть моим помощником, но выполнять при этом самые заурядные обязанности: отвезти-привезти, доставить образцы клиентам, забрать из мастерской готовые занавески и тому подобное. Вы бы взялись за такую работу, мисс Бербэнк?

— Разумеется. — Энджи постаралась придать своему голосу такую интонацию, чтобы не показать, что она считает подобный вопрос идиотским.

— Знаете, многие от такой работы сразу отказываются. Считают, что их учили быть секретаршами, а не посыльными. А вы… водите машину?

— Не совсем, — осторожно ответила Энджи. — Я еще не сдала на права. — Трудно сдать на права, если для их получения тебе не хватает возраста.

— Очень жаль. Тогда, наверное, придется вам пользоваться такси. Какое-то время.

— Возможно, так будет даже лучше, — сказала Энджи. — Да у меня и машины-то нет.

— Ну, это не проблема, — с ноткой нетерпения в голосе проговорила Вирджиния. — Вы могли бы пользоваться моей. Это же ясно.

— Да. Конечно. — «Господи, похоже, с каждой минутой становится все жарче и жарче».

— Ну что ж. Насколько я понимаю, печатаете и стенографируете вы очень хорошо. Агентство дало о вас отличный отзыв.

— Спасибо. — Верная подружка Сьюзи; она действительно выложилась до отказа; Энджи надеялась, что сумеет не подвести ее.

— Э-э… а сколько вам лет, мисс Бербэнк? Действительно двадцать? На вид вам столько не дашь.

Золотисто-коричневые глаза с доброжелательным интересом внимательно смотрели на Энджи, и та вдруг почувствовала себя легко и улыбнулась в ответ:

— Нет. Конечно нет. Мне восемнадцать. На самом деле только восемнадцать. Но когда называешь свой возраст, все считают тебя такой молодой… Наверное, вы бы даже не стали со мной разговаривать.

— Ну почему же нет. Честно говоря, я так и подумала, что вам восемнадцать. Но, в общем-то, это несущественно.

— Спасибо. — Энджи снова улыбнулась. «Вот глупая корова. Небось, сочла бы существенным, если бы узнала, что на самом-то деле мне еще не исполнилось и шестнадцати».

— Расскажите мне о себе. Чем вы занимались до сих пор?

«Да ничем особенным, — подумала про себя Энджи, — во всяком случае, ничем таким, о чем я могла бы тебе рассказать».

— Так, главным образом пробовала то одно, то другое, — ответила она.

— Вот как? Наверное, это очень интересно, — сказала Вирджиния. — Каждую неделю новая работа. — В голосе ее был легкий оттенок тоски и сожаления.

— Не очень, — пожала плечами Энджи. — Только разберешься в делопроизводстве и запомнишь, кто какой кофе любит, как уже приходится уходить.

— И верно. А машинописи и стенографии вы учились в школе?

— Нет, на вечерних курсах, — осторожно проговорила Энджи.

Ей очень не хотелось, чтобы ее стали выспрашивать или попросили бы показать документ об образовании. Да и в самом деле, те ускоренные курсы, которые преподала ей Сьюзи, и бесконечные, до одури, упражнения, которые она проделывала сама, сделали из нее куда лучшую секретаршу, чем все эти финтифлюшки вроде Марси, с ее последнего места работы — она окончила школу Питмана, но терпеть не могла прикасаться к клавишам пишущей машинки, потому что от этого могли пострадать ее длинные красные ногти. Сьюзи и научила Энджи, и убедила в том, что она все умеет не хуже других; и действительно, это подтвердила самая первая временная работа, которую Энджи удалось получить; человек, у которого она тогда работала, сказал ей, что она превосходна и что лучшей у него не было за все лето. Конечно, отчасти такая оценка была связана с тем, что она не психовала, когда он щипал ее за задницу в укромных углах, и что всякий раз, когда она не поспевала за его диктовкой, перед тем, как попросить его диктовать помедленнее, она забрасывала ногу на ногу так, чтобы бедро ее было видно как можно выше; но фактом было и то, что она умела работать быстро, аккуратно и усердно и что на рабочем столе у нее никогда не скапливались бумаги. Она не могла понять других секретарш, работавших с ней вместе: те вечно дожидались, пока бумаги не начнут валиться со стола, и в результате сами создавали себе массу лишней работы; а кроме того, нужная бумага постоянно оказывалась где-то посреди этой груды и ее всегда приходилось искать.

— Расскажите мне о себе, — улыбнулась ей Вирджиния. — Вы живете с родителями?

— Н-не совсем… С братом.

— А где ваши родители?

— Мама умерла в прошлом году.

— Извините меня. Это всегда горе, а особенно когда теряешь маму в таком молодом возрасте, как вы. Вам должно ее очень недоставать.

— Да, очень, — серьезно и искренне ответила Энджи и вдруг с необычайной яркостью вспомнила, как стояла у могилы матери, смотрела на опускаемый туда гроб и не испытывала при этом совершенно ничего, хотя, казалось бы, должна была переживать горе.

— А отец?

— Он ушел от нас. Уже очень давно. Мы с Джонни живем сейчас с бабушкой и дедушкой.

— Хорошо, что у вас хоть брат остался. А чем он занимается? — Вирджиния явно была в некотором замешательстве от этой грустной истории; впрочем, так и должно было случиться.

— Да, это хорошо. Мы с ним довольно близки. Джонни работает в магазине. — «По крайней мере работал. Иногда».

— А почему вы хотите получить именно это место? — внезапно спросила Вирджиния. Столь резкая смена темы и настроения немного выбила Энджи из колеи.

— Н-ну… я бы предпочла работать у женщины.

Это должно ее растрогать. Так утверждала Сьюзи.

А кроме того, это было правдой.

— И потом, мне нравятся дома. Я, конечно, никогда еще не жила в красивом доме — по-настоящему красивом. Но мне нравится читать о них. И я люблю вызнавать все о том, как и почему дома такими становятся. Красивыми. Понимаете? И еще я очень люблю переставлять все в своей комнате, украшать ее как-то по-новому, ну и так далее.

— Здесь вам придется не просто обсуждать цветовые сочетания, — проговорила Вирджиния. — Это-то как раз самое легкое. Здесь вам придется иметь дело с очень специфическими и весьма капризными людьми.

Энджи молча и вежливо смотрела на нее. Она не совсем поняла, что означает слово «капризный».

— Они способны потратить целую прорву времени — дорогого времени — только на то, чтобы постоянно менять свою точку зрения. Они сами не знают, чего хотят, или не очень уверены в этом. Однако им доставляет удовольствие думать, будто они это знают. Или же они действительно знают, чего хотят, но это… ну, что-то такое, что не будет хорошо смотреться, а значит, их надо от этого отговорить. Вот почему наша работа во многом состоит из дипломатии. Понимаете? Из того, чтобы льстить таким людям, говорить им что-то приятное, производить на них хорошее впечатление и при этом стараться понять, что же им на самом деле надо.

— Например?

В Энджи внезапно пробудилась искренняя заинтересованность. Такого рода работа была ей по душе, с ней-то она справится.

— Ну, например, клиентка говорит вам, что хочет украсить свою комнату, или квартиру, или что там у нее есть, как-нибудь очень просто. Совсем невычурно. А вы смотрите на то, как она одета — в пышную блузку с глубоким вырезом, и прическа у нее какая-нибудь броская, аляповатая, и масса всяких колец и побрякушек, — и понимаете, что на самом-то деле она имеет в виду какое-нибудь простое сочетание цветов, но чтобы при этом в квартире была масса занятных безделушек, мелочей и тому подобного. Или, наоборот, какую-то очень сложную цветовую гамму, кричащие шелковые обои на стенах, занавески из двух контрастирующих друг с другом тканей, но при этом обивку на мебели и покрывала из какой-нибудь очень простой ткани и какие-то сверхсовременные на вид вазы и безделушки. Вот и надо с ней разговаривать. Надо, чтобы она посмотрела образцы…

— А что такое образцы?

— Куски тканей, обоев. Как в тех альбомах. И если вам повезет, то на чем-то она скажет: «Да, это именно то, что мне хочется», — и едва вы вздохнете с облегчением, как она добавит: «Только нельзя ли сделать все это в голубых тонах?» Так что это действительно трудная работа, и надо запастись огромным терпением. А иногда клиенты попадаются к тому же еще и очень грубые, а вам нельзя отвечать им тем же, вы должны держать себя исключительно доброжелательно. Справитесь?

— Думаю, да, — проговорила Энджи, вспоминая те бессчетные случаи, когда Джонни за что-то выговаривал ей, ругал ее последними словами, а она стояла молча, не возражая и не отвечая, чтобы он не начал к тому же и бить ее.

— Да, и вот еще что, — продолжала Вирджиния. — Совсем забыла. Мне нужен кто-то, кто смог бы вести бухгалтерию. Сама я так плохо разбираюсь в числах, что даже время не могу назвать правильно. Я для них просто не создана. Вы сумеете вести самый простой учет? Выписывать счета, рассчитывать время, которое мы затрачиваем на каждый заказ, и тому подобное?

— Да, конечно, — с деланой уверенностью в голосе ответила Энджи. — На курсах меня и бухгалтерскому делу тоже учили.

— Хорошо. Ну что же, мне нужно будет побеседовать еще с несколькими кандидатками, и к тому же вы немного моложе, чем… чем я думала. Но мне кажется, что мы бы смогли работать вместе. В любом случае спасибо за то, что обратились ко мне. Завтра или послезавтра я позвоню в агентство и дам ответ. Вас это устроит?

— Да, конечно. — Энджи старалась не показать своего разочарования. Она шла сюда, надеясь получить окончательный ответ прямо на месте, хотя Сьюзи и предупреждала ее, что это в высшей степени маловероятно. — Спасибо за то, что вы меня приняли, — вежливо добавила она, протягивая руку для прощания. Интересно: рукопожатие у графини оказалось твердым и энергичным; Энджи ожидала, что рука ее будет вялой и холодной.

Свое раннее детство Энджи провела в небольшом домике с террасой в Бермондси, на той же улице, что и Каледониан-маркет, только чуть подальше; она жила там вместе с матерью, которую звали Стеллой, с дедом и бабкой и с братом Джонни. Отца своего Энджи не знала, да и Стелла тоже туманно представляла себе, кто мог бы быть отцом ее дочери.

Когда Энджи было пять лет, Стелла вышла замуж за Эрика Добсона, владельца большого магазина тканей. По понятиям Стеллы, он был очень богатым человеком. Все трое — мать, Энджи и Джонни — переехали в его дом в Ромфорде. Брак лопнул, когда однажды ночью Энджи проснулась с громким криком оттого, что Эрик сидел на ее кровати и пижамные брюки у него были спущены; Джонни рассказывал потом, что с ним проделывались куда более серьезные вещи. Они вернулись в Бермондси, где Джонни начал потихоньку делать себе карьеру: он воровал разные мелочи в магазине «Вулворт», а потом перепродавал их на рынке. Иногда он позволял Энджи помогать ему красть; каждое такое соизволение она воспринимала как большую честь для себя.

Когда Энджи исполнилось семь лет, Стелла где-то увидела объявление, что фирме требуются дети-модели. Она одела Энджи в праздничное платье, аккуратно уложила колечками ее непокорные золотистые кудряшки и отвела дочь в агентство «Очаровательные малышки». Энджи приняли, и она провела целых три счастливейших года, позируя перед объективами в разнообразнейших пышных джемперах, с бесчисленными котятами на руках и демонстрируя детскую одежду на показах мод. Ее прозвали Ангелочком. Но когда приблизилось ее одиннадцатилетие, работе в агентстве пришел конец: такие большие дети там не требовались. Ей перевалило за одиннадцать, но семье было не по средствам купить нужную школьную форму, и потому ей пришлось пойти в обычную школу. И школа, и необходимость ходить в нее Энджи очень не понравились.

Когда Энджи исполнилось четырнадцать, у нее появился первый мальчик. Ему было двадцать пять лет, звали его Ги, он был владельцем стриптиз-клуба, и он показал Энджи, что такое секс. Секс ей понравился. Даже очень.

По предложению Ги она бросила школу и снова стала фотомоделью. Она была еще слишком юна, чтобы работать на обычных показах мод, и потому начала специализироваться на демонстрации нижнего белья. Разумеется, это нравилось Энджи гораздо меньше, чем работа Ангелочком, но платили ей хорошо. А если клиентам разрешалось заходить в примерочную и наблюдать за подгонкой бюстгальтера и резинок на поясе и на трусиках, то она получала еще и чаевые. Ее ангельское личико и локоны до плеч а-ля Брижит Бардо постоянно мелькали на бесчисленных рекламах и открытках. Примерно в ту пору она и сменила свою фамилию — Викс — на Бербэнк. Последнее попалось ей на глаза в каком-то из тех журналов, что писали о кино: так называлась одна из студий в Голливуде, и это имя сразу же понравилось Энджи. Она всегда терпеть не могла собственную фамилию, эту «Викс».

В пятнадцать лет она забеременела. Ги дал ей несколько десятифунтовых бумажек и отправил в сопровождении одной из своих танцовщиц, как он выразился, привести себя в порядок. Дело в конце концов завершилось тем, что она угодила в больницу и чуть не умерла. Врач сказал Энджи, что, если у нее когда-нибудь снова будет ребенок, она может считать, что ей здорово повезло. Потрясенная тем, что с ней случилось, и ослабевшая от потери крови, она не усмотрела тогда во всем этом особой проблемы.

Вскоре после того, как Энджи вышла из больницы, туда попала Стелла. Она много курила и постоянно кашляла; все считали это обычным кашлем курильщика; но оказалось, что у нее рак легких; шесть недель спустя она умерла.

А потом Энджи познакомилась со Сьюзи. У Сьюзи была квартирка в Кеннингтоне, в том же самом доме, где жил Джонни со своей подружкой Ди. Отец Ди был богат; сам он жил за границей, в основном в Испании, но платил за эту квартиру. Джонни говорил, что он находится в бегах и не может возвратиться в Англию. Энджи часто оставалась у Джонни и Ди, особенно по субботам, когда работала в их киоске. Со Сьюзи она познакомилась на лестнице, как-то в воскресенье после обеда, в сырой дождливый день; они вместе отправились в кино; и это стало для Энджи самым важным событием той недели, а потом превратилось у них в правило. Сьюзи казалась Энджи олицетворением и воплощением жизненного опыта, мудрости и знаний. Она работала в агентстве, предоставляющем секретарш на временную работу и по вызовам; у нее были меховая шубка и отличное, очень чистое произношение. Сьюзи много рассказывала о том, что такое жизнь секретарши, и о том, что личные секретарши зарабатывают много денег, а их работа считается весьма престижной. Для Энджи, которой уже порядком опротивело быть манекенщицей резинок для трусиков и подрабатывать перепродажей краденого, все это звучало как чудесная сказка; так она и сказала.

— Ну так что же, — предложила Сьюзи, — почему бы тебе, Энджи, не попробовать самой? Я могла бы научить тебя стенографии и машинописи. Мозги у тебя хорошие, так что должно получиться.

— Ты шутишь, — не поверила Энджи.

Сьюзи сказала, что нет, она вовсе не шутит. Спустя восемь месяцев после «боевого крещения» в фирме, торговавшей коврами, где в перерывах между ответами на телефонные звонки, печатанием и приставаниями владельца приходилось становиться иногда еще и моделью, Сьюзи заявила Энджи, что та вполне подготовлена для настоящей работы, и отправила ее на встречу с графиней Кейтерхэм.

— Места ты, скорее всего, не получишь, — предупредила она, — но попрактиковаться в том, как вести такие беседы, тебе будет полезно.

Когда леди Кейтерхэм позвонила в агентство Сьюзи, она начала с того, что, как ей кажется, Энджи еще слишком молода и неопытна для такой работы, какая от нее потребуется; Сьюзи вся погрузилась в размышления о том, каким образом преподнести эту новость Энджи, чтобы та не решила, что для нее все в жизни кончено; но тут вдруг леди Кейтерхэм нарушила течение этих мыслей и, слегка повысив голос, с удовольствием заявила, что, даже несмотря на эти недостатки, она не сомневается, что с Энджи ей будет приятно и интересно работать; а то, что Энджи перед своим приходом постаралась разузнать что-то о ней самой и о Хартесте, произвело на нее такое впечатление, что она решила рискнуть и взять ее к себе.

Новая работа Энджи никого в ее семье особенно не обрадовала; брат заявил, что на конторской работе много не заработаешь — как, интересно, она собирается платить за квартиру из тех восьми фунтов в неделю, которые положила ей графиня? Это же просто подлость, возмущался он: ведь графиня богата, как Крез. Миссис Викс, бабушка, качала головой: в общем-то, это неплохо, но аристократы — странная публика, и не лучше ли было бы устроиться куда-нибудь в большую контору? И только старый мистер Викс, с трудом выговаривая слова между приступами кашля, сказал Энджи, что она умница и что он гордится ею. Энджи купила ему пачку лучшего «Старого Холборна» и преподнесла с просьбой, чтобы всякий раз, когда будет сворачивать себе цигарку, он думал о ней. Вся семья была единодушна в том, что теперь уже незачем прислушиваться к советам доктора, требовавшего, чтобы дед бросил курить.

Энджи отправилась в «Уоллис» и купила себе то, что там называли «костюм в стиле Шанель»: из розового твида, такой, который, как она считала, должен был понравиться графине; потом пошла в «Либерти» и купила два очень простых прямых шерстяных платья, темно-синее и бежевое, на ярлыках которых стояло «Джейн и Джейн». Продавщица в «Либерти», исключительно милая и любезная, сказала ей, что она сделала очень правильный выбор и что создатель этого фасона, Джейн Мюир, со временем станет одним из величайших имен в истории английской моды. Продавщица же и предложила, чтобы к этим платьям Энджи купила идеально подходящие туфли — лодочки на низком каблуке, от Рассела и Бромли. «Сейчас конец сезона, они у нас в распродаже, так что вы купите их почти что задаром».

Энджи удивилась тому, что туфли должны быть на низких каблуках; ей всегда казалось, что признаком изысканности являются высокие, и чем выше и неустойчивее, тем элегантнее. Но она видела: продавщица понимает, что именно ей нужно, понимает даже лучше, чем Сьюзи, которая до сих пор была для Энджи законодательницей в вопросах стиля и вкуса; и потому она поблагодарила продавщицу, сказала, что если той когда-нибудь понадобится задешево отделать квартиру, то пусть обращается прямо к ней, к Энджи; и послушно отправилась на Бонд-стрит, где приобрела две пары лодочек на низком каблуке, черные и темно-синие, по десять фунтов стерлингов за пару; когда пойдем на воскресные танцы со Сьюзи, подумала она, я всегда смогу надеть те новенькие, белые, на высоких каблуках и с невероятно острым мыском; и уже на обратном пути, проходя по Бонд-стрит мимо магазина «Фенвик», она увидела в витрине прямое темно-синее пальто классического фасона и решила потратить на него последние двадцать фунтов, которые у нее были. Не то чтобы все эти вещи ей особенно нравились; но Энджи понимала, что они идеально соответствуют той новой жизни, которую она начинает. В конце концов, во всем этом было что-то от театральной комедии, какие-то притворство и поза; вот она и приобрела необходимые костюмы.

Примерно три недели спустя у нее исчезло ощущение, будто она участвует в какой-то комедии, и новая работа захватила ее целиком и полностью. Училась она быстро; уже к концу первого своего рабочего дня разобралась в той очень сложной — вынужденно сложной — системе образцов тканей и обоев, по которой Вирджиния расставляла свои альбомы; в том, сколько стоили эти альбомы и как рассчитывать стоимость комплекта занавесей для гостиной в зависимости от того, делаются ли эти занавеси на ширину всей стены или же только на ширину окна. К исходу четвертого дня она уже научилась отличать пустые телефонные звонки от тех, за которыми скрывался настоящий интерес и на которые стоило тратить время и усилия, делать предварительные расчеты и прикидки стоимости. По большей части она оставалась в приемной одна, потому что Вирджиния ездила на встречи с заказчиками; теоретически Энджи должна была в это время заниматься бумагами и печатать, практически же все это время ей приходилось разговаривать, говорить безостановочно, вежливо и терпеливо, отвечая клиентам, что да, леди Кейтерхэм работает над цветовой гаммой их заказа, или над его общим эскизом, или над планом оформления комнат, что они уже почти готовы и что леди Кейтерхэм позвонит им через день или два, потому что она дожидается поступления одного нового образца тканей, который хочет непременно показать им, прежде чем вынесет свои предложения на их суд, или же что ее задерживает архитектор, который доделывает кое-какие мелочи.

Энджи быстро убедилась в том, что, как и говорила ей леди Кейтерхэм во время их самой первой встречи, правильно подобрать нужную ткань для обивки дивана или что-либо иное было лишь малой, очень малой частью их работы.

— Ваша задача — разобраться в том, чего они действительно хотят. Масса людей приходит к специалистам по интерьеру потому, что они просто не в состоянии представить себе то, что им нужно. Им чего-то хочется, но они сами не знают, чего именно. Они очень не уверены в себе. И мы тоже не знаем, что им нужно. Вот почему я всегда говорю: «Давайте-ка прикинем, как будет выглядеть комната, если мы сделаем вот это и вот это? Или, может быть, ограничимся только занавесками? Если вот так вам нравится, можем двигаться дальше; если нет, можем попробовать другой вариант». Мы должны заручиться их доверием, должны добиться того, чтобы им с нами было легко. Очень часто они потом говорят: «Я и не думала, что это будет так выглядеть!» Им может нравиться что-то, может не нравиться, но их ни в коем случае нельзя пугать. Как только клиенты почувствуют, что вы ведете их в правильном направлении, они будут счастливы согласиться с вами во всем.

— А что делать, если им непременно хочется чего-то такого, что будет смотреться ужасно, и вы это понимаете? — спросила Энджи.

— Ну, — ответила, смеясь, Вирджиния, — в таком случае говоришь что-нибудь вроде: «Неплохая идея». А на следующий день звонишь и говоришь: «Я поразмышляла над вашим предложением. А вам не кажется, что будет еще лучше, если мы сделаем так-то и так-то?» Клиенты почти всегда соглашаются. Наша работа — это по крайней мере на пятьдесят процентов чистая психология. Некоторые идут к декоратору, когда им лучше бы обратиться к психиатру. И такое впечатление, что чем они труднее, тем больше их тянет ко мне. Может быть, потому, что я женщина, может быть, потому, что я американка, не знаю. Так или иначе, но подобных случаев немало, и по большей части я с ними вроде бы справляюсь.

Энджи относилась к Вирджинии со все возраставшим уважением; до этого ей никогда еще не приходилось сталкиваться с таким сочетанием творческой жилки, практицизма и глубокого знания психологии в одном человеке.

Вирджиния вела свое дело в Лондоне чуть больше года, но у нее было уже много клиентов, и все их имена были внесены во вращающуюся картотеку, стоявшую на ее письменном столе.

— Никогда не оставляй картотеку на столе, — поучала она Энджи. — Если днем куда-нибудь отлучаешься и здесь никого не остается, обязательно убирай ее в сейф. Она дороже всего остального, что тут есть, вместе взятого.

Иногда она говорила Энджи, что сама не понимает, почему ей удалось так быстро добиться здесь успеха.

— Здесь все по-другому. В Нью-Йорке принято хвастаться своим дизайнером, там специалисты по интерьерам — популярные личности, звезды, а тут они что-то вроде торговцев или ремесленников. Некоторые люди, особенно из провинции, умрут, но не признаются, что они не сами обставляли и украшали свой дом. Конечно, я не хочу набирать себе подобных клиентов. И потом, здесь не любят ничего менять. Я помогла как-то одной милой пожилой женщине, сделала ей гостиную: так она тридцать пять лет состояла в браке и только раз за все это время сменила в своей гостиной одну подушку. Но вообще-то, в Лондоне все с самого начала пошло так хорошо!

— Возможно, — осторожно заговорила Энджи, — это как-то связано с тем, кто вы такая. Я хочу сказать, я не думаю, что какая-нибудь Вирджиния Блоггс сумела бы добиться такого успеха. Даже если бы она была такой же талантливой, как вы, — поспешно добавила Энджи.

— Н-ну что ж… возможно, ты и права, — немного неохотно согласилась Вирджиния. — А теперь, Энджи, я должна уехать и сегодня уже не вернусь. Майк Джонс обещал сегодня привезти предварительные расчеты для той гостиницы. Если он до четырех не позвонит, разыщи его, ладно? К завтрашнему дню мы должны представить прикидку стоимости, иначе потеряем этот заказ. А когда он привезет, отпечатай его прикидку как наше предложение и обязательно отправь сегодня же по почте. Это очень важно.

— А может быть, лучше мне самой отвезти? — спросила Энджи.

— Нет, не лучше, потому что тогда здесь никого не будет. Отправь по почте. Дойдет. И до завтра. Всего хорошего, Энджи. Спасибо тебе. Ты прекрасно работаешь.

Как ни странно, но в тот день после обеда в конторе царило удивительное затишье; был уже конец ноября, и все действительно состоятельные женщины Лондона сидели по домам, психуя по поводу того, что вот, еще одно Рождество придется встречать в доме, обновить который за уходящий год так и не удалось. Заказы шли в основном мелкие: в одном месте — занавеси, в другом — новые покрывала и драпировки. Энджи привела в порядок бумаги, отпечатала несколько писем и счетов («Неплательщики — это худший кошмар в нашем деле, — сказала ей Вирджиния в самый первый ее рабочий день. — Счета надо отправлять как можно быстрее»), переговорила с несколькими раздраженными клиентами. В четыре часа она позвонила Майку Джонсу, строителю, с которым Вирджиния часто сотрудничала и который сейчас должен был сделать предварительную прикидку стоимости работ для небольшого, но в высшей степени роскошного отеля в Найтсбридже. Новый владелец гостиницы, американец, некий мистер М. Визерли Стерн, хотел, как он выражался, «переделать полностью в новом стиле» свое приобретение, и Вирджиния представила ему свои предварительные наброски, которые она назвала «Английский загородный дом» («Разумеется, никакой уважающий себя загородный дом никогда в жизни не захотел бы даже отдаленно напоминать что-то подобное», — заметила она Энджи): место, где должен был размещаться администратор гостиницы, и бар при вестибюле были забиты полками наподобие библиотечных, небольшими низкими столиками, на которых должны быть набросаны журналы, низкими кожаными диванами, мраморными каминами и нишами. Майку предстояло сооружать полки и ниши, бар, а также стойку администратора, которая должна была напоминать большой библиотечный стол. Мистер Стерн хотел, чтобы гостиница открылась к началу весны, и потому вел себя все более нетерпеливо. «Он забавный человечек, — рассказывала Вирджиния Энджи, — довольно приятный, явно жутко богатый, очень вежливый, но немного сальный. Мне бы не хотелось его сердить». Предложение от Майка опаздывало; дело шло к тому, что мистер Стерн должен был рассердиться.

Секретарша мистера Джонса ответила, что хозяина нет и после обеда он уже не вернется. А она не отправляла предварительные расчеты для леди Кейтерхэм? Голос Энджи был подчеркнуто многозначительно терпелив.

— Кому-кому? — Энджи прямо увидела, как секретарша отставила в сторону пузырек с лаком для ногтей и страдальчески закатила глаза.

— Вирджинии Кейтерхэм, — повторила Энджи с ледяным терпением в голосе.

— Это что, деловое предложение?

— Совершенно верно, — сказала Энджи, — и леди Кейтерхэм ждет его уже целых три дня.

— Ну, мистер Джонс — человек очень занятой. — Секретарша перешла к обороне.

— Он может оказаться намного менее занятым, если мы не получим этого предложения.

— Мне не нравится ваш тон, — заявила секретарша.

— Мне ваш тоже не доставляет удовольствия, — ответила Энджи, — но у меня к вам дело, и я обещала леди Кейтерхэм и нашему клиенту отправить эти предложения сегодня же. Так вот, не могли бы вы пошевелить задом и посмотреть у себя в бумагах или позвонить мистеру Джонсу? Если вас не затруднит, конечно. Или мне передать леди Кейтерхэм, чтобы она сама ему позвонила? Она знает, где сейчас мистер Джонс.

Последние слова были неправдой, и к тому же Энджи понимала, что она здорово рискует, разговаривая с девушкой подобным образом; сама Вирджиния, скорее всего, назвала бы сейчас ее тон «контрпродуктивным», это было ее излюбленное словечко; но Энджи была искренне возмущена, и ее обман сработал.

— Я вам перезвоню, — сказала девушка. — Через несколько минут.

«Ну ясно, ногти хочет докрасить, — подумала Энджи. — И высушить».

Секретарша перезвонила ей через полчаса:

— Я нашла это предложение, но оно очень приблизительное. И мне некогда его сейчас перепечатывать.

— Вот как? Считайте, что вам повезло: мне есть когда. Берите такси и привозите его сюда, все остальное я сделаю сама.

— Не уверена, что мистеру Джонсу понравится, если я воспользуюсь такси без его разрешения.

— А я уверена, что мистер Джонс не станет возражать, даже если вы воспользуетесь его членом без разрешения, если только это поможет сделать дело.

— Я считаю ваши выражения оскорбительными, — возмутилась секретарша.

— А на мой взгляд, мистер Джонс счел бы оскорбительным ваше поведение, — парировала Энджи. — Если я не получу это предложение через полчаса, он все будет знать. Хватайте такси и быстро привозите его сюда, на Итон-плейс, а потом сможете освободиться пораньше и сходить в парикмахерскую. Вы ведь это и собирались сделать, верно?

— Как вы… как вы смеете разговаривать со мной таким образом?!

— Смею. Хотите, чтобы мистер Джонс узнал и насчет парикмахерской?

— Давайте мне точный адрес. — По голосу девушки было слышно, что она рассердилась и надулась. — Получите.

Предложение, написанное от руки почти нечитаемым почерком Майка, доставили через сорок пять минут; к тому времени, когда Энджи расшифровала его, соединила с расчетами самой Вирджинии, ввела необходимые поправки и перепечатала, вечерняя почта уже ушла. Энджи вздохнула: ну что ж, придется отвезти самой. Это недалеко, возле «Хэрродса», рядом с Бошамп-плейс. Она уже достаточно хорошо изучила богатые кварталы Лондона. Вот черт, почти шесть вечера, такси сейчас не поймаешь. Жаль, что она не умеет водить сама. Но ничего, можно и прогуляться пешком. Лодочки от Рассела и Бромли оказались очень удобными. Она убрала картотеку в сейф, заперла контору и наполовину шагом, наполовину бегом направилась в сторону Слоан-сквер, оттуда вверх по Слоан-стрит, потом повернула за угол, прошла позади «Хэрродса» к Бошамп-плейс, непрерывно натыкаясь на раздраженных прохожих, устало тащившихся с предрождественскими покупками; до гостиницы она добралась вся раскрасневшаяся и возбужденная.

Стеклянная дверь гостиницы была широко распахнута; в замусоренном вестибюле стояло несколько легких пластмассовых стульев и низких столиков с раскоряченными ножками; лежал ковер с когда-то ярко-оранжевым и бежевым рисунком, за долгие годы хождений по нему протершийся до самой основы; подделанные под старину картины в золоченых рамах — написанные маслом пейзажи наиболее красивых мест Британских островов — не рассеивали, а, казалось, еще более сгущали царившую в вестибюле мрачную атмосферу. В помещении было холодно, а от обогревателя предусмотрительно поставленного кем-то в самом центре вестибюля, было не больше пользы, чем если бы он работал прямо на улице. Возле обогревателя в окружении двух высоких девиц стоял темноволосый, приземистый и полный человек с блестящими, как черная смородина, глазами. Он повернулся к Энджи и пристально и сердито посмотрел на нее.

— Гостиница закрыта.

— Да, я знаю. А вы — мистер Стерн?

— Совершенно верно. Он самый.

— Я Энджи Бербэнк. Я работаю у леди Кейтерхэм.

— Ах вот как?! Ну что ж, можете сказать леди Кейтерхэм, что она у меня работать не будет. Ни в коем случае, черт возьми. Ни в коем случае. Ее предложения опаздывают на три дня. Я хочу открыть эту гостиницу. Я занимаюсь делом, понимаете? В этой стране кто-нибудь хоть что-то слышал о делах?!

— Кто-то слышал, кто-то нет, — весело ответила Энджи. — Леди Кейтерхэм безусловно слышала. Над эскизами для вашей гостиницы она работала несколько суток напролет. Я все привезла. И предварительные расчеты тоже.

— Слишком долго она работала, — сказал М. Визерли Стерн. — Мне эти расчеты были нужны самое позднее сегодня после обеда. А теперь я веду переговоры с другим оформителем, и через тридцать минут он будет здесь. Мне очень жаль, мисс… как, вы сказали, вас зовут?

— Бербэнк. Энджи Бербэнк.

Она заметила, что над головой у Стерна две девицы обменялись насмешливыми, ехидно-довольными взглядами. Как всегда, когда чувствовала, что проигрывает, она ощутила спасительный прилив возбуждения и энергии.

Она протянула руку и очень мягко дотронулась до руки Стерна.

— Пожалуйста, мистер Стерн, — сказала она, — я знаю, что эти предложения опоздали. Это моя вина. Я… я потеряла их самый первый вариант. Если леди Кейтерхэм узнает об этом, она меня, наверное, уволит. Пожалуйста… пожалуйста, взгляните на ее эскизы. Они вам понравятся, я знаю. Честное слово.

Яркие, темные, удивительно большие, с очень длинными ресницами глаза Стерна встретились с ее. Энджи сосредоточилась изо всех сил и почувствовала, как в глубине ее тоже больших, зеленых глаз закипают слезы. Она всегда умела вызывать у себя слезы, когда это требовалось. Она опустила взгляд, сглотнула и снова подняла глаза; лицо Стерна стало вдруг медленно, очень медленно расплываться в улыбке, и какой-то мгновенной вспышкой своего сексуального инстинкта Энджи поняла, что он рассматривает ее, что у него не так уж много тех, кого он мог бы рассматривать вот так вот, сверху вниз, и что то, что он видит, ему нравится. Она мысленно поблагодарила продавщицу из «Либерти», в который уже раз, за то, что та уговорила ее купить туфли на низком каблуке, — будь она сейчас на высоком каблуке, их глаза оказались бы на одном уровне — и, чтобы проверить себя, улыбнулась ему. Он ничего не сказал. Она быстро прикусила губу и снова опустила взгляд. Все помолчали. Энджи вздохнула:

— Ну что же. Я вас понимаю. Повезу все назад.

Стерн вдруг расхохотался:

— Люблю честность! Давайте, посмотрю. Заслужили. Такие признания легко не даются. А вы, девочки… — он взглянул вверх на двух брюнеток, — вы, девочки, найдите где-нибудь кофейку и принесите сюда, пока я буду смотреть эскизы леди Кейтерхэм.

— Ой, спасибо, огромное вам спасибо, — поспешно проговорила Энджи. — Давайте положим эскизы вот сюда, на этот стол, пройдемся по ним, и я вам кое-что объясню. Я уверена, леди Кейтерхэм предпочла бы, чтобы я вам все объяснила. Вам эти наброски понравятся, я знаю, потому что они очень… очень английские. Мне кажется, вы очень хорошо уловили потенциальные возможности, заложенные в этой гостинице.

Стерн пока еще даже ни разу не взглянул на планы. Он продолжал внимательно разглядывать Энджи, взгляд его больших темных глаз ощупывал ее лицо, скользил по копне спутанных золотистых волос, по всей ее тоненькой, изящной фигурке.

— Вы ведь еще совсем девочка, — произнес он, — а делаете работу взрослого человека. Вы ведь еще школьница, верно? Сколько вам лет, только честно?

Энджи глубоко вздохнула и впервые за весь этот день сказала правду.

— Шестнадцать, — ответила она. — Ну, уже почти шестнадцать с половиной.

— Что ж, мисс Бербэнк, — сказал М. Визерли Стерн, — вы произвели на меня большое впечатление. Очень большое. А теперь давайте посмотрим ваши наброски. Как вам понравится, если мы это сделаем за бокалом шампанского?

— Мне очень понравится, — улыбнулась Энджи. — Спасибо.

— И вот он пригласил меня в «Гайд-парк», это гостиница, где он остановился, угостил меня шампанским, посмотрел все эскизы, а потом предложил мне на следующей неделе поужинать с ним вместе, — рассказывала наутро Энджи Вирджинии. — Я согласилась. А эскизы ему определенно понравились. Я уверена, что он вот-вот позвонит. Он обещал сделать это до десяти. Ой, это он, честное слово, это он!

Она схватила телефонную трубку.

— Доброе утро, М. Визерли. Да, я прекрасно себя чувствую. Огромное вам спасибо. Да, мне тоже все очень понравилось. Леди Кейтерхэм сейчас здесь, и она хотела бы переговорить с вами. Да, встретимся в следующую среду. Жду с нетерпением.

Вирджиния с удивлением отметила, что голос Энджи звучал с легким придыханием и как-то более «по-школьному», чем обычно.

М. Визерли Стерн заявил Вирджинии, что желает, чтобы оформлением его гостиницы занималась именно она; по его словам, ее эскизы произвели на него большое впечатление. Вирджиния пригласила Энджи в итальянский ресторанчик на Ибери-стрит, чтобы вместе отметить это событие и поблагодарить ее.

— Но я боюсь за тебя. Мне он кажется каким-то грязным стариком. Ты уверена, Энджи, что тебя не втягивают во что-то такое, из чего ты потом не сумеешь выбраться?

— Да нет, ничего подобного, — ответила Энджи. — Мне он нравится. Правда. Мне нравятся мужчины, которые старше меня. Первому моему парню было двадцать пять, а мне тогда было только четырнадцать. И мне он совсем не кажется грязным стариком. По-моему, он довольно милый. И уж во всяком случае не сальный. У него такие красивые глаза, большие и темные, и потрясающие ресницы, и он очень вежливый, очень уважительно ко мне относится, а волосы у него ну нисколечки не сальные, и у него очень хорошая улыбка, и изо рта не пахнет, и мне с ним очень интересно.

— Похоже, ты его неплохо изучила, — сказала Вирджиния. — Э-э… Энджи, можно мне тебя кое о чем спросить?

— Конечно. — Энджи догадывалась, какой, вероятнее всего, последует вопрос. Она подняла свой бокал с вином и сделала большой глоток.

— Энджи, сколько тебе на самом деле лет? Я знаю, ты сказала мистеру Стерну, что тебе шестнадцать, потому что подумала, что у него «комплекс Лолиты». Но тебе и вправду столько?

— Н-ну… да. Примерно, — ответила Энджи. — То есть я хочу сказать — да. Но, господи, что же в этом такого ужасного? Вы ведь не уволите меня, правда? За то, что я тогда вам наврала?

— Не говори глупостей, Энджи, — сказала Вирджиния. — Как я могу тебя уволить? Да я теперь и представить себе не могу, как бы я без тебя работала Но жаль, что во время нашей беседы ты не сказала мне правду.

— А вы бы тогда меня не взяли. Ведь даже восемнадцатилетнюю вы взяли к себе на работу с большим трудом, верно? Ну скажите, только честно?

— Что ж, пожалуй. В какой-то мере это так. Ладно, за тебя и за мистера Стерна. Но только не за вас двоих вместе! — торопливо поправилась Вирджиния.

— Он любит, чтобы его называли «М. Визерли», — сказала Энджи. — А почему бы и не за нас двоих вместе? Я думаю, это могло бы получиться занятно.

Получалось действительно занятно; ей нравилось быть в обществе М. Визерли больше, чем в обществе любого другого мужчины. С ним было исключительно интересно; он был внимателен и заботлив, вел себя по-джентльменски; его отличала прямолинейная честность, притягивавшая к нему Энджи, и он был очень, очень богат. Он без конца покупал ей красивые подарки — духи, часики от Гуччи, золотой браслет, жемчужное ожерелье-воротничок, шелковые блузки, кашемировые свитеры; он водил ее по театрам, приглашал на ужин в такие места, о которых она никогда и мечтать не могла и которые были известны ей только по названиям, вычитанным в колонках светских сплетен, — в «Каприз», «Риц», на знаменитую «Террасу» отеля «Дорчестер», к «Гаврошу» и в удивительно уютное, похожее на закрытый клуб место, которое располагалось на Брютон-лейн, рядом с Беркли-сквер, и называлось «Гинея». Он водил ее по магазинам, и они вместе выбирали ей вечерние платья; его вкус немного отличался от вкуса той продавщицы из «Либерти», ему нравились очень плотно облегавшие ее платья из черного крепа, ярко-алые кружевные блузки, длинные платья в греческом стиле из затканной золотыми и серебряными нитями парчовой ткани. Энджи принимала все; единственное, за чем она очень тщательно следила, так это за тем, чтобы на ногах у нее всегда были туфли только на низких каблуках. Она отыскала модельера по имени Жан Варон, который делал очень длинные платья с высоко поднятой талией и маленьким лифом, украшенным блестками, страусовыми перьями, иногда даже просто мелкими сборками; Энджи скупала их все — из белого крепа, красного атласа, черного шелка. М. Визерли водил ее на танцы в клуб «Аннабель», членом которого он был, угощал шампанским и постоянно повторял ей, что более прекрасной девушки ему еще встречать не доводилось. Ему было тридцать шесть лет, он находился в разводе, его бывшая жена жила в каком-то райском уголке в штате Нью-Мексико, детей у них не было.

Состояние свое он сделал на цементе; в двадцать три года, на волне строительного бума 1950-х годов в Европе, он уже был миллионером. Он рассказал Энджи о том, что у него было по дому и по любовнице в Нью-Йорке и в Париже: он считал нечестным обманывать ее. Раньше он никогда не жил в Лондоне, хотя знал город довольно хорошо; теперь подыскивал себе здесь дом, чтобы иметь возможность постоянно присматривать за гостиницей, которая, как он надеялся, станет первой в цепи ей подобных. После того как он трижды пригласил Энджи на ужин, он прямо спросил ее, согласится ли она спать с ним. Энджи, которой он казался на удивление привлекательным, ответила, что да, безусловно; первый опыт оказался приятным, но не потрясающим, М. Визерли нервничал и держался слишком уж джентльменски. Потом, когда они лежали рядом в приятной тишине и потягивали шампанское, она спросила его, есть ли у него какие-нибудь сексуальные фантазии. Последовало долгое молчание; затем М. Визерли повернулся к ней, медленно обвел пальцем ее маленькие твердые груди и немного стыдливо признался, что его всегда привлекали школьницы. Энджи, еще с самой первой встречи с ним предполагавшая нечто подобное, ничего не ответила, но на следующий день отправилась в магазин «Даниэль Нильс» и там купила себе спортивную курточку, рубашку, галстук, пояс, несколько пар темно-зеленых бриджей; вечером, когда они кончили ужинать, она заявила, что собирается ему кое-что показать. Они поднялись в его комнату, и Энджи попросила его подождать, а сама отправилась в ванную переодеваться; как она потом рассказывала Ди, когда она появилась из ванной — с немного смущенным выражением на лице, собранными в высокий пучок волосами, в черных чулках, плотно облегавших ее стройные тонкие ноги, в слегка сдвинутом набок галстуке и с небрежно болтающимся на правом плече школьным ранцем, — то вид М. Визерли, сидящего в напряженном ожидании на постели и занятого открыванием бутылки шампанского, выражение его лица в тот момент, когда он ее увидел, доставили ей большее наслаждение, чем все его подарки, вместе взятые.

— Ах, Анджела, — проговорил М. Визерли, — Анджела, как же ты прелестно выглядишь!

— Вот, — Энджи уселась рядом с ним на постель, — видишь, я все сохранила. Чувствовала, что может когда-нибудь пригодиться.

— И пригодилось, — с жаром ответил М. Визерли, — пригодилось!

— По-моему, — сказала Энджи, которая заранее очень тщательно продумала эту сцену, — у меня не на всех вещах стоят бирочки. Метки с моим именем. Я подумала, что, может быть, ты захочешь все проверить. И знаешь, ты мне очень напоминаешь моего классного руководителя. Он был очень строгий. И если у нас не было на всех вещах меток, он обычно страшно на нас сердился. Иногда он нас даже шлепал за это по заднице. Почему бы тебе не начать с моих чулок, а потом проверить и все остальное?

— Анджела, — прошептал М. Визерли, начиная нежно развязывать ей галстук, — мне кажется, я люблю тебя.

На следующий день он купил ей умопомрачительно дорогой бриллиантовый браслет и преподнес его со словами: «Самой прелестной семнадцатилетке, какую я знаю».

Энджи ничего не рассказывала Вирджинии о подробностях своих отношений с М. Визерли, считая, что та будет шокирована. Она сказала только о том, что он два или три раза приглашал ее поужинать и что, по ее мнению, он просто приятный немолодой мужчина, которому доставляет удовольствие бывать в ее обществе.

Энджи не могла поручиться, что Вирджиния ей верила, но это избавляло от необходимости испытывать чувство вины перед ней или размышлять о том, что она может подумать. Энджи было интересно, работа у нее ладилась, и она чувствовала себя счастливой. К Рождеству Вирджиния подарила ей оранжевую шубку из искусственного меха, дала премию в сто фунтов стерлингов и пятифунтовую прибавку к недельному жалованью. Она пригласила Энджи в «Каприз» на обед, во время которого сказала, что и представить себе не может, как теперь сумела бы вести дело без нее; и что она хочет надеяться, что Энджи никогда от нее не уйдет. Энджи ответила, что никогда этого не сделает.

За две недели до Рождества у Энджи состоялся первый настоящий разговор с Александром. Она видела его и раньше бессчетное число раз; середину недели он обычно проводил в Лондоне вместе с Вирджинией, приезжая, как правило, в понедельник вечером, а уезжая в четверг.

— Ему все это не очень нравится, но он мирится. Когда-нибудь я тебе расскажу почему, — сказала как-то Вирджиния.

Днем он подчеркнуто старался не появляться в их конторе и по большей части где-то отсутствовал; он был членом правления нескольких компаний и производил впечатление постоянно занятого человека. Вечерами же заезжал за Вирджинией, чтобы, как он выражался, «забрать ее домой»; это была какая-то шутка, от которой он всегда получал большее удовольствие, чем его жена. Энджи не могла понять, нравился ли ей Александр: он казался ей каким-то постоянно внутренне напряженным, а очень часто словно преисполненным некоей непонятной угрозы, готовым взорваться неизвестно из-за чего. Но внешне он был потрясающе красив; увидев его в самый первый раз, Энджи в полном смысле слова ощутила, что у нее слабеют колени. Как-то она задержалась на работе почти до половины седьмого вечера, подбирая цветовую гамму для очередного клиента, она услышала чьи-то шаги, но даже не повернула голову, подумав, что это дворецкий, который часто приносил вниз поднос с напитками для Вирджинии.

— Боже мой, — раздался чей-то голос, — какая преданность делу!

Она подняла взгляд и увидела прямо перед собой пару таких ярко-голубых, таких удивленных и так внимательно и изучающе разглядывающих ее глаз, что перед ними мгновенно поблекло и растаяло даже воспоминание о горячих черных глазах М. Визерли.

— Ой! — воскликнула она. — Лорд Кейтерхэм!.. Наверное, — добавила она, с каждым мгновением все сильнее ощущая, что, должно быть, выглядит довольно глупо.

— Вы совершенно правы. А вы, как я предполагаю, мисс Бербэнк? Я столько о вас всего слышал, в том числе и о том, какие перемены вы внесли в рабочий распорядок моей жены, но даже и не предполагал, что вы так красочно выглядите. Весьма рад познакомиться. Добрый вечер!

Он протянул руку; Энджи вскочила со своего места и поспешно схватила ее. Рука была очень твердая, но довольно холодная; у Энджи возникло странное побуждение взять ее в обе ладони и согреть.

— А что, супруга моя здесь? В святая святых?

— Простите? Ой, да! Да, здесь. Работает над заказом, с которым мы опаздываем. Я уверена, она вам обрадуется.

— Не сомневаюсь, — ответил он, и она снова почувствовала себя дурой и рассердилась на себя за то, что сказала такую глупость.

— Я прямо из Хартеста, — продолжал Александр.

— О да. Прекрасный дом, — сказала Энджи.

— А вы знаете о Хартесте? — Он был явно польщен.

— Немного. Что это здание восемнадцатого века, что оно построено… э-э-э… Адамом, и что оно считается очень красивым.

— Оно не только считается, оно и на самом деле очень красиво. Надо вам как-нибудь приехать и посмотреть. Вам понравится. — «Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем я и вправду получу такое приглашение», — подумала Энджи; она была уверена, что это произойдет еще очень и очень не скоро. — Ну а теперь простите, но я вынужден оторвать жену от ее крайне важной работы; иначе если мы не поторопимся, то опоздаем на один весьма нудный ужин.

— Да, конечно. Проходите, пожалуйста.

Энджи в очередной раз почувствовала себя глупо: получилось так, словно она ведет себя с ним как хозяйка в его собственном доме; она встала и посмотрела ему вслед; и, когда он уже вошел в кабинет Вирджинии и закрывал за собой дверь, услышала его слова: «Дорогая! Какое у тебя там сидит милое создание! И презабавное!» — и почувствовала себя еще более глупо. Хорошо было бы, подумала она, оказаться с графом чуть более на равных. Но тут же одернула себя. Ей еще очень далеко до того, когда нечто подобное может стать возможным.

В предрождественскую неделю, в среду Александр снова объявился в их конторе: им с Вирджинией предстояло идти на какой-то благотворительный бал. Облаченный в смокинг, он нетерпеливо вышагивал взад-вперед по гостиной; Энджи, уже собравшаяся уходить, как раз направлялась к двери и, увидев сзади его напряженную спину, вдруг почувствовала смущение и постаралась проскользнуть мимо него незамеченной. К тому же она еще и торопилась: М. Визерли пригласил ее на ужин перед своим отъездом в Нью-Йорк на Рождество. Как объяснил ей М. Визерли, после рождественских праздников ему предстояло заняться в Нью-Йорке каким-то делом, которое в его отсутствие оказалось совершенно заброшенным; и он обещал Соне, своей нью-йоркской подружке, провести Рождество с ней. «Хотя, должен честно признаться, Анджела, я бы предпочел остаться здесь, с тобой». Он не стал дальше распространяться на эту тему, а Энджи и не пыталась вытянуть из него больше. Она любила его и доверяла ему и не хотела, чтобы в их взаимоотношениях возникали какие-нибудь сложности. Чем больше у него будет всяких Сонь и Марианн (так звали его парижскую любовницу), тем, считала она, лучше.

— Энджи! — Александр повернулся ей навстречу с самой широкой и доброжелательной улыбкой, на какую был способен. «Ишь, тренируется перед Рождеством, как он будет улыбаться на праздники своим арендаторам», — непочтительно подумала Энджи. — Вы что это, пытаетесь ускользнуть так, чтобы я вас не заметил? Позвольте мне пожелать вам счастливого Рождества. И давайте выпьем по бокалу шампанского. Тем более что моя жена соберется еще явно не скоро.

Энджи улыбнулась ему и вошла в гостиную. На черной мраморной каминной доске стояли бутылка шампанского и два бокала; один из них был уже наполнен. Александр протянул ей другой:

— Надеялся выпить с женой, но она этого не заслуживает. А вы, судя по всему, что я о вас слышу, очень даже заслуживаете. — Он налил бокал почти до краев и улыбнулся ей. — С Рождеством, милочка!

Это «милочка» заставило Энджи почувствовать себя униженной, как будто ее поставили на одну доску с его арендаторами или даже еще ниже, но она все-таки взяла бокал, отпила немного и улыбнулась ему в ответ:

— Спасибо, лорд Кейтерхэм. И вас тоже.

— Нет, пожалуйста, зовите меня просто Александр. Терпеть не могу эти формальности, и к тому же я знаю, что вы с Вирджинией — большие друзья.

Она слегка удивленно посмотрела на него. Удивило ее то, что Вирджиния, выходит, считала ее своей подругой, а еще больше то, что ему было об этом известно.

— Да, — ответила она, — мы, кажется, отлично ладим друг с другом.

— Я очень рад, — кивнул он, — ей нужна подруга. У нее их не так много.

— Вот как? Но ведь она… вы с ней постоянно ходите на всякие приемы, обеды и все такое.

— Да-да, конечно, но я имею в виду не светское общение. Я говорю о друге. Ей нравится одна из наших соседок там, за городом, некая миссис Данбар; но, кроме как с этой соседкой, у нее ни с кем не сложились особенно близкие отношения. После Америки ей оказалось очень трудно прижиться здесь, войти в новую жизнь; гораздо труднее, чем я ожидал. — В голосе его послышалось какое-то отчаяние, легкий надрыв; Энджи внимательно посмотрела на него, перевела взгляд на бутылку и поняла, что он уже успел выпить несколько бокалов.

— Ну что ж, это всегда нелегко, — осторожно заметила она. — Уехать от своей семьи, от всего остального…

— Да, да, от семьи, — подхватил он. — Она очень скучает по своим. Особенно по брату. По Малышу. Вы о нем никогда не слышали? Странные прозвища придумывают эти американцы. Малыш! В нем шесть футов четыре дюйма росту, и он здоров как бык. Представляете себе такого малыша?

— Мне она кажется вполне счастливой, — сказала Энджи, пытаясь как-то уйти от этой темы: ей совершенно не хотелось обсуждать ни Вирджинию, ни ее семью, ни даже ее национальность. — И дела у нее идут так успешно. Я уверена, что для нее это много значит.

Она чувствовала, что попала в крайне глупое положение: в ее-то шестнадцать лет обсуждать проблемы душевного равновесия своей работодательницы с ее мужем!

Александр взглянул на нее, и глаза его вдруг погрустнели.

— Да, — проговорил он, — да, это много значит. Вы правы. Этот успех дал ей больше, чем смог дать я или любой из нас, он для нее даже больше значит, чем Шарлотта. О Вирджиния, дорогая, ты прекрасно выглядишь! Я тут пока поболтал с Энджи и отдал ей твой бокал: ты так долго не спускалась. Может быть, мы прямо пойдем, а то ведь мы и так опаздываем, а?

— Нет-нет, я тоже хочу выпить, — быстро произнесла Вирджиния, — ты же знаешь, Александр, мне перед такими выходами всегда надо набраться немного храбрости. Самую малость, это быстро. Давай мне твой бокал, вот и все. Как доехал, как Шарлотта?

— Доехал ужасно, такое впечатление, что все, кто живет в прилегающих к шоссе районах, выехали на него одновременно. С Шарлоттой все в порядке. Я ей сказал, что еду к тебе. Она ждет не дождется, когда ты к ней приедешь.

В голосе его чувствовалось какое-то раздражение; так вот в чем дело, подумала Энджи; ну что ж, ничего удивительного.

— И я тоже. — Вирджиния вдруг почему-то с гораздо большей решимостью потянулась к бокалу. — А теперь, Александр, поехали. — Выглядела она на этот раз просто потрясающе; даже Энджи, уже привыкшая к ее красоте, была поражена; на Вирджинии было белое креповое платье с длинными и широкими свободными рукавами, приспущенное на одном плече, на шее — стоячий воротничок из жемчуга; темные волосы собраны в высокую, греческого стиля прическу; а над большими золотистыми глазами наклеены искусственные ресницы. Она улыбнулась Энджи:

— Хорошего тебе вечера, Энджи. Увидимся утром.

— Спасибо, — ответила Энджи. — До свидания. До свидания, лорд Кейтерхэм.

— Александр. Я же вас просил. До свидания, милочка. И с Рождеством вас, на случай, если больше до праздника не увидимся. Вы его где встречаете — со своими?

— Да, наверное.

— Это хорошо.

«Вы себе и представить не можете, — подумала Энджи, — какое у меня будет Рождество; и ничего-то хорошего в нем не будет, а совсем даже наоборот».

Она действительно встречала Рождество со своими домашними; действуя в порыве чистого великодушия, она отправилась домой к старикам Виксам (Джонни и Ди вместе с отцом Ди ушли в «Марбеллу»). В универмаге «Маркс и Спенсер» Энджи купила свитер из овечьей шерсти для миссис Викс и красивый шарф для мистера Викса, по паре новых домашних тапочек — ему из красивой шотландки, ей — розовые, пушистые; потом она зашла в «Фортнам и Мэйсон» и купила там две бутылки вина, бутылку шампанского, бутылку портвейна специально для миссис Викс, а также засахаренные фрукты, коробку шоколадных конфет и огромный пакет с набором разных орехов; после этого она зашла еще в продуктовый отдел «Хэрродса» и приобрела там рождественский пудинг с приложенным к нему пакетиком шестипенсовых монеток. И только когда все покупки были уже сделаны, она вдруг осознала, что пошла во все эти магазины автоматически, даже не подумав; и мысль об этом доставила ей почти иррациональное удовольствие. Значит, ее социальное образование продвигается вполне успешно и она явно на пути к шикарной жизни.

Миссис Викс приготовила каплуна, и всякий раз, когда разговор за столом стихал — а это случалось довольно-таки часто, — Энджи восхищалась, что каплун получился вкусный и сочный. Пудинг оказался превосходным, каждый из них загадал на своей монетке желание, а миссис Викс крепко налегала на портвейн. Шампанское вызвало у стариков возгласы восторга, оба они наперебой говорили, что Энджи слишком роскошествует и что кто бы мог подумать, что в их доме когда-нибудь появится шампанское, однако само оно ни ему, ни ей не понравилось, и в результате всю бутылку пришлось выпить Энджи; она это и сделала в полночь, когда вручала им подарки. Миссис Викс расспрашивала ее о том, как встречают Рождество граф и леди Кейтерхэм, а потом заявила, что они трое никогда еще так не сидели и не ужинали так шикарно, и Энджи согласилась, что да, действительно никогда. Миссис Викс подарила ей нейлоновую косынку, а мистер Викс всунул в ладонь грязную смятую пятифунтовую бумажку и сказал, что пусть она сама купит себе то, что ей хочется.

После Рождества они еще сильнее сблизились с Вирджинией. Между ними двумя установилась на первый взгляд странная, но тем не менее вполне реальная связь. Ее первоосновой была работа, и их разговоры начинались обычно с обсуждения глупости одной клиентки, которой непременно хотелось иметь в кухне шелковые занавески, или ужасающего вкуса другой, которая собиралась закрыть превосходнейший, медового цвета паркет ковровым покрытием с глубоким, по щиколотку, ворсом, или же с того, что не стоит пока приобретать для третьей клиентки пятьдесят ярдов шелка, потому что она еще обязательно передумает в тот самый момент, как этот шелк доставят в их контору; а затем эти разговоры легко и естественно переходили на философские, общежитейские темы, переливаясь потом во взаимные признания относительно того, что у кого из них было в прошлом. Вечерами Вирджиния часто оставалась одна; два или три раза в неделю она ночевала в Лондоне, и если Александр был не с ней, если он находился в Хартесте или же сам уезжал в какую-либо деловую поездку, Вирджиния приглашала Энджи наверх, немного посидеть, поболтать и выпить. Вирджиния всегда получала особенное удовольствие от того, что она называла первым стаканчиком за день; она постоянно следила за часами, говоря Энджи, что никогда не позволяет себе ничего раньше половины седьмого вечера; но как только наступало это время, немедленно, минута в минуту, откупоривала бутылку белого вина и выпивала сразу же не меньше двух больших бокалов, которые держала внизу, в офисе. Энджи, которой было безразлично, пить или нет, обычно составляла компанию Вирджинии и обратила внимание, что та очень быстро расслабляется после первого же бокала.

— Скажите, — осторожно спросила Энджи в один из таких вечеров после того, как на ее глазах были довольно быстро опорожнены три бокала, — скажите, а что ваш муж… ой, то есть лорд Кейтерхэм… думает о том, что вы здесь работаете? Мне кажется, он бы предпочел, чтобы вы постоянно были вместе с ним в Хартесте, чтобы вы были там доброй женой и матерью, принимали бы гостей, ездили верхом, занимались псовой охотой с гончими, ну и все такое…

— Видишь ли, — вздохнула Вирджиния, — конечно, ему это не очень нравится. Но он с этим мирится. Я ведь тебе говорила.

— Правда? — небрежно переспросила Энджи. Тема была очень деликатная, и незачем было оставлять у Вирджинии впечатление, будто ее, Энджи, эта тема особенно интересует.

— Да. Он, в общем-то, вынужден мириться.

— Почему?

— Понимаешь, после того как у меня родилась Шарлотта, я впала в очень сильную депрессию. Это было ужасно. У меня до сих пор случаются из-за этого кошмары по ночам. Это называется «послеродовая депрессия»; мистер Данвуди — он был моим акушером — говорил, что это вполне естественно, особенно если первые роды были трудными. А они были очень трудными. Боже мой, такими трудными! Мне казалось, что им и конца не будет. — Она замолчала, взглянула на Энджи, потом слегка неуверенно улыбнулась. — Меня всегда пугала перспектива родов. С тех самых пор, как я прочла «Унесенные ветром». Мне обещали, абсолютно твердо обещали, что все будет в порядке, что мне дадут, если надо будет, это чудесное новое лекарство, оно называется петидин, что вообще роды в наше время происходят легко и я совсем ничего не почувствую. Я всему этому верила, а верить не надо было. Я все чувствовала, и еще как! Никогда не соглашайся принимать петидин, Энджи: единственный его эффект заключается в том, что ты как будто перестаешь себя контролировать, а в результате боль становится только хуже. О господи, это было просто ужасно! И должна признаться, вела я себя не очень хорошо. — Она снова улыбнулась слабой улыбкой. — Я себе все время напоминала, что английской графине не пристало вести себя подобным образом, так орать и вопить, но я просто ничего не могла с собой поделать. А потом наконец она, то есть Шарлотта, родилась, и мне сказали, что у меня девочка, а я никак не могла поверить. Единственное, что помогло мне продержаться все эти долгие кошмарные часы, была мысль о том, что скоро все кончится и мне никогда уже не придется проходить через это снова. А тут оказалось, что ребенок — девочка и все придется начинать сначала.

— Почему? — спросила Энджи.

— Как «почему»? Чтобы у Александра был наследник, разумеется, — голос Вирджинии звучал как-то странно-цинично, почти горько. — Я для этого здесь и нужна. Затем и претерпела все это. И вдруг оказывается, что наследника-то и нет. Некому унаследовать Хартест, некому унаследовать титул. Поэтому, когда мне сказали, что родилась девочка, я впала в полнейшее, крайнее отчаяние; я не хотела брать ее на руки, не хотела ничего делать. Помню, я говорила мистеру Данвуди, что мой муж так рассердится, что и слушать ничего не захочет, а тот убеждал меня, что это все чепуха, что муж будет доволен, и когда Александр вошел ко мне, я стала перед ним извиняться, а он сказал именно то, о чем говорил акушер: что все это чепуха, что он очень рад, что ему всегда нравились девочки; но я-то понимала, что даже если это и правда, ему все равно нужен мальчик. Ну, так или иначе, но это состояние растянулось у меня на долгие, долгие недели: какая-то ужасающая, тупая, ноющая тоска и одновременно злость, раздражение; мистер Данвуди сказал, что все должно пройти через день-два и я буду в полном порядке, но ничего не проходило. Я думала, что никогда уже больше не смогу вернуться в нормальное состояние. Два месяца спустя я все еще была крайне слаба и каждый день плакала, плакала по многу часов, причем всякий раз в одно и то же время, после обеда. Я ждала этого времени, плач был для меня чем-то вроде катарсиса. Спустя некоторое время я отказалась кормить Шарлотту; стыдно, конечно, я вполне могла это делать, у меня было молока хоть залейся, а она была таким красивым и хорошим ребеночком; и Няня, это нянечка Бэркуорт, она нянчила еще Александра и живет в доме давным-давно, всю жизнь, она такая душенька и живет в Хартесте, ее комнаты наверху, рядом с детскими, так вот, она полностью взяла всю заботу о Шарлотте на себя, стала кормить ее искусственным питанием. Мне от этого стало еще хуже, хотя я ведь сама отказалась ее кормить. А кроме того, так и не приехала мать Александра. Она так и не познакомилась со мной после свадьбы, я ее никогда в жизни не видела, ты можешь поверить?! Она, конечно, очень странная женщина, как Александр говорит, ведет замкнутый образ жизни, меня это всегда выводило из равновесия, но мне казалось, что уж теперь-то, когда у меня родился ребенок, она наконец-то приедет; нет, она так и не приехала. Я решила, что сама виновата, что это все из-за того, что у меня родилась девочка.

— Красивое имя — Шарлотта, — осторожно вставила Энджи.

— Да, верно? — Вирджиния снова налила себе вина. Лицо у нее было бледное, напряженное. — Я сама его выбрала и настояла, чтобы девочку назвали именно так; они хотели дать ей имя Алисия, так зовут мать Александра, но уж этого я никак не могла допустить, и это единственное, в чем я сумела проявить твердость. И теперь ее зовут Шарлотта Элизабет: Элизабет в честь моей матери, а Шарлотта — потому, что это мое любимое имя.

— А ваша мать приезжала? — спросила Энджи, испытывая некоторую неловкость. Ее приводила в известное замешательство эта внезапно открывшаяся ей возможность увидеть душевные муки и страдания своего босса, у которой, как она привыкла считать раньше, все в жизни обстоит в высшей степени безмятежно и благополучно.

— Да, приезжала и прожила с нами два месяца. — Вирджиния вдруг рассмеялась. — Мне кажется, что, вопреки всему, она никогда в жизни не чувствовала себя счастливее, чем в эти два месяца. Она жуткий, ужасный сноб, и для нее было верхом райского блаженства оказаться в родовом английском имении, ежедневно общаться с настоящим английским лордом. Пусть даже рядом собственная чокнутая дочка.

— Но вам это не помогло?

— Нет, мне ничего не помогало. Приезжал психиатр, без конца беседовал со мной. Он говорил, что я нахожусь в шоке. Может быть, и так. Мне давали какие-то лекарства, но они тоже не помогали или, во всяком случае, не очень. Я бродила по дому и по имению, как зомби, и ни с кем не разговаривала.

— Не понимаю, почему же вы оказались в шоке.

— У меня были кошмарнейшие роды, — быстро ответила Вирджиния. — Настолько ужасающие, Энджи, что я и описать тебе этого не могу.

Энджи решила поскорее свернуть эту тему. Конечно, сама она была гораздо более сильным человеком, чем Вирджиния, это уже очевидно. Тем не менее даже ей начинало казаться, что дальнейшего обсуждения она не выдержит, с нее хватит.

— И что же в результате вам помогло? Что вас вернуло к жизни? — вежливо поинтересовалась она.

— Ну, моя мать, по-видимому, очень много обсуждала все это с Александром, и они вместе предложили, что, может быть, мне стоило бы оставить на время ребенка и все остальное, уехать в Нью-Йорк и пожить там с родителями. Когда они мне это предложили, у меня было такое ощущение, словно с меня свалился тяжелый груз, словно начала понемногу отпускать какая-то страшная боль. Я едва дождалась отъезда. И хотя, когда машина тронулась, я расплакалась, очень хорошо помню, что расплакалась, я не хотела, чтобы Александр ехал в аэропорт, и расплакалась, когда прощалась с ним, но в тот самый момент, когда мы выехали на Большую аллею — ох, Энджи, тебе надо как можно скорее побывать в Хартесте, тогда все эти названия будут для тебя что-то значить, — в этот самый момент я перестала плакать, просто перестала, и все, и опять появилось такое ощущение, словно с меня свалилась еще одна тяжесть.

— А разве вам не нравится Хартест? — удивилась Энджи. — Мне казалось, вы его любите.

— Люблю. Очень люблю. Но это имение… оно и очень много отбирает у тебя… очень многого требует. Когда Александр привез меня в Хартест и я его в самый первый раз увидела, я глазам своим не поверила. Никогда не думала, что такое изумительное место, я имею в виду не только сам дом, но и озеро, и парк, и беседки, все-все, может оказаться когда-нибудь моим, стать мне домом. Я даже заплакала, когда увидела все это. Помню, Александр когда-то говорил мне, что всякий раз, когда он возвращается откуда-нибудь, при виде Хартеста у него на глаза наворачиваются слезы; вот и со мной стало происходить то же самое. Но… Хартест многого и требует. Или, во всяком случае, мне тогда так казалось. Сейчас я уже постепенно привыкаю к этому.

— И поездка в Нью-Йорк излечила вас?

— Нет, не совсем. Но я стала чувствовать себя лучше. Постепенно повидала старых друзей, понемногу стала отказываться от успокоительного. Но проблемы все равно оставались. Отец — он всегда относился ко мне очень критически — не одобрял то, что я, как он выражался, «сбежала». Он постоянно говорил, что я отлично выгляжу и что, по его мнению, я просто симулянтка. Он говорил это как бы в шутку, но в то же время и всерьез, понимаешь? Мне это было тяжело. И мама, в общем-то, тоже не понимала, что со мной происходит. Она все время суетилась, лезла со всякими пустяками, проверяла, принимаю ли я лекарства, говорила, что я слишком много пью.

— Правда? — Энджи задумчиво посмотрела на нее.

— Да. В общем, приставала с разными глупостями. Нет, настоящий толчок к исцелению мне дал Малыш. Он пригласил меня как-то на обед в устричный бар на Центральном вокзале, это великолепное место, Энджи, тебе бы оно понравилось, я его никогда не забуду, угостил меня устрицами, самыми первыми в том сезоне, и сказал, что, по его мнению, было бы здорово, если бы я опять пошла работать. Он сказал, что Мэри Роуз снова работает, что у нее все идет хорошо и что это пошло ей на пользу. Мэри Роуз, если ты не знаешь — это жена Малыша, она жуткая, как бы тебе это сказать…

— Зануда? — подсказала Энджи.

— Нечто в этом роде. Когда она рожала Фредди, это их сын, то все роды заняли у нее только три часа, всего лишь, и она мне постоянно говорила об этом, причем таким тоном, что, дескать, если бы я заранее вела себя осторожнее и лучше бы подготовилась, то и у меня все прошло бы так же. Ничего, посмотрим, как ей повезет в следующий раз.

— Будем надеяться на лучшее, — сказала Энджи. — Значит, Малыш. Господи, Вирджиния, а почему его так зовут?

— Потому что когда он был еще маленький, а его настоящее имя Фред, у нас в семье всегда самого первого сына называют Фредом, так вот, тогда его называли Фредом Маленьким или просто Малышом, а потом, уже в Гарварде, он был самым молодым игроком в футбольной команде; ну, как-то так и пошло с тех пор. Ему нравится, — не очень уверенно добавила Вирджиния.

Если Малыш действительно больше шести футов ростом и такой здоровый, как говорил Александр, подумала Энджи, то вряд ли ему это может нравиться; однако вслух она этого не сказала. Для Вирджинии Малыш явно был темой, не подлежащей критическим замечаниям.

— Так, значит, Малыш считал, что вам надо снова начать работать?

— Да. Я рассказывала ему о том, что дни в Хартесте тянутся так долго и что мне надо туда возвращаться, а я не знаю, смогу ли, потому что боюсь снова впасть в депрессию. И тогда Малыш сказал, что на работе дни покажутся намного короче. Он был, в общем-то, прав, я действительно скучала по своей прежней работе, чувствовала себя одинокой, ужасно одинокой, а те англичане, с которыми я познакомилась — соседи, старые друзья Александра, — были приятными людьми, но меня к ним как-то не тянуло. Я только подумала, что Александр будет очень против того, чтобы я работала. В общем, я ему позвонила, страшно долго с ним разговаривала и почувствовала, что эта идея ему не нравится, совсем не нравится, но он отреагировал потрясающе. Просто потрясающе. Я ему рассказала, что боюсь возвращаться назад, что хотела бы снова начать работать дизайнером, и он ответил, что конечно, если я этого действительно хочу, мы можем об этом подумать. Сказал, что его всегда тревожило, что я там одна и мне скучно; что вполне понимает, почему мне трудно подружиться с живущими там людьми; но его беспокоит, что будет с Шарлоттой. Не заброшу ли я ее окончательно. Я пообещала, что этого не произойдет и что к тому же у нее есть Няня, а он ответил, что поговорит с Няней, и в самом деле поговорил, и она, великое ей спасибо, сказала, что считает мою мысль пойти работать очень удачной. Она здесь мой самый лучший друг, Энджи; она и ты. Вот так вот все и решилось. И я вдруг почувствовала в себе смелость вернуться. Но, боюсь, Александру все-таки не нравится, что я работаю. А еще больше — что его дочь воспитывает нянька, а не мать. Поначалу мы думали, что по воскресеньям Шарлотта и Няня будут уезжать вместе со мной в Лондон, но с течением времени они все чаще и чаще предпочитали оставаться в Хартесте. Конечно, деревенский воздух для детей полезнее, верно ведь? И Александр тоже рад, что его дочь растет в доме, который он так любит. Но ему все равно не нравится, что я работаю, — хотя, с другой стороны, он очень боится и того, что может произойти, если я перестану работать. И я сама тоже этого боюсь. О господи, ты только посмотри, сколько уже времени! Энджи, извини меня, я бы отвезла тебя домой, но боюсь, я слишком много выпила. Я тебе вызову такси.

— Не говорите глупостей, — ответила Энджи. — Мы так хорошо поговорили. И никакое такси мне не нужно. Мы встречаемся с М. Визерли в «Карлтон-тауэрс», и я с удовольствием прогуляюсь пешком. Честное слово.

Медленно идя по Слоан-стрит, Энджи думала о том, как странно, что Вирджиния, такая богатая и благополучная, лучшими своими подругами называет двух женщин, предельно далеких от нее и по возрасту, и по социальному положению.

По мере того как шло время, Энджи стала замечать в Вирджинии все больше перемен. Она казалась все более уверенной в себе, все более счастливой; Энджи объясняла это ширившейся известностью Вирджинии и ее деловыми удачами; после успеха с оформлением той гостиницы, которую они делали для М. Визерли, заказы к ним стали приходить почти каждый день, и они даже всерьез обсуждали, не взять ли им кого-то третьего, чтобы справиться с растущим объемом работы (предложение, на которое Энджи отреагировала наполовину с удовлетворением, наполовину — с внутренним сопротивлением); но тут однажды, в самой середине августа, Вирджиния как-то сильно опоздала утром на работу, а когда пришла, то была очень бледная и заявила Энджи, что почти наверняка беременна.

— У меня задержка уже больше чем три недели, а сегодня утром меня тошнило, — с гордостью произнесла она.

— Ой, Вирджиния, как здорово! — воскликнула Энджи, и это прозвучало немного неловко. За свою жизнь она еще не имела возможности научиться поздравлять людей с предстоящим появлением ребенка. — А как вы себя чувствуете? Ой, что я, дура, спрашиваю, ведь вам же было плохо! Садитесь, я вам принесу воды. А может быть, еще чего-нибудь?

— Ты просто ангел, Энджи. Сделай мне травяной чай, хорошо? Пожалуй, ромашку. Чувствую я себя не так уж скверно. Ничего. Я пока еще не имею окончательного подтверждения, то есть я не сдавала пока никаких анализов, но думаю, что это мне и не нужно. Вчера я была у своего гинеколога, я к нему ездила, а вовсе не к этой кошмарной леди Туайнэм. Вечером позвонила маме, чтобы рассказать ей, и она мне сказала, что Мэри Роуз тоже ждет ребенка. Странно, правда?

— Действительно, — согласилась Энджи.

— У нее беременность примерно на месяц больше моей. Я страшно рада. У меня в последнее время стало складываться впечатление, что Малыш… ну, что их брак угнетает его. Но мама говорит, что он сейчас просто на седьмом небе. Так что слава богу.

— А… а Александр как отреагировал?

— Я ему тоже сказала только вчера вечером. Он весь трепещет в ожидании. И уже молит Бога, разумеется, чтобы это был мальчик.

— Ну конечно. На этот раз так и будет, я уверена.

— Будем надеяться.

— Будем надеяться, что на этот раз все пройдет хорошо, — проговорила Энджи.

— Да.

— По-моему, Вирджиния, вы очень смелая женщина.

— Ну, должен же у Хартеста быть наследник. Конечно, я волнуюсь, но думаю, что на этот раз мне все удастся лучше. Я много читала о естественных родах и полагаю, что это как раз то, что мне нужно.

— По-моему, это очень здорово, — повторила Энджи, — и давайте я вам помогу всем, чем только смогу. Может быть, нам действительно взять сейчас кого-то третьего — но только с условием, что ее положение будет не выше моего, — с усмешкой добавила она.

— Нет, Энджи. Я об этом много думала в последнее время, и если… если у меня будет двое детей, наверное, я уже не смогу работать так, как я это делала в последнее время. Не смотри на меня такими глазами, я вовсе не собираюсь все тут сворачивать и заниматься только одними пеленками. И дел у тебя будет больше, чем раньше. Но мне кажется, нам надо немного сбавить обороты. По крайней мере, не расширяться. И потому я после всех этих размышлений решила, что на протяжении следующего года мы будем брать только те заказы, которые придутся нам по душе, и только у тех, кто нам понравится. Как тебе такой подход?

— Прекрасно, — ответила Энджи, изо всех сил стараясь, чтобы голос ее звучал жизнерадостно.

Несколькими днями позже на Итон-плейс приехал Александр. Когда он появился, Вирджиния была наверху, отдыхала после обеда. Как она ни храбрилась и ни отрицала, но чувствовала она себя с каждым днем все хуже и хуже. Александр же, напротив, прекрасно выглядел, был загорелым, счастливым и в игривом расположении духа.

— Энджи, дорогая моя, привет, как поживаете? — Он неторопливо подошел к ее столу и стал небрежно перелистывать лежавшие на нем разноцветные альбомы. — Какое в большинстве своем безобразие эти образцы, а? Вирджиния как-то грозилась приложить все свое умение к Хартесту. По счастью, мне удалось отговорить ее. Надеюсь, я сделал это достаточно тактично.

— Разве вам не нравится то, что она делает? — искренне удивилась Энджи.

— Между нами говоря, как правило, нет. Я не сомневаюсь, что она очень много знает, но должен сказать, основная часть того, что она делает, крайне вульгарна. Или, скажем так, не в моем вкусе. Да, кстати, а где она сама?

— Прилегла немного. Она не очень хорошо себя чувствует.

— Да, боюсь, беременность — это не для нее, — со вздохом произнес Александр. — Будем надеяться, что теперь родится мальчик и она сможет больше об этом не думать.

— А разве… разве девочка не может унаследовать Хартест? — спросила Энджи наполовину в шутку, наполовину всерьез.

Александр повернулся к ней, и ее глубоко поразило выражение, появившееся у него на лице. Под улыбкой, которую он сумел из себя выдавить, улыбкой слабой и грустной, лицо было напряженным, почти свирепым, а рот сжат так плотно, что вокруг него образовалась тонкая бледная линия.

— Ни в коем случае, — ответил он, — это абсолютно исключено. Дело не только в Хартесте, дело в титуле. Наследником должен быть мужчина, и только мужчина. Я… и Вирджиния, конечно… мы оба это сознаем. И в данный момент наша главная обязанность заключается в том, чтобы обеспечить наследника.

— Я понимаю, — Энджи была искренне удивлена и заинтригована его столь эмоциональной реакцией, — я понимаю, что это было бы идеально… даже очень важно… но если у нее… у вас родится не мальчик, то что ж тут поделаешь? Ведь девочка, ну например Шарлотта, наверное, тоже могла бы унаследовать титул, разве нет? Или ее двоюродный брат, или кто-то еще?

— Никаких двоюродных сестер и братьев, я не допущу, чтобы имя Кейтерхэмов исчезло из-за того, что оно будет унаследовано по женской линии. — Александр прилагал огромные усилия к тому, чтобы голос его звучал легко и непринужденно, и только глаза, смотревшие одновременно и грустно, и жестко, выдавали его. — По-моему, это завело бы женскую эмансипацию слишком уж далеко. Нет, у нас будет мальчик, разумеется, будет. У моего друга, лорда Дадли, сейчас уже пять дочерей. Мне кажется, он уверен, что следующим у него обязательно будет мальчик. Ну, так или иначе, не стоит вам забивать свою прелестнейшую головку такими проблемами. Пойду поднимусь к матери моего будущего сына и наследника и попробую уговорить ее уехать на несколько недель в Хартест, пока она не почувствует себя лучше.

— Да, пожалуйста, — сказала Энджи. — Я здесь легко справлюсь одна, ничего особенного у нас сейчас нет. И я с удовольствием сделаю все, что будет необходимо, честное слово.

— Не сомневаюсь. Спасибо вам. — Теперь он уже окончательно овладел собой и был таким же, как обычно: обаятельным и непринужденным; но Энджи все еще внутренне дрожала после их разговора, оставившего у нее в душе ощущение непонятной тревоги.

В тот же день, некоторое время спустя, ей вдруг срочно понадобился один номер телефона: звонил рассерженный клиент, заявивший, что строители настаивают на перестилке полов, а в смете, которую составила Вирджиния, это не предусмотрено. Энджи хорошо знала, что они включили эти расходы в смету, и решила позвонить архитектору и попросить его, чтобы он сам подтвердил это клиенту. По какой-то причине нужного ей номера не оказалось ни в их картотеке, ни в тех бумагах, что у нее были; расстроенная, что ей придется беспокоить из-за этого Вирджинию, но думая, что та уже должна была к этому времени достаточно хорошо отдохнуть и что Александр, наверное, уже уехал, она вышла в холл и тихо поднялась по лестнице на просторную площадку, с которой был вход в спальню Вирджинии; противоположной своей стороной эта спальня выходила на фасадную часть здания, глядевшую прямо на площадь. Энджи остановилась перед дверью, прежде чем постучать, прислушиваясь, не раздастся ли в комнате какой-нибудь шум, не работает ли у Вирджинии радио — та обычно всегда слушала классическую музыку по третьей программе, — и вдруг услышала голос самой Вирджинии, капризный, немного раздраженный, но с теми стальными нотками, которые Энджи успела уже узнать очень даже хорошо. Не будучи человеком щепетильным в подобных вопросах, Энджи стояла и слушала.

— Александр, пожалуйста, выслушай меня. Мне кажется, что ты не принимаешь меня всерьез. Я хочу рожать дома. Не здесь, а в Хартесте. Мне кажется… нет, я уверена, что на этот раз все будет лучше, у меня гораздо меньше страхов и опасений.

— Что, в самом доме?!

— Да, в доме.

— Но, дорогая, по-моему, это не очень удачная мысль. А если что-то случится?

— Я уверена, что ничего не случится. Я уже посоветовалась на этот счет с гинекологом.

— С мистером Данвуди?

— Нет, не с мистером Данвуди. Его я не желаю больше видеть.

— Но, дорогая, он же самый лучший гинеколог.

— Только не для меня. Нет, я нашла очень приятную женщину-гинеколога. Она всего лишь лет на пять старше меня, страшно благожелательная, симпатичная, и она сделает абсолютно все, что мне может понадобиться. Ее зовут Лидия Пежо.

— Вирджиния, мистер Данвуди — это лучший гинеколог, какой только может быть.

— Ничего подобного, Александр. Он устроил мне адские пытки. Мне не нравится ни он сам, ни его высокомерное отношение к пациенту. Лидия Пежо такая же, как я сама, и она меня понимает. Не смотри на меня так, Александр, сейчас уже XX век. И она не какая-нибудь деревенская повивальная бабка. Пусть она и женщина, но она специалист. Она консультирует в госпитале королевы Шарлотты. Ну, раньше консультировала. Сейчас она работает в больнице в Свиндоне и ведет собственную частную практику. И главное различие между ней и мистером Данвуди заключается в том, что у нее у самой есть ребенок. Даже два. Одного она рожала традиционным способом, а второго по-новому. И она говорит, что безусловно предпочитает современный подход. А она знает, что говорит и почему. К тому же она много занималась психологической профилактикой, самоконтролем процесса родов, естественным снятием болей и…

— Господи, Вирджиния, только не надо этого рассчитанного на дешевый эффект американского жаргона…

— Это не американский жаргон и не трескучие фразы, Александр, и самое большее, что от тебя требуется, это выслушать меня и постараться понять, что я чувствую. Я это все делаю только для тебя, если ты помнишь, но у меня складывается сильное впечатление, что тебе совершенно наплевать на мои чувства и страхи.

— Не говори чепухи.

— Это не чепуха. Я просто не понимаю, почему ты не хочешь согласиться. Я прошу не так уж много. Я хочу родить своего ребенка в Хартесте, в привычной для меня обстановке, и Лидия Пежо готова мне в этом помочь, принять у меня там роды и проследить за тем, чтобы я была к ним должным образом подготовлена.

— Вирджиния, я просто не хочу, чтобы ты там рожала. Извини. Хорошо, пусть тобой занимается эта женщина, если тебе так нужно, при условии, что я смогу убедиться в ее должной квалификации, но я не хочу, чтобы ты рожала в Хартесте.

— Ну почему нет? По-моему, тебе эта идея должна быть ближе и понятнее, чем кому бы то ни было. Я уверена, что все лорды Кейтерхэмы, вплоть до самого последнего времени, появлялись на свет именно там. Еще даже десять или двадцать лет назад.

— Не спорю. Но мне эта идея не нравится. Я понимаю, это звучит странно, но я не нахожу в ней ничего привлекательного.

— Александр, тебе не обязательно при этом присутствовать. Если не хочешь, тебе не обязательно даже быть в имении. Да даже и в стране. И потом, дом большой, так что никаких моих криков или воплей ты и не услышишь.

— Не в этом дело. Я просто предпочитаю, чтобы ты рожала ребенка в больнице.

— Александр, — в голосе Вирджинии появилась какая-то странная нотка, — или я буду рожать в Хартесте, или я не стану рожать этого ребенка вообще.

— О господи! — застонал Александр, и Энджи услышала, как затрещали полы, когда он начал ходить взад-вперед по комнате; она молниеносно сбежала вниз по лестнице. Она была уже внизу и открывала дверь в их офис, когда Александр прокричал: — Хорошо, рожай этого проклятого ребенка в Хартесте. Но не вини потом меня, если что-то выйдет не так и тебе придется повторять все снова, и снова, и снова!

— Энджи? Это Вирджиния. Извини, но я очень коротко. Мне хотелось, чтобы ты узнала самой первой. У меня родился ребенок. Полчаса назад. Все прошло великолепно. Да, немножко преждевременно, дней на десять раньше, чем должно было, я знаю. Но с ней все в порядке. Шесть фунтов. Она красавица. Настоящая красавица. Что? Нет, ни капельки не расстроена, что девочка. И все так легко прошло, я готова повторить снова хоть десять раз. Что? Нет, он отправился на верховую прогулку. Он еще даже ничего не знает. Я проснулась, и вдруг у меня началось, я сказала Александру, чтобы он позвонил миссис Пежо, она жила тут, в гостинице «Лодж», и когда она приехала, Александр сказал, что, раз она здесь, он, пожалуй, на время исчезнет, и примерно через полчаса после этого родилась малышка, как будто просто выскользнула из меня наружу, и все. Этот новый метод прямо изумителен. Абсолютно без всяких трудностей, почти без боли, только надо очень сильно стараться. Я даже улыбалась, когда она появлялась на свет. Ой, да, ее зовут Георгина. Очень, очень длинненькая и тощая. И совершенно не похожа ни на кого из нашей семьи. Послушай, мне хочется, чтобы ты меня навестила как можно раньше. Обещай, что приедешь. Я попрошу Александра встретить тебя на станции или даже привезти прямо из Лондона. Ой, Энджи, я так счастлива! А теперь мне надо позвонить маме. И знаешь, что самое приятное? Я все-таки обскакала Мэри Роуз. У нее ребенок должен родиться где-то на этой неделе, и я боялась, что она родит первой и опять начнет хвастаться. Энджи, дорогая, до свидания, увидимся через несколько дней!

Десять дней спустя Энджи приехала в Хартест; стояла ранняя весна, день был изумительный; дневным поездом, который шел с вокзала Паддингтон, она доехала до Свиндона и теперь, с огромным букетом лилий и бутылкой шампанского в руках, стояла возле станции и неуверенно оглядывалась по сторонам, высматривая шофера, который, как ей сказали, обязательно ее встретит; тут-то она и услышала громкий гудок и увидела на противоположной стороне маленькой пристанционной площади довольно старый «бентли», за рулем которого сидел сияющий Александр. Он вышел из машины, радостно обнял ее, потом открыл другую дверцу и подержал, помогая ей сесть; одет он был очень необычно, Энджи никогда еще не видела его в таком облачении — коричневые брюки из рубчатого плиса, клетчатая рубашка и темно-синяя шерстяная фуфайка; светлые волосы его были растрепаны, и выглядел он не тем внутренне напряженным человеком, что приезжал к ним на Итон-плейс, а совсем другим — он улыбался, держался непринужденно и, казалось, помолодел не меньше чем лет на пять.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он, трогая машину с места, — и очень хорошо сделали, что приехали. Какие великолепные цветы! Вирджиния обрадуется. О, и шампанское тоже! Очень мило. Но, если не возражаете, мы его лучше на несколько недель припрячем, миссис Пежо считает, что Вирджинии не надо сейчас пить или, во всяком случае, если и пить, то крайне мало, а она все время старается найти какой-нибудь предлог, чтобы глотнуть шампанского. Конечно, ей есть что праздновать, но все же… А вы успели пообедать? Потому что если нет, то миссис Тэллоу на всякий случай кое-что для вас держит.

— Успела, спасибо. Я купила в поезде пирог со свининой.

— Бедняжка, он же, наверное, был несвежий?

— Нет, отличный, — возразила Энджи, которая была еще очень молода, мало что видела в детстве и потому любила почти все съедобное и никогда не могла понять, почему отталкивают от себя то или иное блюдо Вирджиния, М. Визерли и другие сверхсостоятельные люди — а они отталкивали добрую половину того, что им подавали, заявляя, что это отвратительно.

— Ну и хорошо. Я приехал за вами сам, потому что Гарольд Тэллоу, который работает у нас дворецким, а заодно и шофером, страшно занят — завтра приезжают родители Вирджинии; а кроме того, я хочу сам показать вам Хартест в ваш первый приезд сюда. — Он говорил возбужденно, почти восторженно, как маленький мальчик, которому предстоит вот-вот получить какое-то удовольствие.

— Спасибо большое, — ответила Энджи, — мне жаль, что пришлось вас беспокоить. Я не знала, что прибывают родители Вирджинии, я ведь могла бы приехать и на следующей неделе.

— Энджи, Вирджиния сгорает от нетерпения увидеть вас и показать вам девочку. Она от вас без ума, вы же это знаете. Она даже собиралась сама приехать встретить вас…

— Она что, настолько хорошо себя чувствует?

— Да, настолько хорошо. Все прошло совершенно по-другому, чем в первый раз, это просто поразительно. Должен признаться, я возражал против всей этой… чуть было не сказал «чепухи»… против родов дома, естественного обезболивания и всего остального, но я был не прав. Она уже давно встала с постели, ходит по дому, чувствует себя сильной и здоровой, счастлива, сама кормит ребенка и уже говорит о том, как все будет в следующий раз.

— Ну, это прекрасно, — сказала Энджи. — Я рада.

После этих слов Александр замолчал и почти всю дорогу ничего не говорил. Они проехали через самый центр Мальборо, который Александр назвал классически идеальным типом маленького провинциального городка и который Энджи показался похожим скорее на детскую игрушку — распланированный по крупным квадратам, с совершенно одинаковыми жилыми домами и зданиями из красного кирпича; никто специально его таким не замышлял, просто так уж сложилось, — выехали из него и поехали по идущей слегка в гору дороге, у начала которой стоял щит-указатель с надписями «Долина Сэлсбери» и «Кэлн». Через несколько миль дорога раздваивалась: одна ее ветвь шла вниз, где виднелось огромное, унылое, пустое, казавшееся каким-то мрачным пространство — это и была долина; а другая устремлялась дальше вверх прямо перед ними. Александр поехал по той, что шла вверх, неопределенно помахав рукой в направлении Обэри и каких-то выложенных окружностями камней: «Видели когда-нибудь это место? Или то, что в Стоунхендже?»

Энджи отрицательно помотала головой; у нее появилось какое-то странное ощущение, навеянное этой молчаливой поездкой; она никогда не думала, что в Англии могут быть подобные места — одновременно и величественные, и мрачно-торжественные, и чем-то бередящие душу, и теперь чувствовала себя словно околдованная; так они проехали еще минут пятнадцать, прежде чем Александр свернул на узкую дорогу, резко отходившую в сторону и вниз, и они сразу же словно погрузились в совершенно иной пейзаж, гораздо более мягкий и приятный, каким-то непостижимым образом изолированный от безмерных, будто бы уходящих в бесконечность пространств ровной травы и безбрежного неба. Дорога была очень узкая, она непрерывно петляла в разные стороны, ныряла то вверх, то вниз; мили через две Александр снова свернул; они въехали в большие ворота с каменными столбами по бокам и широко распахнутыми чугунными створками и оказались в еще более умиротворяющей обстановке, как бы в тоннеле, образованном деревьями, растущими так плотно, что даже сейчас, когда на ветвях не было листьев, внутри этого тоннеля царили полумрак и спокойствие, напоенные звуками весны, пением птиц, пронизанные косыми лучами солнца.

— Господи, как все сразу изменилось, — сказала Энджи, и Александр повернулся к ней, улыбнулся и проговорил:

— Да, как будто входишь в какую-то потайную дверь и видишь чудо.

Их взгляды встретились, и на мгновение между ними словно возникло что-то очень теплое, приятное, возбуждающее, что-то такое, что Энджи, с ее жизненным и эмоциональным опытом, была бы совершенно не в состоянии объяснить. Она отвернулась и стала смотреть на открывавшуюся впереди дорогу; деревья немного отступили, стало светлее, дорога чуть расширилась, потом они въехали во вторые ворота, более широкие и величественные, чем первые, с небольшими домиками по обе стороны при въезде, изящными невысокими строениями из серого камня, и дорога, пройдя между ними, повернула вправо и пошла немного под уклон. Буквально через минуту Александр остановил машину и выключил мотор. Энджи встревоженно взглянула на него; он улыбнулся ей в ответ и, протянув руку, похлопал ее по маленьким, сложенным на коленях ладошкам:

— Не бойтесь, я не собираюсь вас соблазнять. Просто хочу показать вам мое… — Он запнулся, потом поправился: — Одно из моих величайших наслаждений.

— Наслаждений? — с сомнением в голосе переспросила Энджи. К чему это он, черт возьми, клонит, подумала она; все происходящее стало вдруг ей казаться немного противным.

— Да, наслаждений. — Он замолчал и задумчиво посмотрел на нее. — Наслаждение ведь очень важный фактор в жизни человека, вам не кажется?

— Н-ну… пожалуй, — осторожно ответила она.

— Я всегда провожу различие между наслаждениями невинными и порочными, — Александр улыбнулся ей, — и Хартест для меня одновременно и величайшее, и самое невинное из всех моих наслаждений.

Энджи опустила стекло, и в машину устремился приятный, сладкий, напоенный запахами земли воздух, весь звенящий от пения птиц; она выставила руку в окно, и у нее возникло ощущение, что можно физически потрогать этот чудесный день, наполненный золотыми лучами солнца и теплом недавно прошедшего весеннего дождя.

— Правильно, — кивнул он, — мне всегда хочется, чтобы все именно так и поступали, чтобы человек почувствовал, впитал в себя все это, чтобы он подготовил себя к дальнейшему.

— А что же будет в дальнейшем? — спросила Энджи, улыбаясь Александру и чувствуя, что он ей нравится как никогда раньше, зачарованная этой его детской радостью и гордостью за то, что у него есть, — за имение, за землю, за эту красоту, которые, как внезапно выяснилось, служат для него главным смыслом его существования.

— Дом, — ответил Александр, посидел немного неподвижно, глядя прямо перед собой, с ничего не выражающим лицом, и только потом мягко, почти неохотно запустил двигатель и медленно, очень медленно тронул машину вперед.

Энджи по-прежнему смотрела вбок, на деревья, мимо которых они проезжали; но тут машина довольно резко свернула влево, она повернулась, увидела Хартест и даже вскрикнула от неожиданности и радостного удивления; дом располагался примерно в четверти мили перед ними, внизу, в самом конце длинной и прямой аллеи, в обе стороны от которой отходили просторные лужайки, где паслись овцы и олени, а справа от дома было видно озеро, голубой овал, окруженный зарослями камыша; на берегу озера стояло какое-то старое деревянное строение с примыкающей к нему пристанью, где была привязана лодка. Еще дальше справа, за озером, был виден лес, а за ним, красиво изгибаясь, парк пересекала река, протекавшая под изящным трехарочным мостом, по оба конца которого стояли какие-то сооружения, показавшиеся Энджи просто развалинами.

Энджи и до приезда сюда знала, как выглядит дом; она много раз видела на фотографиях и эти плавные изгибы широких ступеней, ведущие к просторному парадному входу, и линию колонн вдоль фасада, и цепь идеальных по своим пропорциям окон, и этот возвышающийся над самой серединой крыши купол; но теперь она собственными глазами убедилась, что фотографии не могли передать ничего, совершенно ничего; надо было воочию увидеть всю цветовую гамму: нежный бледно-серый цвет камня, словно инкрустирующего голубое небо, немного более темную окраску крыши, светло-серую, почти белую гравийную аллею, заканчивающуюся у нижних ступеней, мягкий блеск окон, в которых отражались все краски дня; надо было видеть все расположение дома, весь окружающий его неторопливо разворачивающийся пейзаж, как будто специально созданный для того, чтобы это здание было построено именно здесь.

— Господи, — выдохнула Энджи, — господи, как прекрасно! — и почувствовала, чуть не рассердившись, как на глаза у нее наворачиваются слезы; Александр увидел эти слезы и снова улыбнулся ей:

— Я очень рад, что вам здесь так понравилось. Этот дом придает смысл всему, что я делаю.

Вспоминая впоследствии эти его слова, Энджи поняла: они раскрыли ей Александра больше, чем все остальное, что он говорил ей в жизни, вместе взятое.

Они очень медленно проехали по Большой аллее, названной так еще самим Робертом Адамом, и, сделав поворот, остановились у нижней ступени лестницы; навстречу им бросились, радостно лая и стараясь лизнуть, две золотисто-рыжие охотничьи собаки, наскакивавшие на машину так, словно они не видели Александра долгие-долгие годы. Александр несколько раз прикрикнул на них, приказывая сидеть, однако собаки продолжали скакать, не обращая внимания на его команды, и он в итоге выбрался из машины, продрался через мелькающие со всех сторон когтистые лапы и лижущие языки, открыл с другой стороны машины дверцу для Энджи и жестом показал ей, чтобы она поднималась по лестнице. Энджи посмотрела вверх, испытав при этом прилив благоговейного страха и почувствовав — снова с некоторым раздражением, — что она здесь совершенно неуместна; и вдруг мгновенно повеселела, увидев, что наверху лестницы появилась улыбающаяся Вирджиния, которая махала ей рукой и кричала:

— Энджи, Энджи, как я рада, что ты приехала!

Энджи бросилась вверх по лестнице, обняла Вирджинию, потом, вспомнив, что лилии остались в машине, побежала опять вниз за ними (заметив там, несмотря на нервное возбуждение, в котором пребывала, что лежавшая на сиденье бутылка шампанского оказалась уже чем-то прикрыта, и почувствовав в связи с этим какое-то неясное беспокойство).

— Вот, — слегка задыхаясь, проговорила она, когда оказалась снова рядом с Вирджинией, — это вам. Поздравляю! Вы действительно прекрасно выглядите, Вирджиния, а я-то знаете что думала? Что вы лежите в постели, обложенная со всех сторон подушками.

— Я и в самом деле очень хорошо себя чувствую, — сказала Вирджиния, — я поднялась в первый же день, правда, Няня?

Позади Вирджинии возникла высокая, весьма основательная фигура; в ней не меньше пяти футов девяти дюймов росту, подумала немало удивленная Энджи, представлявшая себе всех нянечек низенькими и полными; серебристо-седые волосы были уложены сзади во впечатляющий пучок, кожа на лице была немного желтоватая, как будто болезненная, ярко блестели серые глаза, нос был маленький, но удивительно симпатичный, а рот, даже когда она была спокойна, привычно сжимался так крепко, что губ почти не было видно. Вопреки ожиданиям Энджи, одета Няня была не в форму, а в какую-то совершенно бесформенную юбку и столь же бесформенные шерстяной джемпер и блузу; все это было абсолютно одинакового оттенка бежевого цвета. Толстые бежевые чулки плотно обтягивали ноги, на удивление длинные и стройные; обута она была в добротные коричневые ботинки со шнуровкой. Няня посмотрела на Энджи и вдруг улыбнулась, коротко, но как-то очень тепло, после чего ее лицо снова мгновенно приняло привычное выражение почти неумолимого неодобрения.

— Няня, это Энджи Бербэнк, та самая, что работает у меня, и так здорово; я вам о ней говорила много-много раз. Энджи, это мисс Бэркуорт, но ты зови ее просто Няня, ее все так зовут, верно, Няня?

— Верно, мадам, и спасибо им всем хотя бы за это, — отозвалась Няня; ее ответ показался Энджи несколько странным, однако Вирджиния рассмеялась:

— Ну, Няня, вы много за что можете сказать спасибо, вот хотя бы за тех двух очаровательных девчушек, за которыми вы приглядываете; да, кстати, а где Шарлотта? Я хочу, чтобы Энджи с ней тоже познакомилась.

— Шарлотта на кухне, мадам, с миссис Тэллоу, но мы должны уже скоро идти с ней на прогулку. — По тону Няни было ясно, что даже всеобщая конференция всех Объединенных Наций безнадежно померкла бы по своему значению в сравнении с предстоящей прогулкой.

— Да, конечно, — ответила Вирджиния, — но мы успеем ее перехватить до этого, пойдем, Энджи, а потом попьем чаю. Ты, наверное, умираешь с голоду, Энджи?

— Да нет, но чашечку чая выпила бы с удовольствием.

— Миссис Тэллоу тебе заварит, она тоже любит такой же крепкий и густой чай, как и ты. Пошли.

Вирджиния пошла вперед, показывая дорогу, и через большие парадные двери они вошли в холл; он был просторный, высокий, квадратный и почти пустой, только возле одной из стен стоял большой стол, а на нем — очень внушительная ваза с цветами и лежала большущая и довольно потрепанная книга в кожаном переплете, на котором витиеватыми золотыми буквами было вытиснено: «Книга посетителей». Полы в холле были деревянные, стены выкрашены белым и голубым и украшены сложной лепниной — Энджи к этому моменту испытывала уже слишком сильное замешательство, чувствовала себя не в своей тарелке и потому не в состоянии была воспринимать детали, но уловила, что там было множество летящих куда-то нимф, урн и свисающих откуда-то кистей винограда, — а из холла вело неизвестно куда множество дверей. Вирджиния повела ее через одну из тех дверей, что находились в задней стене холла; за дверью оказался второй холл — как позднее узнала Энджи, называвшийся Ротондой, — огромный, наполненный льющимся сверху светом; взглянув вверх, она увидела, что они стоят прямо под стеклянным куполом, переплет которого напоминал отсюда по своему рисунку гигантскую паутину. И это помещение тоже было почти пустым, если не считать стоявших на противоположных его концах двух столов, окруженных креслами; комплекты были разные, но подобранные в тон друг другу; по стенам висело несколько картин; а в тыльной части Ротонды начиналась широкая, изящно изогнутая и необыкновенно красивая лестница, которая, насколько могла судить Энджи, совершенно ни на чем не держалась.

— Это и есть знаменитая парящая лестница, — кивнула на нее Вирджиния, — красивая, правда? Не спрашивай меня, на чем она держится, потому что я все равно не знаю, и Александра тоже не спрашивай, он тебе сам все расскажет. Пойдем пока сюда, на кухню, я тебе покажу мою милую Шарлотту.

Они вышли через дверь в тыльной части Ротонды на лестницу, ступеньки которой шли вниз и выводили в длинный коридор; от этого коридора вправо вел еще один, более длинный, освещенный падающими откуда-то лучами дневного света; в конце его была дверь; они свернули влево, вошли в другую дверь и оказались на кухне, в которой, как отметила про себя Энджи, легко поместился бы весь дом, где жили ее бабушка и дедушка. Пол кухни был выложен большими каменными плитами, стены были тоже из крупного камня, окна устроены довольно высоко, однако на улицу они выходили на уровне ног; в самом центре кухни стоял громадный стол из неполированной сосны, окруженный множеством стульев, а в дальнем конце был устроен большой камин, обвешанный щипцами и другими приспособлениями, которые напомнили Энджи разнообразные средневековые орудия пыток; возле камина стояли мехи, а за железной решеткой лежали аккуратно уложенные поленья.

Около противоположной стены располагалось несколько моек, казавшихся такими же старыми, как и каминные приспособления; там же стояли шкафы для посуды, а над мойками были устроены деревянные полки для сушки чашек и тарелок; рядом с мойками находилась большая плита, металлические прутья над которой были обвешаны чулочками и штанишками — по-видимому, это сушилась одежда Шарлотты, — а на самой плите вовсю кипел большой черный чугунный чайник.

Несмотря на размеры помещения и на то, что в таком каменном мешке в принципе могло бы быть достаточно промозгло, в кухне было тепло и уютно; по обе стороны плиты стояли два больших старых кресла, в одном из которых лежал огромный рыжий кот, а в воздухе навечно повисли чудесные запахи, в которых опьяняюще смешивалось что-то выпекаемое с чем-то жарящимся.

— Здравствуйте, миссис Тэллоу, это Энджи Бербэнк, она работает у меня. Няня сказала, что Шарлотта должна быть здесь.

— Она была, ваша светлость, но только что пошла с мистером и миссис Данбар посмотреть овечек. Они должны вот-вот вернуться.

Миссис Тэллоу улыбнулась Энджи; полная и миловидная, с темными волосами и светло-голубыми глазами, она была одета в белый халат и внешне гораздо больше походила на повариху, чем мисс Бэркуорт — на няньку.

— Рада познакомиться с вами, мисс. Хотите чаю и, может быть, пирога или чего-нибудь еще? Шарлотта мне помогает, ваша светлость, она уже прекрасно освоилась на кухне, и она испекла очень хороший маленький имбирный пирожок, я его только обмазала сверху маслом.

Энджи сидела в удобно провалившемся под ней большом и глубоком кресле, ощущая идущее от плиты приятное тепло, и пила очень крепкий и очень сладкий чай, заедая его пирогом. Вирджиния потягивала из довольно большого бокала, который она достала из холодильника, вино: «Не смотри на меня так, Энджи, это осталось от обеда» — и расспрашивала миссис Тэллоу о том, что та собирается приготовить на завтра, к приезду ее родителей: «Моя мама больше всего на свете обожает цыплят, нельзя ли сделать их?» — и тут из коридора до них донесся звук шагов по каменным плитам и в проеме кухонной двери появились мужчина и женщина, а между ними маленькая девочка, которую они держали за руки. Оба взрослых были очень высокого роста, особенно он; у него было узкое худое, похожее на ястребиное, лицо, небрежно свисающие светло-русые волосы и большие, слегка запавшие бледно-голубые глаза. Одет он был в сильно поношенный костюм из зеленовато-коричневого твида, воротничок его кремовой шерстяной рубашки заметно обтрепался. Руки у него были очень большие и, как заметила Энджи, исключительно красивые, тонкие, с длинными пальцами; ноги, угадывавшиеся под старыми, свободно болтающимися брюками, тоже были неимоверно длинны. Энджи подумала, что в нем должно быть не меньше шести футов шести дюймов росту. У жены его — или, вернее сказать, у вошедшей с ним вместе женщины, которую Энджи сочла за его жену, — было приятное и простое, испещренное веснушками лицо; она тоже была высокой, но более плотного телосложения и выглядела не так обтрепанно: на ней были шерстяная юбка и блузка, поверх теплая куртка-безрукавка на молнии, а пышные волосы прикрывал завязанный узлом платок. Шею ее украшала нитка жемчуга, и Энджи готова была поспорить на свою годовую зарплату, что жемчуг настоящий.

Вирджиния поставила на стол свой бокал и лучезарно улыбнулась вошедшим:

— Так мило с вашей стороны, что вы все время возитесь с Шарлоттой. Энджи, познакомься с Мартином и Катрионой Данбар. Катриона — моя лучшая подруга здесь, мы с ней много обо всем говорим, и она даже не осуждает меня за то, что я не люблю охоту; а Мартин — управляющий нашим имением и следит за тем, чтобы и наши дела, и мы сами были в полном порядке. Особенно Александр. А это Энджи Бербэнк, моя лондонская помощница. Столь же бесценный для меня человек.

Катриона и Мартин обменялись с Энджи рукопожатиями; сделали они это как-то нервно, словно соприкосновение с человеком, столь очевидно не принадлежащим к их здешнему миру, могло оказаться для них чем-то опасным.

— Здравствуйте, — сказала Катриона. — Добро пожаловать в Хартест. Мы всегда считали: то, что Вирджиния делает в Лондоне, очень талантливо, правда ведь, Мартин?

Очень странная она подруга для Вирджинии, подумала Энджи; ведь между ними даже отдаленно не может быть ничего общего.

Мартин Данбар взял ладонь Энджи в свою, большую и костистую. Рукопожатие его оказалось на удивление мягким.

— Здравствуйте, — произнес он, и необычайно приятная улыбка разом изменила его лицо, из сурового и ястребиного превратив в почти мальчишеское, ласковое. — Очень рад наконец-то с вами познакомиться, мы тут о вас много наслышаны.

Энджи робко улыбнулась им обоим, хотела было сказать что-нибудь подходящее к случаю, но так и не сумела найти нужных слов.

— Нам пора идти, Вирджиния, — проговорил Мартин. — Мне нужно еще увидеться с Александром, а Катриона отправляется по магазинам за покупками. Увидимся позже, если получится.

— Да, разумеется, — ответила Вирджиния, — заходите на чай, — и улыбнулась ему; как-то равнодушно, почти холодно, подумала Энджи. Данбары направились к задней двери; Вирджиния проводила их, а потом вернулась назад, на ходу протягивая руки к Шарлотте.

— Шарлотта, ангел мой, иди сюда, поздоровайся с моей самой лучшей подругой, мисс Бербэнк. Думаю, тебе можно называть ее Энджи. Ты не возражаешь, Энджи?

— Конечно нет. — Энджи тоже протянула руку. — Здравствуй, Шарлотта, рада с тобой познакомиться. — И тут же опять смутилась, вспомнив, как Сьюзи предупреждала ее: никогда не произноси этих слов.

Однако Шарлотта не очень еще освоилась с тонкостями английского этикета и ни капельки не обиделась; она улыбнулась, взяла протянутую Энджи руку, поздоровалась и изучающе уставилась ей в лицо.

— Ты очень красивая, — сказала она через минуту или две.

— Спасибо, — засмеялась Энджи, — ты тоже. — И это было правдой. Энджи не любила детей, считая их утомительными и слишком много требующими, но и она должна была признать, что Шарлотта очаровательнейшая малышка, пожалуй, чуть излишне полноватая, с копной блестящих темных кудряшек и личиком херувима, с ямочками на щечках и легкой россыпью веснушек; у нее были такие же, как у мамы, золотисто-коричневые глаза и ротик, похожий на маленький розовый бутон.

— А вы работаете вместе с мамочкой в Лондоне? — спросила девочка, и Энджи ответила, что да; тогда Шарлотта заявила, что ей надо переехать в Хартест и работать здесь, так было бы намного лучше; но тут в дверях кухни появилась Няня с маленьким байковым пальто и парой высоких красных резиновых сапожек в руках.

— Пора идти на прогулку, Шарлотта, — произнесла она.

— А можно, эта новая леди тоже с нами пойдет? — улыбнувшись Няне, с надеждой в голосе спросила Шарлотта. — Я ей овечек покажу. — Но рот Няни сжался в ответ еще крепче, чем обычно, и Вирджиния тоже сказала, что нет, не в этот раз, что Энджи приехала к ней посмотреть второго ребеночка и они будут сейчас говорить о работе, а это очень скучно, но если Шарлотта будет хорошо себя вести, то потом они смогут все вместе попить чаю.

— Пойдем наверх, в мою комнату, — предложила Вирджиния, когда Няня и Шарлотта ушли, — посмотришь Георгину, а потом поболтаем всласть. Не возражаешь, если я тебя проведу по задней лестнице?

Энджи с улыбкой ответила, что нет, не очень, и они поднялись на два пролета по темной винтовой лестнице, вошли в какую-то дверь и очутились в широком, залитом солнцем коридоре; Вирджиния прошла еще несколько ярдов вперед и резко распахнула одну из дверей:

— Вот это моя комната. — Она подошла к колыбели, стоявшей около большой кровати. — А вот это Георгина. Посмотри, ну разве она не чудо?

Георгина, неотличимая от любого другого младенца — такая же сморщенная, так же завернутая, как и все они, — крепко спала, сжав маленькие кулачки; Энджи повосхищалась ею так экспансивно, как только смогла, а потом повернулась к окну. Комната Вирджинии располагалась с тыльной стороны здания; из окна открывался вид на безбрежный лес, за которым далеко-далеко виднелись разливы таких же бескрайних полей; прямо под окном была длинная терраса, и ступени с нее вели в парк с тщательно подстриженными клумбами и растениями; дальше шла высокая живая изгородь, за которой явно тоже располагались сады и парк, настоящая изысканная симфония из зелени, а еще дальше шли круто спускающиеся вниз газоны, сплошь засаженные крокусами и ранними нарциссами; эти газоны обрывались у какой-то скрытой от взгляда черты («Это нечто вроде большущей канавы, — пояснила Вирджиния, — она защищает сады от оленей и овец»), вдоль которой сады снова соединялись с парком. Влево от дома шли выгоны, на которых паслись несколько лошадей; а за верхушками деревьев чуть виднелись какие-то строения, по-видимому конюшни. Энджи сделала сверхчеловеческое усилие над собой, чтобы сказать что-нибудь приличествующее случаю, что-нибудь достаточно умное и приятное, и тогда из самой глубины ее души заговорила Энджи Викс.

— Ну и повезло же тебе, дрянь ты этакая! — произнесла она и, поняв, что она только что сказала, мгновенно зажала себе рот рукой и в ужасе уставилась на Вирджинию. — Ой, Вирджиния, простите. Сама не знаю, как это у меня вырвалось.

— Ничего страшного, — расхохоталась Вирджиния. — Я не обиделась. Конечно, все это слишком много для одного человека, и я этого точно не заслужила. Я все время чувствую себя из-за этого виноватой: у меня здесь все есть… кроме разве что сына…

— Ну, он у вас тоже будет, тем более теперь, когда, как говорят, вы уже не против попробовать еще раз; или не так?

— Не совсем так. — В словах Вирджинии послышалось нечто похожее на потаенный вздох, впрочем, очень слабый. — Нет, конечно, я в принципе готова. Ох, Энджи, я действительно так рада тебя видеть, пусть даже тебе из-за этого и пришлось немножко помучиться завистью!

— Простите меня, — повторила Энджи, — и я нисколечки не завидую. Просто, наверное, все, что я увидела, выбило меня из колеи. А вы, я думаю, ждете не дождетесь приезда мамы, — осторожно добавила она, зная, что как только у женщины появляется ребенок, та начинает мечтать о приезде мамы; правда, что касается самой Энджи, она и представить себе не могла, чтобы лично у нее появилось бы подобное желание.

— Да, да, конечно. Хорошо было бы, если бы Малыш тоже смог приехать; но он все еще сидит в домашнем заключении у Мэри Роуз.

— А другая леди Кейтерхэм на этот раз приедет? Мать Александра? — снова осторожно спросила Энджи.

По лицу Вирджинии пробежала тень, но она сделала над собой усилие и улыбнулась:

— Нет, не приедет. Ну что ж, это ее потеря. Я ей на этот раз даже написала. Сообщила, что ребенка зовут Георгина, что второе ее имя — Алисия, в честь нее; приглашала приехать, познакомиться со мной и с обеими внучками, но она даже не ответила. Александр говорит, что она звонила и просила передать, что не сможет приехать. Ну и ладно, я ставлю точку.

Энджи подумала, что сама она тоже давно уже поставила бы точку. Чем больше она наблюдала семейство Кейтерхэмов, тем лучше понимала, как мало на самом деле о них знает. И как много ей нужно о них узнать.

Глава 5

Вирджиния, 1965–1966

Она слишком много пила. Она понимала это, и понимала, что другим должно быть об этом известно, но она еще не решила для себя, действительно ли все это волнует ее настолько, чтобы что-нибудь предпринимать. Она никогда не напивалась, то есть не напивалась по-настоящему, но каждый день к вечеру бывала навеселе. И почти каждый день что-нибудь пила за обедом. По счастью, под градусом она не становилась безобразной: контролировала себя, ничего не опрокидывала и не сшибала на пол, только начинала гораздо свободнее говорить, слишком много хихикала и беззастенчиво флиртовала с любым мужчиной, который попадал в такой момент в ее поле зрения. Поскольку она принадлежала к привилегированному кругу, ее поведение ни с чьей стороны не вызывало особых нареканий: мужчинам все это нравилось, а их жены по большей части относились к подобным вещам терпимо.

Но каждое утро она просыпалась с жуткой головной болью, а нередко ее даже и тошнило; конечно, это было не настоящее похмелье, не такое, как у Малыша, когда он появлялся, нетвердо держась на ногах, с красными глазами и серым лицом, и со стонами смешивал себе какие-то омерзительные коктейли. Нескольких чашек кофе, а когда ей бывало действительно плохо, то освежающей таблетки за завтраком было вполне достаточно, чтобы она снова почувствовала себя хорошо. Так что неверно было бы говорить, что у нее какие-то проблемы на почве алкоголя. Если бы она только пожелала, то могла бы остановиться в любой момент; разумеется, могла бы. Ей просто доставляло удовольствие пить, особенно шампанское. Но если кто-нибудь высказывался в том смысле, что это занятие ей слишком уж нравится, она злилась и выходила из себя, становясь очень агрессивной.

За исключением сомнений, стоит ли ей столько пить, во всем остальном Вирджиния была очень счастлива. Георгина росла здоровым и крепким ребенком, и Вирджинии это доставляло огромную радость.

А гордость и удовлетворение, которые она испытывала, вспоминая свои легкие роды, подготовленные и проведенные при помощи психопрофилактики, многократно возросли, когда Вирджиния узнала, что Мэри Роуз своего второго ребенка рожала исключительно тяжело, вопила так, что все остальные женщины, находившиеся в больнице, стали жаловаться, и роды пришлось заканчивать в итоге хирургическим путем, под полным наркозом.

У Мэри Роуз родился мальчик, и она назвала его Кендриком. Все считали, что это жуткое имя, однако Мэри Роуз во время своей беременности изучала гэльский язык и наткнулась на него в процессе своих занятий; всем, кого она только могла заставить себя слушать, Мэри Роуз объясняла, что имя это восходит к двум словам: к имени Каин, означающему «королевский», и к слову «рик», что значило «власть», «сила». Малыш заявлял, что не видит тут никакой связи, но против имени сына не возражал; Вирджинии он сказал, что очень гордится мальчишкой, который похож на него гораздо больше, чем Фредди. Все они приезжали в Хартест на крестины Георгины.

Когда Георгине было еще только шесть месяцев, Вирджиния забеременела снова.

Она понимала, что немного поторопилась; однако все время твердила и Энджи, и Александру, и собственной матери, и вообще всем вокруг, что она стареет и что если у нее вскорости не появится мальчик, то потом будет уже поздно. Доказывать, что ей всего лишь двадцать семь и что впереди у нее масса времени, было совершенно бесполезно: она раздражалась, глаза у нее оказывались на мокром месте, и она начинала утверждать, что нет, ничего подобного. Если опять родится девочка, значит будут понапрасну потеряны целых два года; нет, на этот раз у нее непременно должен быть мальчик.

Лидия Пежо пробовала как-то успокоить и отговорить ее.

— При таком маленьком разрыве между родами, если ребенок снова окажется девочкой, вы опять угодите в очень серьезную послеродовую депрессию. Вам надо успокоиться, отвлечься и постараться вообще не думать о том, кто у вас будет, — твердила она, но тоже безуспешно.

Александр пришел на прием к Лидии вместе с Вирджинией — что само по себе было событием почти что неслыханным. Лидия истолковала это как показатель его беспокойства.

— Поверьте, я тоже пытался отговорить ее, миссис Пежо, — заявил Александр. — Мне кажется, жена придает этому обстоятельству гораздо большее значение, чем я сам. Я ей говорил множество раз, что не имею ничего против того, что Хартест окажется в руках дочерей, но она мне просто не верит. Или не хочет верить.

Лидия и Вирджиния молча уставились на него.

— Простите меня, лорд Кейтерхэм, — проговорила Лидия, — но если вы это говорили, то ваши слова, могу сказать вам с полной уверенностью, не дошли до цели. Ваша жена считает, что она вас подводит. Насколько я понимаю, за последние двести лет она первая графиня Кейтерхэм, у которой нет сына. До сих пор в вашей семье явно доминировала четко выраженная и сильная мужская линия.

— Да, — раздраженно произнесла Вирджиния. — Мне ужасно не везет. — Она чувствовала себя совершенно выбитой из колеи и очень жалела, что не может прямо сейчас выпить.

— Я не считаю, будто тебе не везет, — возразил Александр. — Мне просто жаль, что ты так думаешь. Честно говоря, меня все это мало интересует. Разумеется, я бы хотел, чтобы у меня был сын. Но еще больше мне хочется, чтобы ты была счастлива и чтобы беременность приносила тебе радость. Это куда более важно, правда ведь, миссис Пежо?

— Александр, — резко бросила Вирджиния, — по-моему, тебе незачем врать мне подобным образом.

— Я не вру. — Он улыбнулся самой нежной улыбкой, на какую был способен. — Я и в самом деле так думаю.

— Ну вот видите, леди Кейтерхэм. — Лидия тоже улыбнулась. — Теперь вы это услышали из первых уст. Постарайтесь отвлечься и не думать об этом.

— Не могу! — Вирджиния вдруг почувствовала себя преданной и страшно разозлилась. — Пошли, Александр, нам пора домой.

Эта беременность тянулась очень долго. Вирджиния работала мало; она неизменно приезжала в Лондон и приходила в их офис, но по большей части чувствовала себя очень уставшей и ее хватало лишь на несколько часов в день. С делами разбиралась Энджи и старалась как могла, но положение их фирмы ухудшилось. Однако Вирджинии это было безразлично. Ее все меньше и меньше интересовало что бы то ни было, кроме нее самой. Ей все надоело, она постоянно раздражалась, и с ней становилось все труднее. Дочек своих она совсем забросила. Общения с Александром почти не выносила. Вразнос ругала Энджи и все, что та делала. Александр постоянно уговаривал ее бросить работу и жить спокойно в Хартесте. Это доводило ее до бешенства, и каждый разговор на эту тему оканчивался безобразной сценой. С ней можно было как-то общаться только после того, как она выпьет два-три бокала вина.

Она даже поругалась с Няней. Это было нечто совершенно неслыханное; а поводом стал спор о том, когда должна ложиться спать Шарлотта. Вирджиния обычно настаивала на том, чтобы она ложилась попозже, а перед сном брала ее в свою постель и читала ей на ночь сказки. Однажды Няня заявила, что девочка должна отправляться спать, что времени уже больше семи вечера, на что Вирджиния ответила, что нет, она хочет, чтобы Шарлотта еще побыла с ней. Разыгрался скандал; плачущую и кричащую Шарлотту в конце концов увели в детскую.

Через полчаса Няня вернулась.

— Я понимаю, что вы не в себе, мадам, — сказала она, — но в таком случае тем более всю заботу о девочках нужно полностью передоверить мне. Я уже не такая молодая, какой была когда-то, — добавила она с присущим ей изумительным отсутствием логики.

Вирджиния взяла книгу, демонстративно раскрыла ее и стала перелистывать страницы, подчеркнуто не обращая внимания на Няню.

Потом, чуть позже, она позвонила Няне по внутреннему домашнему телефону:

— Нянечка, дорогая, пожалуйста, спуститесь ко мне. Я хочу перед вами извиниться.

— Я сейчас занята, — отрезала Няня. — Глажу одежду детям.

— Нянечка, ну пожалуйста!

— Спущусь попозже, мадам.

— Няня, попозже я буду спать. Я только что выпила горячего молока. Я не отниму у вас много времени. — Она явственно услышала слезы в собственном голосе и почувствовала, что Няня смягчается.

— Через минуту буду, мадам.

Вирджиния извинилась перед Няней, искренне попросила у нее прощения, сказала, что никто не понимает, как она боится и тревожится. Няня похлопала ее по руке и ответила, что она-то понимает. Потом Няня прихватила стоявшую возле постели пустую чашку и направилась к двери. Вдруг она остановилась, внимательно посмотрела на чашку и обернулась к Вирджинии:

— Извините, мадам, что я вам об этом говорю, но мне кажется, что виски для вас сейчас очень вредно. Даже с горячим молоком.

— Ой, Няня, оставьте! Не будьте такой старой перечницей. Там и была-то всего одна капля, просто чтобы заснуть.

Схватки у Вирджинии начались на месяц раньше положенного срока. Ее сразу же отправили в больницу. Лидия Пежо приехала, когда до появления ребенка на свет оставалось всего полчаса. Роды оказались более трудными, чем когда рождалась Георгина, но тем не менее все завершилось за шесть часов; ребенка поместили в инкубатор.

Вирджиния лежала в постели, испытывая состояние безграничного, почти благоговейного счастья. Наконец-то у нее получилось. Теперь у нее есть мальчик. Она совершила то, что должна была совершить. Сотворила собственное маленькое чудо. Больше можно было ни о чем не беспокоиться.

К ней заглянула Лидия Пежо:

— Мальчик слабенький и немного истощенный. Но все будет в порядке. В наше время тридцать четыре недели — это не катастрофа.

На следующий день ее усадили в кресло на колесах и повезли посмотреть на ребенка. На ее сына, маленького виконта Хэдли, наследника Хартеста.

Она взглянула на лежащего в инкубаторе малыша и испугалась. Он показался ей таким беззащитным, так легко уязвимым. Он непрестанно шевелился и дергался, суставы у него были непропорционально большими, а ручки и ножки — невероятно тонкими.

— Это потому, что он недоношенный, — объяснила наблюдающая за ребенком сестра, увидев, как поражена его видом Вирджиния. — Поэтому он и тощенький. Они набирают жирок только в самый последний месяц.

На головке у малыша была копна черных волосиков, а глаза, странно маленькие даже на его крошечном личике, незряче глядели на мир.

Несмотря на все свои страхи, Вирджиния нежно улыбнулась ему:

— Здравствуй, Александр Маленький! Ты ведь будешь сильным и крепким, правда? Пожалуйста, будь сильным. Ради меня.

У нее появилось такое чувство, что теперь она может все. Абсолютно все. Она будет теперь хорошей женой. Более тепло и чутко станет относиться к Александру. Станет гораздо лучшей матерью. Будет играть с девочками. Заниматься с ними, проводить с ними больше времени. Сделает так, чтобы они полюбили своего маленького братика. Сделает так, чтобы они никогда не догадались, что он в сто, тысячу раз важнее, чем они сами.

И она бросит пить, это уж совершенно твердо, она обязательно бросит пить. И работать тоже бросит. Займется имением, фермой. Просто станет хорошим человеком, лучшим, чем была до сих пор. Должна же она как-то выразить Богу свою благодарность.

Александр, виконт Хэдли, умер спустя два дня. Врач убеждал Вирджинию, что он ничего не мог сделать, что помочь в данном случае вообще было невозможно. Дело не только в том, что ребенок родился недоношенным, это-то как раз не страшно; но у него были и другие нарушения. У него было нездоровое сердце и легкая форма волчьей пасти; он не мог правильно сосать, а некоторые его суставы имели врожденные дефекты. Наедине и в личном порядке врач сказал Лидии Пежо, что это был явный случай алкогольного ребенка. По-видимому, мать его очень сильно пьет. Лидия, которая и сама видела еще раньше все признаки этого и понимала, что она бессильна что-либо изменить, но все же надеялась, что ребенок выживет, только кивнула головой и снова отправилась к Вирджинии, чтобы посмотреть, может ли она чем-нибудь, ну хоть чем-нибудь ей помочь.

Вирджиния сидела в постели, неподвижно глядя в окно. Когда Лидия вошла, Вирджиния повернулась и посмотрела на нее.

— Это ведь я виновата, да? — спросила она ужасным, мертвым голосом. — Я виновата. Ребенок умер потому, что я слишком много пила. Я должна была остановиться, должна была.

— Н-ну… — беспомощно произнесла Лидия, — конечно, пользы от этого не было…

— Лидия, дело же не в том, что не было пользы. Я убила его. Я допилась до того, что уморила его, моего ребеночка, моего бедного, бедного маленького крохотулечку!.. — Она заплакала, потом разрыдалась, вцепившись в руки Лидии; через некоторое время она заговорила снова: — Я ненавижу себя, Лидия. Я себя так ненавижу! Боже, Лидия, если бы вы знали, если бы вы только…

— Я знаю. — Лидия гладила ее по голове. — Уж я-то знаю.

— Нет, Лидия, вы не знаете, вы не можете знать. Вы же ведь сами никогда не сделали ничего подобного, ничего столь же ужасного и гадкого. Ведь правда?

— Н-ну… Я думаю, это неважно. Не так уж существенно, что я делала или чего не делала. А вы… вы сегодня видели… видели ребенка?

— Да. Да. Видела. Я держала его на руках, когда он умер. Мне казалось… что я должна для него сделать хотя бы это. Он был такой крошечный. И за всю его жизнь его никто не любил. Никто к нему не прикасался. Мне сказали, что я могу подержать его. Что его можно вынуть из инкубатора, что ему это не повредит, больше уже не повредит. Вот я и взяла его. — Слезы ручьями покатились по ее лицу, и она заговорила лихорадочно, словно стремясь как можно быстрее выговориться: — Я держала его и разговаривала с ним. Мне и вправду казалось, что, может быть, это хоть как-то ему поможет. Вопреки всему, о чем говорили врачи. Он был совсем холодненький, и я прижала его к себе. Совсем крошечный, почти как маленькая птичка. Я попросила, чтобы ему принесли одеяльце и укрыли его. Это одеяльце так долго искали! Как вы думаете, если бы его искали не так долго, это могло бы его спасти? Если бы его принесли побыстрее? Он был такой холодный. И ножки у него были холодненькие.

— Нет, мне кажется, что это ничего бы не изменило, — тихо и через силу проговорила Лидия, — к этому времени уже ничего.

— Да нет, я просто спрашиваю. Когда его вынули из инкубатора, он был такой спокойненький. Раньше он был очень беспокойный. Но, мне кажется, он не страдал. Правда ведь, а? Или вы считаете, я неправильно сделала, что взяла его из инкубатора, а? Если бы он оставался там, он, может быть, остался бы жив, как вы думаете?

— Нет, — ответила Лидия, — нет. Он бы, конечно, не выжил. Но я уверена, что он не страдал. А то, что вы его держали на руках, это хорошо. — Теперь и у нее самой на глазах были слезы. — Ему от этого, наверное, было легче. Утешало его. Я уверена, вы поступили правильно. Совершенно правильно.

— Мне показалось, что он просто заснул. Да он и вправду вначале заснул. У него просто закрылись глазки. А потом он замер и лежал тихо-тихо. Но еще дышал. Знаете, я все время надеялась, до самого конца. Даже после того, как он перестал дышать. Почему-то я даже и тогда еще надеялась. Спрашивала, просила. Заставила их совершенно точно проверить, действительно ли он умер. Стетоскоп… он казался у него на груди таким огромным. У него ведь была такая крохотная грудка. Крохотная и тоненькая. Наверное, слишком крохотная.

— Да, — с трудом выговорила Лидия. — Да, конечно. Он и весь-то был крошечный. Слишком крошечный.

Александра, виконта Хэдли, похоронили в Хартесте, его могилка с маленьким свежим надгробием резко выделялась среди потемневших от времени старых могильных камней, и от этого было как-то особенно больно.

— Оно тоже потемнеет, — сказал Александр Вирджинии, — затянется временем. Как и наше горе.

— Не хочу, чтобы затягивалось, — ответила Вирджиния.

Александр сам, один отнес в часовню маленький гробик с прикрепленным к крышке венком из белых роз. Единственной, кому было позволено присутствовать на похоронах, была Няня; Вирджиния запретила приезжать даже Бетси.

— Мы должны перестрадать это сами, одни, — прямо объяснила она матери по телефону. — Помочь никто не может.

После службы Александр тоже сам вынес гробик из часовни и отнес его к могилке, вырытой возле тисового дерева; Вирджиния видела, как он опускал гроб так мягко и нежно, будто внутри лежал живой ребенок. Она выбрала белую розу из букета, который держала в руках, ласковым движением положила ее на крышку гробика, поцеловала кончики своих пальцев и прикоснулась ими к крышке; и только тут поняла, что же чувствует человек в тот момент, когда у него сердце разбивается на части.

— Вирджиния, тебе нужна помощь, — проговорил Александр.

Они сидели за завтраком в доме на Итон-плейс, стоял холодный январский день; детей не было, их отправили надолго погостить к бабушке и дедушке в Нью-Йорк. Вирджиния с ними не справлялась, и было решено, что лучше всего вообще на время удалить их. Няня отправилась с ними вместе, но три недели спустя вернулась со сжатыми до предела губами и заявила: миссис Прэгер, похоже, воображает, будто она в состоянии сама присматривать за детьми с помощью какой-то глупой девчонки; так вот, лично для нее, Няни, в подобном доме места быть не может. Послушать ее, так дом в Бичез был не домом, а каким-то борделем. Александр ответил, что нечего сердиться, он уверен, дети будут там в полном порядке и вообще они скоро возвратятся домой, потому что Вирджинии уже намного лучше. Но, когда он говорил это, голос его звучал не очень убедительно.

Вирджиния вышла на кухню и вернулась со стаканом апельсинового сока; он спросил, нельзя ли и ему отпить пару глоточков, и Вирджиния поспешно ответила, что нет, нет, нет, она сейчас принесет ему другой стакан, и вышла снова. Александр пригубил содержимое ее стакана: в сок была добавлена изрядная доля джина.

— Нет, — возразила она, — нет, помощь мне не нужна, я справлюсь сама. Не подгоняй меня, Александр, после смерти малыша прошло всего лишь два месяца. Я справлюсь, со мной все будет в порядке.

— Я имел в виду помощь не в том, чтобы прийти в себя после его смерти. А в том, чтобы ты бросила пить.

— Только, ради бога, не надо этих разговоров. Почему все говорят со мной так, как будто я алкоголичка?

— Да потому, — прямо заявил он, — что ты и есть алкоголичка.

Вирджиния молча уставилась на него. Она понимала, что, должно быть, выглядит сейчас ужасно. Только сегодня утром она сама не смогла смотреть на собственное отражение в зеркале и отвернулась. Лицо у нее было белым и отекшим; темные волосы, хотя она недавно сделала новую прическу, потеряли блеск и казались безжизненными. Она сильно похудела, золотистые глаза ее потускнели, а вокруг них пролегли темные круги. Но все это вовсе не означало, что она алкоголичка. Абсолютно не означало.

— Не смей со мной так разговаривать. — Она попыталась возмутиться. — Я не пьяница. Может быть, я перебираю немного лишнего по вечерам. Видит Бог, мне необходимо как-то притупить все то, что я переживаю. Но я не пьяница. А сейчас извини, Александр, мне нужно подняться наверх.

— Вирджиния, — сказал он, — ты действительно алкоголичка. И если бы ты не пила непрерывно на протяжении всей беременности, то ребенок был бы сейчас жив.

— Не говори так! — воскликнула она, и это был настоящий крик боли. — Не говори! Он бы все равно не выжил, все равно! Ты лжешь, и это жестоко и подло. Я тебе запрещаю даже думать об этом!

— Вирджиния, это правда. Если ты не веришь мне, то спроси миссис Пежо. Спроси врачей в больнице. Ты убила этого ребенка, и если будешь все продолжать по-прежнему, то убьешь и себя.

— Не понимаю, — проговорила она, глядя на него в упор; лицо ее при этом приняло ледяное, каменное выражение и страшно побледнело, — откуда в тебе по отношению ко мне такая жестокость.

— Я знаю, ты мне не поверишь, — он нежно взял ее за руку, — но это оттого, что я люблю тебя. И хочу тебе помочь.

Она вдруг заплакала, гневными и яростными слезами, время от времени она хватала свой стакан и отхлебывала из него; когда он опустел, она попыталась встать и пойти наполнить его снова, но Александр вырвал стакан у нее из рук.

— Нет, — резко заявил он, — нет. Начнем прямо сейчас. И будем бороться вместе.

— Я не могу, не могу, — простонала она. — Это единственное, что у меня еще остается. Все остальные бросили меня.

Она не заметила промелькнувшего во взгляде Александра выражения глубокой и острой боли, но увидела появившуюся следом в его глазах вспышку гнева и почувствовала ожегший ее удар по лицу.

— Как ты смеешь! Сидишь тут пьяная, от тебя несет перегаром, упиваешься жалостью к себе и еще смеешь говорить, будто все тебя бросили! Это кто, мама тебя бросила? Которая звонит каждый день, умоляет, чтобы ей разрешили приехать навестить тебя? Или дети тебя бросили? Шарлотта, которая каждый день рисует для тебя картинки, чтобы мамочка быстрее поправлялась? И которая уже вся изнылась от тоски, так ей хочется к тебе сюда приехать? Скорее уж она должна чувствовать себя брошенной, Вирджиния; это было бы, по крайней мере, понятно. Или Няня тебя бросила, которая сейчас обо всех заботится и никому ни одного слова худого про тебя не сказала? Или, может быть, тебя бросила Энджи, которая покрывает тебя тут, в конторе, и делает все, чтобы постараться сохранить хотя бы несколько оставшихся клиентов? Или я тебя бросил? Разыгрываю перед всеми какие-то дурацкие игры, вру друзьям и слугам, что ты больна, когда на самом деле ты так пьяна, что на ногах иногда не стоишь, убираю за тобой блевотину, пытаюсь тебя успокаивать! Как ты смеешь говорить, будто тебя все бросили?! Это ты нас всех бросила, Вирджиния, и у тебя нет и не может быть никаких оправданий, совершенно никаких!

Она смотрела на него, внезапно успокоившись; наступила долгая, бесконечная тишина. Потом раздался голос Вирджинии:

— Думаю, какие-то оправдания у меня есть. Хотя и немного. Одно или два. И я виновата, Александр. Извини меня.

— За последние месяцы ты это говорила много раз, — ответил он. — Мне было бы гораздо приятнее, если бы ты от слов хотя бы попыталась перейти к делу.

— Хорошо. — Ее маленький острый подбородок вдруг задрался вверх, а глаза оживились, и в них промелькнуло нечто похожее на смешинку. — Хорошо, я попытаюсь.

Она и в самом деле попыталась. Она рассказала Энджи о том, чего хочет добиться; предупредила ее, что Александр будет жить здесь, в Лондоне, чтобы помогать ей; сказала, что она не в состоянии уехать в Хартест и постоянно находиться там под взглядами слуг; и настойчиво просила Энджи проявлять к ней терпимость, потому что сделать то, что она хочет, наверняка будет тяжело.

Это оказалось очень тяжело. Она совершенно ничего не пила целых два дня; но это воздержание произвело ужасающее впечатление, потому что ясно показало, сколько же она пила раньше и насколько зависимой стала от алкоголя: она сильно потела, ее били судороги, время от времени тошнило; в конце концов Александр, не на шутку встревоженный, уступил ее мольбам, налил ей немного, чтобы она успокоилась, и они согласились друг с другом, что надо будет обратиться к специалисту. В те минуты, когда ей было особенно плохо, она клялась и божилась, что обратится в общество «Анонимные алкоголики», но потом отказалась от своего обещания и заметила, что Александр испытал при этом явное облегчение — такое обращение означало бы величайшее унижение; вместо этого Александр сам превратился в специалиста: он прочел гору книг об алкоголизме и сам составил программу постепенного освобождения Вирджинии от алкогольной зависимости.

Казалось, эта программа возымела действие; через три недели Вирджинии стало лучше, у нее почти восстановился сон, и Александр стал поговаривать о том, чтобы привезти в Лондон детей. Но потом он как-то на целое утро отлучился по делам; Вирджиния, которая впервые за все это время осталась совершенно одна в доме так надолго, снова поддалась чувствам горя, вины, самобичевания и потеряла контроль над собой; уже к обеду она выпила полбутылки джина.

— Господи, Вирджиния, ради всего святого, зачем ты это делаешь? — устало спросил Александр, увидев, как она тяжело опустилась на стул в маленькой столовой, где они усаживались обедать. — Мы столько всего вынесли, мы тебя уже почти вытащили, зачем же ты снова начинаешь втаптывать себя в грязь?

— Не понимаю, о чем ты.

— Вирджиния, ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Ты пьяна. Где ты это достала?

— Я не пьяна.

— Пьяна.

— Ну и ладно, — вдруг вспылила она, и по лицу ее полились рекой слезы, — да, я пьяна. И мне хорошо. Хорошо. Я больше не боюсь. И не чувствую себя плохо. Мне просто хорошо.

— Так где ты взяла?

— В подвале.

— Но подвал заперт.

— Знаю. Это ты хитро придумал, Александр. Это-то меня и завело. Я начала искать ключ. А когда не нашла, взяла отвертку и вывинтила замок.

— Ну хорошо, Вирджиния. Давай тогда все это бросим, ладно? Пей сколько хочешь, убивай себя и всех своих будущих детей, и помогать я тебе больше не буду.

— О детях ты лучше помолчи.

— Это почему?

— Ты знаешь почему. Да и в любом случае это сейчас пустой разговор.

— Конечно пустой, если ты собираешься и дальше убивать их.

Она вдруг вскочила и подошла к нему, держа в руках бутылку, которую незадолго до этого поспешно спрятала под стул.

— Ах ты подонок! — прошипела она, и глаза ее сузились, превратившись в тонкие щели. — Подонок!

Он легко выхватил у нее бутылку и толкнул ее назад, на стул.

— Прекрати, Вирджиния, хватит этой мелодрамы. Допивайся до смерти, если хочешь, а меня оставь в покое.

Он отвернулся и направился к двери; она схватила свой стакан, отбила кромку о край стола и бросилась вслед за Александром, обезумев от горя и ярости. Догнала и вонзила ему обломанный стакан сзади в шею; во все стороны жутко брызнула кровь.

Александр прижал ладони к ране, и руки его мгновенно стали красными; он посмотрел на свои руки, потом на Вирджинию и очень спокойно произнес:

— По-моему, надо вызвать врача.

Разумеется, все было аккуратно замято; Вирджиния, трясясь от ужаса, вызвала их семейного врача и рассказала ему о случившемся. Тот приехал, зашил Александру рану на шее, потом отослал Вирджинию из комнаты и очень долго беседовал с Александром; потом он вышел, отыскал Вирджинию и объяснил ей, что Александр действительно очень неудачно упал и сильно повредил себе шею, но все будет хорошо, он поправится, за ним только нужно очень внимательно ухаживать; и за ней тоже, потому что ей понадобятся все ее силы, чтобы заботиться об Александре. Он добавил, что она может сейчас зайти и посмотреть на Александра, — тот, довольно бледный, но бодрый, сидел в кресле и тоже заявил, что поправится и что Вирджинии не нужно слишком сильно переживать случившееся. Александр передал ей, что врач настоятельно советовал, чтобы она пришла к нему на прием, ей необходима консультация; и в том состоянии сожаления и раскаяния, в котором она тогда пребывала, Вирджиния согласилась, заявила, что обязательно сделает это, и в тот же день записалась на прием.

Но к врачу она не пошла. Она записывалась еще не раз, но так у него и не появилась, и в конце концов тот сам приехал на Итон-плейс под предлогом, что ему якобы надо сделать Александру перевязку, а в действительности для того, чтобы встретиться с Вирджинией и постараться втолковать ей, что ей срочно необходима помощь.

Но Вирджинии не было дома; Энджи сказала, что она уехала прямо с утра на встречу с несколькими потенциальными клиентами. Она даже оставила Энджи список их имен и телефонов. Но ни с какими клиентами она не встречалась; она мчалась сломя голову по автостраде М4, и когда полиция наконец остановила ее, она оказалась настолько пьяна, что с трудом сумела выбраться из машины.

В конце концов она все-таки пошла к психиатру. Тот отправил ее в больницу на деинтоксикацию. Психиатр объяснил Вирджинии, что эта процедура не решит раз и навсегда всех ее проблем, что она — лишь самый первый шаг; а решение — только в ее собственных руках; объяснил он ей и то, что алкоголизм есть форма саморазрушения личности и что она должна попытаться проанализировать, почему она вступила на этот путь. Позднее он говорил Александру, что случай Вирджинии сбивает его с толку, но что в процессе его бесед с ней всплыло одно обстоятельство: самая мысль о том, чтобы находиться в Хартесте, казалась Вирджинии почти невыносимой.

— Я полагаю, что это может быть из-за ребенка, из-за того, что он там похоронен. Она хочет какое-то время пожить в Лондоне. Я бы очень рекомендовал именно так и поступить.

Шел третий день, третий день без единого глотка спиртного. Чувствовала она себя ужасно, но все-таки ей было не так плохо, как она ожидала. Самым неприятным был страх: необъяснимый и неопределенный, но невероятно сильный страх, постоянно висевшее над ней ощущение, что должно произойти нечто ужасное. И был еще один страх, отнюдь не неопределенный и гораздо худший, чем первый: страх, что теперь придется всю жизнь прожить без алкоголя. Вот это было поистине ужасно.

Вирджиния сидела в маленькой больничной палате и старалась не думать о том, как она станет жить без спиртного. Но не думать об этом не могла. Предполагалось, что она сейчас должна была заниматься чтением; но ей совершенно не удавалось сосредоточиться. Рядом стояла коробка шоколадных конфет, но их ей тоже не хотелось. Единственное, о чем она могла думать, — это о том, как сложится в будущем ее жизнь, если ей все-таки удастся совершить то, что, кажется, на этот раз становилось возможным. Никогда уже не будет того приятного легкого головокружения, которое наступает, когда шампанское расходится по сосудам; невозможно станет легко обретать почти автоматическую уверенность в себе на приемах и торжественных обедах; не будет простого способа заглушать ее постоянные головные боли и боли в спине; и невозможно станет мгновенно снимать душевную муку при мысли об умершем крошке — мысли, которая ежедневно преследовала ее, и с каждым днем все сильнее и мучительнее. А какая же может быть хорошая и вкусная еда, если к ней не подают вина; как можно загорать без бокала вина; как бесконечно сидеть за столом и легко болтать с друзьями и подругами, если нет вина; как это — жить и не сметь позволить себе немножечко виски; как не наградить себя мартини после успешных переговоров с трудным и грубым клиентом?! Нет, все это выглядело положительно невыносимым.

И кроме того, у нее все болело. Абсолютно все тело. Болела голова, было больно глазам, болели даже зубы. Один глоток снял бы всю эту боль. Врач говорил ей, что эта боль временная; но, если доверяться собственным ощущениям, она вовсе не казалась временной. Вирджиния припомнила слова, сказанные когда-то Скоттом Фицджеральдом, что ему никогда не удавалось оставаться трезвым достаточно долго для того, чтобы испытать от этого удовольствие. Сейчас она понимала, что он хотел сказать. Трудно представить себе, чтобы подобное состояние могло кому-нибудь доставить удовольствие. И еще труднее — вообразить, что оно могло бы для кого-то стать нормой.

Но что бы ей ни приходилось сейчас претерпевать, она, по крайней мере, вроде бы справляется с этим. Не так уж все плохо, яростно убеждала она себя, отчаянно пытаясь сосредоточиться на книжке. Не так уж все плохо.

Та ночь оказалась хуже некуда. Чувствовала она себя отвратительно. Она не могла больше терпеть. Ее охватил ужас. Она взглянула на часы. Было три. Три часа утра. Ей говорили, что ее, вероятно, будет мучить бессонница. Мучить! Это не мучения, это просто адовы пытки. Кошмар. Физическая боль. Ей надо что-то сделать, что-то предпринять, неважно что. Иначе она убежит отсюда, найдет какого-нибудь самогонщика, разобьет витрину, сотворит что угодно, только бы достать спиртное.

Что он ей говорил, этот врач? Потерпеть десять минут. В течение десяти минут можно вытерпеть все, что угодно. Только десять минут, больше не надо. Ну ладно, десять минут она потерпит. Взгляд ее замер на циферблате часов. Пять минут. Лучше не стало. Восемь. Десять. Она выдержала эти десять минут. Но ей стало только хуже. Гораздо хуже. Ей все наврали. О господи, что же ей делать?

Телефон! Точно, ей же говорили, что она может звонить в любое время. Звонить своему врачу. Он будет у аппарата. Круглосуточно. Он ей, конечно же, поможет справиться с этими муками. Она схватила трубку и набрала его номер.

— Да? — немедленно ответил ей энергичный, уверенный голос.

— Это Вирджиния. Пожалуйста, зайдите ко мне. Я не могу больше терпеть.

— Вирджиния, — голос звучал теперь утешающе, успокаивающе, почти удовлетворенно, — вы в состоянии это выдержать. До сих пор у вас все шло хорошо. Вы можете.

— Не могу. Вы мне нужны.

— Я зайду утром.

— Я не сумею дождаться. — Ее голос дрожал от боли.

— Сумеете. Думайте о чем-нибудь. Вспоминайте, как вы дошли до худшего. Вспоминайте, что при этом чувствовали, что переживали, как это выглядело со стороны. Вы же ведь не хотите снова возвратиться в такое состояние. Или хотите, а, Вирджиния? Подумайте обо всем этом десять минут. Десять минут вы можете потерпеть. А потом следующие десять минут.

— Я это только что делала.

— Вот и хорошо. Молодец. Значит, можете продержаться еще десять минут. А потом еще. Заварите себе цветочного чая. Чай у вас есть?

— Не хочу я цветочного чая! — в отчаянии закричала она. — Я выпить хочу! Пожалуйста, спуститесь ко мне, ну пожалуйста.

Его голос изменился.

— Хорошо. Иду.

Врач просидел у нее целый час; они разговаривали, выпили за это время целый чайник цветочного чаю. Боль ее несколько притупилась, паническое настроение прошло. В шесть часов она заснула. Врач в задумчивости смотрел на нее. Не так уж много она и пила раньше, и тем не менее выход из алкогольной зависимости давался ей с таким огромным трудом. Почему? Интересный случай.

Ей все время говорили: вспомни самое худшее, до чего ты докатилась. Вспомнить это было очень важно, чтобы излечиться. Ее самое худшее произошло тогда, когда она однажды очнулась на могиле сына: ее рвало, в руке она сжимала бутылку виски, а другой рукой пыталась разрыть могилу. Именно тогда она окончательно поняла, что пора сдаваться и отправляться в клинику. Послушаться наконец Александра, начать делать то, что говорят врачи. В определенном смысле оказалось даже хорошо, что она дошла до подобного унижения и безобразия, до столь ужасного состояния. Конечно, то, что она ударила Александра стаканом в шею или что ее арестовали за вождение в нетрезвом состоянии, тоже было достаточно скверно. Но валяться на могиле — это уж действительно дойти до самого худшего, до низшей точки. Отсюда надо было уже только подниматься вверх. Она обязана была это сделать.

Вирджиния была трудным пациентом. Она не участвовала по-настоящему в сеансах групповой терапии, а при беседах с психиатром один на один тоже была очень сдержанна. Ее убеждали, что надо разговориться, надо постараться понять, что именно заставило ее изначально обратиться к алкоголю, сделало зависимой от него. Н-ну, пожалуй, это была послеродовая депрессия, туманно заявляла она в один день. На другой день утверждала, что причиной всему была ее низкая самооценка, заложенная еще в детстве, когда она постоянно чувствовала, что Малыш ее всегда и во всем опережает. Потом говорила, что причиной стала смерть ее ребенка. Никакой последовательности в ее словах не было, и никогда она не раскрывалась до конца.

С ней случались приступы гнева, и тогда она демонстрировала те «запасы ярости», которые, как хорошо знает любой психотерапевт, скрыты в каждом алкоголике, но и тут ни разу не назвала подлинной причины, из-за которой накопилась эта злоба. Один раз она уже почти призналась: «Ну ладно, я вам расскажу, все расскажу, слушайте, сейчас я вам все выложу», — но так и не сказала, заявив, что нет, она не хочет, не может, она сама толком не знает и не понимает, в чем дело; и опять укрылась в своем панцире одиночества и внутренней душевной боли.

Но она больше не пила. Пить она бросила.

Вирджиния категорически не желала возвращаться в Хартест. Она говорила, что может перенести пребывание в клинике, что сумеет, по всей вероятности, жить в Лондоне или, если необходимо, даже в Нью-Йорке; где угодно, но только не в Хартесте. Требовать, чтобы она жила там, — это чересчур. Никто не мог понять, в чем дело. Ее расспрашивали, но она не могла объяснить. Или не хотела.

Проведя три недели в клинике, она вернулась домой, на Итон-плейс. Она была страшно перепугана, не отпускала руку Александра ни на минуту и, когда машина остановилась перед домом, в ужасе взглянула на него и спросила:

— Что же они все обо мне думают? Как я стану смотреть им в лицо?

— Все считают тебя мужественной, сильной и будут рады, что ты вернулась домой, — ответил Александр, нежно целуя ее. — И Энджи здесь, она ждет не дождется, когда сможет увидеть тебя, ей очень нужны твое мнение и помощь по массе дел. Какая-то богатая клиентка доводит ее до сумасшествия. Пошли, Вирджиния, не бойся. И я всегда с тобой.

Она попробовала работать, потому что понимала, что это должно помочь, но работа давалась ей с большим трудом. И душевно и физически она была еще очень слаба. Она сознавала, что, настаивая на собственном участии, только создает этим для Энджи дополнительные трудности, но ничего не могла с собой поделать. Дела фирмы шли очень плохо: у них остались считаные клиенты. Вирджиния находила в этом некое противоестественное удовлетворение и говорила Энджи, что это хорошо, они смогут начать все заново и это будет даже интересно.

Однако ничего интересного в этом не оказалось: несколько недель ушло только на то, чтобы заполучить одну-единственную клиентку. Но тут выяснилось, что Вирджинии трудно сосредоточиться на работе, даже просто заставить себя интересоваться ею, и в результате они потеряли и эту клиентку. Что страшно расстроило Вирджинию, вызвав у нее вначале приступ рыданий, а потом вспышку ярости.

На следующее утро Вирджиния сидела за своим письменным столом, неподвижно глядя в окно, и думала о том, станет ли ее жизнь хоть когда-нибудь в будущем пусть отдаленно, но напоминать ту, какой она была раньше; и в этот момент в комнату вошла Энджи. Выглядела она внутренне напряженной и какой-то странной, как будто настроенной на демонстративную дерзость.

— Мне нужно поговорить с вами.

— Да? О чем?

— Я решила уйти.

Вирджиния молча смотрела на нее, пытаясь до конца осознать смысл только что услышанного.

— Я не понимаю.

— Чего тут понимать? — В голосе Энджи чувствовались нетерпение и, что задело Вирджинию больнее всего, нотки осуждения. — Я ухожу. Простите, что я это делаю в момент, когда вам так трудно, но я ухожу.

— Энджи, ты этого не сделаешь, — проговорила Вирджиния. — Ты мне сейчас так нужна.

— Еще раз простите, — сказала Энджи, — но я старалась, Вирджиния, очень старалась быть для вас и опорой, и всем. А вышло… неважно, что вышло. Дело в том, что я хочу уехать. М. Визерли предложил мне работу в Америке. Для меня это отличная возможность, и я хочу ею воспользоваться. Очень хочу.

— Но, Энджи… — начала было Вирджиния и остановилась. Плакать или что-то доказывать было бессмысленно. В ясных зеленых глазах Энджи она прочла все, что та на самом деле хотела сказать. Что она натерпелась и с нее хватит. Более чем достаточно. И, как ни больно все это было Вирджинии, она понимала, что не вправе в чем-то упрекать Энджи.

— Ну что ж, — через силу кивнула она, — конечно же, тебе надо ехать. Не могу же я требовать, чтобы ты тут вечно за мной приглядывала.

— Да, — отозвалась Энджи, — боюсь, что не можете.

Слова эти больно ужалили Вирджинию; она только молча посмотрела на Энджи, надеясь, что ничем не выдала внешне своих переживаний.

— Ну что ж, — еще раз повторила она, усилием воли заставив свой голос звучать бодро, — по крайней мере, ты наконец-то сможешь познакомиться с Малышом. Я ему скажу, что ты приезжаешь, и попрошу позаботиться о тебе.

— Не надо мне, чтобы обо мне заботились, — отчеканила Энджи. — Со мной и так все будет в порядке, в полном порядке.

— Да, — проговорила Вирджиния, сознавая, что голос ее заметно дрожит, — да, скорее всего, ты права.

Через месяц Энджи отправилась в Америку; она прилетела в аэропорт Кеннеди уже в самые сумерки холодного ветреного дня; сложив свой багаж на тележку, она медленно продвигалась вперед в очереди к чиновнику иммиграционной службы — очереди, которая, казалось, займет многие часы, — и думала о том, что зря она начала новую жизнь так глупо, не дождавшись, пока М. Визерли вернется из поездки на Багамские острова; и в этот самый момент красавец, каких она в жизни не видела, подошел к ней, улыбнулся и забрал ее тележку. Он был очень высок и крепко сложен, одет в прекрасно сшитый серый костюм, под которым видны были кремовая рубашка с пристегнутыми на пуговичках уголками воротничка и красный галстук. Зубы у него были почти противоестественно белые и ровные, кожа чересчур идеально загорелая, глаза неправдоподобно голубые; Энджи стояла, молча уставившись на него, и чувствовала, как у нее в самом прямом смысле слова слабеют колени; а он весело произнес:

— Вы ведь Энджи, правда? Я — Малыш Прэгер. Вирджи мне сказала, чтобы я обязательно вас встретил. Могу признаться: теперь, когда я вас увидел, я бы не променял эту возможность ни на что на свете.

Глава 6

Малыш, 1967–1968

«Радостная весть.

Графиня Кейтерхэм, красавица-американка, супруга графа Александра Кейтерхэма, наконец-то произвела на свет долгожданного мальчика, наследника титула и Хартеста, расположенного в Уилтшире изысканного семейного гнезда. Мальчик, об имени которого пока ничего не сообщается и которого величают только виконт Хэдли, родился в „Лондонской клинике“ две недели тому назад. Лорд Кейтерхэм, с которым мы связались вчера вечером по телефону в его лондонском доме на Итон-плейс, заявил, что ребенок очень крепкий и здоровый, что его супруга быстро восстанавливает силы после родов и что она весьма обрадована и довольна. „Это изумительный подарок к Рождеству“, — сказал он. Граф сообщил также, что две его дочери, леди Шарлотта и леди Георгина Уэллес (на снимке они изображены во время ежегодного летнего пикника в Хартесте), возбуждены известием, что у них теперь есть братик, и оживленно обсуждают, как его лучше назвать.

Крещение виконта Хэдли состоится в церкви Хартеста.

На крещении обеих дочерей лорда Кейтерхэма отсутствовала леди Кейтерхэм-старшая, вдова, живущая практически в полном уединении в собственном доме на северо-западе Шотландии. Ходит много предположений относительно того, совершит ли она теперь поездку в Англию, чтобы познакомиться с внуками; близкий к семье источник сообщил мне вчера вечером, что она крайне неодобрительно отнеслась к тому, что ее сын женился на американке, и по этой причине отказывается встречаться со своей невесткой. Граф, который все еще очень близок со своей матерью, отрицает это и утверждает, что просто все более слабеющее здоровье до сих пор не позволило ей познакомиться с леди Кейтерхэм. Соседи леди Кейтерхэм-старшей в Троссаке, где она живет, утверждают, что часто видят, как графиня, облачившись в высокие болотные сапоги, удит рыбу».

— Будь он проклят, этот Демпстер, — выругался Александр, запуская «Дейли мейл» через всю комнату. — И почему только он не может оставить нас в покое? Одному Богу известно, как теперь все это аукнется.

— Ему платят именно за то, чтобы он не оставлял нас в покое, — возразила Вирджиния, которой нравился Найджел Демпстер и которая время от времени выигрывала на том, что имя ее появлялось в его колонках. — Это его работа: копаться в грязном белье. Он всегда говорит, что если писать не о чем, так он и не сможет ничего написать. Нам просто всем надо вести себя аккуратнее и не давать ему материала. А если ты имел в виду свою мать, то надеюсь, эта заметка заставит ее хоть на минуту почувствовать себя неудобно.

— Нет, не заставит, — коротко ответил Александр.

Вошла Няня.

— Ваша светлость, ребенок плачет. Наверное, вам пора его кормить.

— Да, Няня, наверное, — отозвалась Вирджиния. — Я сейчас поднимусь.

— Полагаю, вы заметили, что сейчас уже четверть десятого, — с весьма многозначительной интонацией произнесла Няня.

— Да, конечно, Няня. Спасибо.

— Тогда я его поднимаю, — тяжело вздохнула Няня. — Надеюсь, нам не придется потом об этом сожалеть. Ведь это же все-таки мальчик. — Она вышла из комнаты, ее подчеркнуто прямая спина выражала крайнюю степень неодобрения. Вирджиния подмигнула Александру и встала.

— Что это все должно было означать? — полюбопытствовал Александр.

— То, что детей не кормят в четверть десятого, — объяснила Вирджиния. — Их кормят в десять. Потом в два. В шесть. И снова в десять. Иначе обязательно случится нечто ужасное. Это всем известно.

— Насколько я помню, Шарлотту и Георгину кормили, в общем-то, обычно тогда, когда они начинали просить.

— Да. Но, как сказала Няня, ведь это же все-таки мальчик. Его надо с самого начала воспитывать должным образом. Без новомодных выкрутасов вроде кормежки, когда ему захочется. В конце концов, ведь ему же предстоит поступать в Итон. — Она улыбнулась, увидев несколько ошарашенное выражение на лице Александра, подошла и, нагнувшись к нему, поцеловала. — Не волнуйся, дорогой. Он выживет.

Малыша окрестили через шесть недель, назвав Максимилианом Фредериком Александром. Он был очаровательнейшим ребенком, таким же светлым и голубоглазым, как Александр, и улыбался, жмурясь, каждому, кто попадал в поле его пока еще не очень отчетливого зрения. Он был тихим и спокойным; кормить его надо было только раз в пять часов; и Няня, которую вроде бы все это должно было только радовать, ворчала, что это сбивает ее с толку, что она никогда не знает, когда и что надо делать, потому что одну ночь ей приходится вставать, чтобы дать ему бутылочку, в три часа, а на следующую — в четыре. Когда Макс, как все стали его звать, уже в шесть недель сделал Няне одолжение и стал спокойно спать всю ночь, с десяти вечера до семи утра, не просыпаясь, то Няню это окончательно вывело из душевного равновесия и она заявила, что всегда знала: подобное обращение с ребенком рано или поздно добром не кончится.

Сидя в самолете и обозревая безбрежные пустынные пространства Арктики, над которыми они пролетали, Малыш, возвращавшийся с крестин, на которых он был крестным отцом, заказал себе двойную порцию виски. Ему всегда нужно было выпить чего-нибудь крепкого, когда предстояла встреча одновременно и с отцом, и с Мэри Роуз. Эти двое вместе были страшной силой.

Малыш знал, что поначалу не все в Мэри Роуз понравилось Фреду III; то, что сам Малыш воспринимал в ней тогда как милый, дразнящий и манящий к себе холодок, его отец сразу истолковал — и совершенно правильно, мрачно отметил про себя Малыш, с удовольствием проглатывая виски, — как холодность, сдержанность и полное отсутствие чувства юмора. Но время шло, и Фреду вдруг открылось, что Мэри Роуз — великолепная, способная добиваться многого жена для высокопоставленного служащего компании. Фред, не теряя времени даром, тут же изложил свои соображения на этот счет Малышу. Она не только постоянно устраивала от имени банка различные приемы, принимала и развлекала нужных банку людей, но и публично ассоциировала себя с теми начинаниями, той благотворительной деятельностью, от которых выигрывали банк и его образ в глазах общественности. А «Прэгерс» значил для Фреда даже больше, чем его собственные жена и дети. В детстве и юности он мог наблюдать, как его отец управлял банком менее чем разумно; он много раз слышал от старейших работников банка, как «Прэгерс» чуть было не дошел до полного разорения; и его постоянно преследовал болезненный страх, что нечто подобное может случиться снова и что его родной сын может оказаться далеко не лучшим хранителем и продолжателем дела «Прэгерса». Малыш знал это и с годами все лучше понимал, что сам он — совершенно не тот банкир от природы, каким был его отец. Ему не хватало того чутья, что было у отца, широты и глубины его кругозора в финансовых вопросах, не хватало отцовского умения точно определить момент, когда надо предпринимать те или иные деловые инициативы. Сознавая все это, Малыш нервничал; и еще сильнее нервничать заставлял его тот факт, что отец постоянно и внимательно следил за его все менее удачной деятельностью, проверял каждый его шаг в делах и даже не считал нужным это скрывать. И уж разумеется, уверенность Малыша в себе существенно подрывалась пониманием того, что Фред и Мэри Роуз вступили друг с другом в своего рода тайный сговор. И чем сильнее раздавалась критика в адрес Малыша, тем больше стремился он найти себе отдохновение в чем-то ином, заняться не делами, а чем-либо другим, главным образом развлечениями. Он разыскал своих старых друзей, тех, что окружали его, когда он был еще холост, и стал проводить уик-энды с ними на яхте, вечерами играть в покер, вернулся к некоторым своим прежним привычкам и, в частности, снова стал пить и напиваться. А поскольку фигурой он был весьма заметной, эти перемены в нем обратили на себя внимание, и пошли разные слухи и сплетни, что вызвало сильное недовольство Фреда и такое же сильное недовольство Мэри Роуз. Тогда-то между двумя последними окончательно сложился союз, доставлявший Малышу много неприятных минут и болезненных переживаний.

Но в самые последние месяцы Малыш работал изо всех сил, стараясь восстановить свое прежнее доброе имя. Он делал это отчасти потому, что понимал: это надо делать, если он хочет встать когда-нибудь во главе «Прэгерса», прежде чем достигнет пенсионного возраста; а отчасти по другой, совершенно другой, гораздо более приятной для него и столь же действенной причине: он ощутил себя самостоятельным и сильным человеком, мужчиной, судьба которого находится в его собственных руках. Он забросил карты и вечерние попойки, принялся работать по-настоящему и засиживался на работе допоздна, он вошел в некоторые из тех благотворительных организаций, членом которых была Мэри Роуз, и стал часами обсуждать с отцом дела банка и его будущее.

Все это уже начало понемногу приносить свои результаты: Малыш вернул себе уважение Фреда, у него выросла уверенность в себе, и, как следствие, работа его стала более успешной. Тем не менее он по-прежнему нередко чувствовал себя в положении скверного ребенка, проходящего испытательный срок; и всякий раз, когда ему удавалось на время вырваться куда-то, ускользнуть из-под постоянного наблюдения и опеки над собой — как, например, в этот раз, с поездкой на крестины, от которой он получил огромное удовольствие, — необходимость возвращаться назад угнетала его.

Но, конечно, во всем этом была и другая, более приятная сторона…

Той весной Фред III и Бетси предложили Вирджинии приехать вместе со всеми детьми погостить у них на Пасху. Почти все то время, пока Вирджиния болела, Шарлотта прожила у дедушки с бабушкой, и Фред III, можно сказать, почти влюбился во внучку: он ее страшно баловал и несколько раз даже не пошел после обеда снова в банк — что было совершенно беспрецедентно: «Ради меня он никогда ничего подобного не делал», — колко заметила Бетси, — а отправлялся вместе с Шарлоттой в кино или в театр; они посмотрели «Мейм», и «Кабаре», и «Хэлло, Долли!», где были заняты только черные артисты, — этот спектакль особенно гремел на Бродвее; Фред водил Шарлотту в Радиосити, который она обожала, и на «Желтую подводную лодку» — мультфильм, где песни исполняли «Битлз». Он водил Шарлотту и по магазинам — к Лорду и Тэйлору, Саксу и Бонвитсу — и накупал ей горы одежды и вообще все, что ей понравится; Бетси говорила, наполовину с удивлением, наполовину с возмущением, что Шарлотта — единственный известный ей ребенок, у которого есть сумочка от Шанель, и что ей с огромным трудом удалось уговорить Фреда III не покупать девочке меховую шубку.

Но тогда он купил внучке пони, чтобы она могла кататься по Лонг-Айленду. Пони назвали Мистер П, это был низенький, полный спокойный гнедой жеребец, которого поставили в конюшню «фермы Топпингз», где давали лошадей и пони напрокат и где катались все жившие в Хамптоне дети. Шарлотта оказалась очень смелой девочкой, у нее от природы была естественная посадка, и они часто и подолгу ездили с Фредом верхом по окрестностям и вдоль берега; он катался с ней на яхте под парусами по заливу и даже начал учить ее гольфу, заказав для нее специально маленькие клюшки. Фред III был в полном восторге от внучки и ее способностей, что крайне раздражало и сердило Мэри Роуз.

А теперь, как сказала Бетси Вирджинии по телефону, Фред подумывает о том, чтобы купить Шарлотте нового пони, потому что она уже переросла Мистера П; а кроме того, ей самой не терпится подержать на руках маленького Макса.

— И вы, голубушка, тоже сможете отдохнуть, — сказала Вирджиния Няне, обсуждая с ней предполагаемую поездку. — По-моему, вы очень устали.

— Не знаю, смогу ли я отдыхать, — мрачно ответила Няня, — когда Макс будет там. Он ведь может там чем-нибудь заразиться. — Америка до сих пор казалась Няне опасным местом, чем-то вроде диких районов Австралии или африканского буша.[14]

— Няня, с Максом все будет в порядке. А кроме того, бабушке страшно хочется его увидеть.

— Вот это меня тоже тревожит, — заявила Няня, — он нахватается американских привычек.

— Ну, он ведь все-таки наполовину американец. И к тому же он еще слишком мал, чтобы начать жевать резинку или говорить: «Общий привет!»

— Что ж, это ваш ребенок. — Тон Няни не оставлял ни малейшего сомнения в том, что на деле все обстоит совершенно иначе. — Вам и решать.

— Да, наверное, мой. И я решила, что мы поедем.

— А его светлость поедут?

— Полагаю, да. Вы же знаете, он не любит выпускать меня из своего поля зрения.

— Ну хорошо, я подумаю, — кивнула Няня.

Вирджиния, правда, не совсем поняла, о чем именно Няня собиралась подумать.

Но его светлость в Нью-Йорк не поехал. Вечером того же дня он зашел в кабинет Вирджинии и сообщил, что вместо этого собирается на Пасху навестить свою мать.

— Она в последнее время неважно себя чувствует, и меня это тревожит.

— Очень жаль, — через силу проговорила Вирджиния. — А что с ней?

— Ничего страшного, обычный грипп. Но она ведь все-таки стареет, ты же знаешь.

— Она сравнительно молодая женщина, Александр. Ей всего шестьдесят два.

— Ей будет приятно, если я приеду. Поэтому я решил поехать.

— Александр, а тебе не кажется… н-ну, может быть, мне стоит поехать с тобой? Положить конец этому глупому разладу? Я готова протянуть ей оливковую ветвь, если она ее примет.

— Вирджиния, мы уже много раз с тобой об этом говорили. Дело вовсе не в разладе, и я думаю, что тебе лучше не ездить.

— Но, Александр, я хочу познакомиться с твоей матерью. Это же абсурд. — Она почти готова была разрыдаться. — Ну пожалуйста!

— Вирджиния, я понимаю, что ты этого хочешь, но это невозможно. У нее к тебе очень сильная антипатия, и я не думаю… да нет, я просто знаю, что мы ничего не сможем тут изменить. Я сожалею, но это так. Ничего, если ты поедешь без меня?

— Ничего. Конечно ничего. Меня просто… все это очень расстраивает. И только. И мне казалось, что она должна была бы захотеть увидеть если не девочек, то хотя бы Макса.

— Вирджиния, пожалуйста, давай оставим этот разговор, ладно?

— Ладно, Александр, хорошо. Давай оставим.

Пасху они провели превосходно. Вирджиния с детьми приехала за неделю до праздника; все держались весело и непринужденно и казались необыкновенно счастливыми, даже Мэри Роуз, которая со своими детьми приехала в четверг, с тем чтобы остаться на весь уик-энд; она сказала, что у Малыша в этот день должен быть важный деловой ужин, а в пятницу он собирался в одиночестве доделать накопившуюся работу, но что в субботу он обязательно приедет. Говоря все это, она выглядела весьма самодовольно.

Ее самодовольство заметно поубавилось, когда она увидела, как на лужайке перед домом Шарлотта с дедом отрабатывают правильный удар клюшкой в гольфе.

— Не понимаю, — обратилась она к Фреду III в то время, как он целовал ее в щеку, — почему бы тебе не купить этому ребенку машину, и пусть она себе катается. Думаю, ей бы понравилось.

— Несомненно, — Фред нарочно сделал вид, будто не понял истинного смысла ее слов, — и уверен, она бы научилась очень хорошо водить.

— А как обстоят дела с гольфом?

— Получается, и неплохо.

— Знаешь, папа, Фредди иногда немного обижается, что вы с Шарлоттой не принимаете его в свои игры и развлечения. Почему бы вам как-нибудь не прихватить его с собой, когда пойдете в кино или в «Плазу» пить чай?

Одна из подруг Мэри Роуз как-то в начале той недели видела Шарлотту с дедом, когда они сидели в «Палм-корт» и, как она выразилась, обжирались пирожными с кремом. При одной мысли об этом у Мэри Роуз потом несколько дней возникало несварение желудка.

Фред III внимательно посмотрел на нее. При том что он высоко ставил достоинства Мэри Роуз и ценил все то, что она делала для Малыша и для банка, в чисто личном плане ему трудно было заставить себя относиться к ней с симпатией, да к тому же еще с годами она подрастеряла ту красоту, что была присуща ей в юности: изящная, холодноватая девушка постепенно превращалась в сухопарую и весьма холодную женщину. Сейчас Мэри Роуз было тридцать четыре года; она была элегантна, внешне все еще обращала на себя внимание, но в ней стало проявляться, пока еще очень слабо, что-то непривлекательное, отталкивающее. В тот день на ней был твидовый брючный костюм цвета ржавчины; он подчеркивал ее длинные ноги, изящную походку, но вместе с тем и слишком узкие бедра и слишком маленькие груди. Лицо у нее было исхудавшее, в глазах застыло какое-то голодное выражение; Фред подумал вдруг о том, каковы ее личные отношения с Малышом, и впервые его симпатии и сочувствие оказались на стороне сына. Но тут он вспомнил, какой изумительный ужин устроила Мэри Роуз в день рождения Малыша, как превосходно организовала она благотворительный вечер, сколько полезных связей и контактов приобрел Малыш благодаря ей, — и Фред III улыбнулся невестке так тепло и лучезарно, как только смог.

— Прости меня, дорогая. Наверное, я немного старомоден. Мне почему-то нравится женское общество. Знаешь что, свожу-ка я на следующей неделе Фредди и Шарлотту в цирк. Как тебе такая идея?

Мэри Роуз уже открыла было рот, чтобы сказать, что Фредди предпочел бы пойти без Шарлотты, но поспешно закрыла его и улыбнулась Фреду III:

— Это было бы превосходно. Фредди, Кендрик, вылезайте и поздоровайтесь с дедушкой.

Кендрик выбрался первым; это был красивый мальчик с копной густых темно-золотистых волос и очень темными голубыми глазами. Все, кто его видел, постоянно говорили о том, что он удивительно похож на Малыша. Но сходство было только внешним: на самом деле мальчик был далеко не таким обаятельным, как Малыш, гораздо более тихим и спокойным, несколько углубленным в себя; и улыбка у него была не такая широкая и сердечная, от всей души, как у Малыша, а намного более сдержанная, просто вежливая. Вот и теперь он подошел к деду, держась за мамину руку, образцовый ребенок в бледно-голубом пальто с вельветовым воротничком, в белых носочках и в ботиночках на кнопках; Фред нагнулся, потискал его в объятиях и спросил:

— Ну, как поживаешь?

— Спасибо, ничего, — вежливо улыбнулся Кендрик.

Следом подошел Фредди, одетый в идеально сшитые длинные брюки, свободную рубашку и свитер со шнуровкой на плече; он снисходительно протягивал деду руку.

— Как поживаешь, дедушка? — проговорил он. Его улыбка тоже была не похожа на улыбку Малыша: улыбка была мамина, натянутая, смущенная; но внешне он на нее совсем не походил — волосы у него были темные, телосложение более крепкое; все это были черты, унаследованные со стороны семейства Брэдли.

Фред III добродушно потряс ему руку, а потом ласково потрепал по голове:

— Поедем кататься вместе со мной и с Шарлоттой? Мы возьмем для тебя пони у Топпингов.

Мальчик оглянулся на маму, в глазах его читалась паника.

— Э-э-э… Фредди немного простужен, — быстро вступилась Мэри Роуз. — Я думаю, ему лучше сегодня посидеть дома.

— Ну ладно. — В голосе Фреда раздражение смешалось с чувством явного облегчения. Фред понимал, что дело не в легкой простуде, а в боязни верховой езды; он недолюбливал этого мальчишку и едва сдерживал себя в тех случаях, когда Фредди, соглашаясь отправиться на верховую прогулку, старался по большей части идти пешком, ведя пони в поводу, в седле сидел напряженно, был бледен от страха и резко натягивал поводья всякий раз, когда пони чуть-чуть прибавлял шагу. Шарлотта, напротив, ни капельки не боялась и скакала легким галопом рядом с дедом на своем похожем на небольшой бочонок пони, смеясь от удовольствия, когда ветер подхватывал и развевал ее волосы.

— Шарлотта, голубушка, подойди поздоровайся с кузенами, а потом мы с тобой поедем на прогулку.

Подбежала Шарлотта; на ней были джинсы и просторный свитер, длинные темные волосы спутались и ниспадали на плечи, а золотистые глаза, точно такие же, как у Вирджинии, весело сверкали. Фред с обожанием посмотрел на нее; этот взгляд не ускользнул от внимания Мэри Роуз. Шарлотта протянула руку:

— Привет, Фредди. Привет, Кендрик. Очень рада вас видеть. — Ее английская интонация и манера слегка формально строить фразу звучали чрезвычайно мило. — Фредди, поехали, покатаемся, будет здорово!

— Э-э-э… нет, у меня немного болит горло, — смущенно пробормотал Фредди. — Мама считает, что мне надо сегодня посидеть дома. Пойду поздороваюсь с бабушкой.

— Фредди, возьми Кендрика. И смотри внимательно, чтобы он не поскользнулся на лестнице.

— Да, мама.

Взгляды Шарлотты и Фреда III на мгновение встретились, и в них промелькнуло полное взаимопонимание и какое-то злое удовольствие оттого, что оба они так хорошо все понимают; потом Шарлотта обратилась к Фреду:

— Пойду переоденусь для верховой езды. Увидимся позже, тетя Мэри Роуз.

— Кажется, она немного располнела, — приторным голосом проговорила Мэри Роуз, глядя вслед умчавшейся в дом Шарлотте.

— Ну, она прекрасно выглядит, — возразил Фред. — Не люблю я тощих детей. Да и Вирджи в ее возрасте была кубышкой. Но она чудесный ребенок. Смелая! И жуть какая умная, — добавил он, наказывая Мэри Роуз за то, что та покрывает и тем самым укрепляет трусость Фредди. — Она умеет складывать в уме целые ряды цифр быстрее, чем я. И разбирается в балансе, понимает, что такое дебет и кредит. Потрясающе! Она еще станет когда-нибудь президентом «Прэгерса». Честное слово, станет.

Выпрямившись, как палка, Мэри Роуз обошла его и молча направилась в дом.

Малыш приехал в субботу утром на белом «мустанге», своей новой машине, которую называл своей новой любовницей и которая, как он утверждал, дала ему возможность снова почувствовать себя молодым. Ему нравилась эта шутка; ему вообще всегда нравилось ходить по острию; теперь, когда построили новую автостраду, до Хамптона можно было домчаться гораздо быстрее, да и сам процесс езды доставлял ему наслаждение. Он любил приезжать в Хамптон; каждый раз, очутившись на его широких, как-то по-особому изысканных улицах, застроенных бесконечными рядами белых, колониального стиля домов, снизив скорость и вдохнув свежий соленый воздух, он чувствовал себя так, словно родился здесь и прожил всю жизнь — хотя он и был до мозга костей городским человеком. Вот и сейчас, когда он свернул на Уотерлили-драйв и совсем медленно поехал по широкой дороге с заросшими травой обочинами, с высокими живыми изгородями вдоль нее, дружески махая рукой знакомым, которые все были одеты так, как неизменно одеваются весьма состоятельные люди, когда хотят казаться небрежными в одежде, — то ощутил, что его словно обволакивает со всех сторон теплая волна благополучия и благодушия, и почувствовал себя абсолютно счастливым и в полном смысле слова дома.

Он свернул еще раз и поехал по длинной гравийной дороге, которая поднималась вверх и круто заворачивала к тому месту, где на берегу, высоко над морем, стояло имение Бичез; и здесь на него налетел шквал приветствий: Шарлотта с разбегу бросилась ему в объятия, Георгина обхватила его за ноги, а Вирджиния просто стояла на месте и широко улыбалась ему. Он с удовольствием отметил про себя, что выглядела она великолепно: чувствовала себя явно хорошо, смеялась, держалась без малейшего внутреннего напряжения.

— Так рада тебя видеть, — сказала Вирджиния, здороваясь с ним за руку, когда он наконец-то постепенно высвободился из детских объятий. — Знаешь, я скучаю по тебе. А ты прекрасно выглядишь!

Малыш улыбнулся и ответил, что он и чувствует себя тоже превосходно.

— Как ты этого добился, Малыш? Какой-нибудь новой чудотворной диетой?

В сознании Малыша возникло вдруг, как живое, видение этой его новой чудотворной диеты, и он с большим трудом заставил себя возвратиться в реальный мир.

— С тебя пример беру, — проговорил он. — Бросил пить. И чувствую себя просто потрясающе.

Вся семья в разговорах придерживалась той версии, что Вирджиния сама, добровольно перешла в разряд трезвенников. Ее это очень забавляло: она не имела бы ничего против, если бы прямо назывались истинные причины; но она понимала, что так ее родителям легче примириться со всем происшедшим, и поэтому не возражала.

— Тебе пошло на пользу. Ты так здорово похудел. Значит, и похмелий больше не бывает?

— Нет. Если честно, то я без них даже скучаю.

Вирджиния рассмеялась:

— И Мэри Роуз тоже выглядит лучше, чем раньше. Немного оттаявшей. Видимо, от тебя польза передается и ей.

— Угу. — Он поспешил сменить тему. — А как Александр?

— Прекрасно.

— Доволен, что получил сына и наследника?

— Безмерно, — улыбнулась Вирджиния. — И я тоже могу больше об этом не думать. Теперь у Хартеста есть наследник.

— Больше рожать не будешь?

— Нет, хватит.

— А как с работой?

— Потихоньку. Александру теперь не нравится, что я всю неделю живу в Лондоне, а это создает мне определенные трудности. Точнее, он не возражает против того, чтобы я сама там жила, но не позволяет мне брать с собой детей. Говорит, они должны привыкнуть к тому, что их дом в Хартесте.

— Ну что ж, может быть, он и прав.

— О господи, Малыш, ну почему вы, мужчины, всегда друг друга поддерживаете?!

Фред III находился в потрясающей форме. Он поговаривал о том, что уже думает над торжественным приемом в честь своего ухода в отставку — а это надо будет сделать незадолго перед следующим Рождеством (Фред часто говорил о своей отставке, но потом всегда находил какую-нибудь причину, которая мешала этому). Ему ведь уже почти шестьдесят пять, а Малыш трудится на все сто процентов своих способностей. Так что банк останется в хороших руках. Вирджиния про себя отметила: всякий раз, когда Фред III заговаривал об этом, у Мэри Роуз был такой вид, словно она вот-вот испытает оргазм. Вирджиния очень жалела, что ей не с кем поделиться этим своим наблюдением.

В понедельник после обеда Малыш только было позволил себе мысленно с удовольствием унестись в Нью-Йорк, как Вирджиния пригласила его прогуляться с ней вместе по берегу. Он пошел, но несколько неохотно и настороженно: видел, что сестре хочется поговорить по душам, и, понимая, насколько хорошо она его знает, боялся, что она сможет прочесть в его душе слишком многое.

— Я и вправду без тебя скучаю. — Вирджиния взяла его за руку; они шли вдоль самой кромки воды, и ветер, гнавший соленый воздух, развевал их волосы. — В Англии у меня нет никого, с кем я могла бы поговорить так, как с тобой.

— Что-то не верится, — полушутя возразил Малыш.

— Нет, честное слово, это правда. Ну разве что с Катрионой, но даже и ее я бы не назвала очень уж близким мне по духу человеком.

— Да уж, ее родной душой не назовешь, — согласился Малыш, вспоминая шумную, любящую поразглагольствовать и поизливать чувства Катриону и недоумевая, как они с Вирджинией вообще смогли подружиться, а тем более сойтись достаточно близко.

— А с тех пор, как уехала Энджи, стало совсем плохо. При всех ее отрицательных чертах и недостатках я по ней ужасно скучаю. Мне было очень жаль, что она не смогла приехать на крестины. Насколько я понимаю, сюда она несколько раз приезжала. Маме она очень нравится. Ты с ней не встречаешься, Малыш?

— Изредка.

Оба замолчали.

— Что с тобой, Малыш? — спросила вдруг Вирджиния. — Ты сам на себя не похож.

— Да нет. Нет, ничего. Извини, Вирджиния. Просто голова настолько забита. Всякие дела, понимаешь. Меня сейчас опять запрягли, и я тащу изо всех сил. Я сейчас та курица, что несет золотые яйца. Делаю все. Не могу пока сказать, чтобы папа был мной доволен, но он уже не в такой мере недоволен, как бывало.

— Ну что ж, — рассмеялась Вирджиния, — похоже, и Мэри Роуз тобой довольна. Выглядит она, во всяком случае, в сотню раз лучше, чем прежде.

У Малыша возникло столь сильное желание поделиться с сестрой, что оно ощущалось почти физически, как голод.

— Вирджи, — начал он.

— Да, Малыш?

— Вирджи, я… н-ну… — огромным усилием воли он заставил себя остановиться. Он же обещал себе, что никому ничего не станет рассказывать; это был своеобразный договор с самим собой. Раз никто ничего не знает, то не будет и никаких разговоров; а как бы ни любил он сестру, он все же понимал, что она может кому-нибудь разболтать. Ему, правда, было не совсем понятно кому, но ведь может! — Да нет, ничего, — проговорил он наконец, — ничего существенного. Расскажи лучше, как ты там живешь, в Англии? Как там этот парень… такой приятный, долговязый, кажется, Мартин? Который женат на твоей подружке Катрионе. Мне он нравится, он славный малый.

— Как у нас там, в Англии, говорят.

— Да, как у вас говорят. — Ему показалось, что сестра смотрит на него как-то странно.

В тот же день, но уже ближе к вечеру, когда он помогал Мэри Роуз укладывать в машину багаж, Вирджиния предложила:

— Малыш, давай как-нибудь на этой неделе пообедаем вместе?

— Обязательно, — согласился он, — с удовольствием. Если только у меня будет время. Я тебе позвоню с работы. — Он понимал, что Мэри Роуз слушает их разговор и что его ответ прозвучал несколько уклончиво; и то и другое ему было неприятно.

— Ну, если не на этой неделе, то на следующей. Я тут пробуду почти месяц. Хочу снова восстановить здесь свое дело. Есть кое-кто, с кем мне надо встретиться.

— Н-ну… я…

— Вирджиния, — заговорила Мэри Роуз с интонациями, типичными для классной наставницы, — Малыш в обеденное время бывает обычно очень занят. У него каждый день деловые ланчи.

Малышу и в голову не приходило, что он сможет когда-нибудь испытать к Мэри Роуз искреннее чувство благодарности.

— Это правда, Вирджи, — подтвердил он. Потом взглянул на ее обиженное лицо и почувствовал угрызения совести. — Но я обещаю, что позвоню и постараюсь выбрать время. А ты что, собираешься работать в Нью-Йорке? Я думал, Александр хочет, чтобы ты почаще бывала в Хартесте.

— Да, — ответила она, — ты прав.

И на лице у нее при этом было выражение, которое стало появляться теперь достаточно часто; Малыш не мог понять, что именно оно означает, но оно ясно показывало, что данная тема не подлежит дальнейшему обсуждению.

Два дня спустя Вирджиния села за руль и укатила в Нью-Йорк. Она начала работать, используя пока в качестве своей базы дом на 80-й Восточной улице, и рассчитывала, что сможет заниматься там делами хоть круглые сутки. Бетси, наслаждавшаяся общением с внуками, фактически вытолкала ее из Бичеза. Фред III не собирался выходить на работу до самого конца недели, решив, что будет помогать Бетси присматривать за детьми. Он купил Шарлотте, в качестве пасхального подарка, карманный калькулятор, и теперь горел нетерпением показать ей, как он действует.

Стоял один из тех ясных, ветреных, золотисто-голубых дней, для которых и создан Нью-Йорк: когда улицы внезапно заливает поток солнечного света и здания становятся светлее, веселее, не давят так, как в сером зимнем полумраке. После в высшей степени удовлетворительной встречи с одним из новых клиентов и посещения вслед за ним универмага «Ди энд Ди» Вирджиния не спеша шла по Мэдисон-авеню. В такие дни у нее всегда бывало приподнятое настроение, ей словно передавался от города заряд радости и энергии.

Ожидая, когда можно будет перейти улицу, и равнодушно, от нечего делать глядя на снующие взад-вперед машины, она вдруг поймала себя на том, что смотрит на желтое такси, в котором видна чья-то знакомая фигура. Она видела только широкую спину и затылок со светлыми волосами, больше ничего, потому что обладатель этих спины и затылка был полностью занят тем, что целовал сидевшую с ним рядом женщину. Но вот такси дернулось вперед, мужчина со смехом откинулся на спинку сиденья, и Вирджиния смогла хорошо разглядеть его; разумеется, это был Малыш. А рядом с ним, разбросав золотистые локоны по его вытянутой вдоль спинки сиденья, полуобнимающей ее руке, смеясь и глядя на него своими зелеными глазами, сидела Энджи.

— Малыш, мне обязательно надо срочно с тобой увидеться.

— Вирджи, дорогая, только не сегодня.

— Именно сегодня. Сегодня же вечером. Здесь, дома.

— Вирджиния, я не могу. Я жутко занят. Я сейчас работаю над одной колоссальной сделкой, и у меня скопилась масса бумаг.

— Ничего удивительного. Работать надо, а не кататься на такси. И поменьше тратить времени на все эти деловые ланчи, которые так одобряет Мэри Роуз.

Первым чувством, которое испытал Малыш, было облегчение. Наконец-то он может говорить откровенно, не нарушая при этом заключенный с самим собой договор.

— А-а-а… — протянул он.

— Вот именно. Малыш, ты что, с ума сошел?

— Вирджиния, ты не понимаешь. Ты просто не понимаешь.

— Ну, попытайся мне объяснить. Если тебе так удобно, можешь прийти поздно, даже очень поздно. Я не возражаю.

— Ладно. Но мне придется придумать какое-нибудь объяснение для Мэри Роуз.

— Полагаю, — весело заявила Вирджиния, — что в этом ты уже успел неплохо напрактиковаться.

Он приехал в семь вечера и сразу же налил себе изрядную порцию виски.

— Мне казалось, ты бросил.

— Только по хорошим дням, — ответил Малыш. Он вдруг понял, что таких дней за последнее время у него было очень много, и улыбнулся ей одновременно и сконфуженно, и счастливо. — Вирджиния, дай я все тебе объясню. Это… ну, это совсем не то, что ты думаешь.

— Малыш, я знаю, что это такое. Это всегда одно и то же. Какой же ты дурак, Малыш. И с кем — с Энджи! Другой не нашел.

— Ну, — он старался, чтобы голос его звучал беззаботно, — она для меня лучше всех других.

— Честно говоря, Малыш, меня поражает она. И это после… после того, как я столько для нее сделала.

— А может быть, — Малыш как-то странно взглянул на сестру, — именно то, что ты столько для нее сделала, как ты выражаешься, и заставило ее так поступить.

— Не понимаю, о чем ты, Малыш.

— Я хочу сказать, что она несколько устала от необходимости испытывать благодарность. И от того, что для нее много делают. У нее появилась возможность сделать что-то самой. Потому что… ну, потому что…

— Потому что тебе ее захотелось?

— Да, — ответил он с легким вызовом. — Да, потому что мне ее захотелось. Должен тебе сказать, Вирджиния, что я ее действительно обожаю.

— Ну разумеется. Она молода, она соблазнительна, и она…

— Красива, — закончил он. — Ты никогда мне не говорила, насколько она красива.

— Не считала нужным об этом говорить. Да, она красива. И напрочь лишена всякой морали. Пожалуй, она даже не знает, что это вообще такое. Ну, да не в этом дело. Малыш, это же страшно опасно. Уж если тебе так необходима любовница, неужели нельзя найти такую, которая никак не была бы связана ни с кем из нашей семьи? Где-нибудь в другом городе? Ты с ума сошел! Как к этому отнесется Мэри Роуз, если узнает? А папа?!

— Мэри Роуз от этого только выигрывает, — грустно произнес он. — Впервые за многие годы я обрел способность относиться к ней по-человечески. Я так счастлив.

— В подобных ситуациях все так говорят.

Он посмотрел на нее и в конце концов все-таки набрался мужества спросить о том, что ему давным-давно уже страшно хотелось узнать.

— Вирджиния, а ты когда-нибудь… ну…

— Господи, Малыш, не говори глупостей! — Она вспыхнула и явно рассердилась; потом зажгла сигарету. — Как я могу пойти на такой риск? Я слишком заметная в обществе фигура, моя задача — стать основательницей династии.

— Да, но… ты хоть когда-нибудь думала об этом?

— О да, часто, — беззаботно ответила она.

Малыш налил себе еще виски, и Вирджиния вздохнула.

— Вирджиния, если бы ты только знала… Я себя чувствую совсем другим человеком. Я так счастлив. Я могу работать, и как следует. Знаешь, я ее и в самом деле очень люблю, правда. Вот почему это все так важно. Она для меня не просто любовница, это не ради того, чтобы только потрахаться. Я люблю ее.

— А как тебе кажется, она тебя любит?

— Не знаю. Она говорит, что да.

— Знаешь, Малыш, она очень крепенький орешек, сильно себе на уме. И до умопомрачения честолюбива. Тебе не приходило в голову, что она может просто использовать тебя?

Малыш вдруг представил себе Энджи, сидящую совершенно голой на большой постели в той маленькой квартирке, которую он снял для нее в Гринвич-Виллидж, увидел ее глаза, ласково и нежно глядящие на него, — и ощутил столь острую неприязнь к Вирджинии, что, скажи ему кто-нибудь раньше, будто он может испытывать к сестре нечто подобное, он бы не поверил.

— Ты просто не понимаешь, — коротко ответил он.

— Ну что ж, попробуй мне объяснить. Давай, рассказывай, — потребовала Вирджиния.

Она сразу же показалась ему потрясающей, с самого первого взгляда. И дело было не только в тонких чертах ее лица, в зеленых глазах, в водопаде золотистых волос, не в странной, дерзкой и беспечной, слегка распутной ее улыбке; и не в ее маленьком стройном теле; и даже не в том, что она как бы излучала вокруг себя секс; дело было и не в ее жесткости, смелости, привычке открыто смотреть жизни в лицо и бить ей в ответ, при необходимости, прямо меж глаз. (Она работала у одного модного молодого дизайнера, уйдя от прежнего своего покровителя, некоего мистера Стерна. Как она рассказала Малышу, с мистером Стерном она рассталась по собственной инициативе, когда миссис Стерн, с которой тот незадолго перед этим помирился и сошелся снова, стала выказывать ревность и устраивать скандалы из-за того положения, которое занимала Энджи в жизни и в фирме этого самого Стерна. «Да так или иначе, он все равно видел во мне только секретаршу, и ничего больше. А в жизни, Малыш, как я считаю, надо куда-то двигаться. По крайней мере, на том жизненном этапе, на котором я сейчас нахожусь».) Нет, наиболее неотразимым в ней для Малыша оказалась ее способность во всем отыскивать развлечение и удовольствие. Когда после того, как они в самый первый раз пообедали вместе, он предложил ей прогуляться по парку, она ответила, что предпочла бы прокатиться вокруг Центрального парка в карете; однако сидеть с ним рядом в карете не пожелала, а убедила возницу — непрерывно сетовавшего, что, если кто это увидит, он лишится своей лицензии, — разрешить ей сесть рядом с ним на козлы. Когда они в самый первый раз очутились вместе в постели, Энджи не пожелала воспользоваться для этого обычной гостиницей, где подобное в порядке вещей, а потребовала, чтобы они отправились в «Плазу» и зарегистрировались бы там у администратора как мистер и миссис Смит. Она заявила, что если Малыш осмелится проделать такую штуку, то она сделает для него все, что он захочет, — «действительно все, в полном смысле слова».

Потом как-то она заставила его ждать на улице возле универмага «Мэйси» и сказала, что вынесет ему оттуда, не заплатив, любые три вещи, какие он попросит; в другой раз нацепила темный парик и черные очки и, когда они зашли в ресторан, сделала вид, будто не знает Малыша, будто он подсел к ней только что здесь, в ресторане; все оборачивались и смотрели на них, она даже позвала на помощь метрдотеля, и в конце концов бедняга Малыш и сам запутался, она это или не она. А тот вечер, когда она пообещала, что пойдет с ним ужинать, но только если он предварительно кое-что купит, и вручила ему список — «Ничего особенного, Малыш, я уверена, что ты проделывал все это множество раз в твоем сверхблагополучном детстве», — где, наряду с прочим, были указаны пачка «тампакс», надувная секс-кукла и два билета на порнографический фильм; или другой случай, когда она устроила соревнование: «Кто из нас придумает больше поз, в которых можно потрахаться: проигравший делает то, чего захочет победитель».

И практически всякий раз, когда они встречались, у нее наготове была какая-нибудь новая идея, новый розыгрыш; и всякий раз он находил ее все более неотразимой и любил все сильнее.

Но была и еще одна причина, по которой она казалась ему неотразимой: она сама считала его замечательным парнем. Девять лет супружеской жизни с Мэри Роуз начисто деморализовали Малыша; первые же девять часов романа с Энджи полностью восстановили его уверенность в себе и самооценку, дали ему возможность снова почувствовать себя умным, сильным, сексуально привлекательным и просто человеком, с которым интересно. Все это ударяло в голову, действовало опьяняюще.

Их роман поначалу развивался очень медленно; Малыш проводил ее в небольшую гостиницу неподалеку от Грэмерси-парк, которую порекомендовала Вирджиния, пригласил на следующий вечер в бар, помог установить контакт с М. Визерли и как-то весной, в воскресенье, свозил ее на Лонг-Айленд и познакомил с Фредом и Бетси. Он видел, насколько она сексуально притягательна, и чувствовал себя из-за этого несколько стесненно — еще и потому, что совершенно очевидно был для нее не менее притягателен; однако они тогда легко и почти беззаботно профлиртовали друг с другом целый день (к раздражению, но не более чем раздражению Мэри Роуз, которая с тех самых пор стала неизменно отзываться об Энджи «эта англичан очка», причем ее ледяной тон ясно указывал, что между двумя этими словами подразумевалось еще «заурядная»). Энджи между тем занималась своими делами, устроилась в Нью-Йорке, налаживала свою новую жизнь; и в следующий раз Малыш столкнулся с ней, в самом прямом смысле слова, только осенью, во время парада на День благодарения. Малыш взял Фредди на парад — вопреки сильным возражениям Мэри Роуз, которая утверждала, что с балкона квартиры Морганов, находившейся в самом начале Парк-авеню, Фредди увидит все гораздо лучше, — но Малыш настаивал, что никакие впечатления не сравнятся с теми, что получаешь непосредственно на улице, и повел Фредди на Бродвей; они стояли в толпе на Таймс-сквер (Фредди сидел у Малыша на плечах) и, вытягивая шею, старались рассмотреть Белоснежку и семь гномов, когда чей-то голос у них за спиной произнес: «Еще шаг назад, и вы меня раздавите»; Малыш оглянулся и увидел Энджи; на ней были джинсы и клетчатая жакетка, вокруг шеи повязана красная косынка, волосы подняты вверх и завязаны «лошадиным хвостом»; она смеялась, но по глазам было видно, что и вправду побаивалась, как бы ее тут не затоптали. «Извините, пожалуйста, — проговорил Малыш и только тут узнал ее. — Энджи, это вы? Здравствуйте. Как жизнь?»

Энджи ответила, что все в порядке, повосторгалась парадом, сказав, что это лучшее, что ей удалось увидеть за все время в Нью-Йорке, — отсюда можно было заключить, что видела она немного, — и Малыш поинтересовался, какие у нее планы на остальную часть дня; Энджи сказала, что собирается провести его сама с собой, в собственной компании, на что Малыш возразил, что это просто кошмар, и пригласил ее в дом на 80-й Восточной, познакомиться со всеми Прэгерами и побыть в его и их обществе. Энджи сказала, что это было бы прекрасно и она с удовольствием принимает приглашение, но в таком случае ей нужно будет зайти домой переодеться; ради бога, ответил Малыш, в любое время после двух мы вас ждем. Когда Энджи появилась на 80-й Восточной, на ней были красное мини-платье из джерси и высокие белые сапоги; Мэри Роуз держалась по отношению к ней очень холодно, но Бетси была страшно рада, что Энджи пришла к обеду в такой праздник, а Фред III флиртовал с ней так отчаянно, что у Малыша не было возможности не только вставить словечко, но хотя бы перекинуться с Энджи взглядами. Может быть, именно поэтому, отвозя ее в тот вечер домой, он счел себя обязанным заявить, что, если бы не отец, он тоже не оставил бы ее без внимания; одно за другое, и вскоре они уже вовсю целовались, на следующий день он пригласил ее на обед, и так у них все и началось.

— И не спрашивай меня, когда и чем это закончится, потому что у меня нет на этот счет ни малейшего представления, — закончил он, и выражение его лица было каким-то странно беззащитным. Он посмотрел на сестру: — И обещай мне, Вирджи, что ты никому ничего не скажешь. Даешь честное слово?

— О господи, Малыш, ты что, считаешь, что я сейчас же начну обо всем трезвонить? — обиделась Вирджиния. — Разумеется, я никому ничего не скажу. Я просто боюсь за тебя, вот и все.

— Не надо, — сказал Малыш. — Я вполне способен сам позаботиться о себе.

Спустя три дня Энджи явилась к нему прямо со встречи, на которую ее пригласила Вирджиния. Настроение у нее было очень странное.

— Она ведет себя так, Малыш, словно она все еще моя хозяйка. Мне это не нравится.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — примирительно произнес Малыш.

— Ничего подобного. Она с самого начала прямо заявила мне, что видела нас с тобой вместе в такси и что лучше бы она этого не видела; а потом прочла мне целую лекцию, что ты женат и все такое. Как будто я сама этого не знаю. А потом стала распространяться насчет того, сколько ваша семья всего для меня сделала. Ну, тут я ей кое-чего ответила.

— Что именно? — с беспокойством спросил Малыш.

— Правду. Что да, действительно, вы все были ко мне очень добры, помогли никому не известной бедной девушке, продемонстрировали, какие вы хорошие. Но это не было благотворительностью, и что-то получала от всего этого не я одна: я работала на нее, вкалывала изо всех сил, покрывала ее, когда она пила запоем, и вообще вела себя по отношению к ней более чем лояльно. Да, а еще я сказала ей, что это было довольно легко — что-нибудь делать для меня. Я ей сказала, что, может быть, я немного заурядна, но я не злючка, не из тех, кто вечно на что-то дуется, не совсем дура и умею говорить «пожалуйста» и «спасибо». Тогда она запела иначе: что она не хотела меня обидеть, но она встревожена, у тебя трудные отношения в браке, и я могу внести в ваш брак дополнительные осложнения. А я ей ответила, что совсем наоборот, со мной ваши отношения стали лучше и ты мне даже говорил, что тебе теперь не так противно трахать Мэри Роуз.

Малыш вдруг почувствовал, что ему становится немного не по себе.

— Энджи, по-моему, ты зашла слишком далеко. Незачем было упоминать все эти подробности.

— А мне кажется, что это она зашла слишком далеко. Но после этого она малость попритихла, а потом сказала, что она просит меня отказаться от тебя, что если твой отец узнает, он тебя уничтожит. И еще она выразила надежду, что я не думаю, будто ты оставишь ради меня Мэри Роуз, и заявила, что Прэгеры не бросают своих жен. Она хотела сказать, не бросают их ради таких, как я.

— А ты ей что ответила?

— Что не могу от тебя отказаться. — Энджи поцеловала его. — Что нам сейчас очень здорово вдвоем, что я люблю тебя, а ты любишь меня, что все это настоящее, а остальное меня не волнует. Тогда она сказала, что, если я уеду, ты обо всем забудешь, а я ответила, что не хочу, чтобы ты забывал. И после этого я ушла. Знаешь, мне наш разговор с ней даже понравился, — добавила она. — Гораздо больше понравился, чем ей.

Малыш посмотрел на Энджи; на ней была черная шелковая блузка, золотой браслет, который он ей подарил, сережки от Шанель; она выглядела как вполне современная, искушенная и очень дорого одетая женщина.

— Ну что ж, — вздохнул он, — надеюсь, Вирджиния заметила в тебе некоторые перемены.

— Да, — весело отозвалась Энджи, — я тоже надеюсь.

То лето Малыш прожил в состоянии непрерывного радостного возбуждения и душевного подъема. Дело было не только в том, что он был счастлив с Энджи или что, по иронии судьбы, у него также улучшились отношения с женой; но, похоже, он восстановил свое былое место под солнцем и на Пайн-стрит. Причиной последнего было не особое его прилежание и даже не его возросшее мастерство финансиста. В конце 60-х годов вся экономика бурно шла вверх, хоть это и происходило на неприятном фоне войны, вспышек насилия, политических неурядиц; на протяжении предыдущего года, когда стоимость войны во Вьетнаме поднялась до 21 миллиарда долларов, рынок акций впервые в его истории подошел к отметке в тысячу пунктов по индексу Доу-Джонса; на Нью-йоркской бирже совершалось такое количество сделок, что для ее немеханизированных недр этот объем работы стал почти невыносимым бременем. Сотрудники, работающие за закрытыми дверями — не в торговом зале, а в тех внутренних отделах биржи, где осуществляется вся, как ее называют, черновая работа: оформляются на бумаге все заключаемые сделки, — часто вынуждены бывали оставаться на своих рабочих местах круглые сутки. Одно время биржу закрывали по средам просто для того, чтобы дать возможность ее работникам справляться с потоком дел; на какой-то период нормой стало сокращение торговых операций биржи на два часа в день.

Для всего этого было две причины; одна заключалась в том, что множество мелких компаний расширяло свою деятельность, а другая — в том, что появился небывало массовый спрос на ценные бумаги: рядовой Джо с улицы скупал акции в неслыханных масштабах. Запах денег разливался в воздухе, вызывая всеобщий аппетит и выделение слюны; достаточно было протянуть руку и схватить, и все хватали. Даже некоторые из самых крупных фирм — такие, как «Меррилл Линч» или «Д. Г. Блэар», — обзавелись индивидуальными клиентами. У «Прэгерса» таких клиентов было очень много. Один из ведущих брокеров, Чарльз Плон, нахватал себе столько выпусков, что получил от клиентов прозвище «По одному в день». В результате всего этого индексы ценных бумаг непрерывно возрастали, достигая рекордных отметок. Для человека с улицы это означало, что, пока фирмы процветают, доходы на купленные им акции будут и дальше расти, а потому и сами акции оценивались и переоценивались в расчете на то, что биржевой их курс будет и впредь возрастать крайне быстро. Почти не принималось во внимание, что подобный рынок в значительной мере связан обычно с высокой долей риска, что цены акций определяются не по фактическим итогам деятельности фирм, но на основании ожидаемых результатов и количества выпущенных акций, что, как только на рынке ценных бумаг наметится тенденция к понижению, такие акции станут менее привлекательными и их цена упадет. Вопреки тому, что жизнь множества людей складывалась очень непросто, — а может быть, как раз по этой самой причине — все, похоже, жили исключительно сегодняшним днем; о том, что будет завтра, не думал никто.

Малыш, обладавший уже отточенным мастерством, давал советы своим клиентам, какие акции покупать, какие продавать, и многие фирмы, пользовавшиеся в то лето его услугами, заработали на этом очень хорошие деньги. Клемент Дадли основал новую компанию, которая стала выпускать книги и журналы только для тех, кому еще не исполнилось двадцать пять лет; в разговоре с Малышом он оценил успех этого начинания, окрещенного им «Апбит», как «сто один процент», а самый первый номер основного журнала — «Поп», еженедельника, посвященного музыке и моде, — мгновенно разошелся полностью. Группа, издающая местные газеты на Юге, утроила размеры своих первоначальных капиталовложений; небольшая телевизионная компания, испытывавшая затруднения с финансированием, последовав рекомендациям Малыша, учетверила число своих клиентов. Как-то вечером, ужиная с председателем правления «Глочестер букс», весьма известного и уважаемого издательства, специализирующегося на выпуске академически подготовленных и великолепно оформленных книг по искусству, Фред III узнал от него, что Малыш руководил финансированием нового начинания «Глочестера», несколько более коммерциализированного, чем те, какими обычно занималось это издательство в прошлом — а именно изданием книг по искусству, предназначенных специально для школ, — причем использовал акции издательства для финансирования части стоимости этого проекта; услышав об этом, Фред III впервые испытал непривычное для себя ощущение — он как будто понежился немного в лучах славы сына, — и ощущение это показалось ему очень приятным.

Обычно, когда Фред бывал чем-либо доволен или чем-то гордился, Малыш узнавал об этом от матери. На сей раз Фред снова с уверенностью и даже оптимизмом говорил о своей предстоящей отставке и о том, что ему надо уходить из «Прэгерса».

Рассказывая обо всем этом Энджи вечером в постели, после восхитительнейшего секса, Малыш вдруг с восторгом ощутил, что ему по силам абсолютно все.

В августе Энджи вызвали в Англию. Умирал мистер Викс; его наконец-то положили в больницу, у него открылось кровотечение в обоих легких, и врач говорил, что будет чудом, если он протянет еще два дня. Он протянул целых три; вцепившись Энджи в руку тонкими, трясущимися пальцами, он сказал ей, что протянул бы и три месяца ради того, чтобы иметь возможность попрощаться с ней. Энджи сидела, держа миссис Викс за руку, смотрела, как он сравнительно безболезненно уходит из жизни, и вспоминала, сколько раз он покрывал и защищал ее, когда мать за что-нибудь на нее сердилась; как, посмеиваясь, говорил ей, что от нее никогда не знаешь, чего ждать; как прикалывал ее фотографии на стенку вокруг всего камина и никогда не разрешал миссис Викс снимать их; на глаза ее набежали слезы, и она так и не увидела того момента, когда его голова вдруг бессильно упала набок.

— Умер, — без всяких эмоций проговорила миссис Викс, вытягивая руку из ладони Энджи и подавая ей довольно грязный носовой платок. — Держи, девочка, продуй нос, у тебя кошмарный вид, такая сопля на носу болтается, слава богу, что он тебя не видит, а то с каким бы воспоминанием он ушел на тот свет. — И тут она сама разрыдалась, а Энджи сидела, обнимая ее, вдыхала хорошо знакомый запах сигарет, дешевого лака для волос и еще более дешевых духов и думала, что же теперь будет с ее бабкой.

Похороны прошли шумно и даже довольно весело; когда потом Энджи рассказывала о них Малышу, то в ее описании эти похороны показались ему куда более жизнерадостными, чем большая часть так называемых праздников, которые устраивала Мэри Роуз. Все друзья покойного мистера Викса по пивнушке «Флаг и ягненок» сложились и организовали поминки; Энджи предложила миссис Викс нанять духовой оркестр, который мог бы идти за катафалком. Миссис Викс вначале категорически запротестовала, а потом внезапно сдалась и сказала, что да, так может оказаться немного веселее, да и мистер Викс больше всего любил, из всей музыки, именно духовые оркестры. Джонни и Ди прислали венок, выдающийся даже по стандартам Бермондси (здесь Энджи пришлось объяснить Малышу, что похороны считались в Бермондси особым событием и расходы на них были обычно совершенно непропорциональны доходам семьи), одни только буквы на ленте в слове «ДЕДУ» были высотой в двенадцать дюймов; венок этот закрепили вертикально на крышке гроба; миссис Викс была этим очень глубоко тронута и потом говорила Джонни, что, стоя в церкви рядом с гробом, она чувствовала себя совсем как королева. Джонни и Ди сняли во «Флаге и ягненке» лучший зал и устроили шикарный обед с пивом, которое разливали здесь же прямо из бочек; Ди заявила миссис Викс, что пусть та ни о чем не волнуется, что это ее отец прислал на все чек, передав на словах, что поскольку сам он не может быть на похоронах, ибо власти не склонны оказать ему гостеприимство, то этот чек — самое малое, что он может сделать.

В церковь пришло не меньше двухсот человек, и примерно сотня из них отправилась потом во «Флаг и ягненок»; после обеда и очень хорошей речи, которую произнес капитан команды по игре в дартс, заявивший: «Я уверен, что даже уже сейчас, пока мы его тут оплакиваем, старина Альфред обставляет там всех вчистую», — все начали пить по-настоящему, а потом снова заиграл духовой оркестр, и когда в перерыве между его выступлениями все освежились пивком, Джек Хастингс, который сидел вместе с мистером Виксом в окопах («Это еще в Первую мировую войну, представляешь себе, и до сих пор жив!» — рассказывала Энджи), уселся за пианино, и все вдохновенно спели хором «Типперери» и «Покажи мне дорогу домой»; самые последние из скорбящих разошлись уже после одиннадцати часов, оставив миссис Викс раскрасневшуюся, всю в слезах и необыкновенно счастливую. Джонни, Ди и Энджи отвезли ее домой, уложили спать, а потом уселись на первом этаже ее маленького домика, возле горящего камина, на том самом месте, где столько лет просидел мистер Викс, и стали негромко обсуждать, что теперь делать с ней дальше.

— У нас она жить не может, — заявил Джонни, — у нас нет места, да и вообще мы еще не очень обустроились сами, верно ведь, Ди?

— Правда, — поддакнула Ди, глядя на него, как всегда, с покорным обожанием, а потом добавила (осмелев от большого количества выпитого дюбонне и горькой лимонной), что, конечно, у них бывали времена и похуже, но места у них нет, это верно.

И оба они уставились на Энджи, которая очень твердо сказала, что совершенно никак не может взять с собой бабушку в Нью-Йорк, что это абсолютно исключено…

— А почему нет? — наивно спросил Малыш, когда Энджи пересказывала ему потом этот разговор. — Судя по твоим рассказам, она довольно славная старушка.

Энджи так же твердо и прямо объяснила ему, что миссис Викс даже и думать не станет о том, чтобы переехать в Нью-Йорк, что ей это категорически не понравится, потому что в этом случае она остается без всех своих знакомых и подруг — ну, по крайней мере, тех, что пока еще живы.

— По-моему, тебе стоило бы попытаться что-нибудь для нее сделать, — покачал головой Малыш. — Она-то ведь для тебя очень много сделала, верно? Ты же сама говорила, что она была тебе в большей степени матерью, чем настоящая мать.

— Господи, Малыш, я столько всего болтаю! Просто не представляю, как ты все это запоминаешь.

— Я тебя люблю. Вот поэтому мне и нетрудно помнить то, о чем ты говоришь.

Энджи нагнулась и поцеловала его.

— Я тебя тоже люблю. И… да, ты прав, она действительно очень, очень хорошо ко мне относилась. И конечно, мне бы хотелось что-то для нее сделать. Но что я могу? У меня и денег-то нет.

Малыш посмотрел на нее. В ее повлажневших глазах застыла тоска. Уже, наверное, в тысячный раз он спросил себя, чем заслужил ее, за что ему такое счастье и как он сможет ее удержать. Они помолчали.

— Я бы мог найти деньги, — проговорил он. — Мне было бы приятно, если бы твоя бабушка была хорошо устроена и тебе не нужно было за нее беспокоиться. Присмотри какое-нибудь хорошее место, Энджи, куда ее можно пристроить, а оплату счетов я, если хочешь, возьму на себя. Я себя чувствую в какой-то мере в долгу перед теми, кто помогал тебе в жизни.

— Нет, Малыш, — твердо возразила Энджи. — Я никак не могу тебе этого позволить. Мы, Виксы, независимые люди; да и, кроме того, это не твоя проблема.

— Твои проблемы — это мои проблемы, — ответил Малыш, — и мне, честно говоря, нравится их решать.

Они снова помолчали. Энджи очень серьезно смотрела на него. Потом улыбнулась ему мягкой, нежной, почти детской улыбкой:

— Господи, Малыш, как я смогу тебе когда-нибудь отплатить за все, что ты для меня делаешь?

— Ну, я подумаю об этом, — произнес Малыш, и рука его потянулась к теплому влажному месту у нее между ног. — Есть один простой способ, которым мы можем воспользоваться прямо сейчас.

В том, что за этим последовало, Энджи проявила максимум энтузиазма и изобретательности; впоследствии всякий раз, когда Малышу приходил очередной счет из очень хорошего частного пансионата в Борнмуте, постоянным обитателем которого стала миссис Викс, он всегда вспоминал об этом эпизоде с огромным, почти физическим удовольствием.

То событие, о котором пойдет речь дальше, случилось на лестнице дома Кейтерхэмов на Итон-плейс; но прежде Малыш позвонил Вирджинии в Хартест в тот самый день, когда Энджи улетала в Лондон, и принялся упрашивать ее разрешить ему воспользоваться на уик-энд этим домом.

— Я так или иначе должен быть в Лондоне. По делам. Всего на несколько дней, а потом мы приедем к вам и будем жить у вас.

С некоторыми оговорками, но он согласился с довольно настойчиво высказанным предложением Мэри Роуз, чтобы летом все они провели несколько недель в Хартесте.

— Ну конечно, тебе это было бы очень удобно. Нет, Малыш. Я не могу разрешить тебе воспользоваться этим домом. Особенно если ты собираешься поразвлекаться в нем вместе с Энджи.

— Вирджи, ну пожалуйста. Это же настолько безопаснее, чем в гостинице…

— Почему?

— Да потому, что там нет этой дурацкой обслуги, которая может начать рассказывать Мэри Роуз всякие сказки…

— Сказки?! Ну знаешь, Малыш!

— Ну, ты меня поняла. Мэри Роуз всегда желает знать, в каком именно номере я поселился, и какой там номер телефона, и…

— Странно, с чего бы это! Нет, Малыш, это исключено. Я не могу по отношению к ней так поступить. У меня все-таки есть чувство, что все мы — одна семья. И я бы потом, когда вы приедете, просто не смогла смотреть ей в глаза. И, кроме того, в доме сейчас нет слуг. Ни дурацких, ни каких. Сейчас ведь август. Вам пришлось бы все делать самим. А потом наводить за собой порядок.

— Но я же ведь тоже член семьи, правда? А что касается того, чтобы делать все самим и навести потом порядок, так это даже приятно.

— Ну конечно! Я как-то не очень представляю себе, как бы ты стал чистить ванну или менять постельное белье. И Энджи я за этими занятиями тоже себе не представляю.

— Я кого-нибудь найму. Вирджиния, ну пожалуйста, это было бы так здорово.

— Нет, Малыш. Не могу, честное слово. А кроме того, что скажет Александр, если узнает? Он же с ума сойдет.

— Ничего он не узнает. Да и откуда? Ты представляешь, как было бы здорово: только я и Энджи, вдвоем, в полной безопасности, в своем собственном маленьком мире. И только на двое суток. Сорок восемь часов. Не так уж о многом я прошу.

— Малыш, я считаю, тебе нужно быть немного осмотрительнее в отношении Энджи. Я тебе уже говорила, что она крепкий орешек и себе на уме. По-моему, ты ее излишне романтизируешь: она вовсе не идеалистка и не романтик.

— Ничего подобного, — ответил он и с ужасом почувствовал, что голос его дрожит, — я ее просто люблю, вот и все.

— Но ты же понимаешь, что из этого ничего не может выйти. Никогда. И ты должен осознавать, как я за вас обоих боюсь. Это же страшно опасно и… и глупо, то, что вы делаете.

— Знаю, — голос Малыша звучал теперь тихо и был преисполнен раскаяния, — но мы пытаемся что-то придумать. Честно. Это будет… ну, может быть, последняя для нас такая возможность. Ну пожалуйста, Вирджиния! Жаль, что ты меня сейчас не видишь: я тебя на коленях умоляю!

— Н-ну… — (он чувствовал, что она старается не расхохотаться, не сдаться, что она уже поняла: ему опять, как и всегда, удалось уговорить ее сделать так, как ему хочется), — ну, если это последний раз, то зачем он вообще нужен? Но если тебе так уж на самом деле необходимо…

— Очень.

— Ну ладно. Я оставлю ключ в том агентстве, что присматривает за домом в течение августа. Я их предупрежу, что ты возьмешь ключ… когда?

— В четверг. Вирджиния, честное слово, я тебя обожаю.

— Знаешь, Малыш, — весело проговорила Вирджиния, — по-моему, тебе уже давно пора бы повзрослеть.

— Мне и так хорошо, — хохотнул он.

Это были очень счастливые двое суток. Энджи, страшно довольная тем, что в ее распоряжении внезапно, пусть и ненадолго, оказался дом ее бывшей работодательницы, взяла на себя инициативу доставить Малышу удовольствие по возможности во всех комнатах и уголках этого дома. Особенно запомнившийся эпизод на лестнице произошел в воскресенье после обеда; перед этим они только что, в спальне хозяев дома, почти прикончили бутылку шампанского и полтора фунта клубники, валяясь совершенно голыми на огромной кровати; по подушкам были разбросаны пустые бокалы и крупные, похожие на больших пауков плодоножки от ягод; из бутылки, опрокинутой Малышом, когда ему захотелось сию же минуту расцеловать живот и бедра Энджи, текла ровная тонкая струйка, падавшая на бесценный индийский ковер.

— Надо уже начинать приводить все в порядок, — проговорил Малыш, неодобрительно оглядываясь вокруг. — Я обещал Вирджинии, что мы оставим все в полном порядке.

— Потом уберу. — Энджи ласково поцеловала его. — Я жуть как хорошо могу прибирать в доме. И знаешь что, тебе бы понравилось смотреть, как я это делаю. А пока, Малыш, милый, мы уже были в гостиной, и в столовой, и на кухне, и в двух ванных, и почти во всех комнатах; пора и на лестницу!

Малыш посмотрел на нее: она раскраснелась, золотистые локоны перепутались у нее на плечах, зеленые глаза сияли. Он протянул руку и нежно погладил ее по волосам, она склонилась над ним и снова поцеловала, а потом села, улыбаясь и устремив глаза на его пенис, который уже послушно напрягся и слегка подрагивал.

— Я поражена. — Она наклонилась, чтобы поцеловать и его тоже. — Поражена, что ты до сих пор держишься, Малыш. И это после такого бурного уик-энда. Ты просто потрясающий мужчина. Пойдем, у меня есть хорошая мысль, как нам закончить день.

Она взяла его за руку и выскользнула из постели; он послушно следовал за ней, разглядывая, почти с физической болью в сердце, ее четко прорисованные, упругие маленькие ягодицы, тонкие и изящные ноги. Они подошли к верхней части лестницы, и она, улыбаясь, обернулась к нему.

— Я думаю, на середине, — произнесла она, — как герцог Йоркский. Ты ведь слышал о герцоге Йоркском, Малыш, а?

Малыш ответил, что нет.

— Ну, когда он был сверху, то у него стоял. Как у тебя, — добавила она, опускаясь на колени; взяла его пенис в рот и начала нежно и ритмично ласкать его своим языком; Малыш сразу весь напрягся, напружинился и, закрыв глаза, громко застонал. Наряду со многим другим, Энджи научила его не стесняться шума во время секса; Мэри Роуз же проводила всю процедуру, от начала до конца, почти в церковной тишине.

Внезапно Энджи вскочила, выпрямилась, пригнула к себе его голову и крепко поцеловала; на ее губах он почувствовал собственный вкус, легкий и слегка солоноватый.

— Когда он был внизу, у него ничего не выходило, — снова заговорила она, когда они оторвались друг от друга, — а когда бывал не сверху и не снизу, то был ни то ни се. А мы все сделаем по-другому, Малыш.

Она повела его вниз, туда, где лестница, изгибаясь, образовывала небольшую площадку; здесь она толкнула его на пол и вновь принялась целовать, а руки ее нежно гладили его живот, бедра, мошонку. Он опять застонал и изо всех сил потянулся к ней; она оттолкнула от себя его руки, отвела их ему за спину, вынудив его откинуться назад. Он чувствовал, как болит его пенис, как он хочет ее, хочет оказаться в ней, внутри, в ее тепле, ее влаге, ее сжимающем объятии, во власти ее нежного и страстно нарастающего желания. Очень, очень медленно и нежно она повернулась спиной, обратив к нему зад, и стала надвигаться на него, приближаться к нему, а потом, еще более медленно, ласково касаться и поглаживать его, приглашая войти внутрь. Он почувствовал знакомое мягкое тепло, ощутил испытываемое и ею самой удовольствие; почувствовал ее движения, поначалу нежные и легкие, а потом, как всегда, все более жадные. Он вскрикнул, резко выпрямился и сел, обхватив ее руками за талию и прижимая к себе, чувствуя, как его пенис проникает в нее все глубже и глубже, ощущая ее каждой своей клеткой, любя ее, становясь частью ее самой и превращая ее в часть самого себя, и скоро — как это часто бывало, слишком скоро — почувствовал мощный прилив, волну напряжения и вслед за этим мгновенное облегчение, свой оргазм и сразу же вслед за ним — ее, как бы обрушивающийся на его собственный мягкими, приятными и сильными спазмами, как бывало у них практически всегда; потом они так и лежали там долго-долго, она сверху, на нем, слегка откинув назад и повернув к нему голову, волосы ее рассыпались по его груди, она держала его за руку и непрерывно повторяла: «Это было так хорошо, Малыш, так хорошо»; а он слушал ее и думал, что никогда еще в жизни — а ему в своей жизни довелось испытать массу удовольствий, — никогда в жизни не бывало у него таких мощных и радостных ощущений, как те, которые он пережил только что.

Двенадцать часов спустя Энджи уехала; ей предстояло возвращение в Нью-Йорк. В доме она в результате так ничего и не прибрала. Собралась было, но вид у нее был грустный и усталый, и Малыш заявил, что нечего ей этим заниматься, что утром он нагонит сюда целую армию уборщиц. Они поели на кухне малинового мороженого, которое запили остатками шампанского, а потом сидели в гостиной, закрыв шторы, и смотрели по телевизору какую-то очень скверную пьесу. На середине спектакля позвонила Мэри Роуз; Малыш ушел в кабинет Александра, тут он мог разговаривать относительно нормально и уравновешенно и в то же время не причинять боль Энджи, которой в противном случае пришлось бы слушать, как он говорит Мэри Роуз, что с нетерпением ждет встречи с ней в аэропорту через три дня. Перспектива этой встречи казалась Малышу таким кошмаром, что легкая головная боль, возникшая у него от шампанского, превратилась в тяжелейшую, рвущую голову на части.

Ту ночь они спали вместе, в другой, чистой комнате и не занимались любовью; среди ночи Малыш проснулся: оказывается, он сжал Энджи в объятиях с такой силой, что она, испугавшись, стала вырываться от него. Он со смущением обнаружил, что по щекам у него текут слезы; потом, когда Энджи уехала, они полились снова. Тогда-то он и понял: что бы он там раньше ни думал, но до сих пор он не знал, что такое любовь.

На протяжении двух последующих недель, проведенных в Хартесте, он непрестанно пытался поговорить с Вирджинией об Энджи; однако все более убеждался, что сестра не слишком восприимчива к его душевным излияниям. Мэри Роуз работала над книгой, посвященной живописи XVIII века, и потому постоянно ходила по картинным галереям и ездила по стране, осматривая частные коллекции; Малыш высказал искреннее желание заниматься детьми, чтобы им было весело и интересно, но потом как-то совершенно забыл об этом, так что бремя всех забот свалилось на Вирджинию и Няню. Дети доставляли немало трудностей, каждый по-своему: и Кендрик, и Георгина обладали потрясающей способностью устраивать истерики из-за какой-нибудь сущей мелочи вроде того, недоварено или переварено яйцо всмятку, которое им подали к завтраку; Шарлотта большую часть времени вытворяла всякие фокусы на своем новом пони, нарочно выставляя при этом Фредди трусишкой и заставляя всех переживать за сохранность ее рук и ног; Фредди же страдал от бесконечной череды того, что его мать называла приступами головной боли, а другие дети — выпендрежем. Только Макс никому не доставлял никаких хлопот, он часами спокойно и безмятежно сидел в своем манеже, но и его к концу августа тоже как будто какая-то муха укусила; Няня, как заметила Шарлотта, ходила постоянно, словно ощетинившаяся.

Александр держался ото всех подальше и большую часть времени проводил на ферме: как он объяснял, шла уборка и там не хватало рабочих рук. Домой он приходил по вечерам измотанный, крайне раздражительный и засыпал прямо за ужином.

Как-то уже поздно вечером, когда Малыш спустился вниз в поисках последнего стаканчика виски с содовой, он случайно услышал разговор в библиотеке.

— Мне очень нравится твой брат, — говорил Александр Вирджинии, — но пожалуйста, не приглашай их больше сюда всех вместе. Я этого второй раз уже не выдержу.

— Это моя семья, Александр, — отвечала Вирджиния. — Я люблю их. И этот дом не только твой, но и мой. Сейчас я им нужна. И самое главное, я сама нуждаюсь в них.

— Ну, мне ты тоже нужна, — возразил Александр, — и думаю, мой голос должен быть весомей.

Не желая слушать этот неприятный для себя разговор дальше, Малыш тихонько ускользнул вверх по лестнице; разговор показался ему каким-то странно зловещим, хотя он сам бы не смог объяснить почему.

Глава 7

Малыш, 1969–1970

В тот год, сразу же после Рождества, Мэри Роуз заявила, что намерена обзавестись собственным летним домом. После месяца интенсивных поисков, когда она с присущей ей и весьма похвальной дотошностью осмотрела не меньше тридцати семи домов, она сообщила, что нашла наконец именно то, что им нужно. Присмотренный ею дом находился в Нантакете — месте, которое, по ее словам, обладало всеми достоинствами Лонг-Айленда: точно такими же белыми песчаными пляжами, тихими и спокойными окрестностями, размеренным ритмом жизни, очаровательными, преимущественно XIX века домами, напоминающими те, которыми был застроен Хамптон, — но при этом не было Лонг-Айлендом. Дом, который она собиралась приобрести, стоял на Сиасконсете и внешне напоминал, как она выразилась, дачу-переросток.

— Сконсет, как его называют, — это прекрасное место, Малыш; первоначально там селились художники. Пляж просто изумительный, он тебе понравится, я знаю. Я сказала, что мы приедем в следующий уик-энд и останемся на всю субботу. Сможем показать дом детям. Им там будет очень хорошо, подальше от городской жизни и ее стрессов. Большинство тех, кто там живет, ездит по поселку на велосипедах, так что там очень тихо и безопасно; а в августе там обычно устраивают детский театральный фестиваль. Я абсолютно уверена, что этот дом — именно то, что нам нужно, и нам очень повезло, что подвернулась возможность его купить. И цена очень подходящая, я обо всем уже договорилась. В Нантакете редко продают дома, а особенно в Сконсете. Я уже сказала агенту, что твой приезд — это в значительной мере только формальность.

— Ну, в таком случае, — буркнул Малыш, необычно раздраженный после тяжелого дня на работе, проведенного в компании Фреда, — зачем мне вообще туда ехать? Покупай сама этот чертов дом, и дело с концом. Ты ведь давно уже все решила, это же ясно.

— Не говори глупостей, Малыш, — запротестовала Мэри Роуз, — это наш семейный дом, и решение должно быть общим.

— Ну разумеется, — тяжко вздохнул Малыш.

Ему и в самом деле понравились и Нантакет, и дом, когда он их увидел. Дом назывался «Шелз» и был несколько больше дачи-переростка: шесть спален, огромная кухня, столовая, гостиная и комната, которую можно было приспособить под кабинет или библиотеку; но при этом он действительно был очарователен — невысокий, весь белый, построенный из камня и облицованный кедровыми дощечками, совсем как на Лонг-Айленде; при нем был большой сад с домиком для детских игр, с высокого кедра свешивались качели; к дому была пристроена просторная терраса, на которой могла бы усесться обедать вся их семья; фасад террасы был обращен к берегу и густо зарос вьющимися розами.

Август они провели в этом доме вместе с детьми, их няней и с гостями, наезжавшими сюда непрерывной чередой. Малыш даже не ожидал, что из Нью-Йорка к ним будет приезжать столько друзей, и ему это нравилось: так было оживленнее, интереснее, разнообразнее. Приезжали Фред и Бетси и остались просто в восторге и от дома, и от всего того, что его окружало; Фреду особенно пришлось по душе, что неподалеку, вдоль Майлстоун-роуд, располагалось поле для гольфа, на котором была предусмотрена также и детская трасса: Фред подчеркнуто заявил, что Шарлотту и его самого это устроит как нельзя лучше, и в его словах Мэри Роуз послышалась какая-то скрытая угроза. К концу августа приехали Вирджиния и Александр со своими детьми; Малыш удивился появлению Александра, он еще помнил, что тот сказал прошлым летом относительно отдыха вместе с родственниками Вирджинии, но Вирджиния довольно туманно объяснила, что Александру хотелось, чтобы вся их семья была вместе. Слова сестры прозвучали как-то неубедительно, и Малыш подумал, суждено ли ему узнать истинную причину, и если да, то когда это может произойти.

Пока семейство Кейтерхэмов еще гостило в Шелзе, Фред и Бетси приехали как-то на уик-энд с таким расчетом, чтобы захватить не только выходные, но и конец текущей недели, и начало следующей; результатом, однако, стала напряженность в отношениях между всеми членами семьи. Стоило только деду появиться, как Шарлотта буквально приклеилась к нему и больше уже не отходила ни на шаг. Они совсем как влюбленные, заметила Бетси с некоторым оттенком грусти в голосе, и это действительно было так: они вместе гуляли, играли в гольф и в теннис, катались под парусом, всегда сидели рядом за столом, обменивались шутками, понятными только им двоим, и вообще не пускали в свои занятия и общение никого третьего.

В понедельник вечером, перед тем как Фред и Бетси должны были возвращаться в Нью-Йорк, четверым старшим детям было разрешено не ложиться спать, а остаться на ужин вместе со взрослыми; само собой разумеется, что после ужина Фред приказал Малышу, чтобы тот сел за рояль, а сам он с Шарлоттой исполнит «Ты лучше всех».

— Не хочу, — заявил Малыш. Он был уже довольно навеселе; в последнее время он пребывал в таком состоянии каждый вечер. Фред колюче посмотрел на него.

— Я сыграю, — поспешно вызвалась Вирджиния. — Малыш устал.

Представление удалось как нельзя лучше; но Бетси и Вирджиния были единственными, кто аплодировал в конце с искренним энтузиазмом. Малыш уже почти спал, Александр казался смущенным и чувствовал себя неловко, Фредди, утонув в глубоком кресле, весь погрузился в игру в фишки, чем-то напоминавшую пасьянс, Кендрик и Георгина незаметно улизнули на кухню за дополнительной порцией мороженого, а Мэри Роуз, еле-еле прикасаясь ладонью к ладони и холодно улыбаясь танцорам, старалась скрыть свое отвращение к происходящему.

— Очень хорошо, — проговорила она, когда выступление закончилось. — Но я удивлена, Шарлотта, что ты до сих пор не выучила чего-нибудь новенького. Разве ты больше не ходишь на занятия танцами?

— Хожу, — ответила Шарлотта, — но мне сейчас не с кем разучивать новые номера, нет партнера. Ну, такого, которого можно было бы назвать приличным.

Фред III улыбнулся ей, притянул к себе и усадил на колено.

— Вот это по-моему, девочка. Хороший партнер — это все. Это еще Джинджер[15] говорила.

Наступила тишина; ее нарушил громкий храп Малыша. Фред с неприязнью посмотрел на него.

— Малыш, — негромко, но таким тоном, от которого, казалось, сейчас начнут лопаться стекла, произнесла Мэри Роуз, — Малыш, не мог бы ты нам всем принести еще чего-нибудь выпить?

Малыш проснулся и, волоча ноги, потащился на кухню; у Бетси вид был откровенно страдающий.

— По-моему, он и так уже выпил достаточно, — заметила она.

— Ничего подобного, — возразил Фред, привыкший всегда и во всем ей противоречить. — Он много пьет, но знает, когда надо остановиться.

Фред бросил мимолетный взгляд на Вирджинию; в комнате повисла напряженная тишина.

— Пожалуй, — с трудом выговорила Вирджиния, чувствуя, как в глазах у нее начинает жечь от подступающих слез, — пожалуй, с вашего разрешения, я пойду и лягу сегодня пораньше. Я страшно устала. Макс поднял меня сегодня в половине шестого утра и заставил петь ему колыбельную.

— Да, дорогая, конечно, — поспешила ответить Бетси, — у тебя и вправду очень усталый вид. Фредди, голубчик, поди сюда, покажи мне, чем это ты там занят?

— У меня ничего не получается. — Фредди подошел к ней с доской, на которой пять фишек стояли слишком уж далеко друг от друга.

— Кто же так играет, — хмыкнул Фред. — Вот Шарлотта может это сделать в один миг, ведь правда, детка? Покажи-ка Фредди, как ты это делаешь.

Шарлотта забрала у Фредди доску и, самодовольно улыбаясь ему, расставила фишки в исходную позицию.

— Ну, это нетрудно. Смотри.

Ровно через минуту на доске осталась одна-единственная фишка — точно в центре. Фред III торжествующе улыбался:

— Каково, а? Она мне это только сегодня утром показала. Шарлотта, девочка, а со мной своим секретом не поделишься?

— Только если ты пообещаешь, что утром сыграешь со мной в гольф.

— Обязательно сыграю. Обещаю.

Мэри Роуз выглядела так, словно ей вот-вот станет плохо.

«Иногда мне кажется, — подумала Вирджиния, выходя из комнаты, — что я ее понимаю и даже могу ей посочувствовать».

Александр тоже вел себя не лучшим образом. Ему было откровенно и мучительно скучно. Ему не нравилось ходить под парусами; не нравились ему и друзья Малыша и Мэри Роуз — богатые, замкнувшиеся в собственном, очень узком кругу, всячески подчеркивающие свою принадлежность к клану «старых денег», давно уже сложившихся крупных семейных состояний; жены здесь были воспитаны в таком же ревностном отношении к своему семейному долгу, своей общественной роли и выполняли то и другое с такой же мучительной серьезностью, как и Мэри Роуз; мужья являли собой неприятный и неудобный в общении сплав самых необузданных амбиций и того мужского товарищества, что царит обычно в предбанниках и спортивных раздевалках; всю свою жизнь, изо дня в день, они проводили в обществе друг друга, в очень тесно спаянном, духовно замкнутом кругу и, прощаясь вечерами, договаривались о том, чтобы пойти назавтра на яхте, сыграть в теннис или просто выпить, с такой дотошностью и обязательностью, как будто сама мысль о возможности провести день в одиночестве повергала их в ужас. Александр по большей части слонялся один, купался или тоже один, или же прихватывая с собой Георгину, которая явно была его любимицей, и отказываясь брать с собой других детей; обычно он говорил, что это слишком большая ответственность и что, с его точки зрения, на пляже или на яхте на каждого ребенка должно быть по одному взрослому.

Вирджиния заявила, что ей нужно поехать в Нью-Йорк.

— А оттуда на Лонг-Айленд, — объясняла она за ужином Александру. — Возникли некоторые трудности с тем коттеджем в Сэг-Харборе, над которым я работаю. Меня не будет до конца недели. Ты не возражаешь?

— Вообще-то, возражаю. — Он странно посмотрел на нее. — Но, насколько я понимаю, мне придется с этим смириться.

— Да, Александр, придется.

Оставшись без Вирджинии, Малыш почувствовал себя на удивление одиноко. Он вдруг осознал, насколько ему не хватает Энджи, как он без нее соскучился. К тому же его беспокоило, что она одна в Нью-Йорке, предоставленная самой себе. Перед этим она съездила в Англию навестить миссис Викс, а потом вместе со Сьюзи провела отпуск во Франции; деньги на отдых дал им Малыш, который был рад хоть таким образом сбросить с себя часть вины за то, что вынужден проводить лето со своими домашними; но теперь Энджи уже должна была вернуться.

— К этому времени, Малыш, мне пора будет выходить на работу. Но это всего одна неделя, а потом ты тоже вернешься, и тогда мы отпразднуем наше воссоединение, и сделаем это как следует, с шумом, удовольствием и до последних сил. Не беспокойся обо мне, со мной все будет в порядке.

— Я не могу не беспокоиться о тебе, Энджи. Ты мне кажешься такой беззащитной. Я сам не понимаю почему.

— Я тоже не понимаю почему, — ответила Энджи.

Утро пятницы было чудеснейшим; золотистые лучи солнца вначале целеустремленно пробились через легкую дымку к сиренево-голубому морю, а потом и вовсе разогнали ее. День явно обещал быть очень жарким. Малыш проснулся рано; настроение у него было жизнерадостное и спокойное, что за последний месяц случалось нечасто; и он решил пойти искупаться. Дети уже встали и были на кухне, там их кормила замотанная нянька; Фредди и Шарлотта потребовали, чтобы им разрешили пойти вместе с Малышом.

— Пошли, конечно, — добродушно согласился Малыш. — Буду только рад вашей компании.

Фредди плавал хорошо; это было единственное, что он делал лучше, чем Шарлотта. Прибой был довольно сильный, а снизу, под волнами, шло мощное обратное течение.

— Будьте осторожны, — предупредил Малыш ребят, — не заходите глубже чем по шею.

Шарлотта, против обыкновения, поступила так, как ей было сказано; Фредди же, хохоча от удовольствия, заплывал все дальше, раскачиваясь на бурунах, подныривая под них или же стараясь удержаться на них. Сердце Малыша переполнялось любовью, когда он смотрел на сына; и что бы там ему самому ни доводилось претерпевать от Фреда и от Мэри Роуз, все это стоило того, лишь бы только видеть, что дети счастливы, и знать, что будущее Фредди обеспечено.

Потом они сидели на причале, завернувшись в огромные полотенца, и пили горячий шоколад. Появился Александр. Он улыбался и тоже был настроен много лучше, чем все последние недели.

— Только что звонила Вирджиния. Она приедет завтра, прямо с утра.

— С ней все в порядке?

— Разумеется. А почему должно быть иначе?

— Н-ну… я… просто спросил, — неуверенно проговорил Малыш. — Она была какая-то бледная, когда уезжала.

— С ней все в порядке, — коротко ответил Александр. Потом он словно бы сделал над собой какое-то усилие, внутренне собрался и объявил: — Я еду кататься на велосипеде. Кто-нибудь хочет поехать со мной?

— Я бы поехал, — отозвался Малыш, — но после этого купания я совершенно без сил. Ребята, хотите поехать?

— Я хочу, — сказала Шарлотта. — Папа, можно?

— Конечно. Иди одевайся.

Они отъехали, Александр впереди — смеясь, он что-то говорил через плечо Шарлотте, — а та сзади, страшно вихляя из стороны в сторону на своем велосипеде; Малыш задумчиво посмотрел им вслед. Странный он какой-то, этот Александр, почти постоянно застегнут на все пуговицы, напряжен, так трудно с ним разговаривать. Может быть, англичане все такие.

Малыш глубоко вздохнул и, сбросив с себя полотенце, удобнее расположился на досках настила, вытянув длинные ноги и подставив их теплому солнцу. Осталось дотерпеть всего три дня, а потом — назад, в Нью-Йорк. К Энджи. «Все-таки жизнь — хорошая штука», — подумал он, окончательно расслабляясь и погружаясь в приятное полудремотное состояние.

Потом он снова поплавал. Затем сходил в теннисный клуб, сыграл там три партии в теннис, поболтал с друзьями, потягивая при этом не пиво, как обычно, а содовую воду: выбор был сделан сознательно, Малыш уже начал приводить себя в отличное состояние к следующему понедельнику и к встрече с Энджи. Сама мысль об Энджи, свидание с которой становилось все ближе и ближе, приводила Малыша в неистовство; стараясь как-то умерить свои оголодавшие чувства, он в конце концов перестал волноваться о собственном здоровье, выпил за обедом почти целую бутылку калифорнийского шардоне — обедал он в этот день очень поздно — и улегся за домом в гамаке; в его воображении маленькая, ладная фигурка Энджи то приближалась, то отдалялась от него, представая в разных видах и словно раскачиваясь на волнах его мечтаний совсем так же, как утром качался на бурунах прибоя Фредди. Малыш положил себе чуть пониже живота большую шляпу от солнца, чтобы никто не увидел чудовищной эрекции, возникавшей у него при этих мечтаниях, и потихоньку заснул.

Разбудила его трель телефона. Звонил Фред.

— Приезжай в Нью-Йорк, Малыш, и немедленно. Немедленно в самом прямом смысле слова.

Первым чувством, охватившим Малыша при этих словах, было ощущение сильнейшего, липкого ужаса: что-то произошло с банком; наверное, он допустил какую-нибудь кошмарнейшую, непроходимую глупость; он ощутил, что его захлестывает волна безотчетной, нерассуждающей, слепой паники. Но Фред продолжал говорить, голос его был предельно ледяным, исполненным презрения и негодования, и прежний ужас сменился в сознании Малыша новым, не менее потрясающим.

— Ты обманщик, Малыш. Обманщик и дурак. Интересно, понимает ли Мэри Роуз, за какое дерьмо она вышла замуж? И это после всего, что она для тебя сделала!

Малыш запаниковал еще сильнее, он понял, что Фред говорит об Энджи, о его отношениях с Энджи, что ему все известно, что кто-то все ему рассказал. Чуть позже, когда он уже лихорадочно собирал сумку и думал, как и чем сможет объяснить Мэри Роуз необходимость своего столь срочного отъезда в Нью-Йорк — и это в пятницу, в три часа дня! — позвонила Вирджиния; голосом, напряженным от слез и внутренней боли, она призналась, что это она все рассказала Фреду, это ее вина.

— Но я была вынуждена, Малыш, я просто была вынуждена, ты должен это понять, я все объясню тебе при встрече. Я тебя буду ждать на Центральном вокзале. Прости меня, Малыш, мне очень жаль, мне ужасно, ужасно жаль, что так вышло.

Дорога в город показалась ему страшно долгой; на пароме он мучительно раздумывал над тем, что же произошло, и без конца курил, а в поезде ему физически стало так плохо, что он полпути провел, запершись в туалете, и сидел там на унитазе, обхватив голову руками; на Центральный вокзал поезд пришел, когда Нью-Йорк уже погружался в сумерки, однако в городе все еще было невыносимо жарко и влажно; Вирджиния встречала его на вокзале, у нее был совершенно пепельный цвет лица и, что самое странное, такие же пепельные губы. Она приехала на машине Фреда, за рулем сидел Хадсон; они устроились на заднем сиденье, причем Малыш отодвинулся от сестры как можно дальше, и по мере того, как она рассказывала ему, что же случилось, раздражение и враждебность Малыша все усиливались, доводя его чуть не до тошноты; а случилось то, что перед самым обедом кто-то позвонил Бетси, представился сотрудником знаменитого Чолли Никербокера, который вел колонку светских сплетен, и сказал, что хотел бы поговорить с Фредом.

— Мама, разумеется, ответила, что его нет дома, что он на работе, и этот парень сказал, что уже звонил ему на работу и не застал его там, что, конечно, будет дозваниваться до него и что ему очень нужно с ним поговорить. Мама спросила о чем, и он ответил, что не знает, доводилось ей слышать об этом или нет, но в городе ходят разговоры, что ты появляешься в разных местах с молодой англичанкой, которая раньше работала у меня. Мама ответила, что ничего подобного не может быть, что это полная чепуха, откуда только берутся подобные сплетни; тогда этот человек сказал, что узнал об этом от одного из друзей Фреда Прэгера-старшего, и попросил маму передать папе, чтобы он ему обязательно позвонил, когда вернется с работы, потому что ему необходимо все это перепроверить. И вот тут, Малыш, я запаниковала, да мы обе запаниковали, что папа узнает обо всем либо от своего приятеля, либо от этого журналиста. А журналисту явно было все известно на сто процентов, он не брал нас на пушку, это сразу чувствовалось, и мы решили, и мама, и я, что будет лучше, если папе обо всем расскажет кто-то другой. И постарается сделать это так, чтобы он понял.

— Хорошенькую же ты мне услугу оказала, — с горечью произнес Малыш. — О господи, Вирджиния, ну почему ты не позвонила сперва мне?

— Я звонила. Звонила. Ты был в клубе, на теннисе. Фредди сказал, что никто не знает, когда ты вернешься. И тогда… ну, тогда я согласилась с мамой, что мне нужно успеть поговорить с папой прежде, чем до него доберутся журналисты, и я позвонила ему на работу, узнала, где он обедает, и поехала к нему туда, прямо в ресторан. Малыш, не гляди на меня так, у нас совершенно не было времени, мне ничего другого не оставалось, как рассказать ему все первой.

— Почему тебе не пришло в голову позвонить Энджи?

— Разумеется, мне пришло это в голову. — Вирджиния впервые посмотрела на него с некоторым оттенком готовности к самообороне во взгляде. — Ее там не было. Не было дома.

— Разумеется, не было. Она была на работе.

— Нет, Малыш, на работе ее тоже не было. Там мне заявили, что она звонила два дня назад и сказалась больной.

— Н-ну… — и без того бледное лицо Малыша побелело еще сильнее, — по-видимому, она у кого-то из своих подруг.

— По-видимому.

— И значит, ты ему все рассказала?

— Да.

— Абсолютно все?

— Ну… кое-что. Почти все. Да, рассказала. Извини, мне очень, очень жаль.

— И ты даже не подумала позвонить вначале Чолли Никербокеру?

— Малыш, мне казалось, что в этом не было бы никакого смысла. Ты же знаешь, что это за публика: чем больше им говоришь, тем глубже увязаешь. Я думала, что папа сможет все это как-то уладить.

— Вирджиния, бывают вещи, которые никто не в состоянии уладить. Даже папа.

— Да. Наверное, бывают.

Фред обрушился на Малыша и буквально разодрал его на части. Он бушевал вовсю, заявив сыну, что тот испорчен, привык потакать своим прихотям и к тому же еще и дурак; что у него нет чувства собственного достоинства, он не умеет контролировать свои эмоции и поступки; что ему еще повезло, что эта история пока нигде не всплыла; и что он вообще не заслуживает ни одного из тех благодеяний, которыми Судьбе было почему-то угодно усеять его жизненный путь.

— Я должен был бы лишить тебя за это наследства, — заключил Фред. — Вышвырнуть тебя вон, и все. Ты не заслуживаешь ни своей жены, ни своей семьи и уж безусловно не имеешь права на «Прэгерс».

— О господи, брось ты это, — возразил Малыш, терпение которого внезапно лопнуло. — Наивный ты человек. Ты что, считаешь, что я единственный во всем Нью-Йорке женатый мужчина, который завел роман на стороне?

— Другие меня не интересуют, — отрезал Фред. — Ты мой сын, а я не люблю скандалов. Ты мне начинаешь все больше и больше напоминать своего деда, Малыш, и это меня здорово пугает. Чертовски пугает. Я не хочу оставлять «Прэгерс» в руках некомпетентного человека и к тому же распутника. И если уж тебе так необходима любовница, мог бы выбрать, по крайней мере, женщину, принадлежащую к твоему же классу и понимающую, что такое приличия. А не юную дешевку, которая работала у твоей собственной сестры.

— Пожалуйста, не называй Энджи дешевкой. — Теперь Малыш уже по-настоящему рассердился, и его прежде бледное, как воск, лицо стало багроветь.

— Разумеется, она дешевка, кто же еще, — пожал плечами Фред. — Кстати, где она сама? Я бы хотел с ней встретиться. Мне есть что сказать и ей тоже.

— Послушай, — начал Малыш, — я знаю, ты думаешь, что заправляешь у нас в доме всем. Что все мы делаем только то, что ты велишь, и что…

— Я не просто думаю, Малыш. Это так и есть, — перебил Фред.

— Ну, может быть. Но весь остальной мир вертится не по твоей указке. — Малышу даже стало не по себе, когда он это произнес: никогда еще в жизни он не отваживался так противоречить отцу. — С чего ты взял, что Энджи станет поступать так, как ты скажешь?

— Она сделает то, что я ей скажу, — только и ответил Фред.

— Не думаю. И это совсем не то, что тебе кажется. Не легкое увлечение. Я люблю Энджи. А она любит меня.

— Правда? Ну вот и посмотрим. Где она сейчас?

— Она… ее нет в городе.

— Ну так, может быть, стоит ее разыскать?

Энджи появилась, объяснив, что прокатилась на три дня «с подругой» во Флориду развеяться; держалась она очень собранно, хорошо контролируя себя. Одета по такому случаю была продуманно и тщательное, весьма короткое, но неожиданно скромно выглядевшее серое фланелевое платье с белым воротничком, волосы были завязаны сзади черной бархатной лентой; она сидела, сложив руки на коленях, и внимательно слушала Фреда, не бросая ни единого взгляда в сторону Малыша.

Предложение, которое сделал ей Фред, было достаточно простое: в будущем между ней и Малышом не должно быть совершенно ничего общего, ни в какой форме и ни под каким предлогом. Она должна хранить полное молчание насчет того, что было в прошлом: ни одного слова ни прессе, ни вообще кому бы то ни было. Подругам, которые знали о ее отношениях с Малышом, надо будет сказать, что Малыш ее бросил.

— Было бы лучше всего, — продолжал Фред, — если бы вы вообще уехали из Нью-Йорка, вернулись бы назад в Англию. Как бы вам понравилось такое предложение?

— Это мне совершенно не подходит, — прямо ответила Энджи. — Мне здесь нравится. Нравится моя работа. У меня… у меня тут друзья. В Англии я теперь уже не хотела бы жить.

— Ну, посмотрим. Я был бы готов на компенсацию, если бы вы согласились вернуться назад.

Малыш почувствовал, как откуда-то из глубины в нем нарастают гнев и возмущение, настолько мощные, что ощущаются почти физически.

— Отец! — проговорил он. — Не смей так разговаривать с Энджи. Не смей!

— Почему? — взглянув на него, спокойно спросил Фред.

— Потому что она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. Ты… Это же оскорбление, страшное оскорбление. Энджи и я… мы были… глубоко привязаны друг к другу. И ты не имеешь права… ну, просто… откупаться от нее. Я тебе этого не позволю. И она не позволит.

Энджи бросила на него довольно странный взгляд. Потом снова повернулась к Фреду.

— Так… а что произойдет, если я не стану всего этого делать? Если Малыш и я решим по-прежнему быть вместе?

— Нет, — со всей решимостью и определенностью отчеканил Фред, — это совершенно исключено.

— Вот как?

— Совершенно.

— Малыш, — внезапно обратилась к нему Энджи, — а что ты насчет всего этого скажешь?

— Н-ну… — голос Малыша звучал неуверенно, — ну… я…

— О боже, — не выдержала Энджи, — так, значит, ты со всем этим согласен, да? Готов поступать так, как велит папочка. Как хороший послушный мальчик. Бедный Малыш. Бедненький маленький беззащитный Малыш.

— Энджи, — взмолился Малыш, — ты не понимаешь!..

— Да нет, — ответила она, — мне кажется, я все понимаю.

— Не совсем, — вмешался Фред, — не совсем. Дело в том, мисс Бербэнк, что если брак Малыша распадется и если эти… отношения будут продолжаться, то Малыш лишится своего положения в банке.

Энджи уставилась на него, в ее зеленых глазах ясно читалось недоверие. Потом она чуть улыбнулась.

— Не верю. Не верю, что вы фактически лишите его наследства только за то, что он немного потрахался на стороне! Мистер Прэгер, сейчас ведь уже XX век, пора бы кое к чему привыкнуть. Это же абсурд! Какая-то дремучая древность! Малыш, ты же не собираешься с этим мириться, правда? В конце концов, дело даже не во мне, просто тебе уже пора бы научиться хоть немного постоять за себя.

— Энджи, — совсем тихо и не глядя на нее проговорил Малыш, — Энджи, я вынужден с этим смириться. Я женат на Мэри Роуз и должен думать не только о своем будущем, но и о будущем сына, что гораздо важнее. Я не могу всем этим рисковать. Действительно не могу.

— Значит, таковы условия сделки, да? — спросила Энджи. — Ты перестаешь спать со мной, остаешься с Мэри Роуз, и тогда банк достается тебе и Фредди. А если нет? Если ты попытаешься постоять за себя, начнешь вести себя как взрослый?

— Тогда банка у него не будет, — спокойно сказал Фред. — Тогда я вынужден буду изменить структуру капитала и передать большую часть акций партнерам.

— И вы вправду это сделаете? — В голосе Энджи слышалось изумление.

— Да, безусловно. Завтра же. Мне небезразлична судьба их семьи. А Мэри Роуз великолепная жена, она готова и дальше оставаться с Малышом и помогать ему.

— Вы хотите сказать, что развод ей не нужен? Ну что ж, Малыш, выходит, ты уже фактически продался, верно? Честно говоря, могу тебя понять. Тебе сейчас уже сколько… почти тридцать пять, так? Наверное, немножечко поздно начинать с нуля: оказаться бедным, всеми отринутым, бороться. Лишиться всех этих прекрасных домов и модной одежды, всех этих слуг и людей, готовых по первому твоему сигналу мчаться куда угодно и выполнять твои прихоти. Наверное, такие потери невозможно восполнить ничем; я-то уж точно, мне кажется, их не стою.

Она мельком взглянула на Малыша, потом снова повернулась к Фреду; взгляд ее был холоден.

— А что же буду иметь я?

— Ну, — ответил Фред, — если вы вернетесь в Англию, я был бы готов остановиться… ну, скажем, на ста тысячах долларов. Чтобы вы могли создать собственную компанию. Купить себе дом. В общем, ваше дело, как израсходовать эти деньги. Меня это не волнует. Естественно, сумма поступала бы частями; я не хочу, чтобы вы передумали в тот самый момент, как только чек придет на ваш счет. Ну а если вы решите остаться в Нью-Йорке, тогда… ну, скажем так, поддержка… уменьшится вдвое: пятьдесят тысяч. Что выбирать, решать вам.

— Папа, ну нельзя же так, — нудно пробубнил Малыш. — Нельзя же подобным образом покупать людей. Это шантаж, и Энджи его не потерпит. Она тебе не банк и не биржа. То, что ты предлагаешь, просто аморально…

— Помолчи, Малыш, — вежливо перебила его Энджи. — По-моему, право решать принадлежит здесь мне. И твоя роль во всем этом мне тоже не кажется особенно моральной. Вопреки всему, что ты наговорил мне в прошлом, любовь тут вроде бы совсем ни при чем. Все дело в деньгах.

Потрясение, которое пережил Малыш, оказалось для него весьма болезненным. Крайне болезненным. Он безумно скучал по Энджи, скучал настолько, что это было почти непереносимо; ему приходилось терпеть презрительно-высокомерное всепрощение со стороны Мэри Роуз; он понимал, что, как совершенно верно заметила Энджи, целиком и полностью запродал душу отцу; но, в дополнение ко всему этому, чудовищную душевную боль доставляло ему сознание того, что Энджи все-таки взяла деньги Фреда, что она сама оказалась готова к тому, чтобы от нее откупились, и приняла это хладнокровно, даже весело, не бросив и прощального взгляда ни на него, ни на их отношения. Малыш понимал, что подобные переживания с его стороны нелогичны, что он не должен был бы чувствовать ничего подобного; но то, что сказал ему тогда, тем памятным утром, милый и ясный голосок, что он увидел и прочел в холодных зеленых глазах, — все это открыло ему совершенно иную Энджи, которую он, как выяснилось, никогда не знал. И все, что дали ему их взаимоотношения — душевное спокойствие, тепло, уверенность в себе, — все это покинуло его, но не сразу и до конца, а медленно, тяжко, и процесс этот был подобен страшной и мучительной смерти.

На протяжении долгого времени после этого вся семья каждый день со страхом разворачивала газеты и просматривала колонки светских сплетен; но нигде ничего так и не появилось, совсем ничего.

— Ты думаешь, — однажды утром, сидя у Малыша в кабинете, устало спросила Вирджиния, — ты думаешь, папе удалось все как-то уладить? Уговорить их ничего не печатать?

— Нет. — Малыш взглянул на нее, и Вирджиния никогда в жизни еще не видела в его глазах выражения такой неприязни к себе. — Нет, я так не думаю. Не думаю, что ему бы это удалось. Я начинаю склоняться к мысли, что все это было какой-то ужасной ошибкой. Розыгрышем. Или обманом, надувательством. И ты, Вирджиния, могла бы его предотвратить, если бы не так торопилась и хоть немного подумала.

— Ну прости меня, — в сотый, наверное, раз повторила Вирджиния. — Говорю же тебе, я считала, что поступаю так, как будет лучше. Мне очень жаль, Малыш; но и мама думала точно так же. Она не сомневалась, что звонил действительно журналист, и к тому же он говорил с очень сильным бруклинским акцентом. Он сказал…

— Ну конечно, — перебил ее Малыш, — раз говорит с бруклинским акцентом, значит журналист; так, что ли? Вот цена всем вашим размышлениям.

— Малыш, я…

— А что касается убедительности одного-единственного телефонного звонка, так ты, Вирджиния, просто запаниковала и кинулась действовать там, где еще ровным счетом ничего не произошло. Бросилась рассказывать отцу, совершенно ничего не перепроверив. Так только ненормальный мог поступить. Ненормальный. Я тебя абсолютно не понимаю. Ну ладно, этот роман все равно должен был когда-то кончиться; но зачем же с такой оглаской и с такой болью?

— Мне очень жаль, Малыш, очень, очень жаль, — снова повторила Вирджиния. У нее было такое ощущение, словно все это происходит в каком-то кошмаре, от которого она в любой момент может очнуться. — Ну хорошо, я не подумала. Поторопилась. Поступила неправильно. Я была не права. Извини.

— Честно говоря, никогда не ожидал от тебя ничего подобного.

Вирджиния посмотрела на брата долгим взглядом, глаза ее были грустными и отупевшими.

— Малыш, — произнесла она после паузы, — Малыш, я думала только о твоем благе. Честное слово. Мне казалось, что я могу тебе помочь.

— Ничем ты мне не помогла, — ответил он. — Занимайся лучше своими собственными делами. Надеюсь, там у тебя будет получаться лучше. — И он отвернулся от сестры.

Прошло немало месяцев, прежде чем он заговорил с ней снова.

Глава 8

Вирджиния, 1973

Малыш первым сделал шаг к тому, чтобы отношения между ними восстановились; у Вирджинии никак не хватало силы духа заставить себя проявить инициативу. Однажды утром ее разбудил в Лондоне телефонный звонок; голос Малыша в трубке звучал громко и весело, заставляя ее проснуться до конца:

— Дорогая, это я. Послушай, не знаю, как ты, но я уже больше не могу это выносить. Давай опять будем дружить?

«Будем дружить» прижилось у них с детства; в тех редких случаях, когда они ссорились — обычно из-за того, что Малышу сходило с рук что-то, чего он не должен был делать, а все упреки доставались Вирджинии, — так всегда заканчивались их размолвки: Малыш прибегал к ней с глупым выражением на лице, размахивая белым платком, и кричал: «Перемирие! Мир! Будем дружить!» На что Вирджиния всегда отвечала ему: «Не хочу я с тобой дружить», а он начинал уговаривать, улещивать ее и в конце концов неизменно добивался своего; вот и в то утро, пытаясь сесть на кровати и одновременно и плача, и смеясь в трубку, она проговорила:

— Да, Малыш, да, конечно!

— Слава богу, — ответил он, и тут Вирджиния поняла, что он пьян, что язык у него заплетается и что вообще в Нью-Йорке сейчас два часа ночи. — Прекрасно, Вирджи. Великолепно. Наверное, я был в последнее время немного… ожесточившимся. Будешь в следующий раз здесь, заглядывай ко мне, ладно?

— Хорошо, Малыш. И по-моему, ты имел право побыть некоторое время… ожесточившимся. Ты сейчас где?

— А-а, дома. — Вслед за этим послышались старательно заглушаемый смех и какое-то бормотание.

— Дома? Малыш, не может этого быть.

— Нет, честное слово. Не у себя дома, конечно. А в гораздо более приятном местечке. В одном очень, очень хорошем доме. С очень приятными людьми. Ну, мне надо идти, Вирджи. До скорой встречи. Будь осторожна.

— Ты сам будь осторожен, Малыш.

Со времени этого разговора прошло уже больше года, и за этот период они стали ближе друг другу, чем когда-либо раньше; единственным негласным правилом в их взаимоотношениях было никогда не упоминать об Энджи и о том месте, которое она занимала в прошлой жизни каждого из них: Малыша это расстраивало, Вирджинию сердило, поэтому лучше всего было вообще не касаться этой темы.

— Ну так что, — спросил он, — чем я могу быть тебе полезен?

— Малыш, я тебе звоню за советом. Не для себя. Речь об Александре. У него… финансовые проблемы. Он просил узнать, не будешь ли ты возражать, если он зайдет к тебе посоветоваться.

— Да нет… пожалуйста. Конечно, пусть заходит. — Чтобы Александр вдруг захотел обсуждать с Малышом свои финансовые проблемы… это все равно что Малыш вознамерился бы обсуждать с ним свои грешки на любовной ниве; иными словами, это было нечто совершенно невероятное.

— Ты как-то… без особого энтузиазма это говоришь.

— Понимаешь, сейчас у нас трудное время. Но, Вирджи, я с удовольствием помогу, если смогу. Честное слово. Слушай, приходи ко мне… ну, скажем, в понедельник, пообедаем вместе. Сегодня у меня встреча с группой наших банковских аналитиков, и мне бы страшно не хотелось ее переносить. А в понедельник в двенадцать тридцать в «Четырех сезонах» — идет?

— Прекрасно. Спасибо, Малыш.

Малыш чудесно выглядит, подумала она, здоров и явно счастлив. Вирджиния не видела его с самого Рождества. Она с улыбкой поднялась ему навстречу; Малыш подошел к столику, потискал ее в объятиях — в отличие от других обедающих здесь же, которые, здороваясь, предпочитали целовать воздух — и широко улыбнулся ей в ответ.

— Великолепно выглядишь. Мне нравится это платье. И шляпка первый сорт!

На Вирджинии было бежевое шелковое платье от Валентино, нарочито небрежно подрубленное, и в тон ему шляпка-колпак. За последнее время она полностью сменила стиль и теперь казалась старше, более умудренной жизнью; глаза у нее были густо обведены темной краской, губы накрашены темной блестящей помадой вишневого цвета. Она сразу же поняла, что этот стиль пришелся не совсем по вкусу Малышу — он до сих пор отдавал предпочтение женщинам, выглядящим как типичная американская студентка (по иронии судьбы, Энджи была ходячим воплощением такого стиля), — но она привлекала к себе всеобщее внимание, и это ему должно было понравиться. Малыш любил внимание. Вирджиния не просто очаровывала и пленяла внешне, она была теперь известной фигурой в избранном нью-йоркском обществе, и все, кто обедал сейчас в «Четырех сезонах», знали, что она — крупный дизайнер. Несколько человек подошли к их столику, чтобы поздороваться с ней и показать, что они с ней знакомы; незадолго перед этим она перестроила прелестную гостиницу «Оксфорд», расположенную в районе верхних 80-х улиц, превратив ее внешне в подобие частного дома, очень строгого, но элегантного, оформленного в сдержанном стиле, но предельно роскошного, соединившего в себе европейский шик с нью-йоркским великолепием; эта ее работа получила широкий отзвук, о ней много писали, фотографии и статьи появились в журналах «Нью-Йорк» и «Дом и сад»; и теперь владелец этой гостиницы, разбогатевший на нефти техасец неподражаемой вульгарности, который, однако, умел отличать настоящее от всевозможных подделок, попросил Вирджинию оформить еще три его гостиницы — в Лос-Анджелесе, Палм-Бич и Сан-Франциско.

— Ну, — спросил Малыш, — что новенького? Расскажи-ка мне, что там за проблемы возникли у Александра.

Проблема была одна и называлась Хартест. Дом постепенно высыхал и разваливался, как бы гнил изнутри, объяснила Вирджиния. Все здание целиком было охвачено этим разрушением.

— Его ремонт обойдется по меньшей мере в шесть миллионов фунтов стерлингов.

— Да, в таком случае Александру действительно нужна помощь, — покачал головой Малыш. — Не знаю. Дела у нас сейчас идут плохо, как тебе известно. Биржа все еще чувствует на себе последствия спада. И очень многие потеряли массу денег.

— Я не думаю, чтобы папа понес большие потери.

— Папа-то нет. Он, как всегда, поднялся еще на ступеньку вверх. Переключил часть средств с биржи на то, чтобы купить живой лес, и много. На бумагу, — объяснил он, увидев удивление на лице Вирджинии. — Это очень перспективное дело. А при нашей опоре на издательский бизнес тем более. Да, и еще он купил несколько тысяч голов скота.

— А как с банком?

— С банком все в порядке. — Малыш слегка вздохнул.

Вирджиния внимательно посмотрела на него:

— А как папа?

— Папа тоже отлично; говорит, что с каждым днем чувствует себя все моложе. Говорит, что вот дождется конца спада и тогда уйдет.

— Малыш! Ты думаешь, он и правда уйдет?

— Нет, не думаю. — Он улыбнулся сестре, заставив себя говорить легко и весело. — Давай-ка закажем, а? По-моему, сегодня неплохие омары: видишь, почти все их заказывают?

— Давай. Но все-таки, твое мнение, Малыш? Ты бы дал Александру такие деньги?

— Нет, — ни секунды не раздумывая, автоматически ответил Малыш. Потом заговорил уже обдуманнее и осторожней: — Послушай, Вирджи, мне надо вначале поговорить с папой. Узнать его мнение. Он бы мог просто… да нет, вряд ли. В общем, я хочу сказать, предоставь это целиком и полностью мне. По крайней мере, Александру не придется унижаться и объяснять самому все неприятные подробности.

— Спасибо тебе, Малыш.

Малыш позвонил ей в тот же вечер и сказал, что мало чего смог добиться. Фред III отнесся к проблемам Александра с легким высокомерием и презрением.

— Ты же его знаешь, он никогда не был способен понять никого, кто живет иначе, чем он сам. — Малыш изо всех сил старался не обидеть ее. — Он совершенно не отдает себе отчета в том, как много работает Александр. Но он сказал, что, конечно, Александр должен приехать и поговорить с ним, он подумает, что мог бы предложить.

— Звучит не очень-то обнадеживающе.

— Да, боюсь, что не очень. Но с отцом всегда так: никогда не знаешь, чего от него ждать. Разумеется, Александру не стоит надеяться, что ему просто выпишут чек, и все.

— Ну, это понятно, — ответила Вирджиния. Она, однако, склонна была полагать, что Александр рассчитывал именно на это.

Александр позвонил Фреду III, и тот в разговоре с ним заявил, чтобы он приезжал как можно быстрее и прихватил бы с собой Шарлотту; Александр ответил, что предпочел бы оставить Шарлотту дома, но что в августе был бы счастлив приехать со всей семьей на Лонг-Айленд. Фред III сказал, что подумывает отправиться вместе с Бетси на Багамы — почему бы Александру со всей семьей не присоединиться к ним там? Когда Вирджиния услышала, как Александр говорит, что будет рад это сделать, она поняла: положение дел у него, должно быть, действительно серьезное.

Малыш предложил поехать вместе с Вирджинией встречать Александра в аэропорт Кеннеди, чтобы по пути в город, в контору Фреда, рассказать ему все самые последние новости: Фред потребовал, чтобы Александр прямо из аэропорта направился бы к нему на Пайн-стрит.

— Другое время у меня сегодня занято, — заявил он Вирджинии, — а завтра и послезавтра меня не будет в городе. Если ему необходимо мое внимание, пусть приезжает тогда, когда я могу его уделить.

Она вздохнула. Фред явно наслаждался сложившимся положением.

Вирджиния была потрясена и повергнута в ужас тем, что Александр говорил Фреду III. Время от времени она обменивалась с Малышом беспокойными взглядами. Фред захотел, чтобы Малыш присутствовал при разговоре — может быть, он что-то подскажет, — но сам Малыш понимал, что подлинной причиной этой просьбы было стремление еще сильнее унизить Александра. А унижение оказалось весьма значительным. Александр необдуманно вложил деньги в акции и потерял на этом несколько сот тысяч; еще несколько сот тысяч он потерял на неудачном проекте создания конного завода, который так и не был доведен до конца. Все это было не так уж страшно, доходы от сдачи в аренду земли и размеры его личного состояния позволяли пережить такие потери; но настоящей проблемой был Хартест.

— И во сколько это обойдется? — поинтересовался Фред.

— Первые прикидки указывают на что-то между пятью и шестью миллионами. Фунтов.

— О Боже, — произнес Фред.

— Да, но Он нам не поможет. Я Его уже просил, — попытался пошутить Александр, чтобы разрядить обстановку.

— Ну и откуда же вы собираетесь заполучить такие деньги? И что я могу вам посоветовать?

Вирджиния внимательно наблюдала за Александром. Она знала, на что он надеялся, и знала, что Фред это тоже понимает; быть может, Александр в конце концов получит то, на что рассчитывает, может быть, и нет, но в любом случае предстоит долгая и изощренная игра кошки с мышкой.

— Я пока еще не очень все это себе представляю, — ответил Александр.

— У вас же гигантские средства должны быть вложены в картины.

— Да. Около десяти миллионов.

— Ну вот вам и выход. Продайте несколько штук.

— Фред, я не могу. Ван Гог, Моне — я не могу с ними расстаться. Любая из этих картин — это часть дома.

— Странно будет смотреться эта часть, когда на нее начнет лить дождь. Продайте какую-нибудь одну, а остальные используйте как залог.

— Н-ну… пожалуй.

— А деньги Вирджинии? У нее должно быть немало. Разве она не может помочь? — Он говорил так, словно Вирджинии не было в комнате.

— Я и мысли не допускаю о том, чтобы воспользоваться деньгами Вирджинии, — мгновенно откликнулся Александр. — А кроме того, у нее нет таких денег, которые тут необходимы.

— Вот как? Мне помнится, я ей выделил неплохую долю.

— Да, но, папа, многое из нее уже потрачено, — быстро вставила Вирджиния, — а значительная часть тех вложений, что я сделала, пропала во время спада.

— Не надо было менять вложения, не проконсультировавшись со мной, — заявил Фред, холодно глядя на нее.

— Я… я понимаю.

— А кто тебе посоветовал? Какой-нибудь полудурок — выпускник Итона, у которого папочка работает в Сити? — резко спросил он.

— Нет.

— А кто?

— Ну… у меня действительно был английский брокер. Но он не полудурок…

— Я хочу знать, как его зовут. Чтобы никогда в жизни не иметь с ним дела. А твои капиталовложения здесь? У тебя ведь пока еще есть акции ранчо, верно? И акции Дадли?

— Да, конечно. Но, отец, все это не тянет на шесть миллионов фунтов стерлингов. Это же… ну, что-то около десяти миллионов долларов.

— Спасибо, я пока не разучился пересчитывать сам. Но мне кажется, что ты безусловно могла бы помочь.

— Да. Я, конечно же, могла бы помочь.

— И кстати, что ты вообще обо всем этом думаешь? У меня такое впечатление, что тебя немного удивило то, о чем здесь шла речь. Хорошая жена должна вменить себе в обязанность знать проблемы своего мужа. Твоя мать всегда знала, чем я живу, во всех подробностях.

Последнее заявление настолько вопиюще не соответствовало действительности, что Вирджиния не могла оставить его без ответа.

— Папа! Да она не знает даже названий всех твоих компаний!

— Она бы тут же узнала, если бы в любой из них что-то пошло не так, — отрезал Фред. — Ты меня удивляешь, Вирджиния.

— Но она очень загружена своей работой, — вступился Александр, — а потом, конечно, и детьми, и домом. Я не хочу ее зря беспокоить.

— Мне не кажется, что она слишком много занимается детьми, — возразил Фред, — дети вечно в одном доме, а она в другом. Ну да не об этом разговор. Мне представляется совершенно очевидным, что вы должны сделать. Откройте Хартест для публики. Устройте там какие-нибудь развлечения, что-нибудь в этом роде. Наймите несколько гидов. Организуйте музей старых автомобилей. Или лотерею. Или передайте его стране, в собственность королевы. В таком случае вы начнете получать государственные дотации, так ведь? Вот что вам надо делать.

Александр поморщился. Вирджиния ощутила волну сочувствия ему. Фред III откровенно смаковал ситуацию, наслаждаясь самим собой. Но она промолчала: отец и так был настроен резко против нее, и любые ее слова только ухудшили бы дело; однако она подошла к креслу, в котором сидел Александр, и встала у него за спиной. Ей казалось, что так она оказывает ему хотя бы моральную поддержку; он бросил на нее быстрый взгляд и улыбнулся слабой, едва заметной улыбкой.

— Ты хотела что-то сказать, Вирджиния? — спросил Фред.

— Нет. Благодарю.

— Ты вполне могла бы бросить эту свою дурацкую работу и помочь. Вам надо передать Хартест в Национальный фонд, или как он там называется. И ты сама могла бы водить по имению людей.

— Ну… пожалуй. Наверное, да, могла бы, — согласилась она, стараясь не раздражать его еще сильнее и надеясь повернуть разговор в конструктивную сторону.

— Я бы никогда не попросил Вирджинию бросить работу, — твердо проговорил Александр, — для нее работа исключительно важна.

— Ну и дурак, — бросил Фред. — Но это ваше дело.

— А кроме того, не думаю, что это бы что-то дало. Если подсчитать все плюсы и минусы. — Александр слегка улыбнулся. — Э-э…

— Да?

— Я, в общем-то, думал о возможности займа. Разумеется, на сугубо деловой основе.

— О господи, нет! — Фред сделал протестующий жест. — Я никак не мог бы просить банк дать взаймы такие деньги. Во всяком случае, не для того, чтобы починить крышу какого-то дома. — Он говорил так, словно Хартест был обычным садовым сараем. — Если, конечно, вы не согласитесь открыть его для посетителей. В таком случае я бы чувствовал себя несколько более уверенно.

— Ну что ж. — Александр вздохнул. — Я, разумеется, обдумаю все, что вы мне сказали.

— Да, пожалуйста. А если вам нужен покупатель того Моне, то я знаю одно очень заинтересованное лицо. — Он улыбнулся Александру, и его светло-голубые глаза зловеще сверкнули на фоне симпатичного пожилого лица. — Я бы дал вам лучшую цену, чем кто угодно другой. Можете проверить у специалистов, если захотите. Просто чтобы убедиться.

— Нет, — коротко ответил Александр, — она не продается.

В тот же самый день Мэри Роуз решила вечером пригласить Вирджинию и Александра к ужину. Момент для такого приглашения был выбран совсем неподходящий: Вирджиния пребывала в подавленном состоянии, Александр был физически и морально измучен, а Малыш — раздражен. Он изо всех сил пытался отговорить Мэри Роуз от этого намерения, однако она настояла на своем.

— Не пригласить их было бы просто невежливо, — заявила она, — а ты знаешь, как я отношусь к любым проявлениям дурного тона. И, Малыш, перестань все время хватать орешки, ты и так уже страшно растолстел!

Естественно, что за столом обсуждалось высказанное Фредом предложение.

— У меня такое чувство, — говорил Александр, — что, если только я открою Хартест для публики, я умру.

— Но почему? Что в этом такого плохого? — Вирджиния явно склонялась к принятию этой идеи. — Хартест от этого не испортится, останется таким же прекрасным. Посмотри на Бленхейм. На Больё. На замок Говард. Они же не стали хуже.

— Боже, Вирджиния, мне просто странно слышать от тебя нечто подобное. — Мэри Роуз проговорила это так, словно Вирджиния предлагала превратить Хартест по меньшей мере в публичный дом. — Стоит только открыть такое место для публики, и оно сразу же теряет душу.

— Мэри Роуз, при всем моем к тебе уважении думаю, что в этих делах я разбираюсь лучше. Я все-таки, знаешь ли, сама живу в Англии.

— Время от времени, — заметила Мэри Роуз с самой ледяной из всех своих улыбок. — Когда я работала над книгой об искусстве и архитектурном наследии XVIII века, то получила возможность побывать во многих английских домах. И у меня осталось такое впечатление, что только те из них, которые все еще в частных руках, сохранили присущий им дух, какую-то таинственность, собственную атмосферу, ощущение, что о них заботятся; а из таких мест, как Бленхейм, все это ушло начисто. Конечно, все это трудноуловимые вещи…

— Трудноуловимым по счетам не расплатишься, — хмыкнул Малыш. Он уже крепко набрался.

— Платить по счетам — это еще не все в жизни, — заметил Александр.

— Мне казалось, что ты сюда приехал именно из-за этой проблемы, — возразил Малыш.

— По крайней мере, это позволило бы привести в порядок дом, — быстро вмешалась Вирджиния. — Если бы ты… если бы мы открыли его для посещений. Мне всегда казалось, что самое главное для тебя — сохранность дома.

* * *

— Ты что, и в самом деле ничего не понимаешь? — произнес Александр, и в глазах его появилась такая из самой глубины идущая мрачность, что Вирджиния даже вздрогнула. — Похоже, что не понимаешь. Для тебя Хартест — просто место, дом и земля вокруг него.

— А для тебя оно что такое? — Вирджиния ощутила вдруг прилив сильной и слепой ярости. — Я понимаю, что это красивейший дом, что им очень приятно владеть, что еще лучше было бы и передать его по наследству твоим детям. Я понимаю, что все это для тебя очень важно. Но что изменится, если позволить людям осматривать дом и брать с них за это какую-то плату? На мой взгляд, так даже наоборот: сможешь похвастать своим домом, тебе это должно быть по душе.

— Иногда мне кажется, — медленно проговорил Александр, — что ты ревнуешь меня к Хартесту. Ревнуешь к тем чувствам, какие я к нему испытываю. Другого объяснения твоему отношению я просто не вижу.

Вирджиния, вся красная от злости, молча смотрела на него.

— Мэри Роуз, — поспешно обратился к жене Малыш, — не перейти ли нам в гостиную и не выпить ли кофе? А то уже довольно поздно.

На следующий день Александр улетел назад в Англию. Вирджиния задержалась, чтобы уладить некоторые проблемы, возникшие при осуществлении одного из ее проектов, но за два дня до начала пасхальных каникул тоже отправилась домой. Своим она сказала, что обещала Александру и детям провести Пасху вместе с ними.

В аэропорту Хитроу ее встречал Гарольд Тэллоу.

— Тэллоу, вы?! Я думала, что приедет муж. Может быть, даже с детьми.

— Шарлотта и Макс в машине, мадам, вместе с Няней. У меня для вас письмо от лорда Кейтерхэма.

— Письмо? Боже милостивый, какие формальности! Погодите минутку, Тэллоу, дайте я его прочту.

Она молча прочла письмо. Тэллоу, внимательно наблюдавший за ней, увидел, как вначале шея, потом лицо ее залились краской, а затем, спустя несколько мгновений, она вдруг сильно побледнела. Потом улыбнулась ему, быстро и весело.

— Ну вот и все, можем идти. Посмотрим на ребят. Надеюсь, с ними все в порядке?

— В полном порядке, ваша светлость.

Они подошли к машине; Макс выскочил из нее и бросился к Вирджинии, чуть не сбив ее с ног.

— Мамочка, мамочка, ты такая красивая, что ты мне привезла?

Он всегда задавал этот вопрос, и всегда Вирджиния при этих словах не могла удержаться от смеха.

— Стетсон, Макс, вот что я тебе привезла, настоящую ковбойскую шляпу, какие носят в Техасе, и такую большую, что в нее целое ведро вылить можно. Шарлотта, дорогая моя, ты так подросла! И постройнела! Я тебе говорила, что так и будет. Ты настоящая красавица. Вот только боюсь, джинсы, которые я тебе купила, окажутся теперь слишком коротки. И слишком свободны. Но не расстраивайся, все бы неприятности были такими, как эта. Поцелуй меня. Няня, здравствуйте, как ваши дела?

— Очень хорошо, спасибо, мадам, — ответила Няня. — Тут у нас, правда, было довольно холодно, но с Максом все в порядке.

— Вот и хорошо, — сказала Вирджиния, как всегда несколько сбитая с толку непоследовательностью Няниных высказываний и не успевшая еще решить, на какую часть этих высказываний необходимо отвечать. — Мне так не терпится оказаться наконец дома! Мы больше часа кружились над Хитроу, нас все никак не сажали. Надеюсь, вам не пришлось дожидаться все это время в аэропорту?

— Мы звонили в справочную, ваша светлость, — пояснил Тэллоу. — И нам сказали, что рейс опаздывает.

Шарлотта критически оглядела Вирджинию:

— Мамочка, ты страшно похудела. И выглядишь очень усталой.

— Да будет мне позволено заметить, вы жжете свечу с обоих концов, — сурово проговорила Няня. — Как и его светлость.

— Возможно, и так, — согласилась Вирджиния. — Но, слава богу, теперь я уже дома. А лорд Кейтерхэм, как я понимаю, в отъезде?

— Да, мадам. — Лицо Няни оставалось совершенно бесстрастным. — Он вчера уехал навестить свою мать.

— И взял Георгину с собой?

— Да, мадам, совершенно верно.

— Мамочка, правда это все очень странно? За все эти годы бабушка ни разу никого из нас не видела, и вдруг она ни с того ни с сего звонит и заявляет, что хочет увидеть Георгину. А… — Шарлотта выдержала некоторую паузу, чтобы слова ее произвели наибольший эффект, — а Макс и я поедем к ней на следующей неделе. Ты разве не знала об этом?

— Нет, — ответила Вирджиния. — Нет, не знала. — Она вдруг покачнулась и прислонилась головой к стеклу; Няня пристально посмотрела на нее.

— Вы себя хорошо чувствуете, мадам? Это разница во времени или что-то другое?

— Разница во времени, Няня. Да, скорее всего, из-за этого. Не беспокойтесь. Шарлотта, а когда это все произошло? Когда пришло приглашение от бабушки приехать к ней в гости?

— Папа звонил сегодня утром. Он сказал, что ей так понравилась Георгина, что она захотела познакомиться со мной и Максом тоже. Я просто сгораю от нетерпения скорее туда попасть. Ты знаешь, она живет в замке, в самом настоящем, с башнями!

— Как интересно! Ну что ж, буду затаив дыхание ждать ваших рассказов обо всем. Но вы ведь несколько дней еще со мной пробудете, да?

— Ну… в общем-то, да. Меня пригласили на выходные погостить у Джоанны Лейвенхэм. Ничего, если я поеду? Папа сказал, что можно. А Макс останется здесь.

— Поезжай, — автоматически проговорила Вирджиния. Она чувствовала, что у нее начинает раскалываться голова.

Пасха без детей проходила уныло. Дом казался слишком огромным и молчаливым. Вирджиния бродила по нему, пытаясь найти какое-нибудь занятие и всеми силами поддерживая в себе бодрое настроение. В конце концов, это ведь всего несколько дней, уговаривала она себя. И потом, она-то сама уезжала от них так часто. Нельзя же требовать, чтобы они постоянно сидели на месте и дожидались, когда она появится.

В понедельник позвонила Георгина:

— Мамочка! Здесь так чудесно! И бабушка очень симпатичная, совсем не такая, какой мы ее себе представляли. Она довольно молодо выглядит, и знаешь еще что? Ни за что не догадаешься! Она приготовила каждому из нас пони! А вчера мы в ее лесу искали пасхальные яйца, с собаками! Это какая-то охотничья помесь, они не очень красивые, но зато такие умные! А одна сучка только что ощенилась, и бабушка говорит, что я могу взять себе щенка. А завтра мы пойдем ловить рыбу. Погоди, Макс хочет с тобой поговорить. — В трубке послышались оживленное хихиканье и смех. — Мамочка, извини, он не хочет, его позвала бабушкина повариха, он ей будет помогать готовить ужин. Ой, здесь так прекрасно! Как жаль, что мы раньше сюда не приезжали. До свиданья, мамочка, увидимся на следующей неделе.

— Мамочка? Это Шарлотта. Здесь просто великолепно. Бабушка очень, очень приятный человек. У меня очень симпатичная комната, с видом на озеро, и громаднейшая кровать. Послушай, ты не будешь возражать, если мы тут останемся еще на недельку? Дело в том, что бабушка устраивает в этот уик-энд, как она говорит, небольшое веселье и приглашает массу народа, будет много ребят моего возраста, и это все должно быть очень интересно. Ты ведь не возражаешь, правда? Папа передает тебе привет. Нет, сейчас его нет дома, он ловит рыбу. Оказывается, он очень здорово умеет это делать.

— Вирджиния? Как твои дела? Ты там себя не очень одиноко чувствуешь? Ну и хорошо. Да, кажется, им здесь понравилось. И с мамой у них установились прекрасные отношения. Она говорит, что ей надо было пригласить их уже давным-давно. Что? Нет, мне кажется, она еще не готова с тобой познакомиться. Не торопи ее, все придет в свое время. Да, послушай, прости меня, ради бога, я совершенно забыл: в тот день, когда ты должна была вернуться, звонила некая миссис Уард. Она сказала, что это не срочно, но она хотела бы обсудить с тобой вопрос о коврах. Согласишься ты или нет с какой-то ее идеей. Извини, пожалуйста, что я тебе не передал. Но она, наверное, уже сама тебе позвонила. Что, не звонила? Ну, тогда позвони сама. Прости, мне очень жаль, что так вышло. Да, у меня все в порядке. Ну конечно, беспокоюсь. Страшно беспокоюсь. Очень жаль, что твой отец не хочет помочь. Что? Извини, Вирджиния, но мне это не кажется помощью. Да, я понимаю, что повлиять на него ты никак не можешь. Ты мне постоянно об этом говоришь. Боюсь, что я себя во всем этом деле чувствую очень одиноким. Послушай, мне надо идти. До свидания, Вирджиния. До встречи.

Никогда еще он не разговаривал с ней так холодно и отчужденно.

Когда Вирджиния позвонила Сюзанне Уард, та тоже разговаривала с ней очень холодно.

— Извините, Вирджиния, но я не могла дожидаться. По-моему, я совершенно ясно дала понять тому, с кем тогда говорила, что мое дело не терпит отлагательства.

Вот сука высокомерная, подумала Вирджиния. Ясно же, что ничего она не «дала понять», Александр всегда крайне аккуратно и точно, до малейших подробностей, передавал все, что ему говорили.

— Так вот, мне пришлось действовать самой, я купила ковры и теперь, все тщательно взвесив, вижу, что они не совсем в тон той окраске стен, которую вы предложили. Поэтому я решила перекрасить их немного поярче, но теперь меня не устраивает и ткань, которую вы выбрали для штор. Весьма сожалею, но таковы дела. Я же вас предупреждала с самого начала, что чрезвычайно тороплюсь и хочу, чтобы все было сделано быстро.

— Мне очень жаль, что так получилось, — ответила Вирджиния с большим смирением в голосе, чем, по-видимому, этого требовали обстоятельства.

Она положила трубку и отправилась на прогулку. Гуляла долго, но удовольствия почти не получала: Александр увез с собой даже собак.

Потом она пообедала, попозже выпила чаю; и то и другое — в полном одиночестве. Именно в такие моменты ее обычно сильнее всего тянуло выпить. Вирджиния поехала в расположенную неподалеку деревушку и купила там шоколадные конфеты и французские сигареты. Когда она впадала в мрачное расположение, ей бывало нужно и то и другое.

Она решила поговорить с Катрионой Данбар. Катриона уже на протяжении нескольких месяцев не раз подступалась к ней с предложением войти в состав подготовительного комитета благотворительного бала в пользу инвалидов; Александр тоже настоятельно советовал ей сделать это, однако она тогда сказала ему, что у нее нет времени. «Время у тебя бы нашлось, если бы ты почаще тут бывала». Но сейчас вдруг даже такая перспектива показалась Вирджинии привлекательной. По крайней мере, это дало бы ей повод съездить повидаться с Катрионой, возможно даже пообедать с ней вместе.

— А, Вирджиния. Привет. — Голос Катрионы был суховат и сдержан.

— Привет, Катриона. Как дела?

— Спасибо, Вирджиния, все просто превосходно.

— Э-э… Катриона, я звоню насчет этого бала в пользу инвалидов.

— Да… А что?

Голос ее звучал очень холодно. Неужели же я ее тогда так допекла своими отказами, подумала Вирджиния.

— Знаешь, Катриона, если еще не слишком поздно, я бы очень хотела…

— Вирджиния, я страшно сожалею, но уже поздно. Мы ведь не можем ждать до бесконечности: бал же назначен на сентябрь. К нам в комитет вошла Дженнифер Комптон Смит.

— А-а-а. Ну что ж, я понимаю. Если я чем-нибудь могу быть полезной…

— Да, большое спасибо, Вирджиния. Очень мило с твоей стороны. Послушай, извини, я спешу, мы с Мартином идем сейчас на бега.

— А я не могла бы… — «…пойти вместе с вами?» — чуть было не произнесла Вирджиния, которой вдруг страшно захотелось оказаться хоть в каком-нибудь обществе; немного странное и дурацкое желание, конечно; но она вовремя сдержалась и оборвала фразу на полуслове. Не так уж плохо она себя чувствует и в одиночестве, и к тому же Катриона явно настроена отнюдь не дружелюбно. Видимо, в свое время Вирджиния не поняла, что ответ насчет этого проклятого комитета надо дать к определенному сроку, и к тому же она была уверена, что обещала Катрионе ответить сразу после Пасхи. О господи, женщины, которые забивают свою жизнь всяческой чепухой, положительно несносны!

— Извини, Вирджиния. Я должна бежать.

— Счастливо, Катриона.

Вирджиния медленно опустила на место телефонную трубку. Глупая стерва! Устраивает сцены неизвестно из-за чего. Ну и пожалуйста, пусть там у них всем занимается эта Дженнифер Комптон Смит! Слава богу, у нее самой есть пока еще собственная работа. Она решила съездить на денек в Лондон, походить по магазинам, кое с кем повидаться. На одном из коктейлей, как раз перед последней поездкой в Нью-Йорк, они с Александром познакомились с женщиной по имени Энн Лайгон, владелицей компании недвижимости, которая пригласила Вирджинию отделать в одном из ее новых зданий в Сити показательную квартиру. Это была очень многообещающая работа, которая обеспечила бы ей еще большую известность, и Вирджиния отнеслась к приглашению с энтузиазмом. Она сделала предварительные наброски, причем в совершенно новом для себя ключе, в самом современном, подчеркнуто техницистском стиле, в черно-белых тонах, с массой плексигласа и нержавеющей стали; Энн Лайгон понравились эти эскизы, и она дала добро на их осуществление; вот ей-то и решила позвонить сейчас Вирджиния.

— Энн? Это Вирджиния Кейтерхэм. Послушайте, я сегодня в Лондоне, и у меня появились кое-какие новые идеи; мне бы очень хотелось заглянуть к вам и посоветоваться. Вам это было бы не слишком неудобно?

— Вирджиния, я сегодня очень занята. — Голос Энн Лайгон звучал вежливо, но сдержанно.

— Да, я понимаю, что вы не можете ради меня все бросить. — Вирджиния старалась говорить легко и непринужденно, чтобы подавить возникшее у нее внутри и постепенно нараставшее ощущение сдавливающего холода. — Я могла бы приехать завтра или даже в пятницу.

— Послушайте, Вирджиния, мне очень жаль, но боюсь, что на этот раз ничего не получится. — Энн казалась смущенной. — Я действительно сожалею, но у меня сейчас масса неотложнейших дел. Я думала встретиться с вами, но где-то позже. Не на этой неделе.

— Хорошо. — Вирджиния уже больше даже не старалась придать своему голосу жизнерадостность и скрыть охватившее ее уныние. — Хорошо. До свидания, Энн.

— До свидания, Вирджиния. — Голос Энн Лайгон звучал с явным облегчением.

Вирджиния отправилась в Лондон и потратила кучу денег на новую норковую шубку.

Если Александру не хватает шести миллионов, то тремя тысячами больше или меньше — невелика разница.

В ее отсутствие звонила Шарлотта и попросила, чтобы мама перезвонила ей, оставив бабушкин телефон. Вирджиния никогда прежде не набирала этот номер, и ее охватил какой-то суеверный страх. Она только надеялась, что к телефону подойдет не мать Александра. Это было бы просто кошмаром, ей бы пришлось повесить трубку, и все. Вирджиния вдруг почувствовала, что почему-то вся мелко дрожит. Не набрав номер до конца, быстро положила трубку и закурила. С сигаретой она почувствовала себя лучше. Снова набрала номер. Ответил мужской голос с сильным шотландским акцентом:

— Замок Кинлох.

— Доброе утро. Пожалуйста, попросите леди Шарлотту Уэллес.

— Позвольте узнать, кто ее спрашивает?

— Леди Кейтерхэм. Ее мать.

— Одну минутку, леди Кейтерхэм.

Она ждала, постукивая пальцами по столу и оглядывая комнату, как бы заново открывая ее для себя, внимательно изучая богатую лепнину карнизов, идеальные линии камина; иногда, хотя и очень редко, она была способна понять, почему Александр так любит этот дом. Надо будет помочь ему справиться со всеми этими трудностями, да и вообще больше помогать ему. В последнее время она мало что для него делала, надо признать честно.

— Леди Кейтерхэм?

— Да? — Вирджиния не ожидала, что ответит не Шарлотта, а кто-то другой.

— Леди Кейтерхэм, я сожалею, но дети уже уехали.

— Уехали? — Странно, в этом слове ей почудилось что-то угрожающее. Вирджиния поняла, что впадает в совершенно нелогичную, бессмысленную панику. — Что значит уехали?

— Видите ли, леди Кейтерхэм, они уехали на два или три дня. Лорд Кейтерхэм и леди Кейтерхэм-старшая повезли их на острова. Они должны возвратиться в субботу.

— Ах вот как. Понимаю. Видимо… видимо, дочь мне позвонила именно для того, чтобы об этом сказать.

— Да, ваша светлость, я так полагаю. — Голос звучал успокаивающе, но как-то снисходительно. Вирджиния почувствовала раздражение.

— Ну что ж, когда вернутся, передайте им, пожалуйста, что я звонила.

— Да, леди Кейтерхэм. Разумеется.

Она положила трубку, ощущая, как у нее словно мороз пробегает по коже. Такое впечатление, что от нее все вдруг отвернулись, бросили ее. Потом она встряхнулась. Чепуха. Дней через пять они все вернутся и будут снова дома. Надо пойти и просто заварить себе крепкого кофе. Очень крепкого. Она закурила французскую сигарету, спустилась вниз, в холл, и направилась к двери на кухню.

В общем-то, по-настоящему помочь ей могло на самом деле только одно. Всю оставшуюся часть дня Вирджиния слонялась по дому, курила, пила кофе, съела целую коробку шоколадных конфет; и в конце концов ей не осталось ничего иного, кроме как поступить самым очевиднейшим образом. Выпить. Только одну рюмку. Всего одну. Чтобы облегчить ощущение боли, обиды, одиночества.

Какая кошмарная неделя! Все, ну абсолютно все пошло не так. Дети уехали и явно угодили там под влияние бабушки; клиентка раздражена; заказ от Энн Лайгон сорвался; даже дружба с Катрионой оказалась под угрозой. Ужасно. Ужасно. И за всем этим, на заднем плане, в глубине постоянно грызущий жуткий страх из-за Хартеста, из-за отсутствия денег, из-за того, что Александр страшно несчастен и потому отдаляется от нее, становится каким-то чужим и враждебным. И не к кому, совершенно не к кому обратиться за помощью. Только… только к выпивке. Вот тот единственный друг, который никогда не изменял ей. Эта мысль вытеснила у нее из сознания все, она не могла думать ни о чем другом. Этот друг способен успокоить, приласкать, утешить ее, снять боль, притупить чувство беспокойства. Он так доступен и ничего не требует для себя в ответ.

Красное вино, вот что ей нужно. Шампанское недостаточно холодное, и, кроме того, она не сможет удержаться и ограничить себя одним бокалом: раз уж откроет бутылку шампанского, придется ее допивать, иначе пропадет. А красное вино можно будет снова заткнуть пробкой и растянуть до завтра, до ужина. Она достала бутылку кларета, зажала ее под мышкой и тихонько поднялась наверх. Штопор она возьмет в кабинете Александра, там их сколько угодно.

В кабинете было холодно, комната выглядела до отвращения прибранной и потому какой-то обезличенной. Такое впечатление, будто никто никогда в жизни ею не пользовался. Вирджиния взяла с подноса штопор, дошла по коридору до своей комнаты, вошла и заперла за собой дверь.

Теперь она уже больше не думала о том, что дети уехали без нее; ее не волновало, не растеряет ли она всех своих клиентов. Теперь она испытывала радостное возбуждение, даже подъем. Чувствовала себя так, словно должна вот-вот встретиться с давно потерянным любовником. Ну пусть не любовником. С другом. Сердце у нее билось сильно и учащенно. Она уселась на кровати, раскупорила бутылку и налила чуть-чуть вина в стакан, который взяла из ванной. Посидела так некоторое время, рассматривая вино, думая, чего-то выжидая. Потом подняла стакан и тихонько, задумчиво пригубила из него самую малость.

Когда дети и Александр, промчавшись на «даймлере» по Большой аллее, остановились возле дома, на ступеньках лестницы их встречала Вирджиния, и в глазах ее стояли слезы счастья. Она едва держалась на ногах.

Проводив потом Шарлотту и Георгину в школу — Георгина храбро отправилась в интернат на первый в своей жизни семестр, — распрощавшись с ними и уступив предложению Александра, что он сам отвезет детей, а она сможет остаться дома и немного поработать, Вирджиния поднялась к себе наверх и напилась до бесчувствия.

Потом и Макс тоже уехал в школу в Мальборо, в первую подготовительную группу; на прощание он обнял мать у ворот и сказал: «Скоро я тоже буду в интернат ездить, скорее бы уж»; а она отправилась в Лондон, в дом на Итон-плейс, и там двенадцать часов подряд пила, а потом на протяжении следующих полусуток пыталась протрезвиться. Потом снова двенадцать часов пьянства и двенадцать — отрезвления. И снова, и снова.

В конце концов приехал Александр, он и обнаружил ее в соответствующем состоянии; посмотрев на нее странным, одновременно и грустным и любящим взглядом, он проговорил:

— Поехали, дорогая. Давай я отвезу тебя домой.

Затем опять был курс лечения, короткое пребывание в клинике и возвращение домой — на этот раз, как она надеялась, окончательное, — но когда Александру пришлось ненадолго уехать, чтобы встретиться с несколькими людьми и провести переговоры о судьбе Хартеста, вокруг снова наступила тишина и Вирджиния снова почувствовала себя такой одинокой, до ужаса одинокой — и опять напилась.

Как раз когда она была в этом беспробудно пьяном состоянии, позвонил Малыш; позвонить его просил Александр, сказавший, что звонок приободрит ее, что она сильно скучает без брата и что она остается одна; рыдая от счастья, Вирджиния бормотала в телефон что-то нечленораздельное и даже не обратила внимания на то, что на другом конце провода Малыш вдруг как-то странно затих, а потом довольно неожиданно попрощался с нею.

Александр пребывал в постоянном беспокойстве, мысли его были непрерывно заняты Хартестом и поиском денег; в конце концов он даже заявил, что, может быть, согласится открыть имение для посетителей. Никто и никогда не сможет убедить его в том, сказал он, что такое решение правильное; но, похоже, ничего другого уже не остается. Вирджиния предложила продать все ее акции, но он ответил, что это не имеет никакого смысла:

— Этих денег даже на окраску одних только стен не хватит.

В тот вечер Вирджиния напилась очень сильно. Она продолжала пить и весь следующий день, и следующий. И очень скоро снова очутилась в клинике.

Неделю спустя, когда худшее было уже позади, она сидела в комнате и читала; вошел Александр, он был в удивительно бодром расположении духа.

— Ты лучше выглядишь, дорогая.

— Я и чувствую себя лучше. Извини меня, Александр. Я страшно, страшно виновата.

— Ничего.

— Я больше не буду, на этот раз я уже больше не начну снова, честное слово.

— Я тебе верю. Ничего, мы с тобой справимся. Вместе.

— Ты ко мне так хорошо относишься, Александр.

— Ну, я тебя просто люблю, так что мне это нетрудно.

— Не могу тебе поверить.

— Тем не менее это так.

— Ты тоже лучше выглядишь.

— Да; а знаешь, у меня есть хорошие новости.

— Какие?

— Сегодня утром мне звонил твой отец. Он передумал. И он согласен дать мне заем.

— Александр, это просто чудесно! Я так рада!

— Да; и тебя это тоже должно поддержать. Помочь тебе выбраться из всего этого. Можно, по крайней мере, больше не бояться того, что окажемся на улице.

— Да. Это прекрасно. Просто прекрасно. — Она задумчиво, почти с благоговением посмотрела на него. — Но какой неожиданный поворот! Интересно, что же заставило его передумать?

Александр отвернулся и отошел к окну.

— Один Бог знает, — ответил он.

Глава 9

Шарлотта, 1974

Мысленно возвращаясь к этой теме снова и снова, Шарлотта чувствовала, что для нее нет ничего более трудного, чем время от времени задавать матери Этот Вопрос. Спрашивать об этом было намного тяжелее, чем о других, тоже непростых вещах вроде того, когда у нее появятся груди, для чего нужны тампоны, что именно означает быть лесбиянкой; ужасная ирония положения заключалась еще и в том, что, в отличие от всех других, Этот Вопрос — или различные его вариации — она задавала уже на протяжении ряда лет и ни разу не получила ответа, который бы ее удовлетворил.

Этот Вопрос возник у нее в голове — как, кстати, и вопрос насчет лесбиянок — в результате разговора с одной из учениц в школе. Шарлотте было тогда одиннадцать лет, и она последний год училась в Саутленд-плейс, подготовительной школе-интернате, в которую отправили сначала ее, а потом и Георгину, когда каждой из них исполнилось по восемь лет.

В самый первый раз тема эта всплыла, когда Шарлотта и Георгина сидели как-то рядышком на скамейке возле площадки для игры в лапту; Георгина подобрала под себя длиннющие, казавшиеся бесконечными ноги, обхватила их худющими руками и положила маленький заостренный подбородок на колени; рядом с ней присела Шарлотта, фигуру которой никак нельзя было бы назвать худенькой или стройной; сейчас, после семи сыгранных партий, она была вся мокрая, влажные темные локоны прилипли к ее маленькому, но полному и хорошенькому, блестевшему от пота личику.

— Ну ты, толстушка, подвинься, — беззлобно бросила Шарлотте Ровена Паркер, — а то я с ног валюсь.

— Не называй мою сестру толстушкой. — Георгина подняла голову и негодующе посмотрела на Ровену.

— Это почему? Она и есть толстушка. Она толстушка, а ты худышка, каждому видно. Вы что, приемные или какие?

— Что ты хочешь сказать? — проговорила Шарлотта, глядя на нее скорее с интересом, нежели с возмущением. — Разумеется, мы не приемные.

— Никогда не встречала сестер, которые были бы так не похожи друг на друга, — фыркнула Ровена. — Нет, честное слово: ты невысокая и… ну, во всяком случае, не худая и с темными волосами, а она высокая, кожа да кости, и волосы у нее какого-то мышиного цвета.

— Не говори глупостей. — Шарлотта нахмурилась. — Ты тоже на свою сестру не очень-то похожа.

— Верно; но, по крайней мере, между нами нет такой разницы, чтобы она была на два года младше меня и на целый фут выше. Мне это кажется довольно странным.

— А мне ты кажешься довольно странной, — отмахнулась Шарлотта. — Поднимайся, Георгина, пойдем чай пить.

— Не съедайте весь пирог, — крикнула вслед Ровена. — А то я тебя знаю. Шарлотта Уэллес.

— Глупая корова, — проворчала Шарлотта, когда они отошли уже достаточно далеко и Ровена не могла их услышать.

— Глупая-то глупая, — ответила Георгина, — но ведь это и вправду так, Шарлотта, верно? Мы и в самом деле очень не похожи друг на друга. Я тоже часто об этом думаю.

— Шутишь! — Шарлотта повернулась к сестре и уставилась на нее.

— Нет, не шучу. Даже Макс говорил об этом, когда мы последний раз ездили домой на каникулы. Он заявил, как рад тому, что не похож ни на одну из нас, потому что мы обе такие безобразные, и я его ударила, а он тогда сказал, что мы все равно безобразные, только каждая по-своему. И это действительно так.

— Что? Что мы безобразные?

— Ну, я точно уродка. Ты — нет. Но мы действительно очень не похожи друг на друга.

— Георгина, никакая ты не уродка.

— Ну некрасивая.

— Мне ты не кажешься некрасивой, — со стоическим упрямством произнесла Шарлотта.

Она очень любила Георгину; однако в голосе ее при этих словах не чувствовалось должной убежденности. В свои девять лет Георгина в лучшем случае могла бы быть названа, как говорят французы, «jolie laide»:[16] необыкновенно высокая, угловатая и неловкая; лицо небольшое, узкое, сильно вытянутое, с очень резко очерченными скулами, крупным ртом и высоким лбом; тонкие ноги, казалось, вот-вот подломятся под ней; а ребра у нее торчали так, что их очертания были хорошо видны даже через спортивную безрукавку. В школе ее прозвали Б, сокращенно от Биаффры;[17] всякий раз, когда за едой ей попадалась куриная дужка, и в каждый свой день рождения она загадывала желание — хоть немного пополнеть. Желание Шарлотты было прямо противоположным; она действительно была толстушкой, очень симпатичной, даже красивой, с ямочками на щеках и густой копной темных кудрей, и хотя в последнее время она начала немного вытягиваться и потому стройнеть, все же рядом с похожей на фавна Георгиной казалась маленьким, толстым и мохнатым очаровательным щенком. Ее это страшно расстраивало; по меньшей мере дважды в день она плакалась на судьбу, говоря, что это абсолютно нечестно, что она тщательнейшим образом следит, чего и сколько съесть, тогда как Георгина вполне могла умять за завтраком четыре порции пшеничных хлопьев с молоком и после этого еще тост с медом, всегда просила вторую порцию всего, даже пудинга с патокой, привозила с собой после каникул из дома вдвое больше всякой еды и сладостей, чем Шарлотта, — и все это совершенно никак на ней не отражалось: она как была, так и оставалась тощей.

— На сестер мы уж во всяком случае не похожи. Неужели же ты никогда об этом не думала?

— Нет, — помотала головой Шарлотта, — никогда. И я уверена, если бы мы были не сестры, то мы бы об этом знали. Мама ведь все время говорит, что она от нас ничего не скрывает.

Однако с тех самых пор эта мысль стала постоянно преследовать ее.

Она собрала все свое мужество и решила в следующие же каникулы задать этот вопрос матери; ей пришлось дожидаться случая, когда бы они остались наедине, а это бывало нечасто; но вот как-то после обеда они оказались на озере, и в старом деревянном ялике, в котором они сидели, делая вид, будто удят рыбу, никого, кроме них двоих, не было. Георгина еще раньше убежала поиграть с подругой, а Макс отправился с Александром на верховую прогулку. Стояло чудное лето, и наконец-то завершились работы по реставрации Хартеста, подведению под дом нового фундамента и покрытию его новой кровлей, которым, казалось, не будет конца.

Задать вопрос оказалось очень непросто, пришлось собрать все свое мужество; Шарлотта уже трижды открывала было рот, но ее захлестывала волна страха, и она опять закрывала его; но в конце концов она выдавила из себя одно только слово — «Мама?» — и произнесла его с вопросительной интонацией, на что Вирджиния вынуждена была ответить: «Да, что?» — как она отвечала всегда, после чего Шарлотте уже ничего не оставалось делать, кроме как продолжать.

— Можно мне тебя кое о чем спросить? Мне неудобно, но… можно?

— Шарлотта, только не о лесбиянках, — засмеялась Вирджиния. — Конечно же можно. И между мной и тобой не может быть ничего неудобного. Я ведь все-таки твоя мать.

— Правда? — Выпалив это, Шарлотта почувствовала, что ей становится нехорошо, что у нее перехватывает дыхание; но все же, не опуская взгляда, посмотрела прямо в глаза Вирджинии.

Вирджиния тоже посмотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда и не мигая, однако лицо ее при этом вспыхнуло; потом она как бы через силу улыбнулась:

— Разумеется, дорогая. Что за странные мысли приходят тебе в голову. Ты об этом хотела спросить?

— Да. Примерно об этом. Прости меня. Я… ну, я должна была спросить. Некоторые девочки у нас в школе считают, что мы… приемные.

Ну вот, наконец-то она высказалась. Сумела произнести это слово. Шарлотта сидела в лодке, выпрямившись и глядя в лицо матери.

— Шарлотта! Что за странный вопрос? И с чего они это взяли, ну с чего?

Теперь Вирджиния явно рассердилась, золотистые глаза ее яростно засверкали:

— И кто только вбивает подобную чушь тебе в голову?

— Одна дура, ее зовут Ровена. Но…

— Что «но»?

— А ты разве сама не видишь, почему она так думает?

— Нет, — ледяным голосом произнесла Вирджиния. — Не вижу.

— Мамочка, не сердись. Это не так уж важно.

— Я не сержусь, но это очень важно. Не могла бы ты мне объяснить, почему она так думает?

— Просто потому, что мы настолько непохожи друг на друга. Все мы, но особенно я и Джорджи.

— Не зови ее так, — автоматически одернула дочь Вирджиния. Она терпеть не могла, когда кто-нибудь называл Георгину уменьшительным именем.

— Извини. Но она уже почти шести футов росту и худа как жердь, а я низенькая, но шести футов в ширину, и волосы у меня темные, а у нее мышиного цвета. А Макс — блондин, симпатичный и вроде бы нормального телосложения.

— Как папа.

— Ну да. Как папа.

— А ты темноволосая и хорошенькая. Ну, может быть, есть немного лишнего веса. Со мной в детстве тоже так было.

— Н-ну… да.

— Георгина действительно очень высокая и худая, но это от возраста; а кроме того, насколько я знаю, бабушка Кейтерхэм очень высокого роста.

— Да… она высокая.

— И потом, и у тебя, и у Георгины мои глаза. А у них очень необычный цвет. Ты об этом не подумала?

— Нет, пожалуй, — смутилась Шарлотта. Она уже жалела, что начала этот разговор, мама была совершенно очевидно расстроена.

— Дорогая, — проговорила Вирджиния, делая над собой огромное усилие, чтобы улыбнуться и казаться непринужденной, — даю тебе честное слово, что вы не приемные. Я сама, лично, всех вас родила, а если ты мне не веришь, то могу познакомить тебя с прекрасной акушеркой, которая мне при этом помогала. Когда рождались Георгина и Макс, то помогала она. Когда появлялась на свет ты, то акушером была жуткая старая кляча, некто мистер Данвуди, но я уверена, что и он подтвердит мои слова. Ну что? Теперь ты мне веришь?

— Да, — ответила Шарлотта, и она говорила правду. Она действительно поверила, и от этого ей стало гораздо лучше. На какое-то время.

В следующий раз Этот Вопрос поднял Макс. Дело было во время пасхальных каникул, ему только что исполнилось семь лет, и в качестве самого первого этапа на неизбежном для него пути в Итон его отправляли в школу-интернат Хотри. Своим наставникам в школе Макс причинил не меньше страданий и мучений, чем до этого доставлял родителям; он не был блестящим или даже просто способным учеником, но его нельзя было назвать и тупицей; директор приготовительной школы окрестил его «изобретательно ленивым». Макс (почти так же, как и Малыш, его дядюшка) превыше всего ставил удовольствия и развлечения; он был открыт и доброжелателен по натуре, отличался колоссальным обаянием, у него была масса друзей и приятелей; занятия же в школе казались ему бессмысленными и вызывали отвращение. Время от времени Шарлотта на правах старшей сестры наставительно замечала ему, что если бы он тратил на дело хотя бы четверть той энергии, какая уходила у него на увиливание от выполнения домашних заданий, то легко мог бы стать первым учеником в классе по всем предметам.

— Нет, не мог бы.

— Мог бы, не спорь.

— Я не хочу превращаться в такую зубрилу, как ты.

Шарлотту вечно обвиняли в том, что она зубрила, и в какой-то мере это действительно было так. Она отличалась весьма незаурядными способностями, и ей на самом деле учеба доставляла удовольствие; в результате она стала настолько круглой отличницей, что среди ее одноклассниц появилось и прижилось выражение «я самая первая, не считая Шарлотты Уэллес». Она не просто одинаково хорошо успевала и по естественным, и по гуманитарным предметам — она блистала по всем предметам без исключения; на экзаменах в конце учебного года ей удалось добиться почти неслыханного результата — высших оценок по латыни, математике и французскому языку. Математику она любила больше всего и занималась ею не только для того, чтобы что-то выучить, но и просто для отдыха; вечерами, когда другие девочки писали письма своим мальчикам, вышивали или смотрели телевизор, Шарлотта с удовольствием решала сложные задачи и уравнения.

— Я собираюсь вести собственное дело, — отвечала она, если кто-нибудь интересовался, чем она собирается заняться, когда станет взрослой. — Возможно, банк. Как мой дедушка. А может быть, стану адвокатом.

Макс рассказал, что Фэншоу, один из мальчиков в его школе, тоже считал их всех не родными, а приемными: «Потому что мы все так не похожи друг на друга и все такие странные, но каждый по-своему». Макс в ответ ударил Фэншоу, и тогда тот наговорил еще больше и даже сказал, что слышал, как его мать говорила о том же самом. Сестрам Макс заявил, что подобное предположение ему нравится: может быть, его отцом был какой-нибудь интересный человек, кто-то вроде цыгана или бродяги, а не самый заурядный граф; Георгина всерьез расстроилась и сказала, что ей становится нехорошо от одной только мысли, что ее родителями могут оказаться чужие люди, и будто она страшно боится узнать нечто в этом роде; Шарлотта приказала им обоим заткнуться, потому что все такие разговоры просто чушь, ей мама сама об этом говорила и заверила ее, что это неправда; но все-таки и сама Шарлотта не в состоянии была полностью и окончательно выбросить эту мысль из головы. С Вирджинией заговаривать больше на эту тему не имело смысла, в последний раз она так на нее рассердилась (как-то странно рассердилась, подумала Шарлотта, припоминая тот случай: как будто она… что? испугалась?). И Александру подобный вопрос она уж точно не могла бы задать. Придется действовать как-то иначе.

* * *

Вирджиния уехала на несколько дней в Лондон; Шарлотта как-то утром дождалась, пока все занялись своими делами, потом зашла в кабинет матери и открыла нижний ящик ее письменного стола — очень медленно и осторожно, словно содержимое ящика могло выпрыгнуть и ужалить ее. «Я похожа сейчас на Пандору с ее ящиком», — подумала Шарлотта, недовольная и собой, и своим страхом. Руки у нее были холодные, влажные и слегка дрожали; прежде чем достать из ящика папку, на которой было написано ее собственное имя — «Шарлотта», — и открыть ее, она на мгновение зажмурила глаза. В папке с самого верха лежало ее свидетельство о рождении.

— Ну вот видите, все действительно так и есть. Мама говорила правду. Можешь передать это Фэншоу, Макс, и, если хочешь, треснуть его еще раз. Все в порядке, мы действительно родные, а наши родители — мама и папа, это точно.

— Ты сама догадалась посмотреть наши свидетельства? — восхитилась Георгина. — Ну и умная же у тебя голова, Шарлотта. Тебе надо будет стать сыщиком, когда вырастешь.

— Ну нет, я хочу вести собственное дело, — возразила Шарлотта. — Какое-нибудь очень большое и мощное дело. Вот это мне понравится.

— Тебе надо как-то избавиться от этого дурака Фредди и стать во главе дедушкиного банка, — заявила Георгина.

— Это будет нетрудно, — вмешался Макс, — он же такой слабак. Можно столкнуть его в озеро, и он утонет, или заманить на дерево, и он никогда не сумеет оттуда слезть и так там и умрет от голода.

Шарлотта задумчиво посмотрела на брата.

— По-моему, есть куда лучшие способы, — проговорила она.

Глава 10

Малыш, 1978

Был день рождения Фреда III. Ему исполнялось семьдесят пять лет. И юбилейные торжества были отмечены из ряда вон выходящим событием — его уходом в отставку. За два дня до годовщины был устроен прощальный ужин для всех его коллег, друзей, соратников и восторженных поклонников с Уолл-стрит. А в этот вечер в доме на Лонг-Айленд устраивался колоссальный прием для всех членов семьи и личных друзей.

После приема Фред III и Бетси должны были отправиться в длительную поездку на Бермуды, чтобы как следует там отдохнуть и чтобы, как выразился юбиляр, он не путался в ногах у Малыша в те самые первые дни, когда тот будет осваиваться в банке в новом качестве.

Малышу даже не верилось, что эти перемены должны вот-вот произойти. Когда у него исчезли уже самые последние надежды на это, Фред вдруг как-то утром зашел в кабинет Малыша и как будто между делом сказал, что ему хотелось бы проводить побольше времени за игрой в гольф и поэтому через три месяца, в день своего рождения, он уйдет в отставку. Вот так вот просто взял и высказался. После чего повернулся и вышел из кабинета, и второй раз Малыш услышал его высказывание на эту тему только через три дня, когда в заключение заседания правления банка он повторил то же самое Питу Хоффману (сыну Найджела, который давно уже был в отставке) и другим старшим партнерам, причем сказал это так спокойно, словно информировал их о повышении полугодовых премий или о том, что прихватит лишний денек отдыха на празднование Дня благодарения.

До сих пор Малыш даже не осмеливался рассказать обо всем Мэри Роуз; но в этот вечер он вернулся домой с огромной охапкой красных роз в одной руке и бутылкой самого лучшего «Боллинжера» в другой.

— Добился, — выдохнул он. — Извини. Мы добились. — Ей незачем было даже спрашивать его, что он имеет в виду.

* * *

С тех пор каждый день, абсолютно каждый день он жил под страхом: под страхом того, что отец передумает; что сам он может совершить какую-нибудь глупость; что на бирже начнется очередной спад и Фред почувствует себя обязанным остаться и, как он любил выражаться, «привести дела в порядок». Но проходили дни, за ними недели, и не происходило ничего такого, что побудило бы Фреда изменить принятое им решение; на протяжении последнего месяца своего пребывания в банке он устроил целую серию деловых ланчей с основными клиентами, старшими партнерами по банку и Малышом, всякий раз повторяя за ланчем принятое им решение. Партнеры были явно польщены этим, решение его воспринимали в высшей степени одобрительно, обещали Малышу всяческую помощь и поддержку, а в частных разговорах друг с другом, за плотно закрытыми дверями, говорили, что уже давно пора было это сделать. Больше всех был доволен Пит Хоффман; вначале Малышу это показалось странным, но потом он наконец сообразил, что сын Пита, Габриэл, должен был вскоре окончить Гарвард и начать делать первые неуверенные шаги на Уолл-стрит. Фреду III Гейб не нравился: он говорил, что молодой человек чересчур доволен сам собой. Поскольку Фред никогда не менял ни о ком своего мнения, это означало, что будущее в банке «Прэгерс» Гейбу явно не светило; но когда во главе банка встанет Малыш, его шансы могут возрасти. Однако Малыш считал, что Питу еще придется попотеть над этой задачкой: у него и у самого было невысокое мнение о Гейбе. Но Малыш просто не мог поверить, что все-таки это наконец происходит. Что банк станет в конце концов его банком. Что он сможет управлять им, направлять его развитие, совершенствовать его. Сейчас, когда перспектива всего этого была как никогда близка, Малыша охватили нетерпение и возбуждение, удивившие даже его самого.

И вот наконец она настала, эта Суббота перед Понедельником, когда он переезжал из «кабинета наследника», которому теперь предстояло несколько лет стоять пустым, пока в нем не поселится Фредди, в огромный и темный кабинет, где громоздились книжные полки, где стоял старинный письменный стол, который Фредерик I привез с собой из Атланты, где в углу пристроился его же, теперь молчавший, телеграфный аппарат, где стояли и висели великолепные лампы, не выключавшиеся ни ночью ни днем, — и где обитали воспоминания. Они почти осязаемы, эти воспоминания, подумал Малыш; еще вчера он сам наблюдал, как его отец долго и неподвижно стоял в дверях в последний раз и вспоминал, переживая все заново: свою молодость, крах, потом медленное восхождение, тот день, когда раздался звонок Джикса Фостера — «Фред? Это Фред Прэгер? Фред, мне нужен банк», — появление среди стенографисток банка мисс Бетси Брэдли, войну, депрессию, лихорадочный рост города… И за всем этим, как общий фон всех и всяческих воспоминаний, — гигантские, вызывающие благоговейный трепет приливы и отливы денег в город и из него; сопутствовавшие этому страхи и надежды, победы и поражения, те колоссальные сила и власть, что несли с собой эти деньги, — все то, что любой хороший банкир способен был чуять носом и даже физически ощущать, просто стоя на улице. Единственное, что сейчас по-настоящему волновало Малыша, — сумеет ли он сам — и если да, то в какой степени — проявить необходимую чувствительность ко всему этому.

— Малыш, ты изумительно выглядишь! — воскликнула Вирджиния. — Помолодел лет на пять.

В поисках детей она заглянула сюда, под огромный бело-желтый тент; накрытое им пространство было так велико, что ей пришлось несколько минут оглядываться, прежде чем она их увидела: все ребята крутились возле сцены и на ней, баловались с микрофоном, рассматривали уже расставленные на главном столе карточки с именами гостей. И казалось, что все это громадное пространство под тентом заполняют цветы, тоже белые и желтые: по всему периметру стояли необъятные вазы с белыми и желтыми розами, длинные связки фрезий, переплетенные мхом, обвивали поддерживавшие тент столбы, а по обеим сторонам сцены и на столах мелкими желтыми и белыми цветами были выложены цифры «75».

Малыш стоял, смотрел на оккупировавших сцену ребят, и выражение лица у него было при этом какое-то чудное: он улыбался, но одновременно в нем чувствовалась и странная внутренняя напряженность… Однако выглядел он действительно изумительно: ярко-голубые глаза смотрели ясно и чисто; в смокинге, с бронзовым от загара лицом и почти выцветшими после проведенного в Нантакете лета волосами, он опять казался таким же привлекательным, беззаботным и счастливым, каким был когда-то.

— Ты смотришься прямо как прекрасный принц из сказки, — продолжала Вирджиния.

— Скоро уже не принц, — улыбнулся ей Малыш. — Король. Наконец-то.

— Да, наконец. Я так рада за тебя, Малыш.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, Вирджи. Даже не верится, что ты и вправду мать тех вон двух уже почти взрослых барышень.

Шарлотта сидела на краю сцены, болтая ногами, пожалуй немного полноватыми; одета она была в кремового цвета платье от «Хлое», украшенное кружевами шантильи,[18] с массой оборочек на лифе, дразняще-низким вырезом и широкой юбкой, короткой ровно настолько, чтобы она еще не утратила права называться длинной; Шарлотта отлично сознавала, что такой туалет придает ей вид уже сексуально зрелой девушки. Волосы у нее были зачесаны вверх и до предела взбиты, золотистые глаза подведены, а губы слегка тронуты блестящей бледно-розовой помадой, что подчеркивало чувственность ее маленького, совсем еще детского рта, на котором как будто не обсохло молоко матери. «Очень даже привлекательная девушка», — подумал Малыш; правда, ее внешность создает о ней неверное впечатление: тот, кто видел Шарлотту впервые, скорее всего, принял бы ее за симпатичную и немного туповатую простушку. Малышу вдруг пришло в голову, что детское личико и острый ум — на самом-то деле весьма странное и опасное сочетание.

Он понимал, что Шарлотта, как любимая внучка деда, была фактически на положении кронпринцессы и что поэтому ему следовало бы относиться к ней, как относилась Мэри Роуз, с таким же недоверием и подозрительностью; однако племянница была столь обезоруживающе мила, так неиспорченна, обладала такими хорошими манерами, что он не мог заставить себя не любить ее.

Вместе с тем Малыш знал, что не только Мэри Роуз, но и Фредди относится к Шарлотте совершенно иначе. Он кузину терпеть не мог. Он ненавидел ее всегда, все свои детские годы: за то, что на ее фоне сам смотрелся неизменно хуже, за то, что она была умнее и храбрее его, за то, что при малейшей возможности помыкала и командовала им, — и еще за то, что она была неизмеримо ближе его самого к деду. Малыш — которому было трудно ладить со старшим сыном, отличавшимся сдержанностью, способностью действовать другим на нервы, скрывавшим за внешней холодностью болезненную застенчивость, не умеющим и не любящим развлекаться, — не раз пытался как-то повлиять на отношение сына к Шарлотте, успокоить его на ее счет, уверить Фредди в том, что именно он — единственный наследник банка, что никто не сможет отнять у него «Прэгерс», что его дед — убежденнейший сторонник традиций и упорядоченной преемственности и никто и ничто на свете не сможет разубедить деда в том, что только Фредди должен будет со временем получить банк в свою собственность; банк создан на таких условиях, доказывал Малыш, что тридцать процентов всех его акций перейдут к Фредди сразу же в момент смерти Фреда III, и это так же точно и определенно, как и то, что пятьдесят процентов банка станут его прямой собственностью. Но Фредди все равно продолжал испытывать беспокойство. Он боялся Шарлотты, не доверял ей, весьма опасался ее влияния на деда, и никакие доводы отца не в силах были развеять его страхи и подозрения.

«Фредди очень медленно взрослеет физически», — подумал Малыш; возможно, этим и объясняются многие его проблемы. Ему было уже девятнадцать лет, но внешне он все еще производил впечатление скорее мальчика, чем мужчины, и совершенно не обладал теми уверенностью в себе и апломбом, которыми с избытком были наделены и Фред III, и Малыш. Кендрик — вот кто уж скорее соответствовал классическому типу мужчины из рода Прэгеров: он был выше и крупнее брата, смелее и решительнее его, хватало ему и обаяния, но понять его Малышу было еще сложнее. Кендрик по природе был артистической натурой, он любил ярко и крикливо одеваться и делал это всегда, когда ему разрешали, что случалось не часто; ему предстояло вскоре отправиться в Лоренсвиллскую школу, и в глубине души он этого страшно боялся, поскольку был абсолютно неспортивен, но вслух всем заявлял, что ждет этого события с нетерпением. Он обладал весьма умеренными умственными способностями и, занимаясь изо всех сил, учился чуть выше среднего; у него, однако, был один ярко выраженный дар — способности к рисованию. Он говорил, что, когда вырастет, станет архитектором; и всякий раз, когда ему случалось бывать в Хартесте, который Кендрик очень любил, он старательно и кропотливо трудился над эскизами дома. Пока что он не обнаруживал ни малейшего интереса к девочкам; Малышу как-то раз пришла в голову ужасная мысль: а что, если Кендрик — голубой? Он безжалостно гнал эту мысль прочь, но она упорно не желала покидать его.

— Привет, папочка. Ты очень здорово выглядишь. Ой, Шарлотта, какое на тебе потрясающее платье!

— Спасибо, Мелисса. Ты тоже очень нарядная.

Шарлотта спрыгнула с возвышения и поцеловала свою двоюродную сестричку. Мелисса (появившаяся на свет ровно через девять месяцев после того, как Энджи исчезла из жизни Малыша) была облачена в нечто, состоящее из одних только складок и оборочек, а ее золотистые кудряшки украшал сзади большой розовый бархатный бант. В свои восемь лет она была очаровательнейшей девчушкой — симпатичной, милой и доброй по натуре, очень общительной и дружелюбной — и пользовалась всеобщей любовью. «По-моему, из всех их детей Мелисса единственная, кто похож на Малыша», — заметила как-то Вирджиния Александру; тот рассмеялся и сказал, что, на его взгляд, Мелисса куда красивее, чем Малыш; но даже и Александр, которого утомляли все дети, кроме своих собственных, любил племянницу и с удовольствием играл с ней.

Вслед за Мелиссой подошли и ее братья.

— Папочка, а когда начнут собираться гости? — спросила девочка.

— Думаю, где-нибудь через четверть часа. Кендрик, Фредди, слушайте внимательно: я вас прошу сегодня вечером тщательно следить за тем, чтобы никто из гостей не чувствовал себя потерянным. Знакомьте людей друг с другом, заговаривайте с ними сами, сделайте так, чтобы гости общались между собой. И не неситесь первыми в буфет. Дети должны быть там в последнюю очередь.

— Папа, никто из нас первым в буфет не понесется. — Голос Фредди звучал слегка обиженно. — Ты и сам это знаешь.

— Я понесусь, — вздохнула Мелисса. — Быстрее всех. Мне уже сейчас есть хочется.

— Тогда сходи на кухню и сделай себе сэндвич, потому что ждать придется еще долго. И не приставай к миссис Берридж, у нее и без того хватает дел. Сделай сама, что тебе хочется, ладно? И не пропадай потом никуда и не испачкай маслом платье, а то мама с ума сойдет. И я тоже, — поспешно добавил он. — Давай-ка я лучше схожу с тобой.

— Я с ней схожу. — Шарлотта взяла Мелиссу за руку. — И послежу, чтобы она не испортила платье.

— Вот за это спасибо, — ответил Малыш. — Чем только мне потом тебя отблагодарить?

— Я что-нибудь придумаю, — улыбнулась ему Шарлотта.

Триста пятьдесят человек, собравшиеся сейчас под тентом, и были тем, что Фред III называл семьей. Вместе с этими людьми был проделан очень долгий путь. С некоторыми из присутствующих совместная деятельность объединяла Прэгеров на протяжении уже трех поколений, с очень многими — на протяжении двух; были здесь и такие, кто играл вместе с Фредом еще в его детские годы (хотя из друзей и подруг детства Бетси не было никого); все это были богатые и влиятельные люди, обладающие крупными состояниями; в их компаниях или, по крайней мере, в сферах их деятельности отец сменял деда, сын — отца, внук — сына; все они вели одинаковый образ жизни, и эта общность жизненного пути поколений, самого уклада жизни была так же неотвратима, как смена дня и ночи или времен года. Тот, кто появлялся на свет, с рождения принадлежа к этому специфическому миру, так в нем и оставался потом всю свою жизнь: внутри его и женился или выходил замуж, воспитывал детей; вырваться из него можно было, только поставив под серьезную угрозу все, чем обладал человек.

Здесь присутствовал Клемент Дадли, надменный, державшийся так, что сразу было видно, какая он важная персона, со своей женой Анунсиатой, еще более важной и надменной, чем он сам; разумеется, присутствовали и Джикс Фостер с миссис Фостер IV, которая была всего на несколько лет старше своего пасынка Джереми. Находился тут и он сам, в бодром настроении и с женой Изабеллой, известной манекенщицей; они поженились два года назад, и свадьба, на которой присутствовали почти тысяча родственников и гостей, проходила на Стэгхорн-Кей, одном из Багамских островов, принадлежащем Джиксу.

С самой свадьбы ходили слухи, что в двухэтажной квартире на Парк-авеню — в раю, где поселились Джереми и Изабелла, — дела обстоят не блестяще: она продолжала заниматься своей карьерой и проводила с Джереми намного меньше времени, чем со своими парикмахерами и специалистами по поддержанию фигуры, а имя Джереми постоянно фигурировало в колонках сплетен, обычно вместе с названием какого-нибудь пользующегося скверной репутацией клуба. Но в последнее время вроде бы что-то изменилось к лучшему: Изабелла была беременна, о чем очень много писали, и она с удовольствием излагала бесчисленным журналистам свои не отличавшиеся просвещенностью взгляды на проблемы материнства; Джереми же стал ночевать дома, а днем сидеть на работе. «Американские пригороды», личная компания Джереми — кусочек, отрезанный для него от огромной империи Фостера, — процветала даже несмотря на то, что рынок на протяжении последних двух лет был нестабилен: Джереми запустил программу строительства «домов-заготовок», новинку, которая пришла ему как-то в голову во время одного из нечастых, но всегда блестящих озарений, посещавших его, когда он начинал думать о чем-нибудь постороннем. «Дом-заготовка» представлял собой коробку, добротно построенную, но совершенно не отделанную изнутри: в ней не было даже оконных рам. Такая коробка была очень дешевой; она предназначалась молодым семьям, которым отчаянно необходимо было собственное жилье. Для подобных семей это был подарок судьбы: они могли приобрести коробку, а потом сами выполнить все отделочные работы — поставить окна, двери, оштукатурить, покрасить, сделать электропроводку, оборудовать кухню, — и все это обходилось лишь в малую часть той цены, которую пришлось бы заплатить за те же работы, но выполненные специалистами. В тот год «Американские пригороды» были, пожалуй, единственной строительной компанией, акции которой поднялись в стоимости.

Малыш сам проследил за тем, как происходило финансирование проекта «Дом-заготовка», и Фред III остался очень доволен результатами; Малыш не был уверен, оставался бы Фред столь же довольным, если бы узнал, какая часть личных доходов Джереми, полученных в ходе осуществления этого проекта, была изъята им из оборота и припрятана от налогов за бронзовой вывеской банка в Нассау; Малыш, однако, не считал необходимым ставить Фреда об этом в известность.

Супружеские пары Фостеров и Дадли сидели вместе с членами семьи за главным столом: Фред III и Бетси занимали места в центре, справа от Фреда расположились Вирджиния и Александр, а слева от Бетси — Малыш и Мэри Роуз. Наверное, со стороны все это должно казаться немного похожим на Тайную вечерю, пришла в голову Малышу святотатственная мысль при взгляде на собравшуюся под тентом, освещенную зажженными свечами, ровно гудящую толпу: сходство со знаменитой сценой, несколько стилизованное и странное, было тем не менее очевидным. Малыша всегда раздражало, когда ему говорили, что он и Александр очень похожи друг на друга, но сегодня, увидев в большом зеркале, что висело в гостиной над камином, одновременно и свое, и его отражение, он вынужден был признать, что они вполне могли бы сойти за братьев: оба высокие блондины с голубыми глазами, смокинги же скрывали, сглаживали те резкие различия, что были в их манере держаться. Жены их, напротив, в этот вечер отличались друг от друга еще сильнее, чем обычно: на Вирджинии было плотно облегающее платье из белого крепа, красиво уложенные темные волосы венчала тиара Кейтерхэмов; Мэри Роуз же была в длинном платье из холодновато-голубого атласа, с расширяющейся книзу юбкой, ее светлые волосы гладко зализаны, а единственным украшением был бриллиантовый кулон, подаренный ей Малышом в день их свадьбы.

Дети вели себя превосходно, хотя под конец вечера явно подустали и начали скучать; Шарлотта, сидевшая рядом с Фредди, старательно поддерживала разговор, Георгина и Кендрик молча ели, и только Макс и Мелисса, опасно высоко нагрузив свои тарелки, оживленно болтали и жестикулировали; Макс время от времени прерывал этот разговор, чтобы предложить Мелиссе что-нибудь особенно вкусненькое со своей тарелки или же подозвать официанта, чтобы тот подлил ей в бокал кока-колы.

— У мальчика все задатки настоящего дамского угодника, — сказала Бетси Фреду, с обожанием понаблюдав некоторое время за Максом. — Никогда еще не видела, чтобы в его возрасте флиртовали так профессионально.

Ужин закончился; всех присутствующих обнесли шампанским — теперь предстояли тосты; Малыш встал и постучал по столу массивной серебряной солонкой.

— Уважаемые гости, леди и джентльмены, — начал он, — мы собрались сегодня по особой причине. Наша семья счастлива, что мы можем вместе отметить это событие, и счастлива вдвойне оттого, что вы отмечаете его вместе с нами. Большинство из вас знает моего отца уже многие-многие годы, а те, кому возраст пока не позволяет знать его так долго, несомненно, вырастут в окружении легенд и рассказов о нем. Безусловно, отец — выдающийся человек: выдающийся семьянин и выдающийся бизнесмен. Я мог бы очень долго стоять тут и перечислять все его таланты, достоинства и достижения, но я не стану этого делать. Прежде всего потому, что вы устанете слушать; но, самое главное, потому, что отцу бы это не понравилось. Отец не любит лести, и он не любит суесловия. Но он любит веселиться, любит радоваться жизни. Он всем нам дал возможность радоваться жизни, и он хочет, чтобы сегодня здесь царило веселье. Так что больше хвалебных гимнов не будет, и в заключение только одно: отец — ты лучше всех! — Раздался взрыв хохота. Малыш посмотрел на отца и поднял бокал. — Я прошу всех выпить за моего отца в этот особенный день, в день его семидесятипятилетия.

Присутствующие поднялись со своих мест, бокалы заколыхались в воздухе; со всех сторон понеслись приветственные выкрики: «Фред!», «За тебя, Фред!», «С днем рождения, Фред!»

Фред тоже встал.

— Спасибо. Спасибо всем. Я бы хотел сказать несколько слов, совсем немного, но они вас удивят. Однако прежде всего я прошу всех снова сесть: вас ждет, не сомневаюсь, коронный номер вечера. Шарлотта, дорогая, ты готова?

Малыш обернулся и пристально посмотрел на Вирджинию, которая уже отодвинулась от стола и собиралась встать и выйти вперед; она еще раньше успела незаметно выскользнуть в туалет и переобуться, и теперь туфли для чечетки были уже на ней. Услышав слова отца, она откинулась на спинку стула с чувством отчасти облегчения, отчасти обиды. Малыш понимал, какие эмоции захлестывали сейчас Вирджинию: она, в общем-то, не хотела танцевать, она боялась предстать перед такой большой аудиторией, не выпив предварительно для храбрости и успокоения шампанского. Но, с другой стороны, танцевать должна была бы все-таки именно она: это была ее законная роль, она всю свою жизнь была партнершей отца в этом танце, это было ее и только ее особое место под солнцем, и оказаться подобным образом публично изгнанной с этого места было унизительно.

Малыш перевел взгляд на Шарлотту: она поднялась, слегка смущенная, улыбаясь навстречу аплодисментам, и подошла к деду, уже протягивавшему ей руку; он взял ее руку в свою и поцеловал ее; Малыш, тоже чувствуя смущение, пересел к стоявшему в углу сцены большому белому роялю и начал играть, почти не слыша ясный, грудной, музыкальный и удивительно сексуальный голос подпевавшей Фреду Шарлотты.

Гром аплодисментов был похож на ураган. Раздавались крики «бис!», и только то, что Шарлотта отчаянно замотала головой, а потом спрыгнула вниз, прямо в объятия с удовольствием подхватившего ее Джереми Фостера, который уже стоял перед самой сценой и аплодировал подчеркнуто энергично, — только это смогло убедить присутствующих, что представление действительно окончено.

Фред, слегка задохнувшийся, стоял на сцене, подняв вверх руки и призывая всех к тишине.

— Великолепно, девочка, — произнес он, — абсолютно великолепно. Сейчас я скажу то, что хотел, но сперва пусть наполнят бокалы. На это уйдет какое-то время.

— А пока их будут наливать, — поднялась с места сияющая Бетси, — мы для тебя кое-что приготовили. С днем рождения, Фред!

Лампы под тентом померкли; свет падал теперь только из раскрывшейся двери, через которую два официанта ввезли на столике торт; это было подлинное произведение искусства — скульптурное изображение банка, в четыре фута высотой, выполненное со всеми мельчайшими подробностями, включая двери, ступеньки лестницы, колонны; а из центрального окна, расположенного прямо над входными дверями, высовывалась улыбающаяся фигурка седого человека; в руке он держал воздушный шарик, на котором было написано «75». На тротуаре около банка тоже стояли фигурки с воздушными шариками, и все это сооружение было окружено зажженными свечами и горящими, разбрасывающими во все стороны искры бенгальскими огнями. Оркестр заиграл «С днем рождения!», все присутствующие подхватили мелодию и запели; Фред стоял и немного застенчиво улыбался. Потом подошел к Бетси и поцеловал ей руку.

— Помоги мне задуть свечи, — сказал он. — У меня никогда ничего толком не выходит, если тебя нет рядом.

Под тентом разнеслись многочисленные «ффу, ффу, ффу!», дети бросились помогать задувать свечи, вокруг слышался смех.

Потом детей отправили на место, Фред вернулся к микрофону; все сидели, смотрели на него, от души улыбались и ждали, что он скажет. Вирджиния, теперь уже полностью овладевшая собой, откинулась на спинку стула и внимательно разглядывала отца. Облаченный в смокинг, он выглядел не больше чем лет на шестьдесят пять. Фигура у него была поджарая и подтянутая, волосы хоть и седые, но все еще густые и жесткие, а в загорелом лице не было совсем ничего старческого. Он сам и присущее ему невероятное жизнелюбие словно обманули все прожитые годы: Фред до сих пор еще был поразительно привлекательным мужчиной.

Сейчас он стоял раскованно, непринужденно, явно наслаждаясь происходящим: он всегда испытывал приливы высшего счастья, когда видел перед собой внимающую ему аудиторию. Бетси сидела с таким же, как и у всех остальных, выражением напряженного внимания на лице: эту роль она исполняла на протяжении всей своей жизни и делала это всегда с большим мастерством и обаянием. Наступила долгая выжидательная пауза.

— Ну что ж, — произнес Фред, — спасибо вам всем за то, что пришли сегодня. Спасибо за подарки. Их столько, что, наверное, мне придется распаковывать до следующего дня рождения. Спасибо вам за вашу щедрость.

Теперь он уже больше не улыбался и оглядывал зал спокойным и почти трезвым взглядом.

— Мне есть за что испытывать благодарность, — продолжал он. — За очень многое. Я прожил прекрасные семьдесят пять лет, из них сорок пять вместе с моей чудесной и горячо любимой Бетси. Я прошу всех вас выпить за нее. За Бетси Брэдли Прэгер — лучшей жены и быть не может!

— Истинная правда, — проговорила Бетси, улыбаясь сквозь слезы; все рассмеялись, и висевшее в воздухе напряжение несколько спало.

— Я любил все, чем жил все эти годы, — снова заговорил Фред. — Люблю всех своих домашних: и прекрасных внуков, и своих детей; по-моему, им здорово повезло. Александр, Мэри Роуз, — вы бы украсили собой любую семью. Спасибо вам за то, что вы стали членами именно нашей семьи. Конечно, и банк тоже стал для меня одним из членов моей семьи, и даже больше: неотрывной частью моих души и тела. Я видел, как банк рос, иногда даже — как он ужимался, — (взрыв хохота), — видел, как он развивался, менялся, как набирал силу и укреплял свое положение. И сознание того, что и я тоже был участником всех этих дел, наполняет меня гордостью. Оно дает мне и глубочайшее удовлетворение.

Компания — это та же семья, в ее жизни тоже очень много различных граней, нюансов, тонкостей. И надо все это учитывать, на все реагировать, стараться сделать так, чтобы каждый член семьи получал то, что ему необходимо.

От семейных уз невозможно освободиться полностью, семья всегда остается с человеком, она в любые времена служит источником сил, энергии, но также налагает и моральные обязательства; точно так же и компания: из нее нельзя уйти совсем, просто взять и все бросить…

Сердце у Малыша екнуло и словно куда-то провалилось, во рту мгновенно пересохло. Он заметил, что Мэри Роуз непроизвольно зажмурилась, как от внезапной резкой боли. «О господи, — мысленно ахнул Малыш, — кажется, он передумал».

Под тентом повисла напряженная тишина. Никто не издал ни звука; глаза всех присутствующих были устремлены на Фреда. Даже маленькая Мелисса слушала так, будто от этого зависела вся ее жизнь.

— Конечно, дети в семье растут; они обретают самостоятельность; меняется и ваше отношение к ним. Но все равно за ними нужен постоянный присмотр. И если им потребуется ваша помощь, вы должны быть готовы ее оказать.

Еще одна пауза.

— Никогда нельзя сказать: «Я сделал свое дело. Детям я больше не нужен». Вы всегда будете им нужны. Им необходимы ваше внимание, ваша забота, ваша любовь. Нередко бывает и так, что вы раньше, чем они сами, оказываетесь в состоянии увидеть и понять то, что им будет нужно завтра. И с банком, друзья мои, все обстоит точно так же.

Снова томительная пауза и гробовая тишина в зале. Малыш почувствовал, что лоб у него покрывается испариной. Он сидел, крепко сцепив пальцы рук и не ощущая, как ногти вонзаются в кожу.

— Мне уже семьдесят пять лет. Пора передать банк в другие руки. Что я и делаю сегодня. С большой радостью.

Малыш физически ощутил, как все его тело залило приятное, прохладное чувство облегчения.

— Отныне банк возглавит мой сын, Прэгер Маленький — или нет, теперь его уже надо называть Фредом Прэгером Четвертым. Он станет председателем и будет поступать так, как сочтет необходимым. Отныне его заботой будет и развитие банка, и внесение перемен, и повседневное руководство. Он прошел долгую подготовку к этой роли; наверное, сам он считает, что даже слишком долгую, — а может быть, и говорил кому-нибудь об этом. — (Снова взрыв хохота.) — Он будет хорошим руководителем. Я в нем совершенно уверен. И прошу всех вас поднять бокалы — за Фреда Четвертого!

— За Фреда Четвертого! — Бокалы опять заколыхались в воздухе. Малыш улыбнулся, потом вдруг резко провел рукой по глазам, словно стряхивая что-то. Мэри Роуз с несвойственной ей нежностью положила свою руку на руку Малыша. Улыбаясь свекру необычайно тепло и приветливо, она начала было подниматься с места, но он махнул ей рукой, как бы приказывая сесть.

— Еще несколько слов. Совсем немного, обещаю. Я хочу продолжить то сравнение с семьей, которое начал. Так вот: я вижу, что банку предстоит отвечать на новые вызовы, справляться с новыми проблемами. Мы живем в самый разгар огромных социальных потрясений; к власти и влиянию выходят новые классы, новые расы и народы. Предстоят глубокие перемены во всех сферах жизни. Мир сегодня уже не тот, каким он был раньше. Было бы очень опасно игнорировать эти препятствия и эти перемены.

— О господи, к чему это он клонит? — прошептала Мэри Роуз Малышу.

— Банк, который для меня как вторая семья, всегда был для меня глубоко личным делом. Я третий Фредерик Прэгер, кому довелось возглавлять его. Малыш будет четвертым. Следующим наследником по праву станет его сын, Фредди. Такова установившаяся традиция. Фредди, встань, покажись.

Фредди поднялся, по-мальчишески угловатый, нервно и неуверенно поклонился. Все захлопали.

— Однако, — продолжал Фред, — однако…

— О боже, — произнес Малыш. Костяшки его пальцев побелели.

— …есть и еще один источник, который может многим обогатить нас. Источник влиятельный, наделенный ясным видением будущего, быстрее других повышающий свое значение. Самый сильный во всем мире с тех самых пор, как человек поднялся и встал на две ноги. Я имею в виду женщин. Возможно, мои слова многих из вас удивят. Раньше я как-то не числился среди сторонников женской эмансипации. Наоборот, к стыду своему, должен признаться, что всячески мешал этому. Но признание своих ошибок — это признак силы и мужества, и потому я признаю, что тут я ошибался. Теперь я научился уважать женщин, стал ценить их, восхищаться ими.

— Давно пора, — вставила Бетси, и ее реплика, вызвав новый взрыв хохота, разрядила сгустившееся было напряжение.

— Верно. И без тебя, дорогая, я бы никогда не пришел к таким радикальным переменам в своих взглядах. Но мои взгляды изменились, и с этим связаны и некоторые практические соображения. Я хочу, чтобы банк оказался в состоянии воспринять этот щедрый подарок, который преподносит нам судьба. Я хочу, чтобы он был чуток ко всем происходящим в жизни переменам. А потому я хочу, чтобы в банке на высоких постах работали женщины. И вношу изменения в устав банка.

Под тентом стояла такая тишина, что, казалось, ее можно было потрогать руками; никто даже не шелохнулся.

— В соответствии с имеющимся у меня правом, в пределах той доли акций, которой я распоряжаюсь, я делаю одно изменение в уставе. — Он выдержал паузу, нашел глазами ту, кого искал, и остановил на ней добрый, ласковый взгляд. — Я вношу условие, что моя старшая внучка, Шарлотта, наследует банк вместе со своим двоюродным братом, Фредди, в равных долях. Я прошу всех встать и выпить за Шарлотту. И за то новое будущее, которое она олицетворяет.

Все снова поднялись, но несколько неуклюже, неловко, испытывая какое-то замешательство и неудобство; послышались возгласы «За Шарлотту!», но звучали они как-то странно: без всякого воодушевления, вяло, почти равнодушно.

Малыш посмотрел на Фредди — тот сидел совершенно белый, неподвижно глядя перед собой ничего не видящим взором, — а потом перевел взгляд на Шарлотту — раскрасневшаяся, ошеломленная, растерянно улыбавшаяся, но полностью сохранившая свое обаяние, она принимала поздравления, и было очевидно, что чувства переполняют ее, — и ощутил такой приступ ненависти к ней, что в тот момент вполне мог бы ее убить.

Глава 11

Шарлотта, 1978–1980

Впоследствии Шарлотта не раз повторяла, что именно в тот самый момент она и повзрослела — сразу же, решительно и бесповоротно. Прямо на глазах у всех она резко изменилась, превратившись из миловидной и обаятельной девочки в молодую женщину, на которой уже лежала печать успеха, невероятного богатства и — потенциально — значительного влияния. Именно последнее больше всего и возбуждало, приятно волновало, но и пугало ее. Она сидела там, вместе со всеми, опустив взгляд на сложенные на коленях руки — само воплощение скромности, — и чувствовала, как при одной только мысли о том, какой подарок она только что получила, в ней поднимается волна почти физического возбуждения и восторга. А потом это ощущение вдруг прошло, и она сразу же вспомнила о Фредди и подумала о том, что должен был чувствовать он. Впоследствии Шарлотта этим всегда гордилась: значит, она все-таки лучше, чем сама о себе думала. Похоже, время остановилось: никто за столом не пошевелился, не произнес ни слова. Шарлотта посмотрела на сидевшего рядом с ней Фредди: он был бледен, яростно глядел прямо перед собой, то сжимая, то разжимая кулаки; ей стало нехорошо, но она не знала, что надо делать или говорить; и тут она увидела, что к ним подходит Малыш; его мягкий и озабоченный взгляд был устремлен на Фредди, он подошел, положил руку на плечо сыну, что-то сказал ему на ухо; Шарлотта вскочила и проговорила: «Садитесь на мое место, дядя Малыш»; он очень приветливо улыбнулся ей и ответил: «Спасибо, Шарлотта. Поздравляю тебя», и она даже подумала, какой он благородный и щедрый человек, раз не испытывает к ней никакой ненависти и ему не хочется удавить ее или хотя бы двинуть ей под столом ногой (в тот же самый момент ей пришла в голову удивившая ее непрошеная мысль, что если он и вправду такой хороший, то, значит, им легко манипулировать, а это может оказаться очень плохо и для него самого, и для того положения, в котором он отныне пребывал); она стала спускаться с возвышения в зал, и ее обступила толпа улыбающихся людей, каждый из которых считал для себя удовольствием и обязанностью поздравить ее.

— Шарлотта, — услышала вдруг она чей-то голос, — извините… леди Шарлотта! Могу я пригласить вас на первый танец?

Шарлотта подняла глаза и увидела прямо перед собой весьма привлекательного молодого человека. Он был высок ростом, очень плотного телосложения, с темными, слегка вьющимися волосами и карими глазами, с потрясающе ровными, идеальной формы зубами, которые отличают очень многих богатых американцев; от него исходили волны несомненной и очень сильной сексуальности.

— В последний раз мы виделись, когда вам было двенадцать лет, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Габриэл Хоффман. Или просто Гейб. Мой отец один из партнеров в «Прэгерсе». Похоже, со временем нам предстоит работать вместе.

— Вот как? — холодно произнесла Шарлотта. Почему-то, несмотря на всю его внешнюю привлекательность и сексуальность, он ей не понравился. — А вы сами уже начали там работать?

— Не совсем, — ответил Гейб. — Но начну. Я буду партнером, как и отец. Так что, как я и сказал, будем работать вместе.

— Я и не знала, что партнерство передается по наследству, — все так же холодно проговорила Шарлотта. — Так что не исключено, что и не будем. Извините, мне нужно кое о чем поговорить с Фредди.

Она прошла мимо Гейба и направилась к Фредди, который стоял в одной из дверей с таким видом, словно наступил конец света, и пристально смотрел на нее через бокал с шампанским. Она обратила внимание — и удивилась, что никогда не замечала этого раньше, — на его глаза: они были точно такие же бесцветные и холодные, как у его матери, и в тот момент в них читалась только откровенная, жуткая неприязнь.

— Пойдем, Фред Пятый, — сказала она, забирая у него бокал и ставя его на ближайший стол. — Потанцуй со мной. И давай будем друзьями. Ведь нам все-таки придется заниматься всеми делами вместе.

Несколько мгновений Фредди просто смотрел на нее, ничего не говоря; потом процедил:

— Извини, Шарлотта, я не люблю танцевать. И по-моему, наивно воображать, будто мы сможем быть друзьями. Деловыми партнерами — да, возможно, но друзьями — нет.

Он повернулся и вышел.

* * *

Шарлотта молча смотрела ему вслед. Она вдруг почувствовала себя совершенно одинокой, ощутила озноб, ее охватила паника, в груди возник какой-то холодный, почти материальный комок. Она поняла в тот момент, с полной силой и отчетливостью, всю меру ненависти Фредди к себе; поняла, как была глупа и наивна, рассчитывая, что сумеет разговорить его, расположить к себе, сможет внушить ему, что она вовсе не та жуткая, смертельная угроза, какой он привык ее считать, и совсем не покушается на то, что принадлежит ему от рождения, что он с самого раннего детства привык считать своим и только своим. Шарлотту нелегко было испугать, но сейчас она испугалась; она поняла, что вместе с банком получила в придачу и войну, от которой ее ничто не может спасти, войну, которую ей предстоит вести долгие-долгие годы; но потом, вслед за первоначальным испугом, быстро пришла знакомая волна той безрассудной храбрости, с которой Шарлотта всегда встречала опасность; девушка улыбнулась вслед удалявшейся спине, обернулась к залу и поискала глазами Гейба Хоффмана. Но на прежнем месте его не было; Шарлотта увидела, что он уже танцует с какой-то очень симпатичной девушкой намного ниже его ростом и оба они смеются; Гейб оглянулся, заметил, что Шарлотта наблюдает за ними, и взгляд его сразу же стал холодным и недружелюбным. Шарлотта ответила ему тем же и вдруг до боли ясно поняла, что успела совершить серьезную тактическую ошибку. Гейб был ей нужен; ей вообще нужны были любые союзники, которых удалось бы заполучить. Она проиграла уже даже не одну, а две первые стычки в войне, которая со всей очевидностью обещала быть очень долгой. Впрочем, все равно невозможно выигрывать подобные стычки при помощи глупого флирта и любовных игр.

Шарлотта открыла для себя силу своей собственной сексуальности еще прошлым летом; и, совершив это открытие, в дальнейшем с удовольствием пользовалась этой силой. В то лето она неделю гостила у своей подруги Джоанны Лейвенхэм в доме ее родителей неподалеку от Сэлкомба, в Девоне. Там же был и брат Джоанны, Тоби, который не только пришел от Шарлотты в восторг, но и попытался пробудить в ней интерес к себе.

Тоби было девятнадцать лет, он учился в Оксфорде, уже успел соблазнить там половину своих однокурсниц и был уверен, что ему не составит труда добиться того же и от умненькой и сексуальной леди Шарлотты Уэллес. Как-то после обеда он подстроил так, что они остались вдвоем, предложил ей покататься на лодке, потом причалил лодку к берегу в укромном уголке, под тем предлогом, что здесь можно искупаться, а когда они поплавали и устроились на берегу, начал неторопливо и уверенно целовать Шарлотту; ей это и польстило, и понравилось, она чувствовала некоторое смущение, но одновременно и подступавшее сильное желание.

После примерно получаса таких поцелуев его рука забралась под верхнюю часть ее бикини; раз или два она довольно вяло оттолкнула эту руку, но потом закрыла глаза и отдалась нарастающему чувству наслаждения; рука его двигалась все более настойчиво и уверенно и вскоре очутилась уже под нижней частью ее бикини и принялась поглаживать то место, которое было скрыто под волосами. Это оказалось еще приятнее; но в тот самый момент, когда она уже почти утонула в этом наслаждении, равно как и в удовольствии от осознания того, что ее счел столь явно желанной сам великолепный Тоби Лейвенхэм, он вдруг оторвался от нее и принялся стаскивать с себя трусы.

— Нет, — твердо сказала Шарлотта, садясь и поправляя на себе бикини. — Нет, Тоби. Извини.

— Дорогая, я ничего тебе не сделаю, — ответил Тоби, — честное слово. Я просто хочу лучше тебя чувствовать, только и всего.

Шарлотта снова опустилась на песок и задумчиво посмотрела на него. Он был очень высокого роста и хорошо сложен, с копной небрежно взлохмаченных каштановых волос, с серыми, чрезвычайно сексуальными глазами. Тело у него было стройное, но не тощее, густо поросшее темными волосами, а тот предмет, который до сих пор был скрыт под спортивными трусами, оказался обескураживающе большим и довольно страшным на вид. Шарлотта попыталась представить себе, как она сумеет его принять, но представить это было нелегко. «И не надо, — подумала она, — я ведь все равно не собираюсь этого делать».

— Откровенно говоря, — Шарлотта улыбнулась предельно холодно, — я тебе совсем не верю. Надевай трусы, Тоби, мне кажется, что мы зашли слишком далеко.

Тоби минуту-другую смотрел на нее, потом, насмешливо усмехаясь, произнес:

— Ну и ладно. Школьниц я не трахаю. Вставай, пошли домой.

Всю оставшуюся часть недели он с ней не разговаривал, разве только за столом, если надо было попросить что-нибудь передать; но в самый последний день их всех позвали на вечеринку; Шарлотта там сильно напилась и пригласила Тоби потанцевать, а потом он вывел ее на улицу подышать воздухом; здесь он принялся целовать ее, и занимался этим так долго и с таким знанием дела, что она уже перестала соображать, где она и что делает, ей только хотелось его, хотелось изо всех сил; казалось, она уже не контролирует собственное тело, оно ей не принадлежит, в нем где-то глубоко-глубоко возникло ощущение странной пустоты, дрожащего, почти болезненного жара; Шарлотта чувствовала, как все ее тело само рвется к Тоби.

— Ты потрясающе сексуальная девчонка, — пробормотал он наконец, отрываясь от нее и тяжело дыша, — так бы тебя и заделал, прямо здесь.

— Ну так в чем же дело, — тоже с трудом произнося слова, ответила Шарлотта, — почему не попробуешь?

— А тебе хочется? — ухмыльнулся Тоби.

— По-моему, да. Да, да, хочется.

Он взял ее за руку и повел к стоявшей в конце лужайки беседке; Шарлотта испытывала смешанные чувства — одновременно и страх, и огромное возбуждение — и сама не могла поверить, что все это может происходить именно с ней. Она начала уже с беспокойством думать о том, не поздно ли еще что-нибудь сделать и что именно, чтобы предохраниться, но тут сверху, из широкого французского окна, послышался голос миссис Лейвенхэм:

— Тоби! Шарлотта! Вы там? Пора домой.

— Черт! Вот черт! — выругался Тоби. — А точнее, ни черта не выйдет. Извини, Шарлотта. Как-нибудь в другой раз.

С того самого времени ее тело стало жить совершенно новой, своей собственной жизнью, доставлявшей Шарлотте немало беспокойства: оно не находило себе покоя, отличалось любопытством и сгорало от желания. После этого случая Шарлотта часто и много думала о сексе: что это такое, что при этом чувствуешь, каким может быть диапазон получаемых от секса удовольствий; она была заворожена и заинтригована сексом, страстно его хотела; однако больше всего остального ей нравилось доводить мальчишек до такого состояния, когда они хотели ее. Она еще оставалась девственницей; но ей не терпелось расстаться со своей девственностью.

И вот теперь, всего лишь за один вечер, за какой-то час, да практически за одно мгновение, она вдруг обнаружила, что должна стать взрослой. И на этом фоне проблема того, когда и с кем она ляжет в постель и произойдет ли это вообще, потеряла свое значение, стала выглядеть мелкой, даже ничтожной.

После всего происшедшего было очень трудно снова вернуться в школу, подчиняться ее распорядку и правилам, опять надеть школьную форму и превратиться в ребенка. У нее резко изменилось мироощущение, по-иному стала она теперь смотреть и на саму себя. Отныне все, что она делала, было подчинено той огромной цели, которая целиком и полностью захватила ее. Почти ни о чем другом Шарлотта просто не могла думать. Она притворялась: делала вид, что рада, но не больше, чем рада; что напугана теми последствиями, которые неизбежно вытекают из ее нового положения и предстоящего ей наследования — например, тем, что придется оставить родных и переехать жить в Америку, — и что вся ее жизнь уже фактически расписана наперед; но на самом деле она не испытывала никаких подобных ощущений и переживаний, а была во власти отчаянного возбуждения и лихорадочного нетерпения. Шарлотта также обнаружила, что у нее появилась какая-то странная уверенность в себе. Даже мысли о том, что Фредди настроен к ней враждебно, не волновали ее всерьез. Она была уверена, что сумеет справиться и с этой его враждебностью, и с предстоявшей ей работой, и со всем тем новым миром, в который теперь окуналась; свою будущую роль, в привычных и знакомых ей понятиях, она воображала как что-то вроде заместителя старосты класса; она не имела ни малейшего представления о том, с чем ей придется столкнуться на самом деле, но ни секунды не сомневалась, что сумеет добиться успеха.

Два заключительных года в школе, которые давали право сдавать экзамены высшего уровня — «А», открывавшего дорогу в любой университет, — Шарлотта проучилась с огромным удовольствием. Учеба давалась ей легко, а углубленные знания по некоторым предметам доставляли истинное наслаждение. Она читала намного больше всех своих сверстниц, и при этом круг вопросов, интересовавших ее, был гораздо шире; и тем не менее, когда пришло время экзаменов, она страшно переживала, была в постоянном напряжении, вся вымоталась, в любой момент из глаз у нее готовы были политься слезы, она даже не могла нормально спать по ночам. Никто не мог понять, в чем дело, все ей говорили, что она обязательно сдаст хорошо, она такая умная, а если и не сдаст, тоже ничего страшного не будет. Но подобные утешения только делали Шарлотту еще более раздражительной. Взгляды всего мира — или, по крайней мере, той части мира, которая лично для нее была наиболее значима, — будут следить за тем, какие результаты покажет она на экзаменах; и просто из уважения к самой себе она должна была продемонстрировать всем, что способна сдать эти экзамены не хорошо, а блестяще; что величайший подарок судьбы достался ей не просто так и не потому, что она была любимой внучкой баловавшего ее дедушки, но потому, что она заслужила этот подарок и может доказать это каждым своим прожитым днем.

Накануне того дня, когда должны были прийти результаты экзаменов, Шарлотта почти не сомкнула глаз: она пролежала всю ночь, молча и неподвижно глядя в темноту, потея и трясясь от страха; ее даже дважды стошнило. К рассвету она наконец заснула и очнулась — как ей показалось, буквально в следующий же момент — оттого, что до нее донесся возбужденный голос Макса:

— Джорджи, смотри, вот они!

— Не зови меня Джорджи, Макс. Ты же знаешь, что мама из-за этого сердится. Что там у тебя?

— Мама из-за всего сердится. Результаты Шарлотты.

— Ни хрена себе!

— Джорджи, не ругайся. Папа сердится, если кто ругается. Ты ей отнесешь или мне самому подняться?

— Прямо, разбежалась!

Вот что значит встать пораньше и встретить почтальона еще у ворот! Шарлотта вскочила с постели, ощущая одновременно и приступ гнева, и то, что ей опять становится нехорошо, и распахнула дверь своей спальни. Сердце у нее колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит наружу. Шарлотта сглотнула образовавшийся в горле тугой комок, глубоко вздохнула и бросилась вниз по лестнице.

— Давай сюда! — воскликнула она, выхватывая у Макса из рук конверт. — И мотайте оба отсюда, мотайте!

Макс и Георгина скрылись в библиотеке; Шарлотта дрожащими, непослушными пальцами вскрыла конверт, на несколько мгновений зажмурилась, потом открыла глаза и заставила себя опустить взгляд на бумагу. Наступила тишина, а затем под купол Ротонды взвился, отдаваясь эхом, громкий, почти первобытный клич победы.

— Дедушка? Дедушка, это Шарлотта. Как ты? Ну и хорошо. Послушай, я получила результаты экзаменов. Все четыре «отлично». Правда, здорово? Ты ведь гордишься мной, правда, скажи? Да, теперь на следующий год поеду в Кембридж. Да, она в восторге, и папа тоже. Мы ведь с тобой увидимся на следующей неделе в Нантакете, верно? Да, теперь я чувствую, что уже могу об этом думать. А как остальные? Передавай привет бабушке. До свиданья, дедушка.

Она отправилась в лес, одна, и гуляла там, наслаждаясь обретенным ощущением облегчения, счастья, уверенности в ожидавшем ее прекрасном будущем. Кембридж! Свобода, взрослая жизнь, масса интересного, развлечения, удовольствия; а в конце всего этого — наследство, которое дожидается ее в «Прэгерсе». «Нет, — подумала она, — слишком все это хорошо, и за что только мне такая благодать! Не заслужила я всего этого. Где-то что-нибудь наверняка сорвется и пойдет не так».

Но в Нантакете все прошло как нельзя лучше. Она отправилась туда, преисполненная решимости разделаться наконец с проблемой, которая, как ей казалось, имела первостепенное значение: избавиться от своей девственности, что в один прекрасный день она и сделала, лежа на днище парусной лодки, в миле от берега, с помощью своего инструктора по парусному спорту, откликнувшегося на ее призыв с большим энтузиазмом. Шарлотте часто приходилось слышать, что обычно в первый раз испытываешь только боль и разочарование; но ей не пришлось пережить ни первого, ни второго. Потом она лежала, чувствуя, как тело ее наполняется радостным изумлением, и улыбалась от удовольствия; а инструктор по парусному спорту — которого звали Бо Фрейзер и который на самом деле был студентом из Питс-берга, а никаким не инструктором — тоже улыбался, глядя на нее сверху вниз, и все время переспрашивал, неужели у нее это и вправду был самый первый раз: невозможно поверить, говорил он, почти никому не удается испытать в первый же раз оргазм, а уж два оргазма! Он только было собрался осуществить то, что назвал — довольно остроумно, подумала Шарлотта, — «третьим пришествием», как вдруг поднялся ветер, и ему пришлось заняться лодкой; Шарлотта, сидя на крошечном баке, пыталась натянуть на себя бикини, поскользнулась и свалилась в воду; Бо втащил ее назад в лодку, но бикини так и уплыло; когда они вернулись к причалу, на Шарлотте не было ничего, кроме спасательного жилета. По счастью, единственным человеком, оказавшимся в тот момент на причале, был Малыш, который взглянул мельком на ее несколько эксцентричное одеяние, широко улыбнулся, снял с себя полотняную куртку и набросил ей на плечи.

— Скорее беги и чего-нибудь найди, — сказал он, — а то дед собирался заехать за тобой, чтобы пойти вместе в кафе.

Шарлотта и раньше всегда очень любила Малыша; но после этого случая она готова была при необходимости умереть за него.

Начиная с этого же дня и вплоть до самого своего отъезда из Нантакета она готова была умереть и за Бо Фрейзера; они каждый день отправлялись походить под парусами и каждый день занимались любовью. Шарлотта никак не могла им насытиться; было такое впечатление, словно она всю свою жизнь голодала и только теперь наконец-то дорвалась до еды. На протяжении всех этих недель она не могла думать ни о чем другом; она просыпалась по утрам, и тело ее уже возбужденно предвкушало те удовольствия, что ждали его впереди; первую половину дня она обычно проводила с Фредом на поле для гольфа или с Малышом на теннисном корте или же пыталась сломить ледяную сдержанность Фредди, непрестанно обращаясь к нему во время завтрака и стараясь разговорить его; она пробовала сосредоточиться на том, чем занималась, но не могла заставить себя думать ни о чем, кроме Бо Фрейзера, его чрезвычайно умелых и опытных губах и руках; о том, как они станут ласкать ее тело, вызывая в нем жар и нарастающее желание; о тех всегда разных, но неизменно приятных ощущениях, которые возникали, когда он входил в нее и начинал двигаться в ней внутри, и все ее тело радовалось ему, поднималось и опускалось в такт его движениям и трепетало от страсти. Она жила в постоянном страхе перед тем, что кто-нибудь или что-нибудь может помешать их послеполуденным встречам; за обедом она сидела теперь необычайно молчаливая и не принимала участия в обсуждениях, которые вели другие члены семьи, — относительно планов различных пикников, барбекю, поездок верхом и тому подобного.

В последнюю неделю их пребывания в Нантакете приехали Александр и Вирджиния. Между ними был явный разлад, и, похоже, оба они стремились досадить друг другу как можно сильнее. Александр, как всегда, проводил время по большей части в одиночестве, рано отправлялся спать и отказывался принимать участие в семейных играх и развлечениях; единственным человеком, с которым он готов был общаться, была Георгина; он подолгу ездил с ней на велосипеде, ходил купаться, так что практически Георгина тоже оказалась исключенной из семейной компании. Александр часто в присутствии Вирджинии называл ее Джорджи — чего никогда не делал дома, — и Вирджинию это злило. Александр совершенно не воспринял всерьез слова Малыша о том, что Макс «постоянно лижется», как выразился Малыш, в беседке с Мелиссой; не стал он и наказывать Макса, как этого требовал Малыш.

— Боже мой, Малыш, они же еще дети. Что там между ними может быть?

Малыш ответил, что не в этом дело, на что Александр возразил, что дело именно в этом и ни в чем другом, и вышел из комнаты; больше этот вопрос не поднимался. Шарлотта в глубине души была солидарна с Малышом; ей казалось, что ее отец проявил в данном случае отсутствие чуткости. Что было на него совершенно непохоже.

Спустя четыре дня Вирджиния опять уехала; ей необходимо было встретиться в Нью-Йорке с одним из ее клиентов, который дал ей заказ на отделку своего летнего дома в Ки-Уэсте, во Флориде; до этого она украсила, как она сказала, во французском провинциальном стиле его квартиру в Шерри, в Голландии.

— У него не квартира, а какая-то гостиница, там вечная неразбериха и свалка, — весело заметил Александр. — Не представляю себе, как там может прижиться нечто французское, да еще и провинциальное. Джорджи, не заглатывай так, будто тебя целый год не кормили!

— Ну, воображением ты никогда не отличался, — возразила Вирджиния. — И не зови ее Джорджи.

В тот день Вирджиния была в особенно обидчивом и раздражительном настроении; даже Макс вынужден был признать, что без нее лучше.

В Англию дети возвращались вместе с Александром; Вирджиния уехала в Ки-Уэст. Уже оттуда она позвонила в Нантакет и сообщила, что, возможно, задержится еще на некоторое время.

— Но ведь это не так уж важно, верно? — сказала она разговаривавшей с ней Шарлотте. — Макс и Георгина будут в школе, а ты уже уедешь в университет. Так что скучать по мне все равно никто не будет.

— Будут, — ответила Шарлотта, — но мы к этому привыкли. — И положила трубку, даже не попрощавшись.

Ей предстояло убить еще целый месяц перед тем, как ехать в Кембридж, и, оказавшись вдруг предоставленной самой себе, Шарлотта чувствовала себя одиноко и тоскливо. Она читала, много ездила верхом, но ей невыносимо не хватало Бо, да и по брату с сестрой она тоже скучала. Александр был постоянно занят делами поместья и не мог уделять ей много времени; она попыталась найти себе каких-нибудь друзей, но с ними ей было неинтересно. Шарлотта уже подумывала о том, чтобы снова съездить в Штаты повидаться с матерью и начать что-то узнавать о банке, как вдруг ей позвонил Тоби Лейвенхэм.

— Шарлотта, привет! Как провела лето?

— Хорошо. А ты?

— Отлично!

Они встречались почти каждые каникулы, но никогда не пытались восстановить прежние отношения; вначале просто не подворачивался случай, а потом у него возник в Оксфорде какой-то роман, по словам Джоанны — серьезный. «Но у него еще к тебе что-то теплится, Шарлотта. Не удивлюсь, если он в конце концов к тебе все-таки вернется. Не отчаивайся!»

Шарлотта не стала говорить, что она вовсе и не отчаивается: Джоанна обожала своего брата.

После Бо он показался ей напыщенным и надменным; даже разговаривать с ним и то было неприятно.

— Шарлотта, я в эти выходные буду здесь, у родителей. Можно мне будет заглянуть к тебе?

— Конечно. В любое время. — Голос ее звучал скучно и незаинтересованно.

— Э-э… а что, если нам в субботу съездить куда-нибудь поужинать? Скажем, в Мальборо? Хочешь?

— Ну… пожалуй. Да, это было бы неплохо. — Давай, Шарлотта, сделай над собой усилие, уговаривала она себя. Он же не виноват, что он не Бо.

— О'кей. Я за тобой заеду примерно в половине седьмого. Покатаемся перед ужином, заедем куда-нибудь в бар.

— Хорошо. До встречи, Тоби.

Повинуясь непонятному капризу, Шарлотта к приезду Тоби расстаралась, чтобы выглядеть как можно лучше. Ей хотелось показать ему, что она теперь уже совершенно взрослая, зрелая женщина. Не школьница.

На ней было черное, плотно облегающее тело платье из джерси с застежкой на пуговицах сверху донизу; она оставила незастегнутыми несколько пуговиц сверху и большую их часть снизу, так что, когда она садилась, ноги были видны почти целиком. Ноги Шарлотты не могли соперничать с ногами Георгины, но тем не менее они были стройными. Шарлотта с радостью подумала, что за лето ей удалось сильно сбросить вес: время, проведенное с Бо, не только раскрыло ей радости секса, но имело и другие приятные последствия. После восхитительного катания под парусами она почти ничего не могла есть за ужином; а днем, во время обеда, в ожидании предстоявшей встречи была так внутренне напряжена, что тоже не могла есть. «А теперь, — печально вздохнула она, — наверное, вес снова подскочит».

Она сильно накрасила глаза, взбила волосы, зачесав их со лба назад и открыв лицо, от души попрыскалась «Рив Гош» и, вполне довольная собой, спустилась вниз к Тоби. Он двинулся ей навстречу, улыбаясь и протягивая руки. Шарлотта даже удивилась, что ей приятно его видеть; она уже успела позабыть, как он хорош собой; приподнявшись на цыпочки, она легко чмокнула его в губы.

— Шарлотта! Ты просто потрясающе выглядишь. Прическа хороша, мне нравится. Это что, так ходят в Массачусетсе?

— Это я так хожу в Массачусетсе.

— Жаль, что меня там не было. Как там, здорово?

— Очень здорово. — Перед глазами Шарлотты возник вдруг Бо, совершенно раздетый, стоящий над ней на коленях в тихо качающейся лодке. Она слабо улыбнулась Тоби.

— Это хорошо. Ну что, поехали? А твой отец дома? Я бы хотел зайти поздороваться с ним.

— Нет, он где-то на территории имения, — поспешно ответила Шарлотта. Александр не любил Тоби.

— Ну ладно. Посмотри, как тебе мои новые колеса?

Новыми колесами был «астон мартин» темно-зеленого цвета, с белыми шинами и открывающимся верхом. Шарлотта восторженно присвистнула:

— Потрясающе, Тоби. Это результат твоей новой работы в Сити?

— Ну… отец считает, что у меня должна быть приличная машина. Знаешь, это важно. Чтобы производить хорошее впечатление.

— Разумеется, — улыбнулась она ему и подумала: «Идиот напыщенный».

Тоби очень быстро домчал ее до Мальборо; на полпути они остановились у какого-то паба и пропустили по стаканчику. А может быть, и не по одному. Во всяком случае, когда добрались до ресторана, голова у Шарлотты уже приятно кружилась.

Тоби заранее заказал бутылку шампанского, и она дожидалась их рядом со столиком, в ведерке со льдом.

— Тоби! — проговорила Шарлотта. — Какая щедрость!

— Ну, мне кажется, что сегодня у нас особенный вечер. Мы никогда еще никуда не выбирались вдвоем. А я… ну, я думал, что…

Он серьезно посмотрел на нее; она смущенно засмеялась и огляделась вокруг.

— Мне тут нравится, а тебе? Ой, погляди-ка, вон там Сара и Доминик. Давай пойдем поздороваемся.

Они не просто поздоровались с Сарой и Домиником: Шарлотта предложила устроиться всем четверым вместе.

— Так будет веселее. Давай, скажи официанту, Тоби, чтобы он принес сюда два стула, ну и еще одну бутылку шипучки.

— Хорошо, — ответил Тоби. Губы у него были слегка поджаты.

Они, все четверо, знали друг друга давно; Сара была обычной, ничем не примечательной девушкой, в которой было нечто лошадиное, а Доминик — внешне грубоватым, но сердечным и общительным парнем, который сейчас с трудом заканчивал учебу в сельскохозяйственном колледже в Сайренсестере. Он всегда был без ума от Шарлотты; она же, успев довольно сильно опьянеть, принялась изо всех сил флиртовать с обоими парнями.

— Давай-ка, Сара, ты садись в углу, а ты, Дом, — вон там, с внутренней стороны. Так Тоби будет легче разговаривать с официантом. Ой, Доминик, я страшно рада тебя видеть. Ты так выглядишь… словно иссечен ветрами и, знаешь, очень сексуально. Что, в сельскохозяйственном колледже все такие? Тоби, дорогой, может быть, и тебе стоило бы лучше пойти не в Сити, а в сельское хозяйство? Тогда бы ты не был таким красавчиком и таким бледным. Так, что же мы будем есть? У них тут значатся омары. Слушайте, если бы вы только видели, каких омаров мы ели в Нантакете! Гигантских, и с огромными, фаллических форм клешнями. Ко мне потом приходили такие странные мечты и сновидения. Ну а вы тут что делали все лето, пока я там занималась омарами? До чего я рада, что мы все встретились! Мне было так скучно, никого нет, все разъехались, а сейчас так здорово, лучше и не придумаешь!

К концу ужина Тоби погрузился в мрачнейшее расположение духа, Сара хихикала и пыталась вести себя так же раскрепощенно, как Шарлотта, а Доминик клевал носом над бокалом портвейна. Шарлотта решила, что ей хочется танцевать, и настаивала, чтобы Тоби отвез ее в «Трэмп».

Когда они вышли на улицу и уселись в машину, Тоби некоторое время молча смотрел на нее. Потом включил мотор и на огромной скорости рванул по главной улице.

— Тоби, мы не туда едем. Это не к Лондону, а от него. Разворачивайся.

— Нет, Шарлотта. Я не буду разворачиваться. Ты не в том состоянии, чтобы ехать в «Трэмп». Я отвезу тебя домой.

— Тоби! Ты что, хочешь сказать, что я пьяна?

— Не хочу, а прямо говорю: ты пьяна.

— Ничего подобного. — Она дотянулась и потрепала его сзади по шее. — А ты любишь командовать, Тоби. Очень любишь командовать. Прекрасный вечер сегодня получился, правда? Как тебе кажется?

— По-моему, нет, — отрезал Тоби. — Нет.

— Да? Очень жаль. — Она некоторое время помолчала, разглядывая его. — А ты действительно очень красив, Тоби. Очень красив.

— Спасибо.

— Останови на минутку машину, а?

Он испуганно взглянул на нее, но съехал на обочину и остановился. Шарлотта наклонилась к нему и крепко поцеловала в губы.

— Великолепно, — пробормотала она. — Изумительно. Господи, секс — это такое удовольствие.

Тоби снова запустил машину и резко тронулся с места; выехав из города, он круто свернул с шоссе влево, под указатель, показывавший в сторону Сейвернейк-форест. Шарлотта дремала, откинувшись на спинку сиденья.

Очнулась она сразу, внезапно почувствовав, что машина остановилась. Тоби затормозил в самом конце неизвестной проселочной дороги, в глубокой колее, и теперь смотрел на Шарлотту с каким-то странным выражением.

— Господи, — проговорила Шарлотта, сразу же трезвея, — что стряслось? Мы что, сломались? Тоби, в чем дело?

— Нет, — ответил он. — Мы не сломались. А вот я могу сейчас сломаться. Давай выйдем из машины, Шарлотта.

— Нет. Ну ладно. Только ненадолго.

Она выбралась из машины. Тоби вытащил из-за заднего сиденья коврик и расстелил его на траве возле дороги.

— Иди сюда, — позвал он, усаживаясь. — Иди ко мне, Шарлотта. Нам еще много надо сегодня сделать, верно?

— Ну, я…

— Брось, Шарлотта, незачем разыгрывать передо мной эту застенчивость. Ты же знаешь, что ты всегда мне нравилась.

— Тоби! Насколько я слышала, ты не так уж плохо проводил время без меня.

— Да, верно. Но тебя, Шарлотта, я никогда не забывал. Не мог забыть. Помнишь ту вечеринку, а? Я-то помню.

— Нет, — фыркнула Шарлотта. Впрочем, какую вечеринку? О чем он говорит? Голова у нее кружилась.

— Иди сюда ко мне, садись. — Тоби похлопал рукой по коврику. — Садись и устраивайся поудобнее.

Шарлотта недоверчиво посмотрела на него. Потом села. Тоби повалил ее на спину и принялся целовать. Теперь она вспомнила: он всегда умел хорошо целоваться. Не так хорошо, как Бо, но тоже неплохо. Она ответила на его поцелуи.

Рука Тоби забралась к ней под платье. Шарлотта почувствовала, как он оглаживает ее груди, как уверенно и целеустремленно ласкает соски. Некоторое, не очень долгое, время она разрывалась между теми приятными ощущениями, которые вызывали у нее движения рук Тоби, и чувством, что она вроде бы нарушает верность Бо; но потом внезапно успокоилась. Бо был за тысячи миль отсюда. Немного любовных игр не нанесут ему никакого ущерба. Уже обе руки Тоби были у нее под платьем и продвигались вверх, потом пошли вниз, лаская ее обнаженные загорелые ноги, поглаживая бедра и все больше сосредоточиваясь на них. Вот он добрался до ее трусиков; она почувствовала, как его пальцы неуклюже и осторожно, словно проверяя, коснулись ее волос. Ощутив, вопреки собственному желанию, возбуждение, она слегка застонала и потянулась, и Тоби понял смысл этого сигнала.

Он резко сел, отодвинувшись от нее, и расстегнул молнию на брюках, Шарлотта предусмотрительно отвела взгляд в сторону.

Потом он снова склонился над ней и принялся снимать с нее трусики; она улыбнулась и стянула их с себя сама. Не в силах больше сопротивляться совокупному эффекту от выпитого и тех ощущений, что пробудили в ней воспоминания о пережитых раньше сексуальных радостях и удовольствиях, она лежала на спине, и ее поза, выражение ее лица, ее взгляд, ее разметавшиеся волосы — все это властно звало к себе. Она уже не ощущала ничего и ничего не помнила, кроме собственного возбуждения, кроме силы и пульсирующего жара охватившего ее желания; Тоби опять начал ее целовать, а потом, когда она выгнулась навстречу, прижимаясь к нему, вдруг вошел в нее резко, твердо и безжалостно. Шарлотта снова закрыла глаза и вся отдалась наслаждению.

Но наслаждения не было. Тоби четыре или пять раз дернулся, не переставая лихорадочно целовать ее, и она только-только стала привыкать к нему, чувствовать его, ощущать какое-то удовольствие, как он застонал, кончил и бессильно опустился на нее. Шарлотта лежала, освещенная луной, смотрела в высокое небо, и ей казалось, что ее грубо предали. Где же та радость, которую она привыкла испытывать, где тот нарастающий ритмичный жар, тот оглушающий взрыв и наступающее потом приятное умиротворение? Сейчас она чувствовала лишь какую-то ноющую пустоту, похожую на боль. Она лежала, не шевелясь, почти полностью протрезвев, и вдруг ее окатила горячая волна стыда.

— Это было прекрасно, — произнес Тоби, перекатившись рядом с ней на спину. — Просто прекрасно. Тебе хорошо?

— Э-э… да, — несколько неуверенно ответила Шарлотта.

— Извини, что я не натянул резинку. Как-то потерял голову. Но у тебя ведь все должно быть в порядке, верно? Как у тебя по дням — порядок?

— Э-э… да, — повторила Шарлотта. — По-моему, да. — Теперь ощущение пустоты у нее проходило, уступая место ярости. Разумеется, она и не подумает сказать Тоби, что постоянно принимает таблетки: пусть немного помучается.

— Так, значит, тебе хорошо? По-моему, было просто потрясающе.

Шарлотта повернула голову и посмотрела на него. Ей показалось, что никогда в жизни она ни к кому не испытывала такой ненависти, какую почувствовала в тот момент к Тоби, все еще валявшемуся со спущенными ниже колен штанами и самодовольным выражением на лице.

— Нет, ничего хорошего, — холодно возразила она и села, ища глазами трусики.

— Что? Ну, извини, дорогая. Но знаешь, в первый раз часто ничего особенного не чувствуешь. Со временем научишься.

Шарлотта уставилась на него и долго молча смотрела, нарочно сосредоточив взгляд на его маленьком, съежившемся пенисе. Потом улыбнулась — высокомерно, зло, почти не разжимая губ.

— Тоби, — процедила она, — мне кажется, это тебе надо поучиться. И многому. Ты, конечно, весьма удивишься, но у меня это был не первый раз; и если что удивляет меня, так это то, что ты этого не понял. Больше того, я не думаю, что мне надо чему-то учиться, потому что я очень часто получала от этого громаднейшее удовольствие. А вот твое умение — если то, что мне пришлось испытать, можно назвать этим словом — оставляет желать очень много лучшего. А теперь поехали домой. Я устала.

Она поднялась, натягивая трусики, и направилась к машине, и уже почти дошла, когда Тоби вдруг схватил ее сзади за плечи и резко повернул к себе.

— Ах ты сука, — прошипел он, — потаскуха. Грязная самодовольная потаскушка, вот ты кто. Ну что ж, дурная кровь сказывается. Как ни скрывай, все равно вылезет наружу.

Шарлотта недоумевающе воззрилась на него.

— Совершенно не понимаю, о чем ты, — произнесла она наконец.

— Вот как? Ну конечно, что еще тебе остается говорить!

— Объясни, Тоби, — потребовала она. — И отпусти меня. Мне больно.

— Ладно, садись в машину. — Он уже явно сожалел о вырвавшихся у него словах. — Садись, и поехали.

— Тоби, — настаивала Шарлотта, — я хочу знать, что ты имел в виду. Что должно было вылезти наружу?

— Ничего, — буркнул Тоби. — Садись в машину.

Шарлотта молча села. Тоби запустил мотор, выехал задним ходом на шоссе и на большой скорости погнал машину вперед. Шарлотта смотрела на его лицо, которое в свете луны казалось совершенно белым и застывшим, и чувствовала, как в ней все сильнее поднимается непонятное беспокойство. Но она молчала до тех самых пор, пока Тоби не въехал в Хартест и не остановился перед самым домом. Только тогда она повернулась к нему.

— Тоби, — проговорила она, — если ты мне не объяснишь, что ты имел в виду, я сейчас всех перебужу и скажу, что ты меня изнасиловал.

— Не посмеешь. И тебе никто не поверит.

— Безусловно посмею, и мне все поверят. Я хорошая актриса, ноги у меня в грязи, в волосах остались листья и травинки, а кроме того, есть одно неоспоримое доказательство в моем теле. Отцу будет очень трудно мне не поверить. Так что давай выкладывай, черт побери, о чем ты там трепался.

— Шарлотта, не вынуждай меня. Пожалуйста. Извини, я не должен был ничего говорить.

— Теперь уже поздно сожалеть. Давай начинай, Тоби, ну?

— Нет.

— Ну хорошо. — Она вышла из машины и приоткрыла рот, готовясь закричать. Тоби в мгновение ока втащил ее назад и зажал ей рот рукой.

— Заткнись. Я тебе все расскажу. Только заткнись.

— Хорошо, заткнусь. Начинай.

— Ты… тебе будет неприятно это слышать.

— Ничего.

— А потом, это всего лишь сплетня. Глупая уилтширская сплетня.

— Прекрасно. Обожаю сплетни. Начинай, пожалуйста.

— Будь по-твоему, Шарлотта. Я только поражен, что ты до сих пор ничего об этом не слышала.

— Ничего о чем?

— Вот об этом. Об этой сплетне.

— Так вот случилось, не слышала. Ты будешь самым первым, кто мне расскажет. Главным Сплетником. Начинай, Тоби.

— Н-ну… ладно. Только не говори потом, будто это я сам все выдумал.

— Ну что ты, мне бы и в голову не пришло.

Наступила долгая пауза. Тоби с отчаянием во взгляде смотрел в окно. Шарлотта сделала движение, чтобы открыть дверцу. Он схватил ее за руку и так и держал, удивительно нежно.

— Мне страшно не хочется говорить об этом, — произнес он, — не хочется причинять тебе боль. Ты мне всегда очень нравилась. Может быть, сегодня вечером я не сумел этого показать, но это действительно так. Ну а сплетня, Шарлотта… суть ее в том, что ты и твоя сестра на самом-то деле дочери не вашего отца. И что у твоей матери было много связей на стороне.

Повисла долгая тишина. Очень долгая. Шарлотта сидела, не шевелясь, с неподвижным лицом, и молча, неотрывно смотрела на него, не отдергивая свою руку. Потом спросила:

— Когда ты об этом услышал?

— Ну, — ответил он, — я это слышал несколько раз. Честное слово. Но никому об этом не рассказывал. Даже говорил, что я всему этому не верю.

— От кого ты это слышал?

— Ну… от пары девчонок. Девчонки всегда сплетничают, ты же знаешь.

— Нет, не знаю.

— Но они действительно сплетничают. А один раз я слышал, как об этом говорили моя мать и ее подруга на теннисном корте. Георгина там с кем-то играла, а тебя не было. И моя мать сказала что-то насчет того, какие вы разные, а ее подруга ответила, что недаром говорят, что вы обе не… ну, что вы — дети не лорда Кейтерхэма… Шарлотта, не смотри на меня так, ты и Георгина и вправду поразительно не похожи друг на друга. Уж это-то верно. И ни одна из вас ничуточки не напоминает Макса. А вот он похож на вашего отца.

— Да, он действительно похож, — как-то рассеянно сказала Шарлотта. — Это верно. — Голос ее звучал странно, она говорила словно бы в состоянии шока. — Но видишь ли, Тоби, какое дело, я страшно похожа на бабушку Прэгер. Это все говорят. А Георгина, она… в ней от каждого что-то есть. Бабушка Кейтерхэм тоже очень высокая. И у Георгины мамины глаза. У нас у обеих глаза от мамы. Дедушка Прэгер говорит, что это глаза львицы. Так что все эти разговоры — сплошная чушь. Просто обычные сплетни. Спокойной ночи, Тоби. Спасибо тебе за ужин.

Она вылезла из машины, очень медленно поднялась по ступенькам ведущей к дому лестницы, повернула за угол, где с южной стороны дома была небольшая дверь, которой часто пользовались члены семьи, и вошла, так ни разу и не оглянувшись назад.

Шарлотта прошла вниз, на кухню, и постояла там некоторое время, оглядываясь по сторонам. У нее было такое ощущение, будто она попала сюда впервые в жизни, никогда раньше не видела того, что ее сейчас окружало; она даже вообще не могла понять, где находится.

Потом она подошла к шкафу с посудой, достала кружку и согрела себе немного молока. Усевшись за стол, она уставилась перед собой и принялась обдумывать услышанное, пытаясь и осмыслить суть того, что узнала, и разобраться в собственных чувствах.

Разумеется, она сейчас в замешательстве, но этого и следовало ожидать. И паникует. Однако, поразмыслив, Шарлотта поняла: замешательство это вызвано не столько услышанным ею, сколько собственной спокойной, безропотной готовностью допустить, что в этом услышанном может быть изрядная доля здравого смысла. Во всяком случае, по сравнению с их прежней версией о том, что они приемные, такой вариант представлялся куда более возможным.

Вся ее душа восставала и против такой возможности, и против внутреннего примирения с ней. Но тем не менее она признавала эту возможность, хотя сама не могла бы объяснить почему. Большинство людей, столкнувшись с тем, с чем пришлось столкнуться ей, испытали бы гнев, возмущение, стали бы все отрицать. Почему же она ничего подобного не чувствует и не делает? Ее родители всегда производили впечатление вполне счастливой пары. Конечно, мама часто отсутствовала, но когда она возвращалась из своих поездок, отец всегда был страшно рад ее видеть, он веселел уже накануне ее возвращения, ходил по дому, что-то напевая. Они никогда не ссорились, ну почти никогда. Отец ни разу в жизни не сказал ничего хоть в малейшей степени дурного о Вирджинии; напротив, он всегда изо всех сил оправдывал ее отлучки, объяснял детям, почему для нее так важно не бросать работу, вести свою собственную жизнь. И быть уверенной в том, что дети знают, как она их любит. И мама тоже никогда не говорила об Александре ничего плохого. Она и спорила-то с ним чрезвычайно редко. Конечно, она держалась немножко холодновато и как бы отстраненно, но уж такой она человек. Тут она была не похожа на Александра, который открыто выказывал свою любовь, демонстрировал свои чувства. Но было совершенно очевидно, что и она его тоже любит.

Они часто отправлялись на длинные пешие прогулки вокруг имения; при этом обычно шли, держась за руки, и бесконечно, безостановочно о чем-то говорили друг с другом. Прогулки эти пользовались даже определенной славой и известностью. Макс особенно любил присоединяться к ним, и его часто брали, но иногда и отказывали, с улыбкой объясняя, что хотели бы побыть вдвоем.

Да, конечно, у мамы были свои проблемы. Она пила, и время от времени такие запои повторялись; но это в прошлом, и она сумела это преодолеть, причем с огромной помощью и поддержкой со стороны отца. Если жена настолько неверна своему мужу, что двое из ее детей не от него — да пусть даже не двое, а хотя бы один, — муж ведь не станет с ней возиться, когда она целыми днями ходит пьяная, когда ее задерживает полиция, когда ее помещают в клинику; несомненно, все это могло бы стать вполне уважительной причиной для развода.

А потом, Шарлотта еще очень хорошо помнила, в какую ужасную депрессию впала мать после смерти первого мальчика, как она упала и потеряла сознание на его могиле, как ее потом отправляли в Америку; и она помнила, как терпелив был тогда отец, как спокойно и ласково звучал его голос, как он никогда не выходил из себя, не раздражался, — а ведь мама плакала тогда и за столом, и в машине, и по всему дому. Разве мог бы он так вести себя, если бы существовали какие-то, хоть самые малые сомнения в отношении того, кто был действительным отцом ребенка!

А потом, был же ведь Макс. Уж если какой ребенок и похож на своего отца, так это именно Макс. Блондин с голубыми глазами, высокий, стройный. Макс, несомненно, его ребенок. Так что даже если ее отцом и отцом Георгины был кто-то другой, то с тех пор их брак улучшился настолько, что стало возможным появление Макса. Стало возможным начать все сначала. А разве было бы это возможно, если бы жена продолжала демонстрировать такую вопиющую и откровенную неверность?!

Кроме того, было и еще кое-что. Александр относился и к ней, и к Георгине с любовью, с огромной любовью. Если у него и ходил кто-то в любимчиках, так это был не Макс, а Георгина. Разве мог бы он так держать себя, если бы знал, что они — не его дети? Или хотя бы только подозревал это?

Конечно, было и кое-что другое. Она как-то сразу об этом не подумала. Она исходила из того, что если все это правда, то Александр должен был бы обязательно об этом знать. Но возможно, он ничего не знает? Хотя, с другой стороны, он же не дурак. Если жена часто уезжает, если у нее одна беременность за другой и если дети даже отдаленно не похожи ни на мужа, ни на других членов семьи и родственников, то надо быть полным кретином, чтобы ничего не заподозрить.

А потом, господи, подумала Шарлотта, ведь мама — современная, образованная светская женщина; если бы у нее и в самом деле были романы налево и направо, то она бы не забеременела. Она была бы страшно осторожна, да и сейчас не XIX век. В наше время заблудшие жены не приносят домой незаконных детей… Незаконных? «Так что, может быть, я — незаконнорожденный ребенок? — подумала она. — Я?!»

Нет, не может такого быть, это же ясно. Это просто полная чепуха. Грубая, грязная ложь, вот что это такое; и отец сумел подняться над этой клеветой, потому что он — настоящий джентльмен, любящий муж и отец; а опровергать эту ложь, публично отрицать ее значило бы вытаскивать ее на всеобщее обозрение, способствовать ее распространению, даже в какой-то мере придавать ей оттенок правдоподобности.

Но откуда все пошло, с чего началось? И почему, ну почему у нее такое ощущение, что какая-то доля правды во всем этом есть?

Шарлотта покачала головой, поставила кружку в мойку и медленно поднялась по узкой лестнице, которая вела из кухни. Она выводила на лестничную площадку второго этажа с тыльной стороны здания, а оттуда шел еще один пролет на третий этаж, где были детские комнаты и спальня Няни. По мере того как дети подрастали, их переводили в более просторные и великолепные комнаты второго этажа, но детские так и оставались, «в ожидании внуков», как неоднократно с улыбкой говорил Александр. Шарлотта посмотрела вверх и вдруг подумала, сможет ли она впредь вспоминать свое детство так, как помнила его до сих пор: как спокойное, безмятежное и счастливое; подумала так и вздохнула, потом сняла туфли и поднялась наверх. Проходя мимо Няниных дверей, она улыбнулась: оттуда несся громоподобный храп. Она вошла в ту комнату, в которой они обычно играли днем; сейчас комната была залита ярким лунным светом; Шарлотта подошла к окну, по пути непроизвольно качнув деревянную лошадку. Встала у окна и стала смотреть вниз, на расстилавшийся перед ней парк; луна отражалась в озере, на поверхности которого спали, спрятав головы под перья, лебеди; высокий камыш у берега казался темным, таинственным, как будто своей собственной тенью. Шарлотте были отлично видны все детали моста Паладинов и широкая протока под ним; через парк по направлению к воде медленно шла олениха с олененком, освещенные лунным светом, почему-то бодрствующие в этот заполночный час. Как же здесь прекрасно, подумала Шарлотта, сразу забывая про свои несчастья; прекрасен не только дом, но и все имение, вся эта маленькая страна, которая зовется Хартест, их наследие, которое так любит отец и в которое он вложил столько энергии, средств и сил. Она прислонилась головой к стеклу, вбирая в себя эту красоту, упиваясь ею, и попыталась снова разобраться в своих беспорядочно скачущих мыслях.

Шарлотта устало спустилась вниз по парадной лестнице и пошла через широкую площадку к своей комнате. Она чувствовала себя измотанной и вконец больной.

На стене рядом с дверью в комнату матери висела картина, написанная восемь лет назад знаменитым портретистом Леопольдом Мэннерсом, на которой были изображены она, Георгина и Макс; она и Георгина были в кремовых кружевных платьях, а Макс в голубом бархатном, с кружевным воротничком костюмчике пажа. Портрет сильно приукрашивал действительность: Леопольд Мэннерс заработал себе имя и состояние отнюдь не на том, чтобы изображать своих заказчиков такими, какими они были на самом деле; поэтому Шарлотта выглядела на портрете гораздо стройнее, чем была в то время, Георгина же, тогда совершенно тощая и абсолютно невыразительная, смотрелась намного мягче и привлекательнее. Только Макс был изображен таким, каким и являлся в действительности: восхитительный малыш с копной пепельно-светлых вьющихся волос и огромными голубыми глазами. «Но господи, — подумала Шарлотта, включая подсветку, чтобы лучше рассмотреть картину, — господи, мы же все совершенно не похожи друг на друга. Ни один человек, не зная этого, даже и не подумал бы, что это могут быть брат и сестры».

— Боже мой, мамочка, — проговорила Шарлотта вслух, когда наконец-то забралась в постель и лежала без сна, глядя в потолок широко раскрытыми глазами, — боже мой, если уж тебе обязательно нужны были любовники, почему ты не постаралась подыскать таких, которые бы хоть немного походили на папу?

Глава 12

Шарлотта, 1980

— Это отвратительно, — заявила Георгина. — Отвратительно. Не хочу ничего больше об этом слушать. Хочу только вернуться в школу и обо всем забыть.

— Джорджи…

— Не зови меня так. Ты же знаешь, как это выводит маму из себя.

— Георгина, мамы здесь нет. Plus ga change.[19]

— И что это должно означать?

— Ничего, — устало ответила Шарлотта. — Только то, что мамы здесь нет и сердиться некому. Она в отъезде. Как всегда. Вот все, что я хотела сказать. — Она приложила руку к лицу, сильно покрасневшему в том месте, куда ее ударила Георгина. — Больно, знаешь ли.

— Очень хорошо. Я именно этого и хотела. Лучше бы я не приезжала домой.

Георгина взяла кусочек сахара и принялась макать его в чай. Она это постоянно делала — ела сахар. Шарлотта наблюдала за ней, и злость и обида смешивались у нее с переживаемыми муками и чувством вины. Это же просто нечестно. Если бы она сама стала есть сахар кусками, у нее уже давным-давно был бы шестнадцатый размер, а не тот двенадцатый, в который она сейчас еле-еле втискивается.

— Шарлотта, — снова заговорила Георгина, — ты на что намекаешь? Что из-за маминого частого отсутствия в твоей грязной истории может быть доля правды?

— Нет, не думаю. — Шарлотта выговаривала слова очень медленно. — Хотя его можно было бы принять в качестве косвенного доказательства.

— О господи. Не переходи ты на этот юридический жаргон.

— Извини, Георгина, я понимаю, почему ты так расстроена. Но разве тебе непонятно, почему я затеяла этот разговор?

— Нет. Непонятно. Я искренне и честно не понимаю. — Она взялась за следующий кусок сахара.

— Послушай, — терпеливо растолковывала ей Шарлотта, — ты же ведь все равно бы узнала. Честное слово. Я хочу сказать, что так или иначе, но эти слухи до тебя бы дошли. Как они дошли до меня. И для тебя это стало бы страшным ударом. Как и для меня. Извини, Георгина, но я должна была об этом заговорить. Я чувствовала, что иначе просто сойду с ума.

— Но я все-таки не понимаю, почему ты считаешь, что все это правда.

— Я и сама не знаю почему, — ответила Шарлотта, — но я так чувствую.

— А Макс? Он же явный Кейтерхэм. Достаточно только посмотреть на него и на папу, когда они рядом. Они страшно похожи.

— Да, — кивнула Шарлотта, — я согласна. Мне кажется, в отношении Макса не может быть сомнений в том, кто его родители.

— Это же еще хуже, чем если бы мы были приемными. — Георгина вздохнула.

— Да, и вот еще что, — вспомнила вдруг Шарлотта. — Мама как-то странно реагировала на расспросы об этом, всегда так сердилась. Тогда я об этом не задумывалась. Но детям часто начинает казаться, будто они приемные, и когда они об этом спрашивают, их матери не срываются из-за этого с цепи. Наверное, потому-то я так и считаю. Очень уж мама остро реагировала, словно прикасались к ее обнаженному нерву.

Георгина с тоской посмотрела на сестру; вся ее агрессивность вдруг куда-то пропала.

— И что, копание во всей этой грязи может, по-твоему, принести какую-нибудь пользу?

— Не знаю, принесет это пользу или нет. Не могу сказать тебе наверняка. Но неужели же тебе не кажется, что мы должны разобраться, в чем тут дело? Лично мне это представляется крайне важным. И если ты не хочешь разбираться, то я, например, хочу. Если я не Шарлотта Уэллес, то кто я такая? И знал ли папа? А если знал, то почему он со всем этим мирился? Мне необходимо узнать, Георгина. Обязательно.

— А мне противно, — поморщилась Георгина. — Просто противно. И потом, как, интересно, ты собираешься это выяснять? — Она снова вскипела от злости. — Подойдешь к папе и спросишь: «Слушай, говорят, что ты не наш отец. Ты бы не мог рассказать нам об этом поподробнее?» Или: «Мамочка, мы слышали, что у тебя была масса романов и от них появилась куча детей, так не могла бы ты нам рассказать, кто наши отцы?» Так, что ли?

— А что, ты не хотела бы узнать?

— Я знаю, кто мой отец, — отчеканила Георгина, и лицо ее опять обрело замкнутое выражение, — и это наш папа. Я знаю, что это так. Ничьей другой дочерью я просто не могу быть. Не могу, и все. Я это чувствую.

— Да, — сказал Александр, — да, боюсь, что это правда. — Он улыбнулся Шарлотте, улыбнулся как-то неуверенно и осторожно. — Ты и представить себе не можешь, как я сожалею о том, что тебе пришлось узнать это таким вот образом. Я всегда надеялся, молил Бога, чтобы эти слухи до тебя не дошли. Наверное, глупо было на это надеяться. Наивно. Но, с другой стороны, никакой альтернативы таким надеждам я не видел.

— Ты мог бы сказать нам правду, — возразила Шарлотта. Она сидела злая, раскрасневшаяся. — Тогда ни мне, ни особенно Георгине не пришлось бы переживать всю эту боль. А то, что все произошло именно так, папа, ужасно. Просто ужасно.

— Дорогая, я понимаю. Я и сам этим потрясен. Тем, что вам пришлось пережить. И должен сказать, я очень сожалею… — он очень серьезно посмотрел на Шарлотту, — очень сожалею, что ты не обратилась ко мне прежде, чем затевать этот разговор с Георгиной. Если бы мы с тобой предварительно переговорили, то могли бы ослабить тот удар, который ей пришлось испытать. Она ведь еще очень маленькая. И все мы всегда были так близки друг другу. Для нее это должно было стать страшным потрясением.

— Да, так и произошло. Потрясение было действительно страшное. Может быть, мне и вправду не стоило с ней говорить. Но ведь с кем-то я должна была поговорить. А ее все это касается самым непосредственным образом.

— Ну, — поднял брови Александр, — по-моему, меня это тоже касается довольно непосредственно, позволь тебе заметить. Но я понимаю, дорогая, что тебе действительно необходимо было с кем-то об этом поговорить. И понимаю, почему ты решила обсудить все именно с ней. Понимаю.

— Но почему ты сам нам ничего не сказал? — с ноткой отчаяния в голосе проговорила Шарлотта. — Почему?!

— Дорогая, ну как бы я мог? Как? И с чего вдруг? В какой момент? Когда ты закончила школу? Или когда тебе исполнилось шестнадцать лет? Или когда ты стала взрослой, начала что-то узнавать о жизни? Это же было просто невозможно. Я все время откладывал и откладывал такой разговор. И молил Бога, как я тебе сказал.

— Но что-то ты ведь мог бы сделать, — продолжала упрямо стоять на своем Шарлотта. — По крайней мере, сказать нам, что мы приемные.

— Нет, не мог! — протестующе возразил он. — Я не хотел вам врать.

— Ну спасибо. — В голосе Шарлотты звучала горечь. — Очень мило с твоей стороны!

Александр во время этого разговора сидел за письменным столом. Сейчас он наклонился вперед и взял Шарлотту за руку:

— Дорогая, ну не сердись.

Шарлотта повернулась к нему, лицо у нее было бледное и напряженное.

— Разумеется, я буду сердиться, папа. А чего же ты ожидал? Я только что обнаружила, что я… что Джорджи и я… жертвы колоссальнейшего… обмана. Что мы вовсе не те, кем привыкли себя считать. Что мы обе незаконнорожденные. И ты не сделал ни одного шага, чтобы как-то защитить нас от такого открытия. А после всего этого ты мне говоришь, чтобы я не сердилась.

— Шарлотта, — проговорил он, и в голосе его послышалась сильнейшая боль, — Шарлотта, подумай немножко и обо мне. О том, как я себя чувствовал, что переживал. Что, по-твоему, я мог испытывать все это время? Я же ведь столько лет прожил, все это зная. И это было непросто. Я вас обеих очень люблю и не хочу, чтобы у вас появились какие бы то ни было сомнения на этот счет, но, видит Бог, все это было очень непросто.

Теперь в его голосе появились и нотки гнева. Шарлотта удивленно подняла глаза на Александра.

— Да, наверное, ты прав. Я об этом как-то не подумала. Извини. А… а что же было на самом деле? Как все это случилось? И почему?

— Честно говоря, мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Ничего, кроме лишней боли, это нам обоим не принесет. Но твоя мать всегда была… н-ну, очень независимой. Ты и сама знаешь, сколько времени она проводит в разъездах, вне дома. Вдали от меня, от всех нас. И она… н-ну, очень привлекательна. И сексуально очень привлекательна. Мне было очень трудно удерживать ее при себе. Боюсь, что так пошло с самого начала. Но я любил и всякий раз прощал ее. Видишь ли, в очень многих отношениях она была превосходной женой.

— Да уж, превосходной! — перебила его Шарлотта. — Просто изумительной! Папа, тебе надо было с ней развестись.

— Я не мог, — бесхитростно ответил Александр. — Я просто не мог. Я не хотел ее терять, не хотел скандала, а потом, понимаешь… — он взглянул на Шарлотту так, словно ему было очень стыдно чего-то, — я бы выглядел глупо, ужасно глупо. Если бы признал, что почти с самого начала нашей совместной жизни у нее уже были любовники. Тебе это может показаться ерундой, но так уж я был воспитан. Внешняя сторона для меня очень много значит. И для моей семьи. Для… для Хартеста.

— Вот как. — Она посмотрела на него и почувствовала, что сердце у нее смягчается, что она даже начинает испытывать к нему сочувствие. Александр вдруг показался ей каким-то страшно грустным и подавленным, и она нежно накрыла ладонью его руку: — Бедный папочка.

— Вот так вот. Наверное, я вел себя не очень умно. Проявил слабость. Но что было, то было. То, что мы… что я решил сделать, казалось самым простым. В то время.

— И по крайней мере, у тебя был Макс.

— Что? А, да, конечно, у меня был Макс. Он мой сын.

— Папа…

— Да, Шарлотта?

— Папа, мне страшно не хочется задавать тебе этот вопрос, но я просто обязана. А кто… кто мой отец? И кто отец Георгины? Какой он? И где он сейчас? Расскажи мне, пожалуйста. Я должна это знать.

— Я не знаю. — Он пожал плечами. — В самом деле не знаю.

— Но этого не может быть. Ты не можешь не знать.

— Нет, я действительно не знаю. И никогда не хотел знать. Я тогда сказал твоей матери, что только так смогу все это пережить… не зная, с кем она… ну, кто был… в общем, только так я смогу продолжать жить с ней дальше. И по-прежнему любить ее. Знаешь, я ее действительно любил. Я и сейчас ее люблю. Очень. Он вдруг обхватил голову руками, в голосе его прорвались рыдания. Шарлотта подошла и обняла его.

— Папа, ну, папочка, не надо. Извини меня, я виновата, я страшно виновата. Не плачь, пожалуйста, не плачь.

Он обнял ее и крепко прижался к ней, словно это он был ребенком, а она — его матерью.

— Извини, Шарлотта, я очень перед вами виноват. И передай Георгине, что я и у нее тоже прошу прощения. Обязательно передай ей, пожалуйста.

До того времени, когда ей предстояло уезжать в Кембридж, оставалось еще десять дней. Шарлотта с трудом представляла себе, как сможет прожить эти полторы недели. Она целиком и полностью сосредоточилась на том, что скоро уедет в университет и начнет там новую жизнь: ей казалось, что там все это потеряет значение, что она сама станет другой, почувствует себя в безопасности, сумеет спрятаться от переживаний. С Александром они почти не общались, за едой обычно оба что-нибудь читали, а после ужина избегали друг друга. Шарлотта понимала, что ей надо как-то встретиться и опять поговорить с Георгиной, передать той содержание своего разговора с отцом, но почему-то она все время откладывала это на потом. У нее было чувство, что ей не выдержать еще одной сцены; к тому же ей все время казалось, что беседу с отцом она провела совершенно неправильно.

Георгина пару раз звонила из своей школы домой, голос у нее по телефону звучал почти бодро и весело. Она говорила, что больше об этом совсем не думает и что она уверена: все это лишь злые сплетни. Шарлотта, не желая ни соглашаться с сестрой, ни вступать с ней в спор, ответила только, что раз Георгина чувствует себя спокойней и уверенней, то она очень рада.

Больше всего на свете Шарлотте сейчас хотелось, чтобы поскорее вернулась мама; и в то же время она страшно боялась ее возвращения. Шарлотте хотелось поговорить с матерью, но она опасалась начинать этот разговор; ей хотелось услышать от матери какое-то опровержение, но ее бросало в дрожь при мысли, что в ответ она получит лишь дополнительное подтверждение. Вирджиния должна была вернуться перед самым отъездом Шарлотты в университет.

— Так что я смогу отвезти тебя на машине, дорогая, — весело сказала она Шарлотте, когда они в последний раз говорили друг с другом по телефону, как раз в тот самый вечер, когда Шарлотта собиралась с Тоби в ресторан. — Проведем вместе целый день, будет очень здорово.

— Да, конечно, — ответила ей тогда Шарлотта, сознавая, что голос ее звучит очень холодно: она расстроилась из-за того, что мама не приехала, как обещала, когда должны были отправляться в школу Георгина и, самое главное, Макс; и когда мама в тот раз позвонила, Шарлотта все еще пребывала во власти этого расстройства. О господи, если такая чепуха смогла ее тогда вывести из равновесия, то как же она сумеет нормально общаться с матерью теперь, после всего, что узнала?! И тем не менее, несмотря ни на что, Шарлотта страшно хотела с ней увидеться, поговорить, даже… да, даже поскандалить с ней, если это будет необходимо. Такой скандал мог бы как-то утешить, сгладить боль. Помог бы не только выведать всю правду, но и излить собственную душу, свои чувства.

Интересно, думала она, рассказал ли уже отец Вирджинии, что она, Шарлотта, обо всем знает? Нет, явно не рассказал, иначе мама бы уже давно вернулась домой. А вернулась бы? Ну нет, это уже нечестно: в чем другом, а в силе духа маме не откажешь. А с другой стороны, если Александр до сих пор ничего не сказал ей, то почему? Это же все-таки какой-никакой, но семейный кризис. Он должен был рассказать. Просто должен. Значит, мама решила не торопиться. Уклоняется от встречи с ней, продумывает, что и как станет говорить. От таких мыслей Шарлотте было еще горше.

Александр заявил, что сам поедет в Хитроу, чтобы встретить Вирджинию.

— Мне хочется с ней поговорить. Попробую объяснить ей, что ты сейчас чувствуешь. И постараюсь убедить ее, чтобы она вместе со мной поехала прямо сюда.

— Если у нее есть хоть какое-то воображение, — с горечью заметила Шарлотта, — и хоть какие-то материнские чувства, то ничего объяснять ей не потребуется.

— Дорогая, постарайся на нее не сердиться. Она ведь наверняка считает, что у нее… ну, были какие-то свои причины.

— Не сомневаюсь.

Он позвонил из Хитроу. Самолет Вирджинии опоздал, она очень устала, поэтому он везет ее на Итон-плейс.

— Но завтра, прямо с утра, она приедет. Ей не терпится тебя увидеть.

— Ну да, как же.

Чуть позже, бесцельно бродя по дому, Шарлотта вдруг почувствовала, что не в силах больше ждать. Она взяла трубку и позвонила в дом на Итон-плейс. Ответила сама Вирджиния. Шарлотта так обрадовалась, услышав ее голос, что весь гнев у нее сразу же прошел.

— Мамочка? Это Шарлотта.

— Шарлотта?! Я думала, ты уже в Кембридже.

— Нет, — моментально обиделась Шарлотта. — Пока еще нет. И знаешь, странно, что ты так думала. Ты же говорила, что отвезешь меня сама.

— Да, но… наверное, я что-нибудь перепутала. Как ты, дорогая, с тобой все в порядке?

— По-моему, да. Во всяком случае, я в большем порядке, чем Георгина.

— Шарлотта, мне очень жаль, что тебе пришлось узнать обо всем. И таким вот образом.

— Что ж поделаешь, — с ледяной вежливостью произнесла Шарлотта. — Конечно, было бы лучше, если бы ты нам доверяла и попыталась бы сама все объяснить.

— Похоже, ты настроена очень враждебно.

— Да нет, не то чтобы враждебно. Ну, может быть, немного и есть, но главным образом я себя чувствую страшно запутавшейся. Мамочка, мне очень хочется с тобой поговорить. Об этом. И обо всем. Я просто должна это сделать. Ты правда приедешь завтра утром?

— Да. Да, конечно. Я очень рада, что ты хочешь поговорить. Мне кажется, мне самой будет легче все тебе объяснить, чем папе. Ну, или, по крайней мере, что-то. Например, то, почему… как все это случилось.

— Мне так жаль, что ты сейчас не здесь, — проговорила Шарлотта. В голосе ее вдруг зазвучала тоска.

— Ну, дорогая, я бы и была там. Если бы знала, что ты не уехала.

— Но теперь же ты это знаешь. А мне здесь так одиноко…

— Бедняжка. Шарлотта, а как быть с Максом?

— А как с ним быть?

— Ну, ему ведь тоже надо сказать. Ты с папой об этом не говорила?

— Нет. Нет, не говорила. Но с ним ведь совсем другое дело, верно? Я хочу сказать, что, конечно, о нас ему надо рассказать. Но у него-то не совсем такое же положение. С ним ведь иначе.

— Но почему же иначе? — Вирджиния была явно удивлена. — Точно так же.

— Мамочка, совсем не так. Как может быть так же?

— Шарлотта, что ты хочешь сказать?

— Ну… Макс ведь папин. Так что ему-то не так трудно будет справиться. С этой новостью. Я вот о чем.

В трубке наступила долгая тишина. Потом Вирджиния проговорила:

— Шарлотта, думаю, что я все-таки приеду сегодня. Мой «гольф» здесь, так что я доеду сама. Часам к десяти я буду.

— Ой, мамочка, спасибо тебе! Это просто чудесно.

К десяти, как она обещала, Вирджиния не приехала. Не было ее и к одиннадцати. Вскоре после двенадцати появилась полиция. На шоссе М4, сразу же за поворотом на Марлоу, произошла катастрофа. От машины Вирджинии осталась только груда обломков. Сама она умерла почти сразу же после того, как ее привезли в больницу.

Глава 13

Малыш, 1980

Малыш стоял в церкви Хартеста, уставившись на гроб, в котором лежала Вирджиния, и вспоминал сестру; к глазам его подступали готовые вот-вот хлынуть слезы, но он не осмеливался дать им волю. Он вспоминал сейчас не ту Вирджинию, что была восхитительной, обаятельной и преуспевающей графиней Кейтерхэм; и не ту очаровательную девушку, что шла когда-то по центральному проходу церкви навстречу ему и Александру в белом, усыпанном розами платье; не Вирджинию, готовую разрыдаться, преисполненную раскаяния, ту, что тогда выдала его и Энджи отцу; не мать наделенной ярким умом и блестящими способностями дочери, которая теперь лишала его собственного сына того, что должно было принадлежать ему по праву рождения; не легко уязвимую и ранимую женщину, бог ведает по какой причине превратившуюся в алкоголичку; и не ту Вирджинию, что чуть не потеряла от горя рассудок, когда умер ее младенец-сын. Он вспоминал не грациозную, весело хохочущую Вирджинию, неизменную партнершу отца в их ритуальном танце; и не гарвардскую достопримечательность — недотрогу, возмущенно протестовавшую, когда ее называли Пресвятой, за девственность которой поднимали тосты в студенческих компаниях. Нет, перед его мысленным взором была сейчас совсем другая Вирджиния: маленькая, пухленькая, слегка неуверенная в себе девчушка со спутанными локонами темных волос и покорным, безропотным взглядом золотисто-коричневых глаз, которая постоянно попадалась на чем-то и вечно влипала в неприятности, в то время как сам он, Малыш, совершая такие же проступки, никогда не попадался и жил вольно и свободно.

И вот теперь она лежала мертвая, неподвижная, навсегда ушедшая от него, от детей, от мужа, от всех, кто ее любил, а Малыш вспоминал, как же она была прелестна, но при этом какой хрупкой нежностью, а часто и грустью окрашивалась ее красота; вот и сейчас ей опять не повезло, а он, Малыш, счастливо избежал всяческих неприятностей и стоит тут, целый и невредимый, в полной безопасности, никем и ничем не наказанный, вольный и свободный.

Чувства вины и раскаяния, угрызения совести, которые он испытывал, были, пожалуй, даже сильнее, чем боль потери.

Приехав на похороны, Малыш оказался посреди потрясенной, раздавленной горем семьи. Двое младших ребят переживали случившееся еще острее, чем Шарлотта; Макс изо всех сил старался держаться бодро, но ему это совершенно не удавалось, а Георгина даже и не старалась, а почти безостановочно плакала. Александр двигался по дому как автомат, с неподвижным, окаменевшим лицом и молча, отдавая только необходимые распоряжения; Няня, казалось, совсем рассвирепела и ходила целыми днями мрачная, насупив брови, хлопая дверями и сжав губы еще плотнее, чем обычно. Малыш выкладывался как мог, чтобы всех утешить, поддержать, даже немного приободрить: обнимал и успокаивал девочек, уговаривал Макса тоже поплакать, считая, что от этого ему станет легче; попытался он заговорить и с Александром, однако натолкнулся на резкий, почти на грани приличия, категоричный отпор.

Шарлотта, как он выяснил, страдала не только от горя, но и от чувства собственной вины: она непрерывно повторяла, что в гибели Вирджинии виновата именно она.

— Детка, дорогая, но этого же просто не может быть, — возражал он ей. — Наверное, она слишком быстро ехала, водитель она была никудышный, вот и разбилась. Никакой твоей вины здесь нет.

— Но ведь я же ей сказала, что мне очень нужно с ней увидеться. Сказала, что мне хотелось бы, чтобы она была здесь. Она ведь только что прилетела, была уставшая, и я это знала. Я должна была потерпеть, дождаться.

— Шарлотта, тебе не за что себя винить. Ты ей сказала, что очень хочешь с ней увидеться, и только. Думаю, это доставило ей удовольствие.

— Да, но я не должна была, не должна была этого говорить. Зная, что она так устала. И к тому же шел дождь. Боже мой, почему, ну почему я не оставила ее в покое?

— Ну что ж поделаешь, что случилось, то случилось. — Малыш вздохнул и сильнее прижал к себе Шарлотту. — Надо уметь принимать последствия своих поступков. А тебя никто, никто на свете не стал бы ни за что винить. Хотя я понимаю, почему ты винишь себя сама.

— Значит, ты меня тоже винишь?

— Нет, конечно. Я же тебе только что сказал, что нет. Послушай, детка, думай только о том, как она, наверное, была обрадована, что тебе так хочется ее поскорее увидеть. Договорились?

— Ладно, но…

Она замолчала. У Малыша осталось ощущение, что она чего-то недоговаривает, но давить на нее он не стал.

Фред, Бетси и Мэри Роуз с детьми приехали на похороны через четыре дня после Малыша; он был рад их появлению, снимавшему с него часть напряжения и тяжести. Его дети были расстроены и подавлены, они любили Вирджинию. Даже Фредди сумел преодолеть свое враждебное отношение к Шарлотте и выразил ей сочувствие, добавив, что будет очень скучать без тети. Шарлотта, целиком погруженная в свое горе, не обратила внимания на его слова.

Бетси была потрясена и раздавлена обрушившимся на нее горем; Фред же злился, точь-в-точь как Няня: он злился на тех, кто ехал тогда по шоссе; на Александра, за то что он отпустил Вирджинию одну; злился и на саму Вирджинию. «Если бы она была там, где должна была быть, — дома, с семьей, а не моталась бы по Соединенным Штатам из-за каких-то дурацких дел, то никогда бы ничего подобного и не случилось. Все это идиотизм, один сплошной идиотизм! Надо же так глупо погибнуть!»

Малыш сидел и молча кивал. Спорить с Фредом было всегда бесполезно; а кроме того, Малыш чувствовал, что на сей раз в его словах что-то есть. Невозможно отрицать, что Вирджиния действительно уделяла семье слишком мало времени; у нее явно были для этого какие-то причины, и Малыш склонен был думать, что такими причинами были вовсе не ее стремление к карьере и успеху; скорее наоборот, Вирджиния всегда казалась ему человеком, почти начисто лишенным какого бы то ни было честолюбия, и если уж она не отдавала семье должного, значит, для этого должны были быть какие-то серьезные основания. Впрочем, теперь уже поздно об этом говорить, решил Малыш; и если Фреду будет немного легче оттого, что он побрюзжит в ее адрес, — ну что ж, пусть себе брюзжит.

В день накануне похорон Александр, спустившись к завтраку, заявил, что на похороны приезжает его мать и что через два часа он поедет в Хитроу встречать ее. Сообщив эту явно сенсационную новость, он снова исчез.

— Я не хочу, чтобы она приезжала, — проговорила Георгина, уставившись на закрывшуюся за Александром дверь. — Она ни разу даже не видела маму, когда мама была жива, так с чего бы это заявляться на порог, когда она умерла? Мне будет очень трудно держать себя с ней прилично.

— Не говори глупостей, — устало возразила ей Шарлотта. — Разумеется, тебе придется вести себя с ней прилично. Она всегда хорошо относилась ко всем нам. А теперь ее явно мучают угрызения совести. На мой взгляд, решение приехать на похороны потребовало от нее немалого мужества.

— Я тоже не хочу, чтобы она приезжала, — подал голос Макс.

— Э-э… просветите-ка меня, — сказал Малыш, ставя на стол кофейную чашку. — Это та самая бабушка, что не желала ни приезжать, ни встречаться с Вирджинией, верно?

— Верно, — ответила Шарлотта. — Мы никогда не понимали почему. И мама никогда не могла этого понять. А когда мы познакомились с бабушкой Кейтерхэм, она никогда не упоминала маму, абсолютно никогда.

— Я ее спрашивал, почему она к нам не приезжает, — вдруг проговорил Макс. — Она мне сказала, что страшно не любит ездить. Что поезда она терпеть не может, а в машине ее укачивает…

— Да, но это никак не объясняет, почему она не хотела, чтобы мама сама к ней туда приехала, — перебила Шарлотта.

— Папа говорил, что бабушка не была против, — вмешалась Георгина, — что ей даже хотелось, чтобы мама приехала, но мама сама уперлась из-за того, что бабушка не приезжала ни на крестины, ни на другие события, и отказалась поехать.

— Этого я не знала, — удивилась Шарлотта.

— Как-то все это странно, — медленно проговорил Малыш.

— Дело в том, — повернулась к нему Шарлотта, — что бабушка Кейтерхэм постоянно отказывалась встречаться с мамой и приезжать сюда. Даже когда мы появились на свет. И нам никогда не разрешалось спрашивать почему. Я имею в виду, что мы даже папу не смели спросить об этом. Это было совершенно исключено. Даже после того, как мы у нее побывали и познакомились с ней. За всем этим явно скрывается какая-то очень серьезная размолвка или ссора, даже скандал.

— А… а что она за человек? — спросил Малыш.

— Довольно приятная, — ответила Шарлотта. — Честное слово. Нам всем она понравилась. Нам из-за этого было даже трудно, потому что мы не могли сказать этого маме. Раз или два бабушка приглашала нас к себе на каникулы, и было очень неплохо. Мы с ней обычно виделись где-то раз в год.

— А ваша мама так никогда с ней и не виделась?

— Никогда, ни разу.

Вдовствующая графиня Кейтерхэм-старшая приехала к обеду. На Малыша, ожидавшего увидеть какую-нибудь ненормальную, она, напротив, произвела довольно приятное впечатление. Внешне она очень походила на Александра, такая же высокая, держалась подчеркнуто прямо, у нее был удивительно низкий, грудной голос; одета она была в костюм из простого, но добротного твида, седые волосы собраны сзади в аккуратный пучок; на протяжении всего обеда она не сводила с сына своих ярко-голубых, блестящих глаз. Какое-то у ее взгляда странное выражение, подумал Малыш и попытался проанализировать его: не то чтобы забота и уж явно не любовь и не нежность; скорее отстраненный интерес, как будто она изучает экземпляр некоего необычного животного, с которым раньше ей не приходилось сталкиваться.

Говорила она очень немного, и когда заговаривала сама, то обращалась только к детям, которых, несомненно, любила; после обеда она предложила всем ребятам отправиться вместе с ней на прогулку. Александр извинился и тоже вышел вслед за ними из комнаты.

— Ну что ж, — проговорила Бетси, тщетно стараясь подавить в себе естественную ревность, которую всегда испытывает одна бабушка по отношению к другой, — лично мне она совершенно не понравилась.

— А мне так показалось иначе, — заявил Фред. — Ты ведь ей разве что реверанс не сделала, когда вас представляли друг другу.

— Ничего подобного. И по-моему, она очень странная и холодная женщина.

— Такая же, как ее сын, если хотите знать мое мнение, — добавил Фред.

— Нужно нам твое мнение, — ответила Бетси.

Как ни странно, но сам день похорон прошел легче, чем думал и опасался Малыш. Этому способствовало и то, что все они настроились как-то пережить этот день, и подчеркнутая, искусственная простота в общении за столом во время поминок, и спиртное, которое было в изобилии. За столом Малыш оказался рядом с Катрионой Данбар; он уже встречался с ней раньше, считал ее достаточно приятной в общении, хотя и крайне непривлекательной внешне, и при этом настолько отличной во всех отношениях от Вирджинии, что дружба между ними всегда казалась ему абсолютно необъяснимой.

— Вы, наверное, страшно переживаете, — проговорила она резковатым, немного неприятным голосом, передавая ему голландский соус. — Примите мои соболезнования.

— Спасибо, — ответил Малыш. — Вам, наверное, тоже будет ее не хватать.

— Да, конечно. Даже очень. Правда, мы с ней редко виделись, но от каждой нашей встречи я получала такое удовольствие…

— Но мне казалось…

— Что? — Она улыбнулась ему, слишком широко раздвинув в улыбке губы; между двумя передними зубами, сильно смахивающими на лошадиные, у нее застрял кусочек семги, что придавало ее лицу странно-грозное выражение.

— Нет, ничего. Просто мне казалось, что вы с ней были близкими подругами.

— Ну, если она так считала и даже вам об этом говорила, то с ее стороны это очень мило! Но нет, на самом-то деле мы были не так уж близки. Мартин, конечно, бывал здесь очень часто, потому что он управляющий имением и старый и хороший друг Александра, и Вирджиния часто приглашала и меня вместе с ним к завтраку, или к обеду, или к ужину, но главным образом ради того, чтобы Александр и Мартин могли как следует пообщаться друг с другом. А мы с ней не были особенно близки. Честно вам признаюсь, я перед ней всегда немного трепетала. — Она снова улыбнулась ему; теперь к кусочку семги между зубами добавился листочек салата; Малыш отвел глаза в сторону. Катриона уронила на свой темно-синий костюм здоровенную каплю голландского соуса и теперь безуспешно пыталась соскрести ее ножом, только размазывая грязное пятно все больше и больше. Малыш не удивился тому, что она должна была трепетать перед Вирджинией. — Она всегда была такая великолепная, блестящая, такая умная, а платья у нее какие были! И эта ее потрясающая работа! Я, правда, никогда толком не понимала, чем именно она занималась, но это явно было что-то страшно серьезное и жутко интересное…

— Я тоже не понимал, — ответил Малыш. Он был озадачен. Вирджиния всегда всячески расписывала и превозносила дружбу с Катрионой, утверждала, что Катриона — единственный человек во всем Уилтшире, с которым она в состоянии общаться, говорила, что очень радуется каждому ее приезду в Хартест. Ну что ж, может быть, она просто придумала всю эту дружбу только из-за того, что не в состоянии была признать, у нее вообще нет ни одной подруги. Бедняжка Вирджи. С какой стороны ни посмотри, грустная у нее должна была быть жизнь.

Он посмотрел на Мартина Данбара, сидевшего напротив; тот был очень бледен, слишком много пил и почти ничего не ел. Ему вместе с самим Малышом, Александром и Фредди пришлось нести гроб, и во время церковной панихиды он казался совершенно потрясенным и разбитым. Но с другой стороны, у него всегда был болезненный вид, он вечно выглядел каким-то измученным, изможденным; Малыш и раньше несколько раз встречался с ним, и когда увидел впервые, у него создалось впечатление, что этот человек должен сейчас рухнуть на месте и скончаться. На самом же деле, как объяснил ему Александр, Мартин отличался великолепным здоровьем.

— Есть такой тип англичан, которые выглядят подобным образом, словно живые трупы. Почему-то их необыкновенно много в Винчестере.

— А что, Мартин учился в Винчестере? — спросил Малыш.

— Что-что? Ну нет. Он из Хэрроу.

Иногда Малышу казалось, будто все англичане говорят невпопад, совсем как Няня.

Няню он обнаружил после обеда в библиотеке, со стаканчиком шерри, что было из ряда вон выходящим событием; выражение лица у нее было крайне свирепое. Он подошел и обнял ее одной рукой.

— Все самое худшее уже позади, — проговорил он.

— Все самое худшее еще только начинается, — отрезала Няня.

В библиотеку тихонько вошла Бетси. По ней было видно, что она только что плакала.

— Здравствуйте, Няня, — сказала она.

— Здравствуйте, мадам.

— Я подумала, что, может быть, мне стоит задержаться на несколько дней, помочь присмотреть за детьми.

Няня посмотрела на нее мрачно и неодобрительно:

— По-моему, это очень неудачная идея. Дети так расстроены. Очень сильно расстроены.

Ее интонация давала понять, что, во-первых, Бетси не сумела сама увидеть этого обстоятельства, а во-вторых, совершенно неспособна сделать хоть что-то такое, что могло бы это обстоятельство изменить; Бетси холодно взглянула на нее в ответ.

— Я это понимаю, Няня. — Чувство горя явно прибавило ей мужества. — Попрошу вас запомнить, что я бабушка этих детей. И полагаю, что могу им чем-нибудь помочь.

— Мне не нужно об этом напоминать, — возразила Няня, на которую эта тирада не произвела никакого впечатления, — никто не любил ее светлость больше, чем я.

Няня сочла, что ее последние слова исчерпывают тему, повернулась и вышла из комнаты; впервые за все время с тех пор, как Бетси узнала о гибели Вирджинии — а узнала она об этом в тот момент, когда перелистывала каталог, выбирая подарки к Рождеству («Господи, и как я только могла заниматься такой чепухой, как я только могла?» — повторяла она то и дело, такая же раздраженная, возвышенная и непоследовательная в своем горе, как и Няня), — впервые за все это время она улыбнулась; это была слабая, бледная, но все же несомненная улыбка.

— А старая перечница все-таки неплохой человек, верно? — сказала она Малышу. — Вирджиния всегда говорила, что она для нее лучший друг, а я этому никогда не верила.

— Она хороший человек, почти отличный. — Малыш слегка улыбнулся матери. — Только манеры у нее странные. Но не забывай, она все-таки англичанка. Как ты себя чувствуешь, мама?

— Скверно, — вздохнула Бетси. — А ты?

— Тоже.

Отъезд им всем предстоял на следующий день после обеда. Малыш с нетерпением ждал момента, когда можно будет вырваться из здешней гнетущей, замкнутой атмосферы, хотя и испытывал из-за этого некоторые угрызения совести; в таком настроении он сидел после завтрака в библиотеке и читал, когда в комнату вошла графиня Кейтерхэм-старшая. Он сдержанно, суховато улыбнулся ей:

— Доброе утро.

— Доброе утро, мистер Прэгер. Извините, нам почти не пришлось поговорить друг с другом.

— Так уж сложились обстоятельства, — вежливо отозвался Малыш.

— Да, верно. — Наступила пауза. Ярко-голубые глаза довольно пристально разглядывали его. — Насколько я знаю, вы очень любили сестру.

— Да, — коротко ответил Малыш. Потом добавил: — Чаще всего так и бывает. Я хочу сказать, в большинстве случаев своих сестер обычно любят.

— Ну, не всегда, — возразила леди Кейтерхэм. — Я свою так просто ненавидела.

— Бывает и так.

— Знаете, я очень хотела познакомиться с ней. С вашей сестрой.

— Вот как?

— Кажется, вы мне не верите.

— Простите меня, леди Кейтерхэм, но Вирджиния была крайне оскорблена вашим… вашим нежеланием встречаться с ней. Крайне.

— Моим нежеланием? Ничего не понимаю, мистер Прэгер. С моей стороны никакого нежелания не было. — Леди Кейтерхэм смотрела на него холодно, почти презрительно.

Малыш в недоумении уставился на нее:

— Но…

— Мистер Прэгер, — перебила она его, — если вам заявляют, что с вами не хотят встречаться, то вы обычно, мягко говоря, не настаиваете на своем. Даже если… я бы сказала, особенно если человек, который не хочет с вами встречаться, — жена вашего сына.

— Леди Кейтерхэм, я вас заверяю, что Вирджиния никогда не могла сказать ничего подобного. Она страшно хотела с вами познакомиться. Хотела, чтобы вы жили здесь. Я ничего не понимаю.

— Возможно, мистер Прэгер, что вам она говорила именно так. — Низкий, грудной голос графини звучал все более раздраженно. — Но я вас уверяю, что мне это было заявлено очень четко и ясно. Мне было дано понять, что в Хартесте я нежеланная гостья и никогда не стану желанной. Должна вам признаться, мне было очень больно читать в газетах сплетни о том, будто бы я сама отказывалась приезжать сюда. Насколько мне известно, у вашей сестры было среди журналистов немало друзей.

— Если подобные утверждения не соответствовали истине, — мягко возразил Малыш, — вы могли подать в суд.

— Я не богатая американка, мистер Прэгер. И предпочитаю тратить свои деньги более разумно, нежели обогащать ими наши газеты. Могу вам сказать, что, если бы я предприняла хоть что-то для опровержения того, о чем писали друзья вашей сестры, это только обернулось бы против меня же самой еще большими неприятностями.

— Ничего подобного, если это была действительно ложь, — снова возразил Малыш.

— Некоторые вещи очень трудно доказать. А впрочем, незачем сейчас во все это углубляться. У меня есть чувство собственного достоинства, и я предпочитаю не обсуждать эту тему.

— Но… я все-таки не понимаю, как возникло это недоразумение, с чего, — упрямо продолжал Малыш. — Как вы узнали, что она не желает вас видеть? Она вам написала об этом? Или вам кто-то передал?

— Нет, мы с ней ни разу не общались, — произнесла леди Кейтерхэм. Она на глазах становилась все более сдержанной и сухой. — Никогда. Она даже не поблагодарила меня за то, что я подарила ей тиару Кейтерхэмов. Разумеется, эта тиара по праву принадлежит ей, но все равно мне было бы приятно… а впрочем, ладно. Не имеет значения. Теперь уже все равно поздно. Я довольна хотя бы тем, что мне было позволено познакомиться с внуками, пусть и несколько поздновато. Простите, мистер Прэгер, что мне пришлось высказать вам такие вещи о вашей сестре в такой момент, но у вас явно в высшей степени превратные представления.

— Да, по-видимому. Должен признаться, я совершенно поражен…

— Я тоже, мистер Прэгер. — Она вдруг улыбнулась ему. — Чем это я могла вселить в человека такой ужас, не представляю. Неужели я похожа на чудовище?

— Да нет, не похожи, — вежливо ответил Малыш. — Но… кто вам все-таки сказал? Если вы узнали это не от Вирджинии, то от кого?

— От сына, разумеется, — вздохнула она. — От Александра. От кого же еще? И он тоже был всем этим очень расстроен и обескуражен.

Малыш отправился на поиски Александра. Ему просто необходимо было поговорить с ним. Он всегда сочувствовал Вирджинии из-за того, что леди Кейтерхэм отказывалась признавать и принимать ее. Вирджинию это всю жизнь выводило из равновесия. Что за дурацкие игры вел тут Александр? Почему он помешал отношениям между своей матерью и женой, почему делал вид, будто это исходило от леди Кейтерхэм, почему он врал Вирджинии? Александра он нашел в его кабинете, где тот работал над какими-то бумагами. Выглядел Александр все еще ужасно. Малыш почувствовал острый прилив угрызений совести и хотел было повернуться и уйти, но потом все же вошел и закрыл за собой дверь.

— Александр…

— Да, Малыш?

— Мне надо с тобой поговорить. Насчет Вирджинии… и твоей матери.

— Вот как? — Его голубые глаза стали вдруг совсем ледяными.

— Александр, объясни, ради бога, зачем ты врал?

— Врал? Кому?

— Вирджинии. О том, будто бы твоя мать не желала с ней встречаться.

— Я не врал.

— Брось, Александр. Вирджиния мне всегда говорила об этом. Для нее это было источником постоянных переживаний и расстройства. А теперь вдруг твоя мать заявляет, что была бы рада познакомиться с Вирджинией.

— Это так.

— Что так? — уставился на него Малыш.

— Она действительно была бы рада познакомиться с ней. Вирджиния испытывала по отношению к ней какую-то ревность, даже одержимость. Она сама отказывалась с ней встречаться.

— Я тебе не верю. Я тебе просто не верю.

Александр пожал плечами:

— Послушай… извини. Но это так. Малыш… я знаю, ты очень любил Вирджинию. И я тоже. Я очень, очень ее любил. Всегда. Я готов был сделать для нее что угодно. И я делал. Но в ней была… и темная сторона. Она была алкоголичкой. Как ты сам знаешь. Но это было еще не все. Многие вещи она просто не в состоянии была делать нормально. И как все алкоголички… ну, она врала. Много врала. Я не обращал на это внимания. Я понимал, почему так происходит, и все равно любил ее. Однако мне приходилось как-то жить со всем этим. Думаю, и тебе надо знать правду. Она была… не совсем уравновешенной, Малыш. Я никогда об этом раньше никому не говорил. Но, по-моему, ты должен это знать. Извини. — Он поднял взгляд на Малыша, в глазах у него стояли слезы.

— Но… — проговорил Малыш. — Но, видишь ли…

— Малыш, — перебил его Александр, — Малыш, мне сейчас очень трудно говорить обо всем этом. И вообще трудно. Я бы предпочел, чтобы мы пока оставили эту тему. Если ты не возражаешь. Ты же знаешь, я делал для нее все, что мог. Абсолютно все, что мог.

— Да, — задумчиво протянул Малыш. — Да, это правда. Прости, Александр. Прости.

Глубоко потрясенный, расстроенный и несчастный, он вышел из кабинета и отправился в лес; состояние у него было подавленное, и возникло такое чувство, как будто он только что потерял Вирджинию еще раз.

Возвратившись в Нью-Йорк, он поехал прямо к себе на работу: ему отчаянно хотелось заняться каким-нибудь делом, чтобы отвлечься от обуревающих его мыслей о Вирджинии — ни о чем другом он до сих пор не мог думать. В груде бумаг, что дожидались его на письменном столе, лежал и конверт с английской почтовой маркой. Это было письмо от Энджи.

Глава 14

Энджи, 1980

Впоследствии Энджи часто ужасалась тому, что первой ее реакцией на известие о смерти Вирджинии была радость. В общем-то, она не считала себя из-за этого таким уж плохим человеком. И, кроме того, немного позже к ней пришли более подобающие обстоятельствам чувства: скорбь, печаль, ощущение искренней и очень глубокой благодарности и сожаление, что сама она так ничего и не предприняла для того, чтобы преодолеть возникший между ними разрыв. Но все-таки самой первой, мгновенной ее реакцией была острая, сильная вспышка радости, и Энджи знала почему: случившееся давало ей вескую, обоснованную причину связаться с Малышом.

Никогда раньше она не думала, что на самом деле любит Малыша. Она всегда воображала, что просто пользуется им: пользуется его деньгами, его терпеливым обожанием, его способностью доставлять ей радость и удовольствие. Он ей нравился, даже очень нравился, она считала его необыкновенно красивым и привлекательным — хотя его способности в сфере собственно сексуальных наслаждений вызывали у нее легкое разочарование. За свою жизнь она испробовала и сексуальных интеллектуалов, и шумных, впечатлительных евреев, и грубых мужланов, и негров, и арабов, и в каждом из них было что-то такое, что ей импонировало, своя изюминка. (В данный момент ей особенно нравились арабы; последний, с которым она встречалась, носил на теле, под всей одеждой, пояс с деньгами и снимал его очень неохотно; в этом поясе было пять миллионов фунтов стерлингов. Она не поверила, когда он сказал ей об этом, и заставила его все пересчитать у нее на глазах; пока он пересчитывал, она сидела на постели совершенно голая и с некоторым интересом отметила для себя то обстоятельство, что на протяжении всей этой операции эрекция у араба нисколько не ослабела; деньги явно действовали на него так же возбуждающе, как и на нее саму.) Но в конечном итоге Энджи больше всего нравились мужчины англосаксонского типа — высокие блондины с аристократическими лицами, одним словом, породистые, а в Малыше породы было больше чем достаточно. Нравилось ей и то, как он с ней обращался — всегда уважительно, как разговаривал с ней, рассказывал ей о разных вещах, как всегда интересовался, чего ей хочется, и не только в постели, но и куда бы она хотела пойти, где пообедать, в какой гостинице остановиться. И делать вид, будто после Казановы он величайший самец в мире, было, в общем-то, небольшой ценой за все это и за то, что с тобой обращались как с леди. Он, конечно, был несколько мягковат, временами производил впечатление какого-то простофили или молокососа, и это ей в нем не нравилось: ну, например, как он сам предложил, что будет платить за миссис Викс (и продолжал платить до сих пор, несмотря на все, что произошло), или как он безропотно оплачивал ее поездки на отдых и верил всему, что она ему врала. Правда, врала она ему не так уж много. Он ей слишком нравился. А когда все кончилось и на ее глазах отец протер Малышом, как половой тряпкой, роскошный и жутко дорогой паркет своего банка, она думала, что ощутит неприязнь, презрение, ну, может быть, легкую грусть по тому, что было; но вместо этого испытала вдруг настоящую боль, неподдельное горе и одиночество и была рада тому, что согласилась уехать в Англию, — рада не только из-за того, что при этом получала больше отступного, но потому, что так не было опасности где-нибудь случайно с ним столкнуться, можно было не видеть газет с постоянными упоминаниями о нем (чаще в экономических разделах, но время от времени и в колонках светских сплетен); так она могла начать все заново, жить своей собственной жизнью и постараться сделать вид, будто вовсе никогда не была с ним даже знакома.

Дела у нее пошли хорошо; в Англию она вернулась с первым полученным от Фреда III чеком и с одной очень неплохой идеей. Идея эта была не то чтобы оригинальная, но хорошая. Энджи принялась прочесывать быстро обновлявшиеся в то время, в ожидании более состоятельных жильцов из растущего среднего класса, улицы немодных тогда районов Лондона — таких, как Беттерси, Клэпхэм, Пекхэм, — в поисках домов, еще не подвергшихся ремонту и реставрации. Если такие дома стояли бок о бок с уже обновленными и благоустроенными, тем лучше. Она засовывала в щели дверей письма, в которых говорилось, что она подыскивает именно такой дом и готова предложить его владельцам цену, совсем немного ниже рыночной. Она могла предлагать такую цену, поскольку собиралась приобретать этот дом сама и потому экономила на услугах посредника. На каждые сто таких писем она получала в среднем порядка десяти ответов, и среди каждой такой десятки находила пару устраивавших ее домов. Все это происходило в 1970 году, когда спрос на недвижимость подскочил как бешеный. Обычно она покупала небольшой дом из трех спален с террасой за десять тысяч фунтов, делала из него конфетку — это она умела, Вирджиния ее кое-чему научила, во всяком случае, окон из выпуклого стекла или дверей в псевдогеоргианском стиле она не признавала, — оснащала дом ванной комнатой и полностью оборудованной кухней, ставила перед входной дверью пару вазонов для цветов и три месяца спустя продавала такой дом уже за пятнадцать тысяч. Подобные операции Энджи повторяла снова и снова, десятки раз. Когда в 1972 году спрос на недвижимость несколько упал, она просто чуть-чуть сбавила темпы: спад этот продлился недолго. За четыре года она удвоила полученный от Фреда капитал, а к своему тридцатилетию уже была миллионершей.

Она никогда не испытывала искушения перейти на операции с более дорогостоящими домами: прибыль там могла бы оказаться выше, но, как Энджи считала, и риск тоже. К тому же не так уж много таких домов предлагалось к продаже. Она попробовала было заняться тем, что приобретала трех-, четырехэтажные дома и перестраивала их в многоквартирные, но с такой работой было гораздо больше возни, а процесс переделки подобных домов превращался иногда в сплошной кошмар. Энджи предпочитала иметь дело с маленькими домами и коттеджами и работать с бригадами тех строителей, кого она знала лично. Тогда все можно было легко контролировать самой. И ей нравилась такая работа, нравилось следить за тем, как серые, грязные, прокопченные домики и даже целые цепочки таких домиков под ее управлением и наблюдением, под ее опытным взглядом хорошеют, становятся яркими, нарядными и красивыми.

Для самой себя она купила в 1975 году довольно красивый дом в Сент-Джонс-Вуд; это была небольшая вилла, построенная в раннем викторианском стиле, вся заросшая глициниями, с сохранившимися старыми ставнями, карнизами, лепкой, каминами и с разбитым позади дома небольшим, но изысканно спланированным двориком-садом, где росли карликовые деревья, в том числе даже фиговое деревце, вьющиеся растения и кустарники и стояло несколько очаровательных каменных статуй. Дом довольно заметно возвышался над улицей, полуподвальный этаж у него был просторный и светлый, и Энджи переоборудовала его в квартиру для миссис Викс.

Энджи никогда не доставляло радости, что миссис Викс пришлось поместить в приют для престарелых; она искренне разделяла присущее всему тому классу, к которому принадлежала, глубокое убеждение, что о родственниках необходимо заботиться. Поэтому однажды в субботу, после обеда она отправилась в приют, забрала оттуда миссис Викс, заявила администрации приюта, что в знак своей благодарности будет продолжать вносить прежнюю сумму — для Малыша, решила она, эти деньги все равно ничего не значат, а в приюте к миссис Викс относились хорошо, — и привезла старушку в Лондон.

— Вот, бабуля, можешь здесь делать, что хочешь, — объявила она, — приводи каждый вечер нового мужика, разводи котов, тропических рыбок, другую живность, давай уроки французского, в общем, делай, что тебе нравится. Пенсию свою оставляй себе, за квартиру мне, разумеется, ничего платить не надо, а если тебе понадобятся деньги сверх этого, ты только скажи. У меня их полно. Но не вмешивайся в мою жизнь, ладно?

— Ладно, — весело согласилась миссис Викс. — Я тебе отплачу, милочка, ты у меня будешь ходить чистая, нарядная и ухоженная. С удовольствием буду это делать. Ты молодец, Энджи, что привезла меня сюда.

— Ты же обо мне заботилась, — ответила Энджи.

Когда миссис Викс окончательно обустроилась в доме в Сент-Джонс-Вуд, для нее наступила жизнь, полная блаженства. Вместе с Энджи они сделали несколько крупных вылазок в магазины, и миссис Викс накупила себе массу шелковых блузок, элегантных, как она их назвала, брюк, а также и еще кое-что, о чем она мечтала всю жизнь, меховую шубу. Шуба была из норки, и Энджи сказала бабушке, что ей удалось приобрести эту вещь очень недорого; но на самом деле шуба обошлась ей больше чем в тысячу фунтов. Теперь миссис Викс носила эту шубу постоянно, делая исключение только для тех дней, когда стояла действительно очень теплая погода. Она выкрасила волосы в рыжий цвет, каждую неделю ходила в местную парикмахерскую, делала прическу и даже маникюр. Она по-прежнему выкуривала по две пачки сигарет в день, но теперь обзавелась мундштуком, «как у Марджи Прупс, моей подруги», — объяснила она Энджи. С миссис Прупс, которая тоже жила в то время в Сент-Джонс-Вуд и часто ходила по местным магазинам, миссис Викс познакомилась как-то в субботу и тут же заявила, что восхищается ею больше, чем любой другой женщиной в мире, даже больше, чем королевой; Марджи была растрогана, и они обе зашли в «Глориетту» и выпили там по чашке чая с пирожными; после этого миссис Викс стала во всем подражать Марджи, даже купила себе точно такие же очки, а обручальное кольцо, которое носила сорок девять лет, сменила на новое, плоское и широкое, точь-в-точь как то, что было у ее кумира. Миссис Викс исполнилось уже шестьдесят семь лет, но с каждым годом она выглядела все моложе и моложе, она всегда была очень тонкой и стройной, но бедность старила ее. Теперь, когда она избавилась от необходимости заботиться о старом Виксе и думать о том, как заплатить за квартиру, миссис Викс временами казалась просто девочкой.

Когда она привыкла к своей новой жизни, к парикмахерской и магазинам, то поначалу заскучала; но как-то утром, когда она неторопливо шла по улице, наслаждаясь солнцем и думая о том, чем можно было бы занять те восемь-девять часов, что оставались до возвращения домой Энджи, она вдруг увидела, что возле калитки ее поджидает женщина, что жила в соседнем доме.

— Доброе утро! — поздоровалась та. — Отличный денек!

— Это ненадолго, — ответила миссис Викс. — С запада обязательно нагрянет дождь.

Она всегда это заявляла, независимо ни от погоды, ни от того, что обещал прогноз. На всех это производило большое впечатление.

— Вот как. — На соседке был белый костюм, и выглядела она очень элегантно. — Послушайте, надеюсь, вас не обижает, что я к вам обращаюсь, даже не будучи с вами знакомой, но, насколько я понимаю, вы работаете у той молодой женщины, что живет в этом доме. Скажите, а вы у нее сильно заняты?

— Не очень, — честно ответила миссис Викс.

— Видите ли, — продолжала соседка, — от меня ушла домашняя работница, просто взяла и ушла, даже не предупредив, у этих людей нет никакого чувства лояльности…

— Совершенно верно, — согласилась миссис Викс.

— И теперь, естественно, мне нужна помощница, дом большой и…

— Естественно. — Миссис Викс достала сигареты и мундштук. — Закурите?

— Нет, благодарю вас. Так вот… я подумала, может быть, у вас найдется свободное время. Много мне не надо.

Миссис Викс задумчиво посмотрела на нее:

— Что ж, может быть, и найдется. Сколько вы платите?

— Четыре шиллинга.

— Нет, за такую плату я не могу.

— Вот как? Боюсь, это самое большое, что я могу предложить. Очень жаль.

— Да, — ответила миссис Викс.

— А сколько вам платит миссис… мисс?..

— Бербэнк. Она мисс. Видите ли, я живу у нее. Так что это совсем другое дело. Но это соответствует пяти монетам. Мы так договорились.

— Да. Да, я понимаю. Э-э… а гладить вы могли бы?

— Наверное. Если вы будете платить.

— И сможете приходить каждый день на пару часов?

— Да, наверное.

— Ну что ж… может быть, я бы могла дать вам пять шиллингов.

— Дело ваше, — пожала плечами миссис Викс.

— Хорошо. Давайте тогда так и договоримся. Когда вы могли бы начать?

Миссис Викс все это уже смертельно надоело.

— Прямо сейчас, — сказала она.

Энджи была несколько раздражена.

— Мы же добились успеха, бабушка, у нас теперь более высокое положение. И нечего тебе ходить по соседям гладить.

Миссис Викс возмутилась:

— Почему это нечего?! Мне нравится работа по дому, и к тому же она будет платить мне пять монет в час. Это гораздо больше, чем принято. Она интересовалась, кем ты работаешь.

— И что ты ей сказала?

— Что ты врач.

— Господи! Бабушка, зачем?

— Чтобы произвести на нее впечатление. Корова она самодовольная, вот она кто.

Миссис Хилл действительно воображала о себе невесть что и поначалу относилась к миссис Викс с пренебрежительной снисходительностью; кроме того, она ходила за ней по всему дому, следила, как и что миссис Викс делает, постоянно говорила ей, что та оставляет невытертыми капельки воды — «Тарелки с настоящей позолотой потом так трудно отчищать» — и раскладывает декоративные салфетки не так, как они лежали раньше, — «Знаете, миссис Викс, мы потратили уйму времени на то, чтобы найти для каждой из них постоянное место; мой муж в этом деле настоящий художник». Миссис Викс отреагировала на подобную снисходительность очень просто: она заявилась на работу в своей норковой шубе, вручила ее миссис Хилл и попросила повесить как можно аккуратнее.

Миссис Хилл посмотрела на шубку и сказала, что вещица очень милая, а мех подделан просто поразительно хорошо.

— Это не подделка, — ответила миссис Викс, — мех настоящий.

— Ну что вы, миссис Викс! Уж отличить настоящую норку от поддельной я умею.

— Боюсь, что нет, — весело возразила миссис Викс, — эта шуба куплена у Максвелла Крофта, а если вы мне не верите, то могу показать чек.

Миссис Хилл слегка побледнела и ответила, что в чеке нет никакой необходимости.

Еще трижды после того, когда миссис Викс приходила на работу, миссис Хилл неотступно ходила за ней по всему дому; на четвертый раз миссис Викс вручила ей тряпку, которой протирала пыль, и заявила, что уходит:

— Я вижу, у вас полным-полно времени и вы прекрасно можете все это делать сами. Нанимая меня, вы только зря тратите деньги.

Миссис Хилл извинилась и наконец оставила ее в покое; она рассказала нескольким своим подругам о том, какая у нее появилась прекрасная новая прислуга, и две ее знакомые тоже обратились к миссис Викс. Очень скоро миссис Викс набрала себе таким образом предложений на полный рабочий день; на работу она всегда приходила в норковой шубе и часиках с бриллиантами, что подарила ей на Рождество Энджи; то и другое она снимала, входя в дом, и отдавала хозяйке со словами: «Боюсь, как бы они не запачкались».

Часто во второй половине дня миссис Викс отправлялась поиграть в бинго; ей необычайно везло, и редкая неделя проходила без того, чтобы она что-нибудь не выиграла; раз в неделю она ездила в Паддингтон в школу бальных танцев на занятия, и там у нее объявилось несколько ухажеров; один из них каждое воскресенье водил ее попить где-нибудь чаю, после чего они шли в ресторан в Риджентс-парке, а потом в кино. Звали его Клиффорд Парке; он постоянно повторял ей, что из всех женщин, каких ему довелось встретить в жизни, миссис Викс больше всех похожа на настоящую леди. Энджи он нравился, и она часто наливала ему стаканчик, когда вечером он доставлял миссис Викс домой; потихоньку, так, чтобы не слышала сама миссис Викс, Парке заверял Энджи, что относится к ее бабушке со всем уважением и внучка может ни о чем не беспокоиться. Энджи отвечала, что она и не беспокоится.

По вечерам, если Энджи оставалась дома и к ней никто не приходил, они разогревали себе пакеты с готовым ужином и ели на кухне у миссис Викс, где, как она считала, было гораздо уютнее, чем в столовой у Энджи; когда Энджи принимала гостей, миссис Викс облачалась в черное платье и исполняла роль официантки, причем делала это с удивительным умением. И примерно раз в неделю Энджи выводила миссис Викс в какой-нибудь шикарный ресторан, приучая ее к хорошей кухне; к концу первого года их совместной жизни норковая шубка миссис Викс успела повисеть в гардеробах ресторанов «Риц», «Кларидж», «Гросвенор-хаус», «Каприз», «Рулз», «Вилерс», в «Меридиане», «Сан-Фредиано» и «Гавроше».

При всем успехе, которого она добилась, и притом что в ее жизни хватало удовольствий и развлечений, Энджи так и не позабыла Малыша; она не переставала постоянно сравнивать его с другими своими любовниками (хотя такие сравнения не всегда оказывались в его пользу) и друзьями, не переставала и постоянно думать о том, как все могло бы сложиться, если бы они не расстались, и даже о том, что может получиться, если им доведется снова встретиться. Мысль о возможности такой встречи завораживала и мучила ее и с течением времени превращалась уже почти что в навязчивую идею. И вот теперь гибель Вирджинии сделала вдруг эту идею осуществимой; естественно, Энджи не могла упустить столь благоприятный случай и немедленно написала Малышу письмо:

Дорогой Малыш! Я была страшно огорчена, узнав о смерти Вирджинии. Она для меня так много сделала, и я всегда сожалела о том, что наша с ней дружба так и не восстановилась. Наверное, тебе сейчас очень плохо, и я хочу, чтобы ты знал, что я думаю о тебе. Пожалуйста, передай мои соболезнования остальным членам семьи, если сочтешь это удобным.

В будущем месяце я должна быть в Нью-Йорке (это было полнейшей неправдой), и я подумала, а не встретиться ли нам в память о прошлом. Была бы рада тебя увидеть.

Твоя Энджи

— Еду в Нью-Йорк, — заявила Энджи миссис Викс, когда они в очередной раз ужинали у той на кухне.

— Когда? — спросила миссис Викс, с наслаждением подгребая ложкой остатки соуса для спагетти. — И зачем?

— По делам, — ответила Энджи, не моргнув под ее пристальным, пронизывающим взглядом.

— Не знала, что у тебя есть дела в Нью-Йорке.

— Есть вот.

— Что за дела?

— Такие же, как и тут. Дома.

— Да ну? Надеюсь, ты не собираешься с ним встречаться, а?

— С кем с ним? — как ни в чем не бывало переспросила Энджи. — Бабушка, смотри, у тебя же соус на рукаве. Не для того я тебе покупаю джемперы из настоящего кашемира, чтобы ты купала их в томате.

— Не пытайся сменить тему, — отпарировала миссис Викс.

— Ну, — проговорил Малыш, — ты нисколечко не изменилась.

— Врунишка! — отмахнулась Энджи. — Я уже женщина в возрасте. Мне целых тридцать два.

— Боже, какой ужас! Хотел бы я, чтобы мне тоже снова было тридцать два.

— А тебе сколько, Малыш?

— Сорок пять.

— Ну, ты прекрасно выглядишь. И ты изменился.

— Да уж надо полагать, — рассмеялся Малыш. — Я ведь не в возрасте, я уже почти старик.

— Чепуха, — возразила Энджи, — у тебя потрясный вид. Когда я сказала, что ты изменился, я имела в виду, изменился к лучшему.

— Вот как?

— Да. Ты выглядишь… ну, как большой босс. Стал более холеным. Более уверенным, спокойным. Хорошо, тебе идет. — Она улыбнулась ему.

— Спасибо. А я действительно большой босс. Банк теперь подо мной. Я председатель.

— Я знаю. Читала об этом. Рада за тебя, Малыш. Поздравляю. Ну и как, нравится?

— Очень нравится, — без притворства ответил он. — Я люблю эту работу. Но дожидаться пришлось очень долго. Да и сейчас есть… скажем так, кое-какие проблемы.

— В самом деле? Какие?

— Н-ну… отец немного выбил из-под меня… из-под нас почву. Сделал Шарлотту одной из наследниц. Теперь она когда-нибудь получит половину банка. Фредди придется владеть им наравне с ней.

— О боже, — проговорила Энджи.

— Вот так. Ловкая работа.

— Как она сейчас?

— Кто? А, очень мила. Приятная девочка. Не думаю, что у меня из-за нее будут какие-нибудь трудности. Она очень стремится во все вникнуть, делать все так, как я говорю…

— Прекрасно. Она хорошенькая?

— Да, очень хорошенькая. Но еще по-детски, не взрослой красотой.

— А как остальные?

— Георгина превратилась в настоящую красавицу. Очень необычное лицо, и страшно высокая. Макс, как и следовало ожидать, на редкость обаятелен. Не по годам развитой. Вот он вызывает во мне настороженность. Этим летом я застал его в беседке с Мелиссой.

— Малыш! Ему же сейчас всего… сколько?

— Тринадцать.

— А Мелисса — это твоя младшая дочка?

— Да. Самая младшая.

— Она родилась… уже после того, как мы расстались?

— Да.

Они замолчали. Энджи разглядывала Малыша. Она сказала правду, он действительно выглядел теперь более уверенным в себе, более привыкшим и способным распоряжаться. Но он и постарел, в прежде белокурых волосах у него появилась проседь, загорелое лицо избороздили морщины, а великолепно сшитый костюм не мог скрыть значительно увеличившейся в обхвате талии. Толстым его бы никто не назвал, но лишнего веса у него было многовато. Энджи вдруг с болью вспомнила, каким прекрасным было его тело — смуглое, плотное, мускулистое, — и ей стало грустно.

— Ну а как ты? — спросил он. — Надеюсь, процветаешь?

«Как мило, — подумала она. — Считает, небось, будто все свое благополучие я создала только на том чеке, что с такой готовностью приняла тогда от его отца».

— Да, процветаю, — ответила она.

— И в какой сфере?

— Недвижимость.

— Вот как? Крупный воротила мисс Бербэнк?

— Ну… не то чтобы воротила. Но дела идут отлично.

— Прекрасно. Рад слышать.

Они снова замолчали. Потом он вдруг произнес:

— Я соскучился по тебе, Энджи. Очень соскучился.

Она взглянула ему в глаза: совсем не измаслившиеся, такие же голубые, как когда-то, наполненные легкой грустью, смотревшие на нее как и прежде, — и время вдруг повернулось вспять, она почувствовала, что ей снова только восемнадцать лет, что она снова сгорает в нетерпении от жажды любви и удовольствий и ничего другого ей не надо; и она проговорила:

— Я тоже, Малыш. Я тоже по тебе соскучилась.

Наступила долгая пауза; Энджи прекрасно понимала, чем сейчас занят Малыш: он соображал, взвешивал, прикидывал — стоят ли возможные радости сопряженных с ними опасностей, риска, боли; она сознавала, что, если в ней есть хоть что-то хорошее, она должна облегчить Малышу эти страдания, встать, сказать, что ей пора идти, что она была рада с ним увидеться и что, когда она будет в Нью-Йорке в следующий раз, неплохо бы встретиться снова. Она должна была подумать о нем, о его семье, его детях, о том, как мучительно для него сейчас сделать выбор, который показался бы ему правильным, подумать о его новом общественном положении — ведь возглавлять банк очень и очень непросто, это огромная и постоянно давящая ответственность. «Если я действительно люблю его, — подумала она, — я должна вскочить, немедленно уйти, раз и навсегда, и оставить его в покое».

Но было уже поздно, он ее опередил, заговорил сам, первым, и произносил теперь эти смертельно опасные слова, не слова, а приговор: «Может быть, у тебя найдется время и мы поужинаем как-нибудь вместе…» — и она была уже бессильна что бы то ни было сделать, как-то сопротивляться; больше того, ей абсолютно не хотелось даже пытаться оказывать такое сопротивление, поэтому она просто улыбнулась ему и ответила — голос ее при этом дрогнул, она мысленно выругала свой голос за то, что он подвел ее, предал, выдал ее чувства:

— Да, Малыш, конечно. С удовольствием.

Глава 15

Георгина, 1981

Георгина только-только начала ощущать приближение оргазма, как в комнату вошла старшая воспитательница; она еще купалась в стремительных волнах бурного наслаждения, то вздымавших ее вверх, то внезапно бросавших куда-то в бездну, она еще раскрывалась этим волнам, все сильнее прижимаясь к Джейми Ханту, обвивая его своими длинными ногами, тело ее выгибалось, голова запрокинулась назад, она кусала губы, стараясь удержать стоны радостного исступления, которые, она знала, все равно вырвутся у нее, как бы она ни уговаривала себя, что этого делать нельзя.

И в этот момент вспыхнул свет, и вместо напряженного от удовольствия лица Джейми чуть в отдалении, за его обнаженными, равномерно двигавшимися спиной и ягодицами она увидела старшую воспитательницу; та стояла и смотрела на них с выражением крайнего омерзения и презрения на лице; тело Георгины сразу же словно одеревенело, ощущение наслаждения мгновенно исчезло; однако она не почувствовала ни страха, ни стыда — ее охватила только злость из-за того, что такое наслаждение оказалось испорченным, но одновременно на нее напал и неудержимый смех; и звук, который все же вырвался из ее губ, был не вскриком оргазма, но хриплым и веселым хихиканьем.

Ее исключили немедленно; послали за Александром, и в тот же самый день она была отправлена с ним домой. Администрация школы была очень корректна, даже доброжелательна; но, как было сказано Александру, его дочери дважды делали предупреждения по поводу ее поведения, не раз в ее комнате обнаруживали мальчиков, хотя за столь возмутительным занятием застали впервые; и ее отношение к этим предупреждениям было таково, что не дает им оснований снова делать ей снисхождение. Георгина, похоже, не испытывала никаких угрызений совести и даже не собиралась извиняться; она только заявила, что старшая воспитательница должна была постучаться, что у нормальных людей принято стучать, прежде чем заходить в чью-то спальню.

В машине, уже по дороге в Уилтшир — ехали они, пожалуй, чересчур быстро, — она сидела молча, смотрела по сторонам, чувствовала себя явно совершенно спокойно и непринужденно и только время от времени принималась грызть и без того сильно обкусанные ногти. Когда они уже почти приехали и впереди показался дом, Александр остановил машину на вершине холма, перед самым въездом на Большую аллею, посмотрел на Георгину и проговорил:

— Меня это все сильно огорчает, Георгина, очень сильно огорчает. Я совершенно не понимаю твоего отношения. Твое поведение я еще как-то могу понять. Но твоего отношения — нет, не понимаю.

— Не вижу особой разницы, — ответила Георгина. — И не понимаю, что такого плохого мы делали. А потому и не вижу, из-за чего это я должна так уж раскаиваться. Но если я тебя огорчила, извини. — У нее было какое-то странное внутреннее состояние; по характеру своему человек, в общем-то, неагрессивный, скорее даже наоборот, мягкий, дружелюбный, временами даже чересчур уступчивый и сговорчивый, она, с тех пор как Шарлотта рассказала ей о матери, и особенно после смерти Вирджинии, чувствовала себя как будто потерянной, дезориентированной, утратившей свое настоящее «я». И теперь с оскорбленным, озадаченным, сердитым видом смотрела на отца и просто не могла взять в толк, чего такого он никак не может понять.

— О господи, — произнес Александр, — и как только ты можешь говорить, будто не понимаешь, что вы сделали плохого? То, чем вы занимались, прямо и ясно запрещено школьными правилами, тебя об этом предупреждали и раньше; а кроме того, Георгина, мне бы хотелось верить, что у тебя достаточно чувства собственного достоинства, чтобы не бросаться в постель с первым же мальчишкой, который тебе предложит. Мне бы очень хотелось в это верить.

— Он был не первый, — ответила Георгина.

— Георгина! О боже. — Он уронил голову на лежащие на руле руки.

— Ну, папа, извини меня. — Она сознавала, что голос ее звучит очень холодно, однако ничего не могла с этим поделать. — Это, наверное, моя плохая наследственность сказывается.

Александр поднял голову и уставился на нее:

— Не понимаю, о чем ты?

— Правда? В самом деле не понимаешь?

— Да. В самом деле.

— Ну, папа! Я хочу сказать, что явно пошла по стопам матери. Тоже сплю с кем попало. Не забывай, я ведь понятия не имею, кто мой…

Александр поднял руку и сильно ударил ее по лицу:

— Не смей, никогда не смей так говорить о матери! Чтобы я этого больше не слышал!

— Почему? Ведь это же правда, разве не так?

— Это неправда. И я не позволю тебе так говорить!

— Да? — Она посидела немного молча, держась за щеку рукой, глядя на отца и удивляясь одновременно и тому, откуда может быть у него такая верность матери, и тому, почему она сама ведет себя подобным образом, почему оскорбляет человека, которого любит больше всех на свете. — Ну что ж, — вымолвила она наконец, — то, что ты остаешься так ей верен, производит большое впечатление. Очень большое. Говорить о ней так я больше не буду. Но боюсь, что не думать так не смогу.

Наступила долгая тишина; Александр сидел, глядя прямо перед собой, на дом, лицо его внезапно сильно постарело, на нем появилось выражение полнейшего отчаяния. Потом он повернулся к Георгине и обнял ее.

— Георгина, прости меня. Прости, что я тебя ударил, я просто не понимаю… О господи, что я говорю… ты, наверное, хочешь поговорить обо всем этом…

— Папа, не надо, пожалуйста, не надо… — Она высвободилась из его объятий, немного отодвинулась от него, помолчала, потом уселась как прежде, взглянула на отца, и вся ее бравада вдруг пропала, теперь она стала маленькой, незащищенной, готовой вот-вот разреветься девочкой. — Так мне и надо, меня и стоило ударить. И не хочу я ни о чем говорить, мне все это противно. Пожалуйста, не надо. Мне трудно, я пытаюсь как-то со всем этим справиться. Но говорить я ни о чем не хочу. И уж обсуждать это именно с тобой тем более не хочу. Я тебе очень сочувствую, мне страшно стыдно, что меня исключили и что я тебя опозорила. Прости меня, но, пожалуйста, не заставляй говорить о маме и, пожалуйста, никогда больше не пытайся заставить меня хорошо о ней думать. Ладно? А теперь поехали, пожалуйста, домой. Я страшно устала.

— Да, конечно. — Он включил двигатель и тронул машину.

Когда они уже ехали по Большой аллее, Георгина незаметно взглянула на него. Выражение лица Александра ее поразило. На нем было написано колоссальное облегчение.

Ужинали они на кухне, вдвоем. Атмосфера была удивительно непринужденной.

— В какую же школу тебя теперь определить, ума не приложу, — достаточно бодро проговорил Александр. — После исключения попасть куда-нибудь непросто.

— Не хочу я ни в какую школу.

— Ну не можешь же ты не учиться. Тебе надо хотя бы получить среднее образование.

— Я знаю. Но я ведь тебе говорила, что не хочу идти в полную среднюю школу. И уж во всяком случае не в эту. Я хочу в колледж, который берет с неполным средним, и хочу заниматься архитектурой. Я могла бы поступить в тот, что в Свиндоне, правда? По-моему, они должны меня взять с удовольствием.

— Не знаю, не уверен. Могут и не согласиться. Не думаю, что они с радостью кинутся на тебя только из-за того, что ты из нашей семьи.

— Ну, папа! Не говори глупостей. Я вовсе не это имела в виду. И, кроме того…

— Да?

— Нет, ничего. Я хотела сказать, что ведь неполную среднюю я закончила неплохо, оценки для поступления в колледж у меня достаточные, и к тому же я точно знаю, чем хочу заниматься.

— Ну что ж, может быть, ты и права. Напишем в колледж. В любом случае, я думаю, тебе придется начинать там сначала, те два года, что ты проучилась в полной средней, здесь тебе не засчитают. Сейчас уже май, догнать ты не успеешь.

— Ничего, я не против. Все лучше, чем заниматься латынью и историей Древнего мира.

— Я вообще не понимаю, почему ты выбрала в школе эти предметы.

— Наверное, чтобы пооригинальничать, — еле заметно усмехнулась Георгина.

Колледж в Свиндоне отказался ее принять, но другой, тот, что в Сайренсестере, согласился, с тем, однако, условием, что она начнет курс обучения с самого начала. Георгина ощутила вдруг прилив бодрости. Она по-прежнему чувствовала себя потерянной, но, похоже, жизнь начинала обретать какой-то смысл. Напевая, она бегала по дому, занималась разными делами, помогала на кухне миссис Фоллон, складывала вместе с работниками сено на ферме и вообще стала держаться гораздо милее и дружелюбней, чем до этого. В самом начале июня приехала Шарлотта, бесконечно гордая тем, что закончила год самой первой из тройки лучших студентов своего курса; но, пробыв дома всего несколько дней, снова уехала, отправившись с компанией друзей путешествовать по Европе; договорились, что в августе она присоединится ко всей семье, которая будет в то время в Нантакете.

Потом, к концу июня, Георгина вдруг почувствовала себя плохо. Все началось с какой-то общей усталости, вялости и апатии, затем ее стало мутить и подташнивать, спустя неделю ее уже тошнило по три-четыре раза в день, а то и чаще. Никакие обычные в таких случаях средства ей не помогали. Вскоре ее уже тошнило после каждой еды независимо от того, чего и сколько она съела, за очень непродолжительное время она похудела так сильно, что это стало вызывать тревогу.

Ее осмотрел доктор Саммерфилд, пожилой уже человек; он диагностировал заторможенный шок и посоветовал ей побольше отдыхать, принимать как можно больше глюкозы, есть понемногу, но часто и через равномерные промежутки времени. Однако и при таком питании ее организм продолжал избавляться от съеденного точно так же, как делал это, когда она ела помногу и как придется. Так прошла еще неделя.

Первой, кто понял, в чем тут дело, была Няня. Она привела Георгину к себе в комнату, усадила ее, уставилась ей прямо в глаза и спросила, когда у той в последний раз были месячные. Георгина принялась было вспоминать, не смогла вспомнить сразу, и тут до нее дошел подлинный смысл того, о чем именно спрашивает ее Няня; Георгину затрясло, у нее перехватило дыхание, и ей показалось, будто она стремительно проваливается в какой-то бесконечно длинный черный колодец.

— О господи, — проговорила Георгина, — боже мой!

— Давай-ка мы кое-куда сходим, — только и сказала Няня.

Они вдвоем отправились в Свиндон — сказав Александру, что едут к специалисту, которого порекомендовал им доктор Саммерфилд; расчет их строился на том, что в силу своей загруженности делами и общего душевного смятения Александр не станет звонить доктору Саммерфилду и выяснять, кто этот специалист и в чем именно он специализируется, — на самом же деле они ехали к Лидии Пежо, которая раньше была гинекологом Вирджинии; выслушав по телефону слегка закодированное сообщение Няни, миссис Пежо согласилась принять и осмотреть Георгину немедленно.

Поездка оказалась сплошным кошмаром: по пути им пришлось трижды останавливаться, потому что Георгине становилось плохо и нужно было срочно выйти из машины; уже в больнице, пока они дожидались приема, Георгина дважды бегала в уборную и надолго запиралась там. В конце концов перед миссис Пежо предстало трясущееся, смертельно бледное существо с провалившимися глазами.

— Предупреждаю, — проговорило оно с подобием какой-то улыбки, опустившись в кресло в кабинете врача, — мне может понадобиться срочно убежать.

Лидия Пежо ободряюще улыбнулась ей:

— Разумеется. Туалет вон там. — Она показала рукой на дверь у себя за спиной.

Георгина устроилась поудобнее в кресле и стала думать, что же ей следует говорить дальше.

— Ну что ж, выглядите вы не очень хорошо, — сказала Лидия. — Вы всегда были такой худой?

— Да, — ответила Георгина. — Всегда.

— В общем-то, ничего плохого в этом нет. Для здоровья это даже лучше, чем быть толстой. Так на что же мы жалуемся?

Она опять ободряюще улыбнулась Георгине. И та вдруг почувствовала себя свободно и непринужденно и тоже улыбнулась в ответ. Выглядела она сейчас на удивление веселой.

— По-моему, я беременна, — заявила она. — Не знаю, почему мне раньше не пришло это в голову. Наверное, я полная дура.

— Н-ну что ж… может быть. Когда у вас в последний раз были месячные?

— Двадцать пятого апреля.

— Так. А сегодня у нас двадцать девятое июня. Солидный срок. Какой у вас обычный цикл?

— Каждые четыре недели, железно, — как ни в чем не бывало ответила Георгина. — Неизменно.

— Да… это уже можно считать косвенным доказательством. И с какого времени вас начало тошнить?

— Примерно три недели тому назад. А за неделю до этого я стала чувствовать себя страшно усталой.

— И вам не пришло в голову, что, возможно, вы беременны?

— Нет. Я понимаю, это звучит глупо. Но у меня тогда было много поводов для переживаний.

— Да, конечно, — негромко проговорила Лидия. — Вы, наверное, очень тоскуете по маме. Я вам сочувствую.

— Спасибо, — только и сказала Георгина. Она видела, что Лидия внимательно смотрит на нее, и поспешила сменить тему разговора, чтобы уйти от того кошмара, каким стало бы для нее обсуждение ее чувств по отношению к матери. — Но я, в общем-то, не это имела в виду. Меня тогда только что исключили из школы.

— За что?

— За то, что застали в постели с мальчиком.

— Вот как? И после этого вам не пришло в голову, что вы можете быть беременны? Это уж действительно звучит странно.

— Я понимаю. Няня первая об этом подумала. Она-то меня и спросила о последних месячных.

— Умница ваша няня. Это та же самая, что была и раньше? Поразительная старушка!

— Да, — кивнула Георгина, — та же, она меня сюда и привезла.

При мысли о том, что Няня со свирепым видом дожидается ее сейчас в коридоре, глаза у Георгины от страха наполнились слезами. Мысль о маме никогда не вызывала у нее такой реакции. Она опустила взгляд и уставилась себе на колени.

— Ну что ж, — мягко произнесла Лидия, поднимаясь с места и сочувственно улыбаясь Георгине, — давайте-ка вас осмотрим. Не исключено, что мы обе ошибаемся.

Они не ошибались. По словам миссис Пежо, Георгина была на седьмой или восьмой неделе беременности.

— Разумеется, для полной уверенности надо проделать все анализы. Но у вас напряженные груди, и есть другие достаточно типичные признаки. Лично у меня сомнений практически нет. Может быть, вы хотели бы обсудить со мной практические вопросы?

— Не знаю, — ответила Георгина. — А что это за практические вопросы?

— Я буду рада вам помочь, — объяснила Лидия. — Со всем, что может понадобиться. Вам, наверное, нужно обо всем этом немного подумать. Но если вы хотите прекращения беременности, то времени у нас в запасе мало. И разумеется, вы должны будете сказать об этом своему отцу. Или он уже знает?

— Нет, конечно же нет.

— А… а как вы поступите с отцом? Я имею в виду отца ребенка. Вы собираетесь что-нибудь ему говорить?

— Я не могу, — объявила Георгина.

— Ну что ж. А почему, есть какая-нибудь причина?

— Я не знаю, кто он.

Лидию Пежо специально учили никогда не показывать своих чувств. Но в ее практике еще не было случая, когда выполнить это требование оказалось бы так трудно, как на сей раз.

— Понятно. Ну, в таком случае я вам очень и очень рекомендую прекращение беременности. Разумеется, решать вам. Если вам понадобится посоветоваться со мной, пожалуйста, я в вашем распоряжении в любое время, в любое время. Наверное, вам сейчас очень одиноко.

— Да… немного. — Сказав это, Георгина вдруг осознала, что на самом-то деле ей почему-то довольно весело. — Но думаю, что все будет в порядке, я справлюсь. У меня ведь есть Няня. И все равно, спасибо вам большое.

— Не за что. А теперь пройдите к сестре, она возьмет у вас анализы. Сегодня к вечеру я вам позвоню.

— Спасибо. Огромное спасибо, миссис Пежо. Я вам очень благодарна. — Георгина широко улыбнулась врачу. — Мне теперь стало намного легче. Во всех отношениях. — Она на секунду замешкалась, а потом вдруг сама удивилась вылетевшим у нее словам: — Да, и должна вам сказать, я не хочу никакого прекращения беременности.

Лидия в этот момент писала направление к сестре; она остановилась, встревоженно подняла глаза на Георгину, потом начала писать дальше.

— Ну что ж. Решать, разумеется, вам. Но обдумайте все как следует, хорошо? Подумайте обо всех последствиях. Очень тщательно. И через несколько дней опять приходите ко мне. Что бы вы ни решили, вам нужна будет медицинская помощь. Так дальше продолжать нельзя.

— Конечно. Конечно, нельзя. Я даже… — Она вдруг вскочила. — Ой, извините, можно мне воспользоваться вашим туалетом?

Выйдя из кабинета, она только кивнула Няне, сказала негромко: «Похоже, что да», — и больше не произнесла ни слова, пока они не вернулись в Хартест.

Уже дома Георгина спросила:

— Можно я зайду к тебе? Поговорить?

— Конечно можно. Я поставлю чайник.

— Чудесно. Совсем слабый чай, если можно. Надеюсь, от такого меня не вытошнит.

— Ну так вот, — заявила она, опускаясь в Нянино кресло-качалку и с довольным видом складывая руки у себя на животе, — я беременна. — Всю ее переполняла радость; Георгина улыбнулась Няне, чувствуя себя невероятно счастливой.

— Да, тут уж ничего не поделаешь, — ответила Няня.

— Вот именно, а я и не хочу ничего делать. Спасибо тебе, Няня, за то, что ты сразу поняла, в чем дело. Не знаю, что бы я без тебя делала. Наверное, разродилась бы в гостях у бабушки прямо на Рождество.

— Здравым смыслом ты никогда не отличалась, это уж верно, — проговорила Няня.

— Я знаю. Но ведь это же прекрасно, правда?

— Нет, — возразила Няня, — я бы так не сказала.

— Нет, прекрасно. Я так рада, сказать тебе не могу.

— Георгина, — начала Няня, и на этот раз испытанное ею потрясение подвигло ее на совершенно обычную в подобных случаях реакцию, — Георгина, ты говоришь чепуху. Ну как, интересно, ты можешь быть рада? И чему? Должен же быть у тебя какой-то здравый смысл. Что ты собираешься делать дальше?

— Разумеется, рожать этого ребенка. Я тебе не могу передать, какие изумительные чувства я сейчас испытываю из-за него, Няня. Хотя, конечно, мне и очень плохо. Но я страшно счастливая, просто жуть какая счастливая.

— Георгина, тебе нельзя оставлять ребенка. Нельзя. Это убьет твоего отца.

— А мне кажется, — возразила Георгина, — что ничего подобного, а вот мне будет намного лучше. — Она прямо, не отводя взгляда, смотрела на Няню. — Послушай, мне не очень хочется обо всем этом говорить, мне это противно, но, может быть, тогда ты меня поймешь. Поймешь, что и почему я чувствую. Это касается… мамы. Понимаешь ли, мы… то есть папа… о господи, даже и не знаю, как тебе сказать…

Няня взглянула на нее, и Георгина вдруг почувствовала, что между ними двумя не осталось больше никаких секретов.

— Я все знаю, Георгина, — произнесла Няня.

Георгина почувствовала себя так, словно ей сказали, что мир стал вращаться в обратную сторону. Долгое время она молчала, не в силах произнести ни слова, и только не мигая взирала на Няню.

— Откуда ты знаешь? — выдохнула она наконец.

— Я много чего знаю, — ответила Няня.

— Да… но… — Георгина развела руками, не в состоянии поверить услышанному. Она могла заподозрить в таком знании кого угодно, но уж только не Няню с ее нравственной непоколебимостью, крайне щепетильным отношением ко всему, с ее преданностью Вирджинии. — Но, Няня, ты же так любила маму. Не желала никогда слушать ни одного худого слова в ее адрес.

— И правильно. — Няня взяла отложенное вязанье и принялась быстро-быстро вязать. На Георгину она не смотрела. — Я была твоей маме подругой. Ей было очень одиноко.

— Но, Няня, ты же когда-то и за папой ухаживала, воспитывала его, ты ведь его наверняка любила.

— Да, любила. Я их обоих любила.

— Но, Няня… — Георгину внезапно осенила мысль, и с этой мыслью пришло чувство облегчения. — Если ты все знала, то, может быть, ты сможешь объяснить. Мы не знаем, ни Шарлотта, ни я, почему… папа не хочет говорить об этом…

— И правильно, что не хочет, — строго, почти официально проговорила Няня. — А почему он должен об этом говорить?

— Потому что мы… — Она чуть было не сказала «его дети», но остановилась и смолкла.

— Такие вопросы обсуждают со взрослыми, — сказала Няня, — а не с детьми.

— Няня, мы не дети. И мы должны знать.

— Ничего вы не должны, — возразила Няня. — Вам хочется узнать. Ты забыла то, что я тебе много раз говорила, Георгина: между тем, что должны, и тем, что хочется, есть большая разница.

— Я считаю, что мы должны знать.

— Я тебе все равно не могу ничего рассказать. Я обещала твоей матери, что никогда никому не скажу.

— Но мы же все равно знаем, Няня.

— Не больше, чем вы должны знать. И кстати, откуда это вы узнали? И когда? Надо вам было мне об этом сказать.

— Ну… до Шарлотты дошли какие-то сплетни. Она это услышала от Тоби Лейвенхэма. Спросила папу, и папа сказал, что это правда. Это было незадолго до того, как погибла мама.

— Я всегда не любила этого мальчишку, — заявила Няня. — Очень уж у него манеры гладкие. А отец сказал только то, что это правда? И ничего больше?

— Ничего.

— Правильно сделал.

— Няня!

Няня посмотрела на Георгину, и выражение ее лица вдруг смягчилось.

— Тебе, наверно, тяжело было это узнать. Жаль мне тебя. Я часто говорила ее светлости, что она сама должна вам все рассказать. Она говорила, что обязательно так сделает, как только вы станете постарше.

— Но не сделала, — с легкой горечью в голосе произнесла Георгина, — а как только мы узнали сами, ее не стало.

Она заплакала и ткнулась лицом Няне в колени; Няня отложила вязанье и стала нежно гладить ее по голове.

— Бедняжка, — негромко и сочувственно проговорила она.

Некоторое время спустя Георгина подняла голову и взглянула на Няню.

— Не могу поверить, что ты все знала. И знала все это время. Господи! И ты мне так ничего больше и не скажешь? Совсем ничего?

— Нет, — коротко ответила Няня. — Я не имею права тебе говорить. Это не я должна делать.

— Ну… ладно. Оставим это пока. Я вот что хотела сказать, Няня: все это время я себя чувствовала такой одинокой, потерянной. А теперь у меня ощущение, как будто я снова нашла себя. Потому что у меня есть ребенок. Ты это можешь понять?

— Нет, не могу. — Няня снова посуровела. — Я абсолютно не могу понять, как ты можешь даже думать о том, чтобы оставить ребенка. Без мужа. И в твоем возрасте.

— Не совсем понимаю, какое отношение ко всему этому имеет мой возраст, — поморщилась Георгина. — Но так или иначе, я могу его оставить, и я его оставлю. Я думала, Няня, ты обрадуешься тому, что, когда родится малыш, тебе снова будет за кем ухаживать.

— Я бы обрадовалась, если бы у него был отец. А кто его отец, Георгина? Кто-нибудь из той школы? Я никогда не любила школьную форму.

— Э-э… да, — уклончиво ответила Георгина, несмотря на свое восторженное состояние все-таки сообразившая, как трудно будет Няне справиться с сообщением о том, что отцом ребенка может быть любой из тех троих. — Да, из школы.

— Ну, так ведь он же на тебе женится, верно? Не знаю, успеем ли мы еще организовать свадьбу.

— Нет, Няня, он на мне не женится. Совершенно определенно нет.

— Он обязан жениться, — заявила Няня, — и я сама с ним об этом поговорю.

— Нет, Няня, не сможешь. Я тебе не скажу, кто он такой.

— Ну, отцу-то ты должна будешь это сказать.

— Да, — вздохнула Георгина, — он, конечно, захочет это узнать. Послушай, Няня, ему я скажу, я просто должна буду это сделать, я понимаю. Но дай мне еще денек или два. Хорошо?

— Ладно, — согласилась Няня, — ты ведь все равно ничего не ешь.

Подобная логика показалась непостижимой даже Георгине. Она поднялась и поцеловала Няню.

— Спасибо тебе, — сказала она.

Лидия Пежо позвонила на следующий день. Результаты анализов оказались положительными.

— Как я и думала. Так что, Георгина, надеюсь, вы со мной свяжетесь, когда почувствуете себя готовой.

— Спасибо, — ответила Георгина.

— И позвольте мне еще вам сказать — я, конечно, понимаю, вы можете возразить, что это не мое дело, — позвольте все же сказать, что девушка вашего возраста, даже столь благополучная в материальном отношении, как вы, не должна с легкостью бросаться в материнство. Было бы гораздо лучше… всерьез подумать о возможности прекращения беременности.

— Это действительно не ваше дело, — весело отозвалась Георгина, — хотя я на вас и не обижаюсь. Нисколько. Но честное слово, миссис Пежо, ни о каком прекращении беременности я даже думать не буду. Я очень, очень хочу этого ребенка.

— Не сомневаюсь, — проговорила Лидия, — и я вас понимаю. Но как вы думаете, он вас хочет? В вашем нынешнем положении? Подумайте об этом, Георгина. Пожалуйста.

— Подумаю. Но решения своего я не изменю.

Разговора со своим отцом она не испугалась. Георгина рассказала ему все. Что она не знает, кто отец ее ребенка; что в лучшем случае число потенциально возможных претендентов может ограничить тремя; и что по этой самой причине никому из них не может предъявить никаких претензий — да и как бы она могла это сделать? А также что собирается оставить ребенка и что отцу никоим образом не удастся убедить ее поступить иначе.

Александр выслушал все это молча. Он не кричал, не устроил скандала, не ругал ее. Он лишь напряженно и внимательно слушал, ни на мгновение не спуская с нее холодного, отстраненного взгляда. Никогда еще Георгина не видела Александра в таком состоянии. Она привыкла к тому, что он всегда относится к ней с теплотой и любовью, с юмором и доброй иронией; иногда он сердился на нее, как это было, когда ее исключили из школы, но в таких случаях его реакция была оправданна и всегда естественна. Теперь же она испугалась.

Наконец она произнесла последнюю фразу:

— И миссис Пежо обещала помочь мне с родами и со всем остальным, — и замолкла.

Тогда заговорил он:

— Георгина, я почти ничего не могу во всем этом изменить. Разумеется, ты можешь жить здесь, и твой ребенок тоже. Я не собираюсь выгонять тебя на улицу, как отец из какой-нибудь мелодрамы времен королевы Виктории. Но я тебя не прощу, и не ожидай этого. И любить твоего ребенка я тоже не смогу. Боюсь, что ты мне уже больше не дочь.

Странно, но ее глубоко задела его реакция.

— Разумеется, нет, — ответила она, — может быть, потому-то все так и вышло.

— Конечно, ты не моя дочь, — произнес он. — Ты не моя плоть и кровь. Но я всегда так тебя любил, так тобой гордился; да простит мне Бог это признание, но ты была моей любимицей. Существуют ведь не только гены и хромосомы, но и какие-то другие нити, которые объединяют и связывают людей. Для меня ты всегда была дочерью. Самой любимой дочерью. Подчеркиваю: была. Теперь, после всего этого, я к тебе отношусь иначе.

Александр повернулся и вышел из комнаты.

* * *

В конце концов она все-таки сделала аборт. Прикидывала так и эдак, терялась и мучилась в раздумьях, и это продолжалось до тех пор, пока под тяжестью чувства вины, горя и отчаяния она вообще не утратила способность что-либо соображать; тогда, в состоянии полнейшей безысходности, она позвонила Лидии Пежо и попросила ее о немедленной операции.

— Только не говорите, не говорите мне, что я поступаю правильно, — заявила Георгина, — а то я вообще с ума сойду.

— Не буду, — сказала Лидия, — обещаю. И никому другому тоже не позволю так вам говорить.

Все прошло легко, быстро и безболезненно. Георгина предпочла бы, чтобы лучше уж было наоборот. Ей казалось, что, убивая своего ребенка, которого так любила, она должна была, просто обязана была немного пострадать. То, что ребенка так легко и просто, без боли и мучений, даже без каких-либо неприятных для нее ощущений взяли и выбросили из ее теплого, кормившего и растившего его тела, показалось ей верхом предательства. Она проснулась после операции на узкой больничной кровати, лежала, кровоточа и душой, и плотью, и ей страстно хотелось, чтобы тело ее испытывало боль. Но оно не желало страдать.

— Я хочу, чтобы мне было больно, — говорила она пришедшей навестить ее Няне, прижимаясь к ее руке лицом, по которому градом катились слезы. — Ты это можешь понять или нет? Я хочу, чтобы мне было больно. Для меня невыносимо, что у меня совсем ничего не болит.

— Тебе и так больно. — Няня откинула ей со лба волосы. — У тебя только болит не так, как тебе хочется.

Георгина удивленно посмотрела на нее:

— Да, и в самом деле. Ты права. Мудрый ты человек, Нянечка. Что бы я без тебя делала? Что бы мы все без тебя делали?

Боли она в конце концов все-таки натерпелась. Она подхватила инфекцию, у нее резко подскочила температура, и она много дней пролежала в жару, зовя в бреду то маму, то Александра, то Няню.

— Знаете, она пошла на это только ради вас, — сказала Няня. — Запомни это, Александр, и никогда не забывай, хорошо?

— Да, — ответил он, — запомню. Обещаю.

Постепенно, медленно, но ей становилось лучше. Через неделю она уже сидела в постели, все еще очень бледная, но выздоравливающая, и пила слабый сладкий чай, который так любила.

— Так-то лучше, — проговорила Няня, заходя в комнату, чтобы забрать у нее чашку и тарелку с недоеденными бутербродами с маслом. — Понемногу поправляемся.

— Да. Я так рада, что заболела. Мне от этого стало как-то легче. Я себя чувствую не такой виноватой. Ты меня понимаешь. — Она вдруг улыбнулась. — Я начинаю рассуждать совсем как ты, Няня, да?

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — кивнула Няня. — Отец совсем осунулся, выглядит изможденным.

— Да, я видела. Он ко мне заходил сегодня. Мы с ним поговорили. Он надеется, что я его прощу.

— А ты ему что ответила?

— Что ему не за что просить прощения. Все это очень грустно, и я еще чувствую себя совсем разбитой, но я понимаю, что в конце концов должна была пойти на это — ради него. Он для нас всю жизнь так много делал, всегда нас так любил — одно это было очень не просто. Я этого раньше не понимала.

— А я понимала.

— Разумеется. Но ты ведь у нас старая и мудрая.

Георгина одновременно и улыбнулась, и вздохнула.

— Не очень у меня все здорово выходит, да, Няня? Но это так трудно. Все трудно. Ты и сама знаешь.

— Да, — согласилась Няня, — знаю.

— Я так завидую Максу. — Георгина внезапно расплакалась, став вдруг похожей на обиженную маленькую девочку. — Ужасно, ужасно ему завидую.

— Нечего тебе ему завидовать. — Няня обняла ее и стала гладить по голове, похлопывая ласково по плечу. — Особенно завидовать-то и нечему. Подумаешь, мальчишки: что в них такого? — добавила она, помрачнев.

— Конечно, есть чему, — возразила Георгина, удивленно и озадаченно глядя на нее и утирая слезы, — я хочу сказать, есть чему завидовать. Ты и сама должна это понимать.

— Что? — спросила Няня. — Я не понимаю.

— Но как же ты не понимаешь? С ним ведь совсем иное дело. Совершенно иное.

— Нет, Георгина, я не понимаю. — В потускневших от времени глазах Няни сквозило искреннее недоумение. — Боюсь, что я ничего не понимаю. Почему с Максом совсем другое дело?

Глава 16

Шарлотта, 1981–1982

— Я начинаю думать, что папа просто сошел с ума, — проговорила Шарлотта. — Или, может быть, мы все сумасшедшие.

— Возможно, она его довела до такого состояния, — отозвалась Георгина, — своим поведением.

— Господи, и что же нам теперь делать?

— Не знаю. Не имею ни малейшего понятия.

Они сидели в библиотеке, в Хартесте, и смотрели, как за окном целеустремленно льется на землю августовский дождь.

— Слава богу, что есть на свете Нантакет, — мрачно произнесла Георгина. — Уже несколько недель так льет.

Разговор их происходил за день до того, как им предстояло отправляться в Америку. Шарлотта только что вернулась из своих путешествий по Европе; Георгине пришлось мучительно дожидаться ее возвращения и этого разговора целых шесть недель. Ей особенно нужны были и присутствие старшей сестры, и ее утешения и совет в те дни, когда она боролась с собственной совестью, решая, сохранять ей ребенка или нет; она страстно хотела, чтобы Шарлотта в тот момент была рядом с ней, но именно та неделя оказалась единственной за все лето, когда Шарлотта ни разу не позвонила домой.

Сейчас Шарлотта страдала от угрызений совести, ей было невероятно жаль сестру, на которую обрушились такие испытания и которой пришлось столько пережить.

— Джорджи, как я жалею, что меня тут не было! Если бы только я знала!

— Ничего, мне было не так уж плохо. Со мной была Няня, она великолепно держалась и так сильно мне помогла! Она какое-то ходячее противоречие: я думала, будет потрясена, а она никак не отреагировала, просто как скала. Самое большое неодобрение, какое она высказала за все это время, было то, что она никогда не любила школьную форму. — Георгина подмигнула Шарлотте. — Да, я это сделала ради папы.

Я вдруг поняла, сколько он для всех нас сделал, как он нас любит, как заботится о нас, беспокоится, подумала о том, что он нас не бросил, постоянно поддерживал маму, никогда и ничем даже не намекнул нам на то, что мы не его дети. И я подумала, чем может стать для него мой ребенок, и решила, что не должна так по отношению к нему поступать. Как бы мне ни хотелось оставить этого ребенка. Я хочу сказать, что дети у меня еще будут…

— Георгина, — перебила ее Шарлотта, — я не собираюсь читать тебе лекцию. Я, конечно, не…

— И не пробуй, — с мрачноватой решимостью в голосе произнесла Георгина. — Лучше даже и не пытайся.

— Не собираюсь. Я тебе только что это сказала. Но по-моему, тебе надо взяться за ум.

— Если ты имеешь в виду таблетки, то я это уже сделала. Лидия Пежо прописала мне и объяснила, как их надо принимать.

— Хорошо. Но я имею в виду не только это. Нельзя ложиться со всеми мужиками подряд, как только у них встанет.

— Почему нельзя? — возразила Георгина. — Это же приятно.

— Да, может быть, и приятно. Но ничего хорошего от этого не будет, только заработаешь себе скверную репутацию, а может быть, еще и венерическую болезнь. Поняла? Найди себе кого-нибудь, кто тебе хотя бы нравится, и сделай его постоянным партнером.

— Слушаюсь, мисс. — Георгина бросила на Шарлотту сердитый взгляд, но потом широко улыбнулась ей.

— Извини, Джорджи. На этом лекция окончена. Думаю, — Шарлотта старалась, чтобы ее слова звучали не особенно назидательно, — думаю, если бы мама была жива, ничего подобного бы не случилось.

— Возможно, и нет. Но бог его знает, какие гены она нам передала. Может быть, что-то ужасное. Иногда мне кажется… ну да ладно, ничего.

— Кажется, что ты, возможно, пошла по ее стопам? Ты этого опасаешься? — Шарлотте давно уже хотелось как-то подвести Георгину к этой мысли.

— Немного.

— Не думай об этом. Так можно с ума сойти. В каждом из нас, несомненно, заложена масса скверных генов. В любом человеке. Но нельзя, чтобы плохая наследственность превращалась в объяснение или оправдание того, что делает сам человек. Мы те, кто мы есть. Больше мы ничего не знаем. И надо с этим жить. Ладно, послушай, а что нам теперь делать с Максом?

— Я думаю, рассказать ему. Мы просто должны это сделать.

— Да, но когда? Он же еще такой маленький.

— Шарлотта, никакой он не маленький. Ему четырнадцать, а понимает он все, как двадцатичетырехлетний. Он страшно развитой. Боюсь даже подумать, чем он и эта секс-бомбочка Мелисса будут заниматься в Нантакете.

— В некоторых отношениях да, ты права. Но в других он еще абсолютный ребенок. — Шарлотта вздохнула: у нее было к Максу двойственное отношение. С одной стороны, она его сильно не одобряла; но с другой — души в нем не чаяла. — Не знаю, просто не знаю. А ему обязательно надо узнать об этом прямо сейчас? Повтори-ка мне еще раз, что именно сказала Няня. Как это все выплыло.

— Ну, я ей сказала, что жутко завидую Максу, я вообще была в раздрызганных чувствах; она спросила, почему я завидую, я ответила, потому что с ним совсем другое дело, а она сказала, что никакого другого дела там нет. И только тут поняла, что проговорилась и сказала мне что-то такое, чего я не знала, поэтому пришла в страшное смятение, заявила, что ничего больше не может сказать, что она обещала маме никогда никому ничего не рассказывать. Бедный папа. Бедный, бедный наш папа.

— Да. — Шарлотта помолчала. — Ну что ж, давай пока не будем ничего ему говорить. Он, скорее всего, все равно воспользуется этим только как оправданием, чтобы вообще не учиться и ничего не делать. А потом, о нем ведь сплетни не ходят. Наверное, к тому времени мама сообразила, что надо выбирать любовников с голубыми глазами.

— Не говори так. — Лицо Георгины вдруг приобрело мягкое, ласковое и ранимое выражение. — Не надо. Мне это все так неприятно.

— Я знаю. Прости. Но в любом случае мы можем позволить себе какое-то время выждать. Честно говоря, не думаю, что я смогла бы сейчас завести на эту тему разговор с папой.

— Да. И я бы тоже не смогла. Мне кажется, он все больше и больше уходит в какой-то свой собственный мир. Так что мы решаем с Максом? Не говорить ему пока?

— Я думаю, да. Подождем. Но вот что я тебе скажу. Мне все сильнее и сильнее не терпится узнать о том… о моем настоящем отце. Правда. И я это выясню. Может быть, на это понадобятся многие годы, но я все равно выясню. Не знаю как; не знаю даже, с чего мне начинать. Но я узнаю.

Только год спустя она узнала о платье, в котором ее крестили. Шел второй год ее учебы и ее славы в Кембридже — она уже была заместителем главного редактора «Гранты», университетской газеты, часто выступала на собраниях студенческого дискуссионного клуба, блистала как настоящая звезда в «Театральном обществе»; и в какой-то момент она дала себе слово, что, когда наступит лето, она не поедет ни в какие путешествия и даже не станет проводить все три летних месяца в Нантакете с Бо Фрейзером, о чем тот умоляет ее в каждом своем письме, но целиком и полностью посвятит себя тому, чтобы выяснить историю своего происхождения.

Из университета она приехала уже в самом конце июня, весь дом практически оказался в ее полном распоряжении (Георгина уезжала в Сайренсестер в восемь утра и возвращалась домой обычно уже за полночь, Макс был еще в школе, а отец, как и всегда в это время года, целые дни напролет был занят работами на ферме), и потому она могла спокойно весь день заниматься тем, чем считала нужным, и никто ей не мешал.

Начала она с того, что просмотрела личные бумаги Вирджинии. Отец до сих пор не разобрался в ее письменном столе; он так и стоял в том идеальном порядке, в котором Вирджиния содержала все, что касалось ее жизни.

Это был огромный стол из красного дерева, не стол, а монумент, с мощными тумбами; он стоял в кабинете Вирджинии у самого окна, и сидящему за этим столом открывался вид на парк и лес; в самый первый день своих поисков, сев за стол, начав открывать аккуратно уложенные ящики, просматривать толстые записные книжки, заполненные наклонным американским почерком матери, перелистывать папки с бумагами, сложенными в строго хронологическом порядке, часто поднимая почти невидящий взгляд на открывающуюся из окна панораму, которая должна была постоянно представать взору матери, Шарлотта вдруг необычайно сильно и ясно почувствовала, что Вирджиния где-то здесь, рядом.

Несколько верхних ящиков заполняли папки с бумагами, целиком и полностью относящимися к делам Вирджинии: перепиской с клиентами и поставщиками; фотокопиями чертежей, рисунков, смет, счетов, налоговых деклараций; все это было разложено в безупречном порядке.

Из дневников Шарлотта не извлекла для себя ничего полезного. Заметки о деловых встречах, семейных торжествах, даты и время приемов, походов в гости. Ни малейшего намека на что-либо неуместное, странное; ни одного имени, которое не было бы прекрасно известно Шарлотте и прежде; ни одной встречи, в отношении которой могли бы зародиться самые ничтожные сомнения или подозрения.

За дневниками последовали личные письма: от родителей Вирджинии, от Малыша, от Энджи Бербэнк — Шарлотте показалось, что она вроде бы на что-то наткнулась, когда нашла написанное от руки письмецо Энджи, в котором говорилось: «Я за вас так рада; судя по вашим словам, он действительно великолепен»; но, проведя несложные сопоставления, Шарлотта была вынуждена с некоторым для себя сожалением признать, что письмецо связано с рождением Макса.

Потом пошли личные документы: свидетельство о браке, все их свидетельства о рождении (в том числе и маленького Александра, в которое было вложено отозвавшееся в сердце Шарлотты болью свидетельство о его смерти). Фотографии всех членов семьи, вызвавшие у нее странное, щемящее чувство: Александр и Вирджиния улыбаются друг другу на палубе парома кольцевой линии Нью-Йорка, на фоне силуэта города — снимок был сделан еще до их свадьбы; она сама, совершенно голенькая, счастливо плещущаяся в детской ванночке, и еще один снимок: она лежит, улыбаясь, в ночной рубашечке на коленях у Вирджинии; надутая Георгина в самой первой ее школьной форме, даже тогда уже очень длинная и худая, за руку с Няней, на ступенях у северного фасада дома, Макс в крестильной рубашке на руках у Малыша, Малыш на церемонии университетского выпуска, в мантии и шапочке, смеющийся, протягивающий руки к фотоаппарату, которым снимала Вирджиния; Фред III и Вирджиния, танцующие в гостиной дома на Бичез, смеющиеся, явно репетирующие новый номер и снятые очень давно, много лет тому назад.

— Господи, — проговорила Шарлотта, и глаза ее в который уже раз за эту неделю наполнились слезами, — мамочка, как же мне тебя не хватает!

Теперь оставался неразобранным только один ящик, и вряд ли можно было ожидать, что там найдется что-нибудь интересное. В ящике этом лежали папки, а в папках были собраны счета: за одежду, драгоценности, мебель, детские игрушки, за подарки к рождественским праздникам. Шарлотта сидела, скрупулезно просматривая эти счета и пытаясь представить себе то, о чем в них упоминалось: изумительный дом для кукол, который им подарили однажды на Рождество, прекрасно, со всеми мельчайшими деталями, сработанный резчиком из Йоркшира; бальные платья, что носила ее мать; новый большой рояль, который мама купила, когда Шарлотте исполнилось десять лет и у нее обнаружились особые способности к музыке; ее и Георгины конфирмационные платья; костюмы, которые шили Максу к Итону, — счет за них был в папке одним из последних.

Вот она добралась до самой последней папки — фактически до самой первой, потому что она просматривала их в обратном порядке, — здесь были счета за всю их детскую одежду: за платья и пальтишки, за полные комплекты для младенцев, за детские кроватки, манежи и коляски. Здесь же лежал и счет за платье, в котором ее крестили, даже не счет, а красивый фирменный бланк, какие обычно отправляют клиентам в знак благодарности, — и тут Шарлотта вдруг остановилась, замерла на мгновение, перестав перелистывать бумажки, слегка удивилась, потом ее удивление резко возросло, и она насторожилась. Зачем платье для крещения? Почему для нее понадобилось новое платье? Им много, очень много раз рассказывали, что у них в семье есть крестильная рубашка, сшитая когда-то давно из подвенечного платья прапрабабушки Александра. В ящике Вирджинии лежала фотография, на которой был изображен Макс в этой рубашке; на другом снимке улыбающаяся Вирджиния стояла в гостиной перед самым большим из их каминов, торжественно держа на руках маленькую Георгину, облаченную в ту же рубашку. Это одеяние было одной из очень важных тем в их семейных преданиях, всем им приходилось по многу раз слышать о нем; так почему же ей, Шарлотте, не надели эту рубашку? «Возможно, просто потому, что я оказалась самым первым ребенком», — подумала она и покачала в удивлении головой: с чего вдруг она решила, что это может иметь какое-то значение? Может быть, это платье подарила ей Бетси; может быть, семейная рубашка куда-то запропастилась или была в это время в починке, в чистке, в стирке. Может быть. Все может быть.

В верхней части бланка округлым, псевдогалльским шрифтом было написано: «Мора Мейхон»; стоял адрес — Тринити-стрит, Дублин, и был указан дублинский номер телефона. Текст на листке гласил: «В соответствии с заказом. Одно белое батистовое платье для крещения. Ручная вышивка».

Невероятно, подумала Шарлотта, совершенно невероятно, чтобы эта самая Мора Мейхон все еще продолжала работать; но в любом случае стоит попытаться, стоит попробовать позвонить. Сегодня уже поздно, сейчас уже больше семи вечера. Придется отложить до утра.

Она поднялась — неохотно, с чувством какой-то странной внутренней тревоги, — еще раз посмотрела на написанные от руки слова. Почему мама купила, а быть может, заказала это платье? И может ли оказаться так, что именно здесь-то и таится ключ к разгадке?

Она пошла на кухню, чтобы приготовить себе чашку чая и спросить миссис Фоллон насчет ужина; там была Няня, наполнявшая печеньем коробку, которую она постоянно держала в своей комнате.

— Сделать тебе чаю, Няня?

— Пожалуй, да, — ответила Няня, — сейчас все-таки июнь.

Шарлотта на минуту задумалась, стоит ли разбираться в смысле этой фразы, но сразу же отказалась от этого намерения, решив, что ей с этим все равно не справиться.

— Няня, а ты помнишь, как меня крестили? — Она постаралась, чтобы вопрос ее прозвучал как обычное, ничего не значащее любопытство. — Мне тут попалась фотография, и я увидела, какая у меня тогда была гримаса на физиономии. Я себя хорошо вела или ревела?

— Немного поплакала, — уточнила Няня.

— А в платье для крещения я красиво смотрелась? Как мне фамильная ценность, шла? Это ведь было то самое, перешитое из подвенечного платья прапрабабушки?

— Ну, ты бы в нем смотрелась неплохо, но ты была не в нем.

— Почему?

— Твоя мама не захотела.

— Странно.

— Да. Она тогда сказала, что оно тебе не идет. Глупость какая, ты была таким красивым ребенком. Но она так настаивала. И отец уступил ей, потому что она тогда была в таком подавленном состоянии. Правда, он был очень расстроен. Ну или разочарован. Ты же знаешь, как для него много значат семейные традиции. Разумеется, леди Кейтерхэм-старшая тоже бы возражала, но ее на крестинах не было.

— Да, я знаю, — сказала Шарлотта. — Так… а что же тогда на мне было?

— Ты же ведь видела снимки, — оживилась Няня, — по-моему, платье было довольно симпатичное. Но слишком короткое. Совершенно непристойное для такого случая. — Она произнесла эти слова с таким выражением, словно Шарлотте, когда ее крестили, было уже лет шестнадцать и она стояла на церемонии, выставив из-под мини-юбки длинные голые ноги.

— Вот как, — задумчиво проговорила Шарлотта. — А откуда оно взялось?

— Твоя мама где-то его раздобыла. Еще до твоего рождения. Я не знаю откуда. Я ей говорила, что оно мне не нравится.

Шарлотта почувствовала, что перед лицом подобных возражений от мамы явно потребовались немалые мужество и сила воли, и мысленно отдала ей должное.

— Думаю, — решительно встала она на мамину сторону, — она имела право решать, во что мне быть одетой.

— Можно и так посмотреть. Наверное. — Няня ясно давала понять, что с ее точки зрения такой подход был неуместен.

— А оно еще где-нибудь существует, это платье? Я бы хотела взглянуть на него.

— По-моему, да. Оно должно лежать в сундуке. В той детской, где вы спали. Я потом посмотрю.

— Не возись, я сама пороюсь.

— А чего это ты вдруг заинтересовалась этим платьем? — подозрительно взглянула на нее Няня.

— Да так просто, — ответила Шарлотта. — Любопытно стало, в чем я в самый первый раз предстала перед публикой.

* * *

Платье, в котором ее крестили, лежало на самом дне сундука — простое маленькое платьице из белого батиста, изящно украшенное мелкими сборками, с маленькими потайными пуговками и ручной вышивкой на воротничке и манжетах. Оно было аккуратно сложено, тщательно завернуто в оберточную бумагу, обвязано снаружи розовой лентой, в складки платья был запрятан пожелтевший уже листок бумаги, на котором почерком Вирджинии было написано: «Шарлотта, 14 марта 1962 г.».

Вот и все. Ничего особенно значимого.

Но то одеяние, в котором крестили всех других членов семьи, не было завернуто, и в нем не лежали записки с датами крещения Георгины и Макса. Это показалось Шарлотте несколько любопытным.

Утром она позвонила в Дублин по найденному номеру. Там никто не отвечал. В справочной службе ей ответили, что этот номер отключен, но не смогли сказать, с какого времени. Ни нового номера Моры Мейхон, ни ее нового адреса в справочной службе телефонной станции не было: ни среди частных лиц, ни в перечне фирм и компаний. Шарлотта вздохнула. Что ж поделаешь.

Но потом она все-таки села и написала Море Мейхон письмо. Она писала, что двадцать лет тому назад ее крестили в платье с ярлыком «Мора Мейхон», что мать ее, которая заказывала это платье, умерла и что платье было сделано так великолепно, что у нее самой возникло желание заказать похожее на крестины ребенка своей подруги; и что даже если мисс Мейхон не занимается больше пошивом таких платьев, ей все равно было бы приятно получить хотя бы короткий ответ.

Она написала адрес: Тринити-стрит, — прибавила слова «прошу обязательно найти адресата» и отправила письмо, почти уверенная в том, что никогда не получит никакого ответа.

Она ошиблась. Но прежде чем пришел ответ, произошли другие, более важные события, заставившие ее на время позабыть об этом деле.

Три недели спустя как-то после завтрака она сидела в качалке на открытой веранде дома в Нантакете и лениво болтала с Мелиссой, обсуждая сравнительные достоинства Брюса Спрингстена и Боба Марли и одновременно думая о том, что потрясающая сексуальность Бо Фрейзера действует на нее, пожалуй, слишком уж сильно; и тут она услышала, что зазвонил телефон.

— Я подойду, — крикнула она Мэри Роуз, которая лежала во дворе в гамаке. — Это, наверное, папа, он обещал сегодня позвонить.

Но это был не Александр. Звонили из Нью-Йорка, из госпиталя Святого Винсента. У Малыша произошел сердечный приступ, и он был сейчас в этом госпитале, в критическом состоянии.

* * *

Вместе с Мэри Роуз, Фредди и Кендриком Шарлотта помчалась в Нью-Йорк. Новости, которые ждали их в госпитале Святого Винсента, были неутешительными. Малыш действительно находился в критическом состоянии, произошедший с ним приступ оказался очень серьезным. Но с другой стороны, заверил их доктор Робертсон, хорошо уже то, что после поступления в госпиталь Малышу не становится хуже. Все решат ближайшие двенадцать часов. Эти двенадцать часов, а потом еще шесть Мэри Роуз провела в больнице; и только под конец Малыш открыл свои большие голубые глаза, подмигнул миловидной сестре, которая устанавливала ему контакты для снятия электрокардиограммы, и снова закрыл их.

Срочно вызванный доктор Робертсон счел это, хотя и с осторожностью, обнадеживающим признаком; спустя еще двенадцать часов он констатировал, что непосредственная опасность миновала. Напряжение, в котором все эти часы пребывала Мэри Роуз, внезапно спало с нее, она устроила истерику и пожелала немедленно узнать то, что удивляло и мучило ее с самого начала: почему Малыша доставили в госпиталь Святого Винсента, находящийся в Гринвич-Виллидж, а не в городскую больницу Нью-Йорка, которая была гораздо ближе к их дому.

Джефф Робертсон, не найдя удовлетворительного объяснения, вынужден был сказать ей, что приступ случился в тот момент, когда Малыш был в постели одной молодой женщины, живущей в Гринвич-Виллидж; она-то и вызвала «скорую».

— Не повезло дядюшке Малышу, — заявил Макс, когда услышал обо всем этом. — Надо же, бедняга, чтобы так не повезло!

Шарлотта, стараясь, чтобы слова ее прозвучали не чересчур нравоучительно, возразила, что, когда у человека происходит тяжелый сердечный приступ, это гораздо серьезнее, чем «не повезло»; Макс огрызнулся, что он имел в виду не сам приступ, а то место, которое избрал для этого Малыш.

— Теперь ему тетя Мэри Роуз устроит, голову даю на отсечение. Так, что у него и второй приступ будет.

— Интересно, кто была эта женщина? — сказала Георгина.

— Какая-нибудь шлюха, наверное, — не задумываясь ответил Макс.

— Но самая плохая для бедняги Малыша новость, — проговорила Шарлотта, — это то, что дедушка вернулся в банк.

Глава 17

Малыш, 1982

Вопреки столь уверенно высказанному предположению Макса, Малыш был тогда в постели не со шлюхой, а с Энджи. И если бы его спросили, стоило ли это сердечного приступа, он бы без колебаний ответил утвердительно.

Он с удивлением оглядывался теперь назад, на те десять лет, что прожил без Энджи: как мог он все эти годы считать себя счастливым, да хотя бы только удовлетворенным?! Он испытывал к Энджи не привязанность, не влечение, даже не страсть, и когда бывал с ней, то не просто получал огромное наслаждение. Он действительно любил Энджи, не сомневался в своем чувстве, и одна только эта уверенность уже делала его счастливым.

Энджи очень сильно изменилась за эти десять лет; внешний шик и обаяние юности сменились опытом, знанием и пониманием жизни; вместо наивной прямолинейной хитрости появились проницательность и тонкая практичность; откровенная ранняя сексуальность уступила место чувственности. Теперь она была богатой, добившейся успеха женщиной, и Малышу, как ни странно, это нравилось и даже льстило. Прежде его постоянно преследовала мысль, что она может просто использовать его — пусть и не очень уж сильно, но пользоваться его деньгами; что ее может привлекать в нем пусть и в самой небольшой мере, но все-таки его власть, а не он сам. Теперь же, когда она сама стала богатой и влиятельной, ей незачем было оставаться с ним ради того, что он мог бы ей дать или для нее сделать; теперь уже было очевидно, что ей нужен он сам, и осознание этого наполняло его таким счастьем, которого он никогда в жизни раньше не испытывал. Он хорошо помнил, какая буря эмоций охватила его, когда он увидел на конверте ее аккуратный, но некрасивый почерк: он тогда так разволновался, что вынужден был сесть, выпить чашку очень крепкого кофе и только после этого смог заставить себя вскрыть конверт. Потом он сидел и перечитывал письмо, тронутый тем, что она не поленилась написать ему, взволнованный ее предстоявшим приездом в Нью-Йорк, обрадованный тем, что она явно хотела забыть прошлое и восстановить их дружбу; он перечитывал и видел, как листок дрожит в его руке.

И в тот самый момент, как он увидел ее — она сидела такая прекрасная, притягивавшая к себе, — заговорил с ней, дотронулся до ее руки, ощутил запах ее духов, — в тот самый момент он понял, что чего бы это ни стоило и что бы ни произошло, но он обязательно должен вернуть ее.

Сделать это оказалось не очень трудно. Она сама ясно дала понять, что хочет того же. Через два дня после первой их встречи они вместе поужинали, а потом отправились прямо к ней в номер, в гостиницу «Пьер».

— Занятно, правда, — проговорила Энджи, доставая из холодильника шампанское и наливая Малышу бокал, — что теперь я тебя принимаю с шиком, а не наоборот? Мне это нравится.

— Мне тоже, — согласился Малыш. — Зачем только мы зря потеряли десять лет?

— Действительно.

Наступила пауза; оба они испытывали смущение и держались несколько напряженно, так, словно до этого и не сидели вместе в ресторане. Энджи подошла к окну.

— Надо нам что-нибудь придумать. Как в доброе старое время. А не пойти ли покататься в карете? Вон их там сколько.

— Только если ты сядешь рядом со мной, в карету. На козлах, рядом с кучером, я тебе быть не позволю.

— Малыш, обещаю, что сяду с тобой. Пошли.

Они спустились вниз и перебежали через улицу к длинной веренице стоявших у обочины экипажей.

— По самому длинному маршруту, какой у вас есть, — велела Энджи вознице, забираясь в карету.

Карета двинулась в сторону парка; Малыш сидел, ужасаясь при мысли, что может попасться на глаза кому-нибудь из знакомых, но одновременно и млея от удовольствия. Энджи посмотрела на него и широко улыбнулась.

— А я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Не надо. Кто тебя тут увидит или узнает? Дай мне руку.

Малыш протянул ей руку, она нежно поцеловала ее и потянула под полог, которым возница их укутал.

— А теперь, — сказала она, — пожалуй, немного припомним старое.

Почти со страхом, как острый укол боли, он ощутил прикосновение к ее бедрам — гладким, шелковистым и теплым; на ней были чулки, а не колготки, и она стала медленно, очень медленно и мягко продвигать его руку вверх, туда, где становилось все жарче, время от времени приостанавливая ее движение, задерживая ее, а потом вдруг, сразу его рука оказалась там, именно там, куда и хотела попасть, прямо поверх ее густых волос. Малыш застыл, охваченный радостью и желанием; трусиков на Энджи не было, под черным платьем из джерси она была совершенно голой. Энджи, приведя его руку к цели, начала шарить под пледом своей рукой, отыскивая его молнию; Малыш ощутил ее необыкновенно ласковое и нежное прикосновение к своим бедрам, почувствовал движение ее руки, потом она медленно, очень медленно расстегнула молнию, и рука ее осторожно, словно нащупывая путь, двинулась дальше, внутрь, отыскивая его пенис. Он почувствовал легкое касание ее пальцев, потом они ласкающе забегали вверх и вниз, задерживаясь на головке; Малыш застонал, она хихикнула и, повернувшись к нему, прильнула к его губам своими. Ее упругий, энергичный язык принялся жадно искать встречи с его языком; у Малыша возникло вдруг такое чувство, как будто впервые после долгой, очень долгой голодовки ему дали поесть; будто с палящего солнцепека он попал наконец в спасительную тень; он откинулся назад и принялся ласкать ее, с удовольствием ощущая рукой теплую влагу и радостно, с необычайной живостью вспоминая неизменно страстные, ждущие и зовущие ее глубины; она тоже застонала и вдруг, словно позабыв обо всем, повернулась к нему спиной, приподнялась со своего места и опустилась к нему на колени; Малыш ощутил ее влажный жар и почувствовал, что пенис оказался уже внутри ее, плотно охваченный со всех сторон, и она задвигалась, то принимая его глубже, то немного отпуская. Он обнял ее за талию, и руки его двинулись вниз по ее животу, туда, к волосам, отыскивая клитор, вот пальцы нащупали его, он был горячий и твердый; Энджи тяжело дышала и постанывала, то сжимая в себе Малыша, то слегка расслабляясь, и он почувствовал, как, подобно урагану, с какой-то первобытной силой в нем нарастает, приближается оргазм, как она отзывается на его возбуждение своим, как накапливавшееся напряжение взрывается радостью и ликованием, как она отвечает на этот взрыв, все сильнее и энергичнее вжимаясь в него, пока их оргазмы не сливаются вместе; потом, когда все было кончено, они полулежали под пледом, избавившиеся от сжигавшего их желания, странно умиротворенные, и смотрели вверх на звезды, а карета респектабельно и достойно продолжала свой путь вокруг Центрального парка.

После этого все остальное было уже сугубо практическим делом. Теперь Малыш ни за что не позволил бы ей снова исчезнуть из его жизни.

— Я люблю тебя, — проговорил он, когда они расслабленно лежали в постели у нее в гостинице после второго приступа страсти. — Я просто сумасшедший, что позволил тогда тебе уйти.

— Вот именно. — Энджи потянулась через него за своим бокалом. — Я где-то читала, что, если окунуть член в шампанское, вкус будет абсолютно потрясающий.

— У члена или у шампанского?

— Не помню. Давай попробуем.

— Мой член в этот бокал не влезет.

— Ну прямо. Тоже мне гигант.

— Какой есть.

— Спорим, влезет.

— Ну ладно.

К огромному удовольствию Малыша, он действительно не влез, поэтому Энджи просто вылила на него шампанское, а потом улеглась поудобнее и принялась слизывать. Малыш, улыбаясь, поглаживал ее золотистую головку и чувствовал, как пенис у него снова наливается эрекцией.

— Малыш, а ты за эти десять лет ничуть не растратил свои способности, — заметила Энджи.

— Да нет, растратил. — Тон его мгновенно погрустнел. — Это только ты со мной такие чудеса творишь.

— Правда? — Ей явно весьма польстила эта мысль. — Ты хочешь сказать, что иногда у тебя не получается? А с кем?..

— Иногда не получается. С кем угодно.

— Малыш! У тебя что, есть другие женщины? Кроме Мэри Роуз?

— Боюсь, что да. — Взгляд его, обращенный к ней, выражал безграничную любовь. — Но должен тебе сказать, что на протяжении всех этих десяти лет, с кем бы я ни был в постели, не было ни разу, чтобы я не думал о тебе.

Энджи вдруг резко села и посмотрела на Малыша. Глаза ее как-то странно блестели, она в нетерпении провела по ним тыльной стороной ладони.

— Черт, — проговорила она, и голос ее слегка дрожал. — Черт возьми, Малыш, не надо так говорить.

Он стал расспрашивать, как она жила все эти годы; она ответила, что у нее была пара романов, но так, ничего серьезного, они довольно быстро закончились.

— Меня не очень тянуло на секс, — сказала она, превращаясь вдруг в деловую женщину. — Я становилась воротилой, и это отнимало все время.

— Горжусь тобой. По-моему, ты потрясающая женщина. А ты одна живешь?

— Да. У меня дом в Сент-Джонс-Вуд, очень красивый. Мне просто не терпится тебе его показать.

— Целый дом для тебя одной?

— Ну, почти. В нижнем этаже со мной живет бабушка.

— Вот как? Что ж, это хорошо.

— У меня было такое чувство, что я, как говорится, просто обязана что-то для нее сделать, и, кроме того, она очень мила, несмотря на то что ей уже семьдесят с лишним. О господи, Малыш, я только сейчас вспомнила, я ведь не распорядилась о том, чтобы прекратили переводить деньги тому приюту в Борнмуте! Извини меня, пожалуйста. Но там прошло не больше двух или трех месяцев, я все сделаю сразу же, как только вернусь.

— Ничего, дорогая, спешить некуда. Кстати, насчет спешки. Мне уже пора идти.

— А где тебе надо быть? — спросила она, водя пальцем по его плечу.

— На очередной говорильне. У меня теперь масса новых обязанностей, Энджи, ты удивишься, когда узнаешь. Я занялся финансированием шоу-бизнеса. Отцу это очень не нравится.

— Но у него ведь теперь нет слова в делах банка?

— Слов у него полным-полно, — рассмеялся Малыш, — но на том все и кончается. Слава богу.

— Расскажи мне, что ты делаешь в шоу-бизнесе.

— В другой раз. Ты сколько здесь пробудешь? Я боялся тебя раньше об этом спросить.

— Не знаю, — ответила Энджи. — Неделю. Может быть, две. У меня есть клиенты, которые хотели бы приобрести тут какую-нибудь недвижимость.

На Малыша эти слова произвели большое впечатление.

По общему признанию, банк «Прэгерс» заметно изменился с тех пор, как к его руководству пришел Малыш. Некоторые полагали, что перемены эти к лучшему, другие считали, что они — к худшему; но никто не мог отрицать того, что перемены действительно произошли. Малыш активно занялся всевозможной показухой: он выступал спонсором всяческих начинаний, делал крупные пожертвования на культуру и благотворительность, выступил в роли организатора нескольких крупных соревнований. Созданная банком команда ветеранов бейсбола играла со всеми желающими (почти неизменно проигрывая) и постоянно была в центре повышенного внимания газет и телевидения, а присутствие на ежегодных соревнованиях по гольфу, которые Малыш стал проводить в Палм-Спрингс, стало обязательным для каждого, кто что-то из себя представлял (или хотел бы представлять).

У Фреда III все это вызывало резкое неприятие, и он не скрывал своего отношения, постоянно заявляя, что все эти начинания, а особенно личная роль в них Малыша, которую тот всемерно подчеркивал, кажутся ему потенциально опасными.

Малыш, спокойно уверенный и в самом себе, и в своих способностях, — этой уверенности немало способствовал тот мягкий климат, который вообще воцарился в то время на Уолл-стрит, — возражал отцу, что тот ничего не понимает, что теперь наступило время, когда все решает личность, и что Фреду стоило бы брать пример с Брюса Вассерштейна, Питера Коэна, Денниса Левина. «Их имена постоянно у всех на слуху, все знают, что это динамичные и преуспевающие люди, вот клиенты к ним и ломятся». Фред отвечал, что все это опасно; да, сегодня эти имена притягивают к себе клиентов, но когда клиенты к ним приходят, их бросают на произвол судьбы, ими никто не занимается; правильная система поведения банка — та, что была принята когда-то у Голдмана, где человека изучали десять лет, прежде чем взять его хотя бы в партнеры.

— Времена изменились, папа, — возражал ему Малыш.

Положение, которое сложилось в «Прэгерсе» с партнерами, действительно несколько беспокоило Малыша. Со старшими партнерами все обстояло благополучно: Пит Хоффман, Крис Хилл, Майк Стивенс и еще семеро — все это были люди крепкие, как скала, опытные, сильные, способные, готовые поддерживать его до конца. Но Малыш с внутренним огорчением сознавал, что на протяжении последнего года допустил в банк в качестве младших партнеров людей несколько менее крепких, далеко не как скала, и менее способных; особенно это относилось к Чаку Дрю, обаятельному дружку Джереми Фостера, которого взяли с самых нижних этажей служебной иерархии банка «Чейз» и ввели в члены правления главным образом для того, чтобы польстить Джереми, а вовсе не из соображений того, какое благо принесет он «Прэгерсу»; и к Генри Кирсу, хваткому, общительному, честолюбивому, который неплохо показал себя — но не более того — в быстро разраставшемся отделе банка, что занимался вопросами слияний и новых приобретений. Генри нередко выступал в роли главного толкача на заседаниях правления и явно стремился создать себе в банке репутацию звезды первой величины; именно такого типа люди и вызывали у Фреда наибольшие подозрения. По-настоящему опасным в двух последних назначениях было, как хорошо понимал Малыш, то, что они лишали его возможности противостоять на заседаниях правления допуску в банк тех, кого он не хотел бы здесь видеть. Между тем Пит Хоффман исподволь подготавливал местечко для своего сына Гейба, одаренного, привыкшего вкалывать и жутко честолюбивого, который сейчас работал в банке первым вице-президентом. Все это беспокоило Малыша, но не тревожило его по-настоящему: в жизни было слишком много удовольствий.

Новые отношения с Энджи складывались очень непросто. Ее собственное дело было в Лондоне, а потому и сама она должна была тоже находиться там. Она не играет в бизнес, объяснила она Малышу, а занимается им серьезно, в дело вложены большие деньги, и она не может взять и все бросить. Малыш это прекрасно понимал.

В тот, самый первый раз она провела в Нью-Йорке две недели, подыскивая — по большей части безуспешно, по ее словам, — недвижимость для одного из своих клиентов, а потом вернулась в Лондон. Малыш скучал по ней так, что это было почти невыносимо. Эта разлука оказалась для него такой же — если не более — болезненной, как их расставание десять лет тому назад. Но тогда он проявил решимость, просто выбросил Энджи из головы и намеренно не обращал внимания на душевные муки; теперь же, снова влюбившись в нее, он едва владел собой.

Он слетал в Лондон и пробыл там двое суток; остановился он в «Савое», и все это время они провели вместе, не покидая гостиничного номера, а по большей части и постели. Раз или два Малыш предупреждал гостиничного оператора, чтобы на все звонки говорили, что его сейчас нет в номере — дабы создать у своих секретарей и у Мэри Роуз, если они будут звонить ему, впечатление, будто он действительно занимается тут делами, а не сидит безвыходно в гостинице. На самом же деле единственный выход, какой они совершили, ограничился коротким посещением «Хэрродса», чтобы купить подарки детям; все остальное время он провел в ненасытных объятиях Энджи. Когда он уезжал, она плакала и обещала приехать в Нью-Йорк, как только сможет, но не раньше чем через месяц, потому что сейчас, как она объяснила, она готовит несколько сделок, заниматься которыми, кроме нее, некому.

— Неужели ты не можешь взять помощницу? — мрачно спросил Малыш, проглатывая тройное виски (они сидели в зале для высокопоставленных лиц аэропорта Хитроу); нет, ответила она, нет, это совершенно невозможно, это ей абсолютно не по средствам, а потом, разве сам Малыш смог бы оставить «Прэгерс» в руках Пита Хоффмана или Криса Хилла больше чем на несколько дней? Малыш заявил, что безусловно смог бы, что он очень часто именно так и делает, когда уезжает по делам или в отпуск, и что вообще такое сравнение в данном случае неправомерно. У Энджи небольшое дело, с которым справляется одна-единственная женщина, а не банк с многомиллиардными капиталами.

— Должна тебе сказать, — проговорила Энджи, и в ее зеленых глазах зажегся опасный огонек, — что пропорционально числу сотрудников я и моя компания стоим гораздо больше, чем ты и твой банк.

— Возможно, — поспешил согласиться Малыш. Он вдруг понял, что понятия не имеет, как надо обращаться с самостоятельными и властными женщинами.

В конце концов они достигли компромисса, который мог бы показаться абсолютно неприемлемым, если бы только не устраивал их обоих и не давал им возможности чувствовать себя счастливыми. По крайней мере один раз в месяц Энджи прилетала в Нью-Йорк, и по крайней мере один раз в месяц Малыш отправлялся в Лондон (а иногда в Париж или в Цюрих, чтобы не возбуждать подозрений со стороны Мэри Роуз). Большую помощь в этом им оказал «Конкорд», сокративший время перелетов на четыре часа; Энджи особенно нравилось то, что она может вылететь из Хитроу в восемь утра и прилететь в Нью-Йорк, в аэропорт Джона Кеннеди, в то же самое время или даже чуть-чуть пораньше. Как-то раз она прилетела только для того, чтобы пообедать с Малышом — просто ей так захотелось, и все, — и в тот же день возвратилась назад; ей не терпелось похвастать Малышу, как она купила целую улицу красивых георгианских коттеджей в Кембервилле, обойдя при этом две крупные фирмы невероятно простым способом: она привлекла на свою сторону жильцов, оплатив им расходы по переезду; и она решила, что обед с Малышом в «Лютесе» позволит достойным образом отметить эту удачу. Энджи заявила, что даже не ляжет с ним в тот день в постель: поездка запомнится как более экстравагантная, если целью ее был всего лишь ланч; отчаяние Малыша было во многом смягчено необычайностью и прелестью ее жеста. Спустя некоторое время Энджи, приезжая в Нью-Йорк, опять стала селиться в старой своей квартире в Гринвич-Виллидж; Малыш за все годы так и не нашел в себе сил продать эту квартиру, по его поручению агент сдавал ее на непродолжительные сроки, и потому теперь ее удалось быстро освободить. Квартира была на редкость хороша, с просторными и светлыми комнатами, с высокими потолками, располагалась она практически рядом с Винсент-сквер, и Энджи, поначалу немного поспорив, согласилась, что гораздо разумнее жить здесь, чем платить сумасшедшие деньги за гостиницу. А кроме того, подчеркнул Малыш, в Гринвич-Виллидж у них гораздо меньше шансов оказаться кем-нибудь узнанными, чем в районе гостиницы «Пьер».

Чтобы как-то оправдать ранние утренние визиты к Энджи, Малыш занялся бегом. Он накупил себе тренировочных костюмов и кроссовок, стал вставать по утрам очень рано и резвой трусцой устремлялся от дома в направлении Центрального парка. Отбежав достаточно далеко, чтобы его уже невозможно было увидеть из окон их квартиры, он переходил на неторопливый прогулочный шаг, выпивал чашечку кофе в одном из тех небольших кафе, что открываются спозаранку, и, если погода была хорошей, действительно шел в парк и сидел там на скамейке, с удовольствием разглядывая пейзаж, выгуливаемых собак и женщин, что пробегали мимо него спортивной трусцой. Этот ставший уже привычным распорядок нарушался только тогда, когда в городе была Энджи; тогда Малыш ловил такси, ехал в Гринвич-Виллидж, сбрасывал с себя тренировочный костюм и забирался к ней в постель. Мэри Роуз, всегда уходившая на свои занятия не позже чем в половине восьмого, естественно, не видела его возвращений (когда он снимал с себя чистый, отнюдь не пропотевший тренировочный костюм и без всякой необходимости принимал душ), однако крайне одобрительно относилась к этому новому режиму, потому что на протяжении вот уже многих лет постоянно твердила мужу, чтобы он занялся какими-нибудь упражнениями. И когда Малыш в очередной раз лежал в объятиях Энджи, то получал особое удовлетворение при мысли, что физические упражнения, которыми он тут занимается, имеют мало общего с тем, что самодовольно рисует в своем воображении Мэри Роуз.

Он был очарован новой Энджи, пленен ею; все эти годы он не забывал ее красоты, ее особого, немного резкого обаяния, той радости и тех удовольствий, что испытал с ней, ее врожденной сексуальности; и все эти ее качества, которыми она по-прежнему владела в избытке, он воспринимал сейчас острее и сильнее после их многолетней разлуки. Но теперь в ней появилось и нечто новое, нечто абсолютно неожиданное, но столь же важное и ценное для него, как и прежние ее достоинства, — то, что каким-то непостижимым образом она была теперь равной ему, стала для него как бы деловым партнером, с которым он мог свободно обсуждать любые вопросы. Она и раньше всегда внимательно его слушала, высказывала любопытные наблюдения, обладала здравым смыслом; теперь же она способна была посмотреть на любую проблему или ситуацию с разных точек зрения, рассмотреть различные аргументы, сформулировать собственные подходы и предложения. Те часы, что они проводили за обсуждением финансовых вопросов, тактики в делах, опасностей и потенциальных успехов, связанных с тем или другим проектом, начинанием, стали значить для Малыша так же много, как и то время, что непосредственно предшествовало у них занятиям любовью; они почему-то и действовали на него так же возбуждающе. Обсуждение с Энджи какой-либо деловой операции или сделки — их общей концепции, последующего хода дел, связанных с ними трудностей и неудач и, наконец, их завершения — доставляло Малышу странное, но очень сильное удовольствие.

Он, однако, никогда не обсуждал с ней — пока не оказалось уже слишком поздно — то, что стал впоследствии называть про себя «делом Чака Дрю».

Самым первым, кто обратил его внимание на махинации Чака Дрю, был Пит Хоффман, сказавший, что, по его мнению, Чак как-то слишком глубоко влезает в те сделки, что проходят через отдел слияний и новых приобретений, и, кроме того, слишком много об этих сделках болтает. И к тому же он стал на очень короткой ноге с Генри Кирсом. «Он вращается в кругу весьма известных людей, Малыш. Мне кажется, тебе надо бы поговорить с ним о том, чтобы он проявлял осмотрительность. Один неверный шаг, и можно оказаться замешанным в утечке информации».

Малыш вежливо улыбнулся и проигнорировал этот совет. Он также ухитрился не обратить внимания и на то обстоятельство, что Чак явно жил не по средствам: за очень непродолжительное время он приобрел себе «мазерати», закончил постройку собственного дома во Флориде, а его нью-йоркскую квартиру отделал сам Роберт Метцгер. Даже Джереми Фостер, ужиная как-то вместе с Малышом, обратил его внимание на все это; в целом же на протяжении почти всего ужина Фостер плакался по поводу ужасного состояния своего брака: Изабелла грозила начать процедуру развода, если Фостер не будет наконец, по ее выражению, вести себя как подобает взрослому человеку. Малыш посоветовал ему принять совет Изабеллы. Джереми ответил, что он честно и искренне пытается это сделать, что он любит Изабеллу больше всего на свете, и, проглотив еще несколько порций бурбона, снова вернулся к разговору о Чаке Дрю.

— Услуги Метцгера очень недешевы; говорят, он берет сотню тысяч только за то, что переступает порог квартиры. «Мазерати» тоже немало стоит. Пойми меня правильно, я рад за него. Но ты ему, наверное, платишь дикие деньги.

Все еще не испытывая особого беспокойства, Малыш на следующий день позвонил в отдел зарплаты.

Никаких диких денег Чаку Дрю не платили: того, что он получал в «Прэгерсе», было явно недостаточно для покупки «мазерати» и особняков во Флориде. И тут в памяти Малыша всплыли вдруг слова Пита Хоффмана насчет утечки информации.

* * *

Он крупно поговорил с Чаком; напрямую спросил его, откуда тот берет деньги. Чак — впрочем, достаточно вежливо — посоветовал ему не совать нос не в свое дело, на что Малыш возразил, что считает это как раз своим делом: он должен быть абсолютно уверен в том, что под эгидой «Прэгерса» не происходит ничего неуместного, и если Чак не расскажет ему всей правды, он все равно сам все выяснит. Малыш расспросил Чака во всех подробностях о состоянии его финансовых дел, в частности есть ли у него личные счета в Цюрихе или на Багамах. Чак поклялся, что никаких счетов у него нет; на протяжении всего разговора он оставался почтительно-самодоволен и почти спокоен, по контрасту с возбужденным состоянием самого Малыша. Эта его реакция сбила Малыша с толку, и он принялся убеждать самого себя, что если бы Чак действительно занимался чем-то неподобающим, то не проявил бы такого безмятежного спокойствия. К тому же проверка его кредитоспособности и банковских счетов вроде бы показала, что он говорил правду. Но Малыш не верил ему. Он заявил, что если Чак не расскажет все честно, без утайки, то дело будет передано в комиссию по контролю за банковской деятельностью. Чак все так же спокойно и самодовольно посмотрел на него и ничего не ответил.

Спустя два дня Малышу позвонил Джереми Фостер: не могли бы они встретиться, чтобы поговорить о Чаке?

Джереми, по его словам, был потрясен, потрясен просто насмерть: Чак признался ему, что пользовался внутренней информацией банка и проводил на ее основе собственные сделки, что заработал огромные деньги на нескольких последних контрактах, которые проходили через «Прэгерс», купив акции на имя двух своих теток — одна из них живет в Айове, а другая в Висконсине, и фамилии обеих тоже Дрю, что, конечно же, в высшей степени удобно, — и переведя полученную таким образом прибыль на их счета. Малыш, потрясенный не меньше Фостера, решительно объявил, что сообщит о Чаке в комиссию, поскольку в данном случае может оказаться затронутой репутация «Прэгерса».

— Ты и вправду собираешься так поступить? — взглянул на него Джереми.

— Конечно, Джереми. Разумеется.

— Мне этого не хочется, Малыш. — Взгляд Джереми стал вдруг пустым и жестким. — Наше совместное сотрудничество, я имею в виду сотрудничество наших семей, Фостеров и Прэгеров, продолжается уже многие годы. Будет очень жаль, если что-нибудь испортит наши добрые отношения.

— Господи, Джереми, — удивился Малыш, — о чем это ты?

— Ты понимаешь о чем, — ответил Джереми, и взгляд у него стал еще более пустым. — Я хочу, чтобы Чак оставался здесь. Как партнер.

Обещаю тебе, что ничего неподобающего впредь никогда не случится. Давай просто сделаем вид, будто ничего не произошло. Прошу тебя, Малыш, пожалуйста.

Малыш задумчиво посмотрел на него. Он вспомнил о счете Фостера, о тех миллиардах долларов, которые из года в год проходили через этот счет; подумал о том, что сам факт сотрудничества с фирмой Фостера придавал банку «Прэгерс» такой вес и создавал репутацию, каких сам он никогда бы не имел; вспомнил слова отца о том, что не существует ничего, совершенно ничего такого, чего банк не сделал бы для одного из своих клиентов, тем более для важного клиента; довольно долго молчал, а потом проговорил:

— Хорошо, Джереми. Но я хочу услышать от самого Чака заверения в том, что ничего подобного никогда больше не повторится. Ладно?

— Договорились! — Облегчение, которое испытывал Джереми, было очевидным, даже почти ощутимым физически. — Спасибо. Большое тебе спасибо, Малыш. — Он улыбнулся самой обаятельной и обезоруживающей из всех своих улыбок; выражение его лица снова изменилось, теперь он опять был прежним Джереми, жесткость и враждебность исчезли. — Угостить тебя обедом?

— Нет, спасибо, — несколько суховато поблагодарил Малыш.

Много месяцев спустя ему все окончательно стало ясно после случайного разговора с Изабеллой. На одной из вечеринок, где им обоим случилось быть, Малыш обнаружил ее в ванной комнате; она была сильно пьяна, ревела и не понимала, что говорит.

— Что, так скверно, да? — спросил Малыш. — А мне казалось, что у вас с Джереми все наладилось.

— Не знаю, Малыш, ничего не знаю, — всхлипнула она. — Я его все время прощаю, а потом опять узнаю про него что-нибудь ужасное. Теперь вот он завел себе какое-то черное ничтожество, причем в полном смысле слова ничтожество, их постоянно видят вместе.

— Изабелла, бедняжка. А ты не можешь подсыпать ей яду в чай или еще что-нибудь в этом роде?

— Малыш! Если бы ей в чай! Это мужик! Невыносимо, невыносимо. Для меня это полнейшее унижение. Я думала, что все уже кончилось… я имею в виду эти его особенности. После той истории с Чаком мне…

Она вдруг замолчала и уставилась на Малыша, слезы у нее мгновенно высохли, глаза широко раскрылись от ужаса.

— О господи, Малыш, черт побери, я тебе ничего не говорила, я забыла, что Чак работает у тебя, пожалуйста, не обращай внимания на то, что я тут наболтала, забудь, что я сказала, пожалуйста…

— Ну конечно забуду. — Малыш рассеянно похлопал ее по руке. — Разумеется. Не бойся, Изабелла. Я хорошо умею хранить секреты. На, держи платок, и давай-ка я тебе принесу чего-нибудь выпить.

Он вышел из ванной комнаты и направился к бару за бокалом для Изабеллы. Он никак не мог собраться с мыслями, и ему было очень паршиво.

В тот день, когда у него случился сердечный приступ, Малыш чувствовал себя особенно хорошо. Они уже провели с Энджи несколько превосходных дней вдвоем; Мэри Роуз была с детьми в Нантакете, большинство знакомых уехали на лето из Нью-Йорка, и им с Энджи ничего не грозило. Ночевал он обычно дома, на случай, если бы позвонила Мэри Роуз, поднимался очень рано, часа в четыре или даже в три, натягивал тренировочный костюм и отправлялся в Гринвич-Виллидж, к Энджи; Нэнси, их горничная, спала очень крепко и обычно видела Малыша, только когда он уже возвращался назад; несколько раз она отвечала Мэри Роуз по телефону, что мистер Прэгер отправился на пробежку, а нередко и добавляла при этом, что, с ее точки зрения, не очень хорошо заниматься бегом при той жуткой жаре, какая обычно стоит в Нью-Йорке в августе.

Малышу впоследствии много раз приходила в голову мысль, что если бы он и в самом деле хоть немного бегал, возможно, с ним бы не произошло никакого приступа.

Глава 18

Шарлотта, 1983

Коттедж «Дикая роза», Уотери-лейн, Теллоу, Норд-Скибберин, Вест-Корк.

Уважаемая леди Шарлотта!

Благодарю Вас за Ваше письмо. Мне было очень приятно получить его и прочесть те добрые слова, которые Вы написали о платье, надетом на Вас в день Ваших крестин. Простите меня за то, что я не ответила Вам раньше; но Ваше письмо добиралось до меня довольно долго (три месяца, подумала Шарлотта; что ж, это очень по-ирландски), вначале его пришлось пересылать дальше из Дублина, где теперь по адресу моей прежней мастерской проживает новый, очень неторопливый владелец, а потом оно долго лежало в Теллоу, на деревенской почте, где для меня откладывали всю корреспонденцию, пока я навещала свою сестру в Америке.

Я крайне польщена предложением сшить Вам новое платье, но, увы, вынуждена отказаться: у меня сейчас стало очень плохое зрение, и мне пришлось давно уже бросить работу. Это все очень грустно, но чему быть, того не миновать. Возможно, Ваша подруга могла бы воспользоваться для своего ребенка Вашим платьем? Хорошо, когда крестильные одежды передаются от человека к человеку.

Если Вам случится быть в наших краях, пожалуйста, не откажите в любезности и навестите меня, и обязательно прихватите с собой фотографию Ваших крестин. Мне это доставило бы величайшее удовольствие. С наилучшими пожеланиями счастливого и радостного Рождества.

Искренне Ваша,

Мора Мейхон.

Шарлотта заказала билет на самолет в Корк на шестое января, а потом, немного поразмыслив, решила заказать и машину. Фирма, дававшая в Корке автомобили напрокат, была очень небольшой, и Шарлотту заверили, что для нее оставят самую хорошую машину.

Она собиралась вначале поехать одна, но за два дня до намеченного отъезда к ней в комнату, где она лихорадочно пыталась успеть дочитать то, что должна была прочесть за время рождественских каникул, вошла Георгина с сообщением, что Макс пьян.

— По крайней мере, мне кажется, что пьян. Он как-то очень странно себя ведет.

— Это что, горит сейчас?

— В определенном смысле — да. Папа хочет его прямо сейчас видеть, чтобы договориться о поездке на лыжах в середине семестра, а он лежит в своей комнате пластом и не встает. Папа, если узнает, с ума сойдет.

— Ну ладно, схожу посмотрю, что с ним там. Господи, кошмар, а не человек, — тяжело вздохнула Шарлотта.

— Это верно. Слушай, ты посмотри, что с ним, а я скажу папе, что не нашла его, что он, наверное, гуляет. Сунь ему голову под холодную воду и вообще сделай что-нибудь.

Макс не был пьян, он просто накурился до потери сознания. Шарлотта обнаружила у него в комнате большие запасы конопли, она была разложена в несколько серебристых пакетиков и запрятана под матрасом; как он объяснил, когда она его растолкала, он курил эту травку на протяжении всего Рождества, но осторожно. А сегодня, пребывая в скверном состоянии духа из-за того, что через несколько дней предстояло снова возвращаться в школу, он решил выкурить больше, чем обычно.

— Прости меня, прости, — беспомощно хихикал он, пока Шарлотта отчитывала его, рассовывая пакетики по карманам своей жакетки. — Зря ты это делаешь, я ее легко достану снова.

— Макс, как ты можешь быть таким идиотом? И где ты ее достаешь? В школе?

— Конечно же нет. У приятеля. У одного хорошего приятеля. Кстати, завтра я с ним встречаюсь.

— Где? Кто этот приятель?

— В Свиндоне. А кто — не скажу, не могу. Но очень хороший приятель. Он бы тебе понравился. Шарлотта, иди-ка сюда ко мне, садись, тебе надо немного расслабиться. У меня осталась сигаретка, можем ее выкурить на двоих.

— Ради бога, Макс, неужели ты не понимаешь, что делаешь? Ты с ума сошел. Отец же тебя просто выпорет.

— И не подумает. Он ничего не узнает. Шарлотта, перестань пилить. Иди сюда ко мне и садись. Давай. Передай-ка мне вон ту коробочку, если тебе не трудно, и мы…

— Макс, я иду вниз и скажу папе, что ты заболел. Он тебя искал. А тебя я запру в твоей комнате и завтра попробую вбить в твою глупую, пустую башку хоть немного здравого смысла. Как ты думаешь, что с тобой будет дальше, если ты станешь продолжать в том же духе? Ты уже и так влип из-за того, что устроил в школе казино. Тоже мне, нашел место. Тебя же выгонят, если ты будешь так себя вести. И папа говорит, что не будет даже пытаться пристроить тебя в какое-нибудь приличное заведение, пойдешь в самую обычную школу.

— Ну, лично меня это вполне устраивает. — Макс улыбался Шарлотте так, как это делают слегка подвыпившие люди. — Мне всегда нравилось совместное обучение. Оно мне кажется более естественным. А потом я бы мог поступить в колледж, как Джорджи, и заниматься чем-нибудь осмысленным: стать поваром или плотником.

— Интересно, с чего ты взял, что тебя туда примут? — потеряла терпение Шарлотта.

— Ты себя очень глупо ведешь, — объявил Макс, перекатываясь на спину и радостно улыбаясь в потолок, — очень, очень глупо. Я даже не берусь тебе растолковать, насколько глупо.

— Утром попробуешь. — Шарлотта забрала коробку с папиросной бумагой и машинку для скручивания сигарет, стоявшие у Макса на письменном столе. — А пока что я это все уношу к конюшне и там сожгу.

— На здоровье! — хихикнул Макс. — Получишь большое удовольствие, это хорошая штука.

Наутро он нисколько не раскаивался, однако немного нервничал, не зная, рассказала Шарлотта Александру или нет.

— Я ничего ему не скажу, — заявила Шарлотта, — если ты пообещаешь мне никогда больше этого не делать.

— Не стану я ничего обещать! — возмутился Макс.

— Почему? — поинтересовалась Шарлотта. — Тебя что, уже взяли на крючок?

— Шарлотта, голубушка, какая же ты наивная. Никто тебя не возьмет на крючок, если ты куришь травку. Она не больший наркотик, чем… чем кукурузные хлопья.

— Это ты бабушке можешь рассказывать, — весело ответила Шарлотта. — И папе.

— Шарлотта, ты ему ничего не скажешь, хорошо?

— Скажу, если ты не пообещаешь.

— Черт побери! — взревел Макс. — Шарлотта, не смей!

— Обязательно, Макс.

— Ну ладно, — покорно вздохнул он. — Ладно. Твоя взяла.

— Ты никогда, никогда больше не станешь этого делать. А если я узнаю, что ты этим занимаешься, я заявлю прямо в полицию. И учти, Макс, я не дурочка, я буду постоянно следить и проверять. Постоянно. И я искренне надеюсь, что ты не настолько глуп, чтобы таскать это в школу.

— Ну, много я с собой не ношу. Иногда прихвачу малость. Самую чуточку. Но ладно, нет так нет. И не смотри на меня так. Сказал — значит брошу. Мне даже доставит удовольствие показать тебе, как это легко и просто. Чтобы ты убедилась, что к травке не привыкают. Идет?

— Идет, — медленно проговорила Шарлотта. — Но завтра я собираюсь на несколько дней уехать. Доверять тебе в мое отсутствие я не могу. Поэтому я тебя возьму с собой. Чтобы за тобой присматривать и не спускать с тебя глаз.

— А куда мы поедем? Это отлично. Люблю путешествовать.

— В Ирландию.

— В Ирландию? Господи, зачем?

Шарлотта посмотрела на него и вдруг почувствовала, что мозг ее начал работать быстро-быстро и решение, которое она так долго откладывала, оказалось принятым почти без ее участия.

— Я тебе расскажу, когда мы туда приедем. А пока собери в дорогу то, что тебе понадобится. Я уже заказала тебе билет.

— А Джорджи едет?

— Нет. Она говорит, что не может, у нее экзамены в колледже сразу же после каникул.

— А она знает, почему ты едешь?

— Да, конечно, — ответила Шарлотта.

Когда они прилетели в Корк, там шел дождь — мелкий, серый, больше похожий на водяную пыль. Шарлотта принюхалась: воздух был какой-то странновато-сладкий, нежный и приятный.

— Похоже, мне тут понравится, — проговорила она.

Она забронировала по телефону места в гостинице «Ферма Хилскелин»; туда они добрались довольно поздно, потому что Макс по дороге настоял на том, чтобы заехать в Бларни и подняться там на сорокавосьмифутовые крепостные укрепления — поцеловать знаменитый камень.[20] Сама гостиница оказалась небольшим домиком в георгианском стиле, стоящим на полпути между Корком и Бэндоном; она ничуть не напоминала собой ту старую развалину, которую нарисовала в своем воображении Шарлотта.

Они ужинали (семгой, шотландским тетеревом и молочным пуншем, причем к ужину предложили несколько великолепных вин) в столовой таких идеальных пропорций, что она прекрасно смотрелась бы и в Хартесте, если бы ее туда перенести. После ужина сидели в гостиной возле громадного камина и пили кофе по-гэльски; Шарлотта посмотрела на Макса, вытянувшегося в кресле напротив нее, и вдруг подумала, что он выглядит совсем как взрослый и что он очень даже приятный попутчик; а подумав так, вздохнула.

— Боже, это еще что такое? — удивился Макс. — Мне вот хочется прыгать от радости, а не вздыхать.

— Так… ничего.

— Ну и ладно. Ничего так ничего. А ты мне собираешься все-таки рассказать, для чего ты сюда приехала?

— Да. Только вначале наполни стакан. И сядь получше, Макс: тебе придется выслушать кое-что неожиданное.

— Вот это да! — проговорил Макс, когда их очень длинный разговор подошел все же к концу. — Нет, чтоб мне провалиться!

— Крайне изысканная реакция, Макс.

— Да, я понимаю. — Он сидел сильно побледневший, и было видно, что ему стоит огромных усилий казаться веселым и непринужденным и делать вид, будто услышанное нисколько не выбивает его из равновесия. — Но и я не тот изысканный человек, каким считал себя до сих пор.

— Не думаю, что кому-нибудь из нас следует менять стиль и манеру поведения, к которым мы привыкли, — ответила Шарлотта, стараясь не подыгрывать тому настроению, которое только что прорвалось у него.

— Ну… не знаю. А если мой дорогой и любимый папочка был банковским клерком? Или мусорщиком? Никакой я не виконт. Во всяком случае, не настоящий. Так, подделка. Какой поворот в судьбе, а?

— Верно, — спокойно проговорила Шарлотта. — Но тебя пока еще зовут виконт Хэдли. Тебе по-прежнему предстоит унаследовать и имя, и титул, и все остальное. Ты и внешне похож на графа. Ты очень похож на папу. Именно это и сбивало нас с толку так долго. Не думаю, что для тебя теперь что-нибудь изменится.

— Наверное, — очень медленно произнес Макс, — наверное, именно поэтому я такой тупой.

— Макс, опомнись! Что за глупости ты говоришь! И откуда этот снобизм? В самых знаменитых домах Англии сколько угодно тупых графов.

— Да, но только не в Хартесте. Папа… Александр очень умен. И мама тоже была умной. И талантливой. Способной к творчеству. А у меня ничего этого нет. — Он мрачно пнул камин ногой. — Я давно уже стал задавать себе этот вопрос. Теперь мне все понятно. О боже. О боже. Лучше бы ты мне ничего не рассказывала.

— Макс, не говори глупостей. Я обязана была тебе рассказать. Я тянула с этим, сколько было возможно.

— Почему? Почему ты была обязана? Я был вполне счастлив.

— Ты можешь и дальше продолжать быть вполне счастливым.

— Возможно. — Таким мрачным, подавленным и угрюмым Шарлотта еще никогда в жизни его не видела.

— Прости меня, Макс, но я убеждена, что ты должен был обо всем этом узнать. Мы обе в этом убеждены. Я хочу сказать, что рано или поздно тебе все равно стали бы известны те слухи, что ходят обо мне и Георгине. И ты начал бы расспрашивать. Это могло стать для тебя страшным ударом.

— Ну, это и так страшный удар. — Он улыбнулся ей слабо, неуверенно. — Не знаю, как ты можешь относиться к этому так спокойно.

— Макс, я отнеслась не спокойно. Тогда, когда узнала. Это было ужасно. Но это произошло больше двух лет тому назад. Теперь я уже свыклась с такой мыслью. И Георгина была тоже очень, очень сильно расстроена. Ты же знаешь, она всегда была папиной любимицей. Они просто обожали друг друга. Они и сейчас друг друга любят. Она сумела пережить все это.

— И он совсем не хочет… говорить об этом? Ты абсолютно не знаешь, почему все так произошло? Что заставило маму так поступить?

— Нет. Он не хочет об этом говорить. То есть он признает, как я тебе сказала, что да, все это правда и что мама всегда жила своей собственной жизнью. Ему это явно причиняет ужасную боль. И кстати сказать, он продолжает думать, что мы-то все считаем тебя его сыном. Конечно, вполне может быть и так, что всему этому есть какое-то очень простое и естественное объяснение. Мы, например, с Георгиной с самого начала подумали, что, может быть, у него просто не могло быть детей; но в таком случае не было бы вокруг всей этой бессмысленной таинственности, он мог бы прямо нам об этом сказать, они могли бы взять приемных детей, сделать еще что-нибудь.

— Мой бог, — проговорил Макс, — бедный старикан. Заставила же она его покрутиться! Какой это, наверное, был для него ужас.

— Да, конечно. И он тем не менее всегда так благородно держался. Оставался верен ей, сохранял лояльность. Я имею в виду, когда у нее бывали запои, ну и все такое. Он ведь никогда, ни единого раза ничем не дал понять, будто она хоть на йоту меньше, чем само совершенство. Наверное, это и есть любовь.

— Да, наверное. Ты не…

— Я не что?

— Не думаешь, что, может быть, я и вправду папин? Я ведь действительно очень на него похож.

— Честно говоря, Макс, не думаю.

— Ну что ж. — Макс резко поднялся и от этого движения показался ей особенно высоким и совсем взрослым. — Незаконнорожденный сын отправляется спать. Он очень устал. Увидимся за завтраком, Шарлотта. Не буди меня рано.

Он вышел из комнаты, шагая тяжелее, чем обычно, и понурив голову, что было уж совсем на него не похоже. Шарлотта посмотрела Максу вслед и вздохнула. Она не думала, что разговор подействует на него так угнетающе. Глупость она сделала. Большую глупость. Для него все это наверняка стало ужасающим потрясением. Под всем своим внешним обаянием он, в общем-то, был болезненно самолюбив. А шестнадцать лет — опасный возраст. Особенно у мальчиков.

Наутро Макс выглядел повеселее. К завтраку он вышел слегка побледневшим, но в целом вполне владел собой.

— Я пришел к выводу, что мне все это, пожалуй, даже нравится. В конце концов, я ведь могу оказаться кем угодно. А это даже интересно. Быть может, во мне раскроется какой-нибудь пока не проявившийся талант: например, к скульптуре или балету.

— Честно говоря, я в этом сомневаюсь, — не удержалась Шарлотта, — но время покажет.

— Безусловно. Однако не думаю, что я последую твоему примеру и тоже займусь розысками моего дорогого папочки. А что, если он мне не понравится? Лучше уж я буду считать себя сыном графа Кейтерхэма, и к тому же так гораздо проще.

— Ну, это тебе решать. А папе ты что-нибудь скажешь?

— Нет. Не вижу в этом никакого смысла. Это его только расстроит, и больше ничего. Ему и так от всего этого скверно. Но твои поиски меня страшно заинтриговали. Когда мы отправимся к этой таинственной мисс Мейхон?

— Прямо после завтрака. — Шарлотта испытала чувство облегчения оттого, что Макс так быстро восстановил душевное равновесие, но одновременно была и несколько удивлена этим. — Макс, посмотри-ка, здесь в меню есть копченая рыба. Или заказать тебе яичницу с беконом?

— И то и другое, — ответил Макс.

Поездка в Теллоу оказалась изумительной; около Кинсейла они выехали на великолепное побережье, от одного вида которого захватывало дух, и повернули на запад, к Клонакилти; день был очень ветреный, по небу неслись огромные штормовые облака, в редкие разрывы между которыми проглядывало солнце, море бурлило, отливая черным, серым и всеми оттенками зеленого цвета, а возле обрывистых берегов накатывающиеся волны вскипали белыми пенистыми бурунами. Дорога повторяла все повороты и изгибы береговой линии, и пейзаж вокруг, по мере того как они проехали Баллинаспитл и двинулись дальше, становился все более диким; по контрасту с бушующим морем разбросанные по берегу маленькие озерца казались особенно тихими и неподвижными.

— Ой, мне здесь так нравится! — проговорила Шарлотта, съезжая вдруг на обочину и останавливая машину; в каком-то мрачном восхищении она уставилась на море. — У меня такое чувство, словно я вернулась домой.

— Кто знает, может быть, и так, — хмыкнул Макс.

К середине дня они добрались до Скибберина и свернули от побережья вглубь, в сторону Теллоу.

Уотери-лейн оказалась узким и извилистым проездом, даже не проездом, а отрезком грунтовой дороги, отходившим в сторону от главной улицы в самом конце деревни; извиваясь, он довольно круто шел вверх по склону холма, а по обеим его сторонам, в полном соответствии с названием,[21] текли бурные потоки воды. Примерно в полумиле впереди, словно укрывшись за склоном, пристроился домик из серого камня.

— Наверное, это он и есть, — догадалась Шарлотта. — Господи, как льет, все сильнее и сильнее. Придется от машины бежать. Приготовься, Макс.

Она остановила машину перед небольшой деревянной калиткой (увитой, как и следовало ожидать, дикими розами) и, вопреки проливному дождю и тому, что сама только что сказала Максу, довольно медленно направилась к входной двери. Она ощутила вдруг какой-то странный страх и благоговейный трепет при мысли о том, к чему может привести ее начинание.

Они дернули за ручку колокольчика, он зазвенел, звук его постепенно замер, и только тогда раздался щелчок отодвигаемой щеколды. Дверь была сделана на манер конюшенной: верхняя ее часть мягко открылась внутрь, и их взглядам предстало приветливо улыбающееся лицо Моры Мейхон, едва возвышавшееся над нижней частью двери. Лицо было розовым, располагающим, на нем ярко блестели зеленые глаза, а с боков его обрамляли аккуратно уложенные локоны; Шарлотта не сразу поняла, что человек, которому принадлежит это лицо, не стоит, а сидит, и сидит он в кресле-каталке. Мисс Мейхон оказалась очень худой, ее маленькие, похожие на палочки, изломанные артритом ножки вызывали душевную боль. Но она широко, лучезарно улыбалась, а глаза ее зажглись радостью и удовольствием при виде посетителей. Шарлотта не сразу заставила себя заговорить, голос не слушался ее.

— Мисс Мейхон?

— Да, это я.

— Я — Шарлотта Уэллес, мисс Мейхон. А это мой брат Макс. Можно к вам на минутку зайти?

— Надеюсь, что даже больше чем на минутку. Вы молодцы, что отважились приехать в такой ужасный день.

Они уселись возле огня и с удивлением осмотрелись по сторонам: это была не комната, а храм памяти тех, кто когда-то, по всей вероятности, был членом семьи Мейхон. Везде, где было хоть малейшее свободное пространство — на стенах, на столе, — повсюду висели или стояли фотографии, миниатюры, вышивки: сепиевые фотографии времен королевы Виктории стояли бок о бок с серыми любительскими школьными снимками; свадебные фотографии соседствовали со снимками крестин; тут были портреты одного или двух человек, изображения целых групп, огромные семейные портреты. На экране перед камином было искусно вышито изображение домика, в котором они сейчас сидели, а внизу шелковой нитью сделана подпись: «Эйми Мейхон, 8 лет, 1862 г.». На другом экране были вышиты серебряный голубь и слова: «Десмонд и Морин, серебряная свадьба. 1850–1875. Вас соединил сам Бог». А над камином, на самом видном и почетном месте, висел снимок, на котором королева — в то время еще принцесса — Елизавета, улыбаясь, пожимала руку какой-то молодой женщине.

— Интересно, кто эта женщина? — спросила Шарлотта.

— Это я, — ответила Мора Мейхон.

— А когда вы встречались с королевой? — спросил Макс.

— О, очень давно, я тогда, как видите, была намного моложе и работала в Дублине. Мы преподнесли ей полотняную рубашечку к крестинам только что родившегося у нее маленького принца, у меня до сих пор хранится ее письмо с благодарностью, видите, вон оно там висит, на стене. А потом, когда она приехала с визитом в Дублин, то включила в программу своей поездки и посещение нашей мастерской и была у нас.

— Как интересно! — сказала Шарлотта. — Значит, вы очень долго работали в Дублине?

— О да, очень долго. С… погодите, дайте я вспомню… с сорок девятого по семьдесят девятый год. Прекрасное было время.

— А вы… много шили крестильных платьев? Я имею в виду на заказ?

— Нет, не очень много. Мы шили главным образом детские платья и пальто и поставляли их в «Белый дом» и иногда в «Хэрродс». А я сама брала заказы, но только у очень немногих, особых заказчиков. Таких, например, как ваша мать.

— Значит… значит, вы практически… — Шарлотте было трудно говорить, голос у нее стал вдруг странно высоким, почти срывался. — А вы помните мою мать?

— Ну что вы, леди Шарлотта, было бы просто чудом, если бы я ее запомнила. Настоящим чудом. Вы в каком году родились?

— В шестьдесят втором.

— Это значит… двадцать один год тому назад. У меня хорошая память, но все-таки не настолько хорошая.

— Да-а… — уныло протянула Шарлотта.

— Не надо сразу же так падать духом, — улыбнулась ей Мора Мейхон. — Я вела учет всех тех заказов, которые выполняла сама. В большой бухгалтерской книге. Немножко попозже, после того как мы попьем чаю, вы мне ее принесете: она наверху, я теперь в нее не часто заглядываю. А пока расскажите мне во всех подробностях, по каким делам вы попали в наши края и куда собираетесь ехать отсюда дальше. И может быть, вы захватили с собой то крестильное платье, чтобы я могла на него взглянуть. Надеюсь, вам это не покажется каким-то особым тщеславием с моей стороны, но я очень люблю снова встречаться с вещами, которые когда-то шила.

Лишь через час Шарлотта сумела на время прервать беседу, чтобы подняться наверх, в крошечную спаленку Моры Мейхон.

— Разумеется, она уже больше не служит мне спальней, и я тоскую по этой комнатке, но тут уж ничего не поделаешь. Бухгалтерская книга под кроватью, боюсь, она немного пыльная, но, думаю, вас не затруднит ее достать.

— Конечно же нет, — ответила Шарлотта.

Книга, которая действительно лежала под высокой бронзовой кроватью Моры Мейхон, оказалась огромного размера, очень толстой, переплетенной в кожу и вправду несколько запыленной; Шарлотта обмахнула книгу рукавом и, глядя на нее со священным трепетом и страхом — а вдруг там не окажется того, что ей нужно, — медленно спустилась вниз.

— Вот она, — проговорила Шарлотта. — А с какого года вы ее начали вести?

— О, с самого начала, с сорок девятого. Об этой книге можно столько рассказывать! Вот, смотрите, подвенечное платье для невесты лорда Килкирка, а вот крестильные одежды для ее маленького сына, а вот — и мне это так приятно! — свадебное платье для невесты уже этого сына. У меня такое чувство, словно я стала частью истории многих семей, и я горжусь этим. Так, дорогая моя, где тут у нас шестьдесят второй год… ага, вот он. Смотрите, сколько заказов на столовое белье; а вот на простыни с ручной вышивкой, сейчас таких уже не заказывают; а вот… да, вот они. Платье для крещения. И еще одно. Господи, кто бы подумал: оказывается, в том году я сшила их целых три! По-моему, об этом даже писали тогда в каком-то журнале. После таких статей всегда было много заказов. В каком месяце вы родились, леди Шарлотта?

— В январе.

— Тогда, значит, платье заказывали в предшествующем году; что ж, давайте посмотрим… вот, было одно в августе, одно в сентябре, а потом еще одно в ноябре. Да, наверняка тогда обо мне написали. Они всегда ко мне хорошо относились, эти газеты. Так, дорогая моя, какое же из них я шила для вашей матери? Я тут вообще не вижу ее имени.

— Да, ее имени нет, — голос Шарлотты прозвучал совсем уныло и бесцветно, — я его тоже тут не вижу. А вы не продавали свои платья просто через магазины? Так, что записи в книге могло и не оставаться?

— Если ярлычок сделан вручную, то нет, не продавала, запись должна быть. А на вашем платьице он ручной работы. Слушайте, а может быть, заказывала не она, а кто-то другой? Захотели сделать ей подарок. Давайте-ка посмотрим внимательнее на имена. — Она посмотрела на Шарлотту, и в ее живых глазах зажегся огонь острого интереса. — Вы не говорили, что для вас так важно, помню ли я вашу мать.

— Ну, — поспешно проговорила Шарлотта, — я просто подумала, что было бы очень славно, если бы вы помнили. Она ведь умерла. И приятно сейчас неожиданно встречать людей, которые ее знали, вот и все. А теперь я заинтригована: если это платье заказывала не она, то кто же это сделал?

В конце концов Шарлотта выписала себе имена всех троих, кто заказывал платья для крещения: некоей миссис Харлей Робертсон, которая жила в Болтоне; лорда Аксбриджа из Лестершира; и С. М. Джозефа, адресом которого была указана Уайтчепел-роуд.

— Наверное, какой-нибудь старый еврей, промышляющий мелкой торговлей тряпками, — заявил Макс вечером, когда они сидели за ужином в гостинице, в которую вернулись, как возвращаются назад выпущенные полетать голуби, и внимательно изучали эти адреса. — Наверное, сделал с этого платья несколько сот копий и продал их в своем магазине. Мне кажется, не стоит и времени на него тратить.

Шарлотта, однако, отправила письма по всем трем адресам, указав в них (по предложению Макса), что она пишет книгу о королевских портных, и попросив адресатов обязательно с ней связаться. Миссис Харлей Робертсон позвонила немедленно и предложила привезти и показать Шарлотте крестильную рубашку, которую ей шили для сына; лорд Аксбридж написал, что крестильные одежды заказывала его супруга, которая, к сожалению, давно уже скончалась, но если Шарлотта хочет, она может приехать и посмотреть на это платье.

— Значит, это не они, — грустно констатировала Шарлотта.

А от мистера С. М. Джозефа не было ни слова.

— Старик, наверное, испустил дух, — высказался Макс, — или отдыхает на пенсии где-нибудь на Багамах.

Когда Шарлотта уже потеряла всякую надежду, вдруг раздался телефонный звонок. В тот день она как раз приехала домой на уик-энд и работала в библиотеке; вас просит к телефону какая-то леди, сказал ей Гарольд, иностранка. Он не расслышал ее имени. Шарлотта взяла трубку:

— Да?

— Это леди Шарлотта Уэллес?

— Да.

— Доброе утро, леди Шарлотта. Я работаю в приюте Уайтчепела.

— Да? — устало произнесла Шарлотта.

— Мы получили от вас письмо.

— Вот как? Простите, я что-то не помню, чтобы я вам писала.

— Оно было адресовано некоему мистеру Джозефу. Но у нас тут нет никакого мистера Джозефа. У нас вообще нет мужчин. — Голос в трубке звучал так, словно говорившая улыбалась какой-то шутке.

— Вот как? — повторила Шарлотта. — Понимаю.

— Здесь одни только монахини, леди Шарлотта. Орден направляет нас работать в таких приютах. Из разных монастырей.

— Понимаю, — снова повторила Шарлотта.

— Я подумала, что, может быть, вам нужен другой человек — сестра Мэри Джозеф. Она тут жила и работала почти пятнадцать лет.

Шарлотта почувствовала, как у нее сильно, до боли сильно забилось сердце: сперва медленно, потом все чаще и чаще.

— Сестра Мэри Джозеф. Да. Да, наверное. И как это я не сообразила?

— Ничего страшного. — Голос по-прежнему звучал весело, но теперь он еще и потеплел. — Откуда же вам было это знать?

— Верно, — довольно растерянно проговорила Шарлотта. — Но… э-э-э… а вы знаете, где она сейчас?

— Знаю. Думаю, что знаю. Она вернулась в свой монастырь, в Ирландию.

— В Ирландию! — Шарлотта на какое-то время прикрыла глаза, лихорадочно пытаясь сообразить, в чем тут дело, почему крестильное платье для ее матери заказывает монахиня, живущая в Ирландии, нет, в то время не в Ирландии. Монахиня, работающая в приюте. Какое отношение все это могло иметь к ее матери? И к любовнику матери?

— Да. Но она была не вполне здорова. Поэтому-то ее и отправили назад. Когда я в последний раз слышала о ней, говорили, что состояние у нее неважное. Мы все молимся за нее.

— Понимаю.

— Может быть, вы бы хотели ей написать?

— Ой, да, да, конечно, пожалуйста, миссис… или мисс?

— Сестра. Сестра Мэри Джулия.

— Ой, какая же я дура! Простите меня. Сестра. Да, конечно, я бы хотела ей написать.

— У вас есть ручка и бумага?

— Да. Да, есть.

— Хорошо, записывайте. Монастырь Скорбящей Богоматери, Бал-лидегог, Бантри-ближнее, Вест-Корк. Если увидите ее, передайте ей большой привет и от всех нас; надеюсь, она будет в добром здравии.

— С. М. Джозеф вовсе никакой не мелкий торговец, — торжествующе объявила две недели спустя Шарлотта Максу, когда он в середине семестра приехал на несколько дней домой, — она монахиня, очень, очень симпатичная ирландская монахиня, и она написала мне прекраснейшее письмо. Она помнит маму и пишет, что хотела бы со мной встретиться. Правда, это изумительно? Я собираюсь поехать на уик-энд, хочешь присоединиться ко мне?

— Да, спасибо, по-моему, это было бы очень хорошо, — ответил Макс.

Шарлотта была слишком возбуждена, чтобы обратить внимание на то, что Макс был необычно бледен.

Глава 19

Шарлотта, 1983

Шарлотта сидела и смотрела на Александра широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Но, папочка, за что? Что он такого натворил? Господи, какой ужас! Какой ужас! И он мне ни слова об этом не сказал.

— Его поймали на том, что он продавал марихуану. Чуть ли не всей школе. А потом кто-то из учеников, у которого явно был на него зуб, пошел к доктору Андерсону и нажаловался, что Макс опять запустил свое казино. Это и переполнило чашу. Его исключили. Сразу же. Когда я приехал, меня направили прямо к доктору Андерсону. И Макс был уже там, у него в кабинете, со всеми вещами. Я ничего не мог сделать. Да, честно говоря, и не хотел. Исключили из Итона, Шарлотта! Моего сына! Не знаю, как я это переживу. По-моему, я просто не смогу это пережить.

Он поднял на Шарлотту взгляд, в голубых глазах его застыли слезы, лицо внезапно посерело и осунулось.

— Знаешь, я так скучаю без нее, — проговорил он, — очень скучаю. До сих пор.

— Я знаю, папа. — Глаза Шарлотты наполнились горячими, жгучими слезами. — Знаю. Мне так жаль, что все обернулось подобным образом. И с ней. И с Максом. Со всем. — Она обняла его за плечи.

— Я так им гордился, — вздохнул он, вытирая глаза и протягивая руку за стоявшим на его письменном столе стаканчиком виски. — Так гордился! Мой сын и наследник. Частичка меня самого. — Он вдруг рассмеялся, хрипло и грубо. — Меня самого! Старый дурак, вот я кто. Паршивый старый идиот! Шарлотта, дорогая, прости меня. Я не должен взваливать на тебя тяжесть своей вины и своего горя. И своего разочарования.

— Не говори глупостей, папочка! Мне очень нравится, что ты со мной обо всем этом разговариваешь. По-моему, только так я и могу чем-то тебе помочь.

— Ты помогаешь мне не только разговорами, радость моя, а гораздо большим. Уже одно то, что ты здесь, со мной, приносит мне сильнейшее утешение и поддержку. Ты очень напоминаешь мне твою маму. Понимаю, что мне не следовало бы этого говорить, но я с ужасом думаю о твоем отъезде в Нью-Йорк. Просто с ужасом. — Он опять вздохнул. — Но ты ведь еще побудешь здесь несколько недель, правда? Мне очень нужно будет твое присутствие.

— Да, конечно, — подтвердила Шарлотта, мысленно отказываясь, с чувством величайшего сожаления, от поездки в Корк на встречу с сестрой Мэри Джозеф. — Конечно, побуду, папочка.

— Ругать меня бесполезно, — заявил Макс. — И попался я вовсе не из-за своей глупости. Я это сделал нарочно. Потому что мне так хотелось.

— Но, Макс, почему? — потрясенно спросила Шарлотта, чувствуя, как к злости ее начинает примешиваться страх, вызванный происшедшей в нем переменой. — Объясни мне, бога ради, почему?

— А ты как думаешь? — Выражение лица у Макса было странное, одновременно и сердитое, и какое-то отрешенное. — Потому что я уже больше не знаю, кто я такой, вот почему. Потому что наша мать была шлюхой. Потому что человек, которому я всю жизнь поклонялся, как герою, оказался слабаком и кретином.

— Это неправда, Макс, — возразила Шарлотта. — Папа не то и не другое. Конечно, ты сейчас очень переживаешь, но… ты не имеешь права винить папу.

— Имею, — ответил Макс, — в определенном смысле. Если бы он не вел себя с матерью как последний слабак, никто из нас не оказался бы сейчас в этом долбаном положении. — Он вдруг широко улыбнулся ей. — Именно долбаном, как раз то слово, которое здесь нужно. Ну, так или иначе, я не могу сейчас заставить себя с ним общаться. По крайней мере, пока. Может быть, со временем это пройдет.

— Ну что ж, — весело проговорила Шарлотта, — в таком случае, может быть, тебе стоило бы подумать о том, чтобы отказаться от всех прав на титул, дом и все остальное.

— Ну нет. — Макс опять как-то странно посмотрел на нее. — Этого я, безусловно, не сделаю. Для всех посторонних я остаюсь следующим графом Кейтерхэмом. Меня много чего ждет, и я не собираюсь от всего этого отказываться. Пожалуй, вот тут я твердо знаю, чего хочу.

— Прости меня, Макс. — Шарлотта накрыла его руку своей. — Я чувствую себя такой виноватой.

Но Макс стряхнул ее руку:

— А по-моему, Шарлотта, ты нисколько не чувствуешь себя виноватой. Сообщение о том, что отец мне вовсе не отец, а совершенно чужой человек, ты преподнесла так, будто сказала, что на улице идет дождь. Не понимаю, зачем тебе понадобилось это делать, Шарлотта, честное слово, не понимаю. Я был раньше вполне счастлив, меня ничто не мучило. А теперь я себя чувствую… чувствую так… А-а, черт с ним, какой сейчас смысл обо всем этом говорить? Дело сделано, я сломлен.

Вечером того же дня, когда Шарлотта и Александр сидели вдвоем на кухне и как раз заканчивали ужинать, вошел Макс; он громко саданул дверью и направился прямо к холодильнику.

— Почему в доме нет пива?

— Пива нет потому, что ты его все выпил, — холодно ответил Александр.

— Ну, так надо послать Тэллоу, чтобы он купил еще.

— Тэллоу здесь не для того, чтобы угождать твоим прихотям, Макс. Каждый месяц он покупает определенное количество спиртного, вполне соответствующее тому, сколько нам необходимо. Если тебе нужно больше, покупай сам из своих карманных денег.

— Да, хорошо, что матери больше с нами нет, правда? — хмыкнул Макс. — А то ей пришлось бы спустить все состояние Прэгеров на дополнительное спиртное.

— Сейчас же возьми свои слова обратно, Максимилиан, — сказал Александр. Лицо его побледнело, уголки рта опустились вниз, выдавая охватившую его боль. — Я не позволю тебе так говорить о матери.

Шарлотта затаила дыхание, она испугалась, что Макс откажется это сделать; но он не отказался. Вид у него был такой, как будто он вот-вот расплачется.

— Извини, — пробормотал он.

В кухне повисло томительное молчание.

— И кстати, Макс, я звонил в среднюю школу Мальборо, они согласны тебя взять прямо с середины года, — нарушил наконец затянувшуюся паузу Александр. Он смотрел на Макса почти с презрением. — Тебе надо будет сдать соответствующие экзамены, и время терять некогда. Не думаю, что ты сможешь показать там впечатляющие результаты.

— Не пойду я ни в какую среднюю. А если хочешь, чтобы я не провалился на экзаменах, тебе придется взять мне репетитора.

— Могу тебе сказать со всей определенностью: на репетитора не рассчитывай. Я и так выбросил на тебя достаточно денег. Пойдешь в среднюю школу и будешь там работать в полную силу.

— Нет, — ответил Макс, — не пойду.

— Пойдешь, Макс.

— Если ты попытаешься заставить меня туда пойти, — спокойно проговорил Макс, — я расскажу всем, что я не твой сын. Что мать моя была своего рода шлюхой, а ты — извращенец, который почему-то потворствовал такому ее поведению. Идет?

— О боже. — Александр прикрыл глаза ладонью. — Ну что ж, это правда, ты действительно не мой сын. По крови не мой. Я не знаю, чей ты сын. Я всегда тебя любил, воспитывал тебя, гордился тобой, но ты не мой сын. Жаль, я бы хотел, чтобы было иначе. Надеюсь, что со временем ты это переживешь и как-то примиришься с этим. Но я не позволю тебе так говорить о матери. Не позволю. Понимаешь?

— Нет, не понимаю. Я совершенно тебя не понимаю. И не хочу больше обо всем этом говорить. Ни с кем. Но в среднюю школу я не пойду.

— Ладно, — сказал Александр, — репетитора я тебе возьму. Но только на один учебный год. А после этого действуй сам как знаешь.

— Я это и делаю, — пожал плечами Макс.

Именно Няня оказалась человеком, сумевшим поставить все почти на свое место. Как-то она наткнулась на Макса, который сидел на кухне, с мрачным видом опустошая банку с печеньем, и заявила ему:

— Если хочешь испортить себе зубы, так это не поможет.

— Мне ничто не поможет, Няня, — проговорил Макс. — Я самый несчастный человек на свете.

— Глупости, — возразила Няня, — все свои несчастья ты навлек на себя сам. Это же надо, оказаться так исключенным из школы! И не говори мне, что ты теперь несчастен. Твой отец — вот кто должен чувствовать себя несчастным.

— Ты ведь обо всем знаешь, правда, Няня? — спросил ее вдруг Макс. — О матери и обо всем остальном?

— Нет, — отрезала Няня.

— Шарлотта мне говорила, что знаешь.

— Вечно она треплется, эта Шарлотта, — отмахнулась Няня.

— Мне это все так противно, — угрюмо пробормотал Макс. — Если б я только мог…

— Если бы да кабы, то во рту росли б грибы, — ответила Няня. Она изрекла эти слова так, словно излагала какую-то очень важную и оригинальную собственную мысль.

— Никогда не понимал этой поговорки, — заметил Макс. — Что она означает?

— Она означает, что невозможно получить все, что хочется; и правильно, что невозможно, — сурово произнесла Няня.

— А-а-а.

— У матери твоей не было всего, что ей хотелось, — проговорила Няня, — и я не хочу, чтобы ты думал, будто у нее было все на свете. А у тебя было очень многое из того, чего хотелось тебе. Так что нечего так уж жалеть самого себя. Станешь брюзгой. Терпеть их не могу.

— А больше ты мне ничего не скажешь?

— Нет. Больше я не могу ничего сказать. Кроме того, что ведешь ты себя очень плохо. Он любил ее, — добавила Няня, как будто только что вспомнив. — Очень любил.

— Не понимаю почему. На мой взгляд, в этом есть что-то ненормальное.

— Тебя не спрашивают, Максимилиан. Тебя никто ни о чем не спрашивает. Ты слишком мало знаешь, чтобы тебя спрашивать. Тебе надо больше бывать на воздухе, — заключила она. — Какой-то ты бледный и одутловатый. А то скоро прыщами пойдешь.

Шарлотта, которая на протяжении почти всего этого разговора тихонько, затаив дыхание, простояла в дверях, не выдержала и громко расхохоталась, увидев, как Макс вскочил, чуть не опрокинув стул, и почти бегом направился к двери в кладовку, в которой стояло покрытое пылью старое зеркало.

— Кажется, Няня, ты ему кое-что растолковала, — выговорила она сквозь смех.

— Шарлотта, тебе письмо. Из Ирландии.

— О господи! — Шарлотта взяла у Георгины конверт и скорчила гримасу. — Надеюсь, сестра Мэри Джозеф не переносит нашу встречу на более поздний срок. Позже я не смогу к ней поехать, там уже будут близко мои выпускные экзамены. Дай-ка… о боже! Нет, Георгина, я этого не переживу!

— Что там? Шарлотта, ну ведь на несколько-то дней ты же можешь отлучиться. Наверняка.

— Нет. Не могу. Но не в этом дело. Джорджи, она умерла. Сестра Мэри Джозеф умерла. Это письмо от настоятельницы монастыря. Я даже не думала, что она была настолько больна. Оба ее письма были такими бодрыми, оптимистичными. А теперь поздно. Последняя ниточка, которая связывала меня с мамой, и та оборвалась. Господи, Джорджи, какая жалость!

Шарлотта уронила голову на стол, за которым завтракала, обхватила ее руками и разрыдалась. Это было так на нее не похоже, что Георгина не на шутку встревожилась. Шарлотта всегда была такой мужественной, такой неутомимой, она никогда не сдавалась, никогда не плакала. Георгина обняла ее:

— Шарлотта, дорогая, не плачь. Пожалуйста. Я понимаю, что это все очень грустно, но ты ведь даже не знала сестру Мэри Джозеф. Может быть, кто-то другой тоже сумеет тебе помочь. Ну пожалуйста, не плачь. Пожалуйста.

— Извини меня. Но дело не только в ее смерти. Мне действительно казалось, что она была какой-то ниточкой, связывавшей меня с мамой. И мне так страшно видеть, что папа в последние несколько месяцев буквально разваливается из-за Макса. И Макс так себя подло ведет с этим его беднягой репетитором. Все ужасно. И я наверняка провалюсь на выпускных экзаменах, а потом мне надо будет ехать в Нью-Йорк, а вы все останетесь здесь. Я просто в отчаянии.

— Ну, на выпускных ты никак не провалишься, а в Нью-Йорк тебе ехать вовсе не обязательно, — вновь попыталась утешить ее Георгина. — Вполне можешь оставаться здесь. Можешь отказаться от этого банка и заняться правом, ты же сама говорила, что всегда хотела стать адвокатом, пока дедушка Фред не преподнес тебе полбанка.

Шарлотта взглянула на сестру, удивленная и даже пораженная тем, что та могла высказать нечто подобное, и слезы ее мгновенно высохли.

— Какая чушь, — возмутилась она, — разумеется, мне обязательно нужно поехать в Нью-Йорк. Фредди начинает работать в банке с осени, а этот гнусный самонадеянный Гейб Хоффман уже там. Конечно же, я тоже должна быть там. И очень твердо заявить о своих правах. Мне при одной мысли об этом уже становится лучше на душе. Дай-ка мне это письмо назад, Георгина, напишу настоятельнице и спрошу, может быть, она согласится встретиться со мной.

Настоятельница ответила в тот же день, когда получила письмо; она писала, что будет рада познакомиться с леди Шарлоттой. Если леди Шарлотта приедет, как и собиралась, писала она, то сумеет присутствовать на отпевании сестры Мэри Джозеф, которое должно состояться в субботу, — ведь, насколько она, настоятельница, понимает, существовала какая-то связь между ней и матерью леди Шарлотты. А кроме того, продолжала она, хорошо, когда на похоронах человека бывает как можно больше его друзей и родственников. Конечно, там будут все сестры их монастыря, но и присутствие людей из мира их бы тоже всемерно поддержало. А после этого они могли бы поговорить. Шарлотта перевела дыхание и немедленно ответила, что будет рада приехать.

Залив Роаринг-Уотер показался ей поистине прекрасным, но когда она увидела Бантри-Бэй, то не смогла удержаться от восторженного вскрика. Она постояла на высоком обрывистом берегу возле Бараньей Головы, вглядываясь в морскую даль, а потом повернулась полюбоваться вздымающимися позади нее горами Каха, и ее охватил почти благоговейный трепет перед красотой этих мест.

— Если обнаружится, что нас что-то соединяет, — обратилась она к окружавшему ее пейзажу, — то мне действительно будет чем гордиться.

Монастырь стоял в глубине, милях в пяти от побережья, в маленькой долине, поросшей буйной растительностью; это был просторный, выстроенный в георгианском стиле дом с обширным огородом, обнесенным массивной каменной стеной. В монастыре жили всего двадцать монахинь; они содержали небольшую начальную школу для учеников из близлежащих деревень, ухаживали за больными и существовали главным образом на доходы с огорода и теплиц, которые поддерживались ими в состоянии идеального порядка и приносили обильнейший урожай. В одной из теплиц рос виноград, с уже завязавшимися маленькими зелеными кистями.

— Мы делаем из него вино, несколько тысяч бутылок каждый год, — объяснила настоятельница, показывая Шарлотте монастырь и его хозяйство, — оно пользуется большим успехом, и не только тут; мы получаем заказы и от «Керри и Лайм ерика», и даже иногда из Дублина. Вам надо будет обязательно взять несколько бутылок домой. А теперь давайте нанесем последний визит сестре Мэри Джозеф, она лежит в часовне, а отпевать ее мы будем завтра утром.

Шарлотта внутренне была готова к этому испытанию и понимала, что от него нельзя будет уклониться; тем не менее, когда настоятельница стала открывать двери часовни, стоявшей отдельно от монастырского здания и соединенной с ним небольшим крытым переходом, Шарлотта задрожала, и ей пришлось сильно сжать зубы, чтобы они не стучали. Настоятельница взглянула на ее напрягшееся лицо и, улыбнувшись, мягко дотронулась до ее руки.

— Не надо бояться. Смерть — это не страшно. Сестра Мэри Джозеф так страдала, так мучилась от боли, все это продолжалось долгие месяцы. А теперь она успокоилась. Она изумительно выглядит. Вы сами увидите.

Она действительно увидела. В гробу лежала маленькая пустая человеческая оболочка с бледным умиротворенным лицом, одетая в белую рясу ордена, к которому она принадлежала, с аккуратно обрамляющим лицо апостольником и со свободно завязанным веревочным поясом. Руки ее были сложены так, чтобы в них удерживались одна-единственная белая лилия и молитвенные четки; Шарлотте показалось, что тело это находилось в тот момент и не на этом свете, и не на том, а где-то между жизнью и смертью, далеко-далеко. В ней прорезалось любопытство, она осмелела и принялась рассматривать лицо умершей, широкобровое, несколько квадратное, с полными губами; нос был маленький и прямой; рот даже после смерти оставался крупным. Настоятельница стояла рядом и смотрела на лежащую в гробу с нежностью, как глядят на спящего ребенка; не раздумывая и даже не понимая, почему она это делает — она ведь не была католичкой, ей даже ни разу не пришлось побывать в католической церкви, — Шарлотта перекрестила покойницу.

Когда они снова вышли на улицу, Шарлотта, улыбнувшись, проговорила:

— Спасибо. Спасибо вам за то, что привели меня сюда.

— Не за что благодарить. Я знала, что ваша душа это примет. Вам только надо было собраться с мужеством.

— Мне кажется, это вы помогли мне его найти.

— Если так, то, значит, судьба подарила мне счастливый случай. А теперь, если вы не очень торопитесь, может быть, пройдем ко мне и выпьем чаю?

— С удовольствием бы выпила. Спасибо.

Они сидели в кабинете настоятельницы, в тихой, болезненно чистой комнатке, выдержанной в бежевых и белых тонах, где в одном углу стояла статуя Богородицы, а в другом — большой аквариум с тропическими рыбками, целый мир, экзотический, красочный, булькающий пузырьками воздуха, со своей собственной жизнью.

— Мне нравится наблюдать за рыбками, — сказала настоятельница. — Они на меня действуют успокаивающе.

— Не представляю себе, чтобы вас что-то могло вывести из себя, — улыбнулась Шарлотта.

— Ну, внешне вы, может быть, этого и не заметите. Я понимаю, что это звучит очень по-ирландски. Но вы почувствуете, что со мной что-то происходит. Внутренне я слишком горячий человек. Это мой самый большой недостаток. Вот сестра Мэри Джозеф была очень спокойной. И мне пришлось много поработать над собой, чтобы не завидовать ей, не отталкивать ее. Жаль, что вы так и не смогли с ней познакомиться. Вам бы она чрезвычайно понравилась. Как сейчас у вас дома, лучше?

— Да, — кивнула Шарлотта, — по-моему, да. Конечно, отцу сейчас очень трудно заниматься всеми нами одному, без матери.

— Расскажите мне о вашей матери. И о том, как она познакомилась с сестрой Мэри Джозеф.

— Я даже не знала, что они были знакомы. Но это какая-то долгая и запутанная история. И к тому же я слишком поздно о ней узнала. Видите ли, мама заказала для меня крестильное платье. Заказала одной женщине, которую зовут Мора Мейхон и которая живет примерно… дайте мне подумать… примерно в пятнадцати милях отсюда. Около Скибберина.

— По-моему, это имя мне знакомо. Но продолжайте.

— Да, так вот, моя мама умерла, я разбирала ее вещи и нашла это платье. И заинтересовалась, потому что, видите ли, у нас в семье есть крестильная рубашка, ее, пожалуй, можно даже назвать семейной святыней, и мою сестру и моего брата крестили в ней, а меня нет. Вот поэтому-то я и… заинтересовалась. Обычное любопытство. А потом, мне интересно все, что касается мамы, что связывает меня с ней. Поэтому я поехала к мисс Мейхон. И чисто случайно узнала от нее, что платье для меня заказывала сестра Мэри Джозеф. И когда я ей написала, то сестра ответила, что помнит мою мать. Остальное вы знаете.

Наступила тишина. Шарлотта подумала, что настоятельница должна счесть ее просто ненормальной: кто еще станет мотаться по всей Ирландии в поисках неизвестной женщины, которая двадцать один год тому назад заказывала крестильное платье. Она вздохнула:

— Простите, это не вся история, но она такая запутанная. Я не думаю…

— Дорогая моя, я и не прошу вас все мне рассказывать. То, чем вы заняты, безусловно, целиком и полностью ваше и только ваше дело. Я просто рада тому, что познакомилась с вами. Вот только чем бы я могла вам помочь? Сестра Мэри Джозеф была очень замкнутым человеком и почти никогда не говорила о себе. Могу точно сказать, она никогда не упоминала, что заказывала для кого-то крестильное платье. — Губы ее слегка дернулись. — С другой стороны, в то время она была не тут, в монастыре, а работала в приюте в Лондоне. Быть может, ее брат сможет вам что-нибудь подсказать.

— Брат? — подняла изумленный взгляд Шарлотта; ей по какой-то необъяснимой причине казалось, что сестра Мэри Джозеф должна быть совершенно одинокой на всем белом свете.

— Да. Брат, Дэвид Сейнт-Маллин. Он завтра приедет.

Отпевание прошло очень трогательно. Все сестры гуськом вошли в часовню, где маленький хор уже пел «Отче наш». Гроб с телом сестры Мэри Джозеф, теперь уже закрытый, усыпанный белыми цветами — лилиями, розами, фрезиями, — стоял на постаменте возле алтаря. Шарлотта ожидала, что служба будет утомительной и малоприятной, однако она оказалась очень лиричной и красивой; Шарлотта сидела и разглядывала изумительное мозаичное окно над алтарем, следила за ходом службы и слушала, как священник говорил о том, что душа сестры Мэри Джозеф уже соединилась на небе с ангелами; потом все опустились на колени, поминая усопшую в молитве, которую каждый произносил про себя, а одна из сестер запела «Да будет жить Спаситель наш», и Шарлотта ощутила вдруг резкий приступ горя и скорби по матери; к концу службы лицо ее было мокро от слез.

Она была настолько захвачена службой, что совершенно позабыла о том, насколько важен для нее человек, сидевший позади монахинь: ниже среднего роста, приземистый и коренастый мужчина с седыми волосами, одетый в довольно потрепанное черное пальто и державший в руках видавшую виды черную фетровую шляпу.

Служба кончилась, и сестру Мэри Джозеф понесли на небольшое кладбище, располагавшееся здесь же, позади часовни; Шарлотта шла следом за процессией, далеко отстав от нее; Дэвид Сейнт-Маллин вышел из церкви с опущенной головой, и потому Шарлотте до сих пор не удалось разглядеть его лицо. Когда гроб опускали в могилу, она стояла несколько в стороне, ощутив вдруг холод на сердце; Дэвид Сейнт-Маллин бросил в могилу несколько первых комков земли и отступил назад. Тут-то она впервые увидела его лицо: с квадратной челюстью и широкобровое, как у его сестры, охваченное глубокой грустью; лицо это ей понравилось. Оно было добрым, в мягком рисунке рта угадывалось, что владелец его наделен чувством юмора; Шарлотта почувствовала, что к человеку с таким лицом можно обращаться, не испытывая при этом чрезмерного внутреннего трепета.

Когда процессия сестер во главе со священником проследовала назад в монастырь, настоятельница подвела к Шарлотте Дэвида Сейнт-Маллина; она улыбалась, хотя на лице ее тоже были следы слез.

— Благодарю вас за то, что вы пришли, леди Шарлотта, — проговорила она, — нам всем это было очень приятно. Жаль, что сестре Мэри Джозеф не довелось познакомиться с вами лично. Мистер Сейнт-Маллин, это леди Шарлотта Уэллес. Она только недавно узнала, что ее мать, леди Кейтерхэм, ныне тоже покойная, была знакома с вашей сестрой, когда обе они были молоды.

Дэвид Сейнт-Маллин протянул ей руку, Шарлотта пожала ее:

— Здравствуйте, мистер Сейнт-Маллин. Надеюсь, вы простите меня за то, что я пришла на похороны, хотя и не знаю никого из членов вашей семьи, но ваша сестра действительно знала мою маму. Она сама писала мне об этом.

— Вот как? — ответил он с вежливым интересом.

— А вы, мистер Сейнт-Маллин, случайно, не помните мою мать?.. Вирджинию Кейтерхэм?

Все молчали. Шарлотта чувствовала, что ее охватывает попеременно то жар, то холод. Что он сейчас думает — пытается вспомнить? Или же соображает, как уйти от ответа? Придумывает алиби?

— Нет, — проговорил он наконец. — Нет, честное слово, не помню. Мне очень жаль. А я должен был ее знать? — Похоже, говорил он абсолютно искренне, дружелюбно, в его голосе звучали неподдельное сожаление и желание помочь.

— Ну, — вздохнула Шарлотта, — я думала, что вы могли ее знать. Или, точнее, надеялась, что могли. А… а имя Моры Мейхон вам что-нибудь говорит?

— Не думаю. Кто эта Мора Мейхон?

— Это одна старая женщина. Которая шила мне платье для крещения.

Снова повисла тишина. Потом ее собеседник произнес:

— Простите меня, леди Шарлотта, но мне кажется, что вы говорите загадками. Какое отношение ко мне может иметь ваше крестильное платье?

— Видите ли. — Шарлотта внезапно ощутила тяжелую, тупую безнадежность. — Видите ли, я только недавно познакомилась с мисс Мейхон. И крестильное платье для меня ей заказывала ваша сестра, сестра Мэри Джозеф. И… ну, я просто подумала, что, может быть, вам что-нибудь известно об этом. Потому что сама я ничего не знаю. Понимаете, моя мама умерла. В общем-то, это все не так уж и важно… всего лишь небольшая загадка. — Она улыбнулась ему, всем своим видом стараясь показать, что серьезно это воспринимать не стоит.

Дэвид Сейнт-Маллин молчал. Шарлотта уже собиралась начать произносить «спасибо, простите за беспокойство, это все неважно» и прочие глупые, привычные и лживые слова, чтобы закончить этот разговор, когда он вдруг заговорил:

— Нет, это явно не для меня заказывалось. Крестильное платье нашим детям шила моя жена. Она прекрасная мастерица в этом деле. И она была бы просто оскорблена, если бы кто-то предложил заказать это платье на стороне.

Голос его звучал удивленно. Сердце у Шарлотты упало, словно наткнувшись на что-то ледяное и твердое.

— Да, — с невероятным трудом выдавила она. — Да, я понимаю. Что ж, я, несомненно, ошиблась. Извините. И это действительно не имеет значения. — Она попыталась улыбнуться.

— Хотя нет, — продолжал он, — есть одно возможное объяснение. Быть может, это как-то связано с моим младшим братом.

— С вашим братом! — воскликнула Шарлотта. — Я об этом даже не подумала. Я и не знала, что у вас есть брат. — Последние слова она произнесла неуверенно, упавшим голосом. «Боже правый, он же наверняка считает меня ненормальной», — подумала она.

— А с чего бы вдруг вы стали об этом думать? — Голос Сейнт-Маллина звучал весело, казалось, вся эта ситуация забавляет его. — Так или иначе, но брат уже целый год в Америке. Он не смог выбраться на похороны, но виделся с Фелицией что-то около месяца тому назад. Настоятельница написала ему, чтобы он не беспокоился и не рвался сюда. Что сестры и я проводим ее в последний путь. Он очень занят и не… не очень здоров… Впрочем, не важно. Так вот, может быть, здесь-то и лежит объяснение, как вам кажется? Хотя я представить себе не могу, с чего бы это ему понадобилось заказывать для вашей матери крестильное платье.

— Действительно, — почти заискивающе подхватила Шарлотта.

— Возможно, он должен был стать крестным отцом или еще что-то в этом роде. Хотя в таком случае вы бы его знали, верно?

— Конечно, — согласилась Шарлотта.

— Просто загадка. Ну что ж, надеюсь, я вам помог хоть в чем-то, как вам кажется?

— Пожалуй, да. Извините меня, вы, наверное, приняли меня за сумасшедшую. — Шарлотта постепенно восстанавливала самоконтроль и свою уверенную манеру держаться. — Знаете, это один из тех кончиков, которые никак не удается поймать, и иногда это действительно способно привести в отчаяние. Э-э… а чем занимается ваш брат?

— Похоже, он вас здорово заинтересовал!

— Простите, я не хочу быть навязчивой…

— Не за что извиняться. Чарли — адвокат. Его контора находится рядом с Флит-стрит. Я дам вам его телефон. Но, как я сказал, до сентября его не будет. Впрочем, как я понимаю, дело ведь не очень спешное?

— Нет, не спешное, — улыбнулась Шарлотта. — Совсем не спешное. И огромное вам спасибо. Вы мне очень помогли.

Только много часов спустя, когда она лежала, уставившись в темноту, и все еще пыталась убедить себя, насколько маловероятно, что некий ничем не примечательный мистер Сейнт-Маллин может иметь с ней нечто общее, — только тогда до нее в полной мере дошло все значение того, что человека этого зовут Чарльз.

— Господи, — проговорила она вслух, — неужели же тут что-то есть или это просто невероятное совпадение?

Однако Господь явно считал, что сегодня Он уже сделал для нее вполне достаточно, и не дал ответа.

«Уважаемый мистер Сейнт-Маллин», — написала она. Это был уже четвертый вариант начала. «Пожалуйста, простите меня за то, что я к вам обращаюсь…» В четвертый раз она скомкала листок бумаги и швырнула его в корзину. «Обращаюсь…» — ну и что дальше? «…Но я думаю, что вы, возможно, мой отец. Но я думаю, что у вас был роман с моей матерью. Но мне очень нужно с вами встретиться. Но мне интересно посмотреть, как вы выглядите. Но…»

— Черт, — выругалась она, — черт, черт и черт. — Нет, это все не годилось: письмо не сработает. Проще позвонить по телефону.

Шарлотта подняла трубку, набрала номер: она уже помнила его наизусть.

— Пожалуйста, могу я поговорить с мистером Сейнт-Маллином?

— Кто его спрашивает? — Голос был усталый и сдержанно-сухой.

— Меня зовут Уэллес. Леди Шарлотта Уэллес. Э-э… дочь Вирджинии Кейтерхэм.

— Одну минуту, пожалуйста.

В трубке наступила тишина, долгая тишина; интересно, подумала Шарлотта, что я сейчас ему скажу: «Здравствуйте, не могли бы мы встретиться и поговорить о моей матери… Здравствуйте, мое имя, возможно, ничего вам не говорит, но… Доброе утро, мистер Сейнт-Маллин, это говорит голос из вашего прошлого». Нет, стоп, у меня же что-то было, я ведь заготовила эту фразу, как же она звучала… ах да, вот она: «Мистер Сейнт-Маллин, не помните ли вы мою мать и не встречались ли вы с ней много лет назад?»

Она услышала в трубке щелчок, означавший, что ее соединяют, и облизала пересохшие губы. Ну вот он, этот момент. Теперь только бы не провалить все с треском. В трубке послышался голос: низкий, очень красивый, звучный, поставленный даже лучше, чем у его брата.

— Это Шарлотта? Дочь Вирджинии? Как чудесно! Я очень много думал все эти годы о вас и о ней. Вы бы не согласились встретиться и пообедать вместе? Мне страшно хочется на вас посмотреть.

— Да, конечно, — ответила она. — С удовольствием. Больше всего на свете мне бы хотелось именно этого.

Глава 20

Вирджиния, 1960–1961

— Да, конечно, — ответила она. — С удовольствием. Больше всего на свете мне бы хотелось именно этого.

Стоило столько времени терпеть этот ужасный вечер, чтобы услышать от Вирджинии Кейтерхэм такие слова.

Чарльз не хотел идти на этот коктейль. В последнее время он страшно много занимался, очень устал, собирался уехать на выходные из города, и стоять два часа подряд, держа в руке бокал теплого джина с тоником и стараясь перекричать галдящую толпу, — нет, уж этого-то он хотел сейчас меньше всего!

Но коктейль устраивал его наставник, выразивший очень настойчивое пожелание, чтобы он там присутствовал, и Чарльз понимал, что у него нет абсолютно никакого выбора.

Поэтому в половине шестого вечера в туалете юридической фирмы Лайонела Крейга, в которой он работал, Чарльз переоделся в чистую, чуть менее поношенную рубашку, перезавязал галстук (и понял, что лучше бы он этого не делал, потому что с узлом, завязанным на новом месте, галстук стал выглядеть еще более грязным и заношенным, чем казался до этого), почистил ботинки, потерев ими по очереди о брючину другой ноги, причесал довольно непокорные темные волосы (в очередной раз подумав о том, где ему взять три шиллинга на стрижку, отвечающую вкусам Лайонела Крейга, — тот уже неоднократно намекал на это Чарльзу) и вышел на Чэнсери-лейн, а с нее на Стрэнд, где и стал тоскливо дожидаться одиннадцатого автобуса. Сам Лайонел Крейг уехал из конторы в своем «роллс-ройсе» полчаса тому назад; ему, разумеется, и в голову не пришло предложить подвезти своего нищенствующего молодого стажера.

Движение было ужасающее; только почти уже без четверти семь автобус наконец выбрался из пробок и с трудом свернул на Слоан-сквер. Чарльз соскочил, не дожидаясь, пока автобус остановится полностью, и лихорадочно устремился вперед по Слоан-стрит, взлетел галопом по ступенькам внушительного особняка и нажал кнопку звонка. Дверь дома Лайонела Крейга открыла горничная, одетая в черное платье; она впустила Чарльза, заметив ему, что прием уже почти заканчивается; и, на ходу приглаживая всклокоченные ветром волосы и стараясь ввести в какое-то подобие нормы запыхавшееся дыхание, он небрежно, как ни в чем не бывало вошел в гостиную. Неподалеку от двери стояла Барбара Крейг; это была очень крупная, производившая внушительное впечатление женщина с такой объемистой грудью (в тот вечер упакованной в красные кружева), что на нее можно было бы что-нибудь поставить, как на полку, с безукоризненно уложенными волнами седых, отливающих металлическим блеском волос и со строгим, но приятным лицом.

— А, мистер Сейнт-Маллин, — приветливо обратилась она. — Как жаль, что вы так поздно, все канапе уже съели. — Чарльз ей нравился, он был очень красив, с этой своей копной темных волос и синими глазами, и она сочувствовала ему, потому что он был так худ и столь очевидно беден.

— Простите, миссис Крейг, — проговорил он, — автобуса долго не было. — Он все еще не до конца отдышался.

— Да, они очень плохо ходят, я знаю. — Она сочувственно потрепала его по руке. — Мой тоже очень часто опаздывает. Так, давайте мы возьмем вам что-нибудь выпить. Джервис, принесите-ка сюда поднос, пожалуйста. Ну, что бы вы хотели? Здесь все как обычно. Я бы посоветовала вот этот коктейль, «шипучий», он очень приятный, а кроме того, в нем как-то по-особому полно ощущаешь прелесть шампанского.

Чарльз истолковал ее слова в том смысле, что ей бы понравилось, если бы он выбрал именно этот коктейль; он его и взял, и восторженная реакция хозяйки подтвердила правильность его предположения.

— А теперь пойдемте, я вас кое с кем познакомлю.

Секунд через шестьдесят или около того, однако, Чарльз потихоньку улизнул от нее и направился к столу, на котором еще оставалось некоторое количество канапе, почему-то не получивших признания гостей. Чарльз заглатывал уже третий мини-бутерброд с ветчиной, думая одновременно о том, удастся ли ему съесть целую вазу фаршированных маслин и остаться при этом незамеченным, и тут он услышал, как слегка насмешливый голос у него за спиной произнес:

— Похоже, вы крепко изголодались. А что, там, откуда вы приехали, обедать не принято?

— Принято, — ответил Чарльз, оборачиваясь с несколько смущенным видом и пытаясь проглотить те шесть маслин, которые уже успел сунуть в рот, — но это было шесть часов назад и… — И тут он поперхнулся. Но еще прежде, чем это произошло, и прежде, чем он, закашлявшись, принялся ловить ртом воздух, сплевывая в то же время в носовой платок и стараясь не оплевать всю комнату той смесью маслин и ветчины, что была у него во рту, — еще до всего этого он успел осознать, что голос принадлежал высокой красавице с шелковистой кожей, копной темных, слегка тронутых рыжиной волос и с очень необычными глазами: золотистыми, но словно испещренными маленькими карими пятнышками. На ней было простое белое платье, оттенявшее ее красоту так, что она казалась полным совершенством, шею украшал изящный стоячий воротничок из жемчуга с бриллиантами. После этого Чарльз потерял способность что-либо воспринимать; сквозь какую-то туманную пелену он ощущал, как кто-то стучал ему по спине, и решил, что это была обладательница насмешливого голоса; потом дыхание у него восстановилось, легкие снова наполнились воздухом, мир обрел привычные очертания, и обладательница голоса тоже выплыла из дымки, она протягивала ему стакан воды и казалась одновременно и всерьез обеспокоенной, и потешающейся над происходящим.

— Попробуйте-ка вот это. Держите. Как вы, в порядке?

— Да, спасибо. Все в порядке. Спасибо вам за помощь.

— Не за что. По-моему, это я виновата.

— Ничего подобного. Поделом мне, нельзя быть такой жадиной.

— Но вы действительно выглядите порядком изголодавшимся.

— Вовсе нет, — возразил Чарльз. — Это у меня просто такой способ завоевывать к себе симпатии на коктейлях. Чарльз Сейнт-Маллин. — Он протянул ей руку.

— Вирджиния Кейтерхэм, — протянула она свою. Она была американкой, ее выдавал акцент мягкий, но вполне явственный.

— По-моему, вы не местная?

— Нет, я из Нью-Йорка.

— А ваш муж тоже оттуда?

— Нет, он самый настоящий англичанин, как раз из этих самых краев. Его зовут Александр Кейтерхэм.

— Случайно, не граф Кейтерхэм? Владелец имения Хартест?

— Тот самый. Вы очень хорошо информированы.

— Видите ли, я работаю, если это можно назвать работой, у хозяина сегодняшнего приема. Ваш супруг как-то прибегал к его услугам.

— Правда? Как интересно!

— Боюсь, ничего интересного. Все это было связано с одним земельным законом и чересчур жадным соседом. Я хочу сказать, жадным на землю.

— А, да, я помню, Александр мне что-то рассказывал. Одному из наших соседей не нравилось, что мы охотимся на его земле. Да, по-моему, именно так. Но все это было еще до того, как я стала хранительницей имения в Хартесте. Александр — и Лайонел — тогда выиграли, разумеется. Бедняга куда-то уехал. — Тон у нее был насмешливый, и Чарльз улыбнулся ей.

— Тогда, естественно, выиграли. А вам нравится быть хранительницей Хартеста?

— Конечно, нравится. — Говорила она быстро, улыбаясь при этом ослепительной улыбкой. — Это такой великолепный дом. Да и все имение тоже. Изумительное место, жить там одно удовольствие.

— А до замужества вы там бывали?

— Нет. Я выросла в Нью-Йорке. И никогда, ни разу не была в Англии.

— Наверное, переезд сюда стал для вас в определенном смысле потрясением, тут ведь совсем другая жизнь.

— Да, но я вроде бы выжила. Научилась говорить по-английски. Понимаете, что я имею в виду?

— Конечно, — кивнул Чарльз.

— А вы откуда, мистер Сейнт-Маллин?

— Зовите меня Чарльз, хорошо? Я ирландец, обычный славный малый, как у нас говорят. У нас там тоже довольно красивый дом. Не такой прекрасный, как Хартест, но очень симпатичный. В Вест-Корке.

— Никогда не бывала в Ирландии, — сказала Вирджиния. — Говорят, это очень красивая страна. А что значит «у нас»? Вы женаты?

— О нет, боже упаси, — ответил Чарльз. — Не могу себе позволить подобной роскоши.

— Правда? Мне казалось, что адвокаты — очень богатые люди. Во всяком случае, Лайонел производит именно такое впечатление.

— Адвокаты — да. А я пока еще ученик. Подмастерье. За весь прошлый год я заработал двадцать фунтов четырнадцать шиллингов и шесть пенсов.

— Да, действительно, на такую сумму не всякую жену можно содержать. Но тогда про каких же «нас» вы говорили?

— Про семью моих родителей. Про моего отца. Он владелец фермы и сам управляет и домом, и имением. Как и ваш муж, наверное. Время от времени он кидает мне несколько шиллингов, говорит: «На, шавка, возьми!» — и тогда несколько недель мне есть на что подкормиться.

— Да, грустная история. А вы со временем унаследуете этот ваш прекрасный дом?

— К сожалению, нет. У меня есть старший брат. Но, честно говоря, как я ни люблю Ирландию, все-таки для жизни отдаю предпочтение Лондону. Хочу осесть здесь постоянно. Пока, конечно, я вынужден обитать просто на набережной, на скамейке. Но, надеюсь, со временем мне все-таки повезет больше.

— Я тоже надеюсь. — Она улыбнулась ему, и в улыбке ее было что-то странное, улыбка эта была приветливой и очень дружелюбной, но одновременно за ней словно таилась какая-то грусть, весьма заинтриговавшая Чарльза. — Вам надо познакомиться с моим мужем. Вон он стоит, в самом центре внимания. Очень необычно для него, он, в общем-то, человек довольно застенчивый. Вы ему понравитесь.

Вирджиния взяла Чарльза за руку — ее рука оказалась теплой и на удивление твердой — и повела его через весь зал к тому месту, где высокий, удивительно красивый голубоглазый блондин рассказывал что-то очень смешное стоявшим вокруг него людям, которые при этом хохотали дружно и подчеркнуто громко.

Когда блондин окончил свой рассказ, Вирджиния снисходительно улыбнулась и слегка подтолкнула к нему Чарльза.

— Александр, дорогой, это Чарльз Сейнт-Маллин. Он работает у Лайонела. Я подумала, что тебе будет интересно с ним познакомиться. Он помнит то дело насчет права проезда и охоты, ну, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Да, конечно. — Александр Кейтерхэм крепко пожал Чарльзу руку и потряс ее. — Здравствуйте. Удивительно, что вы об этом до сих пор помните.

— Я интересуюсь земельным законодательством, — объяснил Чарльз. — По-моему, земельное право весьма увлекательно. У моего отца есть земля в Ирландии, и мы пару раз судились с нашими соседями. Самый интересный тип соседа с этой точки зрения — Святая Церковь.

— Вот как? Наверное, в судебном процессе это весьма мощный противник.

— Мощный. Но мы выиграли, — скромно, но с гордостью произнес Чарльз.

— Значит, у вас были прекрасные адвокаты. А вы и вправду серьезно интересуетесь земельным правом?

— Да. Я даже пишу сейчас на эту тему диссертацию, о земельном праве восемнадцатого века.

— Земельные законы, касающиеся Хартеста, исключительно сложны. Просто-таки классический случай запутанности. Если вам это интересно, могу дать вам порыться в моей библиотеке. Приезжайте как-нибудь в субботу.

Чарльз ответил, что ему это было бы очень интересно и он с радостью примет приглашение. Перехватив взгляд золотистых глаз Вирджинии Кейтерхэм и ее теплую и странно-грустную улыбку, он подумал и о том, что было бы к тому же весьма любопытно провести целый день в ее доме.

— Так я вам тогда позвоню, хорошо? — спросил он.

— Да, конечно, — ответила она. — Пожалуйста. Больше всего на свете мне бы хотелось именно этого.

— Ну что, Чарльз, утро прошло с пользой? — поинтересовался Александр, жестом указывая ему место за столом; они усаживались обедать в маленькой столовой, окна которой располагались по фасадной стороне дома. Чарльз посмотрел на улицу: сразу же за окном, прямо от дома мягко разворачивалась панорама обширного парка, по которому бродили многочисленные овцы и олени, а чуть в отдалении под лучами осеннего солнца, как будто подернутого дымкой, ярко блестела речка Харт, медленная и ленивая.

— С пользой, и к тому же я получил большое удовольствие. Какое же тут прекрасное место! Вам очень посчастливилось, лорд Кейтерхэм.

— Да, действительно очень посчастливилось. Жить здесь, по-моему, — величайший подарок судьбы. Владеть Хартестом. Иметь возможность передать его потом моим детям. Все это стало уже частью меня самого. Хотя, может быть, это и звучит слишком выспренно.

— Прекрати, Александр, — вмешалась Вирджиния. — Это действительно звучит выспренно. Стоит только тебе заговорить о Хартесте, как ты мгновенно превращаешься в настоящего зануду. Знаешь, далеко не все разделяют твои восторги по поводу каких-то особых красот имения. Я иногда начинаю просто ревновать, — добавила она, обращаясь к Чарльзу. — Он любит этот дом куда сильнее, чем меня. Дом превратился для него в любовницу. И он постоянно отдает предпочтение ей, а не мне.

— Ну что за чепуха, Вирджиния, — весело возразил Александр, однако Чарльзу послышалась в его голосе и более серьезная нота. — Мои чувства к тебе и к Хартесту даже сравнивать нельзя. Я безоговорочно предпочитаю Хартест.

Он ослепительно улыбнулся ей, однако Вирджиния не ответила на его улыбку. Глаза у нее потемнели, взгляд был жесткий, рука, державшая бокал, напряглась.

— Знаю, — кивнула она. — Именно об этом я только что и говорила. Подлей-ка лучше мне вина, вместо того чтобы нести всю эту чепуху, Александр. Если бы твои мысли не были постоянно поглощены только домом, мог бы и сам заметить, что у меня пустой бокал. И у Чарльза, кстати, тоже.

— Извини, пожалуйста. Виноват.

Он поднялся и снова наполнил их бокалы; Чарльз обратил внимание на то, что бокал Вирджинии пустел очень быстро, и на протяжении обеда его пришлось наполнять заново еще трижды. Она овладела собой и, когда они доедали первое блюдо, уже снова весело смеялась; Александр же стал вдруг каким-то скованным и напряженным; оба говорили слишком много и как-то подчеркнуто. Да, в местных садах Эдема явно было не все благополучно.

После обеда Вирджиния сказала, что хочет прогулять собаку.

— Если вы еще не слишком соскучились по земельному праву, пойдемте вместе.

Они прошли к озеру; вокруг него вела тропинка, проложенная прямо через заросли высокого тростника; Вирджиния шла впереди, собака — не обязательный лабрадор, которого ожидал увидеть Чарльз, но потрясающе элегантная афганская борзая с длинной бежевой шелковистой шерстью — трусила рядом с ней. На Вирджинии были похожее на армейскую шинель пальто и резиновые сапоги, в которые она заправила брюки; выглядела она совсем как настоящая англичанка и здесь, посреди этого сельского пейзажа и болотистой грязи, казалась совершенно естественной.

— Какая у вас тут волшебная жизнь, — осторожно заметил Чарльз, пытаясь забросить какой-нибудь крючок, чтобы выудить ключ к разгадке: по каким причинам она так явно несчастлива.

— Да. — Ее голос с легкой хрипотцой звучал спокойно и почти самодовольно. — Действительно волшебная.

— Вы не скучаете по Штатам?

— Очень. Иногда. Не столько по Штатам, сколько по своей семье. Больше всего по брату.

— А чем он занимается?

— Работает в банке.

— А-а. А ваш отец?

— Он владелец банка.

— А-а.

— Я очень домашний человек, — проговорила она вдруг. — Люблю, чтобы меня окружали родные мне люди. У Александра нет родственников. Одна только мать, которая отказывается со мной встречаться.

— О господи! Почему?

— Потому что я американка. Пятнаю чистоту их рода. Я так думаю. Я делала массу попыток, несколько раз писала ей, даже послала цветы, когда в день нашей свадьбы она подарила мне фамильную тиару Кейтерхэмов; но все оказалось напрасно и ни к чему не привело.

— Вот глупая старуха! Ну ничего, скоро у вас появится своя собственная династия, и тогда уже вы будете устанавливать правила игры. И не будете больше одиноки.

— Да, — согласилась она. — Да, конечно. И довольно скоро.

Он почувствовал в ее голосе какое-то напряжение и сменил тему:

— А каким банком владеет ваш отец?

— «Прэгерс». Это инвестиционный банк. У него нет здесь отделения, поэтому вы о нем, наверное, ничего не слышали.

— Да, не слышал. Должно быть, он очень влиятельный человек, ваш отец?

— Даже слишком. Ему это не на пользу. — Она вдруг обернулась к Чарльзу и улыбнулась ему. — Мы устраиваем на Рождество бал. Почему бы вам не приехать?

— С удовольствием, — ответил он. — Спасибо.

Впоследствии, оглядываясь на этот момент, вспоминая, как она стояла там, в камышах, со слегка растрепавшимися от влажного воздуха темными волосами и на ее бледном лице отражались одновременно и задумчивость, и радость, вызванная его согласием, Чарльз понял, что именно в тот самый момент все и началось.

Бал состоялся в последнюю субботу перед Рождеством, и весь Хартест был в праздничном настроении. Хозяева сумели организовать даже полную луну, заливавшую дом и парк серебристым светом; выстроившиеся вдоль Большой аллеи деревья были густо усеяны огоньками праздничной иллюминации; а в самом центре Ротонды стояла огромная, в двадцать футов высотой, елка, убранная бирюзовыми и серебристыми игрушками и украшениями. Вначале был ужин для двухсот избранных гостей; после этого, к десяти часам вечера, должны были съехаться еще триста человек, и для всех гостей устраивался еще один ужин; Вирджиния и Александр, стоя на лестнице перед входом, встречали приглашенных. Чарльз, входивший во вторую группу, подумал, что ему еще никогда не доводилось видеть столь классически блистательной женщины: на Вирджинии было черное бархатное платье с огромным шлейфом, на голове у нее красовалась тиара из крупного жемчуга. Никаких других драгоценностей, не считая жемчужного браслета, на ней не было; лицо ее, с огромными золотистыми глазами, в свете луны особенно бледное и прекрасное, казалось странным, экзотическим, почти неземным.

Александр, во фраке и белом галстуке, красивый, обаятельный, улыбающийся, стоял с ней рядом, с гордостью демонстрируя два предмета, которые он любил больше всего в жизни, — свой дом и свою жену. Чарльза поразило то почти детское удовольствие, которое было со всей очевидностью написано у Александра на лице.

Он поздоровался с Чарльзом за руку, произнес: «Чарльз! Хорошо, что вы приехали. Как диссертация?» — и повернулся к другим подходившим гостям; Вирджиния задержала руку Чарльза в своих ладонях и проговорила:

— Очень рада, что вы смогли выбраться. Надеюсь, найдете себе тут пару. А если нет, отыщите меня.

Приглашение, которое он получил, было на двоих; Чарльз, однако, решил никого с собой не брать, его слишком заинтриговали и приглашение, и предстоящий праздник, и он не хотел оказаться там связанным присутствием какой-либо девушки, да еще едва знакомой. Он хотел быть свободным, хотел иметь возможность внимательно понаблюдать за празднеством и разобраться в мотивах, которыми руководствовалась хозяйка дома, приглашая его; поэтому, давая ответ на приглашение, он написал, что у него нет какой-то определенной дамы, с которой он мог бы приехать, что он будет прекрасно чувствовать себя и в одиночестве и что, если это не нарушит планов и правил предстоящего праздника, он предпочел бы приехать один. Вечер был организован с большим размахом: играли два оркестра — танцевальный и джаз, работали две дискотеки, танцы были устроены в бальном зале и в Ротонде, а в полночь состоялось небольшое представление: выступал молодой человек, который очень неплохо пел, а потом по просьбам собравшихся перешел на пародии; Чарльз оценил его таланты и попросил изобразить королеву-мать, и в следующий же момент королева предстала перед ним — полная, снисходительно, но приятно державшаяся, она, правда, была облачена в смокинг, но выглядела в нем естественнее, чем в обычных своих туалетах от Хартнелла. Она улыбалась, приветственно махала рукой, задавала банальные вопросы, и ее было бы невозможно ни с кем спутать.

Под конец вечера откуда-то появился Санта-Клаус с большим мешком, и каждый из гостей получил по подарку. Мужчинам достались шелковые носовые платки, женщинам — тоненькие записные книжечки в кожаных переплетах и с золочеными корешками. Чарльз краем уха услышал, как одна из девушек негромко сказала другой:

— Эти книжечки станут самой престижной вещицей. Все ведь обязательно расскажут, где они их получили, верно?

Санта-Клаус завершил раздачу подарков и исчез, заиграл джаз, и гости помоложе снова пустились танцевать. Чарльз, который до сих пор чувствовал себя превосходно, вдруг ощутил легкий приступ одиночества; он раздобыл себе бокал шампанского и устремился на поиски Вирджинии, впрочем не особенно надеясь ее найти.

Однако отыскал он ее очень легко, она сидела на лестнице в окружении массы народа; увидев Чарльза, поднялась и протянула ему руку.

— Чарльз! Рада видеть. Пришли пригласить меня потанцевать? Честно говоря, я этого ждала.

— Да, — ответил он, и Вирджиния повела его туда, где продолжались танцы.

Танцоршей она оказалась великолепной, Чарльз рядом с ней чувствовал себя совершенно беспомощным и бездарным.

— Вы просто бесподобны, — проговорил он, со смехом останавливаясь и любуясь ею со стороны, — вам бы на сцене выступать.

— Знаете, я подумывала об этом. Но мама сказала, что это было бы очень заурядно. Я танцую с папой. Его и танцевать-то я научила. У нас есть даже номер, который мы исполняем вместе. Поем и танцуем.

— Очень бы хотел посмотреть.

— Вам бы не понравилось. Номер довольно кричащий и дешевенький. Совершенно в нью-йоркском духе. Здесь бы такое не смотрелось.

Музыка сменилась, заиграли что-то медленное; она вдруг прильнула к нему, и он ощутил мягкое, теплое, ласковое прикосновение всего ее тела. Она положила руки ему на плечи, взглянула в глаза и улыбнулась:

— У тебя очень приятное лицо, Чарльз Сейнт-Маллин. Не то чтобы красивое…

— Спасибо.

— Не обижайся. Я хотела сказать — но очень, очень сексуальное. Этот ирландский цвет кожи, синие глаза, темные волосы… во всем этом что-то есть… мне нравится, очень нравится.

Вирджиния успела уже выпить немало шампанского и теперь была сильно навеселе.

— Твое тоже довольно сексуальное, — вдруг отважился произнести он, сознавая, что рискует нарваться на резкий отпор.

— Спасибо тебе. Большое спасибо. А все остальное у меня как, сексуальное?

— Абсолютно нет, — совершенно серьезным тоном заявил он. — Никуда не годится.

Она рассмеялась и уронила голову ему на плечо:

— Надеюсь, ты не считаешь меня слишком навязчивой?

— Напротив, именно такой я тебя и считаю. — Он сказал это в шутку и был поражен, увидев, что она восприняла его слова всерьез; она отпрянула, словно он ее ударил, взглянула на него, повернулась и, бросившись вдоль коридора, скрылась в одной из комнат.

Чарльз пошел за ней, пробуя по пути ручки всех дверей; большинство из них было либо заперто, либо за ними находились какие-то стенные шкафы; однако в самом конце коридора он обнаружил маленькую гостиную; вначале Чарльзу показалось, что в комнате никого нет, но потом он увидел Вирджинию: сгорбившись, она сидела на стуле возле окна и смотрела куда-то в темноту. Вирджиния услышала, как он вошел.

— Уйдите, пожалуйста, — проговорила она, даже не обернувшись.

— Вирджиния, вы с ума сошли. Я же шутил. Я ведь говорил все это не всерьез. Просто… н-ну, просто…

— Просто что?

— Просто в том, как мы с вами воспринимаем юмор, и заключается самая существенная разница между нашими странами, лежащими по разные стороны Атлантики. Американцы не очень хорошо умеют ощущать границу легкомысленного трепа. Вы к нему относитесь слишком уж серьезно. Я должен был подумать об этом, прежде чем шутить. Простите меня, пожалуйста. Разумеется, я не считаю вас навязчивой, по-моему, вы очень красивы и сексуальны. И обаятельны. Пожалуйста, не расстраивайтесь.

Она обернулась к нему, и в свете луны Чарльз увидел, что она только что плакала, крупные слезинки еще продолжали катиться у нее по лицу. Его это удивило и озадачило.

— Вирджиния, не плачьте. Пожалуйста. Я не хотел вас обидеть. Честное слово. Вам совершенно не из-за чего расстраиваться.

— Есть из-за чего. — Она горестно вздохнула и содрогнулась всем телом. — Очень много из-за чего есть. Но все это не имеет к вам никакого отношения. Простите меня. Я просто дура.

— Ничего подобного. — Чарльз подошел к стулу, опустился на колено и взял ее за руку. — Никакая вы не дура. Может быть, немного безрассудны, но уж никак не дура. — Он протянул руку, коснулся ее лица, смахивая с него слезинки; она вдруг схватила его руку и поцеловала кончики пальцев.

— Соленые, — проговорила она, — странно, правда, что слезы всегда соленые?

— Да, — ответил он, — да, действительно странно. — И, наклонившись, очень нежно поцеловал ее в мокрые щеки. — Извините меня, мне очень жаль, что я вас так расстроил.

— А как вы думаете, — лениво спросила она, глядя вниз и поправляя на себе платье, и голова ее вдруг как-то вяло склонилась, — не пообедать ли нам как-нибудь вместе? В Лондоне? Мне бы очень этого хотелось.

— Мне тоже, — сказал он, — я вам тогда позвоню, если можно, сразу же после Рождества.

Вскоре после этого он уехал и всю обратную дорогу до Лондона, трясясь в своем потрепанном, громыхающем «мини», размышлял о том, с чего бы это женщина, у которой есть все, лишь недавно вышедшая замуж за одного из самых богатых, самых известных и обаятельных мужчин Англии, — с чего бы такая женщина, рискуя все это потерять, вдруг пытается завести роман с начинающим адвокатом, у которого нет ни гроша.

Они дважды пообедали вместе, прежде чем он оказался с ней в постели в своей маленькой квартирке в Фулхэме; и оба раза это были не просто обеды, но изящно обставленные, волнующие события; в самой вежливой и безукоризненной манере она поддерживала разговор на любые темы: о каких-нибудь юридических вопросах, о том, как складывается его карьера, о детстве — его или ее собственном; у них обнаружился общий интерес к живописи импрессионистов; сравнивая между собой Англию, Ирландию и Америку, они постоянно убеждались, что им нравится одно и то же; и на протяжении всех этих разговоров она смотрела ему в глаза с таким выражением, которое ясно говорило о сильнейшем неутоленном голоде.

Чарльз понимал, чего именно она хочет, он и сам хотел того же; только у какого-нибудь ненормального, убеждал он себя, не возникло бы подобного желания. Однако он ужасно боялся. Боялся показаться глупым и слишком самонадеянным (хотя все его инстинкты подсказывали, что в данном случае ему это не грозит), боялся натолкнуться на отпор (хотя те же самые инстинкты говорили ему, что это крайне маловероятно); боялся, что ему придется привести ее, такую красивую и изысканную, дорого одетую, в свою задрипанную квартирку со скрипучей кроватью и старыми заштопанными простынями, которые подарила ему мать, еще когда он только переезжал в Лондон; боялся гнева и возмездия, которые мог обрушить на него граф Кейтерхэм, если бы узнал, какой оборот приняли события; а больше всего боялся, что сам он может оказаться далеко не так хорош в постели, как от него наверняка ожидает графиня. Чарльзу приходилось несколько раз бывать в постели с девушками, и он считал, что справляется с этим достаточно хорошо, однако девушки эти были либо молоды и наивны, либо проститутки; ни одна из них и отдаленно не обладала тем опытом, который неизбежно принесла бы в его постель замужняя светская женщина, которая к тому же, прежде чем вступить в брак, без сомнения, должна была многому научиться в Америке, особенно с учетом занимаемого ею там общественного положения. Но тем не менее, несмотря ни на что, графиня явно хотела именно его; и сам он столь же определенно хотел именно ее; вот почему под конец второго их совместного обеда, когда она сидела, нежно водя по его ладони большим пальцем, ее длинная нога обвила под столом его ногу, а золотистые глаза ее, казалось, готовы были растаять от нежности, он собрался с духом и произнес:

— А не хотели бы вы… не хотела бы ты зайти немного подальше?

Она ответила, что да, да, очень бы хотела и готова зайти так далеко и так быстро, как он сам этого хочет; он сказал, что у него есть квартира в Фулхэме, где он будет рад ее принять, если ей захочется туда прийти, и что это можно было бы сделать как-нибудь на следующей неделе, сейчас ему нужно бежать обратно в контору; она рассмеялась и заметила, что слегка уязвлена тем, что он отдает столь очевидное предпочтение Лайонелу Крейгу, а не ей, но на следующей неделе — так на следующей неделе.

Неделю спустя — в тот самый день и час, когда Лайонел Крейг отправился, как обычно, играть в гольф, — Чарльз отпер дверь своей квартиры на Парсонс-Грин, пропустил впереди себя Вирджинию, она вошла, осмотрелась, довольно улыбаясь, и сказала:

— Пойдем прямо в спальню, хорошо? Не будем больше терять время.

Она держалась решительно, целеустремленно, почти бесстрастно и сразу же принялась раздеваться, не испытывая вроде бы ни малейшего стыда и даже обыкновенной стеснительности. Лежа на кровати, Чарльз наблюдал за ней; как он и ожидал, Вирджиния и без одежды была столь же безупречно красива — высокая, стройная; ее истинно американские, длинные, великолепные ноги казались бесконечными, груди были на удивление полные, с крупными темными сосками; она разделась, легла и проговорила:

— А теперь, если не возражаешь, я за тобой понаблюдаю.

Он почувствовал себя так, словно угодил в дурацкое и нелепое положение, и, отвернувшись, быстро сорвал с себя одежду и плюхнулся в постель рядом с ней; однако она повернулась к нему с выражением такой нежности и радости, что он сразу же ощутил прилив счастья и уверенности в себе; заключив ее в объятия, он улыбнулся и шепнул:

— Я не самый опытный в мире мужчина, ваша светлость, но я горжусь тем, что могу вам послужить.

— Я тоже не самая опытная, — ответила она и стала целовать его, вначале нежно и робко, словно пробуя, потом все более и более жадно.

Чарльз почувствовал, как его словно подхватывает и несет какая-то волна, теперь он был абсолютно уверен в том, что и как делает; он повернул ее на спину, заглянул в ее золотистые глаза и, склонившись над ней, стал медленно, осторожно целовать ее груди. Она лежала, откинув голову назад, закрыв глаза, всем телом мягко прижимаясь к нему; она не торопила, не ласкала, даже не дотрагивалась до него, она просто послушно, почти старательно следовала за движениями его тела.

Но к тому моменту, когда он вошел в нее, она уже страстно и нетерпеливо ждала его, влажная, нежная и податливая; он с восторгом и почти с благоговением погрузился в нее, ощущая, как она плотно, упруго и с удовольствием обхватывает его, передавая свое наслаждение и ему. И вдруг все, что они испытывали, каждый из них и оба вместе, резко изменилось, их ощущения становились все более неодолимыми, неистовыми, заставляя их двигаться все быстрее и энергичнее; Чарльз позабыл обо всем, позабыл о том, чтобы думать и о ней тоже, чтобы доставлять удовольствие и ей, хотя бы делать ей приятное, он просто рухнул в омут собственного наслаждения, врываясь и погружаясь в ее горячие глубины, утопая в них; а потом все так же мгновенно вдруг завершилось, он ощутил лихорадочное сотрясение во всем теле, вскрикнул и опустился на нее, совершенно неподвижный, моментально и резко устыдившись того, что мог совсем забыть о ней.

— Извини меня, — с трудом выговорил он, — извини. Я должен был подождать. Но ты была так прекрасна.

— Ничего, — ответила она, — все в порядке. Мне понравилось. В следующий раз все будет отлично. Но и сейчас было хорошо. Не расстраивайся и не волнуйся, мне хорошо, просто полежи вот так, тихо, и не выходи из меня, не выходи, не надо.

Он лежал почти неподвижно, дожидаясь, пока она успокоится; потом мягко вышел из нее и, приподнявшись, заглянул ей в лицо:

— Тебе действительно хорошо?

— Да, действительно.

— Я должен был… должен был бы спросить тебя раньше насчет… — Голос его смущенно затих.

— Насчет предохранения? — улыбнулась она. — Не говори глупостей. Я добропорядочная американская девушка, я на таблетках.

— Да, ты не отстаешь от прогресса. Тут их почти никто не принимает.

— Я знаю. Мы, американцы, вообще прогрессивная нация. Это очень полезно.

— Наверное. — Он помолчал. Потом улыбнулся ей и обвел пальцем ее груди. — А знаешь, ты потрясающая женщина. Потрясающе красивая. Потрясающе милая. Даже не понимаю, что ты тут со мной делаешь.

— Занимаюсь потрясающе приятным сексом, — не мудрствуя, отвечала она.

После этого он часто пытался расспрашивать Вирджинию о ее семейной жизни. Его озадачивало, почему она изменяет мужу. Она не производила впечатления заурядной обманщицы. Не казалась она и сексуально ненасытной. Она была в меру чувственной и после того первого раза всегда достигала оргазма, иногда даже и не однажды, однако определенно не отличалась в постели воображением и не демонстрировала, вопреки ожиданиям, никаких сверхъестественных страстей и желаний, которые способны были бы привести ее с супружеского ложа в постель любовника. Ей просто нравилось, как она говорила, бывать с ним, познавать его в библейском смысле этого слова, и ничего большего добиться от нее ему не удавалось. Она категорически отказывалась говорить о своей семейной жизни или об Александре, обсуждать свое прошлое, даже всего-навсего сказать, счастлива она или нет.

Когда он как-то заговорил о том, что может произойти, если Александр обо всем узнает, она заявила:

— Он не узнает. Обещаю тебе, что он ничего не узнает.

— А чем же, по его мнению, ты занимаешься здесь, в Лондоне, целыми неделями напролет?

— Тем же самым, чем обычно занимается в Лондоне целый день любая женщина. Хожу по магазинам. Встречаюсь с друзьями. Александр очень занят в имении, Чарльз. И по большей части предоставляет меня самой себе. Он не будет ни о чем расспрашивать. Честное слово. Пусть тебя это не волнует.

Время шло, и им, как и всем любовникам, стало хотеться как можно больше бывать друг с другом. Обеденных перерывов с их неизбежно скоротечными, оставляющими неудовлетворенность и какой-то осадок свиданиями им теперь уже было мало. Они стали периодически встречаться и по вечерам, а как-то раз Чарльз взял выходной, и они целый день провели в постели, ограничившись в обед сыром, виноградом и шампанским. Они слушали музыку, разговаривали. Чарльз в тот день мало что выяснил насчет ее семейной жизни, но узнал кое-что о ней самой: о том, как расстраивалась она в детстве из-за того, что не могла угодить отцу; о том, как любит Малыша; о том, как она была рада, когда сумела в конце концов найти себе занятие по душе; о ее подругах — «Тиффи тебе бы понравилась, она самый занятный человек в мире». Он тоже рассказывал ей о своем детстве, безмятежном и счастливом, прошедшем на волшебно прекрасном западном побережье Ирландии, где он рос вместе с братом и сестрой, любимой своей сестрой Фелицией, которая теперь стала монахиней и живет в монастыре в Корке; ему позволено было оставаться дома до тех пор, пока ему не исполнилось тринадцать, и только тогда его отправили в школу, и то в Дублин, а не в Англию, в Итон, как его брата. «Я был маминым любимцем, она умереть за меня была готова». Как и все, кто вырос в сельской местности, в детстве он играл с деревенскими ребятами, ездил верхом, ловил рыбу, лазал по деревьям. «Однажды я свалился с одного, тридцатифутового, и сломал руку, доктор сказал, мне еще повезло, что я не сломал шею, и с тех пор я не люблю высоту». Потом он изучал право в колледже Святой Троицы в Дублине, «это такое изумительное место, что невозможно свыкнуться с мыслью, что ты давно уже не там», а потом началось долгое, медленное, мучительное продвижение к тому, чтобы в конечном счете обзавестись собственной практикой. «Этого невозможно добиться, не имея на начальном этапе какого-нибудь постоянного независимого дохода, а мои доходы очень скромны».

— Как тебе повезло, — проговорила Вирджиния, — у тебя такая безоблачная жизнь, никаких проблем.

— Д-да… Пожалуй, да. А у тебя что, так много проблем?

— Очень, — ответила она, — но я учусь как-то жить с ними.

Ближе к весне Вирджинией овладела мысль провести с Чарльзом хотя бы несколько дней.

— Не бойся, я не собираюсь надоедать тебе и не стану уговаривать, чтобы мы вместе сбежали куда-нибудь насовсем. Но было бы и в самом деле славно, очень славно провести вдвоем несколько дней и ночей так, чтобы не нужно было ни о чем волноваться, смотреть постоянно на часы. Разве не так?

— Конечно так, но как это сделать? Подумай сама, это же совершенно нереально.

— На Пасху я собираюсь поехать навестить маму. Я могла бы вернуться назад на два дня раньше. Или улететь туда на два дня позднее.

— Вирджиния, дорогая ты моя, это же страшно рискованно.

— Не очень. Александр уедет к этой старой ведьме, своей матери. Он ничего не будет знать. Что ты об этом думаешь? Мне кажется, эта идея должна тебе понравиться, обязательно должна.

— Разумеется, она мне нравится, но я боюсь. За тебя, но и за себя тоже. Представь, что Александр все узнает. Ты только представь.

— Не узнает. Ничего он не узнает. А потом… у него нет собственнических инстинктов. Честное слово. Ну, Чарльз, давай попробуем. Пожалуйста.

— Ладно. Постараюсь что-нибудь придумать. Но в Фулхэме мы эти два дня проводить не будем. Хорошо?

— Договорились.

В конце концов он вспомнил о том коттедже, что стоял на самой границе имения его отца.

— Никто туда никогда не заходит. Он стоит прямо у моря. Примерно в двух милях от дома. Мы могли бы пожить там.

— Прекрасно.

— Не очень. Там холодно, сыро и нет электричества. Воду надо качать из колодца вручную. Придется топить печь, а освещение там только от масляной лампы. Кровать неровная, и я уверен, что в доме наверняка водятся мыши.

Вирджиния поцеловала его:

— По-моему, ты просто пытаешься меня отговорить.

— Совершенно верно.

— Ну так считай, что ничего у тебя не вышло. Ты потерпел позорнейшее поражение. Мы едем. И будем трахаться, и трахаться, и трахаться целых два дня подряд. А потом я улечу в Нью-Йорк, схожу на Пасху с мамой в церковь и замолю все свои грехи.

— Тебе-то хорошо, — ответил Чарльз. — А я католик, мне за это придется вечно жариться в аду.

— Но я буду того стоить. Обещаю.

— Думаю, что да, — улыбнулся он. — Ну что ж, не забудь прихватить для меня пасхальное яичко. А иначе я не поеду.

— Не забуду.

Они встретились в аэропорту Корка и двинулись дальше на старенькой машине, которую Чарльз взял напрокат.

— Спаси меня Бог, если нас увидит кто-нибудь из тех, кого я знаю. Мама меня просто убьет.

— За что? За то, что привез сюда замужнюю женщину?

— Нет, за то, что не заехал самым первым делом к ней.

— А-а.

Коттедж оказался каменным и совсем крошечным; добрались они туда уже к самому вечеру, и в доме стоял жуткий холод. Чарльз заранее запасся дровами, углем, продуктами и вином.

— А ты что прихватила с собой?

— Только саму себя.

— Ох уж мне эта аристократия, — проговорил он, целуя ее. — Совершенно не способна позаботиться о себе. Сходи накачай воды, хоть какая-то польза от тебя будет.

Вирджиния вернулась несколько смущенная:

— У меня ничего не выходит. Насос не работает.

— Никакого от тебя толку. Пригляди-ка за супом, а я схожу сам сделаю.

Вид у нее стал довольный.

— Вот готовить я умею хорошо.

Она действительно умела. В морковный суп она добавила немного сливок и вина и подала его на стол вместе с разогретым на дровяной плите хлебом и шампанским.

— Боюсь, оно несколько теплое. Но это марочное.

— Значит, что-то ты все-таки прихватила.

— Да. А еще у меня есть роскошный сыр, немного фруктов в сливках, орехи, земляника и свежий инжир. Это все в моей большой сумке.

— Прямо не сумка, а корзина с рынка. Здорово. Господи, а откуда ты достала свежий инжир в это время года?

— Купила в «Фортнуме».

— Ну, естественно. И как только я сам не сообразил.

Когда они поели, он проговорил:

— Так, а теперь займемся делом.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась она.

— Не бойся, ничего страшного. Будем сушить постель.

— Прости. А как мы будем это делать?

— Бутылками с горячей водой.

— Неужели же ты привез и бутылки?!

— Привез.

— Ты меня просто потрясаешь, Чарльз.

— Я знаю.

В постели все равно было невыносимо холодно, даже несмотря на горячие бутылки, и к тому же, как и обещал Чарльз, она была неровной; когда Вирджиния забралась под одеяло, ее бил сильнейший озноб.

— Никогда в жизни еще не ложилась в холодную постель.

— Испорченная ты девчонка.

— Я знаю. Но тут уж я ничего не могу поделать.

— Сейчас я тебя согрею. Двигайся сюда, поближе, и прижимайся.

Она устроилась в его объятиях и крепко прижала его к себе. У нее было такое ощущение, будто все ее тело промерзло насквозь.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Тебе хорошо?

— Да, конечно. Давай полежим так немного. Я отойду.

— Не думаю, — ответил Чарльз, и руки его принялись нежно и неторопливо поглаживать ее. — А потом, не смогу я так лежать. Уж извини.

— Постарайся. А то каждый раз, как только ты шевельнешься, меня обдает холодом.

— Так тебе и надо. Это же была твоя идея сюда приехать.

— Чудесная идея. Что, разве не так?

— По-моему, так. Слушай, не могла бы ты…

— Да?

— Позволить мне сейчас уступить моим наклонностям. А потом я полежу тихо. Обещаю.

— Ну, так уж и быть.

Потом они лежали перед огнем, обнаженные, на толстом одеяле. Маленькая комнатка к этому времени успела прогреться; в ней было темно, и только пламя бросало вокруг свои отсветы. Чарльз достал бутылку вина, они пили его и неторопливо разговаривали, улыбаясь друг другу.

— Ой, да, — вспомнила вдруг Вирджиния. — Твое пасхальное яичко.

— Надеюсь, не из «Фортнума»? Это было бы слишком неоригинально.

— Нет. От Фаберже.

Она порылась в сумке и вытащила косметичку, в которой, обернутое слоем ваты, лежало изящное, инкрустированное рубинами золотое яйцо.

— Это тебе в знак моей благодарности. Ты сам не знаешь и никогда не узнаешь, как много ты для меня сделал.

— Вирджиния, — потрясенно проговорил Чарльз, — я не могу это принять. Это же целое состояние.

— То, что ты для меня сделал, — улыбнулась она, — стоит целого состояния. Я хочу, чтобы ты его взял. Отец подарил мне его, когда мне исполнился двадцать один год.

— Ну, если ты так хочешь, — промолвил он, с благоговейным трепетом крутя яйцо в руке, — я возьму. Но даже не представляю себе, чем смогу тебя отблагодарить.

— И не надо. Ты и не должен этого делать. А если будешь когда-нибудь голодать, продай его. Обещаю, что не стану обижаться.

— Нет уж, я предпочту голодать, — торжественно произнес Чарльз; он и в самом деле так думал.

Утром они проснулись рано: огонь погас, и из постели их выгнал холод. Чарльз снова отправил Вирджинию за водой, сказав, что не впустит обратно в дом, пока она не научится пользоваться насосом.

Она вернулась торжествующая, с наполовину налитым чайником; Чарльз приготовил кофе, и они позавтракали булочками с медом и тем инжиром, что привезла Вирджиния.

— А теперь поехали на прогулку. Хватит сидеть взаперти.

— Чарльз! Я полагала, что мы тут должны ото всех скрываться.

— Там, куда я тебя повезу, мы будем в безопасности.

Они поехали вниз по долине к морю; Чарльз привез ее на пляж, такой длинный и широкий, что он производил впечатление чего-то совершенно самостоятельного, существующего независимо от окружавшего пространства. Там они и гуляли; позади, за спиной у них, были горы, небольшие долины, первозданные, причудливо изломанные обрывы, а перед их взорами расстилалось море — бурное, холодное, неизменно прекрасное.

— Боже, какое великолепнейшее место! Мне здесь так нравится. Я бы хотела тут жить.

— Я знаю один небольшой домик, который ты могла бы снять. За очень умеренную плату.

— По рукам!

Они вернулись в коттедж, изголодавшись и в прямом смысле слова, и друг по другу, и занялись любовью — ласково, нежно, с привычным теплым ощущением почти устоявшейся близости. Потом Вирджиния отвернулась от него, и Чарльз вдруг понял, что она плачет.

— Что случилось? Дорогая, в чем дело?

— Ни в чем. Не знаю. Просто с меня как будто что-то спало. Я ощущаю какое-то полнейшее, абсолютное умиротворение. Счастье. И поэтому плачу. Глупо звучит, правда?

— Очень.

— Вы чересчур откровенны, мистер Сейнт-Маллин.

— Я знаю.

Они поели перед огнем, потом снова легли в постель, в объятия друг друга; проснулись они совершенно голодными. Чарльз приготовил ужин, цыпленка в вине; блюдо оказалось превосходным.

— Ты просто чудо, — восхитилась Вирджиния.

— Я знаю.

— Идем в постель. Дай я тебя отблагодарю.

— С одним условием.

— Это с каким?

— Ты вначале вымоешь посуду.

— Ты удивительно романтичен.

— Я знаю.

— Это уже становится неинтересно.

— Прости. Черт с ней, с посудой. Идите ко мне, миледи, я вас трахну. Мне почему-то это кажется сейчас жутко важным.

— Я уж думала, что сам ты никогда не попросишь.

В ту ночь она была особенно раскованной и безудержной; такой он ее никогда еще не видел. Она крепко прижималась к нему, оргазм следовал у нее за оргазмом, и казалось, им не будет конца; она и не старалась даже сдерживать радостные, ликующие вскрики; когда наконец силы ее истощились, она в изнеможении откинулась на спину и почти торжествующе улыбнулась Чарльзу:

— Это было бесподобно. Просто бесподобно.

— Да, мне тоже так показалось. Можно мне теперь немного поспать?

— Можно. И спасибо тебе.

— За что?

— За все. Но особенно за это. За сегодня.

Впоследствии на протяжении многих лет он не раз вспоминал эти ее слова и то, как она их произнесла, стараясь понять, что она хотела сказать ими, что она на самом деле имела в виду.

Наутро оба были подавлены, их праздничное настроение улетучилось. Им предстояло собираться и после обеда возвращаться в Корк.

Вирджиния была особенно печальной, ушедшей в себя, в ее золотистых глазах стояло какое-то странное выражение.

— Не грусти, — проговорил Чарльз. — Нам будет что вспомнить.

— Да. Будет.

— Я люблю тебя, Вирджиния. Очень люблю.

Он впервые сказал ей эти слова, впервые позволил себе даже подумать об этом. Он понимал, что никакого будущего у их отношений быть не может, а уж будущего у его любви к ней — тем более. Но на него что-то нашло, он испытывал прилив нежности, тепла, ему не давала покоя томительная радость пережитого, и ему захотелось сказать ей об этом.

Она выпрямилась и посмотрела на него серьезно и озабоченно, взгляд у нее был тяжелый; Чарльз сразу же понял, что она не разделяет его чувства. Ему стало больно, очень больно; но все-таки он предпочитал знать правду.

— Чарльз. Послушай… я…

— Не надо, Вирджиния. Я понимаю. Ты меня не любишь. Мне не следовало этого говорить. Сам не знаю, почему я это сделал. Конечно, все это не может больше продолжаться. Должен быть и конец. Я понимаю. Честное слово. Конечно, мне нелегко, — добавил он, и рот его скривился в странной, обиженной улыбке. — Конечно, я бы предпочел увезти тебя на край света и сделать своей. Навеки. Но это невозможно. Я был бы сумасшедшим, даже если бы только подумал об этом.

— Сумасшедшим, но очень милым… Чарльз, прости меня. Иногда я думаю, что не должна была этого начинать. С моей стороны все это было очень эгоистично и неправильно. Я…

— Вирджиния…

— Да?

— Вирджиния, почему ты это сделала? Почему ты это начала?

Наступило долгое молчание. Потом она медленно заговорила:

— Я не могу сказать тебе. Просто не могу. Ничего. Но одной из причин было то, что я тебя хотела. Мне казалось, что ты самый привлекательный и самый сексуальный мужчина, какого я видела. И я знала, что могу тебе доверять.

— Доверять мне. — Он ощутил острый укол обиды и гнева. — Ах вот как. Ну что ж, тебе это было очень удобно. Удобно и хорошо.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну, это же очевидно: тебе нужен любовник, которому бы ты могла доверять, разве не так? Доверять в твоем положении. В твоем очень важном, очень высоком и очень заметном положении. Такой, который не станет трепать твое имя по всему Лондону. Который не выставит тебя в неприглядном свете, не ославит, как дешевку, не подставит под удар твой брак. Да, теперь я понимаю, насколько для тебя было важно, сможешь ли ты мне доверять.

— Не надо, Чарльз. Пожалуйста.

— Почему не надо? Тебе никогда не приходило в голову, Вирджиния, что у меня может возникнуть такое чувство, будто меня просто используют? Как вполне подходящий, симпатичный, всегда стоящий на задних лапках член, торчащий из небезобразного и послушного тела, которому можно доверять. Как раз то, что тебе нужно. А может быть, мне тоже чего-то хотелось? Немного любви, даже немного какого-то будущего. Но мне этого не видать, так? Я должен жить, как всегда, тянуть свою лямку, трахать тебя, когда тебе этого захочется, удовлетворять тебя, а потом тихонько возвращаться на свою работу, ни о чем не спрашивая и не подавая голоса. Знаешь, мне все это может очень скоро надоесть. Считай, что твой медовый месяц закончился. Найди себе другого наивного дурачка, которого устроят твои условия и который согласен будет удовлетворять все твои прихоти.

— Чарльз, прошу тебя! — Вирджиния уже плакала, слезы градом катились у нее по лицу.

— И не реви. Вся эта дурацкая история началась тоже с твоих слез. Очень полезная штука, эти слезы. А когда Александр оказывается не на должной высоте и не делает все, что тебе взбредет в голову, ты тоже плачешь?

— Нет, — тихо ответила она, — Александр никогда не заставляет меня плакать.

Потом его стало мучить раскаяние. Вирджиния сидела в машине, бледная, молчаливая; он подошел, уселся с ней рядом, взял ее за руку:

— Прости меня, дорогая. Мне страшно жаль, что так вышло.

— Ничего.

— Нет, не ничего. Это очень скверно. Я не должен был так поступать, не должен был портить тебе эту маленькую идиллию.

— Почему ты все время называешь ее моей? А разве тебе самому нисколько не было хорошо?

— Было, конечно. Но ведь идея изначально все-таки твоя. И прекрасная идея.

— Что ж, надеюсь. Ты меня тоже прости. Для тебя все это должно было быть просто ужасно. Теперь я понимаю. Наверное, правда надо нам заканчивать эту историю. Ради тебя.

— Нет, — возразил он, — давай не будем заканчивать. Если я в чем-то запутался, так это моя проблема. Раз уж я имел глупость в тебя влюбиться, то, по крайней мере, я не хочу терять тебя прежде, чем это станет абсолютно необходимо.

Однако он все-таки потерял ее. Вынужденно, два месяца спустя.

Как-то она пришла на свидание к нему в Лондоне бледная и с очень усталым видом. Войдя в дверь, она вымученно улыбнулась ему и тяжело опустилась на диван; ей явно было нехорошо.

Перед этим он не видел ее две недели: его не отпускали дела, а она была занята подготовкой праздника, который ежегодно устраивался в Хартесте в середине лета.

— Дорогая, что случилось? Ты ужасно выглядишь.

— Я и чувствую себя ужасно, — ответила она. — Я беременна.

— Что?! Но этого же не может быть!

— И тем не менее. — Несмотря на ее сильную бледность и измученный вид, глаза у нее светились торжеством и счастьем.

— Но… от кого?

— От Александра, разумеется.

Чарльз быстро посчитал в уме, моментально вспомнив все, что она когда-либо говорила на эту тему.

— Но послушай… Я думал, ты принимаешь таблетки.

— Я принимала. Но доктор сказал, что они мне вредят. Поэтому я перестала. Ну и… вот, беременна.

— А почему ты так уверена, что это не мой? Не мой ребенок?

Он ощутил прилив радости и гордости, произнеся эти слова, у него было такое чувство, как будто она сама сказала ему, что это его ребенок, сама поздравила его с отцовством.

— Господи, Чарльз, ну конечно же он не твой.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, для начала, по времени я беременна немногим более месяца. Мы не особенно часто встречались с тобой после Пасхи. А она была два месяца тому назад. В то время я еще принимала таблетки.

— Очень уж все тютелька в тютельку.

— Что?

— Что едва только ты перестаешь принимать таблетки, как в тот же самый момент беременеешь от своего необычайно плодовитого мужа.

— Да, таблетки именно это и делают.

— Что делают?

— Повышают плодовитость.

— Вот как. Ну что ж, примите мои поздравления, леди Кейтерхэм. Наверное, вы сейчас испытываете необычайный подъем.

— Да, испытываю.

— Не сомневаюсь.

— Чарльз, пожалуйста, не надо.

— Извини, если я тебя расстроил. Так что же из всего этого следует для нас?

— Мне страшно грустно, но все кончено.

— В самом деле?

— Да. Иного выхода нет.

— Ну конечно. Ты же не можешь приходить сюда с пузом, чтобы потрахаться, верно?

— Чарльз, прошу тебя!

— Извини, Вирджиния, но я не могу в данном случае проявить благородство и добровольно оставаться в тени. Меня это слишком выводит из себя. Я тебе и раньше говорил, что у меня такое чувство, будто меня просто используют. Теперь оно стало еще сильнее. Мое место — в прошлом. В твоей жизни я тебе больше не нужен.

— Ну, если хочешь, можешь считать и так.

— Знаешь, я тоже мог бы кое-что сказать насчет тебя и твоей беременности. Насчет того, что я об этом думаю. О том, откуда она взялась.

— Я знаю. Но, надеюсь, ты не станешь этого делать.

— Ты всегда знала, что не стану, разве не так?

— Я… д-да, пожалуй, так.

— Вирджиния, ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что ты абсолютно уверена в том, что этот ребенок — не мой?

Она повернулась к нему, ее золотистые глаза смотрели ясно и решительно.

— Да, Чарльз, могу.

Он не поверил ей ни тогда, ни позже. Но потому, что любил ее, сделал вид, будто поверил.

Мысль заказать для ребенка крестильное платье была его. Он был совершенно уверен в том, что это его ребенок, и потому хотел заявить на него какие-то права. Не агрессивно, не так, чтобы все разрушить. Но тем не менее все-таки заявить.

Он посоветовался с сестрой, Фелицией. Чарльз рассказал ей все. Она была монахиней; вся их семья одновременно и гордилась ею, и сожалела о ее судьбе; она и сама тоже разрывалась между этими чувствами: между желанием выйти замуж, любить, иметь собственную семью и детей и по-прежнему принадлежать к тому же миру, в котором жили ее родители и братья; и чувством непреходящего внутреннего ликования оттого, что ей посчастливилось осуществить величайшую мечту католика — найти свое Призвание. Она приняла постриг в женском монастыре в Баллидегоге и теперь работала в одном из приютов лондонского Ист-Энда; это была высокая, очень красивая девушка, мягкая и добрая, наделенная мудростью и чувством юмора, много раз выручавшими всю их семью.

Сейчас она сидела в квартире в Фулхэме — квартире, жить в которой Чарльзу было теперь невыносимо: казалось, здесь до сих пор звучат страстные, жаркие стоны и вскрики Вирджинии, — и внимательно слушала все, что рассказывал ей Чарльз.

— Так, значит, ты считаешь, что этот ребенок твой?

— Да. Я так считаю.

— Почему?

— Не могу тебе сказать. Сам не знаю. Я просто это чувствую. В ее браке есть что-то странное, неестественное. Она не хотела обсуждать эту тему, но что-то там есть. А кроме того, сроки. Те два дня, что мы провели тогда вместе, в Ирландии.

— Как ты мог, Чарльз? Это был скверный поступок. Представляешь, что было бы с мамой, если бы она вас обнаружила?

— Не представляю, Фелиция. Но ведь она не обнаружила. Так или иначе, это были изумительные два дня, мы даже времени не замечали, столько занимались любовью, и она мне казалась тогда такой сосредоточенной на этом, поглощенной… ой, извини, Фелиция, я не должен был тебе этого говорить.

— Почему же нет?

— Ну, как-то это нехорошо.

— Потому что я монахиня? Чарльз, сколько раз я тебе говорила: мы, монахини, ушли из мирской жизни, однако это вовсе не значит, что мы полностью оторваны от нее и ничего о ней не знаем. Просто мы в нашем положении способны не судить эту жизнь, а смотреть на нее спокойнее и даже внимательнее; но мы хорошо знаем о ее существовании. Так что, пожалуйста, пусть тебя это не тревожит. Как я понимаю, ты хочешь сказать, что у тебя создалось тогда впечатление, что она стремилась как можно больше и чаще сношаться с тобой. И именно в тот период. Значит, не исключено, что она могла тогда попытаться зачать?

— Д-да… да, пожалуй. — Он был несколько поражен и даже смущен тем, что сестра так легко и быстро ухватила самую суть того, о чем он пытался сказать.

— Но, Чарльз, с чего бы ей этим заниматься? Она замужем, и очень удачно. Возможно, ей не очень нравится ее муж, несмотря на то что он такой обаятельный и покладистый, и поэтому она завела роман с тобой, но вряд ли это могло стать основанием для того, чтобы зачать ребенка, твоего ребенка, и притом намеренно. Разве не так?

— Так. Я это все понимаю. Я много раз сам обо всем этом думал и не могу найти никакого объяснения. Но мне кажется — даже больше, чем кажется, — что этот ребенок мой. Вся эта история, которую она изложила, насчет того, что прекратила принимать таблетки и сразу же забеременела от мужа, кажется мне слишком надуманной.

— Подожди, но ты не встречался с ней после Пасхи?

— Нет.

— Ну так вот.

— Но, Фелиция, сейчас ведь еще только июнь. Я не очень много знаю о беременности и особенностях женского организма, но почти до самого конца апреля она была в Нью-Йорке. Если она забеременела именно от мужа, то это должно было произойти всего лишь около месяца тому назад. Слишком недавно для того, чтобы уже чувствовать себя плохо или хотя бы быть просто уверенной.

— Женщины прекрасно чувствуют свое тело, Чарльз. Женщина все знает прежде, чем доктора и анализы смогут что-то подтвердить. Так или иначе, мне кажется, что если ты будешь продолжать заявлять свои права на этого ребенка, то заведомо ничего не добьешься, но многое можешь потерять.

— Я знаю. — Чарльз взглянул на сестру, и она увидела в его глазах огромную тоску. — Я и не собираюсь, даже и не мечтаю об этом. Просто, знаешь, мне это положение кажется в высшей степени прискорбным и неудовлетворительным, только и всего. И я скучаю по ней. Я очень по ней скучаю.

— Ты ее и правда любишь, да?

— Очень и очень сильно. Она такая красивая, нежная, грустная. Я понимаю, — добавил он с ноткой оправдания в голосе, — понимаю, что совершаю грех, но не жалею об этом. Должен был бы, но нет, нисколько не жалею.

— Это бывает по-разному, — живо заметила Фелиция. — У Бога есть много способов заставить нас почувствовать раскаяние. Можно предположить, что для тебя Он выбрал путь испытания несчастьем, неопределенностью, неизвестностью. Не мое дело читать тебе нотации. Мне просто больно, оттого что ты несчастлив. И я не сомневаюсь, что леди Кейтерхэм тоже несчастна. По твоим рассказам у меня не сложилось о ней впечатления как о человеке, который легко вступает в прелюбодеяние. Здесь явно что-то есть, что-то такое, о чем мы, возможно, никогда не узнаем. Боюсь, единственное, что ты можешь сделать, Чарльз, это принять все так, как есть.

— Я знаю. И надеяться, что настанет день, когда я все-таки узнаю, что же за всем этим скрывалось, что там было на самом деле.

— Да, но, может быть, ты окажешься лишен даже такой возможности. Нельзя, Чарльз, возлагать на это слишком большие надежды. Она сейчас для тебя потеряна, твоя Вирджиния, и ты должен с этим примириться. Иначе тебя могут ожидать гораздо большие несчастья, и длиться они будут куда дольше…

— Наверное. Но все-таки мне хотелось сделать ей подарок. Страшно хотелось бы. Что-то прощальное и значимое. Не драгоценность и не какую-нибудь заурядную безделушку. А что-нибудь, что было бы как-то связано с ребенком. С моим ребенком. Может быть, какой-нибудь большой платок, чтобы его заворачивать. Не знаю, что нужно для младенцев? И что она согласилась бы принять от меня на память?

— С ребенком… — задумчиво проговорила Фелиция. — Понимаю… Ну что ж, дай мне об этом поразмыслить денек-другой, я тебе потом скажу. А пока не пригласил бы ты свою несчастную, бедствующую сестричку на обед? Жуть как соскучилась по бокалу «Гиннесса», и, если бы ты сводил меня куда-нибудь, где его подают, мне было бы легче потом разобраться с твоими проблемами.

— Разумеется, приглашаю, — ответил Чарльз, целуя ее. — И с большим удовольствием. А что, монахиням разрешается ходить в такие места?

— Монахиням разрешается ходить куда угодно, — отпарировала Фелиция. — Лишь бы их совесть оставалась при этом чиста. Не думаю, что моя совесть пострадает, если мы часок посидим с тобой в какой-нибудь пивной вроде «Охотничьего домика».

— Платье или рубашка для крещения, — произнес Чарльз. — Что ты об этом думаешь? Это же ведь каждому младенцу нужно, верно? Почему бы мне и не подарить его Вирджинии? Сделать на заказ и подарить? В таком жесте ничего неприличного ведь нет, правда?

— Кое-что есть, — улыбнулась ему Фелиция. — Крестильное платье — очень личная и особенная вещь, и, по всей вероятности, в семье есть какая-нибудь фамильная реликвия, в которой будут крестить малыша, как крестили всех его или ее предшественников. Мы ведь все тоже крестились в одной и той же рубашке. Но как подарок для твоей графини оно, пожалуй, годится, это было бы мило и вполне приемлемо. В конце концов, его же можно было бы носить как обычное, а не только на крестины. Я случайно знаю одну женщину, которая, в принципе, могла бы сшить такое платье. Если она возьмется, то можешь быть уверен, что платье будет изысканнейшее, очень тонкой работы. Если хочешь, я с ней поговорю и могу сразу же заказать. А отправишь ты его малышу сам.

— Спасибо тебе, Фелиция. Это было бы прекрасно.

Дорогой Чарльз!

Какой милый, очаровательный, неожиданный и дорогой подарок! Я очень рада ему и рада, что ты обо мне помнишь.

Обязательно на крестины одену в него малыша (кстати, я совершенно уверена, что это будет мальчик).

Если не возражаешь, пришлю тебе фотографию крестин, чтобы ты видел, что твоим подарком воспользовались.

Спасибо тебе.

С любовью,

Вирджиния Кеитерхэм.

Больше никогда в жизни он не получал от нее ни весточки.

Глава 21

Малыш, 1983

Уверенность в себе и доверие со стороны других — мощные союзники. Они приходят за успехом и следуют в его струе. Они придают авторитетность, помогают принимать решения, награждают своего обладателя духовной и физической жизнестойкостью, ясностью и четкостью мышления. Те, у кого есть эти качества, как правило, обладают также и обаянием, хваткой в делах, способностью убеждать, доказывать, настаивать на своем; им не остается почти ничего другого, кроме как побеждать.

В то лето 1983 года каждому в «Прэгерсе» было очевидно, что Малыш лишился всякого доверия и всякой уверенности в себе.

Он и сам понимал, что запутался и постоянно делает не то; он наблюдал за собой и приходил в смятение и ужас, видя, как, двигаясь словно на ощупь, он переходит с одного совещания на другое, на каждом из них отчаянно стараясь произвести впечатление, что-то предложить, продемонстрировать глубокомыслие и творческий подход, и как преуспевает он только в промахах, в том, что неизменно глупо выглядит, что его постоянно обходят и что ему без конца приходится занимать по отношению к отцу оборонительную позицию. Фред III нисколько не утратил ни доверия, ни уверенности в себе; напротив, значительно прибавил и того и другого; и теперь, вернувшись — по прошествии времени, которое он бодро всем характеризовал как не жизнь, а сущий ад, — в привычную для себя обитель, в высокое здание из песчаника на Пайн-стрит, вовсю использовал этот наилучший из всех когда-либо представлявшихся ему случаев.

Всего за полгода — правда, поначалу под предлогом болезни Малыша — он сумел заново восстановиться в прежнем своем качестве председателя правления банка и прочно окопаться в нем; старшие партнеры, обуреваемые смешанными чувствами, беспомощно наблюдали за тем, как он снова подгребает под себя отдел за отделом, посредничает при осуществлении самых крупных слияний, отменяет сделанные другими распоряжения о капиталовложениях, настаивает на различных гарантиях независимо от того, соглашаются маклеры с его мнением или нет, играет и на повышение, и на понижение учетных ставок, доказывая тем самым, что нисколько не потерял своего биржевого чутья… Кроме того, Фред III сумел лично поспособствовать успешному завершению двух наиболее крупномасштабных выкупов контрольных пакетов акций, которые удалось осуществить за это время при посредстве кредитов банка.

Младшие партнеры были просто вне себя; продвинувшись при Малыше, привыкнув к определенной степени свободы в ведении дел, они вдруг обнаружили, что оказались, по сути, низведены до положения клерков — пусть даже и таких, которых хвалят и превозносят, — а обнаружив это, принялись навязываться на мучительные беседы со старшими партнерами, жалуясь им и высказывая свои сомнения. Старшие партнеры, которым приходилось видеть подобное и раньше (и которые, кроме того, с отчаянием и восхищением наблюдали, как возвращение Фреда III привнесло в деятельность банка энергию и целеустремленность, деловой кругозор и хватку, в немалой мере усилило его активность), отвечали своим младшим коллегам, что те понапрасну только тратят время на пустые разговоры, а впрочем, если у них есть такое желание, пусть они сами поговорят со стариком.

Малыш вернулся в банк перед самым Рождеством; он горел нетерпением опять заняться делами, но наряду с чувством облегчения оттого, что он снова на работе, испытывал мучительные страхи и подозрения — кстати сказать, не столь уж неестественные в этих обстоятельствах. Он оказался прав: почти двадцать лет ушло у него на то, чтобы создать для себя в «Прэгерсе» определенное место и положение, а какие-то двадцать секунд сердечного приступа, похоже, почти напрочь лишили его и того и другого. Нескольких дней хватило, чтобы Малыш совершенно упал духом: члены правления в личных беседах разъяснили, что отец явно вознамерился отрезать ему яйца.

Даже отношения с Энджи стали теперь менее стабильными, чем прежде. На протяжении всей их долгой вынужденной разлуки Малыш цеплялся за саму мысль о ней как за спасительную соломинку. Надо сказать, что всякие контакты между ними отсутствовали полностью, он не мог ни позвонить Энджи, ни даже написать ей. Пока Малыш восстанавливал силы после болезни, его семья жила в Бичезе, и Мэри Роуз сама каждый день отправляла оттуда все письма; он неоднократно пытался улучить момент и, оказавшись вне поля зрения супруги, попросить Бомонта опустить письмо. Однако Мэри Роуз следила за ним очень тщательно.

Но вот наконец он снова очутился в Нью-Йорке, Мэри Роуз вернулась к своей работе внештатного редактора издательства «Даблдэй», и тогда-то Малыш и получил возможность позвонить Энджи; она обрадовалась этому звонку, что доставило Малышу удовольствие, и сказала, что прилетит с ближайшим же «конкордом». Но в ответ услышала мрачное:

— Бесполезно. Я все еще под замком. Она звонит мне по нескольку раз в день, и если меня нет дома, то расспрашивает горничную, когда именно я ушел и куда.

— Соври что-нибудь горничной.

— Дорогая, не могу. То есть могу, конечно, но ты себе не представляешь, каким меня сейчас подвергают перекрестным допросам и как часто. Мэри Роуз каждый день в обед приходит домой, вечерами она возвращается рано. По-моему, нам придется подождать, пока я не выйду опять на работу.

— Малыш, все это время я тебя ждала. — Голос Энджи стал колючим. — Я начинаю думать, что ты просто не хочешь меня видеть.

— Господи, Энджи, если бы ты только знала! Я страшно хочу тебя видеть, больше всего на свете. Потерпи, пожалуйста. Зато потом у нас будет такое воссоединение старых друзей, какого в жизни еще не бывало!

— Надеюсь, — бросила Энджи.

Воссоединение старых друзей, когда оно произошло, оказалось менее чем удовлетворительным. Они встретились в квартире в Гринвич-Виллидж; Энджи выглядела похудевшей, почти изможденной («Я по тебе так скучала», — объяснила она) и немного чересчур раздражительной, что было на нее не похоже. Разумеется, норов у нее был всегда, но обычно она приберегала его для каких-то серьезных случаев, а в повседневной жизни держала себя очень ровно. Ее раздражительность выбила Малыша из равновесия. Он занервничал; а кроме того, он боялся перенапряжения, что было теперь совершенно естественно; в совокупности это привело к тому, что в постели он показал себя далеко не с лучшей стороны; Энджи вела себя с ним мило и с пониманием, однако ни один из них не в силах был сделать вид, будто они пережили ураган или хотя бы слабое дуновение страсти; Малыш погрустнел и еще больше упал духом.

— Боже милостивый, — проговорил он, отворачиваясь от нее наконец и со злостью ощущая, как на глаза ему наворачиваются слезы. — И что же это у меня за жизнь такая настала, если я даже трахнуть тебя не могу как следует?

Маленькая ладошка Энджи ласково погладила его по плечу, потом дотронулась до руки.

— Не надо, Малыш. Не распускайся. Ты очень серьезно болел. Я в тот день даже испугалась, что потеряла тебя насовсем. И на работе тебе сейчас трудно приходится. Давай будем оба терпеливы. — Она забралась на него, улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя так долго ждала. Могу потерпеть еще немножко.

Малыш вздохнул и заключил ее в объятия:

— Я тебя очень люблю. Как бы я хотел, чтобы у нас с тобой могло быть какое-нибудь будущее.

— Не думаю, что оно у нас может быть, — беззаботно произнесла Энджи. — Теперь уж это еще менее вероятно, чем когда-либо прежде. Я хочу сказать, твой отец ведь опять стал самым главным, верно? Так что, если он снова обо мне услышит, ему это определенно не понравится.

— Он там только временно, — возразил Малыш, стараясь сам поверить в это. — Но ты права, если бы он сейчас о тебе… о нас что-нибудь услышал, это было бы катастрофой. — Малыш тяжело вздохнул. — Энджи, ты ужасно исхудала. Ты хорошо питаешься?

— Да, — ответила она, — конечно. Я беспокоилась о тебе, Малыш. И скучала. Я ведь тебе говорила. Послушай-ка, давай не будем больше попусту тратить время на разговоры о том, чего все равно не может быть, а лучше станем наслаждаться тем, что есть. Расслабься, Малыш, и постарайся почувствовать себя счастливым. Дай-ка я посмотрю, не смогу ли я тебя чем-нибудь вылечить.

Она свернулась на постели калачиком и принялась легонько и ласково прикасаться к нему языком в самых неожиданных местах. Малыш посмотрел на ее золотистую головку и послушно попытался расслабиться. Полного успеха не вышло, но все-таки получилось лучше, чем в первый раз.

Может, со временем все вернется.

Теперь ему удавалось видеться с ней нечасто. Он не мог теперь летать, как раньше, в Лондон и Париж. Он стал быстро уставать. И за ним внимательно следила Мэри Роуз. Малыш высказал предположение (на этот раз действительно следуя совету своего врача), что, может быть, ему стоило бы снова заняться утренними пробежками; Мэри Роуз ответила, что это прекрасная мысль и что она будет бегать с ним вместе. Малыш всю свою жизнь терпеть не мог бегать, но никогда раньше не испытывал к бегу такой ненависти, как теперь, когда, тяжело дыша, трусил вокруг Центрального парка, а позади, не отставая ни на шаг, следовала Мэри Роуз, выкрикивая ему в спину что-то ободряющее, он же тем временем вспоминал о том, чем занимался в эти же самые часы ровно год назад.

Глава 22

Макс, 1983

«Пятьсот гостей присутствовали на великолепном балу, устроенном в честь леди Шарлотты Уэллес ее отцом, графом Кейтерхэмом в изысканном семейном имении Кейтерхэмов — построенном в XVIII веке Хартест-хаусе. Бал задним числом отмечал день рождения леди Шарлотты — ей исполнился двадцать один год — и стал первым крупным празднеством, состоявшимся в Хартесте после трагической гибели три года тому назад графини Кейтерхэм. Граф Кейтерхэм, который в последнее время вел все более замкнутый образ жизни, вместе со старшей дочерью встречал гостей перед южным фасадом Хартеста; он был красив и держался непринужденно. Леди Шарлотта в начале этого лета окончила Кембриджский университет; по доверительной информации, ей прочат высшие баллы сразу в двух областях — экономике и политической науке; осенью ей предстоит переезд на постоянное место жительства в Нью-Йорк, где она начнет работать в „Прэгерсе“, коммерческом банке, основанном ее прапрадедом в 1872 году.

Леди Шарлотта, выглядевшая необыкновенно привлекательной в белом кружевном многоярусном платье от Ива Сен-Лорана, танцевала всю ночь напролет с друзьями, которых у нее много по обе стороны Атлантики. Ее сестра, леди Георгина Уэллес, изучающая архитектуру в Бристольском университете, также смотрелась довольно мило в красном платье с кринолином от Эммануэля; но головы всех гостей неизменно поворачивались в сторону их брата, виконта Хэдли, облаченного в настоящий фрак времен королевы Виктории. Из других членов семьи присутствовали также мистер и миссис Прэгер-старшие, мистер „Малыш“ и миссис Мэри Роуз Прэгеры и их дети: мистер Фредерик Прэгер и мистер Кендрик Прэгер, а также мисс Мелисса Прэгер, очаровательнейшая девочка с прекрасными манерами, которая сказала мне, что надеется, когда немного подрастет, поступить в нью-йоркскую Джульярдскую школу, чтобы выучиться на балерину. В целом вечер прошел необыкновенно удачно, мне удалось встретить там массу старых друзей и завести немало новых».

Это событие Дженнифер описала в своем дневнике, а потом доверительно сообщила своим читателям в журнале «Харперс энд Квин».

Тот вечер и вправду оказался необыкновенно удачным, об этом потом говорили все. Александр, казалось, получал от него истинное удовольствие и даже несколько раз танцевал, в том числе дважды с Мэри Роуз, — правда, сохраняя при этом на лице несколько холодноватую мину. Малыш, выглядевший немного подавленным, но изо всех сил старавшийся держаться бодро, танцевал все танцы подряд, по большей части с подругами Шарлотты и Георгины; Саймон Каннингхэм, новый ухажер Георгины, тоже, как и она, архитектор, заявил ей, что понятия не имел о том, что такое любовь, пока не увидел Георгину в красном платье на ступенях Хартеста; Мелиссу по меньшей мере пять мальчиков приглашали подняться с ними наверх, однако все они получили отказ; и даже Фредди вроде бы расслабился и был самую малость навеселе, испробовав отличного «Боллинжера», закупленного для праздника — в количестве, пожалуй, чрезмерном — Фредом III по его собственной инициативе.

«Хочу, — писал он Александру, принимая присланное тем приглашение на бал, — чтобы моя любимая внучка вступила во взрослую жизнь должным образом и с шиком, так что пусть это будет моим маленьким подарком ей. Я ведь знаю, что у вашего брата, фермеров, жизнь нелегкая».

Но Максу, который вел себя идеально и ни разу не отлучился из танцевального зала на такое время, чтобы успеть (по его собственным словам) выкурить сигарету с травкой, напиться или спустить с кого-нибудь трусики, праздник пришелся совершенно не по душе и с каждой минутой раздражал его все сильнее. Ему вообще в тот период не по душе было абсолютно все; он чувствовал себя одиноким, разочарованным, ему все надоело, и он совсем не представлял себе, что из него сможет выйти в жизни. Он только что с трудом сдал экзамены за среднюю школу, получив пять «троек»; никакого интереса к дальнейшей учебе у него не было, как, впрочем, и желания вообще делать хоть что-то.

Естественно, он чувствовал себя еще хуже оттого, что рядом были две яркие и одаренные сестры, каждая из которых твердо знала, чего она хочет добиться в жизни: Георгина, когда ее исключили из школы, сумела преодолеть трудную полосу (к счастью для нее, не очень продолжительную) и теперь весьма успешно занималась своей архитектурой, а Шарлотта, эта проклятая Шарлотта, блистала, как всегда, ей было уготовано фантастическое будущее, и единственное, что от нее требовалось, так это просто сделать шаг, вступить в это будущее и дальше уже только пожинать плоды.

Макс очень любил Георгину, но заставить себя любить Шарлотту ему было крайне трудно. Вечно она была права, вечно всеми командовала, никогда ни в чем не сомневалась. Он даже задавался вопросом, была ли она хоть раз с кем-нибудь в постели. По логике, должна бы, ей ведь уже двадцать один год; но представить себе это было невозможно. Наблюдая за тем, как танцует Шарлотта (она и это делала, кажется, лучше, чем остальные), Макс попытался представить ее в постели с каким-нибудь бедолагой — как она командует, что именно надо делать, как это делать, когда начинать и заканчивать, что сказать ей потом, — и от этого его настроение на время улучшилось. Да поможет Бог тому парню, который не сумеет во всем следовать ее указаниям. Макс знал, что некоторым она кажется весьма сексуальной, но сам никак не мог понять почему. Слишком уж она уверена в себе и слишком контролирует все свои слова и поступки. Георгина — другое дело, вот она действительно потрясная. Она просто излучает вокруг себя сексуальность, хотя и очень необычную. Лично на его вкус она была немного тоща, но в ее внешности было что-то хрупкое и что-то… какое? Пожалуй, что-то беспокойное, трепетное, нетерпеливое, что придавало ей особую привлекательность. Если бы она не была его сестрой, Макс вполне мог бы за ней приударить. Тут он вздохнул, подумав — как делал это раз по десять на дню, и неизменно с чувством острой щемящей боли, — что она ему вовсе не сестра. Ну или не совсем сестра.

Он до сих пор никак не мог внутренне примириться с тем, что узнал о своем происхождении. Потрясение, которое Макс испытал, когда Шарлотта в обычной для нее манере, коротко и по-деловому, словно давая горькое, но необходимое лекарство, все ему рассказала, — потрясение это оказалось для него непосильным. На протяжении многих недель после этого он не мог нормально спать. Просыпался по два-три раза за ночь от ощущения страха, потерянности, какого-то вихрем закружившего его кошмара. Чувство было такое, словно у него вдруг разом отняли всю любовь, всю обустроенность и защищенность в жизни — словом, все, что окружало его с самого детства, — и он внезапно остался на белом свете один-одинешенек.

У него не было больше матери — той, которую он помнил и знал, которую так любил и у которой сам был когда-то любимчиком. Она умерла для Макса не в ту ночь, когда ее машина разбилась на шоссе, но тем вечером, когда они сидели с Шарлоттой в гостинице в Ирландии и Шарлотта сказала, что Александр ему вовсе не отец. С того момента он вычеркнул мать из своей жизни, сознательно старался не думать о ней, прилагал все усилия, чтобы начисто стереть ее из своей памяти. Он вытащил из рамки и порвал ее фотографию, что висела у него над кроватью; выбросил из своих альбомов все ее снимки, даже те, где она была окружена другими людьми; уничтожил все ее письма к нему, которые хранил с восьми лет; продал, испытав при этом сильнейшую душевную боль, золотые часы, которые она подарила ему в день двенадцатилетия, и золотые запонки, подаренные ею, когда он поступил в Итон. Он отнес все это какому-то скупщику в Свиндоне, без колебаний согласился на смехотворно низкую цену, а потом уговорил Тэллоу поставить все эти деньги за него на скачках. Как и следовало ожидать, лошадь, на которую они поставили, проиграла, и Макс почти обрадовался: так и должно было поступить с подарками, сделанными матерью.

А потом наступило отчуждение в отношениях с отцом: они старались как можно меньше общаться друг с другом, а когда это все же происходило, то держались словно посторонние, едва соблюдая минимальную вежливость. Максу трудно было бы объяснить даже самому себе, тем паче другим, почему он испытывает к Александру такую враждебность. Он понимал, что сестры правы, что ему следует чувствовать к этому человеку симпатию, привязанность, хотя бы лояльность. Однако вместо всего этого испытывал к нему только презрение, и какая-то часть души не переставая твердила ему, что вина за все лежит на Александре. Если твоя жена спит с кем попало, ты обязан положить этому конец, а не терпеть и не воспитывать ее незаконных детей, оправдываясь тем, что ты ее любишь. Все это было так странно, так мерзко; и Макса продолжало мучить и преследовать то таинственное и непонятное, что за всем этим скрывалось.

Ему очень хотелось поговорить, поделиться с кем-нибудь, но он не осмеливался: что-то останавливало его. Претила сама мысль о том, что кому-нибудь станет известно, насколько болезненны, насколько невыносимы для него эти переживания. Макс предпочитал казаться со стороны беззаботным, сильным, непробиваемым и старался сам поверить, будто он именно такой. Он говорил правду, когда заявил, что нарочно добивался своего исключения из Итона: сделал он это отчасти потому, что ему вдруг стало невмоготу, нестерпимо в замкнутом мирке этой привилегированной школы, но прежде всего — чтобы причинить боль Александру. Он стремился отринуть от себя все, к чему Александр имел хоть какое-то отношение.

За исключением, как он и сказал тогда Шарлотте, причитающегося ему наследства. Из какого-то непонятного упрямства Макс был готов на что угодно, только бы и впредь оставаться наследником Хартеста. Он никогда не умилялся и не распускал по этому поводу слюни, как Александр, да и Георгина тоже, но ему действительно нравился Хартест: у имения был свой неповторимый стиль, а Макс это понимал и любил. Нравились ему и титул, и привилегированное положение, но больше всего ему нравились деньги. И он вовсе не собирался все это потерять только из-за того, что был, строго говоря, незаконнорожденным. Именно это слово доставляло ему самые сильные страдания. Незаконнорожденный. Всякий раз, когда оно всплывало в памяти, у Макса возникало ощущение чисто физической боли.

Вот и сегодня весь день, пока длился праздник по случаю дня рождения Шарлотты, эта боль не отпускала его. Он усилием воли загнал ее вглубь, отыскал Мелиссу и пригласил ее потанцевать. Она была довольно плотно зажата в объятиях какого-то симпатичного мальчика, но, едва услышав голос Макса, молниеносно высвободилась из них. Мелисса его буквально обожала, и это служило предметом шуток для всей семьи, но Максу доставляло какое-то странное облегчение.

Танцы закончились только в четыре часа утра; все семейство воссоединилось в полдень за поздним завтраком, состоявшим из яичницы, слоеных булочек и бессчетных чашек крепкого черного кофе.

— Какой очаровательный человек этот ваш сосед, мистер Данбар, — проговорила Мэри Роуз, обращаясь к Александру. — Он так заинтересовался моей книгой об акварелях восемнадцатого века…

— Вот уж не думал, что старина Мартин разбирается в чем-нибудь, кроме лошадей, — хмыкнул Макс. — Он и женился-то на лошади. Чего ей вчера явно недоставало, так это торбы на морду.

— Не хами, Макс, — строго заметил Александр. — Катриона очень милая женщина, она очень помогла мне… всем нам, когда умерла твоя мать.

При этих словах Макс мрачно нахмурился. Повисшую тишину нарушила Георгина, что было на нее, в общем-то, не похоже:

— Мартин потрясающе разбирается в самых разных и неожиданных вещах. Я с ним часто разговариваю о домах, о мебели, обстановке; его это все интересует. И он очень любит Хартест.

— Ну, тогда он мог бы найти для себя пристанище и получше, — заявила Шарлотта. — Дом, в котором они сейчас живут, это же просто ужас. Как внутри, так и снаружи.

— Не всем же доводится родиться в фамильном имении и с серебряной ложечкой во рту, — немедленно возразил Макс, который и сам не раз прохаживался прежде насчет того, сколь безобразен выстроенный еще в 1920-е годы маленький деревенский домик Данбаров, но сейчас, в нынешнем своем состоянии, готов был доказывать, что черное — это белое, а потом, если только Шарлотта соглашалась с ним, — мгновенно менять точку зрения на противоположную.

— Мне он нравится, — упрямо сказала Георгина, — он такой милый и уютный. И они мне оба очень нравятся. Особенно Мартин. Он такой добрый.

— Шарлотта, — спросила Мелисса, которой начал уже надоедать разговор на эту тему, — Шарлотта, а кто был тот неподражаемый чернокожий красавчик, с которым ты почти все время танцевала? Я делала столько попыток с ним познакомиться, но он был просто нарасхват.

— А-а, это Гэмиш, — ответила Шарлотта. — Гэмиш Мабеле.

— Что-то он не похож на Гэмиша,[22] — фыркнула Мелисса.

— И тем не менее. Его отец — король где-то в самом центре Африки, а сам он учился в Кембридже, увлекся шотландскими танцами, вступил в «Маклефлугга», это такой клуб, а когда у него родился первый сын, то он дал ему шотландское имя. По-моему, у него есть даже своя шотландка: шотландка Мабеле.[23]

— Вот это да! — воскликнула Мелисса. — Хотела бы я посмотреть, как он выглядит в килте.[24] А еще лучше без килта.

— Мелисса, замолчи, — одернула ее Мэри Роуз.

— Настоящий принц! — мечтательно произнесла Бетси. — Может быть, тот самый, которого не довелось встретить мне.

Бетси была наверху блаженства, ей удалось познакомиться, как она без тени смущения сообщила всему семейству, с тремя баронетами, одной графиней и одной герцогиней.

— И она, эта самая герцогиня, рассказала мне, что на той неделе обедала с принцессой Дианой, так та просто душечка, такая вся естественная и застенчивая.

— А принц Чарльз тоже душка? — кротко спросил Фред, подмигивая Шарлотте.

— Он действительно очень мил, — вмешался Саймон Каннингхэм, изо всех сил старавшийся произвести впечатление на всех, кто имел хоть какое-то отношение к Георгине. — Мой отец художник, он выставлял одну из своих картин на вернисаже Академии в этом году, и я видел принца Чарльза в тот день, когда проходили закрытые посещения. Он обаятелен, очень мягок, вежлив и учтив. Он бы вам понравился, я знаю. Приезжайте на следующий год, когда будет очередная выставка, я уверен, что мы сумеем организовать для вас билет.

— О господи, Саймон, ты сам не понимаешь, что наделал, — засмеялся Фред. — Теперь она весь год будет звонить тебе по два раза в день, чтобы ты не забыл об этом обещании.

Вид у Бетси стал обиженный; Макс, который очень любил свою бабушку, подошел к ней и обнял ее за плечи:

— Мне кажется, принцу Чарльзу здорово повезет, если ему посчастливится с тобой познакомиться.

— Мне тоже так кажется, — проговорил Малыш, молчавший на протяжении всего завтрака. — Извините, мне неудобно нарушать компанию, но я вас должен на время покинуть. У меня сегодня днем встреча в Лондоне.

— Да? — переспросил Фред. — С кем?

Голос у него был слегка задиристый; Макс обратил внимание на то, что Малыш вдруг словно одеревенел и бросил на Фреда крайне неприязненный взгляд.

— С одним человеком из «Гамброса», — объяснил он. — Они там сейчас заняты очень интересными делами. Считают, что на горизонте уже видны все признаки Большого бума.

— А что это такое: Большой бум? — полюбопытствовал Макс. — Звучит довольно заманчиво.

— Боюсь, что ничего заманчивого тут нет, — рассмеялся Малыш. — Большой бум — это то, что должно произойти в восемьдесят шестом году, когда перестанут действовать нынешние правила ведения операций на бирже. Сесил Паркинсон только что объявил об этом в палате общин. Тогда нынешние брокеры потеряют свою монополию на покупку и продажу акций, и рынок окажется открыт для всех. Будет больше похоже на то, как это делается у нас дома. Любопытно, как все может повернуться. Хочу побольше разузнать об этом.

— Вот как? — снова переспросил Фред. — Расскажи-ка мне поподробнее о своих планах. — Тон у него по-прежнему был задиристый.

— Нет у меня никаких планов. — Малыш внезапно помрачнел и казался теперь очень угрюмым. — К сожалению. Ну, я уезжаю. Шарлотта, дорогая, можно мне взять твою машину, чтобы доехать до станции? Я могу вернуться довольно поздно.

— Конечно можно, — сказала Шарлотта. — Только учти, дядя, это «мини», а не «мустанг» или «порше», к которым ты привык.

«Вот корова, обязательно она должна дать указания», — возмутился про себя Макс.

— Макс, тебя к телефону. — Голос Георгины внезапно и резко прервал его сон: после обеда он уселся в библиотеке возле камина и незаметно для себя уснул. «Наверное, старею», — подумал он.

— Я сплю. Кто там?

— Какой-то мужчина.

— Все равно сплю.

— Нельзя быть таким ленивым.

— Георгина, будь ангелом, запиши его номер. Я ему потом перезвоню.

— Ладно.

— Это был какой-то фотограф, — сказала Георгина, усаживаясь на подставку для ног, стоявшую рядом с его креслом. — Видимо, кто-то из тех фотожурналистов, что были на балу, посоветовал ему связаться с тобой.

— Господи, только не это. Не собираюсь я покупать его паршивые снимки.

— Не думаю, что он хочет тебе что-то продать. По-моему, ему нужно с тобой просто поговорить. Позвони ему, Макс, по голосу он производит приятное впечатление. Вот его номер.

— Я ему позвоню, — весело вмешалась Мелисса. — Люблю фотографов, они такие сексуальные.

— Мелисса, тебе все молочники кажутся сексуальными, и стряпчие, и мойщики окон, и бухгалтеры, и страховые агенты, и те, кто занимается историей искусств, — рассмеялась Шарлотта. Она сидела на одной из старинных скамеек, что были сделаны возле окон, и читала. — Давай-ка, Макс, позвони этому парню. Мне даже любопытно.

— Ладно, позвоню. Потом. А сейчас мне предстоит серьезное исследование.

— Чего? Боже правый! — удивилась Георгина.

— Женской анатомии. Я отправляюсь на верховую прогулку с Сарой Элиотт.

— Ты отвратителен, — фыркнула Георгина.

— Да, я знаю.

Он позвонил по этому телефону тогда, когда все сидели за чаем; в столовую он вернулся быстрой, оживленной, подпрыгивающей походкой, стараясь не обнаружить внешне того возбуждения, которым был охвачен.

— Догадайтесь, о чем мы говорили? Это фотограф, специализирующийся на снимках моделей. Он хочет сделать несколько моих снимков. Говорит, что у меня — погодите, послушайте все — великолепная внешность. Ну и что вы об этом скажете?

— По-моему, противно, — поморщилась Георгина. — Надеюсь, ты к нему не пойдешь.

— Конечно пойду. А почему нет?

— Ну, Макс, что ты, в самом деле, — проговорила Шарлотта. — Это какой-нибудь старающийся пробиться наверх голубой, который просто хочет за тобой приударить.

Макс, до сих пор говоривший лишь наполовину всерьез, теперь сразу решил, что его ничто не остановит.

— Ты просто сноб, Шарлотта, — бросил он насмешливо.

— Можно подумать, что ты не сноб, — возразила она. — Я полагаю, ты это все говоришь не всерьез, Макс? Что, по-твоему, скажет папа?

— Меня совершенно не интересует, что он скажет, — отрезал Макс.

Он теперь никак не называл Александра — ни отцом, ни по имени, — если только в этом не было абсолютной необходимости.

Когда на следующий день Макс появился в его студии в Ковент-Гардене, самого Джо Джонса — так звали фотографа — там не было. Какая-то девушка, одетая во все черное, со стоявшими торчком седыми волосами и с длинными, покрытыми зеленым лаком ногтями оторвалась от чтения журнала «Фейс» и, подняв голову, холодно взглянула на Макса:

— Да?

— Мне нужен мистер Джонс, — сказал он.

— Зачем?

— Сделать несколько снимков.

— Вы модель?

— Пока нет. — Макс одарил ее самой ослепительной из всех своих улыбок; на девушку это не произвело никакого впечатления.

— Кто ваш агент?

— У меня его нет.

— Я бы на вашем месте обзавелась.

Она снова уткнулась в журнал.

Макс не привык к такому обращению.

— Послушайте, — недовольно проговорил он, — у меня не так уж много времени.

Девушка пожала плечами:

— Не могу же я сотворить его для вас из воздуха.

— Разве он не говорил, что я должен прийти?

— Нет. Во всяком случае, я не помню. — Ее интерес снова обратился на журнал. Максу все это начинало надоедать.

— Вы же можете как-то с ним связаться.

— Нет. Он на выезде.

— А что это значит?

Девушка еще раз подняла голову от журнала. Взгляд ее карих глаз быстро и презрительно скользнул по Максу.

— Это значит, что он сейчас работает не здесь.

— Полагаю, — сердито заявил Макс, — вам стоит записать мое имя. И передать ему, что я приходил. Если ему нужно со мной увидеться, пусть позвонит. У меня нет времени околачиваться тут целый день.

Она вновь пожала плечами:

— Дело ваше.

— Так вам оставить мое имя?

— Если хотите.

— Макс Хэдли, — назвался Макс. — Виконт Хэдли, если быть точным, — добавил он, желая произвести впечатление. Это оказалось очень большой ошибкой.

— Правда? — произнесла она, и в глазах ее на мгновение появилось какое-то выражение, а губы передернулись. — Боже правый. Мне что, сделать реверанс?

— Должен сказать, — ядовито заметил Макс, — что мне редко доводилось встречать таких грубых людей, как вы.

— Ничего, переживу, — ответила она. — Привет. Передам, что вы заходили.

Макс, хлопнув дверью, уже выходил на улицу, когда мимо него энергично протолкался жизнерадостного вида молодой человек в джинсах и с копной спутанных темных волос. Он был обвешан сумками, между которыми болтался еще и большой серебристый зонтик. Макс хмуро глянул на него и двинулся дальше; но через полминуты услышал, как сзади его громко окликнули:

— Эй! Если вы Макс, вернитесь!

Макс обернулся: это был тот самый жизнерадостный молодой человек.

— Вы Джо Джонс?

— Угу. Извините, что меня не было.

— Ничего страшного. Секретарша ваша оказалась не очень приветлива.

— Кто, Сьюла? Да нет, она ничего. Неплохо мне помогает. Послушайте, стойте прямо там, где стоите, я сейчас сделаю несколько снимков на улице. А потом еще несколько в студии.

— Не знаю, не уверен, что у меня есть сейчас на это время, — буркнул Макс. Он все еще продолжал дуться.

Джо Джонс посмотрел на него и широко улыбнулся.

— Если вы собираетесь работать моделью, вам придется тратить прорву времени на ожидание. Надо начинать привыкать. Стойте там, я принесу камеру.

Они отправились на стилизованные улочки и в маленькие дворики Ковент-Гардена. Джо сказал Максу, чтобы тот прислонился к колонне в одной из аркад, и отснял на этом месте целый ролик пленки; еще один ролик он израсходовал, поставив Макса посреди каких-то киосков; следующий — снимая его на фоне греющихся на солнце людей, и, наконец, самый последний ролик был потрачен на фотографирование Макса на фоне здания Оперы. Какие-то японские туристы образовали вокруг них небольшую толпу и все время ходили за ними следом, хихикая, показывая пальцами и улыбаясь Максу.

— Не обращай на них внимания, — посоветовал Джо.

— Они мне не мешают, — ответил Макс, и это было действительно так. Он легко и естественно переходил из кадра в кадр, глядел в объектив камеры, словно там сидела какая-нибудь красотка, и получал от всего происходящего огромное удовольствие, такое, какого не испытывал уже очень давно. — Надо бы снять кадр, чтобы и эти японцы попали. Они же в половину меня ростом. Будет здорово смотреться.

Джо обозвал его хреновым выпендрежником, но кадр сделал.

— Отлично. А теперь пошли в студию. Ты прихватил что-нибудь, во что переодеться?

— Нет, не принес. Извините.

— Ну, ничего страшного. Ты и так нормально смотришься. А потом, это все равно только проба. Но если все получится хорошо, ты бы мог начать работу уже завтра? У меня есть один заказ для «Ивнинг стандард», а парень, которого я под него нанял, заболел. И мне срочно нужен кто-то на замену.

Макс лихорадочно соображал. Назавтра ему предстояло собеседование для поступления в колледж среднего уровня в Свиндоне. Но у него не было ни малейшего желания поступать в этот колледж. Так что и на собеседование идти не было никакого смысла.

— Смог бы, — ответил он.

Джо позвонил ему вечером того же дня, в девять часов.

— Отличные снимки. Ты потрясно выглядишь. Будь в студии к восьми, ладно?

— Не думаю, что я смогу…

— Едрена мать, почему нет? Ты же говорил, что сможешь.

— Видите ли, я за городом. Не думаю, что я смогу добраться до Лондона к восьми утра.

— У тебя что, машины нет?

— Н-ну… есть.

— Так грузи в нее свою задницу и приезжай. Договорились?

— Да, договорились.

Макс положил трубку. Придется ему взять машину Георгины. Она уехала куда-то с Саймоном на пару дней. Правда, у него нет прав — он так и не сумел сдать экзамен. Ну да ладно, его не поймают. А если и поймают, отец его как-нибудь вытащит. Точнее, подумал он с привычным уже легким отвращением, не отец, а тот человек, который считается его отцом. Умора, ей-богу! И сколько же он завтра заработает… что там Джо называл… сто фунтов? Что ж, сотня фунтов ему не помешает, он сумеет найти ей применение. Потратит ее на старую привязанность — новую травку, подумал Макс, усмехнувшись собственному остроумию. Это будет куда интереснее и приятней, чем рассказывать какому-нибудь старому идиоту о своих школьных отметках.

Поскольку в те дни все члены их семьи пребывали где-нибудь за городом, никто из них не видел фотографий, опубликованных в «Ивнинг стандард»; но одна из племянниц Няни, жившая в Бромли, узнала на них Макса и прислала газету Няне с припиской, что она представляет себе, как, должно быть, в доме все взволнованы этим.

Няня посмотрела на три фотографии, на которых Макс во фраке и в белом галстуке помогал разным красоткам выбираться из лодок. Статья, проиллюстрированная этими снимками, была посвящена возвращению бальных платьев, успех которых неуклонно растет, как утверждал автор, особенно у самых молодых. Няня подумала, что Александра эти снимки если и взволнуют, то вовсе не в том смысле, какой имела в виду ее племянница. Поэтому она вырвала страницу с фотографиями, сунула ее к себе в карман и отправилась на поиски Макса. И обнаружила его в библиотеке, где он якобы занимался, а на самом деле читал газету «Сан».

— У меня тут есть кое-какие твои снимки, — сухо сказала она.

— Ой, Няня, неужели? Дай-ка я догадаюсь какие. Когда мне было четыре года? Или пять?

— Когда тебе было шестнадцать.

— А-а-а, — протянул Макс, взглянув на ее лицо.

— Вот именно.

— Покажи мне их. Как я там, хорошо получился?

— Хорошо. Как я понимаю, это было в тот день, когда ты брал машину Георгины?

— Н-ну… да, примерно. А как ты догадалась?

— Мне пока еще только семьдесят два, — ответила Няня.

— А-а, — повторил Макс. — Ну да. Ясно.

— Максимилиан, ты дурак. Ты ведь пропустил собеседование, так? И что же ты собираешься делать, если не поступишь в колледж? Заниматься вот этим вот делом, что ли?

— Перейду на пособие по безработице, Няня. Нет, пожалуй, и вправду займусь этим делом. — Макс восторженно разглядывал собственные изображения. — А я тут кажусь старше, верно?

Он действительно выглядел старше; смотрел с газетной страницы задумчиво и печально, его светлые волосы были гладко зачесаны назад, открывая породистое, довольно худощавое лицо. Он казался очень высоким и чуть более плотным, чем был на самом деле.

— Джо сказал, что в таком ракурсе я буду выглядеть на полстоуна[25] помассивнее.

— Кто этот Джо?

— Фотограф.

— Понятно. Так вот, эта работа не для такого человека, как ты, Максимилиан.

— Няня. — Макс как-то странно взглянул на нее. — Не думаю, что мы можем быть очень уверены на сей счет. А? Вполне может оказаться, что эта работа как раз для такого, как я. Э-э… а папе ты это не покажешь, ладно?

— Покажу, — упрямо заявила Няня, — если ты не договоришься о новом сроке собеседования. Твое счастье, что никто тебя не заметил. В том числе и полиция на шоссе, — мрачно добавила она.

— Да, пожалуй. Хорошо, Няня. Начиная с этого момента буду впредь вкалывать днем и ночью. Хочешь быть моим агентом? Будешь получать двадцать процентов от всего, что я стану зарабатывать.

— Этого будет недостаточно, — возразила Няня. По крайней мере, на этот раз было ясно, что она хочет сказать. — И кстати, сколько тебе заплатили за эти снимки?

— Сто фунтов, — ответил Макс.

— Не очень много. Надеюсь, Максимилиан, что ты вложишь эти деньги с умом, а не растратишь их на что попало.

— Не растрачу, — успокоил ее Макс. — Я куплю на них билет до Нью-Йорка.

На следующий день после того, как фотографии Макса появились в «Ивнинг стандард», ему позвонил Дик Крейс из лондонского агентства «Лучшие модели».

— Загляните ко мне. Я открываю новое агентство, которое будет заниматься только моделями-мужчинами. Думаю, вы могли бы представить для нас интерес.

— Обязательно загляну, — пообещал Макс. — Я завтра как раз буду в городе.

— Вот и хорошо. У вас какие-нибудь еще снимки есть, кроме тех, что были в «Ивнинг стандард»?

— Нет, боюсь, что нет. Но у Джо Джонса есть еще и другие. Он делал несколько проб.

Макс успел уже усвоить несколько профессиональных словечек.

Дик Крейс оказался умным и внимательным человеком; Максу он понравился.

— Что ж, поговорим о деле. Вы уже можете начать работать?

— Да, конечно.

— Вы уже закончили школу?

— Э-э… да.

— Какие-нибудь еще экзамены сдавать собираетесь? Или в университет поступать?

— Нет.

— А как ваши родители отнесутся к тому, что вы станете работать моделью?

— Мама у меня умерла.

— Извините. А отец?

— Он не будет возражать, он считает, что это прекрасная идея.

— Все равно я бы хотел с ним переговорить. Вы ведь еще так молоды.

— Его сейчас нет. Он в деловой поездке.

— Ну что ж. Попросите его позвонить мне, когда он вернется, хорошо?

— Хорошо, попрошу.

— Так, пошли дальше. Мы берем двадцать процентов от всех ваших гонораров. Если вам крайне необходимы деньги до того, как вы встанете на ноги, то мы можем поначалу брать пять процентов, а потом вы нам вернете задолженность. Ставки за снимки для рекламы от четырехсот до пятисот фунтов в день. Для иллюстраций — по соглашению. Когда снимаетесь для таких изданий, как «Вог» или «Харперс энд Квин», то там не ставки, а один смех. Сорок фунтов в день, и так бывает. Но там вы работаете за честь появиться в этом издании. Другие известные издания платят примерно по двадцать фунтов в час. Не гонорар, а горе, но зато ваше лицо станут узнавать. — (Максу такие гонорары вовсе не показались горем.) — Теперь еще: вам понадобится хороший основной гардероб. Темный костюм. Черные ботинки, черные носки, смокинг, несколько белых и голубых рубашек, набор галстуков. Сможете всем этим обзавестись?

— Да.

— Вам надо будет еще сделать портфолио.

— Портфолио?

— Да. Мы это сделаем сами, а стоимость вычтем из ваших денег. В портфолио должны быть указаны ваше имя и ваши параметры: рост, вес и так далее… Умеете вы делать что-нибудь особенное? Скажем, ездить верхом или что-нибудь в этом духе?

— Да, умею ездить верхом.

— Хорошо? — Многочисленные молодые неумехи с не оттуда растущими руками вечно уверяли Дика, будто умеют ездить верхом; но малейшее соприкосновение с любым чуть более норовистым, нежели курортный ослик, животным сразу же вызывало у них жалобный скулеж.

— Да, и немного охочусь, — сказал Макс.

— Прекрасно. Еще что-нибудь? Что-то необычное?

— Могу танцевать чечетку.

— Вот как? Кто это вас научил?

— Мама.

— Похоже, она была жизнерадостная женщина.

— Да, — сухо и коротко ответил Макс.

— Хорошо. И вам надо будет вести досье.

— Какое досье?

— Досье с вашими фотографиями. Мы получаем отпечатки всех наиболее удачных снимков, вырезки из журналов и тому подобное. Да, и некоторые пробы вам надо сделать прямо сейчас. После нашей беседы я вас направлю к Ричу Фуллеру. Он часто делает для нас пробы. У вас какая-нибудь другая одежда с собой есть?

— Нет. Извините.

— Ну что ж, тогда пробы лучше отложить на другой день. Как у вас с телосложением?

— Хиловатое.

— Ну, ничего. Вы еще молоды. И по этой причине будете получать заказы в основном на участие в костюмных съемках, по крайней мере поначалу. Деньги это небольшие, но зато всему научитесь. Может быть, придется сняться в рекламном ролике. А может, и принять участие в каком-нибудь показе.

— Показе?

— В показе мод.

— Не уверен, что мне захочется это делать, — проговорил Макс.

— Я бы вам не советовал отказываться. — Тон у Дика был решительный и категоричный. — Раз уж вы ввязались в эту игру и хотите в ней преуспеть, мой вам совет: беритесь за все, за что только сможете. Учитесь. Показы, вероятнее всего, будут не здесь, а за границей. В Милане, Париже.

— Ну, тогда ничего, — поспешно согласился Макс.

— Паспорт у вас есть?[26]

— Разумеется, — удивился Макс.

— У многих ребят вашего возраста его еще нет. Послушайте, значит, я договариваюсь с Ричем, что в какой-то день на будущей неделе вы зайдете к нему.

Рич Фуллер бросил на Макса всего один-единственный взгляд и сразу же понял, что перед ним нечто гораздо более серьезное, нежели очередная модель, годная лишь на то, чтобы сделать несколько фотоподборок по модам или снять пару-другую рекламных роликов: перед ним была целая новая линия. Макс обладал — и Рич сразу же увидел это, еще только вглядываясь в темной комнате в первые контуры самых первых контактных отпечатков, что лежали перед ним в ванночке с проявителем, — обладал чем-то редким, захватывающим, каким-то особым, специфическим качеством, которое пока еще не встречалось в этой сфере. Он был красив, он был фотогеничен, он был изящен, на нем хорошо сидела одежда, но Рич понимал: ребят с такими качествами он сможет найти десятки, даже, пожалуй, сотни. В Максе поражало другое: какое-то странное, почти невероятное сочетание очевидной принадлежности к высшему обществу и — Рич порылся в памяти, подыскивая наиболее точное слово, — явного подонка. Сексапильного подонка. Макс был проституткой, но проституткой высокого происхождения. Вот он стоит — самонадеянный, с прекрасными манерами — и терпеливо выжидает момент, когда у него появится возможность продаться. Продаться, и притом очень дешево, любому, кто сумеет вызвать в нем сексуальный интерес. Потрудитесь только заинтриговать, возбудить, «завести» меня, говорили эти презрительно глядящие, пустоватые большие глаза, эти полные, капризно надутые губы, — и я ваш. Это был облик человека не столько сексуального, сколько стоящего на пороге открытия для себя секса: любопытствующего, голодного и откровенного в этих своих чувствах. С таким образом можно было продавать все, что угодно: одежду, продукты, настроения; но лучше всего можно было продавать самого Макса. Причем самым взыскательным покупателям, готовым хорошо платить.

Рич снял трубку и набрал номер Дика Крейса.

— На этом парне может получиться большущее дело, — выдохнул он.

Когда позвонил Дик Крейс, Макс как раз упаковывал чемоданы, собираясь в Нью-Йорк.

— Снимки неплохие, — сказал Крейс, — думаю, скоро я найду для вас работу. Вы сможете начать прямо сейчас? Встречаться, с кем необходимо, ну и так далее?

— Знаєте, — замялся Макс, — я собираюсь на пару недель в Штаты. Но после этого я свободен.

— Хорошо. Да у вас сейчас и не будет особой работы. Август всегда мертвое время. Но досье на себя вам надо начинать готовить. Так других планов у вас нет никаких? Поступать в колледж или что-нибудь в этом роде?

— Нет, — ответил Макс. — Никаких.

— Отлично. А в Штатах что вы собираетесь делать?

— Ничего особенного. Навещу бабушку, и только.

— Бабушка, можно я тебя кое о чем спрошу? Насчет мамы? — Выражение лица у Макса, когда он посмотрел на Бетси, было очень серьезное и уважительное; они сидели вдвоем в маленькой гостиной на верхнем этаже дома по 80-й Восточной улице; Фред III только что уехал в банк.

— Дорогой, конечно же, можно. Мне ничто не доставляет такого удовольствия, как возможность поговорить о ней. Такое ощущение, будто она сама на время возвращается сюда. — Бетси с трудом выдавила из себя слабую, но призванную показать бодрость улыбку. — А что именно тебя интересует?

— Разное. Прежде всего мне бы хотелось знать, какой она была в детстве, еще девочкой.

— Ну, тут я легко тебе отвечу. Она была просто самой очаровательной девчушкой. Очень красивой. Но вечно попадала в неприятности.

— Значит, я в нее пошел, — проговорил Макс. — Такой же непослушный.

— Может быть, и так, дорогой. Но только я бы не сказала, что она была такой уж непослушной, просто она всегда попадалась. А вот Малыш, твой дядя, каким-то образом не попадался никогда. И она была очень смелой, всегда противостояла твоему деду, доказывала свое. Возможно, я не должна тебе этого говорить, но он относился к ней слишком жестко. А она изо всех сил старалась быть хорошей, так прилежно училась и, конечно же, прекрасно танцевала, она даже хотела пойти на сцену, как вот сейчас Мелисса хочет, но только по характеру она очень сильно отличалась от Мелиссы, была менее… уверена в себе. Я тебе никогда не рассказывала о том, как она однажды убежала и…

Голос Бетси струился ровно, он был живой, наполненный теплом и любовью; Макс терпеливо слушал, хотя ему и было скучно. Его совершенно не интересовало, какой его мать была в детстве. Так прошло почти полчаса, они добрались до первого торжественного выхода Вирджинии в свет, и только тут Макс смог прервать бабушку, не опасаясь показаться невежливым.

— Если судить по твоим словам, она была неплохой девчонкой. Хотел бы я иметь возможность познакомиться с ней в то время. Но меня очень интересует ее работа. Потому что я думаю, а не заняться ли и мне тоже чем-то похожим.

— Правда, дорогой? — Бетси была явно удивлена: Макс никогда не обнаруживал ни малейших художественных наклонностей. — Но, видишь ли, она стала этим заниматься только спустя какое-то время после того, как закончила колледж.

— Правда? А ты не знаешь, у кого она училась, с кем работала, какие-нибудь другие подробности?

— Ну, Макс, это ведь было очень давно. Всех имен я и не помню. Она не училась этому специально, в колледже, а начала работать помощницей у миссис… как же ее звали? Адамсон… да, Адамсон. Это была очень приятная женщина и к тому же принадлежала к одной из самых лучших семей, только поэтому, конечно, ей и удавалось получать столько заказов: люди знали, что могут ей доверять. И она знала, что у Вирджинии тоже похожее происхождение, это было очень существенно. Вот так все и началось. Помню, самый первый заказ, который миссис Адамсон позволила ей выполнить самостоятельно, была детская комната в какой-то квартире на Саттон-плейс, и она так прекрасно там все сделала.

— Не сомневаюсь, — вставил Макс, раздумывая про себя, долго ли он еще сможет выслушивать все это. — Э-э… а у нее была когда-нибудь контора прямо здесь, в доме? Может быть, остались какие-нибудь записные книжки или что-то еще, где я мог бы найти адреса, имена?

— Нет, дорогой. Все свои книжки и дела она держала в Англии. Это я точно знаю. А в самое последнее время снимала под офис гостиничные номера. Она говорила, что хочет чувствовать себя абсолютно независимой. — Голос Бетси немного напрягся; эти воспоминания явно были для нее чем-то неприятны. — Жаль, что она так делала, потому что мне всегда очень нравились ее работы и я очень любила слушать, как она о них рассказывала, а иногда я даже что-то предлагала ей. Всякие мелочи, знаешь.

Макс попытался изобразить на своем лице сочувствие. Он отлично понимал, почему Вирджиния предпочитала работать в гостиницах.

О боже, какая тоска. Но ему необходимо до всего докопаться. Ему надо разузнать, чем занималась его мать весной 1966 года. С кем она тогда встречалась. В то время она была в Нью-Йорке — ну или по крайней мере в Америке — по делам и пробыла тут довольно долго. Это Макс знал точно. Он тоже просматривал ее дневники. Как и сестра до него.

— Да… а ее друзья в Нью-Йорке — кто они были? Мне почему-то кажется… — Он выдержал продуманную паузу, как бы испытывая колебания. — Я чувствую, что смогу ее лучше узнать и понять, если буду знать ее друзей. Мне хочется сделать так, чтобы она для меня оставалась живой. Понимаешь, что я имею в виду? Хочется знать всех ее подруг и друзей, — добавил он, изо всех сил стараясь, чтобы эти слова прозвучали как бы невзначай.

Бетси задумалась.

— Ну что ж, есть один человек, который, возможно, сумеет тебе помочь. В том числе и побольше узнать о ее работе. Его зовут… о господи, как же его зовут, совсем у меня память никудышная стала… Макс, дорогой, подожди немного, пожалуйста, сейчас я припомню…

Макса охватило полнейшее отчаяние. Ему хотелось вскочить, заорать, метнуться куда-нибудь, но он боялся даже шевельнуться, чтобы не спугнуть едва ползущие по извилинам бабушкины мысли. Быть может, лишь какие-то мгновения отделяют его сейчас от момента, когда он узнает, кто же был его настоящим отцом, а эта старая ведьма не может вспомнить имя! Макс сосредоточил все свое внимание на рисунке ковра и молча ждал.

Вдруг Бетси наклонилась к нему, похлопала по руке и торжествующе улыбнулась:

— Дасти. Вот как его звали. Дасти Винчестер.

Даже в том лихорадочном состоянии, в каком он сейчас пребывал, Макс воззвал к Богу, моля, чтобы человек с именем Дасти[27] не оказался его отцом.

— Он обычно говорил о себе, что он ее соперник, он, видишь ли, работал в той же области, что и она, но только это, конечно, шутка, никакие они были не соперники, его фирма была во много раз больше, чем у нее, а помогал он ей без конца. Они так любили друг друга. Часто ходили вместе в Рокфеллер-центр кататься на коньках. И в Радиосити, на концерты. Они оба любили такие вещи. Он был немного странный, но очень приятный.

Максу показалось, что это явное не то. Он сам не совсем понимал, почему у него сложилось такое впечатление, но что-то здесь было не так. Во всяком случае, ему определенно не хотелось бы оказаться сыном довольно странного человека, который к тому же любил кататься на коньках. Однако встретиться с этим парнем явно стоило. Возможно, он, по крайней мере, даст Максу какие-то новые ключи к разгадке.

Макс не стал сразу же звонить Дасти Винчестеру. Очень уж страшно было это делать. Макс даже сам удивился тому, насколько был испуган. Похоже, он все глубже и глубже увязал в собственных кошмарах.

Он позвонит, но завтра. Однако надо как-то смыться от Бетси. Она его доведет до умопомешательства. Да и вообще, у него есть и другие важные дела. Это его отвлечет и немного взбодрит. Он собирался зайти в одно из нью-йоркских агентств моделей. Мысль насчет этого подал ему Дик Крейс.

— Зайдите к «Золи», — сказал он, — сейчас это самое модное агентство в Нью-Йорке. Скорее всего, они не станут вами заниматься, но никогда не знаешь заранее. Попытка не пытка.

Макс был уверен, что агентство его возьмет. Работая моделью, он получал такое удовольствие, какого не испытывал еще никогда в жизни.

В «Золи» с ним поговорили вежливо, но ничего не обещали. Максу сказали, что по нью-йоркским меркам у него слишком юный вид: «На Западном побережье вы бы подошли больше. Оставьте портфолио, мы вам позвоним. Но возможно, не сразу».

Макс оказался застигнутым врасплох: он уже успел привыкнуть к более теплому приему. Правда, те немногие главные и художественные редакторы, с которыми ему удалось встретиться в Лондоне до своего отъезда в Нью-Йорк, тоже обычно говорили ему, что он слишком молод, но они держались куда приветливее, и Макс все-таки получил пару заказов от «Фейс» и «Блиц», а также предварительную договоренность об участии в ролике, посвященном рекламе мотоцикла. В редакции «Вог» ему посоветовали зайти через три месяца, когда они будут готовить специальный номер, посвященный новому молодежному стилю; в журнале «Вы» пообещали занять его в одном из рождественских выпусков. В результате Макс очень быстро обрел в Лондоне уверенность в себе; а теперь эти самодовольные янки заявляют ему, что он им не подходит.

— Извините, — проговорил он холодно, — через две недели я возвращаюсь в Лондон. Так что вы меня уже тут не застанете.

— Переживем, — уронила в ответ девушка, которая просматривала перед этим его досье.

Пробиться к Дасти Винчестеру оказалось нелегко. Когда он позвонил в первый раз, ему ответила секретарша, и разговаривала она таким тоном, словно Максу невероятно повезло, что с ним вообще говорят по телефону самого мистера Винчестера; она записала телефон Макса и сказала, что, безусловно, передаст мистеру Винчестеру, что ему звонили, но мистер Винчестер ужасно занят, звонка от него ожидают три человека, и, кроме того, он уже опаздывает на какую-то встречу. Не мог бы Макс перезвонить в пять часов?

Макс перезвонил в пять, на этот раз ему ответил мужской голос.

— Дасти Винчестер, — произнес он почти благоговейно.

— Мистер Винчестер, меня зовут Макс…

— Ой, нет, это не он, — явно удивленно сказал кому-то голос. И обратился к Максу: — Говорит помощник мистера Винчестера. Что-нибудь ему передать?

— Мне сказали, чтобы я перезвонил ему в пять, — объяснил Макс, — вот я и…

— Он на совещании, — ответил голос. — Не могли бы вы перезвонить в шесть?

— Хорошо, — устало согласился Макс.

В шесть снова ответил мужской голос, но на этот раз другой.

— Мистер Винчестер?

— Извините, нет. Я один из его помощников. Позвольте узнать, кто ему звонит.

— Меня зовут Макс Хэдли. Моя мать…

— Простите, ради бога, но мистер Винчестер сейчас на совещании. Я не могу его беспокоить. Перезвоните, пожалуйста, завтра.

— В какое время?

— Ну, он обычно приходит около девяти. Позвоните в это время.

— Да, но, — Макс старался говорить спокойно, — мне сказали — позвоните в пять, потом в шесть. Похоже, он просто неуловим. Может быть, вы попросите его самого перезвонить мне?

— Я, конечно, могу его попросить, — голос ясно давал понять, что это абсолютно дурацкая идея, — но будет лучше, если вы позвоните сами. Он чрезвычайно занят.

— Мне необходимо очень срочно с ним переговорить, — настаивал Макс. Он начинал уже отчаиваться.

— Ну я же вам сказал, — голос уже окончательно стал надменно-пренебрежительным, — позвоните в девять.

— Он точно будет на месте?

— Ну, я не могу гарантировать, что точно. Должен быть. Большего я обещать не могу.

— Огромное вам спасибо, — прошипел Макс, швыряя трубку.

Он неохотно отправился на ужин к Малышу и Мэри Роуз; меньше всего он был сейчас расположен ходить по гостям. Однако все получилось очень удачно. Малыш трогательно обрадовался его приходу и за столом непрерывно от души подливал ему весьма неплохого вина, Мелисса смотрела на него с обожанием, Кендрик держался благожелательно-апатично, а Фредди отсутствовал. Макс воспринял его отсутствие сочувственно: в отличие от Шарлотты, он гораздо лучше понимал, насколько враждебно настроен сейчас Фредди ко всем членам семьи Кейтерхэм, и ему казалось, что на месте Фредди он и сам испытывал бы точно такие же чувства. Мэри Роуз выглядела усталой и вскоре после ужина извинилась и ушла к себе; оставшись вчетвером, они поиграли немного в карты; Макс выиграл и, расслабившись от вина, рассказал им, как он пробивался к Дасти Винчестеру и что из этого вышло.

— А зачем тебе понадобилась эта старая перечница? — поинтересовался Малыш.

— Н-ну… бабушка говорила, что он был маминым хорошим знакомым и, вероятно, смог бы мне помочь. Я подумываю о том, чтобы заняться тем же, чем и мама.

— Правда? Ты с ума сошел. Но, знаешь, жми на титул, — посоветовал Малыш. — Ты еще не успеешь слово «виконт» до конца договорить, а он уже будет у телефона.

Максу не особенно понравилось, что о Винчестере отозвались как о «старой перечнице», ему даже приснилось из-за этого ночью что-то нехорошее, однако ровно в девять часов он воспользовался советом Малыша.

— Доброе утро, — произнес он, когда ему ответил чей-то преисполненный благоговения голос. — Это виконт Хэдли. Пожалуйста, мне нужно срочно переговорить с мистером Винчестером.

Дасти Винчестер мгновенно оказался на месте.

— Макс! Страшно рад познакомиться. Ваша мать так много о вас рассказывала. Она вами очень гордилась. Проходите, присаживайтесь.

Дасти Винчестер, протягивая Максу руку, шел ему навстречу через весь свой кабинет, отделанный и обставленный в японском стиле и выдержанный в черных и белых тонах. Это был высокий человек с коротко подстриженными темными волосами и пронзительными голубыми глазами. Одет он был во все белое: белый полотняный костюм, белая шелковая рубашка, белые кожаные туфли; и только галстук, кричащего ярко-голубого цвета и с абстрактным белым рисунком, нарушал это единообразие. Даже часы с бриллиантами от Картье были на белом ремешке. Он с первого взгляда вызвал у Макса симпатию, и Макс улыбнулся ему, сразу же распознав, однако, — при помощи инстинкта, отточенного еще в спальнях Итона, — что у Дасти Винчестера явно не те сексуальные наклонности, чтобы он мог оказаться чьим бы то ни было отцом.

— Здравствуйте, мистер Винчестер. Большое спасибо, что вы нашли возможность принять меня, сэр. — Эти много воображающие о себе ньюйоркцы ни на что не падки так, как на старомодные английские хорошие манеры.

— Не стоит благодарности, Макс, не стоит. Что вы будете? Кофе? Или кока-колу? Сам я пью чай из шиповника, не хотите попробовать? Очень вкусно.

— С удовольствием попробую. Люблю все необычное. У отца в Хартесте целая коллекция разных чаев.

— О, Хартест! — проговорил Дасти. — Какой изумительный, просто изумительный дом. Ваша мать столько раз обещала пригласить меня, а потом в последний момент отменяла приглашения. На какой-то бал я уж было совсем собрался, но тут Сьюки, это моя жена, в самую последнюю минуту почувствовала себя плохо, и мы не смогли поехать.

Упоминание о Сьюки лишь слегка поколебало уверенность Макса насчет сексуальных наклонностей Дасти Винчестера; он только отметил про себя, что надо будет поинтересоваться у Мелиссы, насколько приняты в Нью-Йорке подобные вещи. Мелисса совершенно не по годам была великолепно осведомлена обо всем, что касалось фактических норм морали и нравственности. А пока Макс продолжал развивать тему Хартеста.

— Да, — сказал он, — дом действительно очень красив. Надо вам как-нибудь приехать взглянуть на него. Отец будет рад показать его вам, я уверен. Знаете, он любит этот дом больше всего на свете. Гораздо больше даже, чем любого из нас.

Он ожидал обычных в таких случаях возражений, но их не последовало.

— Да, — ответил Дасти, и голос его звучал серьезно, даже немного грустно, — да, я знаю, это действительно так.

Макс встревоженно и настороженно посмотрел на него; на худощавом лице Дасти тут же возникла осторожная улыбка.

— Простите меня, Макс. Когда я говорю о вашей матери, мне всегда становится грустно. Ужасно грустно. Я тоскую по ней. Очень тоскую.

— Расскажите мне о ней, — попросил Макс. — Какой она была, как вы с ней дружили. Видите ли, — к этому времени формулировки у него уже отшлифовались, и речь его сейчас текла безукоризненно плавно и гладко, — я был еще очень мал, когда она умерла, и я пытаюсь воссоздать ее для себя такой, какой она была при жизни и какой я бы запомнил ее, если бы был тогда немного постарше.

— Ну что ж, это очень мило. Очень мило. — Дасти Винчестер улыбнулся и взял со стола большое черное зеркало, которое служило в его кабинете чайным подносом. — Почему бы нам не устроиться на балконе, Макс? Денек сегодня отличный, а вид на парк оттуда просто великолепный.

На балконе стояло несколько легких кресел из черного полотна; Дасти показал Максу жестом на одно из них, а сам забрался в черный гамак, подвешенный между двумя никелированными столбами. Он устроился там и принялся мягко покачиваться, потягивая чай и любуясь Центральным парком. Потом взглянул на Макса.

— Я очень любил вашу мать, — тихо проговорил он. — Очень, очень любил. Мы были с ней очень близки. Она была прекрасным человеком, Макс, удивительно ярким и теплым.

— Да, я знаю, — кивнул Макс, — это я помню. — Но на самом деле слова Дасти сильно удивили и озадачили его: насколько он помнил свою мать, та всегда была холодна и сдержанна настолько, что временами казалась почти чужой. Все тепло, какое было в их доме, исходило только от Александра.

— И еще она была очень хорошим другом. Таким внимательным. Мы были очень близки, она и я. Так близки. Должен вам сказать, — добавил он, заговорщицки улыбаясь Максу, — что Сьюки немного ревновала меня к вашей матери. После того как я женился, мне пришлось стать осторожнее и не так открыто демонстрировать нашу дружбу. Что было непросто. Я привык очень во многом полагаться на нее. Мы могли говорить друг с другом о чем угодно. Абсолютно обо всем.

Макс сидел и молча слушал его. Это было намного интереснее, нежели воспоминания Бетси.

— Ваша мать была замечательной женщиной. Красивой. И такой милой. Мы много куда ходили вместе. Мы оба обожали ходить в Радиосити; а часто удирали оттуда вместе куда-нибудь. Вместе ходили в танцевальную школу, учились танцевать чечетку, это было просто потрясающе. Конечно, она танцевала намного лучше, чем я, у нее был настоящий талант к танцам, я ей часто говорил, что если бы она не вышла замуж за вашего отца и не стала графиней, то могла бы работать в балете.

— Но тогда, — Макс улыбнулся, откидываясь назад и вытянув свои длинные ноги, и заметил, как взгляд Дасти остановился, хотя и очень ненадолго, на его бедрах, — тогда бы у нее не было меня. И всех остальных. И она бы не стала графиней. Знаете, ей нравилось быть графиней. Все так говорили.

— Да, это верно. Она была очень аристократична. Говорили даже, что под конец она стала большей англичанкой, чем сами англичане.

— Правда? А кто так говорил?

— Да все, — туманно ответил Дасти. — И… да, ей действительно это нравилось. Но… ей это не очень-то легко давалось.

— Правда? — снова спросил Макс. Этот тип явно был более ненормальным, чем ему показалось вначале. — В каком смысле нелегко?

По-моему, ничего трудного тут нет. Иметь и Хартест, и титул, и все остальное…

— Да, конечно. — Дасти, казалось, сделал над собой осознанное усилие, чтобы собраться с мыслями и чувствами. — Но я всегда ощущал, что в ней столько грусти. Она не любила распространяться о себе. Она была очень мужественной.

Он с досадой посмотрел на появившуюся на балконе секретаршу, удивительно крупное и массивное создание с неимоверной грудью.

— Да, Ирэн, дорогая, в чем дело?

— Дасти, пришла миссис Гершман. По-моему, нельзя заставлять ее ждать.

— А что, разве Ноэль не может ее принять?

— Она не желает с ним разговаривать. Заявляет, что ей нужен только ты.

— О господи. Ну ладно. — Он вздохнул. — Простите меня, Макс. Сами видите, как я занят. Если хотите продолжить этот разговор, давайте где-нибудь на следующей неделе поужинаем вместе. Как вам такое предложение?

— К сожалению, меня на следующей неделе тут уже не будет. Я должен возвращаться в Англию. Может быть, потом, ближе к концу года.

— Что ж, это было бы очень хорошо.

— Э-э… мистер Винчестер?

— Да, Макс?

— А кто еще, на ваш взгляд, мог бы рассказать мне о ней? Оживить ее для меня?

— Почему бы вам не поговорить с Майклом Хэлстоном? Он тоже был ее хорошим знакомым, и к тому же он знает абсолютно все и обо всех. Майкл вел колонку светских новостей в «Нью-Йорк мейл». Сейчас уже больше этим не занимается и живет где-то в глуши, в Мэне. Но я уверен, он будет рад побеседовать с вами.

— У вас нет его телефона?

— Есть. Дайте-ка я поищу… так, вот он: Фрипорт, семь-двадцать-тридцать четыре. Позвоните ему. И не забудьте обязательно передать, что Дасти шлет ему привет.

— Ну, так из-за чего же вся эта суета? — Майкл Хэлстон смотрел на Макса, и его темно-карие глаза светились умом и весельем.

— Я же вам говорил, — ответил Макс.

— Да, я слышал, что ты мне наговорил, и должен признать, что подобной чуши я еще в жизни не выслушивал. Ты ведешь какую-то игру, парень, и тебя интересует вовсе не то, кто были друзья твоей матери и как они проводили время, а что-то посущественнее. Что тебе нужно, Макс? Что ты хочешь узнать и зачем? Скажешь — я попробую тебе помочь. Не скажешь — можешь садиться на ближайший же поезд и возвращаться в Нью-Йорк. Я занятой человек и не люблю, когда из меня пытаются делать идиота.

— Н-ну, я… — Макс задумчиво посмотрел на него. Хэлстон ему, в общем-то, понравился. Это был человек явно жесткий и хитрый, но прямой. «Но вот можно ли довериться ему и действительно рассказать, что меня интересует, — подумал Макс. — Скорее всего, нет. Он ведь все-таки журналист. Растреплет все в своей „Нью-Йорк мейл“ или в очередной книжке». Макс вздохнул.

— Все это очень непросто. Я даже не знаю, как поступить.

Хэлстон улыбнулся:

— Когда ты так вот вздыхаешь и выглядишь вроде бы сбитым с толку, ты просто вылитая мать.

Макс только было собрался улыбнуться ему в ответ, как вдруг, к ужасу своему, почувствовал, что глаза его наполняются слезами. Внезапно он как-то очень пронзительно вспомнил маму; и сейчас, сидя перед совершенно незнакомым ему человеком, не смог задавить в себе эти воспоминания так, как давил их до сих пор; они обрушились на него с неодолимой, почти физически осязаемой силой, образ матери встал перед ним необычайно живо, отчетливо и ясно; и это был ее истинный образ, в этот момент и на этот момент она перестала быть враждебно настроенным к Максу чудовищем, снова стала самой собою: такой, какой она действительно была; он вспомнил, как звучал ее голос, как она прекращала заниматься всем, чем бы ни была занята в ту минуту, и полностью отдавала ему все свое внимание. Вспомнил, как, когда Александра не бывало вечером дома, она, указывая ему на место рядом с собой за столом, говорила: «Будем считать, Макс, что ты сегодня пригласил меня на ужин», наливала ему — даже когда он был еще довольно маленьким — вина и спрашивала, хорошее ли оно. Вспомнил, как она всегда смеялась его глупым детским шуткам, как никогда не сердилась из-за его плохих отметок, но только мягко улыбалась ему за спиной Александра, нудно зудевшего, что Макс пускает по ветру свои таланты и предоставленные ему возможности; как она привозила ему разные вещи из Лондона и Нью-Йорка, всегда при этом безошибочно угадывая, что ему действительно понравится и что лучше всего ему пойдет; как ей нравилась та же музыка, что и ему, и как она никогда не жаловалась, подобно большинству других матерей, что это не музыка, а кошмарный грохот.

Вспомнил, как любила она все проверить перед тем, как он отправлялся на охоту, хлопнуть его пониже спины, поцеловать и сказать: «Смотри, Макс, не скачи сломя голову!» — и после того он выскакивал из дому и мчался бегом на конюшню; вспомнил, как — когда они устраивали какую-нибудь возню — мама всегда была на его стороне, говоря, что он в меньшинстве, и они вместе боролись против девчонок, что было, в общем-то, совершенно нечестно.

Вспомнил и то, как он раньше гордился ею, как ждал того дня, когда она приезжала забирать его из школы, — потому что она была гораздо красивее и элегантнее, чем матери других ребят; как она водила машину — всегда немного быстрее, чем следовало, — и как, когда они ехали только вдвоем, она страшно громко запускала музыку и говорила ему: «Я это делаю только при тебе, больше ни при ком, пусть это будет нашим развлечением и нашим маленьким секретом».

Не ехала ли она слишком быстро, со слишком громко включенной музыкой и в ту ночь, когда погибла, подумал он и вспомнил, что самыми последними словами, которые он сказал ей, были «может быть»; она тогда по телефону просила его сразу сообщить ей, как только он сумеет получить в школе первое же разрешение на отлучку, чтобы она могла приехать повидаться с ним, а он был разозлен тем, что она не вернулась вовремя из Штатов, чтобы успеть забрать его из школы на каникулы.

Вспомнил он, с каким жутким, глухим звуком ударились о крышку гроба первые комья земли, брошенные рукой отца, вспомнил ужасное ощущение, которое испытал, когда гроб опускали в могилу, — словно его собственное тело что-то физически корежило и разрывало изнутри, — вспомнил все это, и слезы застлали его глаза, выплеснулись наружу и стали капать в стакан пива, который он держал в руке.

— Эй, — проговорил Майкл Хэлстон, — эй, что я такого сказал?

— Ничего, — ответил Макс. Губы у него дрожали, голос звучал сдавленно и как-то странно; Макс никогда еще не чувствовал себя столь униженным. — Извините.

— Ладно, Макс. Не извиняйся. Я понимаю, как мне кажется. Ты потерял мать. И ты прав, ты был тогда еще не очень большим. Тебе должно ее чертовски не хватать. А я довольно болезненно тебе о ней напомнил. Мне нравится, что ты по ней тоскуешь. И что ты плачешь. Мне это нравится гораздо больше, чем вся та слюнявая ерунда, которую ты плел раньше.

— Спасибо. — Улыбка у Макса получилась довольно жалкая. — Да, вы правы. Вы действительно мне о ней напомнили. — Макс достал из кармана платок и высморкался. — Ничего, все в порядке.

— Допивай пиво. И бери еще. Почему бы нам не пойти прогуляться по саду? У меня там новые соседи, только сегодня появились.

Он провел Макса к широкому ручью, который протекал через самую середину его обширного, заросшего буйной зеленью сада; там, во всей своей красе, с глупым видом сидели на воде канадская гусыня и пять ее гусят.

— Чудо, правда? Надеюсь, они тут останутся. Раньше у меня жило несколько уток с утятами, но они улетели.

— Да, очень милы. — Макс с сомнением посмотрел на своего собеседника. Хэлстон с его коротко подстриженными седыми волосами, в бежевом льняном костюме, в часах с браслетом от Пиаже казался ему воплощением городского до мозга костей человека, случайно выбравшегося за город. — Никак… никак не думал, что вы можете интересоваться птицами.

— Макс, я провел всю жизнь в самом материалистическом из всех наиболее материалистических городов мира и занимался тем, что изучал людскую глупость, жадность и похотливость. После всего этого я нахожу птиц несказанно обаятельными.

— Красивый дом. — Макс оглянулся на низкое белое, обшитое досками строение с высокой крышей, в которой были проделаны мансардные окошки, и с широкими окнами во всех четырех стенах, открывавшимися на зеленый ландшафт Мэна с его пышной растительностью. — Мне тут нравится.

— Спасибо. Мне тоже нравится. А моей бывшей жене нравится настолько, что она даже собирается снова переехать ко мне жить. Склоняюсь к мысли ей это позволить. Ну что ж, пошли, возьмем еще пива, и ты мне расскажешь, что тебя грызет. Или не расскажешь, уж как получится.

— Видите ли, — начал Макс, осторожно нащупывая, как ему следует вести разговор, — я думаю… да нет, знаю… что брак моих родителей был не совсем… не совсем таким, каким он казался.

— Ты хочешь сказать, что они не были счастливы.

— Н-ну… да.

— Ну что ж, мать твоя определенно не была счастливой женщиной. Она очень мучилась. Бедная Вирджиния.

— Мучилась! — с горечью произнес Макс. — Не понимаю, почему все ей так сочувствуют. Мой отец — вот кто действительно мучился. А не она.

— Почему ты так думаешь?

— Ну… я знаю, что она была… что у нее были романы на стороне. — Он вдруг поднял взгляд на Хэлстона, и в глазах его отразился ужас. — Простите. Она… вы?..

— Нет, ни она, ни я — ничего не было. Хотя, должен признаться, не потому, что я не делал попыток. Не знаю, были у нее какие-то отношения на стороне или нет, но она точно была не из тех женщин, что неразборчивы в связях, Макс. Она была для этого слишком серьезна и слишком требовательна. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь где-нибудь отзывался о ней неуважительно или пренебрежительно, Макс, а я знал ее очень давно. У нее была безупречная репутация.

— Но я… — уставился на него Макс. Хэлстон говорил совершенно серьезно и явно говорил правду; было очевидно, что он никоим образом не пытается как-то обелить мать.

— Но ты — что?

— Да нет… ничего. Просто в Англии ходило много оплетен.

— Какого рода сплетен?

— Ну, что она спала с кем попало. И даже хуже.

— Вот как? А что значит «хуже»?

— Д-да… впрочем, это неважно.

— Ну что ж, — пожал плечами Майкл Хэлстон, — здесь этого никогда не было. Я хочу сказать, сплетен. Или, во всяком случае, никогда не было ничего мало-мальски серьезного. И я не могу поверить, что, если бы твоя мать действительно была неразборчива в связях, она вела бы себя подобным образом только в Англии. То есть там, где это, скорее всего, бросилось бы всем в глаза и где разговоры на эту тему могли ей сильнее всего повредить.

— Ну, не знаю. — Макс надулся, голос его звучал угрюмо. — Я уже ни в чем больше не уверен.

— Ты, как я понимаю, не задавал этот вопрос отцу? Ни в прямой, ни в косвенной форме?

— Задавал, — ответил Макс. — Задавал.

Ему вдруг очень захотелось, чтобы Хэлстон понял: речь идет вовсе не просто о сплетнях и он, Макс, интересуется всем этим не из праздного любопытства, а потому, что для него это важно, для него это больная тема. Что есть серьезные причины, которые заставляют его этим интересоваться и расспрашивать.

— Отец подтвердил, что это правда. Что у нее были любовники. Но больше он не захотел ничего мне сказать. И я должен понять почему. И должен выяснить, кто были эти любовники.

— Зачем? Ты только сам напрашиваешься на массу неприятностей. Она умерла, Макс. И пусть она останется для тебя такой, какой ты ее любил и какой запомнил.

— Но я не знаю, кого я запомнил! — проговорил Макс с внезапным отчаянием в голосе. — Не знаю, кем она была. И какой.

— Вирджиния была одним из моих самых близких друзей. Мне без нее очень грустно и тоскливо. Она умела во все вдохнуть жизнь. Там, где была она, вокруг становилось светлее и веселее. Несмотря на всю ту грусть, что в ней была.

— Ну, дома она не очень-то вдыхала в нас жизнь, — пробурчал Макс, — вечно она отсутствовала.

— Вечно?

— Ну, очень часто.

— Ей необходимо было отсутствовать, Макс. Не из-за вас, но из-за того давления, которое она ощущала дома. Я только дважды видел ее в Англии вместе с твоим отцом, один раз на приеме в Лондоне, а другой — на загородном балу. Она была там совсем другой. Внутренне напряженной, отрешенной. Как будто готовой вот-вот сломаться. Она никогда не приглашала меня к себе домой. Думаю, просто не хотела пускать нас, друзей из Нового Света, как она нас называла, в свою тамошнюю жизнь.

— Мой отец — хороший человек, — упрямо возразил Макс, с легким удивлением осознав вдруг, что думает об Александре, пусть и временно, как о своем настоящем отце, как о своем единственном друге на этой вражеской территории. — Действительно хороший.

— Не сомневаюсь. Мне он понравился. Со мной он держался весьма приветливо и обходительно. Не его вина, если у них в браке что-то не сложилось. Я вовсе не хотел сказать, будто он виноват. Просто они… в чем-то не подходили друг другу. Вот и все объяснение. Какая-то несовместимость.

— Все говорят, — осторожно произнес Макс, — что я точь-в-точь его копия.

Хэлстон задумчиво посмотрел на него. В его карих глазах не отражалось ничего, кроме сочувственного интереса.

— Да, — согласился он, — да, пожалуй. Совершенно верно. Не бойся, Макс, я не собираюсь начинать копаться в том, кто были твои родители.

Позднее, когда они сидели за обедом, Майкл сказал:

— Я могу дать тебе несколько имен тех, с кем твоя мать довольно часто здесь общалась. По большей части все они из Нью-Йорка. И еще у нее было несколько хороших друзей во Флориде, в Ки-Уэсте. Особенно один человек там, она была с ним очень близка. — Майкл внимательно посмотрел на Макса. — Его зовут Томми Соамс-Максвелл.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Макс. — Вы мне очень помогли.

— Рад стараться. — Он как-то странно поглядел на Макса. — На твоем месте я бы не слишком ревностно занимался подобными расследованиями. Они тебе все равно не очень-то помогут. А могут даже навредить.

Глава 23

Энджи, 1983

Энджи не заметила, когда и с чего все пошло; но начиная с какого-то момента ей вдруг стало хотеться выйти замуж. Она не совсем понимала, зачем ей это понадобилось; ей просто хотелось. Причем выйти замуж ей хотелось за Малыша. Возможно, правда, ей хотелось не столько замуж, сколько просто иметь ребенка.

Ее сильно раздражало, что она и в самом деле настолько полюбила Малыша. Она была бы рада многое отдать за то, чтобы испытывать по отношению к нему совершенно противоположные чувства. У него была масса недостатков. Так, возраст его совершенно не соответствовал ее вкусу: она предпочитала более молодых мужчин (особенно по мере того, как сама становилась старше, а ей было уже тридцать пять). И он вовсе не был таким уж страстным в постели. Вообще-то, он никогда не представлял собой ничего выдающегося по этой части (а вот почему ей всегда было на это наплевать, она и сама не понимала). А сейчас вдобавок с ним еще стало не так весело и интересно, как прежде: он очень часто бывал теперь угнетен или не в духе. И к тому же ее просто бесило, как боялся он своего отца. Она абсолютно не могла взять в толк, почему он не в состоянии слова поперек сказать этому старому козлу. В конце концов, банк-то ведь теперь у Малыша. Технически. Ну хорошо, пусть Фред III вернулся туда на время из-за болезни Малыша и делает сейчас из него котлету; но черта с два у Фреда бы это получилось, если бы Малыш хоть раз решился его осадить. Энджи встречала в своей жизни немало любителей действовать нахрапом, и они, все как один, с позором удирали, едва только она давала им отпор. А вот если бы они поженились, она смогла бы помогать Малышу гораздо больше; она просто снова превратила бы его в прежнего Малыша.

Все эти мысли медленно ползли у нее в голове, пока она сидела в транспортной пробке по пути на работу в свой офис на Ганновер-сквер. Стоял прекрасный мягкий октябрьский день, золотисто-солнечный, с легкой дымкой. Он вселял в нее ощущение какого-то особого спокойствия, умиротворенности и счастья: Энджи удивительно чутко реагировала на любую погоду. Через неделю должен приехать Малыш; Энджи не видела его с тех самых пор, когда после бала в честь дня рождения Шарлотты ему удалось вырваться ненадолго в Лондон под предлогом делового свидания с кем-то из банкиров. Та их встреча оказалась в высшей степени неудовлетворительной: Малыш настолько психовал, что Мэри Роуз или Фред могут обо всем узнать, что у него вообще почти не стояло. Энджи была разочарована, злилась, чуть ли не впадала в ярость из-за того, что Малыш постоянно о них думает, даже когда лежит с ней в ее постели; в результате они крепко поругались и она заявила Малышу, что хочет положить всему этому конец; но потом, когда увидела, как он тяжело поднялся с постели и принялся медленно, с таким несчастным видом одеваться, она не выдержала, вскочила, обняла его и стала целовать, сбивчиво повторяя, что не это имела в виду, что у нее никогда, совсем никогда не было даже мысли с ним порвать, а он в ответ посмотрел на нее с непередаваемой нежностью и благодарностью, заулыбался своей широкой, радостной, неподражаемой улыбкой и сразу же стал совершенно другим человеком, помолодел лет на двадцать. Именно в этот момент она и поняла, что любит его.

Но, господи, что же ждет их впереди? Он никогда не бросит Мэри Роуз, никогда не бросит банк — и это было бы ужасно, с содроганием подумала Энджи, ведь Малыш, вернее сказать, банк «Прэгерс» стоит многие миллионы долларов. Она ни секунды не сомневалась в том, что ей было бы гораздо труднее любить Малыша, не обладай он таким состоянием. И дело было даже не в деньгах, как таковых, в конце концов, у нее имелись теперь и собственные средства. Но состояние давало власть; даже слабых людей вроде Малыша оно делало сильными и сексуально притягательными. А власть действовала на Энджи возбуждающе.

Накануне вечером она была на каком-то приеме и познакомилась там с человеком из одного коммерческого банка. Звали его Кристофер Холден, он был высок, темноволос, вылощен, настоящий итонец по внешности и манерам; и тоже подействовал на Энджи возбуждающе. Он с увлечением рассказывал ей о сделках, которыми занимается: «Самое пленительное в них — это если просто из воздуха выдумываешь какие-нибудь цифры, играешь ими и чувствуешь, когда можно будет сорвать банк». Он бросил фразу, что и пальцем не пошевелит, если сделка стоит меньше миллиарда. При этих словах Энджи ощутила внезапное острое желание; она приняла приглашение Холдена на ужин (отменив другое, принятое раньше, за двадцать минут до начала назначенной встречи) и потом, в облицованном деревянными панелями зале ресторана «Конно» сидела, словно в трансе, пока Холден три часа подряд без остановки рассказывал ей о том, как он проводит свои дни: о секретных встречах, тайных кодах, совещаниях на высшем уровне, полуночных консультациях, о нюансах в колебаниях стоимости акций, о тактике биржевой игры, о внутреннем напряжении такой жизни и чувстве непередаваемого восторга, когда все сходится в нужное время и на нужной цене. В его изложении все это звучало гораздо более захватывающе, чем в рассказах Малыша.

— У меня есть знакомый в одном из инвестиционных банков, — вставила она, — в Нью-Йорке.

— Правда? А в каком?

— В «Прэгерсе».

— А-а. Это интересный банк. Если оставить в стороне самые крупные, то в Штатах это один из самых привлекательных небольших банков. Удивительнейшее сочетание: маленький банк, но имеет несколько первокласснейших клиентов. То, что они обслуживают такую компанию, как «Фостерз лэнд», вообще беспрецедентно. И старый Прэгер до сих пор держит все под своим контролем. Фантастика! Ему уже где-то за восемьдесят, а он еще всем заправляет.

— Ну, и да и нет. — Энджи решила, что надо поддержать престиж Малыша. — Он контролирует. Но во главе банка стоит теперь его сын. Уже много лет.

— Да, конечно, я и забыл. Но ведь, по-моему, Фред Третий вернулся в банк после того, как у Малыша Прэгера произошел сердечный приступ, верно? Бедняга Малыш. Мне кажется, совсем не того калибра человек, что его отец. А у них там все акции банка, если не ошибаюсь, в руках семьи? Только у партнеров есть какая-то крошечная доля.

— Да, это так, — ответила Энджи. — Невероятно в наше время.

Он с самодовольным видом посмотрел на нее:

— А что ваш знакомый делает в «Прэгерсе»?

— Он маклер.

— А-а. Интересная работа. Повезло парню. Хотел бы я сбросить лет десять. Сейчас эти ребята зарабатывают целые состояния. А «Прэгерс» не собирается открывать филиал в Лондоне?

— Не думаю, — удивилась Энджи. — Зачем им это?

— Готов держать пари, что они об этом подумывают. Через три года здесь начнутся большие дела. И все захотят тут быть.

— Почему?

— Большой бум, — многозначительно проговорил Холден. — Слышали об этом?

— Ну… — рассмеялась Энджи.

— Это будет очень интересно. — Холден улыбнулся ей. — Та биржа, которую мы знаем, перестанет существовать. Вместо нее будет открытый свободный рынок, продавать и покупать акции смогут все. В самом деле, будет очень интересно. И все банки захотят в этом участвовать и, для того чтобы обеспечить свое участие, начнут приобретать брокерские фирмы.

— Понимаю. — Энджи задумчиво посмотрела на Холдена. — Что ж, поговорю со своим знакомым.

— Да, и пусть он им там передаст, чтобы они вострили лыжи. Все будет раскручиваться очень быстро. Через месяц-другой останется не так уж много фирм, которые еще можно будет купить. Послушайте, по-моему, у нас получился чудесный вечер. Не хотите, прежде чем мы закруглимся, заглянуть в «Аннабель» и выпить по бокалу шампанского?

Энджи ответила, что с удовольствием; после нескольких бокалов шампанского и после того, как они полчаса подряд протанцевали, что подействовало на Энджи очень возбуждающе, Холден предложил подвезти ее домой. У него был черный «порше», который он вел исключительно быстро; когда они приехали, Энджи пригласила его зайти, выпить стаканчик бренди. Холден ответил, что его ждет жена, но что он обязательно еще позвонит Энджи.

Ум человеческий действует очень сложным образом. Оглядываясь впоследствии на те несколько недель, что прошли после этой встречи, Энджи поняла, что все ее действия в тот период были внутренне очень четко согласованы друг с другом; но тогда они казались ей случайными, импульсивными, никак не связанными между собой. Она начала очень внимательно читать финансовые страницы газет; провела предварительные переговоры с несколькими фирмами, специализирующимися в области отношений финансовых и деловых институтов с общественностью, имея в виду выбрать в дальнейшем одну из этих фирм в качестве своего агента; поручила брокерской фирме «Эдвардс и Даусон» из Сити открыть для нее портфель акций на общую сумму в десять тысяч фунтов стерлингов и в дальнейшем подробнейшим образом информировать ее о том, какие именно акции этого портфеля они будут покупать и продавать, когда и почему; забронировала себе билеты на несколько рейсов в Нью-Йорк с интервалами ровно в четыре недели, сказав Малышу, что у нее появился новый клиент, подыскивающий себе в Нью-Йорке какую-нибудь недвижимость; и забросила противозачаточные таблетки пылиться на полке в ванной комнате.

Глава 24

Шарлотта, 1983–1984

Шарлотта везде и всегда была звездой. Она неизменно становилась первой ученицей во всех школах, в которых когда-либо училась; на любых экзаменах она всегда получала только «отлично»; Кембридж она тоже закончила первой студенткой, причем сразу по двум специальностям. За годы учебы она завоевала столько различных наград и призов, что ими можно было бы занять целую стену: в семнадцать лет выиграла школьную олимпиаду по гольфу, была в свое время и чемпионкой школы по теннису, и заместителем старосты курса, и хозяйкой-распорядительницей лучшего студенческого общежития, и одним из самых заметных и ярких лидеров студенческого союза, и постоянным автором университетской газеты «Гранта». Кроме того, она давно уже была — и хорошо понимала это — одной из опор, на которых держалась их семья: она потихоньку, по мелочам отбирала у матери и прибирала к своим рукам различные обязанности по имению; она неизменно пользовалась успехом, ее присутствие вносило радость и оживление в любое дело, она была красива, ею везде и всегда восхищались. Больше того, на протяжении всей своей жизни она была дедушкиной любимицей, а в последнее время о ней много говорили как об избранной им наследнице. Именно в этом качестве Шарлотта, в мыслях своих, и собиралась появиться в «Прэгерсе», пройти там непродолжительный курс ознакомления с делами и общей подготовки, а потом занять какое-нибудь не очень высокое, но ответственное место, где она могла бы применить свои знания и способности, в том числе и организаторские, которыми, как она знала, она тоже обладает в полной мере. Вместо всего этого она получила назначение на должность приставленной к первому вице-президенту банка младшей помощницы, в обязанности которой входило заниматься исключительно черновой работой. А в черновой работе было очень, очень много такого, что требовало способностей к раболепию и лакейству. Надо было сидеть возле стола босса и в уважительном молчании внимать его рассуждениям, надо было вести записи совещаний и заседаний; перед их началом надо было раскладывать в конференц-зале бумагу, карандаши, калькуляторы; снимать копии на ксероксе; считывать отпечатанные документы; скреплять или прошивать страницы; готовить и подавать кофе; надо было иногда составлять утреннюю сводку в три часа утра, и уж в любом случае нельзя было приходить на работу позднее чем в половине восьмого, вечерами же нередко приходилось задерживаться и дольше одиннадцати; кроме того, надо было постоянно иметь при себе радиотелефон, даже по выходным, на случай, если ее нужно будет вызвать, когда возникнет какая-то срочная работа. Иногда ей выпадало сделать и что-нибудь мало-мальски интересное — например, проанализировать движение вкладов за последние двадцать лет, или разработать для какой-нибудь компании модели ее финансовых расчетов, или обзвонить держателей акций, чтобы заручиться их поддержкой в какой-нибудь сделке. Но по большей части работа у нее была просто тоскливой. И страшно выматывающей. И вдобавок ко всему Фред III, в присущей ему макиавеллиевской манере, решил, что тем вице-президентом, у которого она будет работать, непременно должен стать Гейб Хоффман.

— По-моему, вы уже раньше пару раз встречались, — сказал он, вводя Шарлотту в кабинет Хоффмана.

— Да, встречались, — ответил Гейб, протягивая Шарлотте руку. — В частности, на дне рождения, помните? Добро пожаловать. — Он улыбнулся ей, показав идеальные зубы; но глаза его не улыбались, не говорили они ей и «Добро пожаловать».

— Спасибо. — Шарлотта коротко пожала ему руку. — Рада буду работать вместе с вами.

— Урок первый, — проговорил Гейб, продолжая улыбаться такой же холодной улыбкой. — Не со мной. У меня.

С этого момента между ними началась война.

Гейб вел себя по отношению к ней хуже некуда. Если бы он был женщиной, Шарлотта назвала бы его не иначе как ведьмой. Он постоянно что-то требовал, ругал ее, хамил ей. Она, конечно, не ждала, чтобы он вставал, когда она входит в кабинет, или распахивал перед ней двери; но не была она готова и к тому, чтобы он прерывал ее, когда она с кем-то разговаривает, и требовал сейчас же позвать к нему кого-то — находящегося в этой же комнате; или велел немедленно бросать трубку, не закончив разговора, потому что ему срочно что-то понадобилось, или вызывал ее на работу рано утром в выходные и заставлял по часу дожидаться своего собственного появления. Он ни о чем с ней не разговаривал и ничего не обсуждал, разве что иногда что-нибудь снисходительно растолковывал; игнорировал любые ее замечания, отметал любые предложения, причем так поспешно и резко, что поначалу это доводило ее до слез.

Но самое противное, что в «Прэгерсе» он преуспевал. Бесспорно, был там восходящей звездой. Фред III считал его весьма компетентным. Отец Гейба через пять лет должен был уйти в отставку, и никто не сомневался, что, когда это произойдет, Гейб займет место младшего партнера.

И уж совсем невыносимо было то, что все остальные работавшие в банке женщины просто помирали от любви к Гейбу. Да и сама Шарлотта, как бы она его внутренне ни проклинала, вынуждена была признать, что он весьма сексуален. В свои тридцать два года он был щедро наделен чувственным мужским обаянием. Шарлотта запомнила его очень высоким, однако теперь он стал еще и очень массивным, плотным, с широченными плечами, но тем не менее остался гибким и удивительно грациозным в движениях. Это сочетание изящества с весьма внушительными размерами и придавало ему какую-то особую чувственность. Все говорили, что он прекрасно танцует и превосходно играет в теннис. Его загар был великолепен и летом и зимой: у семьи был дом в Сэг-Харборе, и Гейб круглый год ходил там под парусами. Темные волосы, очень коротко подстриженные, каким-то непостижимым образом казались непокорными; а карие глаза, окаймленные длинными ресницами, которые любому другому лицу придавали бы женственность, способны были одним только взглядом вызывать у большинства представительниц женского пола трепет и почти рабское желание услужить, доставить радость. Разумеется, Шарлотта в это большинство не входила.

Ее самой заветной мечтой было досадить чем-нибудь Гейбу Хоффману, но она не решалась на это.

А кроме того, существовал еще и Фредди. Фредди не вел себя по отношению к ней так грубо, как Гейб, на публике он был холодно вежлив, а с глазу на глаз полностью игнорировал ее. Поначалу это даже почти забавляло Шарлотту, но время шло, моральный дух ее слабел в неравной борьбе, и такое отношение все более ощутимо ранило ее. Фредди часто обедал вместе с Гейбом, а по утрам они без конца совещались друг с другом; Шарлотта не без оснований подозревала, что Фредди Гейбу не очень-то симпатичен, но Гейб поддерживал хорошие отношения с ним просто из прагматических соображений, что было вполне в его духе. В конце концов, рано или поздно, но Фредди станет когда-нибудь его боссом. И они были солидарны между собой в одном важном для них вопросе: оба были преисполнены решимости сломить ее, камня на камне не оставить от ее иллюзий — если таковые у нее были — о собственной значимости, ясно и недвусмысленно дать ей понять, что ее жизнь в «Прэгерсе» всегда и во все времена будет для нее предельно трудной и неприятной и никакой иной.

Она была очень одинока. Друзей в Нью-Йорке завести еще не успела; в «Прэгерсе» близких ей по духу людей пока не нашла; и, поскольку работала практически круглосуточно, не имела даже и возможности завести знакомства и установить какие-то отношения за пределами банка. Работавшие в «Прэгерсе» молодые люди относились к ней настороженно, их сковывала ее принадлежность к семье владельцев банка и ее неизбежная в будущем роль в нем, а также и ее манеры и склад ума, которые, по всеобщему мнению, были властными, своевольными и типично британскими. А кроме того, те женщины, что до сих пор видела в «Прэгерсе» Шарлотта, работали исключительно секретаршами, а с ними у нее не было ничего общего.

Она поселилась, причем очень неохотно, у Фреда и Бетси; нутром чувствовала, что стратегически это было не лучшим решением, но еще не набралась достаточно храбрости, чтобы взять и перебраться в собственную квартиру, да у нее и не было времени подыскивать себе жилье.

Проведя в Нью-Йорке около полутора месяцев, она воспользовалась каникулами на День благодарения, отклонила — под тем предлогом, что Александр одинок и чувствует себя угнетенно, — приглашение Бетси отправиться с ними в Бичез и вместо этого на несколько дней съездила домой. Перед Александром и Максом она держалась бодро, говорила, что в Нью-Йорке ей захватывающе интересно, работа для нее — как дуновение свежего ветра, она узнает там каждый день массу нового и что теперь она совершенно уверена, что сделала правильный выбор, отправившись туда; но накануне своего отъезда из Лондона она обедала вместе с Чарльзом Сент-Маллином у «Симпсона» на Стрэнде и сама была неприятно поражена, когда во время этого обеда вдруг сердито и обиженно разрыдалась.

— Ненавижу я этот банк. И все, чем там занимаюсь, ненавижу. Работа — тоска смертная, босс — свинья, друзей у меня нет, обращаются все со мной так, словно я принцесса какая-нибудь надутая.

— Ну что ж, — удивительно спокойно ответил Чарльз, протягивая ей вначале носовой платок, а потом бокал с вином, — вряд ли стоит их за это осуждать. Может быть, ты и не надутая, но все-таки принцесса. Тут, конечно, нет твоей вины, но это так. И наверное, даже твоему боссу, этому Гейбу, довольно трудно внутренне с этим примириться. С тем, что, как бы настойчиво он ни работал и каких бы успехов при этом ни достиг, он все равно не может даже и надеяться стать кем-либо, кроме партнера, владеющего явным меньшинством голосов, в деле, которое будет принадлежать тебе и управлять которым будешь тоже ты.

— Совместно управлять, — автоматически поправила его Шарлотта.

— Пусть совместно. Но в любом случае ты не можешь упрекать его за то, что он пытается командовать тобой, пока у него есть такая возможность.

— Да, наверное, ты прав. — Шарлотта слабо и неуверенно улыбнулась ему. — С такой точки зрения я об этом не думала. Так что же мне делать? Только не убеждай меня, будто я должна начать постоянно говорить ему, какой он замечательный. Меня при одной этой мысли уже тошнит.

— Ладно, не буду, — согласился Чарльз. — Но мне кажется, что тебе стоило бы в чем-то немного уступить. Я тебя еще, к сожалению, не слишком хорошо знаю, Шарлотта, но ты мне кажешься очень незаурядным во всех отношениях человеком. Думаю, тебе было бы полезно притвориться немного беспомощной, если, конечно, ты сумеешь заставить себя это сделать. Причем не только по отношению к этому Гейбу, но ко всем. Покажи всем, что тебе нужна какая-то помощь. И не бойся время от времени показаться глупенькой.

— О господи, терпеть не могу казаться глупой, — горько вздохнула Шарлотта. — А что, это все действительно нужно?

— Ну, я тебе только высказываю свое мнение, — улыбнулся Чарльз, — а я всего-навсего скромный адвокат. Но мне кажется, тебе бы стоило попробовать держаться подобным образом.

Между ними очень быстро возникла духовная близость. После первой же своей встречи с Чарльзом она, отчаянно нуждаясь в тот момент в ком-то, с кем можно было бы поделиться, посоветоваться, прибежала к Максу и, понимая, что лучше с ним об этом не говорить, все же возбужденно выпалила:

— Я знаю, что он мой отец, Макс. Я это просто чувствую. Я едва только увидела его там, в ресторане, увидела, как он сидит и ждет меня, так сразу же поняла, что это он.

— И как же он тебе об этом сказал? — скептически поинтересовался Макс. — Никогда не поверю, будто бы он просто взял и заявил: «Здрасте, девушка, я ваш папочка, можете не сомневаться, давайте-ка я вам расскажу о том романе, что у меня был с вашей матерью». — Макс выглядел мрачным и раздраженным; Шарлотта вздохнула.

— Разумеется, ничего подобного не было. Мы оба очень долго ходили вокруг да около. Мы разговаривали, как бы прощупывали друг друга, и потихоньку, понемножку все выходило на поверхность. Примерно на середине обеда он вдруг спрашивает: «Наверное, нелегко было меня разыскать? Отталкиваясь только от крестильного платья?» И я ответила, что да, конечно, нелегко, но это было очень интересно, а кроме того, я была преисполнена решимости его найти. И рассказала ему, как мне понравилась Ирландия, именно тот ее уголок, что в таком красивом месте я еще в жизни не была. А он вдруг попросил: «Расскажите мне о своей семье. Как там дядя Малыш поживает?» А потом сказал — и выглядел таким грустным, просто ужасно грустным, когда говорил это, — что очень переживал, когда мама погибла, что он прочитал о ее гибели в газетах и хотел вначале что-то нам всем написать, но потом подумал — а что он, в сущности, может сказать? И тогда я спросила — сама не знаю, как набралась храбрости, может быть, это потому, что я уже выпила несколько бокалов вина, да и все вышло как-то вдруг, само собой, — но я спросила: «Послушайте, это, конечно, ужасный вопрос, и с моей стороны жуткое нахальство спрашивать об этом, но между вами и моей мамой был роман?» И он довольно сильно рассердился и ответил: «Да, это действительно жуткое нахальство» — и сказал еще, что не может обсуждать со мной такие вещи, а потом спросил, с чего мне это пришло в голову. И этот его вопрос я поняла как приглашение к продолжению разговора. Ну, или как возможность его продолжить. И объяснила ему, что неожиданно для себя обнаружила некоторые странности в нашем происхождении. Но может быть, он прав, и мне действительно не следует обсуждать с ним все эти вещи. И тогда у него стал такой вид, одновременно и очень торжественный, и ужасно смущенный, и он признался, что да, у него и правда был роман с мамой. Он сказал это очень тихо и печально. А потом спросил меня, что я имела в виду, говоря о странностях в нашем происхождении. И я ответила, что, как мы обнаружили, у нас разные отцы. У всех троих. И что папа обо всем этом знает.

— Шарлотта, нельзя же трепаться о таких вещах по всему Лондону!

— Я не треплюсь по всему Лондону, Макс. Я же тебе говорю, я знаю, что он мой отец. И он честный и порядочный человек, я чувствовала, что ему можно об этом сказать. Что с ним можно обо всем этом разговаривать.

— Тебе просто повезло, вот и все, — проговорил Макс.

— Так вот, тогда он сказал, что да, они были любовниками, и довольно долго, и он очень любил маму. И что он всегда подозревал, что я — его ребенок, даже несмотря на то, что мама это отрицала и положила конец их взаимоотношениям, как только обнаружила, что беременна. Он сказал, что время от времени ему попадались мои снимки в газетах, и он чем дальше, тем все более был уверен, что я — его дочь.

— А ты на него похожа?

— И да и нет. У него темные вьющиеся волосы, синие глаза, и он весь в веснушках. Тощим его никак не назовешь, тут у нас с ним больше всего сходства. Но дело не в этом, в нем просто есть что-то такое, отчего я себя с ним чувствую… не знаю, ну как с родным. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Не очень, — ответил Макс. — А он ничего не сказал тебе, зачем, по его мнению, маме понадобился этот роман? И почему она намеренно пошла на то, чтобы зачать тебя? Когда она в то время только-только вышла замуж?

— Нет. Он не знает. Сказал только, что никогда не мог понять, почему она так поступила. Сказал, что она была прекраснейшим человеком, что она была очень лояльна по отношению к отцу…

— Уж куда лояльней! — хмыкнул Макс. — Странная лояльность: спать с кем попало налево и направо.

— Она не спала с кем попало! Только с ним.

— Ну да, и еще только с отцом Георгины, и только с моим отцом.

— Я думаю, пока что мы выяснили лишь одно: мы почти ничего обо всем этом не знаем. И нам предстоит выяснять еще очень и очень многое. И наверное, нас ждет немало открытий.

— Ну, с тобой-то уже все в порядке, разве не так? Папочку своего ты разыскала, и — господи, вот уж поистине удивительно, кто бы мог только ожидать! — он оказался и обаятельным, и умным, и образованным, и приятным. Тебе всегда везет, Шарлотта, все оборачивается в твою пользу. Что, скажешь, не так? Всё.

— Макс, — тихо проговорила Шарлотта, — Макс, мне очень жаль, что ты так расстроен. И что ты так ко всему этому относишься.

— Никогда не мог понять, — холодно ответил он, — почему так относишься к этому ты. Почему у тебя нет к этому внутреннего отвращения. В тебе слишком много маминого.

Шарлотта повернулась и вышла из комнаты.

Перед тем как вернуться в Штаты, она виделась с Чарльзом Сейнт-Маллином еще несколько раз; у них стало правилом дважды в неделю обедать вместе. О Вирджинии больше ни разу не говорили; они рассказывали друг другу о том, чем каждый из них занимался, что их интересовало, что нравилось; и у обоих было такое ощущение, что, сколько бы они ни разговаривали, им все равно будет этого мало.

Чарльз был культурен, обаятелен и интересен; как адвокат он добился весьма скромного успеха и жил сейчас в Фулхэме вместе с женой Грейс и тремя детьми, мальчиком и двумя девочками; ему было непросто оплачивать их учебу в школах. Грейс работала преподавательницей музыки, давала уроки игры на пианино и на флейте; младшая их девочка была очень талантливой и сумела получить стипендию для учебы в детской музыкальной школе.

Чарльз очень любил Ирландию и свой старый родительский дом.

— Временами мне так хочется съездить туда вместе с тобой, — с легким сожалением в голосе сказал он как-то, — но, думаю, это вряд ли возможно.

— Я полагаю, Грейс не знает о… — начала было Шарлотта.

— Нет, конечно нет, — поспешно ответил он, — и не должна никогда ничего узнать. — Больше к этой теме они не возвращались.

Шарлотта была от Чарльза просто в восторге: в нем оказалось столько тепла, сочувствия, и он все время ею восхищался. Целые часы подряд она делилась с ним своими страхами и надеждами, планами на будущее, рассказывала о тех душевных муках, которыми отзываются ненормальные отношения в их семье, о беспокойстве, которое вызывают у нее Георгина и еще того сильнее — Макс.

— Одному Богу ведомо, что с ним станется, когда я уеду и некому будет тут за всем присматривать.

— Хотел бы я с ними со всеми познакомиться, — проговорил Чарльз. — Но вряд ли этому суждено случиться.

— Боюсь, что да, — вздохнула Шарлотта. — Если это и произойдет, то, во всяком случае, далеко не в ближайшее время.

— Кстати, о времени. — Он вскочил из-за стола. — Я должен идти. Я уже и так опоздал.

— Спасибо, мы прекрасно поговорили, и уже не в первый раз, — сказала Шарлотта. — Возможно, до моего отъезда мы уже больше не увидимся. Обещай мне, что будешь писать.

— Обещаю. — Он поцеловал ее на прощание.

Она смотрела ему вслед, пока он шел к выходу из ресторана. У него было немного лишнего веса, да и мешковатый, не новый уже костюм тоже не украшал его. Держался он все время подчеркнуто бодро, улыбался, однако выглядел усталым: забот в жизни у него явно было больше чем достаточно. Хорошо бы суметь чем-нибудь его побаловать, подумала она. В конце концов, для чего же еще нужны отцы, как не для этого.

Тот совет, который он дал ей относительно манеры держаться в «Прэгерсе», она восприняла весьма серьезно. И, вернувшись назад, приложила все силы к тому, чтобы как-то взломать окружавшую ее стену глухой враждебности; она понимала, что бессмысленно даже пытаться подружиться с Гейбом, но стала буквально навязываться другим, приглашая их зайти с ней после работы в какой-нибудь бар. Это оказалось очень трудным делом: было ясно, что никто из них не хочет с ней никуда ходить, однако не смеет отказываться. Она смеялась всем их шуткам, спрашивала у всех совета, рассказывала про себя различные истории, где оказалась отнюдь не в героинях-победительницах. Но все это, похоже, не приносило никакого результата. Как-то за две недели до Рождества она выскочила в обед из банка, чтобы быстро перехватить бутерброд, и почти сразу же вернулась назад, к докладу, которым занималась, при этом почти не обратив внимания на то, что в большом общем рабочем зале никого не было. Но час спустя отметила про себя, что зал почему-то пуст. Сотрудники появились только в четыре часа; оказывается, сегодня был торжественный предрождественский обед, а о ней то ли забыли, то ли не захотели ее приглашать. Шарлотта так и не смогла решить, какое из двух этих возможных объяснений было бы для нее обиднее.

Два дня спустя, уже ближе к концу работы, она шла куда-то по коридору, как вдруг столкнулась с Гейбом.

— Вот вы где, — проговорил он, вываливая ей в руки исправленную стенограмму недавнего совещания. — Размножьте-ка это на ксероксе и разошлите всем, кому надо, ладно? А мы тут съездим с ребятами, отметим приближающееся Рождество. До скорого.

Шарлотта взяла бумаги и поплелась с ними на ксерокс. Она взглянула на листы, чтобы разобраться, какая именно это стенограмма, и вдруг увидела, что буквы расплываются у нее перед глазами; понадобилось некоторое время, чтобы она сообразила, отчего это происходит, — она плакала. Шарлотта помчалась к кабинету, который занимала вместе с Гейбом, и, обнаружив, что он, слава богу, свободен, села, опустив голову на руки, и расплакалась уже по-настоящему, тихонько, но очень горько. Возможно, она бы плакала так еще долго, но внезапно чья-то рука дотронулась до ее плеча, и голос, в котором сочетались странная мягкость и сильный бруклинский акцент, произнес:

— Предпочитаете в одиночестве или можно присоединиться?

Шарлотта резко обернулась и увидела прямо перед собой лицо, на котором отражались искренний интерес, симпатия, сочувствие (все, от чего она здесь уже успела отвыкнуть), и она разревелась еще сильнее.

— Извините меня, — всхлипнула она, пытаясь вытереть глаза и нос насквозь мокрым бумажным платком, — извините. Не очень-то я гожусь сейчас на роль деловой женщины, да?

— Бог с ними, с деловыми женщинами, — ответил тот, кому принадлежало это лицо, протягивая ей носовой платок. — Они мне никогда особенно не нравились. Вот, держите и сморкайтесь, он сухой и чистый.

— Ой, нет, ну что вы, я не могу. Честное слово, — смутилась Шарлотта.

— Клянусь, я всегда ношу с собой запасной носовой платок на случай, если увижу плачущую девушку. Плащи свои я забываю и теряю, а вот носовые платки не теряю никогда. Большинство людей обычно поступают наоборот. — Он улыбнулся. — Ну, так что стряслось?

— Ничего. Просто я еще маленькая. — Она громко высморкалась и с любопытством поглядела на незнакомца. Лицо у него было удивительно приятное, не красивое, но странно сексуальное, с внимательными карими глазами и немного асимметричной улыбкой.

— Люблю маленьких. Что, босс плохо обращается?

— Очень.

— Противные они люди, эти боссы. Я и сам временами тоже таким бываю. А чем вы в этой конторе занимаетесь?

— Да ничем особенным, — вздохнула Шарлотта. — И то, чем я занимаюсь, мне не нравится.

— В таком случае я бы отсюда ушел, — заявил он. — Нет ничего хуже, чем работа, которая не по душе. Я серьезно. Вы ведь англичанка, верно?

— Да.

— И какое же несчастье занесло вас в этот Богом забытый город?

— Да так, — пожала плечами Шарлотта. — Возможность получить тут работу.

— Я бы на вашем месте поспешил домой. А в каком месте в Англии вы живете?

— В Уилтшире. — Шарлотта непроизвольно вспомнила невысокие холмы, Хартест, уютный огонь в печи на кухне, Няню, миссис Тэллоу, и при мысли обо всем этом снова залилась слезами.

— Никогда не был в Уилтшире, — задумчиво произнес он. — Я знаю только Лондон и Шотландию.

— У меня бабушка живет в Шотландии, — сквозь слезы проговорила Шарлотта.

— Правда? — переспросил он. — Интересно, может быть, мне доводилось с ней встречаться. Она, случайно, живет не в Эдинбурге?

В слове «Эдинбург» у него получилось не меньше пяти слогов; Шарлотта рассмеялась:

— Нет, не там.

— И кто же тот садист, который у вас тут боссом? Кстати, вы, случайно, не знаете Малыша Прэгера? Я его ищу.

— Ошиблись этажом, — объяснила Шарлотта. — Я вас провожу. Да, знаю. Он мой… — Она заставила себя остановиться. Ей вовсе не хотелось, чтобы этот сочувственно отнесшийся к ней незнакомец подумал, будто она набивает себе цену. — Он босс моего босса.

— Послушайте, я серьезно говорю: если вам тут не по душе, надо уходить. Нелепо тратить свою жизнь на то, что тебе не нравится. Я привык считать, что работа — это самое важное, что есть на свете. Точнее, возможность получать от нее удовлетворение.

— Я не могу уйти. — Шарлотта встала. — Честное слово, не могу. Хотя и очень бы хотела. Спасибо вам за сочувствие. И за платок. Пойдемте, я вас провожу.

Они прошли уже половину коридора и тут столкнулись с Фредом, который шествовал в облаке сигарного дыма, положив руку на плечо Фредди.

— Майкл! — воскликнул он. — Меня ищете?

— Нет, Малыша. Нам надо закончить с ним кое-какие дела. Я заблудился, и вот эта милая и довольно грустная девушка показывает мне дорогу к его кабинету. Надо лучше заботиться о своих сотрудниках, Фред. Когда я на нее наткнулся, она рыдала над вашими стенограммами.

— Правда? — с несколько зловещим оттенком в голосе переспросил Фред. — Ну что ж, тому, кто тут работает, надо уметь быть жизнестойким. И, честное слово, у меня нет времени заниматься каждым эмоциональным срывом. Хорошо, Шарлотта, я провожу мистера Браунинга в кабинет Малыша.

Шарлотта слабо улыбнулась своему новому знакомому и пошла назад в свой кабинет. Так, значит, это он и есть, тот самый легендарный Майкл Браунинг. То, что «Прэгерс» станет теперь вести некоторые его дела, было для банка огромнейшим и очень важным приобретением. Насколько слышала Шарлотта, Майкл Браунинг стоил сейчас около трех миллиардов долларов; источником этих средств в основном была созданная им сеть супермаркетов; и он оказался совсем не таким, каким рисовался ее воображению на основании услышанных когда-то, проникнутых благоговейным трепетом описаний. Через две недели после того, как она появилась в банке, Гейб делал для Браунинга какой-то материал и буквально заходился тогда в пароксизмах нервотрепки и показной активности. Шарлотте никогда бы и в голову не пришло, что человек, ставший причиной всей этой лихорадочной деятельности, способен носить с собой запасные платки на тот случай, если ему попадутся рыдающие женщины, и может тратить время на то, чтобы выслушивать их жалобы. Если бы ей представилась хоть малейшая возможность, она могла бы без всяких усилий влюбиться в этого Майкла Браунинга; но, конечно, такой возможности у нее не будет.

Она только устроилась за столом и принялась просматривать оставленные Гейбом бумаги, как зазвонил телефон. Это был Фред.

— Зайди-ка ко мне, — распорядился он без всякого выражения.

Шарлотта быстренько причесалась, побрызгалась «Диориссимо», набросала немного грима на свое все еще заплаканное лицо и снова вышла в коридор. Если ей предстоит удовольствие возобновить знакомство с Майклом Браунингом, то она должна выглядеть как можно лучше.

Но нет: Фред был у себя в кабинете один.

— Как ты смеешь, — заговорил он, — плакаться и жаловаться клиенту? Важному клиенту. Как ты смеешь?

Он был страшно рассержен; Шарлотта, не привыкшая видеть в его глазах ничего, кроме обожания, вдруг открыла для себя совершенно нового Фреда Прэгера и поняла, почему все его так боятся. Но тем не менее спокойно, не мигая, встретила его взгляд:

— Я не знала, что он клиент, и я ему не жаловалась. Он… сам наткнулся на меня. Когда я плакала.

— Плакала! На работе! — Фред с презрением посмотрел на нее. — Боже мой, Шарлотта, сколько тебе лет и как, по-твоему, для чего ты тут находишься? Здесь тебе не домашняя вечеринка, здесь занимаются бизнесом! Каждый день на несколько миллиардов долларов! Постарайся, пожалуйста, это понять, запомнить и выработать у себя к этому профессиональное отношение.

— Но…

— Шарлотта, у тебя здесь противоестественно привилегированное положение!

— Ничего подобного! Это не так. Гейб Хоффман обращается со мной как с… как с каким-нибудь дерьмом.

— А в твою красивую, избалованную головку никогда не приходила мысль, почему он так себя ведет? Потому что когда-нибудь, в один прекрасный день, если только мне не изменит мое терпение и Малышу не изменит его терпение, ты сама окажешься в таком положении, что сможешь обращаться с Гейбом Хоффманом как с дерьмом. И он это знает. Такая возможность может оказаться тебе очень по душе. Но уверяю тебя, Шарлотта, ему она не по душе. Он просто сейчас как бы мстит тебе за это заранее. До того, как произойдет то, что может потребовать мщения, а не после. Постарайся это запомнить. И впредь веди себя как следует, иначе никакого будущего у тебя может здесь и не быть. Никогда.

На Рождество Шарлотта уехала домой — измученная, отчаявшаяся, с горечью в сердце. Дома она сумела убедить всех в том, что живет там великолепной жизнью; всех, кроме Няни, которая в День подарков[28] обнаружила ее в библиотеке, где Шарлотта сидела, тупо уставившись в окно ничего не видящим взглядом.

— Не очень здорово тебе в банке, как я понимаю? — спросила она.

— Не очень, — ответила Шарлотта. Она чувствовала себя слишком усталой, и спорить с Няней ей не хотелось. — А как ты узнала?

— Ты пополнела, — сердито объяснила Няня. — Ты всегда ешь слишком много сладостей, когда из-за чего-нибудь расстраиваешься.

В Нью-Йорк она вернулась второго января, а третьего уже вышла на работу; по дороге в метро она чувствовала себя такой несчастной, как никогда в жизни, если не считать того времени, когда умерла мама. На остановке возле Уолл-стрит она очень медленно поднялась в город и пошла по Вильям-стрит в сторону Пайн-стрит. Часы показывали семь утра, на улице еще стояла темень. В узких улочках было так же мрачно, как у нее на сердце. Она вспомнила, в каком радостном возбуждении летела по этим же улицам в самый первый раз, и у нее даже появилась на мгновение мысль, стоило ли ей вообще все это начинать. Но она тут же в самом прямом смысле слова сжала зубы. «Так не пойдет, Шарлотта Уэллес, — произнесла она вслух. — Ну-ка, возьми себя в руки».

Едва только она вошла в дверь и взяла ключ, как внизу, у лестницы вдруг откуда-то появился Малыш. Он был очень бледен и тяжело дышал.

— Малыш! — По взаимному согласию они отказались от употребления слова «дядя». — С Новым тебя…

Малыш не обратил на нее никакого внимания. Он даже не заметил ее. Он просто прошел мимо и вышел на улицу. Шарлотта никогда еще не видела такой ярости и такой решимости на его обычно добродушном лице.

В этот день Малыш пришел в банк с самого раннего утра, прошел прямо в кабинет Фреда и заявил ему, что просит Мэри Роуз о разводе.

— У него явно есть… любовница, — рассказывала потом Бетси Шарлотте, не в силах посмотреть ей в глаза, — и эта любовница беременна.

— Беременна! — поразилась Шарлотта. Она немного помолчала, а потом в ней заговорила английская школьница. — О боже! — Она разрывалась между потрясением оттого, что человек такого возраста, как ее дядя, может проявлять подобную глупость и безответственность, и скрытым удовольствием при мысли о том, что у дяди, которого она так любила, есть все-таки хоть какие-то радости в жизни.

— Да, дорогая. Извини, тебе это все, наверное, очень неприятно. Насколько я понимаю, эта женщина живет в Лондоне. Она англичанка.

— Англичанка! Неужели же это Энджи? Энджи Бербэнк?

— Да, дорогая, это она. А ты что, о ней слышала?

— Она когда-то работала у мамы.

— Да, верно. Это все продолжается уже очень давно. Когда-то, много лет назад, из-за этого был даже небольшой скандал. Фред тогда… избавился от нее. Или, во всяком случае, думал, что избавился.

— Господи, и как же он это сделал? — удивленно спросила Шарлотта.

— Ой, понятия не имею. Если твоему деду что-нибудь взбредет в голову, он, знаешь ли, может сделать почти все.

— Знаю, — вздохнула Шарлотта. — Господи, Энджи Бербэнк, кто бы мог подумать!

— Ты ведь ее не очень хорошо помнишь, да?

— Да, в общем-то, не очень. И что же теперь будет?

— Ну, Малыш сказал деду, что уходит от Мэри Роуз. Дед ему, разумеется, ответил, что не допустит ничего подобного…

— Но ведь дяде Малышу уже почти пятьдесят… — проговорила Шарлотта.

— Для деда это не имеет значения, — ответила Бетси.

— И что же теперь?

— Дед заявил, что лишит Малыша наследства, если тот разведется с Мэри Роуз; но, конечно, он ведь сам официально сделал Малыша председателем правления, когда уходил в отставку. О чем Малыш ему и напомнил. Думаю, что они страшно поскандалили друг с другом. Но так или иначе, а сегодня вечером Малыш улетает в Лондон, чтобы увидеться с этой женщиной, а дед заперся у себя в кабинете с юристами и ищет, что можно сделать.

— Ну, это же смешно! Я хочу сказать, что не понимаю, что тут сможет сделать дед. И какое вообще все это имеет к нему отношение.

— Ох, Шарлотта, дорогая, боюсь, что ты его еще не очень хорошо знаешь.

Глава 25

Энджи, 1984

Ну что ж, все самое легкое уже позади, думала Энджи, весело шагая к центру по Харли-стрит под бледным январским солнцем. Консультация со своим гинекологом привела ее в прекрасное расположение духа. Да, сказал он, у нее все отлично, мисс Бербэнк примерно на десятой неделе беременности, нет, волноваться нет совершенно никаких оснований, то, что ей уже за тридцать, ни в коей мере не означает, что ей поздно иметь первого ребенка, — конечно, при условии, что она будет вести соответствующий образ жизни и не станет работать каждый день по восемнадцать часов. Разумеется, они сделают все необходимые анализы, чтобы быть полностью и окончательно во всем уверенными, но он и так убежден, что мисс Бербэнк не о чем особенно тревожиться. Гинеколог был слишком модным и дорогим, чтобы задавать вопросы об отце ребенка: мисс Бербэнк явно не нуждалась в том, чтобы ее устраивали в приют для матерей-одиночек, и со всей очевидностью была в состоянии оплатить его счет, ничто же другое за пределами этого круга вопросов гинеколога не интересовало.

— Вот так. — Он улыбнулся ей из-за своего большого стола. — Ждите его появления на свет во второй половине лета. Будем надеяться, темперамент у него будет не слишком горячий.

Энджи взглянула вниз, на свой совершенно плоский живот, затянутый в плотно облегающую юбку из серебристо-черного шелка, и попыталась представить себе, как она будет выглядеть и что станет ощущать, когда этот живот начнет расти, наполняясь ее ребенком. Пока что это казалось ей сплошной фантазией, она даже поверить еще не могла, что все это правда. Но теперь уже сомнений нет. У нее будет ребенок. Чувствовала она себя на удивление крепкой, здоровой и счастливой, ее даже не подташнивало. Малыш тоже должен обрадоваться, думала она, когда узнает и когда перестанет оплакивать самого себя и постоянно психовать из-за отца, Мэри Роуз и банка. Конечно, заставить его перестать об этом думать будет непросто, но Энджи была уверена, что сумеет это сделать; в конце концов, она пока еще только подошла к завершающей части Первого Этапа намеченного ею плана. До сих пор его осуществление продвигалось если не более гладко, то, по крайней мере, более быстро, чем она изначально предполагала. Так, она думала, что у нее уйдет несколько больше времени на то, чтобы забеременеть; на самом же деле для этого потребовалась всего лишь одна поездка в Нью-Йорк. Конечно, момент для этой поездки был выбран весьма тщательно. По времени она точно совпала с самой серединой ее цикла.

Малыш, когда она ему сказала о ребенке, среагировал не совсем так, как она себе это представляла; он прилетел в Лондон на двое суток перед самым Рождеством, они сидели за ужином в «Гавроше», там-то она и сказала: «Малыш, у меня есть для тебя новости» — и положила ладонь на его руку, а он, заметно оживившись, спросил: «Что, сможешь чаще приезжать в Нью-Йорк?» — на что она ответила, что нет, скорее наоборот, ей придется теперь осесть здесь и вести более спокойную и размеренную жизнь, а он как-то странно посмотрел на нее и спросил почему, и она ответила: «Потому, Малыш, что у меня будет ребенок. Нет, не совсем верно. У нас будет ребенок». Он сильно побледнел и молча уставился на нее, и она сказала: «Похоже, ты не очень обрадовался», и тогда он встряхнулся и, выдавив из себя улыбку, произнес: «Нет, конечно, я рад», а она спросила: «Ну так что, не хочешь меня поцеловать?» — а он посмотрел на нее каким-то еще более странным взглядом и тоже спросил: «Энджи, я не понимаю. Как же это произошло?»

И тогда: «Малыш, ну что ты, в самом деле! — ответила она ему. — Я просто поражена, что ты ничего не помнишь. Месяца полтора тому назад, та великолепная неделя, которую мы провели в Нью-Йорке. Вспомнил?» — и он ответил: «Разумеется, я помню; но ведь ты же должна была быть на таблетках?» И тогда она стала говорить, что да, само собой, она принимала таблетки, но у нее почему-то начались частые головные боли и врач перевел ее на другой тип лекарства и прописал ей меньшие дозы, а это все увеличивало риск беременности. «Разумеется, я и не думала, что это вправду случится. Никогда не думала. Но вот случилось. И я этому очень рада. Просто жуть как счастлива. А ты разве не рад? Малыш, ты ведь не рассердился и не расстроился, правда? Я просто не могла уже дальше без ребенка от тебя. Просто не могла».

И Малыш ответил, что нет, он, конечно же, не сердится, он тоже счастлив, и сумел даже снова улыбнуться ей, и заказал шампанское, но выглядел он все еще сильно потрясенным и внутренне напряженным и вскоре предложил уйти из ресторана. Они улеглись в просторную постель в его люксе в «Савое», Малыш был какой-то непривычно притихший, он молча и довольно неловко позанимался с ней любовью, а потом уснул. Тогда-то Энджи и начала немного нервничать; она ожидала радостного возбуждения, взрыва нежности, долгих и подробных обсуждений: что им теперь делать, кто у них будет — мальчик или девочка, как они назовут ребенка, — но уж никак не отсутствия какой бы то ни было реакции вообще. Среди ночи она проснулась, Малыша рядом с ней не было; она села на постели и осмотрелась; он сидел в большом кресле у окна и смотрел куда-то вдаль, на противоположный берег реки.

— Малыш? — позвала она и с неудовольствием почувствовала, как где-то внутри ее нарастает неприятное ощущение паники. — Малыш, в чем дело?

— Ничего особенного, — отозвался он, — просто у меня изжога, только и всего. Переел. Не беспокойся обо мне. Спи спокойно.

— Не говори глупостей. — Энджи выбралась из постели и, подойдя к нему, обвила руками его шею. — Как же я могу о тебе не беспокоиться? Я ведь тебя люблю. Поэтому я и здесь. И поэтому я и беременна.

— Правда? — спросил он, и лицо у него при этом было очень грустное и какое-то необычное, почти испуганное. — Правда любишь?

И, в редком порыве честности, она посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

— Да, Малыш, правда, я тебя действительно люблю.

— О господи, — проговорил он, — это же еще хуже.

В ней снова всколыхнулось ощущение паники.

— Почему? — спросила она.

— Потому что я так тебя люблю. Ужасно люблю. Жизни себе не представляю без тебя. Только благодаря тебе я в прошлом году вообще не свихнулся. А теперь еще у тебя будет ребенок. Мой ребенок. И как я сумею жить и дальше отдельно от тебя? Как я это выдержу?

— Ну что ж, Малыш, — сказала она, усаживаясь к нему на колени и целуя его в шею, в щеку, в волосы, — ты ведь можешь начать жить и со мной.

— Энджи, ну как же я могу это сделать? — возразил он. — Как только тебе это в голову могло прийти? В банке сейчас не жизнь, а кошмар, хуже, чем когда бы то ни было раньше. Отец полностью захватил все под свой контроль, я уже веду борьбу просто за то, чтобы выжить. Вот только на днях он… — Малыш замолчал, и Энджи показалось, что она физически ощущает, как все тело Малыша при одном воспоминании о чем-то пронзил страх. — Только на днях он заявил, что, может быть, изменит распределение акций, что у старших партнеров должна быть такая доля, которая давала бы им возможность большего контроля над делами банка.

— Вот черт! — воскликнула Энджи. — Думаешь, он и правда это сделает?

— Не знаю. Может быть, и нет. Но это было еще одним ударом ниже пояса, рассчитанным на то, чтобы в очередной раз меня унизить.

— Мне казалось, — осторожно начала она, чувствуя, как эта противная паника поднимается в ней снова, — что он все-таки сам же назначил тебя председателем, или кто ты там есть. И что он больше не может решать такие вещи по собственному усмотрению.

— Да, я председатель. Теоретически банк мой. — Он вздохнул. — Хотя все понимают, что на самом деле это не так. И к тому же у меня сейчас тридцать процентов акций. А у него до сих пор пятьдесят. Остальные двадцать процентов у партнеров, всех вместе. И эти пятьдесят процентов я получу только после его смерти.

— А Шарлотта и Фредди?

— Сейчас пока их доля сугубо символическая. У них есть у каждого по нескольку акций, и только когда я получу все наследство, к ним перейдут мои нынешние тридцать процентов. Поровну каждому. Все это очень сложно.

— Малыш, он никогда не отдаст этот банк, — твердо и решительно произнесла Энджи. — Он его любит больше всего на свете. Ты сам же об этом много раз говорил, да и я насмотрелась своими глазами за все эти годы. Но в конце концов ты его все равно получишь. Я знаю, что получишь.

— Ну что ж, возможно. — Малыш вздохнул. — Но пока что мне приходится вести ожесточеннейшую борьбу. И отец использует все средства и приемы, какие у него только есть, лишь бы нанести мне поражение. И уж таким-то средством он наверняка воспользуется. Он ни за что не позволит мне уйти от Мэри Роуз. Никогда.

Энджи повернула к себе его голову и принялась целовать его, очень неторопливо и нежно. Руки Малыша обвили ее, потом обняли сильнее, еще сильнее; ее руки скользнули по его телу вниз, пальцы погладили его между ягодиц; она ощутила, как весь он напрягается, как напружинивается под ней его пенис.

— Я люблю тебя, — прошептала она, — я тебя очень люблю.

Она соскользнула на пол и опустилась на колени. Раздвинув его ноги в стороны, взяла пенис в рот и стала мягко, но жадно ласкать его, то втягивая в себя, то почти отпуская, раздразнивая в нем желание. Малыш застонал. Голова у него запрокинулась, руки обхватили затылок Энджи и гладили ее по волосам.

— Я люблю тебя. — Слова эти вырвались у него почти как крик отчаяния.

* * *

Потом они тихо лежали в постели; было четыре часа утра, и движение на набережной, за окнами гостиницы, постепенно становилось все громче. Голова Энджи покоилась на плече у Малыша; она повернулась и взглянула на него. Ей было видно только его лицо; сейчас оно было менее грустным, скорее, пожалуй, задумчивым. Она подождала некоторое время, размышляя; однако нельзя же было до бесконечности носить эту идею в себе, рано или поздно ее необходимо высказать; и потому, стараясь изо всех сил, чтобы слова ее прозвучали и серьезно, и как бы невзначай, Энджи проговорила:

— Малыш, а ты никогда не думал о том, чтобы открыть в Лондоне филиал «Прэгерса»?

Вначале Малыш, как она и ожидала, расхохотался и заявил, что это сумасшедшая идея; она согласилась с ним и больше не поднимала эту тему. Они еще немного поспали, встали поздно, отправились по магазинам. Энджи купила ему кашемировое пальто, серое, с черным бархатным воротником.

— Такие принято носить в Лондоне, — заявила она, — в банковских кругах.

— А ты откуда знаешь? — спросил Малыш.

— Ну, у меня масса знакомых банкиров, — непринужденно ответила Энджи.

Малыш купил ей кольцо с огромным, как булыжник, бриллиантом, на тот палец, на котором обычно носят обручальные кольца.

— Это тебе за малыша. За нашего малыша. Сделаем хотя бы вид, будто мы женаты.

Они были уже снова в его люксе в «Савое»; через два часа Малыш должен был уезжать. Энджи улыбнулась и поцеловала его:

— Может быть, настанет время, когда нам не надо будет делать вид.

Малыш посмотрел на нее очень пристально:

— Энджи, боюсь, такое время не настанет. Прости, но это невозможно.

В этот самый момент она и перешла ко Второму Этапу своего плана. Энджи не хотела этого делать, очень надеялась, что ей не придется к этому прибегать, — но была в полной готовности прибегнуть, если уж понадобится. Она резко оттолкнула его от себя, подошла к окну и посмотрела на улицу, проговаривая про себя несколько фраз, которые собиралась сейчас произнести; она сосредоточилась, глаза ее послушно наполнились слезами.

— Не знаю, Малыш, сумею ли я это пережить, — сказала она, снова оборачиваясь к нему.

— Не надо, дорогая. — Он сделал к ней несколько шагов. — Не плачь. И не надо так говорить. Я стану чаще бывать с тобой, обещаю. Буду о тебе заботиться. Буду намного чаще приезжать к тебе. А может быть, ты сможешь переехать в Нью-Йорк.

Он попытался обнять ее, но Энджи снова оттолкнула его.

— Не надо. И я не могу жить в Нью-Йорке. Ты прекрасно знаешь, что не могу. Моя работа здесь.

— Тебе незачем работать. Я сумею тебя обеспечить.

Энджи вздернула голову, ее зеленые глаза горели бешенством.

— Извини, Малыш, но я так жить не смогу. Я не согласна на такую зависимость. Я независимая женщина. Мне необходима моя работа. Необходима во многих смыслах. Если ты не в состоянии взять на себя по отношению ко мне какие-либо обязательства, то я поступлю так, как сочту нужным сама.

Малыш посмотрел на нее с неподдельным страхом:

— Энджи, а какие обязательства я могу взять?

— Ты можешь уйти от Мэри Роуз.

— Я не могу уйти от Мэри Роуз.

— Мать твою, Малыш, почему? Ты говоришь, что любишь меня. Ты мне это говоришь целых пятнадцать лет. Я была все это время очень лояльна, очень терпелива. Теперь у меня будет наш общий ребенок. А ты не в состоянии сказать ничего, кроме того, что не можешь уйти от Мэри Роуз. Извини, но это меня не устраивает. Совершенно не устраивает.

— Что ты хочешь сказать? — От боли и страха лицо его стало серым.

— Что мы подошли к концу. К концу нашего с тобой совместного пути. Хорошенький конец, ничего не скажешь! Дальше я намереваюсь свернуть в сторону и искать свой собственный путь. Одна.

— А ребенок?

— Ну, это мне придется самой решать. — Во взгляде ее было бесконечное презрение. — Я считала его нашим ребенком. Теперь мне ясно, что он только мой. Не беспокойся, Малыш, я о нем позабочусь. Так или иначе.

— Энджи, прошу тебя! Пожалуйста, я не могу всего этого слушать!

— Он не может слушать! А как же я? Как я год за годом слушаю: я не могу с тобой быть, я не могу у тебя оставаться, мне нужно бежать, папочка может узнать, женушка может пронюхать. Господи, Малыш, тебе ведь уже почти пятьдесят! Когда же ты станешь взрослым?

Произнося эти слова, она испытывала некоторые опасения. С одной стороны, все это было банально и избито, а с другой — очень жестоко по отношению к Малышу и могло дать эффект, прямо противоположный тому, чего ей хотелось. Она стояла и молчала, в упор глядя на него; видела, как черты его мгновенно окаменели, как он подошел к ней, как поднялась его рука, почувствовала, как рука эта сильно ударила ее прямо по лицу. Она вздрогнула от удара, но не отступила с места, даже не отвела взгляда. В следующий же миг он бросился к ней в приступе раскаяния, любви и нежности, схватил ее в объятия, принялся гладить по голове, сам содрогаясь от рыданий.

— Энджи, дорогая, прости меня, я так страшно виноват, ужасно виноват перед тобой. Прости меня, пожалуйста, прости. Я тебя очень люблю, очень сильно люблю. Я хам и трус, я тебя просто недостоин. О господи, как только я мог это сделать? Прости меня, Энджи, пожалуйста, прости.

Энджи ничего ему не ответила, она стояла, сама опустошенная, обессиленная, искренне пораженная всем случившимся. Потом, словно откуда-то очень издалека, до нее донесся его голос, медленно-медленно и странно низко выговаривающий:

— Энджи, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Пожалуйста, Энджи. Скажи, ты согласна? Выйти за меня?

Малыш должен был прилететь сегодня вечером, и им вместе предстояло провести выходные, прихватив еще пару дней. Энджи решила, что на этот раз он остановится не в «Савое», а в ее доме в Сент-Джонс-Вуд. Поскольку их отношения вскоре должны получить официальное оформление, им следует начать открыто появляться всюду вместе. В ожидании его приезда она провела очень долгую подготовительную беседу с бабушкой. Поначалу миссис Викс была настроена резко против того, чтобы Энджи выходила за Малыша замуж, и уж тем более против того, чтобы она заводила от него ребенка, но, будучи в душе романтиком, в конце концов смирилась, даже сочла обе эти перспективы весьма привлекательными, и на протяжении последних двадцати четырех часов занималась тем, что сама назвала генеральной приборкой: до блеска вычистила весь дом сверху донизу, кое-где подновила покраску и в каждую комнату поставила живые цветы. Она предложила даже, что станет подавать за столом, когда Энджи и Малыш сядут вечером ужинать. Энджи возразила, что это неудобно, может быть, как-нибудь в другой раз, но вот перед ужином они могли бы посидеть все втроем и чего-нибудь выпить. Предстоящее событие затронуло в душе миссис Викс какие-то настолько глубокие струны, что она даже сделала специально к приезду Малыша маникюр; когда Энджи вернулась в тот день с работы, миссис Викс сидела на кухне и поджидала ее.

— Чайник только что вскипел. Звонили по телефону. Его секретарша из Америки. Самолет вылетел с опозданием, поэтому в Хитроу он будет не раньше пяти. А может быть, даже и не раньше восьми. Я ответила, что ничего, можно и в восемь.

— Ну и хорошо, — проговорила Энджи, подумав про себя, что вряд ли можно было ответить секретарше что-нибудь иное.

— А что сказал врач? — строго спросила миссис Викс. — Наверное, велел тебе побольше отдыхать?

— Нет, не совсем так. Он сказал, что я должна вести разумный образ жизни.

— Он тебя еще плохо знает.

— Это верно. Твое здоровье, бабуля, — подняла она кружку с кофе.

— И твое, — отозвалась миссис Викс. — Знаешь, мне просто не терпится познакомиться с этим твоим приятелем, Энджи. Я рассказывала о нем своему ухажеру, и он сказал, что слышал о таком банке.

— Правда? — удивилась Энджи.

— Да. Видишь ли, Клиффорд очень интересуется всем, что делается в финансовом мире. Он довольно часто играет на бирже и поэтому читает все финансовые газеты.

— В самом деле? — Энджи улыбнулась. — Ну что ж, может быть, стоит их со временем познакомить друг с другом. Это было бы занятно.

Она очень рассчитывала, что в предстоящие несколько недель приятель миссис Викс Клиффорд Парке станет читать о «Прэгерсе» гораздо больше; однако самой миссис Викс она ничего об этих своих надеждах не сказала.

Малыш приехал усталый, но бодрящийся и притащил большущий букет слегка привядших цветов, купленный явно прямо в аэропорту. Энджи взяла у него пальто, и они прошли в гостиную.

— Что-нибудь выпьешь?

— Спасибо. Очень милый дом, дорогая.

— Правда? Я тут все сама делала. Шампанского? Так я и думала. Как долетел? Ой, да, Малыш, это миссис Викс, моя бабушка. Самая главная моя опора в жизни и самая обаятельная и очаровательная женщина на всей нашей улице. Бабушка, это Фредерик Прэгер Четвертый. Известный еще как Малыш.

— Рада с вами познакомиться. — Миссис Викс протянула руку с безукоризненно наманикюренными ногтями. Выглядела она в самом деле просто очаровательно: с новой прической, сделать которую парикмахер Генри с Хай-стрит уговаривал ее на протяжении нескольких месяцев, — это была французская укладка, завершавшаяся наверху своеобразной шапкой завитых локонов. Она придумала для себя и новый грим, с более яркой и блестящей губной помадой; а одета была в светло-голубое шелковое платье с широкими плечами (точь-в-точь как у Алексис в «Династии») и туфли на очень высоких каблуках.

— Я тоже очень рад с вами познакомиться, — ответил Малыш, с улыбкой принимая ее руку и делая ей легкий поклон. — Но я просто не могу поверить, что вы Энджи — бабушка. В крайнем случае, мама.

— Ну, я, конечно, была еще очень молодой, когда родилась ее мать. — Миссис Викс улыбнулась ему в ответ, изо всех сил хлопая ресницами. В последнее время она подолгу упражнялась в этом приеме перед зеркалом и уже испробовала его на Клиффорде, на которого это произвело потрясающее впечатление.

— Я о вас очень много наслышан, — продолжал Малыш, — и очень рад, что теперь вы хорошо устроены. Конечно, провести столько лет в пансионате было, наверное, крайне тоскливо.

— Бабушка, будешь шампанское? — поспешно предложила Энджи. — Может быть, ты хочешь сама разлить?

— Нет, это мужская обязанность, — решительно возразила миссис Викс. — Не забывай о приличиях, Анджела. Что подумает мистер Прэгер, если я возьмусь за это сама?

— Что это очень мило. — Малыш тяжело опустился на диван; глаза у него слипались. — Я безумно устал. В Нью-Йорке теперь час ночи.

Энджи вздохнула про себя. Ясно, что от Малыша сегодня ночью ждать ничего не приходится.

Наутро он выглядел немного энергичнее.

— Дома все как с цепи посрывались, — рассказывал он Энджи, потягивая шампанское, которое она в одиннадцать часов принесла ему в постель. — Отец грозится лишить меня наследства, Мэри Роуз заявляет, что никогда в жизни не даст мне развода, а партнеры готовятся к схватке за банк. Прямо как стервятники.

— Ну что ж, кусочек-то лакомый и сочный, — проговорила Энджи, трепля Малыша за мочку уха. — Интересное время настает, Малыш, правда?

— Я бы его скорее назвал иначе. — Малыш тяжело вздохнул, однако вид у него был оживленный и гораздо более уверенный, чем за многие последние годы.

— Но он ведь не может и в самом деле лишить тебя наследства, а, Малыш?

— Строго говоря, нет. Но ему хочется дать мне почувствовать, будто бы он это может.

— А Мэри Роуз?

— Ой, кошмар. То изображает из себя мученицу, то высмеивает меня, словно я просто сосунок, обмочивший штанишки.

— Жду не дождусь, когда смогу забраться в твои штанишки, — засмеялась Энджи, целуя его.

— Подожди, дай я допью шампанское. Оно превосходное, грех торопиться.

— О господи, — простонала Энджи, — у него уже появились замашки мужа!

— Да, и мне это нравится. Даже очень. Как наш младшенький?

— Младшенький превосходно. Вчера прошел обследование по полной программе.

— Прекрасно. А как сама будущая миссис Прэгер?

— Ой, как здорово звучит! Ну-ка, скажи еще раз!

— Будущая миссис Прэгер.

— С ней тоже все в порядке. Ее даже не подташнивает. Она счастлива. И счастлива, что ты тут.

— И я счастлив, что я тут. Здесь куда лучше, чем в Нью-Йорке. Я сейчас переехал в гостиницу «Шерри Нидерланд», и там просто ужас. В следующий раз надо будет попробовать пожить в «Плазе».

— Послушай. — Энджи отобрала у него бокал и отставила в сторону. — У нас всего несколько дней. Нельзя же потратить их на разговоры о том, какая из нью-йоркских гостиниц хуже.

— Ты права, — согласился Малыш, притягивая ее к себе. В этот момент он казался моложе и выглядел весьма самоуверенным.

Потом они пошли погулять на Примроуз-хилл, потом поехали в Лондон, посмотрели «Супермена-2» (Энджи настолько обожала Кристофера Рива, что Малыш счел это для себя почти оскорбительным), рано поужинали и снова улеглись в постель. Даже тут Малыш определенно стал энергичнее, отметила про себя Энджи.

— А для маленького это не вредно? — спросил он, когда шумный оргазм Энджи прошел и она стихла под ним.

— Нет. Ну, правда, мистер Фишер предупреждал, чтобы я была осторожнее. И не занималась бы этим в те дни, когда у меня по идее должны быть месячные. Но сегодня не такой день, это уж точно.

— Ты уверена? Мне бы очень не хотелось его потерять.

— Уверена.

— Ну, хорошо. Господи, как же я тебя люблю! — Он повернулся и посмотрел на нее. — До сих пор не могу поверить, что я все-таки это сделал. Как прекрасно, что мы можем больше ни от кого не прятаться.

— А я тебе что говорила!

— Я знаю. Послушай, а что мы будем делать дальше? Может быть, хоть теперь, когда я веду борьбу, чтобы сделать из тебя честную женщину, ты подумаешь о том, чтобы переехать в Нью-Йорк?

— Конечно, я могу об этом подумать. — Энджи помолчала, собираясь с духом. Ну, вперед. Лучшего момента у нее не будет. А если ее ждет неудача — что ж, это ведь еще не конец света. Просто ей будет проще и удобнее, если удастся его уговорить. — Но знаешь, Малыш, мне кажется, подумать бы стоило тебе — о том, чтобы перебраться в Лондон. Вместе с «Прэгерсом», разумеется.

На протяжении всего следующего дня она не возвращалась к этой теме. Накануне Малыш ответил ей, что «Прэгерс» обязательно рано или поздно откроет свое отделение в Лондоне, что он лично пробивает эту идею, хотя Фред и не уверен в том, насколько это целесообразно, однако в любом случае сам он участвовать в ее осуществлении не будет. Энджи спросила, почему нет, и он довольно коротко и резко ответил ей, что его место — управлять банком в Нью-Йорке. Зная, что ничем подобным он на самом деле в Нью-Йорке не занимается, Энджи решила пока на своем не настаивать. Она уже поняла, что ей придется нелегко: Малыша, что было на него совершенно не похоже, раздражала сама ее заинтересованность в исходе этого дела.

Утром они допоздна провалялись в постели, просматривая бумаги и болтая, потом поехали в Лондон, чтобы пообедать в «Рице».

— Не знаю в воскресенье лучшего места, чем «Риц», — заявила Энджи. — А потом, после всех наших упражнений я проголодалась.

— Неудивительно, — хмыкнул Малыш. — Мне все-таки кажется, что тебе надо быть поосторожней.

— Когда я с тобой в постели? — переспросила Энджи, целуя его. — Невозможно.

Только они заказали обед, как Малыш вдруг весь внутренне напружинился.

— Что случилось? — спросила Энджи.

— Так… Ничего. Все в порядке. Просто я все время забываю, что можно больше не бояться. Того, что нас кто-нибудь увидит.

— А кого ты заметил?

— Макса. Моего племянника. Вон он там, видишь, вон с той очень красивой девушкой.

— Где? О боже, — проговорила Энджи, — он и сам настоящий красавец.

Макс сидел за одним из небольших угловых столиков, держа за руку невысокую смуглую девушку с тонкими чертами лица. Как это часто бывает, он вдруг почувствовал, что за ним наблюдают; обернулся, увидел Малыша, широко улыбнулся и, сказав что-то девушке, поднялся и подошел к столику, за которым сидели Малыш и Энджи.

— Дядя Малыш, какая приятная неожиданность. Как поживаешь?

— Отличнейшим образом, Макс, спасибо. Вы не знакомы? Анджела Бербэнк. Энджи, это мой племянник, Макс Хэдли.

Наступила тишина. Макс сверху вниз разглядывал Энджи, а она снизу вверх — Макса. Он был одет в черные плисовые брюки и белую рубашку, черный свитер был небрежно наброшен сзади на плечи и завязан впереди рукавами; Макс откинул со лба назад светлые волосы и улыбнулся Энджи томной и беззаботной улыбкой. Чувствовалось, что он прекрасно все понимает: и как выглядит сам, и какое впечатление должен произвести на Энджи. Взгляд Энджи вобрал его всего сразу, целиком, со всей его самонадеянной, уже вполне осознающей себя юношеской сексуальностью, и ее тело отреагировало в ответ само, отозвавшись где-то в глубине жарким и сладким ощущением, сила и страстность которого даже слегка удивили Энджи; несколько мгновений спустя она уже полностью овладела собой. Женщине, которая вот-вот выйдет замуж, не к лицу подобные эмоции. Она улыбнулась и взяла протянутую ей руку.

— Рада познакомиться, Макс.

— Здравствуйте, — ответил он, и, пока хорошо воспитанный мальчик пожимал ей руку, опытный мужской взгляд откровенно оценивающе скользил вначале по ее лицу, потом по фигуре.

— Ты сюда надолго, дядя Малыш? — спросил Макс, нарушая своим вопросом несколько странное общее молчание.

— Да нет… всего на несколько дней.

— По делам, как я понимаю? — Голос Макса звучал вежливо, но в нем чувствовались какие-то нотки высокомерия и наглости, отчего Энджи захотелось даже ударить его.

— Да, — коротко ответил Малыш. — Э-э… как отец?

— Александр отлично. Спасибо.

— А Георгина?

— Великолепно.

— Шарлотта, по-моему, не нарадуется своей жизни, — сказал Малыш.

— Не знаю, не уверен. Она говорила, что этот тип, Гейб, житья ей не дает.

— Сожалею, если это так. — Малыш выглядел искренне озабоченным.

— Не о чем сожалеть, — весело возразил Макс, — кто-то ведь должен был это сделать. Моя сестрица Шарлотта, — пояснил он, обращаясь к Энджи, — это помесь школьной директрисы и старосты класса. Страшно любит всеми командовать. А это Клавдия Гроссман, — представил он тоже подошедшую к их столу девушку. — Клавдия, это Малыш Прэгер, мой дядя, а это Энджи Бербэнк, его знакомая. Клавдия тоже модель. Как и я, — добавил он с оттенком ребячливой гордости в голосе.

— Здравствуйте, Клавдия, — сказала Энджи. — Рада познакомиться. Значит, модели, да?

— Да; а завтра я уезжаю работать во Флориду, — похвастался Макс. — В Ки-Уэст, если быть точным.

— Ой, я забыла, — проговорила Клавдия, старательно игнорируя Малыша и Энджи, — из агентства просили тебе передать. В Ки-Уэст ты все же не едешь. Будешь в Майами.

Макс нахмурился:

— Вот черт. Только этого мне не хватало.

Вид у него стал очень расстроенный; слишком расстроенный из-за такой чепухи, подумала Энджи.

— В Майами тоже неплохо, — проговорила она, — там есть великолепные рестораны. И магазины. И есть где развлечься.

— По-моему, это просто дыра, — буркнул Макс. — Я там уже бывал.

— Ну, в Ки-Уэсте, конечно, лучше. Это бесспорно. Но это ведь недалеко. Там даже аэропорт есть, в Ки-Уэсте. Самолетом можно добраться за полчаса. Возьмешь денек за свой счет. Я уверена, агентство не будет возражать.

— А я уверен, что будет, — настаивал Макс. — Но в любом случае, спасибо за информацию. — Он улыбнулся ей, потом Малышу. — Ну что ж, очень рад был…

— Пойдем, Макс, — позвала его Клавдия. Вид у нее стал еще более раздраженный, чем прежде. — У нас на столе все стынет.

— Счастливо, Макс, — сказал Малыш. — Передавай привет отцу.

— Какая приятная девушка, — произнесла Энджи, посмотрев им вслед, а потом переведя пристальный взгляд на Малыша.

— Угу, хорошенькая.

— И твой племянник тоже. Странное у него занятие для лорда.

— Очень странное. Александр от этого занятия вне себя. А ты раньше Макса никогда, значит, не видела?

— Нет, когда я уехала из Англии, он был еще совсем кроха. Господи, как же мы, должно быть, постарели, а?

— Одни больше, другие меньше. Как ты думаешь, еще немного шампанского маленькому не повредит?

— Полежите немножко так, не двигайтесь, — сказала ей врач-сонографист. — Я позову мистера Фишера, хочу, чтобы он поглядел.

— На что поглядел? — заволновалась Энджи. Она лежала в рентгеновском отделении больницы имени принцессы Грейс, весь живот у нее был намазан каким-то маслом, ей делали первое ультразвуковое обследование. — Что-нибудь не так, да?

— Нет, все в полнейшем порядке, — уверила ее сонографист. Это была девушка со свежим лицом, розовощекая, больше похожая на капитана школьной спортивной команды, чем на врача. — Даю вам честное слово. Просто немного странное положение, и мне не все хорошо видно. Нет, ребенок шевелится, как он и должен, и у него нормальные размеры и все остальное тоже нормальное. Волноваться не из-за чего. Полежите так минутку, я схожу, попробую найти мистера Фишера.

Энджи лежала, и сердце у нее колотилось изо всех сил. Она не переживет, если с ребенком что-нибудь не так, если она его потеряет, если ребенок умрет. До сих пор все шло так хорошо; может быть, даже слишком хорошо. Она смотрела на маленький экран, на котором сейчас не было никакого изображения, и гадала, что же такое могло там обнаружиться, чтобы на это срочно должен был посмотреть сам мистер Фишер? На этом этапе ведь еще невозможно определить какие-либо серьезные отклонения у ребенка, так? А может быть, уже можно, и они что-то обнаружили? Кто-то ей говорил, что ультразвук может обнаруживать незаращение позвоночника. Боже, ребенок-урод! Не зря она так боялась, что уже стара. Нет, такого ребенка ей не надо, с этим она не сможет и не будет мириться. Ей вдруг остро захотелось — и она удивилась этому желанию, — чтобы Малыш был где-нибудь здесь, поблизости, чтобы он ждал ее сейчас в приемной вместе с другими отцами. Она никогда не видела в нем опору, источник силы, скорее уж наоборот; но сейчас, когда его ребенку что-то грозило, присутствие Малыша было ей крайне необходимо. Однако Малыш находился в трех тысячах миль отсюда.

Она молча смотрела на потолок, на стены, пересчитала лампы, кафельные плитки, халаты, висевшие на внутренней стороне двери. Почему мистера Фишера так долго нет? Неужели же сонографист обнаружила там что-то настолько ужасное, что они теперь совещаются и никак не могут решить, как сказать ей об этом? А может быть, у нее нашли что-то настолько редкое, что Фишер не знает, как оно называется, и сейчас лихорадочно листает книги и справочники, пытаясь определить, что же это такое? Или он наскоро пропускает стаканчик, набираясь мужества перед нелегкой встречей с ней? Еще пять минут, и она завопит. Она досчитает до шестидесяти, пять раз до шестидесяти, а потом завопит очень-очень громко.

Только она в третий раз добралась до шестидесяти, как дверь открылась и вошли сонографист и мистер Фишер. Оба они улыбались.

— Как мы себя чувствуем, мисс Бербэнк, все в порядке? — обратился к ней Фишер.

— Было в порядке, пока меня не бросили тут одну, перепугав до смерти, — сердито ответила Энджи.

— Беспокоиться абсолютно не о чем, даю вам слово, — похлопал ее по руке мистер Фишер. — Ну что ж, Сара, давайте посмотрим еще разок. А, да. Да, очень интересно. Вы правы. Умница.

— О боже, — взмолилась Энджи. — Ну что там у меня?

Мистер Фишер снова подошел к Энджи, взял ее за руку и широко и жизнерадостно улыбнулся, словно поздравляя самого себя.

— Силы у вас есть, мисс Бербэнк? Держитесь, они вам понадобятся, и немало. У вас двойня.

— Малыш? Это Энджи. Да, я знаю, что у тебя сейчас совещание. Плевать мне на это. Слушай, я должна сказать тебе что-то важное. Замолчи, Малыш, и послушай. У меня… то есть у нас… будут двойняшки. Да, я сказала: двойняшки. Разумеется, уверена. Я только что сама их видела на экране УЗИ. Что? Нет, не знаю, какого они пола. А какая разница? Вот что, Малыш, я чувствую, что ты мне сейчас очень нужен. Больше, чем когда бы то ни было. Ты сможешь приехать быстро? Не знаю почему, но я чего-то боюсь. Хорошо, перезвони. Но только не тяни.

Это не было совсем уж неправдой. Она если и не испугалась, то очень крепко задумалась о будущем. Родить одного ребенка представлялось ей удовольствием, почти развлечением; но двоих сразу — это уже казалось обескураживающе трудным. Сама беременность обещала быть ужасно тяжелой (Энджи была миниатюрной, и ей предстояло очень сильно раздаться в размерах); а уж родить сразу двоих — о господи! Энджи, физически крепкую и смелую, бросало в дрожь при одной мысли об этом. И потом, надо будет подготовить детскую комнату для двоих, найти им няню — а может быть, и не одну, вообще придется крутиться вдвое больше. Тяжело. Она ходила из угла в угол по дому, не зная, что предпринять. Но одно она знала точно: ей нужен Малыш, и нужен здесь, в Лондоне, а не в этом проклятом и чужом ей городе по другую сторону Атлантики.

Малыш сидел, глядя на нее довольно беспомощно.

— Энджи, дорогая, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Должен сказать, я и сам тоже довольно сильно… э-э… нервничаю.

— Неужели? — ехидно заметила Энджи. Однако Малыш решил не обращать на ее выпад внимания.

— Но я должен быть в Нью-Йорке. Я не могу быть в Лондоне. Правда не могу. Я тебе оборудую там квартиру, мы будем все время вместе, я не отступаю ни от одного из своих обещаний, но уехать из Нью-Йорка не могу. Как и от «Прэгерса». Я просто не могу.

— Я не прошу тебя уезжать от «Прэгерса». Я тебя прошу перетащить «Прэгерс» в Лондон. Открыть здесь отделение, как это делают сейчас все здравомыслящие американские банки.

— Энджи, я не знаю, с чего ты вбила эту идею себе в голову, но могу тебя уверить, что далеко не каждый здравомыслящий американский банк стремится сейчас открыть отделение в Лондоне.

— Ты это хоть с кем-нибудь обсуждал?

— Я тебе уже сказал, что мы это обсуждали. И даже много раз. Отец продолжает считать, что это пока нецелесообразно. Он говорит, что даже если они заполучат тут девяносто процентов всего рынка акций, то и тогда открытие отделения не будет иметь особого смысла.

— Ах, опять отец. А сам ты что думаешь?

— Я с ним согласен.

— Господи, разумеется, ну как же ты можешь с ним не согласиться!

— Перестань, ради бога. И потом, даже если «Прэгерс» откроет тут отделение, я не стану его руководителем, это уж точно. Его возглавит кто-нибудь из старших партнеров. Я тебе уже говорил об этом. И вообще, Энджи, я ведь тебе не указываю, как вести дела твоей компании. Пожалуйста, и ты мне не указывай, как мне управлять моей. — Он нервно усмехнулся. — А теперь, дорогая, посмотри-ка сюда, тут у меня планы разных квартир, и двух-, и даже трехэтажных. Взгляни, какие тебе больше нравятся, я потом их в Нью-Йорке посмотрю и сообщу тебе.

— Малыш, я не хочу переезжать в Нью-Йорк. И не хочу рожать нашего… наших детей в Нью-Йорке. Мой гинеколог здесь. Моя больница здесь. Я боюсь, Малыш, и хочу чувствовать себя в безопасности. — Усилием воли она удержала готовые брызнуть слезы; Малыш беспомощно смотрел на нее.

— Энджи, мне очень жаль. Ужасно жаль. Но я…

— Ах, отвали. — Энджи отвернулась от него. — Катись к едрене матери в свой Нью-Йорк, Малыш. Я устала, слишком устала от этих разговоров. Похоже, им конца не будет.

— Мне тоже так кажется, — произнес Малыш.

Энджи удивленно уставилась на него. Не часто бывало так, чтобы он решался дать ей отпор. И ей это не очень понравилось.

Как-то, недели две спустя, она лежала в постели и читала деловой раздел «Санди таймс»; как сама она впоследствии рассказывала Малышу, хорошо, что она в тот момент была в постели, иначе бы просто упала.

«„Прэгерс“ присоединяется к американскому вторжению», — гласил не очень крупный, но вполне четкий заголовок на третьей странице.

«„Прэгер и партнеры“, инвестиционный банк, принадлежащий семейству Прэгеров, собирается открыть свое отделение в Лондоне в этом году. Таким образом, длинный список американских банков, стремящихся обосноваться в Лондоне в преддверии ожидающегося в октябре 1986 года взрыва биржевых спекуляций, увеличился еще на одного участника. „Прэгерс“, в число клиентов которого входят „Фостерз лэнд“ и „Дудли коммьюникейшенз“, — небольшой (всего 27 партнеров, из них 10 старшие), но крайне респектабельный банк, контроль над которым Фредерик Прэгер III передал несколько лет назад своему сыну, „Малышу“ Прэгеру Известно, что Прэгеры подыскивают сейчас брокерскую фирму, которая стала бы участником предстоящего совместного начинания; мистер Прэгер-старший заявил вчера, что ни один банк, будь он крупный или маленький, не может позволить себе остаться вне предстоящей схватки за долю на лондонском рынке акций».

— Едрена мать! — заорала Энджи, обращаясь к газете. — Едрена мать!!!

Она дотянулась до телефона и набрала номер гостиницы «Шерри Нидерланд».

— Мне Прэгера из третьего люкса! — рявкнула она ответившему ей вежливому голосу (крайне вежливому, если учесть, что в Нью-Йорке в это время было четыре часа утра).

В трубке послышался сонный голос Малыша:

— Да? Малыш Прэгер слушает.

— Малыш, какого черта ты мне ничего не говоришь о том, что собираешься в Лондон? — Энджи с раздражением почувствовала, что плачет. — «Будь они прокляты, эти гормоны», — подумала она.

— Энджи, о чем ты говоришь? Я не собираюсь в Лондон. Еще как минимум неделю не собираюсь. Ты хорошо себя чувствуешь? И как там наши малыши?

— С малышами все в порядке. А вот с их матерью нет. Малыш, почему о том, что «Прэгерс» открывает отделение в Лондоне, я должна узнавать из газеты? Почему?

— Энджи, я действительно не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ну так раздобудь лондонскую «Санди таймс» и посмотри. — Энджи бросила трубку.

* * *

Через три часа Малыш сам перезвонил ей. Теперь голос у него был присмиревший, и говорил он, тщательно подбирая слова:

— Прости меня, дорогая. Но поверь, я действительно ничего не знал. Понятия не имел. Я так же рассержен всем этим, как и ты. Опять из меня сделали дурака. Я сейчас иду разговаривать с отцом. Извини, мне очень жаль, что так вышло. После разговора с ним я тебе позвоню еще раз. Но должен заранее тебе сказать, Энджи, что все это никак не изменит моего положения. Я не приеду. Отец назначил руководить лондонским отделением Пита Хоффмана.

Пять дней спустя Энджи появилась в здании на Пайн-стрит. Выглядела она просто шикарно: на ней был белый костюм от Шанель, светлые волосы гладко зачесаны назад и перехвачены большим черным бантом. Она была бледна, под глазами наметились черные круги, но выражение лица у нее было такое, что если бы Малыш увидел его, он бы не на шутку перепугался.

— Мне нужен мистер Прэгер, — сказала она.

— Прошу прощения, но мистера Прэгера нет сейчас в городе, — холодно улыбнулась ей девушка, сидевшая в приемной за большим резным столом.

— Да, я знаю. Но мне нужен не Малыш Прэгер, а мистер Фредерик Прэгер Третий.

— Попробую узнать. Вам назначено?

— Нет, — коротко ответила Энджи.

— Ну, в таком случае…

— Пожалуйста, попросите мистера Прэгера принять меня. Мое имя Бербэнк. Мисс Бербэнк. Можете передать ему, что я хочу вернуть долг.

— Да. Хорошо. — Похоже, девушка начала немного суетиться. — Присаживайтесь, пожалуйста, я пока позвоню в его кабинет.

Энджи села и взяла «Уолл-стрит джорнал»; ей всегда нравилось это издание, у него был какой-то располагающий к себе вид. Она вспомнила, что Вирджиния однажды использовала эту газету, отделывая кабинет некоему финансисту: она оклеила ею один из углов.

— Мисс Бербэнк?

— Да?

— Мистер Прэгер говорит, что вы можете подняться. Третий этаж. Его секретарша встретит вас у лифта.

Лифт был очень старый, с решетчатыми золочеными дверцами; он скрипел и дребезжал так, что Энджи была рада, когда он все-таки поднял ее наверх и остановился. Хорошенькая девушка в розовом костюме уже ждала ее.

— Мисс Бербэнк? Здравствуйте, я Кэнди Николс, секретарь мистера Прэгера. Он просил немного подождать, он скоро освободится. Хотите кофе?

— Да, пожалуйста. Черный.

— Хорошо. Вы, наверное, как я: любите, чтобы кофе был крепкий, а мужчины слабые, да? — Кэнди наградила ее ослепительнейшей улыбкой.

— Нет, мужчин я тоже люблю крепких, — парировала Энджи. — Вот поэтому я и здесь.

— Понимаю, — проговорила Кэнди, которая явно ничего не понимала.

Фред III заставил ее подождать десять минут. Энджи ничего не имела против. Она отлично сознавала, на что идет; сознавала и то, что он уже сделал ей колоссальнейшую уступку, согласившись принять ее без предварительной договоренности. Когда он вошел в комнату, Энджи встала и, улыбнувшись, протянула ему руку. Первой ее мыслью было, что за те пятнадцать лет, в течение которых она его не видела, он почти не постарел. Она знала, что ему сейчас уже за восемьдесят, но это был все еще крепкий, полный сил мужчина, высокий и прямой, с густой седой шевелюрой и яркими голубыми глазами, и по-прежнему привлекательный. Странно, но ей показалось, что он выглядел даже моложе, чем Малыш.

— Мистер Прэгер, очень рада снова вас видеть.

— Чего вы хотите? — спросил он. — У меня мало времени.

— Две вещи, — ответила она. — Хочу вручить вам вот это. — Она протянула ему конверт. — Здесь чек на сто тысяч долларов. Вы сказали когда-то, что я должна буду вернуть эти деньги, если я… если мы с Малышом снова будем вместе. Я деловая женщина. Я не нарушаю условий сделки.

— Вы мне должны гораздо больше. — Он нахмурился, но одновременно в глазах его зажглись веселые огоньки. — Сейчас эти деньги стоят намного дороже.

— Знаю, но в нашем соглашении не было пункта об инфляции. У меня есть свидетели. Извините.

— Ну что ж, — кивнул он, — спасибо. Надеюсь, вы не ожидаете, что я порву этот чек. Напротив, я намерен немедленно же предъявить его к оплате.

— Если бы вы его порвали, я бы почувствовала себя оскорбленной.

— Договорились. Ну что ж, выглядите вы отлично. Беременность вам идет.

— Да, идет. Но это не самое главное. Главное то, что у меня будет не один ребенок. А два. Вы об этом слышали?

— Нет. У меня нет обыкновения лезть в личные дела сына.

И снова, вопреки явной враждебности, в глазах у него загорелись огоньки радости и удивления. Энджи улыбнулась и допила кофе.

— Да, у меня будут двойняшки. В конце июля.

— Для вас это будет большая радость.

— Надеюсь. Хотя, конечно, немного и страшно.

— Ну, мисс Бербэнк, как постелешь, так и поспишь, — проговорил Фред III.

— Не понимаю, о чем это вы.

— Прекрасно понимаете. Такие женщины, как вы, оказываются беременными, только когда сами этого захотят. Да и любовники не рискуют намеренно делать их беременными.

— Простите?

— Энджи. — Фред наклонился вперед и легонько потрепал ее по щеке. — Не возражаете, если я вас буду так называть? Я очень старый и очень много повидавший человек. Меня не так легко обмануть. Разумеется, вы сами подстроили Малышу эту ловушку и заманили его туда. Я-то ведь это понимаю. А если он не понимает, то это лишь доказывает, какой он простак. Что вы ему наговорили? Что забыли принять таблетку?

— Мистер Прэгер…

— А потом вы ему что наговорили? Что ничего не понимали до тех самых пор, пока не стало поздно что-нибудь предпринимать? Что вы католичка или же член движения за право на жизнь?

— Малыш и я любим друг друга уже многие годы, — холодно произнесла Энджи. — Я нахожу ваши домыслы в высшей степени оскорбительными.

— А я нахожу в равной мере оскорбительным то, что вы ждете от нас, чтобы все мы поверили, будто это простая случайность. Ну да ладно, не станем тратить попусту время на обсуждение этой темы. Вы добились того, чего хотели с самого начала: разлучили Малыша с его женой и детьми. Очень хорошо. Чего еще вы хотите?

— Я хочу, чтобы Малыш переехал в Лондон, — коротко ответила Энджи.

— Вот как? Очень интересно. А еще какую-нибудь маленькую услугу я вам заодно не могу оказать? Мой нью-йоркский дом в качестве временного пристанища вам не нужен? Или назначить вам небольшое пособие на одежонку? Или, может быть, я должен благословить вашу связь? Интересный у нас разговор получается.

— Послушайте, — подалась к нему Энджи. — Это ведь очень здравая мысль.

— Неужели? Для кого?

— Для вас, — отозвалась она.

Фред откинулся назад и внимательно посмотрел на нее. Он вытащил из кармана сигару и откусил кончик. Затем из другого кармана вытащил коробок спичек и принялся раскуривать сигару, пуская клубы дыма в сторону Энджи. Прошло довольно много времени, а он так пока ничего и не сказал. Энджи закашлялась и замахала рукой, отгоняя от себя дым.

— Ой, извините, пожалуйста, — подчеркнуто вежливо произнес Фред. — Я и не подумал. Простите. Погасить?

— Не надо. Я знаю, как много значат для вас ваши сигары. Я где-то слышала, что братья Леманы тратят в год на сигары тридцать тысяч долларов. Неужели же это может быть правдой?

— На мой взгляд, не такая уж это сумма, — ответил Фред. — Расскажите-ка мне поподробнее, что вы там задумали. И что со всего этого буду иметь я.

— Малыша не будет в Нью-Йорке.

— А зачем мне это надо?

— Здесь он для вас помеха и унижение, — отчеканила Энджи. — Я это знаю. Он не очень умен. Я его люблю, вы можете этому не верить, но это действительно так, но даже я понимаю, что он не слишком умен. И уж никакой он не банкир, это точно. А кстати, почему вы вдруг так резко передумали насчет открытия отделения в Лондоне?

— С вами это никак не связано. И я не передумал. Я всегда намеревался открыть это отделение. Просто я не люблю выкладывать карты на стол, пока еще не совсем готов.

— Малышу это нанесло очень сильный моральный удар, — произнесла Энджи. — Думаю, что его положению в банке тоже.

— Вы чересчур самонадеянны. — Фред поглядел на нее. — А как это вы пришли к таким выводам?

— Просто слушая Малыша. То, что он мне рассказывает. Да я и сама кое-что вижу. Но… он лучше действует, когда вас нет рядом. Вы подрываете его уверенность в себе. Заставляете его совершать больше ошибок, чем он сделал бы сам.

— Правда?

— Да. Правда. Поэтому или вам нужно снова уйти в отставку, или он должен получить возможность начать в Лондоне все сначала.

— Какая вы альтруистка! И вы бы, конечно, предпочли первое?

— Нет. Второе. Я хочу, чтобы он был в Лондоне. Я не люблю Нью-Йорк.

— Малыш любит. — Фред снова внимательно поглядел на нее.

— Я знаю, но он полюбит и Лондон. Ему там нравится. А вы сможете здесь спокойно работать еще многие годы, наслаждаться жизнью, вернуться в свой прежний кабинет, и все вокруг станут говорить, какое вы чудо. А Малыш будет в Лондоне, подальше от ваших нагоняев, и все будут счастливы.

— В том числе и вы?

— Ну разумеется.

Фред посидел некоторое время, молча глядя на нее. Потом ответил:

— Нет. Об этом и речи быть не может.

— Почему?

— Мне Малыш нужен здесь. Я пока еще пытаюсь что-то из него сделать. Превратить в банкира.

— Но ведь ничего же не получается. Он несчастен. Деморализован. Хуже того, подрывается его авторитет в банке. А это должно плохо сказываться на престиже самого банка. Клиенты не могут его уважать. В Лондоне у него будет совсем другое положение. При условии, что он начнет все сначала. Раньше, без вас, он преуспевал гораздо больше. Когда вы были в отставке. И до его сердечного приступа. Вы не позволяете ему занять должное положение. Почему вы не хотите этого понять?

— Я ему позволю то, что сочту нужным, и тогда, когда сочту нужным, — произнес Фред III, но голос его стал вдруг задумчивым, а взгляд словно ушел в себя.

Через месяц в экономических изданиях появилось короткое сообщение. Малыш Прэгер будет руководить деятельностью нового отделения банка «Прэгерс» в Лондоне, где этот банк уже заключил успешное соглашение с брокерской фирмой «Резерфорд и Уайт». Фред III будет по-прежнему возглавлять штаб-квартиру банка в Нью-Йорке до тех пор, пока не сочтет необходимым снова выйти в отставку. Мистер Прэгер заявил корреспонденту «Уолл-стрит джорнал», что не намерен подавать в отставку, пока не получит соответствующего предупреждения из гораздо более авторитетного источника, нежели те, что есть на Уолл-стрит.

Глава 26

Макс, 1984

Выходя в Майами из самолета, Макс испытывал раздражение и беспокойство.

Теоретически эта поездка должна была стать сплошным удовольствием: четыре модели — три девушки и Макс (такая пропорция всегда оказывалась наиболее удачной, и к тому же одну из девушек, Додо Брауни, он знал уже очень хорошо); фотограф Титус Ллойд, который был знаменит тем, что умел придать на снимке сексуальное выражение чему угодно, хоть сваренному вкрутую яйцу; парикмахер, он же художник по гриму Джимбо, голубой, со смазливой, весьма обманчивой внешностью и острым языком, способным безжалостно разделать в пух и прах любого, кто хоть самую малость рассердит его или просто выведет из душевного равновесия; кроме них, в компанию входили также клиент агентства, некто Терри Гейтс из лондонского Ист-Энда, занимающийся производством блузок и рубашек, и бухгалтер из агентства, не особенно красивая, но очень умная девушка по имени Дженнифер Коллинс.

— Если тебе обязательно надо будет кого-нибудь заделать, Макс, — несколько трагическим тоном предупредили его в агентстве перед поездкой (после предыдущей командировки клиент намекнул им, что Макс проявлял чрезвычайную активность в нерабочее время), — не обходи стороной Дженнифер, она неплохой кадр. Просто она еще как подросток: и изголодалась по сексу, и одновременно чрезвычайно чувствительна.

Макс, сидевший в самолете рядом с Додо, поглядывал искоса на Дженнифер, читавшую журнал «Тайм», мысленно с сожалением вздыхая при виде ее серьезного и умного лица, сосредоточившегося на анализе финансовой политики президента Рейгана, потом с удовольствием обратил внимание на ее длиннющие ноги, удобно вытянутые и как будто обнимавшие одна другую, и подумал, что можно будет за ней немного приударить. Особенно если она согласится улизнуть с ним на денек в Ки-Уэст.

Именно это и было причиной его раздражения и беспокойства: ему было необходимо, отчаянно необходимо попасть в Ки-Уэст. Майкл Хэлстон назвал ему бар, где часто собирались друзья его матери; и когда Макс узнал, что они едут в Майами, и никуда больше, это оказалось серьезным ударом по его планам. Конечно, попасть в Ки-Уэст за счет агентства было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой; сам же он был сейчас абсолютно без средств (несмотря на значительные заработки, которые с ужасающей быстротой уходили в бездонную бочку все более крепкой привязанности не только к модной одежде, клубам, дорогим девочкам и быстроходным машинам, но также и к периодическому употреблению кокаина), и другого шанса попасть туда, равно как и денег на такую поездку, у него могло не появиться еще долгое время.

Они остановились в старой части Майами, неподалеку от Кокоунат-гроув; добрались они туда к пяти часам вечера, и им было сказано, что на сегодня они свободны, поужинать, если хотят, могут в гостинице, но съемки начнутся в шесть утра, и пусть они об этом не забывают.

— И чтобы у меня перед объективом не было рож с мешками под глазами, — заявил Титус Ллойд, — к тебе, Макс, это тоже относится. Понятно?

— Понятно, — бросил Макс.

В тот вечер он поужинал вместе с Титусом и Дженнифер и рано лег спать.

В самый первый день, используя гостиницу как базу, они снимали на фоне окрашенных в пастельные тона магазинчиков Кокоунат-гроув, торгующих поддельными драгоценностями; девушки оживленно щебетали, примеряя блузки, весело перебрасывали их друг другу и принимались восторгаться расцветками и фасонами всякий раз, как в поле зрения у них появлялся Терри Гейтс.

Терри много суетился, постоянно заскакивая, якобы случайно, в комнату, где переодевались девушки, — и всякий раз подолгу извинялся и уверял всех, что сделал это по ошибке; в конце концов Додо пожаловалась Дженнифер, а Дженнифер посоветовала Терри сесть с Титусом и еще раз посмотреть эскизы к предстоящим съемкам; «Я уже столько раз видел эти эскизы, что они у меня скоро из задницы полезут», — огрызнулся Терри и заявил, что хочет посмотреть, как сидят блузки на девушках; Дженнифер бросила отчаянный и одновременно заговорщицкий взгляд на Макса, и тот сразу же подошел к Терри и спросил:

— Закурить есть?

— Конечно, — ответил Терри.

— Давай выйдем отсюда, а? Осточертела уже вся эта суетня.

Когда они оказались на улице, Макс проговорил:

— Слушай, парень, не лезь к девушкам в раздевалку, ладно? Они любят прикидываться целками и жуть как злятся, если им не подыгрывают. А когда они злятся, хороших снимков не жди.

— Ладно, — ухмыльнулся Терри. — А ты можешь замолвить за меня словечко той блондиночке? Как я понял, ты ее знаешь.

— Обязательно, — заверил Макс. — Нет проблем.

Через какое-то время он подъехал бочком к Додо, когда она стояла, ожидая входа в кадр, а вокруг нее суетился Джимбо, всячески выражая свое неудовольствие по поводу ее прически:

— Дорогуша, надо обязательно укоротить, у тебя волосы в жутком состоянии.

— Ни за что, — возражала Додо. — И уж во всяком случае не здесь.

— Послушай, Додо, — обратился к ней Макс, — будь поосторожнее сегодня вечером. На тебя наш великий бизнесмен глаз положил.

— Я ему яйца оторву, если он полезет, — спокойно ответила Додо. — Мелочь пузатая. Спасибо за предупреждение. О, привет, Терри. Потрясные блузки. Сами фасон разрабатывали?

— Только некоторых, — скромно потупился Терри, вклад которого в разработку моделей ограничился лишь определением объемов выпуска каждого из размеров. — Ту, что сейчас на тебе, делал я.

— Изумительно. Можно мне ее купить после съемок?

— Можешь взять так, золотко. За одну улыбку.

— Ну нет, так я не могу, — возразила Додо. — Я вам должна за нее что-нибудь дать.

— Дать можешь, если хочешь. — Терри подошел к ней и положил руку на ее маленький аккуратный зад, плотно обтянутый джинсами, под которыми, казалось, ничего не было.

Додо взглянула на него и отодвинулась в сторону.

— За блузку уже покупают, — вполголоса процедила она.

— Я его отпугнул, — объявил Макс. — Как смог. Он мне напоминает паршивую дворняжку, угодившую в стаю сук с течкой.

— Спасибо, Макс. — Дженнифер выглядела совершенно измотанной. — Трудная это работенка, правда? Теперь вот Джимбо распсиховался из-за того, что девочки не разрешают их подстричь, а он считает, что у них волосы секутся. Девочки дуются, а Титус сходит с ума, потому что солнце уже высоко и тени лежат не так, как ему надо. Потом еще что-нибудь будет не так. А я-то думала, что это будет не поездка, а удовольствие.

— Она и может быть удовольствием, — беззаботно сказал Макс. — Расслабься и радуйся жизни. Слушай, мне сейчас надо пойти постоять там с мрачным видом на заднем плане, а потом я куплю тебе чего-нибудь выпить.

Было всего девять утра, но уже стояла жара; на улице вокруг них собралась небольшая толпа, по большей части состоявшая из пожилых местных жителей с лицами, выдубленными морскими ветрами. Додо сидела верхом на огромном мотоцикле, который неизвестно откуда раздобыл Титус, две другие девушки расположились по бокам. Макс стоял позади всей этой группы, он знал, что будет не в фокусе, и потому позволял себе жмуриться от солнца. Ему было скучно, он снова чувствовал какое-то раздражение, а вид глядевшей прямо на него подчеркнуто выпяченной задницы Додо вызывал у него эрекцию, которая, конечно же, будет видна на фотографии из-за того, что джинсы облегали его слишком плотно. Надо будет эту Додо сегодня заделать, он уже столько дней никого не трахал и теперь просто места себе не находил из-за этого.

Черт, как же ему все-таки попасть в Ки-Уэст; они должны пробыть тут только четыре дня, и каждый из этих дней до отказа забит съемками. И он в группе один парень, заменить его некому, а теоретически считается, что без него обойтись нельзя.

— Макс, ну-ка соберись! — заорал вдруг на него Титус. — Не думай, будто ты не в фокусе! И не надувай губы. Вот так-то лучше. Джимбо, у Кэри слишком растрепанный вид. Можешь как-то уложить ей волосы?

— Они слишком длинные, потому и растрепанные, — ответил Джимбо. — Подстричь надо.

— Ну так подстриги, мать твою так! Ты парикмахер или кто?

— Не будет он меня подстригать, — заявила Кэри, в смятении хватаясь за голову. — Леонард распсихуется.

— Кэри, — вкрадчиво проговорил Титус, — на мой взгляд, Леонард не имеет к этим съемкам никакого отношения. И за то, чтобы ты постояла тут на флоридском солнышке, показав сиськи из пары блузок, тебе платят очень неплохие деньги. Поэтому если я сказал, что надо подстричься, значит надо подстричься. Или катись к распротакой матери домой. За собственный счет.

— Ну ладно, ладно. — Кэри опустила руки. Джимбо с самодовольной улыбкой подошел к ней, пощелкивая ножницами.

— Так кто тут непослушная девочка?

— Сволочь, — прошипела в ответ Кэри.

— Пойдем чего-нибудь выпьем, — обратился к Дженнифер Макс. — Титус все равно будет пока выстраивать новый кадр, а девчонки — сокрушаться по своим волосам.

— Но он же срезал им не больше чем по полдюйма.

— Я знаю. Сделай он им это во сне, они бы вообще ничего не заметили. Но волосы у них у всех — пунктик. Они следят за своими прическами так же, как художник — за своими кистями.

— Я понимаю. Но ведь у них такие прекрасные прически, — проговорила Дженнифер.

— Мне больше нравится твоя. С ней никакой возни. — Макс говорил искренне. У Дженнифер были блестящие, красиво переливающиеся, коротко подстриженные волосы; именно такие прически ему нравились больше всего.

— Спасибо. Да, с удовольствием чего-нибудь выпью. Апельсиновый сок с «перье».

— Отлично. И я это возьму. Странно, на съемках всегда начинает казаться, что давно пора бы чего-нибудь выпить — сколько там сейчас? — уже в десять утра. Это, наверное, из-за того, что все мы расходуем столько эмоций.

— А ты не похож на обычного парня-модель, — заметила Дженнифер, глядя на него.

— Не похож? Чем?

— Слишком шикарный. Ты и в самом деле виконт Хэдли, да?

— Боюсь, что да.

— И за каким же чертом ты тогда этим занимаешься?

— Мне нравится. И я пришелся к месту. Так почему же мне этим не заниматься?

— Ну, на мой взгляд, твое место в Оксфорде, или в каком-нибудь сельскохозяйственном колледже, или еще где-нибудь в этом роде.

— Киса, я туп как пень. — Макс радостно улыбнулся. — В жизни не поднимался выше троек. И никогда бы не смог поступить ни в какой колледж. А потом, мне просто нравится то, что я сейчас делаю. Возможно, я не стану заниматься этим всю жизнь, но пока это явно лучше, чем работать. Как сказал кто-то.

— Да я просто так спросила. Это, в общем-то, не мое дело. Но в любом случае спасибо тебе большое. Ты мне уже здорово помог.

— Правда? Чем?

— Ну, тем, что поужинал со мной вчера вечером. Я как-то нервничала и стеснялась. Все остальные друг друга знают, а потом, я увидела, что Титус ко мне подъезжает. Так что очень хорошо, что ты к нам присоединился. А сегодня утром ты Терри припугнул, сейчас вот меня успокаиваешь. Я рада, что именно ты с нами поехал.

Макс улыбнулся ей ослепительно и почти искренне:

— Не стоит благодарности. Честное слово.

К ним подошел Титус.

— Надо перебираться на пляж, чтобы снимать дальше. Нужен транспорт. И что-нибудь такое, где девочки могли бы переодеваться. Будет у нас фургон, Дженнифер, или нет? Я тебя просил его организовать.

— Я заказывала, — ответила Дженнифер, беспомощно глядя на стоянку. — Вчера вечером он был здесь. А сейчас куда-то исчез.

— О господи, — взорвался Титус. — Дорогая, ты отвечаешь за обеспечение этих съемок или кто? Или ты считаешь себя воспитательницей детского сада, которая вывела детишек на прогулку? Вот что, пойди к администратору гостиницы и постарайся что-нибудь сделать. Мы не можем без фургона.

— Я с тобой, — вызвался Макс.

Девушка, сидевшая за столом администратора, выразила сожаление, но заявила, что помочь ничем не может. Фургон понадобился сегодня кому-то из постояльцев; машина принадлежала гостинице и должна была обслуживать всех ее клиентов, к тому же мисс Коллинс не предупредила вчера, что фургон будет ей нужен каждый день. На завтра его можно заказать, но на сегодня — уже нет.

— А может быть, позвонить в «Гертц»? — Дженнифер выглядела совершенно растерянной.

— Бесполезно. — Девушка пожала плечами. — Я им недавно звонила, как раз для того клиента, который взял фургон. У них ничего не было. Извините. — И она снова углубилась в какую-то брошюру, которую внимательно изучала, когда они к ней обратились. У Дженнифер был такой вид, словно она вот-вот расплачется.

Тут в дело вмешался Макс. Он тихо тронул девушку за руку.

— Послушайте, — проговорил он, — есть ведь и другие компании, где можно взять машину напрокат. Я понимаю, что вы очень заняты. Но если бы вы дали мне ваш телефонный справочник, то я сам посмотрел бы, что можно будет сделать, а? — Он улыбнулся; девушка подняла на него взгляд.

— Я сама сделаю. — Она тоже улыбнулась и, не сводя взгляда с лица Макса, подняла трубку.

Через полчаса фургон из «Эйвиса»[29] стоял перед гостиницей.

— Ты был просто бесподобен, — сказала Дженнифер. — Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

Макс и Дженнифер обедали, сидя за столиком вдвоем; из-за другого столика Додо время от времени бросала на них обиженные взгляды.

— Есть у меня одно предложение, — заявил Макс. Дженнифер обеспокоенно и настороженно взглянула на него. Макс усмехнулся ей в ответ. — Не бойся. Не то, что ты подумала. Мне нужно смотаться в Ки-Уэст. Всего на денек. Ты не могла бы помочь мне устроить это?

Макс отправился в Ки-Уэст в крошечном самолетике на третий день их пребывания в Майами. Все девушки были вне себя от ярости, Додо грозилась даже объявить забастовку.

— Послушайте, девочки, я заработал эту поездку!

— Да? Чем это — у нее в постели? Корова она нетраханая!

— Нет, — тихо ответил Макс. — На съемочной площадке, вместе с вами, скотами.

Выйдя из самолета, он взял такси, чтобы добраться до города. Городок очаровал его: узенькие улочки, трамвай с ручным колоколом, перевозящий туристов, белые здания гостиниц и пансионатов, опоясанные широкими верандами и спрятавшиеся в тени пальм, ярко, как в кино, раскрашенные магазины и рестораны, похожие на старинные семафоры вывески с надписями «Дантист» или «Адвокат», отсутствие машин, толпы никуда не спешащих, улыбающихся людей.

— Похоже на декорацию к фильму, — сказал он шоферу такси.

— Гораздо лучше. Это как маленькая страна. Здесь ее называют «Республика в морской раковине». Она накладывает свой отпечаток. Тут нельзя торопиться.

— Ладно, — ответил Макс. — Я здесь выйду, дальше пройду пешком. А где «Пэррот-хаус»? Он уже открыт в это время?

— «Пэррот-хаус» всегда открыт. Они закрываются только с четырех утра и до завтрака. Через два квартала отсюда, по левой стороне. И не пропустите заход солнца на площади.

— Постараюсь, а почему?

— Туда специально ходят, чтобы его наблюдать. Если закат красивый, то аплодируют.

— Обязательно схожу, — улыбнулся Макс.

«Пэррот-хаус» он отыскал легко; это оказался ресторан с выкрашенным во все цвета радуги — скорее, во все цвета попугая,[30] подумал Макс, — фасадом, с темно-зеленого цвета интерьером и просторным садом, где столики стояли прямо под пальмами. В кольце над входной дверью раскачивался великолепный большой попугай.

Макс сел за столик и заказал пива; его принес очень симпатичный на вид мальчик.

— Спасибо. А управляющий уже здесь?

— Еще нет, сэр. Слишком рано. Будет через час или два. Как мне передать, кто его спрашивал?

— Скажи, что знакомый Майка Хэлстона.

«Вот черт, — подумал Макс, — одного дня может еще и не хватить».

Он просидел так какое-то время; наконец в саду появился толстый улыбающийся мужчина с огромной гривой волнистых седых волос. Он подошел к Максу, на ходу протягивая ему руку.

— Привет. Я Джонни Вильямс. Мне сказали, что вы знакомы с Майклом?

— Да. Он мне и посоветовал встретиться с вами.

— Друг Майка — мой друг. Чем могу помочь?

— Насколько мне известно, вы могли знать мою мать.

— Молодой человек, я знал очень многих матерей. А кое-кого и сделал ими. — Он расхохотался, живот его заходил ходуном. Максу стало не по себе.

— Мою мать звали Вирджиния Кейтерхэм. Она могла довольно часто здесь бывать. У нее здесь были друзья.

— Вирджиния? Вирджиния. А как она выглядела?

— Ну, каштановые волосы с медным оттенком. Очень высокая. Мм… очень красивая. Американка.

— Большинство тех, кто здесь бывает, американцы.

— Да, разумеется. — Макс почувствовал, что сказал глупость.

— А когда это могло быть? Погодите-ка, сейчас я вам закажу еще выпить, и мы поговорим.

— Спасибо. В первый раз, я думаю, лет восемнадцать назад. А потом, мне кажется, она должна была время от времени приезжать сюда. И насколько я знаю, друзья ее до сих пор сюда приезжают. Достаточно часто. Тут у них что-то вроде базы.

— Расскажите-ка мне поподробнее о вашей матери. И где она сейчас, почему вы не можете ее саму спросить об этих друзьях?

— Она умерла, — коротко ответил Макс.

— Извините. А когда она умерла?

— Около четырех лет назад. Она погибла в автокатастрофе. В Англии.

— А что она делала в Англии?.. Простите, а как вас зовут?

— Макс. Макс Лей. Она жила в Англии. Была замужем за англичанином.

— Которого звали?..

— Лорд Кейтерхэм.

Это он приберег на самый крайний случай. Американцы все еще обожают лордов. Глаза у Джонни сразу же загорелись.

— Лорд Кейтерхэм? И леди Кейтерхэм. Да, теперь я начинаю что-то припоминать. Она никогда не приезжала сюда вместе с ним, верно?

— Да. По-моему, не приезжала.

— А чем она занималась, ваша мать?

— Она была специалистом по интерьерам. Дизайнером.

— О господи! Вирджи! Вирджи Кейтерхэм! Конечно, я ее помню. Она была настоящая леди. Очень приятная леди. Она не приезжала сюда уже… уже десять лет. Она была из компании Теда Фрэнклина, вот она с кем обычно приезжала. О, она была изумительна! И красива. Очень красива! Она великолепно танцевала, верно? Чечетку. Научила Теда танцевать. И петь. Ох, прекрасные времена были. Мы тогда часто плавали на яхте Теда, иногда уходили на много дней подряд. Ходили к рифам, на Багамы. Не жизнь была, а один сплошной праздник. Славные были деньки. Я так по ним тоскую… Очень тоскую!

— Так… а где мне найти Теда Фрэнклина? — Сердце у Макса билось с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Боюсь, там же, где и вашу мать. Он умер. Около трех лет назад. Очень был неумерен в жизни, во всем.

— Вот как. Понятно. А он и был ее самым большим другом?

— Да. Хотя она была немного неравнодушна и к Томми. Томми Соамс-Максвеллу. Они очень нравились друг другу. Томми был великолепный парень. И великолепный рыболов. У меня где-то есть его фотография. Погодите, пойду поищу.

Он ушел. Макс остался сидеть, пытаясь представить себе мать в компании этих людей — ленивых, привыкших потакать своим прихотям, жить одними наслаждениями. Это было на нее совершенно не похоже. А с другой стороны — действительно ли не похоже? Кто может сейчас сказать, какой она была, на кого была похожа? И с кем она общалась, с кем спала, с кем пила и танцевала? Тед Фрэнклин. Томми Соамс-Максвелл. Одни имена уже многое говорят. Соамс-Максвелл — ничего себе имечко. Какая… О боже! До Макса вдруг только сейчас дошло, и прозрение наступило больно и резко. Шарлотта и этот ее Чарльз Сейнт-Маллин. А теперь вот он сам и Томми Соамс-Максвелл. Это явно не случайность, это просто не может быть случайностью, слишком уж все сходится одно с другим. Он поднял взгляд, и сад вдруг поплыл у него перед глазами, а откуда-то из тени возникла размытая фигура Джонни. Тот, улыбаясь, направлялся к Максу, держа в руке фотографию. Макс взял ее, руки у него слегка дрожали. Это был старый, заляпанный пятнами, надорванный снимок, подписанный «Джонни на память о прекрасном времечке. Томми». Макс принялся разглядывать Томми Соамс-Максвелла. Томми Соамс-Максвелл стоял на снимке во весь рост и словно бы тоже в ответ рассматривал Макca. Высокий улыбающийся блондин, взгляд которого ясно говорил об исходившей от этого человека опасности. Он опирался на какую-то толстую палку, а у ног его лежала огромная рыбина. Макс ощутил вдруг такое сильное волнение, трепет и даже непонятный страх, что ему стало нехорошо.

— А где мне найти мистера Соамс-Максвелла? Он здесь живет?

— Нет. Томми живет в Вегасе. Он сейчас помешался на азартных играх. Раньше он боролся с рыбами, а теперь с рулеткой. Грустно, честное слово.

— Да, — согласился Макс, — очень грустно. А адрес его у вас есть?

Глава 27

Шарлотта, 1984

Шарлотта точно знала, в какой именно момент влюбилась в Гейба Хоффмана. Только что, еще буквально минуту назад, она думала о том, как ненавидит его, как хотела бы избавиться от его общества, не работать больше с ним вместе, позабыть о тех бесконечно долгих, несчастных и тоскливых днях, что провела в его офисе; и уже в следующее мгновение она смотрела на него во все глаза, так, словно впервые, резко и отчетливо, с какой-то почти болезненной обостренностью вдруг увидела и разглядела его всего: и эти необычайно глубокие темно-карие глаза, и всклокоченные непокорные волосы, и его манеру улыбаться — с какой-то скрытой в улыбке странной лихостью, и густую темную поросль, что покрывала его руки, спускаясь до самых пальцев (вообще-то, она терпеть не могла волосатых мужчин), и ту нетерпеливую энергию, с которой он набрасывался на любое дело, да и просто то, какой он огромный, о боже, действительно огромный. Шарлотта на мгновение представила себя лежащей под Гейбом Хоффманом, и ей стало нехорошо; потом она позволила себе, на еще более короткое мгновение, подумать о той части тела Гейба, которая в этом случае теснейшим образом соприкасалась бы с ее телом, и ощутила, как ее обдало вначале жаром, а потом сразу холодом от ужаса: это чем же она занимается? Неужели и она стала относиться к Гейбу, думать о нем, реагировать на него точно так же, как и вся остальная женская часть «Прэгерса»? И это — она взглянула на украшавшие стену его кабинета многочисленные часы, показывавшие нью-йоркское, токийское, лондонское время, — господи, в половине одиннадцатого утра и в абсолютно трезвом, как стеклышко, состоянии! Усилием воли Шарлотта заставила себя вернуться к тому, о чем он ей говорил и на что ей надо было сейчас как-то ответить, — и тут поняла, что же именно произошло, что вызвало в ней эту резкую перемену, перевернув вверх ногами все ее чувства и представления так, что они сейчас совершенно смешались в ее голове. А точнее, в ее теле. Ну да ладно, и в голове, и в теле.

— А ты права, — сказал он. — Дело именно в этом. Твою мать, ты права. Твою мать, да ты просто гений! — Он схватил трубку и набрал, лихорадочно нажимая на кнопки, нужный номер, не отрывая от нее взгляда, в котором ясно читалось глубочайшее восхищение, граничащее с почти благоговейным восторгом. Шарлотта, тоже не отрывая взгляда, смотрела на него, еще не совсем осознав, что же только что случилось, но поняв уже, что произошло именно то, чего она так долго ждала, к чему стремилась с тех самых пор, когда получила этот банк в наследство на дне рождения деда, много лет назад; то, ради чего так долго трудилась, изо дня в день проходя тоскливую, казавшуюся бесконечной школу ученичества. Настоящий живой мир, бурный и пьянящий мир сделок, покупок, продаж, стремления сохранить и защитить имеющееся, ухватить что-нибудь вдобавок к нему; напряженность, возбуждение, лихорадка этого мира; носящийся в воздухе запах денег и почти физически осязаемое чувство стяжательства, — отныне она сама становилась частью этого мира и этой жизни, как был их частью Гейб; она перестала быть чем-то вспомогательным, плетущимся в хвосте, мешающим и сопротивляющимся; нет, она действительно становилась отныне неотъемлемой частью этого мира и этой жизни, вливалась в них и сливалась с ними. И, словно празднуя свершившееся с ней преображение, она мгновенно влюбилась в Гейба, буквально рухнув в охватившее ее чувство. Вот так это и произошло.

У нее даже не было ощущения, будто она сказала нечто особенно умное. Гейб уже много дней бился с одной сделкой и никак не мог понять, что же делает компанию, которую он пытался продать, — фабрику по производству бумаги, имевшую весьма скромные экономические показатели, — такой привлекательной; Шарлотта, в общем-то, случайно подняла голову от стола и высказала предположение, что одна из изначальных составных частей этой компании — небольшое производство канцелярских принадлежностей и мелкоразмерного конторского оборудования — неоценима с точки зрения поддержания хороших отношений с клиентами.

— И в этом смысле стоит, пожалуй, больше, чем вся остальная компания, — добавила она.

Гейб молча уставился на нее, побледнев и застыв в неподвижности, рука его поднялась над клавиатурой компьютера, да так и повисла.

— Черт, — проговорил он, — конечно. Конечно же! Типичная ситуация распродажи королевских бриллиантов. — После чего он и произнес те несколько фраз. Тогда-то она в него и влюбилась.

Гейб потом объяснил ей, в чем суть распродажи королевских бриллиантов.

— Продается какая-то часть компании, небольшая, но самая ценная. И быстро. Так что компания теряет свою ценность и становится менее привлекательной. Как только мы это сделаем, все остальные тут же снизят свои ставки. Им не компания нужна, а ее клиенты. Понаблюдай сама.

Они продали королевский бриллиант, и ставки тут же соответственно упали. Все были в восторге. Гейб повел себя честно и рассказал Фреду III, что идея распродажи по частям принадлежит Шарлотте. Фред заявил ей, что надеется, она не возомнит теперь себя крупнейшим со времен изобретения долларовой банкноты светилом в банковском деле. Шарлотта заверила его, что нет, не возомнит. Высказывая это пожелание, Фред III широко улыбался ей; в это же время в комнате находился и Фредди, и Шарлотта вдруг увидела его лицо: на нем была написана лишь холодная ярость. Шарлотта почти испугалась, увидев это выражение.

С волнением и возбуждением Шарлотта наблюдала, как «Блэксуорт» продал производство конторского оборудования и «Райтсон» тут же отказался от своего предложения. Ее пригласили на обед, которым отмечалось удачное завершение сделки. Она сидела и думала о том, как пусто и тоскливо было бы ей без этой сделки; в тот же день после обеда она уже начала новую подобную операцию по новым торгам, для новой компании, новой группы акционеров и нового состава потенциальных покупателей. Теперь она поражалась, как могла когда-то считать работу в «Прэгерсе» скучной. То, чем она занималась, практически не изменилось, но она вдруг почувствовала, что процесс захватил ее целиком и полностью. Гейб был одержим погоней за заключением все новых и новых сделок, как, впрочем, и все, кто работает на Уолл-стрит. В его кабинете непрерывная череда переговоров, непрекращающийся поток предложений и контрпредложений, слухов и контрслухов, заявлений и отрицаний, случайных и намеренных утечек информации воспринимались как нечто материальное, физически ощутимое. Гейб, словно огромная недремлющая хищная птица, часами сидел за компьютером, вглядываясь в него блестящими темными глазами, готовый в любую минуту ринуться в высвечивающееся на экране, постоянно меняющееся хитросплетение информации, возможностей, вызовов. Шарлотта впервые за все проведенное здесь время начала воспринимать банк как действующую и жизненно необходимую силу. Способность банка трансформировать деньги во власть и таким образом манипулировать людьми казалась ей почти мистической. Но эта способность постепенно подчиняла себе и ее. Шарлотта сознавала, что банк играет не последнюю роль в ее бессильной страсти к Гейбу. Банк и Гейб, то новое возбуждение, которое оба они теперь в ней вызывали, были как бы двумя половинками, вместе составляющими единое целое. Теперь она постоянно пребывала в состоянии беспокойного счастья.

Гейб не обнаруживал абсолютно никаких признаков того, будто он разделяет ее чувства и готов ответить взаимностью. Изредка он удостаивал ее отрывистым «хорошо сделано», когда удавалось довести до завершения какую-либо особенно трудную сделку; а в остальном продолжал обращаться с ней точно так же, как со всеми другими своими сотрудниками — равнодушно, высокомерно, бестактно. Однако теперь Шарлотта не придавала этому значения; скорее напротив, ее собственное чувство становилось от этого только сильнее. Она сознавала — и сознание это не доставляло ей удовольствия, — что похожа на школьницу, помешавшуюся на том, чтобы непременно быть круглой отличницей, но и это ее не очень волновало. В мыслях у нее было одно: примчаться с утра пораньше на работу и целый день быть в обществе Гейба. Просто быть с ним рядом — о большем она не мечтала. Изредка они случайно касались друг друга, сталкивались их руки; а как-то раз он даже положил руку ей на плечо, чтобы отодвинуть ее в сторонку и пройти; Шарлотте трудно было поверить, что в ее реакции на этот жест Гейб и в самом деле не сумел распознать сжигающий ее сексуальный голод. Единственное, что ее теперь волновало, это как бы он не догадался обо всех ее переживаниях и чувствах. Она старалась держаться еще холоднее, чем прежде, и убеждала себя в том, что он слишком самонадеян и бесчувствен, чтобы видеть дальше края своего письменного стола.

Насколько она знала, постоянной подруги у Гейба не было; во всяком случае, он никогда не говорил о ней, а ходившие по банку сплетни утверждали, что в приемной для посетителей постоянно сидит, проявляя похвальное терпение, бесконечная очередь жаждущих встречи с ним длинноногих красоток. Шарлотта, не будучи сама ни длинноногой, ни даже, строго говоря, красоткой, приходила от этих слухов в некоторое расстройство, но утешалась тем, что ни одна из этих красоток не задерживалась в его квартире в верхней части Вест-Сайда дольше чем на одну ночь.

Она все еще жила вместе с Фредом и Бетси, однако наконец-то встретила друга, настоящего друга, с которым можно было поговорить, посмеяться, провести хоть какую-то часть того почти ничтожного свободного времени, что у нее было, друга, который вызывал у нее доверие. Это была девушка по имени Крисси Форсайт, работавшая маклером в отделе международных сделок. В самый первый раз Шарлотта обратила на нее внимание, стоя в очереди в столовой для сотрудников; тогда какая-то девушка возле кассы попросила взвесить ее пластмассовую коробку с салатом, уверенно сказав: «Триста двадцать четыре».

— Тут триста тридцать один, Крисси, — ответила ей кассирша. — Молодец, очень хорошо.

— Простите, — спросила сзади Шарлотта, заинтригованная увиденным, — и что это все значит?

Крисси обернулась и улыбнулась ей:

— Я заключила пари на вес. Хотите, сядем за один столик, вместе?

— Да, с удовольствием. Спасибо.

Шарлотта обрадовалась. Одна из трудностей ее положения в «Прэгерсе» заключалась в том, что ей нелегко было найти себе компаньона на обед: одни до сих пор относились к ней с недоверием, другие начинали в ее присутствии нервничать. Поэтому она, как правило, забирала свою коробку салата наверх и съедала ее в кабинете, просто чтобы не сидеть внизу в одиночестве и не вызывать этим дополнительных разговоров.

— Обычно я тут не сажусь, — проговорила Крисси, — а ем у себя, за рабочим столом. Но сегодня тут и в самом деле мало народу, так что можно минут пятнадцать передохнуть.

Голос у нее был мягкий и нежный, приятный, с певучим южным акцентом, прямо как в фильме «Унесенные ветром». Она была высокого роста, очень худая, бледная, с длинными каштановыми волосами. Как и большинство маклеров, носила очки в тонкой металлической оправе. С лица ее почти не сходила улыбка.

— А вы всегда заключаете пари на все коробки? — поинтересовалась Шарлотта.

— Маклеры заключают пари на все, — объяснила Крисси. — На каких этажах будет останавливаться лифт — хотя тут у нас этажей не так уж и много; на то, сколько пройдет мимо остановки ненужных автобусов, прежде чем подойдет нужный; на то, сколько бумаг будет дожидаться вас на столе по возвращении с обеда. Даже на туалет. — Она рассмеялась. — А еще мы жуть как суеверны. Есть масса историй о том, что некоторые маклеры не начинают заключать сделки, пока с ними не поздороваются три человека подряд; а есть и такие, кто продает или покупает, только предварительно кинув монетку. Мой босс решает судьбу первой за день сделки в зависимости от того, сколько мелочи получил на сдачу в такси. И какими монетами. Мы все немного ненормальные. — Она снова улыбнулась. — Вы на нашем этаже не работали?

— Нет, — отрицательно покачала головой Шарлотта. — Только пробежала по нему бегом в самый первый день.

— Да, я помню. Заходите как-нибудь, когда у вас будет время. Это очень интересно. Мне все еще нравится, а я тут работаю уже шестой год. Единственная трудность для меня — это зрение. Когда я начинала работать, у меня было минус две диоптрии. А теперь я дважды в год меняю очки на более сильные.

После того дня Шарлотта несколько раз поднималась на их этаж и подолгу сидела рядом с Крисси в ее маленькой, три на три метра, империи, наблюдая, как зачарованная, за подругой, которая часами всматривалась в ставший ее судьбой экран, говоря что-то в один из трех своих телефонов и одновременно придерживая подбородком трубку второго, а на столе у нее постоянно «дежурили» наполовину опорожненная бутылка кока-колы и недоеденный бутерброд.

— Чтобы участвовать в этой игре, — говорила Крисси Шарлотте, — надо уметь действовать быстро и напористо, говорить начальственным тоном и быть агрессивной. Не знаю почему, но мне это все нетрудно. — Она улыбнулась. — Тут идет постоянная война между тобой и рынком. А наш отдел — ее передний край. Центр Вселенной именно здесь, уверяю вас.

Шарлотта оглядывалась вокруг, на весь этот бедлам — что-то кричащие голоса, непрерывно трезвонящие телефоны, на бледные лица и мелькающие в воздухе руки с закатанными рукавами, наблюдала ребячливое поведение сотрудников, их привычку не стесняться в выражениях — и сравнивала все это с нравами и атмосферой на своем этаже, где размещались инвестиционные отделы и где царили спокойствие и уравновешенность, где привычными были строгие официальные костюмы, голоса, говорящие с бостонским акцентом, швейцарские часы самых дорогих марок, где обед продолжительностью в три часа был такой же неотъемлемой частью быта, как и предшествующая ему напряженная работа утром; сравнивала и со своим собственным отделом, где амбициозные молодые люди вроде Гейба Хоффмана изо дня в день лихорадочно старались примирить потребности одних с жадностью других, выковывая в процессе этих стараний собственные репутации и судьбы; Шарлотта сравнивала все это и поражалась тому, как такая, в общем-то, простая вещь — манипулирование деньгами — может приобретать столь огромное количество самых разных форм, проявляться столь разнообразными способами.

Теперь она понимала, почему Фред направил ее работать у Гейба: здесь она каждый день получала уроки самого высокого профессионального мастерства. Она имела возможность следить за тем, как он вынюхивал возможные сделки, извлекая их буквально из воздуха, убеждал коллег и клиентов согласиться с его доводами, с его мнением, встать на его сторону, поддержать его; могла наблюдать, как он вынашивает и проталкивает сделку, сегодня призывая к осторожности, завтра начиная игру на нервах, споря с адвокатами, играя с прессой; она пораженно смотрела на него, когда он уверенно говорил о покупателях, которых в тот момент не было видно даже на горизонте; о деньгах, которые еще только предстояло где-то найти; об успешном завершении сделок, возможность которых в момент их обсуждения еще даже не просматривалась. И тем не менее казалось, что ему каждый раз все удается. Одной из самых больших его удач, что принесла банку крупного клиента, стал данный им японской фирме «Майонура», производящей электронику, совет приобрести одну из телевещательных сетей. Это был очень смелый, блистательный шаг, о котором потом много и долго говорили на Уолл-стрит. Гейба считали звездой — даже несмотря на его молодость, относительно небольшой опыт в банковской сфере и на то, что Фред с подозрением и предубеждением относился к таким феноменам, как Гейб. Какая-то часть этой «звездной пыли» осела и на Шарлотту, которую теперь считали членом команды Гейба: ею тоже восхищались, ей завидовали, часто обижались и негодовали на нее, иногда относились к ней с неприязнью, но во всяком случае она не оставалась незамеченной.

Фредди Прэгер, естественно, не входил в состав их команды.

Глава 28

Макс, 1984

Девушка плотно вдвинула колено между слегка расставленными ногами Макса. Она стояла позади него, крепко обвив сзади руками его шею, ее ладони сильно давили на его обнаженную грудь. Потом они потихоньку стали подвигаться вниз, все ближе и ближе к его паху. Макс напрягся; он чувствовал, как у него начинается эрекция, как она становится все сильнее и сильнее. По счастью, на нем были достаточно свободные трусы, но и они не могли скрыть эрекцию полностью. Девушка почувствовала его напряжение и захихикала, запустив руку под пояс его брюк.

— Это что это у тебя там такое? — прошептала она ему. — Что-то очень впечатляющее, лорд Максик.

— Прекрасно, Опал, великолепно. Офигительно великолепно. Так и стойте.

— С удовольствием, дорогой. С величайшим удовольствием!

— Не улыбайтесь! Вот так. Прекрасно. — Флинн Финниан, очередная звезда мира нью-йоркских фотографов, снимающих для изданий мод, защелкал своим «хассельбладом».

— Макс, не напрягайся, малыш. Она тебя не съест. О господи, я же сказал, не улыбайтесь. И не смеяться, черт возьми! Опал, прекрати смеяться! Слушайте, вы, оба! Через пять минут будете свободны, можете идти в раздевалку и трахаться там до посинения. А пока подумайте о бедном голодающем фотографе и попозируйте! Да позируйте же! Вы когда-нибудь слышали о том, что значит позировать? Если работаешь моделью, это иногда приходится делать. Вот так-то лучше. Держите позу, держите, держите! Великолепно, Опал. Боже, когда ты так смотришься, мне даже самому хочется тебя трахнуть. Вот так хорошо, Макс. Прекрасно. Теперь немножко повернись. Вот так, правильно. Посмотри на нее. Смотри на ее рот. Нет, нехорошо. Попробуем наоборот. Опал, отодвинь-ка одну руку назад, ему за спину. Правильно, засунь-ка ее ему в штаны. Вот так, великолепно. Фантастика!

Хорошо. Чудненько. Макс, ну-ка соберись. Представь, что ты пропустил рюмашку и теперь ловишь кайф. Ну вот. Прекрасно. Великолепно. Фантастично. О'кей, сняли. Перерыв. Встречаемся через полчаса.

Макс вошел в раздевалку, думая лишь о том, чтобы поскорее закурить. Его трясло. Он как раз зажигал сигарету, когда в дверном проеме позади него появилась Опал. Она улыбнулась ему в зеркало, подошла к нему ленивой походкой и снова запустила руку ему в брюки; он почувствовал, как ее рука, слегка царапая его длинными ногтями, скользнула по ягодицам, немного задержавшись на них, и медленно двинулась дальше, по направлению к его мошонке. Он внимательно посмотрел на нее: Опал была негритянкой африканского происхождения, шести футов роста, неописуемой красоты, с коротко подстриженными волосами и длиннющей, не меньше девяти дюймов, шеей. На ней не было ничего, кроме очень маленьких красных шорт и стоячего воротничка, сплетенного из четырех ниток жемчуга. Высокие красные сапоги — единственное дополнение к этой одежде, которое было на ней во время съемок, — она уже сбросила. Веселая, вульгарная, бисексуальная, она была на год старше Макса. Агентство, от которого она работала, рекламировало ее как принцессу из какого-то затерянного африканского королевства, на самом же деле она была обитательницей Бронкса[31] уже в третьем поколении.

— Нюхнуть хочешь? — спросила она. — У меня в сумке есть.

Макс отрицательно покачал головой:

— Не могу, когда работаю.

— Почему?

— Просто не могу. Перевозбуждаюсь.

— Бедняжка. Со мной ты и так перевозбудишься, Макс. Если я тут, никакой порошок не нужен. Ну-ка, повернись.

Макс обернулся. Опал медленно стянула с него брюки, не сводя глаз с его весьма внушительного торчащего члена.

— Ого, — проговорила она низким, слегка хрипловатым и очень серьезным голосом, — хорошая штуковина. Очень хорошая. Настоящий породистый английский член. Мне нравится. — Опал присела перед ним на корточки, слегка склонив голову набок, оценивающе его разглядывая; потом подняла глаза и широко улыбнулась. — Я бы с удовольствием, — проговорила она так, словно Макс приглашал ее на чашку чая, — но вот-вот должна появиться Серена, а ты знаешь о моих с ней отношениях. И о том, какая она ревнивая. Перенесем на другой раз, хорошо?

Наружная дверь студии открылась, и с улицы послышался нарочито насмешливый голос Флинна Финниана:

— Ну что, парочка, закончили? Ваша редакторша пришла.

Опал мгновенно вскочила и встала так, чтобы загородить собой Макса.

— Ой, Серена, дорогая, здравствуй, как поживаешь? Меха принесла? Мне не терпится их примерить.

Макс лихорадочно натянул штаны; по счастью, эрекция у него прошла с весьма подобающей обстоятельствам скоростью; в дверях появилась Серена Сандеман; она была независимым редактором, работающим для журналов мод, и славилась как блестящий специалист, но еще более как лесбиянка; в руках у нее было что-то меховое, а холодные, как льдинки, бледно-голубые глаза внимательно ощупывали Опал.

— Ты располнела, — сразу же заявила она, — тебе надо сбросить не меньше четырех фунтов.

— Серена, не могу, — взмолилась Опал, — я и так ем сейчас раз в два дня. Я же скоро умру с голоду.

— У меня есть один новый знакомый. — Серена зажгла сигарету. — Он делает уколы через день. Совершенно не хочется есть, и при этом великолепно себя чувствуешь.

— Не перевозбуждаешься? — поинтересовался Флинн. — Я тут недавно пошел к одному такому, так чуть не вырубился. Меня даже накололи за езду в нетрезвом состоянии.

— Да нет, ничего, — ответила Серена. — Позвони ему. — Она протянула Опал визитную карточку. — Я не могу тебя взять на рекламу купальников с таким весом.

Макс посмотрел на поджарую фигурку Опал, на ее тонкую шейку, на выпирающие из-под угольно-черной кожи лопатки, на впалые щеки, на ярко-красные шорты, под которыми, казалось, совсем не было ягодиц, и с недоумением подумал, откуда же она возьмет эти четыре фунта. Разве что ногти обрежет.

Серена заметила, что он смотрит на Опал, перевела на него взгляд своих бесцветных глаз и улыбнулась ему ледяной улыбкой. Держись подальше, говорила эта улыбка.

— Вы, надо полагать, Макс Лей?

— Да.

— Я ведь просила черного, — обернулась она к Флинну — Почему же нам прислали его?

— В паре с Опал он смотрится великолепно, — ответил Флинн, — лучше, чем гляделся бы черный парень. А потом, он все-таки новое лицо.

— Англичанин, да? — спросила Серена.

Макс кивнул.

— Он лорд, — проговорила Опал. — Граф.

— Правда? — переспросила Серена тоном, еще более ледяным, чем улыбка.

— Ну, пока всего лишь виконт, — скромно возразил Макс.

В Нью-Йорк он заехал всего на неделю. После этих съемок он должен был отправляться в Лас-Вегас разыскивать Томми Соамс-Мак-свелла. Честно говоря, Макс и сам не совсем понимал, почему ему потребовалось почти полгода, чтобы собраться в эту поездку; отчасти, как он признавался себе, в этом повинна была его трусость, отчасти же — нехватка свободного времени и денег. Но рано или поздно он все равно должен был сделать это. Он уже не мог и дальше оставаться безразличным к своему происхождению. Макс был почти уверен, что ему не понравится то, что предстояло узнать о своих корнях, однако сочетание смертельного любопытства и стремления избавиться наконец от этой преследующей его кошмарной неопределенности побудили заняться необходимыми приготовлениями к поездке.

В Вегас он прилетел в полдень. И, увидев город, не поверил своим глазам: трудно было представить себе, что где-то на земле может существовать столь безобразное место. Город, внезапно возникший перед ним прямо посреди пустыни, когда он благоговейно смотрел на него сверху, из самолета, вблизи оказался похож на порождение какой-то гротескной фантазии: начисто лишенный красоты и очарования, застроенный отвратительными громоздкими гостиницами на тысячи номеров каждая, напичканный рекламными щитами, назойливо мигающей световой рекламой и бесконечными церквями, в которых шли бесконечные свадьбы. И шум, специфический шум Лас-Вегаса, рождающийся из клацания, побрякивания, жужжания игральных машин и автоматов; этот шум встретил его в аэропорту и преследовал повсюду, на каждой улице, в каждом здании. Стояла сильная жара, далеко за сорок, обжигающая, но сухая, поэтому она переносилась легко, даже легче, чем ужасающая влажность Нью-Йорка.

До центра города Макс доехал на такси и по совету Опал, которой пришлось однажды побывать в Лас-Вегасе, остановился в маленькой гостинице на бульваре. Этот район города и был ему нужен, а кроме того, как сказала Опал, тут было недорого и относительно безопасно.

Измученный и напуганный, он свалился в номере на постель; он уже почти жалел, что не взял Опал, изъявлявшую желание поехать с ним вместе. Но тогда ему пришлось бы слишком многое объяснять и слишком много врать, так что лучше уж одному. Подумав о том, что надо бы пойти и осмотреть это легендарное место, Макс уснул; проснулся он внезапно, от какого-то внутреннего толчка, и обнаружил, что уже больше пяти вечера. Он чувствовал голод; приведя себя в порядок, вышел на улицу и направился по бульвару в сторону Фремонт-стрит, купив по дороге гамбургер и кока-колу. Город производил на него почти сюрреалистическое впечатление; и если его отец действительно жил тут и чувствовал себя как дома, вряд ли им найдется что сказать друг другу. Потом Макс вдруг вспомнил, как еще в Итоне ему приходилось играть в азартные игры и какое возбуждение охватывало его, когда он следил за вращением игорного барабана, молясь в душе, чтобы стрелка остановилась на той цифре, на которую он поставил; и это возбуждение было настолько приятным, что ради него стоило пойти даже на риск оказаться исключенным из школы; а вспомнив все это, решил, что не имеет права судить слишком строго.

Вначале он хотел прогуляться пешком, однако на улице оказалось слишком жарко, поэтому он взял такси и поехал во «Дворец Цезаря», который считал абсолютно необходимым посмотреть независимо от того, найдет он Соамс-Максвелла или нет; приехав туда, Макс незаметно для себя самого очутился на движущемся тротуаре, который внес его в странный фантастический мир, в святая святых Вегаса — миниатюрный древнеримский город, с барком Клеопатры, с копией Аппиевой дороги; весь этот город был без окон, без дверей и оставлял впечатление кошмара, из которого невозможно выбраться. Макс был совершенно ошеломлен увиденным, он опьянел и от вина, которое в самом прямом смысле слова текло из фонтанчика в вестибюле, и его можно было набирать в пластмассовые стаканчики, и от ужасающего шума, и от буквально потрясающей вульгарности всего этого места. Осмотр «Дворца Цезаря» занял у него почти два часа; а потом, все сильнее ощущая себя ребенком, потерявшимся и заблудившимся в какой-то странной, полувраждебной ему стране, он перебрался во «Фламинго Хилтон», а оттуда в ультраэкзотический «Барбари Коуст» с его гигантским тридцатифутовым витражом из цветного стекла (где Макс забрел в столь же экзотический, тоже отделанный цветным стеклом «Макдональдс» и купил второй гамбургер); так он бродил до тех пор, пока не стало уже слишком поздно разыскивать в этот день Соамс-Максвелла. Тогда он снова взял такси и решил напоследок съездить в «Золотой самородок»; казалось совершенно невероятным, чтобы в этом растянувшемся на целый квартал заведении кто-то мог кого-то знать; но тут ему понравилось больше, чем во «Дворце Цезаря», здесь хотя бы пытались вспомнить о каком-то вкусе, что позволяли предположить бело-зеленые тенты; он подошел к кассе, и сидевшая там яркая блондинка ответила ему, что да, конечно, она знает мистера Соамс-Максвелла, он сюда постоянно заходит.

— Вам повезло, он только что пришел.

Сердце у Макса сильно екнуло и учащенно забилось.

— Спасибо, — произнес он. — А где мне его найти?

— Вон там, за большим столом. — И блондинка, которую, как выяснилось, звали Донна, проводила его к центру стола, где прямо перед ними оказалась весьма массивная спина с возвышающейся над ней гривой уже начавших седеть светлых волос. Девушка постучала по этой спине.

— Томми?

— Погоди, Донна, погоди, колесо только завертелось. Черт, ну черт, давай же, давай, крутись, крутись…

Голос его становился все тише и тише, пока не смолк совсем; он обернулся, посмотрел на Донну и улыбнулся. Макс, ожидавший какого-нибудь бурного взрыва эмоций, изучающе разглядывал незнакомца, испытывая при этом ощущение полной отстраненности.

Мужчина был высок, выше Макса, широкоплеч и ширококостен; в нем было не меньше тридцати фунтов лишнего веса, и пузо резко выпирало из-под застегнутой на все пуговицы плотной хлопчатобумажной рубашки. У него были густые, несколько длинноватые волосы; лицо, прорезанное глубокими морщинами и сильно загорелое, казалось добродушным; глаза отливали удивительной голубизной, а зубы, открывавшиеся в улыбке, — пожалуй, слишком широкой, — были очень белые и ровные. Мужчина носил усы; на шее у него висела массивная золотая цепочка, на запястье красовались часы «Ролекс». Внешность его полностью соответствовала тому, чем он был на самом деле: человеком, который на протяжении всей своей жизни имел слишком много всего — денег, секса, везения, любви, — а теперь все это вдруг куда-то подевалось, ушло, и он отчаянно пытается догнать и вернуть ушедшее.

— Донна, дорогая, чем могу быть тебе полезен? Ты сегодня потрясающе выглядишь, просто потрясающе. Ты не возьмешь старику пива, а?

— Извини, Томми, мне сейчас становиться за стол. Томми, вот этот парень тебя искал. Он… вы кто, Макс?

— Журналист, — не стал распространяться Макс. Он протянул руку. — Здравствуйте, сэр. Меня зовут Макс Лей. Я работаю с Майклом Хэлстоном.

Рукопожатие оказалось твердым, очень твердым и сильным. Макс с трудом подавил в себе желание растереть ладонь, когда ее отпустили.

— С Майклом Хэлстоном, да? И как он? Чем занимается? Честное слово, Макс, я бы с удовольствием угостил тебя пивом, но просто в данную минуту у меня нет при себе наличных.

— Позвольте мне вас угостить, сэр. Мы можем где-нибудь тут посидеть и поговорить?

— Конечно.

Соамс-Максвелл провел его в бар; там было очень темно и очень шумно. Они сели в углу, Макс подозвал официантку.

— Вам действительно пива? Или, может быть, чего-то другого?

— Можно виски. Или два, — ответил Соамс-Максвелл.

— Хорошо. Двойное виски, пожалуйста. Нет, два двойных.

— И еще пачку «Мальборо», дружок, ладно? — Соамс-Максвелл улыбнулся Максу своей ослепительной, возникающей словно от нажатия кнопки улыбкой. — Ты ведь не возражаешь?

— Нет, конечно.

— Ну, ладно. Так чем я могу тебе помочь? Как там старина Майк?

— С ним все в порядке. Даже очень хорошо. Удалился от дел, живет за городом.

— А как вышло, что ты на него работаешь?

— Он пишет книгу. А я собираю для него материалы.

— Ага.

Принесли виски. Соамс-Максвелл поднял свой стакан и выпил с благодарностью и облегчением.

— Э-э… а нельзя ли повторить? — попросил Макс официантку, увидев, что стакан пуст.

— А мне нравится твой подход, — проговорил, широко улыбаясь, Соамс-Максвелл, прикуривая сигарету от золотого «Данхилла».[32]

— Я рад, — улыбнулся в ответ Макс.

— И о чем же будет та книга, над которой вы работаете?

— Она называется «Последние из плейбоев». О самых известных плейбоях… ну, начиная с тридцатых годов и дальше. Об Али Хане, Дугласе Фэрбенксе, принце Уэльском, о Рэньере. Ну и…

— И вы хотите включить меня? Что ж, очень мило. Не знаю, можно ли меня ставить в один ряд с теми, кого ты назвал, но я польщен. И буду рад поделиться с вами воспоминаниями. Вам ведь это надо, да? Сколько вы платите?

Об этом Макс не подумал; он оказался застигнут врасплох.

— Э-э… не знаю, не совсем уверен. Мы можем это обсудить. Я хочу сказать, что некоторые из тех, с кем мы говорили, отказались от оплаты. Им понравилось уже одно то, что они станут героями книги.

— Отказались? Ну так они дураки. Можешь передать от моего имени Майку Хэлстону, что я никому не стану ничего рассказывать и не буду работать ни на чей гонорар меньше чем за… ну, скажем… назови-ка мне цену.

Макс занялся быстрыми подсчетами. Самое большее, максимально большее, что он сможет получить наличными по своей кредитной карточке «Америкэн экспресс», это пятьсот фунтов стерлингов. Сколько же это будет в долларах… сколько? около семисот? Он глубоко вздохнул.

— Ну, скажем, пятьсот долларов?

Томми Соамс-Максвелл громко расхохотался.

— Сказать ты это, конечно, можешь, дорогой мой Макс, но я тебе за эту сумму, будь уверен, ничего не скажу. Я хочу по меньшей мере пять кусков. О'кей?

Макс выдержал паузу. У него с каждой минутой росла уверенность в другом. Во-первых, что и пятьсот долларов были для Соамс-Мак-свелла в данный момент более чем крупной суммой, а во-вторых, что Максвелл — человек колоссального тщеславия и ему обязательно захочется попасть в такую книгу.

— Простите, — решительно ответил он, — но это невозможно. Придется мне передать Майклу Хэлстону, что вы не хотите участвовать в нашей книге.

— Вот как? Понимаю… — Соамс-Максвелл задумчиво посмотрел на него. — Ну… а если мы сбросим, ну, скажем, пятьсот долларов и начнем разговор отсюда?

— Может быть… Но я не уверен. Во всяком случае, не могу ничего обещать.

— А пятьсот долларов я получу сразу?

— Да.

— О'кей, я возьму с тебя долговое обязательство в виде еще одного бурбона, а утром начнем.

— Хорошо, — сказал Макс. — Насколько я понимаю, вы были незаурядным рыболовом. Вот, может быть, с этого и начнем.

— Странная тема для начала, Макс. Рыболовство — очень здоровый и чистый спорт.

— Я знаю. Но разве вы вместе с Хемингуэем не ловили?

— Ловил.

— Так этот эпизод должен быть довольно интересным.

— Он таким и был. О'кей, я тебя понял. Вам я нужен как спортсмен. Спортсмен, дамский угодник, так?

— Н-ну… так.

— Я был очень хороший рыболов. — Соамс-Максвелл откинулся на спинку стула, и его блестящие голубые глаза затуманились от нахлынувших воспоминаний. — Когда я хотел, я мог поймать все, что угодно. Мы ловили везде: и около Кубы, и возле Ки-Уэста, и неподалеку от Багам. У меня была превосходная яхта, ста футов в длину, и могу тебе сказать, Макс, что если ты не раскладывал какую-нибудь красотку на палубе яхты после того, как целый день ловил прекрасных рыб, то ты и не жил.

— Я точно не жил, — улыбнулся ему Макс. В нем постепенно пробуждалось какое-то теплое чувство к Томми.

Разговор продолжался, Макс заговорил о Ки-Уэсте.

— Тебе надо самому туда съездить и поговорить с Джонни Вильямсом, — заявил Томми.

— Я это уже сделал. Он-то мне и подсказал, где вас найти.

— О'кей. Но все равно поговори с Джонни поподробнее. Мы иногда по нескольку дней напролет просиживали в «Пэррот-хаусе», только пили и разговаривали, ничего больше.

— И… танцевали, насколько я слышал? — осторожно спросил Макс. — Мне говорили про какую-то женщину, которая танцевала чечетку и вас всех научила, так?

— Да, это Вирджи. Вирджи Кейтерхэм. Боже, какая она была красавица! Я любил Вирджи. Очень любил.

— И она тоже была… одной из тех красоток, которых вы раскладывали на палубе своей яхты?

Макс вдруг почувствовал, что ему стало нехорошо, рука у него задрожала. Он опустил свой стакан на стол и заставил себя улыбнуться Соамс-Максвеллу.

— Была. Ох, была. Красавица. Какая же она была красавица! Но не думай, она вовсе не шлюшка была, не из тех, что на одну ночь. Она была леди, настоящая леди. Но она принадлежала к нашей небольшой компании там, в Ки-Уэсте. Своего щепетильного муженечка, какого-то старого англичанина, она оставляла дома и время от времени приезжала на недельку к нам. Он был какой-то граф, и у него был дом, который он любил куда больше, чем ее. И — да, танцевала она здорово. Могу поклясться, что она танцевала лучше, чем Джинджер. Высший класс! Я слышал, что она умерла. Тед читал об этом в газетах. Я плакал, когда он мне рассказал, честное слово, плакал.

Стакан у него снова был пуст; Макс еще раз подозвал официантку:

— Еще два бурбона, пожалуйста.

— Да, она приезжала на яхту, иногда на несколько дней, и мы ходили по самым длинным маршрутам, на Багамы. Какие были денечки! Вшестером, ввосьмером, Эррол Флинн к нам часто присоединялся, он-то и научил меня любить кокаин, черт бы его побрал. И Тед непременно являлся с какой-нибудь из кинозвезд, которые всегда были у него под рукой. Рита, Ава[33] — все они у нас перебывали. Рита была великолепной девушкой. Господи, какая же у нее была выносливость! Да и папа Хем иногда появлялся у нас. Райские были дни. Ловили рыбу, купались, а по ночам закатывали пирушки. Прямо тебе скажу, Макс, теперь таких пирушек уже не бывает. А как мы в стрип играли.

— Извините, — перебил Макс, — мне надо в туалет.

Он почти бегом добежал до туалета, и там его вырвало. Он долго сидел на крышке унитаза, и по щекам его текли слезы. Так вот кем была его мать. Шлюхой. Изображала стриптиз на попойках, плясала в барах, бросала семью на целые недели, чтобы поплавать на яхте со всяким богатым дерьмом. И каждый раз возвращалась такая спокойная, вся из себя леди, и делала вид, будто занималась отделкой чьих-то домов.

Наконец он заставил себя вернуться назад.

— Извините. Должно быть, что-то съел. Не будете возражать, если мы продолжим утром?

— Конечно. А с тобой все в порядке? Выглядишь ты, прямо скажем, не очень. Знаешь, давай-ка я провожу тебя до гостиницы.

— Ничего, все в порядке. — Даже в том состоянии, в котором он находился, Макс отметил про себя, что Соамс-Максвелл, по крайней мере, способен на проявления доброты и заботы. — Честное слово. Но утром хорошо бы продолжить, уже с именами, датами и всякими подробностями.

— Обязательно. Спокойной ночи, Макс.

— Спокойной ночи, сэр.

— Зови меня Томми. Меня все так зовут.

Глава 29

Вирджиния, 1966

— Зовите меня Томми. Меня все так зовут.

Он смотрел с высоты своего роста на эту изумительно красивую женщину, улыбавшуюся ему с причала, высокую, изящную, темноволосую, бесспорно принадлежавшую к высшему обществу, одетую в широкие белые брюки и свитер в белую и темно-синюю полоску.

— Хорошо… Томми.

— Я сказал Вирджинии, что она может на денек поехать с нами. — Одна рука Теда Фрэнклина лежала на плече этой женщины, другой он обнимал свою очередную подружку, самое последнее открытие Голливуда и предмет тамошних восторженных пересудов, Кристен де Винтер. — Она осталась в одиночестве. Приехала вместе с Майком Хэлстоном, а он отправился готовить какой-то репортаж.

— Ну и прекрасно, — отозвался Томми. — Я так очень рад. — Он говорил искренне. Ему не нравилась Кристен, ее глупость раздражала его, а Тед держался с ней так, словно она была одновременно и Эйнштейном, и царицей Савской.[34] Теперь же приятно будет провести денек в обществе человека, на первый взгляд вроде бы близкого ему по духу.

— Спасибо, я тоже очень рада. — Говорила она с заметным английским акцентом. — Я схожу возьму купальник?

— Если хотите. Мы обычно купаемся прямо так, — ответил Томми, широко ей улыбаясь.

— О господи! Наверное, не стоило мне приезжать.

— Конечно же стоило. Идите берите, если в нем вы будете чувствовать себя лучше. Вы в «Пирс-хаусе» остановились?

— Да. Можно мне прихватить шампанского или чего-нибудь в этом роде?

— Безусловно можно.

Возвратилась она через десять минут, таща за собой большую белую сумку; она улыбалась, счастливая, как ребенок.

— Это такое удовольствие. Люблю яхты.

— Для меня тоже удовольствие, — улыбнулся в ответ Томми.

Они отчалили и направились к рифам.

— Хотите понырять в маске?

— Ой, да, очень!

— Тед? Кристен?

— Нет, спасибо. Мы понаблюдаем за вами и поэкономим силы.

— Лучше наденьте безрукавку, а то спину сожжете под таким солнцем, — посоветовал Томми Вирджинии.

— Я бы надела, но у меня нет, — ответила она. Потом вдруг широко улыбнулась. — После того что вы говорили чуть раньше, безрукавка кажется уже неуместной.

— Ну, когда просто купаешься, это совсем другое дело. Я вам дам свою, держите.

Он дал ей майку-безрукавку, маску и дыхательную трубку; она скользнула в воду.

— Плывите за мной, — позвал он, — я тут знаю очень красивые уголки.

Томми нырял возле этого рифа уже, наверное, сотню раз, но неизменно поражался ярким краскам, удивительной тишине и спокойствию прекрасного подводного мира, добродушным, причудливо окрашенным рыбам и восхищался ими словно впервые.

— А что это жжется? — спросила Вирджиния, внезапно вынимая изо рта раструб дыхательной трубки. — Такое ощущение, словно в меня одновременно впиваются тысячи иголок.

— Микроскопические медузы. Они безвредны. Наверное, у вас очень чувствительная кожа. Я ничего не ощущаю.

— А я ощущаю, и очень, — рассмеялась она. — Я как принцесса из сказки — чувствую все. Тут изумительно. Даже несмотря на медуз.

Потом они лежали и загорали на палубе. После минутных колебаний она последовала примеру Кристен и тоже сняла верхнюю часть купальника; груди у нее были поразительно белые, соски темные и очень большие. Томми остался в плавках.

— Вы извращенец, — поддразнила она. — Меня уверяли, что тут будут одни нудисты.

— Член боюсь сжечь, — ответил Томми, — он у меня очень чувствительный.

— Как моя кожа.

— Похоже, они созданы друг для друга. Хотите что-нибудь выпить?

— Лимонад у вас есть? Ой, да, я же захватила шампанское, — спохватилась она, раскрывая свою белую сумку. — И фрукты.

— Прекрасно. А вы сами шампанское разве не будете?

— Нет, я не пью.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, мы тут пьем все. А вы не возражаете, если мы будем пить ваше шампанское?

— Конечно нет. Я его для этого и взяла.

Томми позвал стюарда; тот работал у него уже много лет, это был невысокого роста, похожий на обезьянку человечек из Танжера. Жил он круглый год на яхте независимо от того, использовалась она или нет, и выполнял обязанности уборщика, повара, посыльного, дворецкого. Звали его просто Джей,[35] и, по его словам, другой семьи, кроме яхты и Томми, у него не было. Томми всегда подозревал, что Джей скрывается от полиции, но никогда ни о чем его не расспрашивал: Джей был отличным работником, и Томми вовсе не хотел потерять его.

— Расскажите-ка нам немного о себе, — обратился к Вирджинии Тед Фрэнклин. — Как получилось, что вы сюда приехали с Майклом?

— Ну, он мой очень старый знакомый. Я как-то была в Нью-Йорке, он сказал, что его дом тут стар и нуждается в перестройке, а я специалист по интерьерам, вот я и приехала, посмотрела все, что мне было нужно, сделала наброски и заметки и теперь жду его, чтобы вместе ехать назад.

— И когда вы должны уезжать?

— Послезавтра.

— Ага. А откуда у вас английский акцент? Очень приятный, кстати.

— Наверное, от долгой жизни там. С мужем.

— Так, значит, вы замужем?

— Да.

— И как его зовут?

— Александр. Александр Кейтерхэм.

— И он не возражает против того, чтобы вы одна отправлялись на яхте со всякими беспутными типами? — спросил Том.

— Он в Англии.

— А-а.

— Но нет, мы не в разводе, — сказала она, улыбаясь. — Мы ведем… очень сложную жизнь.

— А вы хотели бы развестись?

— Нет, — ее голос сразу стал холодным, — ни в коей мере.

— Ну и отлично. А теперь, Вирджиния Кейтерхэм, что бы вы хотели на обед? Джей! Что у нас на обед?

— Рыбный мусс.

— А мусс тоже я поймал?

— Нет, сэр.

— Ну, ладно. Тед, Кристен, вы как?

— Не возражаем, — объявил Тед. — Мы пока спустимся до обеда на часок вниз. Тут ужасно жарко.

— Идите. Вирджиния, вы как, о'кей?

— О'кей.

— И хорошо. Боюсь, яхту сейчас немного покачает, — сказал Томми, когда Тед и Кристен скрылись внизу. — Обычно секс у них бывает жутко бурным.

— Понимаю.

Некоторое время он озадаченно смотрел на нее.

— А вы настоящая англичанка, да? Ужасно холодная и всегда собранная?

— Не всегда, — ответила она.

После обеда все они некоторое время подремали под зонтиками от солнца; проснулись в четыре часа, было жарко и как-то неприятно.

— Давайте искупаемся, — предложил Томми. — Только надо будет отойти от рифа. Пожалуй, сделаю-ка я это на моторе.

Через двадцать минут яхта снова встала. Томми вышел из каюты, широко улыбаясь.

— Можно купаться. — Он стянул с себя брюки. — Теперь могу доказать, что я не просто так говорил.

— Ладно, верю. А я должна буду последовать примеру?

— Если не хотите, то и не надо.

— Да, в общем-то, я могу.

Вирджиния встала и тоже стянула с себя брюки и ту майку, которую он ей одолжил. Она стояла и смотрела на него каким-то очень холодным и отсутствующим взглядом. Волосы в промежности у нее были очень аккуратные и темные, а сама она была так худа, что живот казался почти вогнутым.

— Мало едите, — заметил Томми и постоял, наблюдая, как она повернулась, нырнула и очень чисто вошла в воду. По контрасту с животом ягодицы у нее были круглые, очень выпуклые, исключительной белизны и действовали возбуждающе.

— Прекрасно, — сказала она после купания. — Мне страшно понравилось. Можно мне еще лимонада?

— Почему вы не пьете?

— Не люблю.

— Ясно.

— Расскажите мне о себе, — попросила она вдруг, усаживаясь рядом и вытирая волосы полотенцем. Капельки воды блестели у нее на ресницах, на смуглой коже, на темных кончиках сосков. Она немного обгорела на солнце; казалось, она вдруг освободилась от своего официального «я», в ее манере держаться прорезалось нечто легкомысленное.

— Да нечего особенно рассказывать.

— Чем вы занимаетесь?

— Трачу деньги.

— А откуда они берутся?

— Доход на акции, ценные бумаги.

— Понятно. И как же вы их тратите?

— Наслаждаюсь жизнью. Ловлю рыбу. Играю. Хожу под парусом. Закатываю вечеринки.

— А дом у вас есть?

— Есть. В Калифорнии, неподалеку от Санта-Барбары. И еще один в Монако. И маленькое пристанище в Аспене.

— Я раньше каталась в Аспене на лыжах. Когда была еще ребенком.

— Правда? Жаль, что мы тогда не познакомились.

— Я была тогда не очень красивая. Толстая, как бочонок, и с вечно содранными коленками.

— Нормальная девчонка.

— А жена у вас есть?

— Сейчас нет. Было несколько.

— Вот как?

— Самая последняя из них, строго говоря, пока еще мне жена. Но она решила выйти за какого-то молодого парня из Техаса. От него она будет иметь больше, чем от моих алиментов. Так что, полагаю, скоро я снова окажусь свободным человеком.

— Это приятная новость?

— Не приятная и не плохая. Просто часть общей картины.

— А дети у вас есть?

— Нет. А у вас?

— Есть, двое. — В глазах у нее промелькнула какая-то тень. — Две девочки.

— И что, теперь точка?

— Нет, это невозможно.

— Почему невозможно?

— У меня должен быть сын. Для продолжения династии.

— Какой династии?

— Ее муж лорд, — произнес Тед, медленно пробуждаясь и включаясь в разговор. — Поэтому она должна обеспечить наследника.

— Лорд! Так, значит, вы леди?

— Да. Графиня, если быть точной.

— И вам нравится быть графиней?

— Да, — ответила она. — Боюсь, что да.

— Вам обязательно нужно возвращаться сегодня вечером? — спросил Томми, когда солнце начало клониться к закату и вода приобрела темно-бирюзовый оттенок. — Я хочу сказать, что можно позвонить отсюда Майклу и предупредить его, что с вами все в порядке. А мы могли бы походить еще немного под парусом, затем поужинать и на ночь бросить где-нибудь якорь. А завтра вернуться. Так было бы проще. Но если вас это почему-либо тревожит, то можем вернуться и сегодня.

Она обернулась и посмотрела на него, взгляд у нее был странный, холодный, как будто чем-то озабоченный.

— Нет, меня не тревожит. И обо мне тоже никто тревожиться не будет. При условии, что мы сумеем дозвониться до Майкла.

— Отлично.

Стало прохладнее; она спустилась вниз, приняла душ и снова поднялась на палубу, надев брюки и кремовую шелковую блузку.

— Вы великолепно выглядите.

— Спасибо.

— Вы меня заинтриговали, — проговорил Томми. — Все, что с вами связано, действует на меня интригующе. — Взгляд его медленно скользил по ее телу, подолгу задерживаясь на нижней части живота, на груди и снова переходя на лицо.

— Почему?

— Не знаю. Странно, но такое впечатление… словно у вас нет корней. Несмотря и на мужа, и на детей, и на династию.

— Нет, корни у меня есть. Но я — вольный дух. Или пытаюсь им быть.

— Наверное, это трудно.

— Трудно. Но я стараюсь.

После ужина Тед и Кристен устроились на палубе, под звездами покурить марихуану.

Вирджиния со смехом отказалась:

— На меня никогда не действует.

— А я нюхну немного кокаинчику, — объявил Томми. — Самую малость. Хотите присоединиться?

Вид у Вирджинии стал настороженный, почти испуганный.

— Нет. Нет, спасибо.

— У вас что, вообще нет никаких пороков и слабостей? — поинтересовался он, насыпая две полоски порошка, осторожно скручивая пятидолларовую бумажку и задумчиво посмотрев на Вирджинию, прежде чем вдохнуть.

— Есть, — возразила она, — один или два.

— Вы мне нравитесь, — сказал он. — С вами интересно.

— Спасибо.

— Не возражаете, если я закурю сигару?

— Нисколько. Мой отец курит сигары. Мне они нравятся.

— А кто ваш отец? Я могу его знать?

— Возможно. Фред Прэгер.

— Фред Третий?

— Он самый.

— Значит, Малыш Прэгер — ваш брат?

— Да.

— Малыш… как он сейчас?

— Отлично. — Она улыбнулась.

— Вы ведь его очень любите, да?

— Да.

— И не очень любите своего мужа.

— Люблю, — быстро проговорила она. — Очень люблю.

— Тогда какого же черта вы здесь делаете? Со мной?

— Даже если бы я вам и сказала, — весело ответила она, — вы бы все равно никогда не поверили.

— Можно мне вас трахнуть?

Вопрос был задан так прямо и так неожиданно, что она растерялась и теперь смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Но… я…

— Бросьте, Вирджиния. Если бы я уже целый час болтал с вами на всякие сексуальные темы, говорил бы вам, как вы красивы, заглядывал бы вам в глазки, целовал, вы ведь сейчас были бы уже готовы, верно?

— Возможно, но ведь вы же всего этого не делали.

— Ну ладно, — произнес он немного усталым голосом. — Начинаем представление. Вирджиния, вы самая потряснейшая леди. Стоит мне только на вас посмотреть, как у меня сразу же встает. Да что там посмотреть — только подумать о вас. Я бы хотел познакомить свой чувствительный член с вашей чувствительной кожей. Э-э… Принцесса! У вас самый эротический зад, какой мне доводилось видеть. Нет, я совершенно серьезно. И чуть-чуть попозже ничто не доставит мне такого удовольствия, как возможность снова взглянуть на него. И полюбоваться им. Какое-то время. Ну, как у меня выходит?

— Не очень здорово, — засмеялась она. — Скажите мне, а вы откуда? И как на вас свалилось столько денег, что вы их даже пересчитать не можете?

— От отца. А он их получил на судоходстве. Был в добрых друзьях с мистером Онассисом.

— Правда?

— Да. Он умер. Вот поэтому-то у меня и есть деньги.

— А вы по рождению и воспитанию настоящий американец? Чистопородный УОСП?[36]

— По рождению и воспитанию — да, американец. Но не из породы УОСПов. Отец у меня начинал простым матросом, в машинном отделении. Правда, он заработал достаточно, чтобы суметь послать меня в Йельский университет.

— И у вас никогда не возникает потребности заняться чем-то еще, кроме того, чтобы ловить рыбу, ходить на яхте, играть, устраивать вечеринки?

— Нет. Нет, никогда.

— А ваша мать?

— Она была проституткой, — коротко ответил он. — Можно мне теперь вас поцеловать?

— Да, можно.

Целовать ее было приятно: она была нежная, теплая и какая-то располагающая к себе. Спустя некоторое время он оторвался от ее губ и перешел на груди. Соски у нее были огромные, твердые и напряженные. Он немного отстранился, улыбнулся ей, потом опустился на колени перед креслом, в котором она сидела.

— Разденься.

Она стянула с себя брюки и села, слегка раздвинув ноги; он стал целовать ее, легко касаясь языком. Она была влажная, солоноватая, но странно напряженная. Томми поднял голову и посмотрел на нее.

— Расслабься.

— Не могу.

— Почему?

— Не знаю. По-моему, я боюсь.

— Чего?

— Тебя, наверное. Ты правда спал сразу с тремя, как Тед говорит?

— Ой, часто. И с девушкой и еще двумя мужчинами. И во всех других вариантах.

— Зачем?

— Потому что это интересно. И приятно. Разве ты никогда ничего такого не делаешь?

— Нет, никогда. Я веду довольно замкнутую жизнь там, у себя.

— Значит, твой граф — что-то вроде миссионера?

— Можно и так сказать.

— Вирджиния, давай я покажу тебе, что такое настоящее удовольствие.

Язык его забирался все глубже; она извивалась, постанывая.

— Вот так-то лучше. Гораздо лучше. — Он подсунул руки ей под ягодицы и принялся несильно сжимать, поглаживать, ласкать их. — Великолепная, прекрасная, изумительная задница. И где ты только такую взяла?

Она вдруг улыбнулась, обхватила его голову руками и крепко, сильно, страстно поцеловала его в губы, потом снова, с протяжным стоном, толкнула голову вниз, на прежнее место.

— Так, так, чудесно, — приговаривал он. — У тебя изумительный вкус.

Он немного опрокинул ее назад и принялся медленными, крепкими, жгучими поцелуями целовать ей живот; потом опять вернулся к груди, целуя ее, страстно лаская языком соски. Она вдруг вскрикнула, соскользнула на палубу, увлекая его за собой, ноги ее широко раздвинулись, согнувшись в коленях.

— Пожалуйста, пожалуйста, быстрее, — пробормотала она.

— Э-э, нет. — Он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — Нам до этого пока далеко.

Он заставил ее ждать еще очень долго; удивился прорвавшемуся вдруг у нее отчаянному и неотложному желанию, но все равно заставил ее потерпеть. Он трудился долго и кропотливо: говорил ей сальности, вертел ее и крутил с боку на бок, перецеловал каждый кусочек, каждый уголок ее тела; дважды он довел ее своим языком почти до оргазма, отступая в самый последний момент; он поднимал ее над собой, держа на руках, насаживал ее на свой член и, когда она вскрикивала и начинала дрожать в предчувствии оргазма, опять снимал и просто лежал с ней рядом, разглядывая ее и нежно подшучивая над ее желанием; но вот наконец он повернул ее на спину, сильно и жестко вошел в нее, мгновенно ощутив, как она сразу же вся стала мокрой, податливой, как устремилась ему навстречу, — и наконец-то позволил ей дойти до оргазма; он чувствовал, как нарастало в ней возбуждение, как оно пульсировало, вздымаясь и обрушиваясь, и это продолжалось долго, очень долго, пока и сам он не растворился в этом смятении. И тогда она вскрикнула, громко и страстно, сильно выгнулась под ним всем своим телом и так застыла в сильнейшей, исступленной судороге, в которой, казалось, было больше боли, нежели удовольствия; а потом медленно опустилась и затихла; высвободившись наконец из нее и разомкнув веки, он увидел: ее золотистые глаза были влажны и по щекам бежали слезы, но она улыбалась широко, радостно, странно торжествующе.

На следующий день они высадили Теда и Кристен на берег, передав с ними записку для Майкла Хэлстона, а сами снова ушли в море. Она пробыла с ним три дня, а потом улетела в Нью-Йорк одна; после этого он не видел ее почти два года. Но читал в газетах, где-то чуть меньше чем через десять месяцев после той их встречи, что у нее родился ребенок, мальчик, виконт Хэдли, которого назвали Максимилианом.

Потом она приезжала к нему еще много раз; похоже, он был ей нужен. Он знал, что даже не особенно нравится ей, что она неодобрительно относится к его распутному, гедонистическому образу жизни; но знал он и то, что почему-то и чем-то для нее важен.

Как-то раз он попытался поддразнить ее насчет ребенка: дескать, родился так аккуратненько, ровно через девять месяцев после первой их встречи, да и имя мальчика вроде бы перекликается с его именем, — но она подняла его на смех, заявила, что нечего быть таким самонадеянным, и с чего бы это она, графиня Кейтерхэм, стала заводить ребенка на стороне, когда у нее есть любящий муж и к тому же желающий рождения наследника.

А когда Томми спросил ее, зачем он ей нужен, что он ей дает такого особого, чего не хватает ей в жизни, и вообще, что заставляет ее вопреки всем ее душевным склонностям, не считаясь с риском, возвращаться к нему снова и снова, она взглянула на него спокойно, холодно, уравновешенно и ответила очень просто:

— Удовольствие. Мне очень не хватает удовольствий.

Глава 30

Георгина, 1984

Георгина с самого начала довольно решительно противилась идее розысков своего настоящего отца. Она была готова восхищаться Шарлоттой за то, что у той нашлись и мужество, и сила воли отыскать своего, но хорошо понимала, что у нее самой отсутствуют оба этих качества. Ее страшила также и мысль о том, что — или кого — она могла бы обнаружить. Шарлотте повезло: Чарльз Сейнт-Маллин, насколько могла судить Георгина, оказался обаятельным, культурным, умным — в общем, обладал всеми теми качествами, наличия которых у своего отца можно только желать. Да отец Шарлотты другим быть и не мог. Недаром же Георгине временами было невероятно трудно справляться с ролью ее сестры. Шарлотта неизменно оказывалась настолько умна, настолько достойна восхищения, настолько умела и компетентна во всем, за что бралась, что, казалось, по природе своей не способна совершить нечто глупое, непродуманное; она контролировала свою личную жизнь так же тщательно и безупречно, как и все остальное; ничто никогда не могло обескуражить ее, надолго вывести из равновесия. Она не могла бы очертя голову влюбиться в совершенно неподходящего человека и уж, конечно, не могла бы случайно забеременеть, подумала вдруг Георгина, и сердце у нее екнуло.

Георгина часто задавала себе вопрос, откуда взялись в Шарлотте эти самоуверенность, напористость, решительность; наверное, отвечала она себе, от Чарльза Сейнт-Маллина. А может быть, и от Фреда III. Гены последнего должны у них быть, хотя бы у кого-то из них. Ей самой этих генов, к сожалению, определенно не досталось. Георгина могла отыскать у себя в характере что угодно, но только не решительность и самоуверенность. Единственное место, где у нее проявлялось нечто отдаленно похожее на эти качества, подумала она со вздохом, это постель. А так ею мог помыкать кто угодно. Иногда ей даже казалось, что она пока еще не стала личностью, не обрела себя; у нее было ощущение, словно она ждет: должно случиться нечто такое, что наконец и завершит собой ее формирование. Макс, конечно, обладал куда большими решительностью и уверенностью в себе. Правда, в отличие от Шарлотты, эти качества у него были, скорее, со знаком минус. Наверное, в определенном смысле очень даже хорошо, подумала Георгина, что Макс так твердо сопротивляется поискам того, кто способствовал его появлению на свет. Ведь если исходить из его характера, то неизвестно еще, какого рода проблемы могли бы на них всех обрушиться, найди он своего отца. Георгина очень любила Макса, ей даже было с ним гораздо легче, чем с Шарлоттой, но пока из него явно выходило нечто совершенно не то, что все они хотели бы видеть.

И уж особенно не то, на что надеялся Александр. Бедняга Александр. Георгина все еще по-прежнему обожала его; в глубине души она практически и не могла представить кого бы то ни было другого в роли своего отца. Отчасти потому, что всегда была любимицей Александра и между ними до сих пор были очень хорошие отношения, но отчасти и потому, что так ей было легче, так она чувствовала себя в большей безопасности. Александр был хорошим человеком, таким добрым и прямым. Ни одна дочь не могла бы пожелать себе лучшего отца. И Георгина никоим образом не собиралась сама бросаться в сумасбродные затеи с розысками, которые могли неизвестно чем закончиться и куда привести, и тем самым рисковать подставить под удар себя или Александра.

Того лета она ждала с большим нетерпением. В августе в Хартест должны были приехать погостить Кендрик и Мелисса. Мысль о том, чтобы пригласить их — умная, добрая и прозорливая, — принадлежала Шарлотте: Мэри Роуз была в слишком расстроенных чувствах, чтобы даже думать о летнем отдыхе в Нантакете теперь, когда осталась одна; ей хотелось куда-нибудь уехать со своим приятелем (Георгине никак не удавалось даже представить себе, что за приятель мог быть у Мэри Роуз); и потому такое решение вроде бы устраивало всех.

Кендрик любил и Англию, и Хартест, а Мелисса с удовольствием провела бы несколько недель в обществе обожаемого ею Макса (вопреки его заявлениям о том, что ему это все страшно надоело, Максу на самом деле льстило и казалось невероятно забавным это обожание). И к тому же Георгине очень нравился Кендрик. Он учился на искусствоведческом факультете Нью-Йоркского университета, и потому у них была масса общих тем для разговора; и хотя он был немного застенчив, но когда начинал говорить о предмете, который интересовал и волновал его, то раскрепощался, становился непринужденным и говорил интересно, убедительно и даже захватывающе. У него было своеобразное, немного эксцентричное и мрачное чувство юмора; его кумиром и (как говорил он сам) источником вдохновения для него был Вуди Аллен, каждый фильм которого он смотрел не меньше полудюжины раз.

У Кендрика были прямые, небрежно болтающиеся, жирные светлые волосы, которые он (к отвращению Малыша) отрастил до довольно значительной длины, и, как у всех членов семьи, голубые глаза — большие, мягкие, нежные, со странно нависающими над ними бровями. Кендрик был высок, выше Фредди и даже выше Макса, но более изящен, чем они: в его манере было нечто лениво-томное, он ходил и вообще двигался довольно медленно, но, несмотря на свою застенчивость, был превосходнейшим танцором, и, если только его удавалось затащить в круг танцующих, он даже вопреки собственным намерениям немедленно становился центром всеобщего внимания: все прекращали танцевать и уже только смотрели на него. Вследствие этого он решительно старался держаться от любых танцев как можно дальше. Одевался он хорошо и очень по-своему; другой его страстью, помимо Вуди Аллена, были Скотт Фицджеральд и его эпоха, потому Кендрик проводил массу времени и оставлял значительную часть своих карманных денег в магазинах, торгующих всяким старьем, скупая там все, что относилось к двадцатым годам; у него имелись смокинги и фраки тех времен, и он обладал колоссальнейшей коллекцией старых шляп — тут были и различные панамы, и всевозможные фетровые шляпы с широкими, мягко опущенными полями, и канотье, — при малейшей возможности Кендрик все это носил. Он любил полотняные костюмы, шелковые рубашки, длинные пальто, а самой большой драгоценностью в его коллекции был черный закрытый мужской купальный костюм, какими пользовались в двадцатые годы, — настоящий, из того времени, с белым поясом, — и на пляже в Нантакете, ко всеобщему неудовольствию, он непременно появлялся в этом купальнике.

— Для такого застенчивого человека, — как-то ехидно заметила ему Мелисса, — ты поразительно любишь выпендриваться.

Георгина придавала стилю громаднейшее значение, и манера Кендрика одеваться, его вещи всегда были для нее предметом глубочайшего восхищения.

В письме Георгине, в котором она предлагала, чтобы Кендрик и Мелисса приехали погостить в Хартест, Шарлотта писала также, что поскольку в начале сентября предстоит пятидесятилетие Александра, то неплохо было бы собрать там вместе всю семью и устроить что-нибудь особенное. «Я обязательно приеду и привезу с собой Фредди, и можно будет пригласить дядю Малыша. Он будет в это время в Лондоне».

— А как быть с Энджи? — спросила Георгина Шарлотту, когда между ними состоялся телефонный разговор. — Приглашать ее? И как быть с бабушкой и дедушкой?

— Они, к счастью, будут в это время на Багамах. Я проверяла. В противном случае пришлось бы что-то придумывать. А Энджи — ну что ж, должна же она когда-нибудь там появиться. Я думаю, надо приглашать. Дети ведь у нее к тому времени должны будут уже родиться, верно? И они с дядей Малышом уже фактически живут вместе! Так что нельзя ее не приглашать. Конечно, в принципе, она может и не приехать. Но я готова держать пари, что она примет приглашение. А поскольку гостей будет много, то их совместное появление ни для кого не окажется неудобным. Лед будет сломан, и совершенно безболезненно.

Кендрик успел пробыть в Хартесте не более суток, когда Георгина, к немалому собственному удивлению, вдруг выложила ему все о своем аборте. Почему-то в тот день она была постоянно готова разреветься, не особенно хорошо себя чувствовала, однако все время старалась, чтобы ни первого, ни второго никто не заметил; они отправились с Кендриком на прогулку, а когда вернулись, он уселся с ней рядом на ступеньках лестницы, обнял ее одной рукой и спросил, в чем дело. Тут-то она ему все и рассказала, испытав при этом — она сама не поняла почему — громаднейшее облегчение.

— Грустно, — только и сказал он.

Георгина взглянула на него и подумала, насколько же он хорош с этими светлыми волосами и голубыми глазами. Если бы он не приходился ей двоюродным братом и если бы она не знала его с тех пор, когда оба они были еще в пеленках, пожалуй, она вполне могла бы сейчас в него влюбиться.

Георгина с Кендриком были в кухне, когда зазвонил телефон. Миссис Тэллоу сняла трубку, ответила, потом передала трубку Кендрику:

— Это вас. Ваш отец.

— О, — произнес Кендрик, заметно побледнев. — Да? Да, папа, здравствуй. Ага. Ага. Ну что ж, это прекрасно. — Он явно делал над собой усилие, пытаясь заставить свой голос звучать радостно и оживленно. — Поздравляю. Нет, это здорово. Да, но я не знаю… мне надо будет спросить у Георгины. Да, конечно. Да, все в порядке. Еще раз поздравляю.

Он положил трубку и посмотрел на Георгину с каким-то странным выражением во взгляде:

— Это папа. Он звонил сказать, что… что у Энджи родилась двойня. Оба мальчики. Я даже не знал, что ему ответить.

— Ну, ты не так уж плохо выкрутился, — состорожничала Георгина.

— Он хочет, чтобы я приехал в Лондон взглянуть на них, — продолжал Кендрик. — И познакомиться поближе с Энджи. И взял с собой Мелиссу. По-моему, он думает, что я чуть ли не обязан это сделать. А мне, честное слово, совсем не хочется. А ты что думаешь?

— Что она думает о чем? — спросила, входя на кухню, Мелисса.

Они с Максом только что вернулись с верховой прогулки, и Мелисса была еще вся раскрасневшаяся и перевозбужденная. Макс стоял у нее за спиной, обнимая ее одной рукой за плечи.

— А… неважно! — ответил Кендрик.

— Кендрик, не веди себя со мной так, словно ты один из этих взрослых. В чем там дело?

— Папа звонил. У Энджи двойняшки.

— Правда? Как здорово! И как их назвали?

— Понятия не имею, — раздраженно отрезал Кендрик.

— Ну, так надо было спросить. Они тебе все-таки наполовину братья.

— Да, наверное. Так вот, он хочет, чтобы мы приехали в Лондон и познакомились с Энджи и малышами. Я ничего определенного ему не ответил.

— Ну Кендрик, почему? Мне смерть как хочется увидеть Энджи. И малышей.

— Зачем, Мелисса?

— Н-ну… просто из любопытства. И потом, она ведь все-таки будет для нас мачехой. Мне хочется самой увидеть, насколько она порочна.

— На мой взгляд, весьма порочна, — вмешался Макс. — Но все-таки она лучше любого из вас.

— А ты разве ее знаешь? — удивилась Георгина.

— Угу. Познакомился несколько месяцев назад.

— Мог бы и рассказать.

— Не видел смысла.

— Господи, Макс! Ну и как она выглядит?

— Я же тебе сказал. Явно очень порочная, очень хорошенькая. И очень сексуальная.

— Извините меня, — проговорил Кендрик и довольно поспешно вышел из комнаты.

— Какой же ты бесчувственный, Макс, — упрекнула Георгина. — Ты только подумай, что он должен испытывать по отношению к Энджи. Отец бросил ради нее его мать, все это жутко расстраивает его.

— И меня тоже, — заявила Мелисса.

— Тебя ничего расстроить не может, — произнес Макс, похлопывая ее по миниатюрной заднице. — Ты у нас толстокожая.

— Ничего подобного. Но так или иначе, а я хочу с ней познакомиться. И взглянуть на малышей. Что ты думаешь?

— Я думаю, что нам надо поехать всем вместе, — ответил Макс. — Так тебе будет намного легче.

Георгина потрясенно уставилась на него. Максу было совершенно несвойственно проявлять хоть малейшую заботу о чьих бы то ни было чувствах.

Георгине Энджи не понравилась сразу же. Она сидела на больничной кровати, вся окруженная цветами — повсюду в палате стояли вазы, корзины, — и выглядела так, будто не только что родила, а скорее, собралась на коктейль. Волосы были уложены явно профессионально, причем совсем недавно, если не только что, лицо тщательно накрашено. Ночная рубашка из белого атласа, в стиле тридцатых годов, сильно открывала ее очень крупные и очень загорелые груди; а рядом с кроватью стояли вовсе не колыбельки с малышами, а ведерко со льдом, в котором лежала бутылка шампанского. Она улыбнулась, когда все они вошли в палату, но ничего не сказала. Малыш, сидевший на кровати, встал им навстречу, энергично потряс руки Кендрику и Максу, а потом обнял Мелиссу и Георгину.

— Страшно рад всех вас видеть. Ну вот, у нас в семье событие. — («Если он и понимает, сколько иронии скрыто в его словах, — подумала Георгина, — то явно ничем не обнаруживает этого».) — У тебя теперь два новых брата, Мелисса. И у тебя, Кендрик, тоже. Но прежде чем вы увидите ребят… — он говорил так, словно эти ребята были игроками бейсбольной команды, готовыми вот-вот выпрыгнуть на поле, — я хочу, чтобы вы познакомились с Энджи. С Максом ты ведь уже знакома, дорогая, правда?

— О да, — ответила Энджи. — Привет, Макс. Рада видеть тебя снова.

— Поздравляю, тетя Анджела, — очень серьезно проговорил Макс, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, и вручая ей большущий букет цветов, который все они купили в складчину. Георгине не видно было в этот момент его лица, но в голосе его послышались какие-то непривычные ей нотки: что-то очень взрослое и свидетельствующее о немалом уже жизненном опыте.

— А это Кендрик, — продолжал Малыш, улыбаясь гордо и снисходительно, — а вот это Мелисса. А вот это Георгина, Энджи, вторая дочка Вирджинии. Не знаю, приходилось тебе ее раньше видеть или нет.

— Да, приходилось. — Энджи улыбнулась Георгине. Голос у нее был очень приятный, глубокий, с легкой хрипотцой и с каким-то мягким акцентом, определить происхождение которого было невозможно. — Здравствуй, Георгина. Но она-то меня, конечно, не помнит. Ей тогда было, наверное, что-нибудь около полутора лет. Очень рада снова тебя увидеть. И какие чудные цветы! Спасибо вам всем большое.

По сравнению с великолепием некоторых других подношений их букет был на самом-то деле довольно скромным; Георгина почувствовала, что к ним отнеслись снисходительно и чуть-чуть свысока; она неуверенно улыбнулась Энджи в ответ. Энджи перевела свою ослепительную улыбку на Кендрика.

— Значит, вы и есть тот самый старший брат. Привет, Кендрик. Мелисса, здравствуй, очень рада с тобой познакомиться. Не думала, что ты уже такая большая.

Лучше польстить Мелиссе она бы не смогла при всем своем желании: та от этих слов расплылась в радостной улыбке и с восторгом уставилась на Энджи.

— Ну, знаете, мне ведь все-таки уже четырнадцать. А как нам вас звать? Тетя Анджела или как?

— Ну уж нет! — рассмеялась Энджи. — Мне совершенно не хочется быть тетей в такой приятной и взрослой компании. Нет, вы должны звать меня просто Энджи. Правда, дорогой?

Она протянула Малышу руку, которую тот схватил и поцеловал. Кендрик уставился вниз, в пол, и покраснел. Мелисса обводила всех сияющим взором.

— А можно нам посмотреть малышей? Я просто жду не дождусь. Когда они родились?

— Вчера, в пять часов утра, — ответила Энджи, нажимая на расположенную рядом с кроватью кнопку звонка. — С интервалом в десять минут. Очень ранние оказались пташечки, правда, Малыш? Твой отец надеялся спокойно поспать, Мелисса, пока я буду трудиться, но я ему не позволила. И он был тут, от начала и до самого конца, и все время держал меня за руку. И не кричал, не упал в обморок, ничего с ним не случилось. Очень мужественно держался, правда, дорогой?

«Бедняга Кендрик», — подумала Георгина. Он выглядел так, словно его вот-вот стошнит или же он сам упадет в обморок. Георгина стояла с ним рядом; она взяла его руку и легонько сжала ее. Он взглянул на нее и благодарно улыбнулся.

— Смотрите-ка, вот и они, — проговорила Энджи, увидев, что дверь палаты открывается, — спасибо большое, няня. — Она взяла на каждую руку по младенцу, пристроив их, словно в колыбельке, и откинулась на подушки. — Вы должны меня простить, я посмотрю бирки с именами, я пока еще сама их не различаю. Да, это вот Сэм, отец уже переименовал его в Спайка, а вот это Хью. Славные ребятки, правда?

Два поразительно похожих друг на друга крошечных создания, спеленутых в одеяла, спали с весьма сосредоточенным видом, и глядевшую на них Георгину вдруг захлестнула волна внезапной и отчаянной грусти.

— Можно мне одного подержать? — тем временем спрашивала Мелисса. — Пожалуйста, разрешите, а?

— Лучше пока не надо. А то они проснутся, расплачутся, и нам придется прощаться, — ответила Энджи.

Она смотрела на малышей несколько утомленно и с опаской, как будто ожидая, что они могут вот-вот вскочить, вырваться из пеленок, куда-нибудь помчаться. Георгина собралась с силами и заставила себя улыбнуться Энджи, подумав в то же время, что вряд ли Энджи волнует, что малыши могут разреветься, — в этом случае нашлось бы кому ими заняться, — нет, просто тогда оказалась бы разрушенной тщательно выстроенная трогательная живая картина, в которой ей самой принадлежала центральная роль.

— А они вам идут, — проговорил Макс, улыбаясь этой своей новой улыбкой все знающего и понимающего человека и непроизвольно высказывая почти то же самое, о чем думала и Георгина. — Очень хорошие причиндалы, Энджи, они вас отлично украшают. Великолепная картина.

Энджи улыбнулась ему в ответ, но глаза у нее при этом светились какой-то странной задумчивостью.

— Спасибо, Макс. Была какая-нибудь интересная работа в последнее время?

— Да, была. Я только что из Нью-Йорка.

— Правда? Ну что ж, это должно быть в самом деле очень интересно. Малыш, ты бы не мог взять на минутку вот этого ребеночка, а то мне очень неудобно.

— Да, дорогая, конечно. А ты не устала? Может быть, нам лучше всем уйти?

— Глупости. Не надо никому уходить. — Но когда она, устроившись поудобнее на подушках, брала ребенка назад, то слегка поморщилась: видимо, действительно испытывала какие-то неприятные ощущения. Ничего удивительного, подумала Георгина: родить сразу без малого пять килограммов детей — это чего-нибудь да стоит.

Малыши одновременно проснулись и заревели. В дверь просунулась голова няни.

— Пора уже кормить наших грудничков, — сказала няня. — Проголодались.

— И верно, — отрешенно вздохнула Энджи. — Никто не возражает? — Осторожно опустив малышей на постель, она принялась высвобождать из-под рубашки одну из своих почти коричневых от загара грудей; Кендрик, повергнутый этим в ужас, отвернулся и начал подчеркнуто внимательно смотреть в окно. Георгина обратила внимание, что Макс, напротив, с интересом и удовольствием следил за тем, как Энджи взяла первого из малышей и, с неожиданной для нее нежностью, вставила крупный темный сосок в его маленький требовательный ротик.

— Держи, Спайки, действуй, — проговорила она. — Няня, возьмите, пожалуйста, Хью и успокойте его. Кормить их дуэтом я пока еще не могу.

— Думаю, нам лучше уйти, — заявил вдруг Макс. — У вас тут масса хлопот, тетя Анджела. А мы только мешаемся. Пошли, ребята.

— Не зови меня так, Макс. — Энджи подняла на него глаза. Она улыбалась, однако взгляд у нее при этом был колючий. — Мне это совершенно не нравится.

— Извините. Как-то само вырвалось.

— По-моему, Макс прав, — вмешался Малыш, — наверное, вам действительно лучше сейчас уйти. Большое спасибо, Макс. Поцелуй меня, Мелисса. До свидания, Кендрик.

— Да, кстати, — сказал Макс, оглядываясь через плечо, когда они уже выходили из палаты, — в следующем месяце мы устраиваем праздник в честь Александра. Ему будет пятьдесят. Шарлотта специально приезжает, и Фредди тоже, конечно. Вы ведь придете оба, да?

Кендрик и Мелисса немного задержались в палате, чтобы сказать что-то Малышу, а Макс и Георгина вышли и двинулись по коридору.

— Макс! — тихо произнесла Георгина, скосив взгляд назад. — Нельзя было так поступать. Мы ведь даже не спросили Кендрика и остальных, хотят ли они, чтобы Энджи присутствовала.

— А почему они могут этого не захотеть? — Голубые глаза Макса при этих словах широко раскрылись, и взгляд у него был наивный-наивный. — Энджи ведь теперь член семьи. И надо ее приглашать, нравится она нам или нет.

— И тебе она нравится, так? — пристально глядя на него, спросила Георгина.

— Да, и даже очень, — ответил Макс.

Георгина испытывала легкое беспокойство из-за того, как будет принято присутствие Энджи и миссис Викс (которая, с точки зрения Малыша, тоже была теперь членом семьи и которую пришлось пригласить по его просьбе); но, в общем-то, она ждала приближавшегося праздника с нетерпением. Чуть ли не все хлопоты по подготовке легли на ее плечи, и она просиживала целые часы с миссис Тэллоу и Няней, продумывая, что надо будет приготовить и что необходимо для этого закупить, и с Фоллоном, составляя список вин. Александр был чрезвычайно польщен и тронут. Вначале они хотели, чтобы праздник оказался для него сюрпризом; однако удержать подготовку в секрете было бы невозможно; да Георгина, в общем-то, была даже рада, что Александр про все прознал: эта новость подействовала на него ободряюще, и он сам порой высказывал различные предложения — например, сделать праздник по всей форме, с непременными вечерними туалетами: «У нас уже бог знает сколько времени не устраивался настоящий официальный ужин!» — и проявлял большой интерес к списку приглашенных.

— Так хорошо, что приедет Фредди, с его стороны это необыкновенно мило. И я думаю, что нам стоило бы пригласить Данбаров. Мне бы очень этого хотелось. Ты не будешь возражать?

— Ну что ты, папочка, разумеется, не буду, мне они оба очень нравятся, особенно старина Мартин, он такой занятный, но они ведь, по-моему, не члены семьи, да? Ну, строго говоря, ведь не члены?

— Нет, конечно, но мама их обоих страшно любила. Мне кажется, если бы мы их пригласили, это стало бы как будто ниточкой, связывающей нас с мамой. И Катриона так много для меня сделала, когда мама умерла. Без нее я просто не пережил бы всего этого. Мне кажется, что и нашему празднику они придадут какую-то завершенность.

— Это ведь твой праздник, — сказала Георгина, целуя его, — так что тебе и придавать ему завершенность так, как тебе этого хочется. И уж во всяком случае они в большей мере члены нашей семьи, чем бабушка Энджи.

— Да, — ответил Александр, незадолго перед тем воспринявший известие, что в числе гостей будет и миссис Викс, с величайшим самообладанием и невозмутимостью. — Да, это верно. И мне очень не терпится снова увидеть Энджи. Знаешь, она мне всегда нравилась.

— Нет, — удивилась Георгина, — я этого не знала.

Погода в день праздника оказалась изумительной.

— Настоящие туманы и спелое плодородие, — произнесла Мелисса.

— Господи, ты это о чем? — не понял Макс.

— Конечно, откуда тебе знать, — высокомерно уронила она. — Ты совершенно необразован, Макс. Это Китс. «Ода осени». Правильно, дядя Александр?

— Правильно, — улыбнулся ей Александр, сидевший напротив нее за столом, накрытым для завтрака. Он был в прекрасном настроении. Перед завтраком Георгина отправилась с ним на прогулку верхом, и они вместе проскакали галопом по всему парку, а потом поднялись по Большой аллее на вершину холма. Оттуда их взорам раскрылся лежавший перед ними внизу весь Хартест, который в тот день сильнее, чем обычно, казался точно единым целым с окружающим ландшафтом: серый камень сливался с туманом, словно растворяясь в его набегавших волнах, а в окнах отражались лучи постепенно пробивавшегося сквозь дымку солнца.

— Как красиво, правда? — вздохнула Георгина. — Я никогда не перестаю думать о том, как же нам всем повезло.

Александр улыбнулся и, протянув руку, ласково потрепал ее:

— Вот и хорошо. Мне очень хочется, чтобы именно так вы и думали. Вы все.

* * *

После обеда они постарались спровадить Александра, чтобы он занялся чем-нибудь по имению. Георгина позвонила Мартину Данбару и попросила загрузить его какими-нибудь делами.

— А то он все время предлагает нам чем-либо помочь и только мешает, — объяснила она. — Ты не против, Мартин?

— Нет, конечно, — пылко заверил он. — Ты же знаешь, Георгина, для тебя я готов сделать что угодно.

Георгина удивилась, обычно он не был таким экспансивным. Не иначе как слишком много выпил за обедом.

Кендрик украсил центральный, выходящий на фасад вестибюль большущими гирляндами зелени, которую он притащил из леса, а Мелисса потратила все послеобеденное время на то, чтобы закрепить пятьдесят свечей на пятидесяти тарелках и расставить их в Ротонде и на лестнице. Малыш и Энджи приехали в пять вечера, Малыш с Кендриком перетащили рояль из гостиной, где он обычно стоял, в Ротонду. Малыш обещал, что после ужина поиграет и желающие смогут потанцевать.

— Только не «Ты лучше всех», — предупредила его Георгина. — Папа расстроится.

Шарлотта, приехавшая накануне вместе с Фредди, была готова немедленно забрать все дела в свои руки; но, проведя в доме всего лишь час, заявила Георгине, что та проделала из ряда вон выходящую работу, и скромно спросила, чем она сама может им еще помочь. Георгина была этим настолько потрясена, что не смогла ничего придумать, и Шарлотту вместе с Фредди, который, как всегда, мыслями был где-то далеко, отправили на кухню помогать миссис Тэллоу.

Вообще Шарлотта была явно не в себе: она выглядела подавленной, заметно нервничала и очень сильно похудела. Всякий раз, когда звонил телефон, она настораживалась; в какой-то момент вдруг вскочила в машину и исчезла примерно на час, а когда возвратилась, то выглядела заметно успокоившейся. Она объяснила, что ездила проветриться, чтобы справиться с неприятными ощущениями от разницы во времени; это удивило Георгину, прекрасно знавшую, что прежде этой разницы во времени Шарлотта, с ее крепким организмом, даже не замечала. Отношения между нею и Фредди были почти ледяными: при малейшей возможности они старались держаться друг от друга подальше, а Шарлотта, прежде чем что-нибудь сказать в его присутствии, обычно бросала на него быстрый колючий взгляд; если бы Георгина знала свою сестру не столь хорошо, она бы подумала, что Шарлотта боится Фредди.

* * *

Тэллоу затопил во всех комнатах камины, и к вечеру дом оказался наполнен приятным, сладковато пахнущим теплом. Александр, сидевший до этого в библиотеке в обществе двух собак, ровно в семь часов вечера вскочил со словами:

— Пойду переоденусь. А то засну и испорчу свой собственный праздник.

Прежде чем уйти, он положил руку на плечи Георгине и слегка обнял ее.

— Спасибо тебе большое, — тихонько проговорил он. — Это ведь ты главным образом все подготовила, я знаю. Поцелуй своего старого папочку.

Георгина поцеловала. Она посмотрела ему вслед, когда он — в растянутом, потерявшем форму джемпере, в потертых брюках, заправленных в носки, — выходил из библиотеки, и подумала о том, как же сильно она его любит, а подумав так, вдруг особенно остро ощутила свою принадлежность к семье, к этому дому, чувство близости к родным и счастья. Она не всегда испытывала подобные чувства, скорее даже наоборот, чаще всего не испытывала их вовсе; но уж когда они у нее возникали, переломить их не могло ничто; и в такие моменты к ней приходило физически осязаемое ощущение безопасности и силы. Ничто и никогда не могло им тут угрожать, ничто не могло нанести никакого вреда. Душу ее переполняла чистая и очень нежная радость.

Шарлотта поднялась со своего места.

— Тишина, пожалуйста, — проговорила она.

Все затихли. Шарлотта умела влиять на людей.

— Так вот, — начала она, — я не собираюсь произносить тут речь.

— А жаль, — отозвался Макс, улыбаясь ей через стекло бокала.

«Какие все сегодня счастливые и непринужденные», — подумала Георгина. Вечер удался необыкновенно, он был просто волшебным. Даже Мартин, обычно предельно застенчивый, сегодня разговаривал с сидевшей рядом Энджи настолько оживленно, что подобного Георгина не могла за ним и припомнить.

Если в беседе с Энджи случался перерыв, то Мартин выслушивал миссис Викс, которая сидела по другую сторону от него и явно считала своей обязанностью перед всем обществом сделать так, чтобы он чувствовал себя легко и свободно. Сама миссис Викс тоже от души наслаждалась вечером и бокал за бокалом пила дюбонне, смешанное с горьким лимонным напитком: по ее словам, жирную пищу было гораздо лучше запивать таким коктейлем, чем просто вином. На день рождения она прибыла во взятом напрокат «роллс-ройсе» с облаченным в форму шофером; одета была в усыпанное стразами платье с кринолином, которое не стыдно было бы надеть даже королеве-матери, и привезла с собой огромную связку красных и серебристых надувных шариков, на которых было написано: «Счастливого пятидесятилетия!» По ее настоянию эти шарики привязали к перилам парящей лестницы; надо воздать должное благородству и воспитанию Александра, который в изящных выражениях поблагодарил ее и согласился, что, действительно, с шариками лестница выглядит как-то веселее.

Георгина перестала разглядывать присутствующих и снова переключила внимание на Шарлотту, почувствовав, что та пристально смотрит на нее.

— Я хочу сказать только две вещи. Во-первых, огромная благодарность всем, кто организовал и подготовил такой прекрасный вечер, и особенно Георгине, взявшей на себя львиную долю хлопот. За Георгину!

— За Георгину! — хором поддержали ее все, поднимая бокалы. Этот дружный тост оказался для Георгины полнейшей неожиданностью; она посмотрела на всех, кто сидел за освещенным свечами столом, и на глазах у нее выступили слезы.

— Спасибо вам всем, — проговорила она дрогнувшим голосом.

— А второе, о чем я хотела сказать, вот что. — Эмоции явно захлестывали Шарлотту, однако голос у нее оставался бодрым и энергичным. — Давайте в этот чудеснейший день поднимем тост за Александра и еще и еще раз поздравим его с днем рождения!

Все встали и, улыбаясь, повторили вслед за ней: «За Александра!» — сперва вразнобой, а потом начали дружно, в унисон скандировать эти два слова; сам Александр сидел, расплываясь в счастливой улыбке и умиротворенно вглядываясь в лица членов семьи, явно польщенный и при свете свечей особенно обаятельный и помолодевший.

— Правда, он великолепно выглядит? Пожалуй, я даже могла бы в него влюбиться, — слегка охрипшим голосом прошептала Мелисса Максу. Однако в этот момент все стали снова рассаживаться, и в наступившей на мгновение тишине слова Мелиссы прозвучали очень громко; все расхохотались.

— Спасибо, Мелисса, — ответил Александр, — я мог бы абсолютно искренне произнести те же самые слова и в твой адрес. И спасибо всем вам. Спасибо за то, что пришли. Для меня это замечательный и незабываемый вечер.

— Он еще только начинается, — откликнулась Георгина, успевшая уже очутиться возле выключателя; она зажгла свет, и свечи на время словно померкли. — Миссис Тэллоу, мы готовы.

Миссис Тэллоу и Няня вошли в комнату, неся на серебряном подносе огромный торт, а точнее, два торта, сделанные в форме цифр, на каждом из которых горели зажженные свечи; все дружно пропели: «С днем рожденья тебя!», потом Георгина позвала: «Иди сюда, папа, задуй свечи!» — и он с веселым видом встал со своего места, подошел, нагнулся над тортами, сильно дунул — свечи дружно погасли, и все захлопали в ладоши. Малыш тоже встал и поднял над головой руки:

— А теперь я бы хотел сказать несколько слов. Мы все восхищаемся тобой, Александр. Восхищаемся тем, как выполняешь ты роль хозяина Хартеста, главы семьи, тем, какое благородство и обаяние, а в самые последние годы — еще и мужество ты вносишь во все, чем занимаешься. Я знаю, что все твои дети, да и мои тоже, испытывают к тебе огромную любовь, уважение и привязанность. Думаю, не омрачу этот праздник, если скажу, что сегодня здесь, с нами незримо присутствует и Вирджиния. Пусть только в наших мыслях и в нашей памяти.

Над столом повисла несколько напряженная тишина; Малыш поднял бокал и проговорил:

— За тебя, Александр! Мы все тебя любим.

— А теперь, папочка, — объявила Георгина, когда аплодисменты стихли, — у меня и у Кендрика есть для тебя совсем особенный подарок. Ты, может быть, обратил внимание, что среди других подарков от нас ничего нет.

— Нет, — ответил Александр, — не обратил. Мне бы и в голову не пришло заниматься подобными изысканиями.

— Ну, неважно. Няня, миссис Тэллоу, подержите нам дверь, пожалуйста, хорошо? А вы, Тэллоу, помогите внести подарок, ладно?

Она и Кендрик вышли из комнаты. Наступила долгая тишина. Никто не произносил ни слова. Потом ушедшие возвратились, медленно и осторожно неся свой подарок. Александр, не имевший ни малейшего представления о том, чего ему следовало ожидать, вдруг увидел, как, словно материализуясь из мечты, из мягкого полумрака коридора на него выплывает его дом, только уменьшенный, как это бывает в сказках, но такой же изысканно-изящный и прекрасный, из такого же серого камня, с такими же высокими окнами, витыми лестницами, греческими колоннами, с огромной парадной дверью; Александр протянул к наплывающему на него дому руки, как протягивают их навстречу другу или любимому человеку, лицо у него обрело одновременно и необыкновенно радостное, и очень торжественное выражение.

— Ох, дорогие вы мои, — выдохнул он, — дорогие. Это же просто потрясающе! — Он смолк, и только голубые глаза его, полные слез, блестели в свете свечей. В комнате, казалось, все застыло: никто не сдвинулся с места, не произнес ни слова, пока Александр стоял, не сводя с подарка глаз, скользя взглядом по модели, словно стараясь вобрать, впитать ее в себя.

— Мы сами сделали, — проговорила наконец Георгина. — Кендрик и я, мы подумали, что такой подарок тебе больше всего понравится. Это тебе от нас с любовью. — Она немного наклонилась вперед и поцеловала Александра в щеку, а потом вместе с Кендриком аккуратно поставила модель на пол.

Александр уселся за стол, вытирая слезы.

— Ты правильно подумала, дорогая моя, очень правильно. Спасибо тебе. И тебе тоже, Кендрик. Сколько же вы, должно быть, над этим трудились! Прекрасный подарок, я его даже не заслуживаю.

— Неправда, заслуживаешь, — энергично вмешалась Шарлотта, выводя своими словами всех, кто находился в комнате, из какого-то странного напряженного состояния. — Для чего же и нужны дни рождения, как не для того, чтобы получать заслуженные подарки! Но мы тебе не дадим сейчас сидеть тут и наслаждаться им, мы хотим, чтобы ты открыл все подарки, они сложены в Ротонде. Конечно, с этим ни один из них соперничать не может, но все-таки они стоят того, чтобы на них взглянуть.

Все поднялись из-за стола; Александр первым двинулся к выходу из столовой, обняв за плечи Георгину и Кендрика. За ними, держась за руки, шли Энджи и Малыш, а потом и все остальные.

— Давай потанцуем, — улыбнулся Кендрик, предлагая руку Георгине. — Весь вечер хочу сказать, что ты прекрасно выглядишь. А платье у тебя просто бесподобное.

— Да ну, Кендрик, глупости. На таком фоне, как Энджи и Мелисса, я должна казаться заурядной дурнушкой. — Она бросила заинтересованный взгляд на свое отражение в одном из высоких окон: на ней было длинное, плотно облегающее фигуру платье из белого крепа, с косым разрезом: «Прямо как у Джинджер Роджерс», — сказала Мелисса, когда в первый раз увидела его.

— Не говори так, Георгина, а то я буду вынужден сделать вывод, что ты нарочно напрашиваешься на комплименты. В жизни не слышал такой чепухи. Да ты вдвое красивее любой из них. Они как… как маленькие яркие орхидеи, а ты похожа на холодную, аристократичную лилию.

— Что ж, спасибо. — Георгина немного чересчур поспешно улыбнулась ему в ответ. — По-моему, ты и сам сегодня очень недурно выглядишь. Костюм у тебя просто потрясающий.

— Спасибо, — скромно ответил Кендрик. Он был не в смокинге, как все остальные мужчины, но в настоящем фраке двадцатых годов, с белым галстуком, и в высоких, на шнурках, ботинках в стиле Фреда Астера; когда он приехал, на нем были еще плащ и цилиндр. — Это все я купил прошлой зимой в Гринвич-Виллидж.

— А почему тебе так нравится одежда, чем ты это объяснишь?

— Мне нравится все, что доставляет зрительное удовольствие. Дома. Картины. Одежда. Ты, — добавил он, глядя ей прямо в глаза и улыбаясь. — Георгина, да расслабься ты, пожалуйста. Не понимаю, что с тобой в последнее время происходит. Я что, тебе больше не нравлюсь?

— Ну что ты, Кендрик. — В глазах ее, как всегда, легко и моментально, появились слезы. — Ты мне нравишься, конечно же, нравишься.

— Ну вот, опять плачешь. Господи, сплошной кошмар. А теперь-то в чем дело?

— Не знаю. Просто я себя как-то странно чувствую. Очень переживаю и волнуюсь. Наверное, это потому, что сегодня такой день.

— Ну, в таком случае простительно. Разрешаю попереживать. При условии, что твои волнения добрые. Я хочу сказать, благорасположенные ко мне. О боже, ты только посмотри на Энджи: по-моему, она крепко взяла в оборот этого вашего высокого соседа. Как ты думаешь, она сможет заставить его в себя влюбиться?

— Мне кажется, Энджи способна кого угодно заставить в себя влюбиться, — серьезно ответила Георгина, — но в данном случае я ее понимаю. Мартин похож на человека-загадку, какой-то он одновременно и страдающий, и… романтичный, как мне кажется. Он как будто знает какую-то очень глубокую и темную тайну, и притом такую, которую никогда никому не раскроет.

— Ну, если кто и сможет выудить у него эту тайну, так это Энджи, — резюмировал Кендрик. — Следи за собой, Георгина: минуту назад ты еще выглядела нормальной и веселой.

Она танцевала с Александром, когда к ним, протягивая вперед руки, словно для объятий, слегка нетвердой походкой подошла Энджи.

— Прекрасный вечер! Спасибо, что вы меня пригласили. Я себя почувствовала прямо членом семьи.

— Вы и есть член семьи, — отозвался Александр. Он явно испытывал к Энджи сильную симпатию. Георгину это раздражало и на протяжении всего вечера казалось ей чем-то вроде ложки дегтя в бочке меда.

— Да нет. — Энджи покачала головой. — Не совсем. Я ведь еще не миссис Прэгер, мне до этого еще очень далеко.

— Может быть, и так. Но я всегда воспринимал вас как члена нашей семьи. И Вирджиния считала вас одной из самых близких своих подруг. И я не забыл, как хорошо вы к ней относились. Так что… добро пожаловать назад.

Георгина смотрела на Александра во все глаза. Обычно он не был столь уж общителен, а в самые последние годы стал почти патологически стеснительным. Возможно, сейчас в нем прорезалась обходительность потому, что Энджи была частью и его прошлого, и это в какой-то мере вселяло в него спокойствие и уверенность.

— Доставьте мне удовольствие, разрешите пригласить вас на этот танец, — сказал он. — Георгина, дорогая, ты не возражаешь?

— Нет, конечно, — ответила Георгина, испытывая невероятное смущение. Она оглянулась вокруг, отыскивая взглядом, на кого можно было бы переключиться, и тут увидела миссис Викс, которая энергично, так, что ее сверкающие юбки разлетались в стороны, отплясывала с Кендриком.

— А ваша бабушка, Энджи, веселится вовсю, — заметила она.

— Да, — улыбнулась Энджи. — Спасибо вам всем, что вы и ее тоже пригласили.

Александр обнял Энджи, и они очень медленно закружились вместе под музыку; Георгина с некоторым смятением в душе смотрела, как Энджи всем телом прижалась к Александру, положив голову ему на грудь. Она явно была сильно пьяна.

Увидев, как она притянула голову Александра вниз и принялась что-то шептать ему на ухо, Георгина отвернулась.

Она подошла к одному из окон и стала смотреть в парк.

— Какая-то машина по Большой аллее едет, — произнесла она вдруг. — Интересно, кто это решил приехать в час ночи?

— Да кто угодно, — заметил подошедший Малыш.

— Пустите, я взгляну. — Макс принялся всматриваться в приближавшийся свет фар; он был очень бледен.

— Ты что, Макс, кого-нибудь ждешь? — Энджи с любопытством уставилась на него.

— Нет. Нет, никого.

К подножию парадной лестницы подъехала и остановилась машина; это был очень большой белый «даймлер» Из нее вышел какой-то мужчина и поднял голову, обводя взглядом дом.

— О господи, — пробормотал Макс.

— Что такое? — спросил Александр. — В чем дело, Макс, что здесь происходит? Дайте-ка я пойду выясню.

Он открыл дверь и посмотрел на лестницу и на стоявшую внизу машину. Георгина и Кендрик двинулись за ним следом.

Приехавший мужчина был очень высок и крепкого телосложения; одет он был в длинное пальто, наброшенное прямо на рубашку, и в ковбойские сапоги; секунду-другую он смотрел вверх, на приближавшегося к нему Александра, потом широко улыбнулся и медленно пошел ему навстречу. Дойдя до самой верхней ступеньки, он протянул руку:

— Лорд Кейтерхэм?

— Да. Чем могу служить? Заходите.

— Спасибо.

Мужчина вошел в дом; Георгина посторонилась, пропуская его, и пристально на него поглядела; она испытывала необычайно сильный страх и сама не понимала, что могло стать его причиной. Она на ощупь поискала руку Кендрика; тот взял ее ладонь в свою и сильно сжал, чувствуя охвативший ее страх и тоже не понимая, чем он вызван. Мужчина говорил с американским акцентом; когда он вошел, стало видно, что у него сильный загар, удивительно голубые глаза; что широкая, тщательно отмеренная улыбка обнажает идеальные зубы; что он полноват, что его светлые волосы уже тронуты сединой, а сапоги поношены и со стоптанными каблуками.

— Привет, — сказал он. — Я вижу, у вас тут вечеринка. Извините, если я не вовремя. Меня зовут Соамс-Максвелл, Томми Соамс-Мак-свелл.

— Да? — вежливо произнес Александр.

— А Макс тут? О, привет, Макс, вот и ты! Рад снова тебя увидеть. Я же обещал, что найду тебя, и вот, как видишь, нашел.

— Значит, вы знакомы с Максом? — спросил Александр.

— Разумеется, знаком. Можно даже сказать, близко его знаю. Макс, он ведь плоть от плоти, как у вас тут говорят. Верно, Макс?

Макс молчал. Лицо у него было зеленое, покрытое мелкими бисеринками пота.

— Боюсь, я чего-то не понимаю. — Голос Александра стал несколько менее вежливым.

— О да, простите. — Соамс-Максвелл снова широко улыбнулся. — Разумеется, не понимаете. Давайте-ка я немного введу вас в курс дела. Я… знал вашу жену, лорд Кейтерхэм. Очень хорошо знал. И с огромным огорчением прочел о ее смерти.

— Благодарю вас, — процедил Александр.

Георгина обратила внимание, что кулаки у него были сжаты, а подбородок напрягся и слегка выдвинулся вперед.

— Она обо мне никогда не упоминала?

— Нет, — твердо ответил Александр, — никогда, ни разу, это точно.

— Ну, когда-нибудь я вам расскажу. Сейчас-то я приехал к Максу. — Он посмотрел на Макса и опять улыбнулся. — Прекрасный молодой человек, а, лорд Кейтерхэм? Что вы скажете? Сын, которым можно гордиться, верно?

Глава 31

Георгина, 1984

Только на следующий день, когда они устроились втроем в библиотеке — Шарлотта, Малыш и она сама — и Шарлотта ясно и четко объяснила им, кто такой Томми Соамс-Максвелл, только тогда Георгина в полной мере осознала, насколько же угнетает ее вся эта мерзость. Именно Шарлотта, заявив, что теперь им необходимы совет и помощь кого-нибудь из взрослых, настояла на том, чтобы рассказать Малышу все, что они сумели узнать об историях своего появления на свет. Георгина вспомнила, какое дерзкое, вызывающее, почти злое выражение было накануне написано на лице Макса, как буквально на глазах сделался серым от потрясения Александр и как сегодня с утра он словно ушел в себя, погрузился в какой-то собственный, отстраненный от всех мир; она вспомнила, с какой ужасной легкостью, просто и более чем самоуверенно вошел в жизнь каждого из них Томми Соамс-Максвелл, — и, подумав обо всем этом, согласилась. Ей страшно не хотелось рассказывать все, что им стало известно, кому бы то ни было, даже Малышу, но Шарлотта была права: сами они, одни, уже не смогли бы справиться со складывавшейся ситуацией. «Этот человек опасен, — убеждала ее Шарлотта, — он может начать нас шантажировать, он вообще явно способен на что угодно. Может быть, мне даже придется обсудить все это с Чарльзом».

Малыш явно был расстроен и встревожен не меньше, чем они сами. После того как Шарлотта закончила свой рассказ, он очень быстро проглотил одну за другой три большие порции виски и теперь сидел, уставившись на племянницу, с необычайно грустным выражением лица.

— Не понимаю, — повторил он уже в который раз, — я просто ничего не понимаю.

— И мы тоже ничего не понимаем, — очень тихо проговорила Георгина, чувствуя, как задрожал ее голос.

— И отец не хочет обо всем этом говорить?

— Он не хочет говорить ничего сверх того, что уже сказал нам в самый первый раз. И ведет себя так, словно вообще ничего не случилось и мы ничего не знаем.

Малыш помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Ну что ж, — проговорил он, — я не представляю, что обо всем этом и думать, но твердо знаю одно: ваша мать была очень незаурядным человеком и ей было в высшей степени несвойственно заниматься прелюбодеяниями да еще и плести при этом какие-то заговоры или интриги. У всего этого обязательно должно быть какое-то объяснение, надо его только найти.

— Да, наверное. — В голосе Шарлотты чувствовалось некоторое нетерпение. — Но пока мы его только ищем, дядя Малыш, не мог бы ты от имени всех нас поговорить с этим Соамс-Максвеллом? Мы страшно боимся, что он способен натворить бог знает что.

— Ну что ж… — Малыш задумался, помолчал немного. — Конечно, я поговорю, дорогая. Не знаю, будет ли от этого какая-нибудь польза, но попробую. Одно, по крайней мере, ясно: мы можем не спешить, он от нас никуда не денется. Теперь, когда он нас нашел, он уже не отстанет.

Георгина почувствовала, что на глаза у нее снова наворачиваются слезы; она нетерпеливо смахнула их тыльной стороной ладони. Малыш взглянул на нее и раскрыл ей объятия; Георгина заползла к нему на колени, словно ей было не двадцать лет, а всего только десять.

— Не расстраивайся, дорогая, — голос его прозвучал нежно и даже почти бодро, — не расстраивайся. Мы во всем этом разберемся. И все будет хорошо.

Георгине от всей души хотелось бы в это поверить.

— По-моему, все это как-то нехорошо, — произнесла Георгина. Она лежала в своей довольно просторной постели, голова Кендрика покоилась на ее обнаженной груди. — Вчера я слышала, как твой отец говорил моему, что мы с тобой словно брат и сестра.

— А по-моему, просто чудесно, — возразил Кендрик. — Если это и есть так называемое кровосмешение, то давай продолжим.

— Ну, вообще-то, мы не родные, а двоюродные. По-моему, в таком случае это не считается нарушением закона.

— Никакого закона мы не нарушаем. Ты просто все время думаешь о своих проблемах, о том, что у вас тут творится в семье.

— Ты бы тоже о них думал. — Георгина вздохнула.

— Да, наверное.

Она уже все рассказала ему. Он обнаружил ее в середине дня на террасе с тыльной стороны здания; она сидела там в одиночестве, раздраженная, со следами слез на лице. Макс с самого раннего утра повез Томми в дом на Итон-плейс, Шарлотта отправилась на верховую прогулку с Александром, которого вдруг обуяла жуткая непоседливость, а Малыш и Энджи уехали. В доме было пусто.

— Георгина, — проговорил Кендрик ласково и удивленно, — опять ты плачешь! Неужели же опять что-то стряслось?

И она вскочила со словами:

— Кендрик, ты же не знаешь, ты ведь ничего не знаешь!

Он протянул руки ей навстречу, она взяла его за руку, повела к озеру и там-то, бродя с ним по берегу, все ему и рассказала, и они сами не поняли, как почти сразу же после этого очутились в постели. Они будто свалились туда — с чувством облегчения, испытывая одновременно и страх, и радостное, лихорадочное возбуждение. Внезапная вспышка взаимного сексуального влечения охватила одновременно и Георгину, и Кендрика; эта вспышка родилась из ее обостренного эмоционального состояния, из той доброты и заботы, с какими отнесся к ней и к ее рассказу Кендрик, и из той совершенно необычной ситуации, в которой они все оказались; и все, что случилось потом, — разом настигшее обоих неожиданное ощущение, что они не просто добрые друзья, что все гораздо серьезнее, необычайно сильное, почти отчаянное стремление дать осуществиться охватившему их желанию; а потом радостное и необыкновенно приятное открытие того, сколь удивительно совместимы они в сексуальном отношении, насколько страстны, ненасытны, чутки и чувствительны по отношению друг к другу, насколько наделены воображением и лишены взаимной стеснительности, — все это на какое-то, правда очень короткое, время заставило Георгину позабыть ее страхи и несчастья.

Уже почти стемнело; они слышали, как Александр и Шарлотта вернулись с прогулки; притихли и затаили дыхание, когда Шарлотта постучала в дверь, позвала Георгину, подергала ручку и ушла. Потом Георгина что-то натянула на себя, отыскала Шарлотту, наговорила ей, что у нее страшно болит голова и она хочет как можно дольше поспать, и Шарлотта ответила, что да, конечно, они с Александром могут пока прекрасно побыть вдвоем; и Георгина, чувствуя одновременно и некоторую вину, и страстное желание как можно быстрее снова вернуться к Кендрику и тем радостям, которые он ей доставлял, снова скрылась к себе в комнату и нырнула в постель.

— Надо спускаться, — со вздохом проговорил наконец Кендрик, посмотрев на часы. — Я обещал Мелиссе поиграть с ней после ужина в «монополию». Да и Фредди здесь, а завтра нам всем уже уезжать. Сегодня мы последний вечер вместе, надо постараться провести его получше.

— О боже, — жалобно вздохнула Георгина, — мне так не хочется, чтобы ты уезжал. Что я буду без тебя делать?

— Все будет хорошо. — Кендрик нежно поцеловал ее в плечо. — Все будет очень хорошо. Вернешься в колледж. А на Рождество снова встретимся.

— До Рождества еще целая вечность.

— Ничего подобного. Я скажу дома, что хочу провести Рождество в Англии, с отцом; а ты сможешь ведь сделать так, чтобы нас всех опять пригласили, верно? По-моему, эта мысль всем понравится. Энджи вчера проявляла явное и даже очень сильное неравнодушие к твоему отцу.

— Энджи ко всем его проявляет, нисколько в этом не сомневаюсь, — язвительно заметила Георгина.

— Пожалуй, — мрачно согласился с ней Кендрик. — Мне почему-то не кажется, что отец сможет ее долго удерживать. А ты как думаешь?

— Не знаю. У них ведь все это продолжается уже довольно долго.

— Ну, будем надеяться. Отец заслуживает хоть немного счастья. Лично я не могу осуждать его за то, что он ушел от матери. Она с ним обращалась хуже, чем с кошкой. Без всякой любви и симпатии. Мне просто хотелось бы, чтобы его выбор пал на какую-нибудь… не такую холодную женщину, как Энджи. Хотя она и очень даже сексуальная.

Георгина внимательно посмотрела на него.

— Мне что, начинать ревновать? — с улыбкой спросила она.

— Абсолютно незачем. Я люблю высоких. Кто бы ни был твоим отцом, но росту он должен быть порядочного.

— Джордж… Мне кажется, его должны звать Джордж, — рассеянно произнесла она.

— Да? Почему?

— Ну, Чарльз и Шарлотта, Томми Соамс-Максвелл и Макс. Есть какая-то взаимосвязь. Конечно, это не так уж много для начала поисков.

— А знаешь, ты, может быть, права. — Он крепко обнял ее.

— Но, Кендрик, ты никогда и никому обо всем этом не будешь рассказывать, ладно? Ни Фредди, ни даже твоей матери, никому — хорошо? И пожалуйста, чтобы до Мелиссы ничего не дошло, даже полунамеками, понял? Представляешь, с каким удовольствием она бы стала об этом трепаться! Мне кажется, я не переживу, если все станет известно и превратится в предмет разговоров. Бедный папа, для него-то это и вовсе непереносимо, он никогда не сможет с этим смириться.

— Разумеется, я никому не скажу. Клянусь.

— И твой отец тоже не станет рассказывать, как ты думаешь?

— Не станет, я уверен, — успокоил ее Кендрик. У него уже голова начинала идти кругом: ему казалось, будто он угодил в дурную комедию последних лет Реставрации. — Он никогда этим не занимается. Он не сплетник. И он так сильно любил твою мать. Я просто не могу понять…

— Давай не будем об этом, пожалуйста, — перебила Георгина. — Я даже думать не хочу. Это все так ужасно. А что, если мой отец тоже какой-нибудь подонок вроде этого Томми?

— Не может быть, — ответил Кендрик, нежно целуя ее груди. — Твой отец должен быть очень, очень хорошим человеком. Я знаю.

На следующий день все разъехались. Шарлотта, к огромному удивлению Георгины, согласилась ненадолго задержаться, провести еще пару дней в Лондоне, обсудить с Малышом предстоявшее открытие лондонского отделения банка и дождаться результатов разговора, который должен был состояться у Малыша с Соамс-Максвеллом.

— Я смогу и с Чарльзом повидаться, это было бы очень здорово. Если понадобится, спрошу его совета. Тебе стоило бы с ним познакомиться, Джорджи, он тебе наверняка понравится.

— Ну что ж, может быть, когда-нибудь и познакомлюсь, — с сомнением в голосе отвечала Георгина.

— Надеюсь. Мне бы действительно очень этого хотелось.

В середине дня Георгина отвезла своих двоюродных братьев и сестру в Хитроу; под пристальным взором Мелиссы ей пришлось делать вид, будто она не испытывает к Кендрику ничего, кроме естественной родственной привязанности, а для нее такое притворство было непривычно и странно. Пока Мелисса и Фредди лихорадочно искали, что бы купить в подарок матери, Георгина с Кендриком успели наскоро попрощаться — но и только. Когда все, кого она провожала, двинулись на посадку, Георгина зашла в туалет и там расплакалась — к большому расстройству работавшей там индианки, которая принялась угощать ее шоколадным печеньем и вручила целую коробку «клинекса». После чего настроение у Георгины вдруг сразу заметно улучшилось, и она бодро отправилась назад в Хартест.

Александр поджидал ее, стоя на ступенях парадной лестницы. Он улыбнулся, обнял ее за плечи.

— Ты выглядишь усталой, дорогая. Пошли в дом.

— Да нет, ничего. Ты уже ужинал?

— Нет. Нет еще. Ждал тебя. — Он помолчал немного, как бы не решаясь заговорить. — Макс звонил.

— Да? И что он сказал?

— Только то, что у него все в порядке. И что он сожалеет о… о том, что произошло прошлой ночью. Что он и… Соамс-Максвелл поживут некоторое время в Лондоне. Он спросил, можно ли ему привезти этого человека сюда на уик-энд. Я ответил, что нет.

— И правильно. Хотя мне кажется, нам надо постараться полюбить его, — осторожно проговорила Георгина.

— Не вижу для этого никаких причин, — отрезал Александр, и выражение лица его при этом вдруг сразу же стало крайне холодным. — Почему это мы должны постараться его полюбить?

— Ну… потому что он… из-за того, кто он такой.

— Георгина, я, честное слово, не понимаю, о чем ты говоришь. Мистер Соамс-Максвелл просто один из довольно сомнительных друзей Макса. И мы абсолютно не обязаны его любить. Никоим образом.

— Да, — ответила Георгина. — Да, конечно. Ты прав.

Она вошла в дом, испытывая чувство определенной внутренней тревоги. Отец явно оказался гораздо более уязвимым и чувствительным ко всему этому, нежели они предполагали.

Ужинали они на кухне; после ужина Александр заявил, что очень устал и хочет немного почитать.

— А я поднимусь наверх, навещу Няню, — сказала Георгина. — Она теперь все больше и больше в одиночестве.

Александр нахмурился:

— Мне кажется, ей самой так больше нравится. Я бы не стал ее беспокоить. Я даже уверен, что этого не следует делать. — Впервые за все последние дни он показался Георгине взволнованным, даже возбужденным.

— Ну хорошо, — согласилась Георгина, которой вовсе не хотелось его расстраивать. — Пойду с тобой и тоже почитаю. Да и спать сегодня можно будет лечь пораньше.

Она отправилась вместе с ним в библиотеку и сидела там, но ей не читалось. Георгина пребывала в растрепанных чувствах и никак не могла сосредоточиться. Помимо того, что она и так постоянно тревожилась из-за Александра, расстраивалась из-за Макса, теперь ее волновали и наполняли ощущением какого-то беспокойного счастья еще и собственные отношения с Кендриком. Впервые в ее жизни секс, который всегда доставлял ей огромное удовольствие, обрел к тому же для нее еще и какой-то смысл, перестал быть только чисто физическим наслаждением, потаканием своим желаниям; это новое восприятие секса проникло в нее мягко и незаметно, превратилось в какое-то самостоятельное, очень приятное чувство — прямое и ясное, радостное и естественное — и очень сильное: настолько, что оно меняло все ее мироощущение, придавало смысл ее жизни, наполняло саму ее мужеством и надеждой. Она сидела, глядя на Александра, и в тысячный раз задавала себе вопрос, что же такое в браке ее матери побуждало поступать так, как она поступала; но сейчас впервые за все время Георгина в состоянии была думать над этим вопросом без чувства горечи и озлобления. Всему этому должно быть какое-то объяснение, и оно где-то и в самом деле есть; в тот вечер Георгине, только что открывшей для себя, что такое счастье, показалось, что и объяснение, когда они его найдут, может оказаться если не радостным, то, по крайней мере, терпимым.

Она взглянула на Александра: тот задремал над своей книгой. Выглядел он внезапно и очень сильно постаревшим, и у Георгины защемило сердце. Она подошла к нему, нагнулась и поцеловала.

— Пойдем, папа. Пора спать.

Он мгновенно проснулся — он умел пробуждаться так, в одно мгновение, сразу же включая в работу сознание, как будто бы и не спал вовсе, — и улыбнулся ей.

— Да, конечно. Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, папа.

Было еще не поздно; когда Георгина решила, что отец уже снова заснул, она поднялась наверх, в комнату Няни. Та сидела перед камином, молча вглядываясь в огонь, на коленях у нее лежала раскрытая книга.

— Что ты читаешь, Няня?

— «Гордость и предубеждение».[37] Глупейшая книга. Дважды ее прочла. Не понимаю, чего в ней находят.

— Ну, раз так, может быть, стоит почитать тогда что-нибудь другое? — рискнула предположить Георгина; надо сказать, что подобный вызов Няниному отсутствию логики потребовал от нее немалой смелости.

— Ну уж нет, — отрезала Няня. — Надо дочитать до конца. А то в газетах о таких ужасных вещах пишут.

— Это верно. Тут ты права. Книги как-то безопаснее. Э-э… Няня?..

— Если ты хочешь спросить меня об этом человеке, — ответила Няня, — то не надо. Мне он не понравился.

— Ну, Няня, он никому из нас не понравился. Просто я подумала…

— Если он как-то связан с Максом, то здесь ему делать нечего, — перебила Няня. — У Макса никогда не было уважения к дому.

— Да… Для папы это все, конечно, очень тяжело.

— Да, — проговорила Няня. — Хотя, с другой стороны, можно сказать, что он сам виноват.

— В чем? — спросила Георгина. Сердце у нее застучало сильно и часто.

— Н-ну… в том, как он воспитывал Макса. Как баловал и испортил его.

— Няня, это не его вина. Честное слово, он в этом не виноват.

— Твоя мать тоже так говорила. — Выражение лица у Няни смягчилось. — Она мне всегда говорила: «Нянечка, это не его вина».

— Нянечка, расскажи мне, пожалуйста, все, что ты знаешь. Ну пожалуйста! Мне так нужно во всем этом разобраться!

— Да я, в общем-то, ничего и не знаю, Георгина. И никогда не знала.

— О нас ты знала.

— Да, знала. Но только это и больше ничего.

— И не знала, почему это все произошло?

— Георгина, я обещала твоей матери, что никогда вам этого не скажу. Она считала, что вам незачем об этом знать.

— Но, Няня, нам надо это знать. Действительно надо.

— Нет, не надо, — возразила Няня. — Вы хотите узнать. А это совсем другое дело. Я тебе всегда пыталась втолковать, Георгина, что есть разница между тем, чего хочется, и тем, что действительно нужно. А ты этого никогда не понимала. «Мне нужен новый велосипед». «Мне нужны новые санки». Не нужны они тебе были, ни то ни другое. Тебе их хотелось. Вот и знать тебе, Георгина, не нужно. Ничем тебе это не поможет. Уже слишком поздно.

— Но, Няня…

— Я не могу ничего сказать, — продолжала Няня, придавая своему старческому лицу самое жесткое и упрямое выражение, на которое только была способна. — Я обещала не говорить и не могу нарушить обещание. Скажу лишь одно, и это действительно важно. Не думай о нем слишком уж плохо. О лорде Кейтерхэме. Так тебе легче?

— Да нет, не легче, — со вздохом ответила Георгина.

Глава 32

Шарлотта, 1985

Как-то в конце марта, после обеда Фред III собрал всех партнеров у себя в кабинете (Шарлотта тоже была приглашена; ее это и тронуло, и заинтересовало) и сообщил им, что только что умер Джикс Фостер — совершенно внезапно, от сердечного приступа. Фред был очень расстроен; Шарлотта даже не могла припомнить, видела ли она его когда-нибудь в таком расстройстве. Когда он говорил, в его ярко-голубых глазах стояли слезы. «Все вы знаете, — сказал он, — что мы с Джиксом прошли вместе большой путь, дружили еще с Гарварда». На вкладах и счетах Фостера банк «Прэгерс» поднялся и вырос в то, чем он стал теперь; еще и поэтому кончина Фостера тоже вызывала у всех в банке печаль. «Для „Фостерс лэнд“ это тоже весьма прискорбный день», — подумала Шарлотта; она немного знала Джереми, сына и наследника Фостера-старшего, и ей пришла в голову непатриотическая мысль о том, что у двух Фостеров есть нечто общее с двумя Прэгерами, Фредом III и Малышом: в обоих случаях отцы были сильными людьми, образцовыми, хваткими и напористыми тружениками, а их любимые сыновья — избалованными, привыкшими потакать своим прихотям и слабостям, предпочитавшими развлечения, а не работу. Хотя, поправила она себя, Малыша нельзя уже считать потакающим своим желаниям, да и любимчиком тоже, даже наоборот: Фред самолично пригвоздил его к кресту и водрузил Малышу на голову терновый венец, сплетенный из недовольств и разочарований самого же Фреда. Но слишком уж долго он давал и позволял Малышу чересчур многое, чересчур сильно верил в него и надеялся на него; а Джикс Фостер вел себя точно так же по отношению к Джереми. Только Джереми удалось избежать распятия; а теперь вот он унаследовал целую империю, и ему предстояло в одиночку править ею.

Три дня спустя, уже ближе к вечеру она сидела на своем рабочем месте, зарывшись в бумаги, когда раздался негромкий стук в дверь. По заданию Гейба она искала способы выставить в наиболее выгодном свете финансовое положение одной компании, для которой они в то время подыскивали покупателя. «А сделать это будет нелегко», — предупредил ее Гейб.

— Шарлотта? Привет. — Это был Джереми Фостер.

— Здравствуйте, Джереми. — После того скандала из-за Майкла Браунинга она взяла для себя за правило только вежливо кивать важным клиентам при встречах с ними в пределах банка, и ничего более.

— А я заскочил переговорить с твоим дедом. Шарлотта, ты сейчас занята? Может быть, сходим куда-нибудь?

— Н-ну… не знаю… Я должна…

— Шарлотта, ну пожалуйста! Изабеллы сегодня вечером нет, и вообще мне сегодня очень грустно. А кроме того, я хотел с тобой кое о чем поговорить.

— Джереми, я не могу. Дедушка очень строго следит за тем… за тем, как я…

— Как ты что?

— Ну, чтобы я не переходила с клиентами на неофициальные отношения.

Джереми от души расхохотался:

— Ты шутишь?!

— Нет, не шучу. Честное слово.

— Ну, в таком случае я должен угостить тебя шикарным обедом, а потом раззвонить об этом на весь Нью-Йорк. Просто чтобы заставить его попсиховать. А еще скажу ему, что передаю контроль над «Америкен сабэбен» целиком и полностью в твои руки.

— Не делайте глупостей. Меня уволят.

— Он не может тебя уволить, милочка, ты член семьи. Знаешь что, пойдем чего-нибудь выпьем. Доставь радость человеку.

— Н-ну… ну ладно. Да мне и самой будет приятно.

Они отправились в «Оук-бар»; Джереми заказал бутылку шампанского.

— Прекрасно! — сказала Шарлотта. — Знаете, мне, кажется, действительно надо выпить. Ну, может быть, не все это, — осторожно добавила она.

— Все ты и не получишь. Даже и половины не получишь. — Он снова улыбнулся ей. — Ну, как твоя банковская деятельность, Шарлотта? Скоро станешь президентшей банка?

— Знаете, Джереми, иногда мне все это представляется каким-то сном. Я просто не могу воспринимать все это как нечто реальное. То, что я сижу в этом ужасном кабинете, за этим металлическим столом, подшиваю эти проклятые бумажки… Но вот настоящая банковская работа необыкновенно интересна, ее я очень люблю. Просто очень. Наверное, мало какая другая работа способна давать такое немедленное удовлетворение.

— Звучит весьма сексуально! — хихикнул Джереми.

— А это действительно какое-то сексуальное чувство, — ответила она совершенно серьезно. — Когда заключишь сделку, что-то свалишь с себя, настроение сразу подскакивает, испытываешь подъем, возникает ощущение победы, радость от того, что ты смогла что-то преодолеть; в общем, такое состояние, будто вот-вот полетишь.

— Интересно. Ну что ж, может быть, я занялся не тем, чем стоило бы. А этот спесивый молодой человек, с которым ты работаешь, Гейб Хоффман. Он тебе тоже нравится?

— Ну нет. Я его терпеть не могу, — заявила Шарлотта, которой в последнее время приходилось затрачивать все больше времени и усилий, чтобы убедить саму себя в том, что это действительно правда. — Господи, Джереми, это мне уже шампанское в голову ударило! Не говорите этого никому, ладно? Ни деду, ни Питу.

— Шарлотта, ну разумеется, не скажу. — Джереми казался искренне обиженным. — А по Англии ты здесь не скучаешь?

— Скучаю, — со вздохом призналась она. — И по своим домашним тоже. Особенно теперь, когда Малыш начал работать в Лондоне. Он мне тут сильно помогал, объяснял, поддерживал. Мне его страшно не хватает.

— Ну, это понятно. Он и для меня один из самых лучших друзей. Добрый старина Малыш, с ним всегда так весело. Наверное, мне скоро придется проводить в Лондоне чуть больше времени, чем раньше. Собственно, об этом я и хотел с тобой поговорить. Тебе известно, что он болен?

Шарлотта широко раскрыла глаза.

— Нет. Конечно нет. А что у него?

— Я точно не знаю. Сам он говорит, что это чепуха. По его словам, что-то с мускулами. Ты же знаешь, как он умеет не воспринимать вещи всерьез. Он бы и мне ничего не сказал, если бы я однажды не увидел, как он роется в бумажнике и не может достать деньги. В конце концов он взял взаймы у меня. И попытался сменить тему. Но я на него нажал, и он признался, что у него действительно бывают иногда такие затруднения, однако он уверен, что ничего серьезного тут нет. Правда, пообещал мне показаться специалисту. Я просто думал, что ты знаешь.

Шарлотта, нахмурившись, уставилась в свой бокал:

— Нет, понятия не имела. Правда, я его сейчас крайне редко вижу. Но завтра я с ним ужинаю перед тем, как он уедет. Попробую его порасспросить. И переговорю с Фредди. — Она вздохнула.

Джереми пристально посмотрел на нее:

— А что, Фредди тебе не нравится?

— Нет, почему же… Не знаю, правда, насколько я сама ему нравлюсь.

— Ну, если бы ты ему нравилась, он перестал бы быть самим собой. По-моему, это ужасный человек, — добавил он, широко улыбнувшись.

— Почему? — полюбопытствовала Шарлотта.

— Эта его манера держаться, как будто у него запор; точь-в-точь такая же, как у его матери. Я с ним даже просто поздороваться не могу без того, чтобы у меня не возникло ощущения, будто я совершил какую-то дичайшую глупость или бестактность. И, между нами говоря, мне он не кажется очень уж умным. Ну, может быть, он и умен, но во всяком случае он совершенно определенно не банкир. Я как-то спросил его мнение об одной маленькой фирме в Детройте, которая занимается изготовлением оконных рам и к которой у меня был тогда интерес, и он прислал мне записку на двенадцати страницах, где говорилось, что эта фирма ничего особенного собой не представляет. А потом твой приятель Гейб как-то случайно сказал мне, что эта фирма одной из самых первых стала использовать вторичный алюминий для изготовления оконных рам и что это очень выигрышный момент с точки зрения отношений с общественностью; и в результате я купил эту фирму. Только не говори ничего Фредди, хорошо?

— Господи, конечно не скажу. Мне своя жизнь дороже. Но я рада, что вы мне об этом рассказали.

Джереми рассмеялся и вдруг наклонился к Шарлотте и поцеловал ее в щеку:

— Какая же ты милая и хорошо воспитанная английская школьница. Даже и разговариваешь еще как школьница. Не меняйся, Шарлотта, не превращайся в одну из этих вундеркиндок с Уолл-стрит, ладно?

— По-моему, мне это не угрожает. — Шарлотта испытала замешательство и смущение: ее неожиданно сильно растрогали и этот поцелуй, и столь лестная оценка. Она так долго держала под жестким контролем все свои чувства, что ей самой уже стало казаться, будто они зачахли, засохли, скукожились, потеряли способность реагировать на любые проявления жизни. Шарлотта быстро поднялась и, глядя на Джереми сверху вниз, улыбнулась ему тщательно отмеренной, ни к чему не обязывающей улыбкой.

— Извините, Джереми, мне надо идти. Я еще должна переделать до завтра тысячу вещей, а в пять утра нам с Гейбом лететь в Майами на деловой завтрак. Не обижайтесь, хорошо?

— Только если ты обещаешь, что мы когда-нибудь снова так посидим. И скоро. Очень скоро.

— Джереми! Что скажет Изабелла?!

— На встречи со мной она бы тебя благословила.

Шарлотта уже готова была рассмеяться, но вдруг увидела в его глазах совершенно необычное для него выражение. Глубокую грусть.

— Что-то с ним действительно не так, — рассказывала Шарлотта Джереми на следующий день после того, как она ужинала с Малышом, — но он не хочет говорить, что именно. По-видимому, боится, что я могу кому-нибудь сказать. Фредди держался предельно холодно и, в общем-то, дал мне понять, чтобы я не лезла не в свое дело, но он явно сам ничего не знает.

— Я ведь тебе говорил, что Малыш обещал мне показаться специалисту, — ответил Джереми. — Надо только не спускать с него глаз и добиться того, чтобы он и в самом деле сходил к врачу. И нам нужно поддерживать постоянный контакт друг с другом. Мне сейчас придется на несколько недель уехать; когда я вернусь, я тебе позвоню и мы могли бы… поужинать вместе, как ты думаешь? И обсудить, как нам лучше всего следить за делами Малыша.

— Джереми, мне кажется, что ужинать ради этого совершенно незачем, — рассмеялась в ответ Шарлотта. — Но позвоните.

Джереми позвонил. Есть у нее какие-нибудь новости от Малыша или нет?

— Нет, никаких.

— Ну, мы все равно могли бы поужинать.

— Джереми, зачем?

— А почему нет? Ты хорошо поужинаешь, у тебя такой вид, что подкормиться тебе не мешало бы, я приятно проведу вечер, а клиенты и персонал «Элен» тоже будут в выигрыше: у них появится новая тема для сплетен.

— Джереми, вы же отлично понимаете, что именно сплетни меня и тревожат. И уж в «Элен» я с вами ни в коем случае не пойду.

— Ну и ладно, дорогая. Сходим в какое-нибудь тихое и спокойное место. Если это единственное, что тебя тревожит. Если хочешь, можем снять на вечер «люкс» в «Пьере».

— Не говорите глупостей, — засмеялась Шарлотта.

— Я и не говорю. А что, если организовать все у тебя дома? Мы могли бы заказать туда все необходимое.

— У меня нет своего дома. Я все еще живу вместе с дедушкой и бабушкой.

— Да, их дом не самое подходящее место. Ну, я что-нибудь придумаю, а потом позвоню тебе. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Шарлотта, внезапно сдаваясь. После длившихся месяцами непрерывных унижений, которые она перенесла от Гейба Хоффмана, было уже просто невозможно сопротивляться, когда тебя хотели, желали так откровенно.

— Ты не пожалеешь, — сказал Джереми. — Обещаю.

Потом эти слова преследовали ее долгие-долгие месяцы.

Он позвонил ей снова в пять часов вечера.

— К восьми я присылаю за тобой машину. На Пайн-стрит или на Восьмидесятую улицу?

— А вы будете сами в этой машине?

— Возможно.

— Тогда лучше на Пайн-стрит. Надеюсь, мы не в какое-нибудь сверхшикарное место поедем, потому что у меня не будет времени переодеться.

— Мы едем в очень шикарное место. Но переодеваться незачем.

— Вы говорите загадками. Это что, тайна?

— Относись к этому просто как к игре. Я люблю игры.

— Ну ладно, — согласилась Шарлотта, глуповато улыбаясь в телефонную трубку.

В семь вечера Гейб вошел в кабинет, усталый и в плохом настроении после долгого разговора с Фредом, и попросил ее задержаться и закончить стенограмму совещания, которое он провел в тот день после обеда; волосы у него были сильно взъерошены, часов на руке не было. Шарлотта посмотрела на него, и сердце у нее упало. Вот черт! Если бы только она могла ненавидеть его и сейчас так же, как когда-то, в доброе старое время.

— Гейб, я не могу. Извини. У меня… — Она смешалась и смолкла, прекрасно отдавая себе отчет в том, что поступает сейчас в высшей степени непрофессионально.

— А в чем дело? У тебя сегодня на вечер что-то запланировано, да? — Он произнес эти слова так, будто она предполагала заняться какими-то самыми омерзительными извращениями.

— В общем-то, да. А что… очень важно, чтобы я задержалась?

— Да, очень важно. Я был бы вам крайне благодарен, леди Шарлотта, если бы вы смогли выкроить сегодня время. — Глаза его, более темные, чем обычно, смотрели на нее враждебно.

Шарлотта вздохнула:

— Ну ладно. Отменю свои планы. Разреши мне только сделать один звонок.

Гейб повернулся и молча вышел из кабинета; он даже не поблагодарил ее.

Она позвонила Джереми на работу, но того уже не было на месте. Домой ему, скорее всего, звонить не стоило. Ну что ж, придется спуститься вниз и все объяснить, когда он приедет за ней к банку. Видимо, само Провидение решило вмешаться и не дать ей провести этот вечер с Джереми, и ей следует быть благодарной за это.

Она занялась стенограммой. Гейб опять вернулся в кабинет и стучал по клавиатуре компьютера так, словно хотел убить его. Шарлотта была расстроена, злилась; а еще она нервничала из-за предстоящего появления Джереми. Ей было трудно сосредоточиться. Она сидела не поднимая головы, в животе у нее все сильнее урчало, она чашку за чашкой пила кофе, чувствуя, что Гейб наблюдает за ней и понимает, что ей не по себе. Ровно в восемь зазвонил ее телефон.

— Шарлотта, за вами машина. — Это был Дик, ночной вахтер.

— Спасибо, Дик. Сейчас спущусь. Извини, пожалуйста, — обратилась она к Гейбу с нотками сарказма в голосе, — я только схожу вниз и скажу бедняге приятелю, чтобы он ехал без меня.

— Я думал, ты ему позвонила.

— Позвонила. Но не застала.

— Ну хорошо. Только недолго.

Она сбежала вниз по лестнице. На улице, перед дверью банка, стоял длиннющий лимузин. Через окно на заднем сиденье видна была какая-то фигура. Шарлотта подошла к машине, постучала по стеклу и отскочила назад, когда оно плавно поехало вниз: на нее смотрела какая-то одетая в тряпье старуха, голова ее была повязана платком.

— Ой, извините, — проговорила Шарлотта. — Я думала…

— Нечего извиняться, — раздался откуда-то из-под тряпья театральный шепот, в котором тем не менее можно было узнать голос Джереми. — Забирайся в машину и поедем в спокойное укромное местечко. У меня есть тут для тебя приклеивающаяся борода… куда я только ее подевал…

— Ой, Джереми, — захохотала Шарлотта, — вы невозможны!

— Ничего подобного, — обиженно ответил он. — Не так-то просто было раздобыть весь этот маскарад. Я думал, тебе понравится. Давай, дорогая, забирайся в машину.

Водитель стоял у нее за спиной с ничего не выражающим лицом.

— Джереми, я не могу. Простите меня. Но я правда не могу.

— Почему?

— Ну… мне надо работать. Гейб хочет, чтобы я кое-что подготовила к завтрашнему утру.

— Чтоб он провалился! Скажи ему, что ты не можешь. Что у тебя есть более важные дела.

— У младшего персонала не может быть более важных дел.

— Черт возьми, Шарлотта, в один прекрасный день весь этот банк будет твой!

— Тогда тем более я не могу сейчас отказываться.

— Ну ладно, я тебя подожду, — немного помолчав, беззаботно заявил Джереми. Он улыбался, взгляд его скользил по Шарлотте. — Посижу здесь и подожду, пока ты освободишься. У меня тоже с собой много работы. И шампанское со мной. Так что все прекрасно.

— Джереми, но, может быть, вам придется прождать несколько часов. Я могу освободиться уже за полночь.

— Ничего. Я люблю поздно ужинать.

— Но…

— Шарлотта, иди и занимайся своей очень важной работой. А я подожду. Я никуда не денусь. Ты от меня так легко не отделаешься.

Он улыбнулся ей какой-то мальчишеской, располагающей улыбкой. Шарлотта мысленно сравнила ее с мрачной физиономией вечно погруженного в собственные размышления Гейба и улыбнулась Джереми в ответ, подумав: хорошо бы Джереми волновал ее чуть побольше, а Гейб — поменьше.

Когда Шарлотта вернулась в кабинет, Гейба там уже не было; на столе у нее был брошен проект стенограммы, который она перед уходом показала ему, с прикрепленной запиской: «Это надо переделать полностью». Почти каждая страница стенограммы была исчеркана его пометками, сделанными черной ручкой, крупным почерком. Шарлотта уставилась на бумаги, не веря собственным глазам. Она знала, что стенограмма была сделана хорошо и что она в целом была совершенно точной. И к тому же это ведь стенограмма. Подонок. Понимает, что ей хочется побыстрее закончить и освободиться, и нарочно все перечеркал, чтобы ей досадить. Ее вдруг захлестнула волна дикой ярости; ей страстно захотелось оставить ему коротенькую, лаконичную, но весьма многозначительную записку и уйти. Она даже начала уже писать ее, но потом бросила ручку и снова взялась за стенограмму. Плюнуть на нее нельзя, это не выход, можно только сделать как следует. Каждая победа Гейба — это ее поражение; уже хотя бы только поэтому она обязана побеждать. А победить сейчас означало сделать эту стенограмму как следует. И не показать ему, будто ее это как-то задело. Но когда-нибудь, в один прекрасный день… Шарлотта с большим трудом оторвалась от приятных мечтаний об этом прекрасном дне и заставила себя сосредоточиться.

Минут через десять Гейб вернулся, неся с собой коричневый пакет из плотной бумаги. Он положил пакет на свой стол и посмотрел на Шарлотту:

— Я подумал, что, может быть, ты захочешь кофе. И перекусить.

— Нет, спасибо, — отрезала Шарлотта. — Я занята, мне есть некогда.

Она разозлилась, услышав, что голос ее немного дрожит. Гейб пожал плечами и, сняв крышку со стаканчика с кофе, принялся разворачивать бутерброды.

— Как хочешь, — проговорил он с полным ртом.

— Мне довольно трудно здесь чего-нибудь хотеть, — ответила она.

Наступила тишина; потом Гейб вдруг рассмеялся. Шарлотта удивленно посмотрела на него: с ним это случалось нечасто.

— Я что, сказала что-нибудь смешное?

— Нет. Вообще-то, да. Немного.

— Рада, что сумела доставить тебе удовольствие, — процедила она.

Снова наступила тишина. Гейб сидел и рассматривал Шарлотту так, словно она была каким-то совсем новым для него предметом, который только что, в его присутствии внесли в кабинет и здесь оставили.

— Трахать тебя некому, — сказал он совершенно обычным голосом, как бы продолжая начатый раньше разговор.

Шарлотта пораженно уставилась на него. Впервые в жизни она поняла, что означает выражение «не верить собственным ушам».

— Что ты сказал? — выговорила она наконец.

— Я сказал, что трахать тебя некому. Чтобы ты немного успокоилась. А то ты сплошной комок нервов.

На его вызывающей, агрессивной физиономии появилось даже что-то отдаленно напоминавшее улыбку. Шарлотта сидела как каменная; ей хотелось бы испытывать чувства гнева, возмущения, ярости, но вместо всего этого где-то в самой-самой глубине души она лишь ощущала, как нарастает, все сильнее пульсируя, волна неукротимого сексуального возбуждения.

— И ты, как я понимаю, — ледяным тоном произнесла она, — готов предложить свои услуги.

Уже произнеся эти слова, она пожалела, что вовремя не прикусила язык. Она должна была проявить достоинство, притвориться оскорбленной, шокированной — все, что угодно, но только не отвечать ему подобной же грубой шпилькой, да еще такой, которая открывала возможности для продолжения оскорблений в ее адрес. Какой же дурой должна она ему теперь казаться: непроходимо глупой, грубой и неотесанной и, что хуже всего, самонадеянной и самодовольной. Она сама же подставилась для дальнейших насмешек и издевательств. Шарлотта почувствовала, как краска заливает ее шею.

Гейб в ответ минуту или две смотрел на нее, не говоря ни слова; потом сухо произнес:

— Нет, так далеко мои мысли не простирались, — и снова углубился в работу.

Когда она все закончила, была уже половина второго ночи. Гейб отпустил ее домой, а сам еще продолжал лихорадочно работать: сняв часы, как он поступал всегда, когда бывал чем-то всецело захвачен, он заглатывал одну банку диетической колы за другой, не отрывая взгляда от экрана компьютера. Сейчас он трудился над финансовыми разработками для одной из компаний, занимавшихся производством бумаги, курс ее акций на бирже рос, и нельзя было терять время. Шарлотта посмотрела на него, и ей стало даже немного грустно при мысли о том, что он и понятия не имеет, что заявил недавно нечто из ряда вон выходящее, нечто такое, что могло обидеть ее, унизить, оскорбить. Если бы она сказала ему об этом, возможно, в чисто интеллектуальном плане это бы его заинтриговало, даже удивило; но объяснять ему что-либо было бы совершенно бесполезно. Напрасная трата времени и усилий. Слишком уж он самонадеян, преисполнен мужского шовинизма и бесчувствен. Она вдруг ощутила сильнейшее облегчение оттого, что не закатила сцену, не отреагировала на его слова как-то резко, грубо, скандально, а, наоборот, повела себя мягко, что явно должно было оставить у него ощущение своей победы. В сотый, а может быть, даже в тысячный раз подумав о мести, которую она обрушит на него в один прекрасный день, Шарлотта взяла свои вещи и, не сказав ни слова, вышла из кабинета.

Она зашла в туалет, взглянула на себя в зеркало и вздохнула. Лицо бледное, под глазами легли темные круги от усталости, от макияжа почти ничего не осталось. Прическа растрепалась, юбка вся в складках. Ну что ж, по крайней мере, ее внешний вид должен оттолкнуть Джереми.

— Ты потрясающе выглядишь, — проговорил он. — Люблю усталых девушек. У них ослабленная сопротивляемость.

— У меня сопротивляемость высокая, и даже очень, — решительно возразила Шарлотта, опускаясь рядом с ним на заднее сиденье. Он успел избавиться от прежнего тряпья, и теперь на нем были «ливайсы» и бежевый кашемировый свитер. На полу лимузина стояло ведерко со льдом, а в нем бутылка шампанского.

— Какого черта вы там делали? — спросил он, открывая бутылку и наливая ей бокал. В голосе его слышался просто доброжелательный интерес и совсем не чувствовалось раздражения из-за того, что ему пришлось дожидаться так долго.

— Занимались расчетами, готовили проект контракта. Гейб еще остался.

— И часто вы так сидите с ним по ночам?

— Да. Очень часто. К сожалению.

Машина тронулась; Шарлотта отпила немного из бокала, представила себя со стороны, и ей показалось, что она смотрит какое-то скверное кино.

— Он тебе и в самом деле не нравится?

— Я его ненавижу. — Сказанные Гейбом слова снова совершенно отчетливо прозвучали у нее в голове. — Он груб, самонадеян и абсолютно бесчувствен. — Шарлотта услышала, что голос у нее немного задрожал, и вздохнула.

Джереми задумчиво посмотрел на нее:

— Он тебя чем-то расстроил, да?

— Нет! Н-ну… может быть. Джереми, пожалуйста, давайте не будем о нем говорить.

— О'кей. Будем говорить обо всем остальном, кроме него. Шарлотта, а как эта «китайская стена» у вас в банке, действует?

— И очень хорошо, — твердо ответила Шарлотта. — А что?

О существовании «китайской стены» — незаметного устройства для обеспечения безопасности и предотвращения утечек к клиентам той информации, которую банк передает своим дилерам, — она узнала в самый первый день своего пребывания в «Прэгерсе».

— Ну… явно есть очень много протечек. Кто-то мне тут говорил, что в некоторых банках уже разочаровались в этой «стене». Считают ее похожей скорее на занавес из рыбацкой сети.

— Джереми, я уверена, что вы не правы, а кроме того, я не хочу обсуждать дела банка.

— Да, я понимаю. Извини, если я тебя расстроил. Больше не буду.

— А куда все-таки мы едем?

— Ну… в одно приятное местечко, где можно хорошо поужинать.

— Джереми! Надеюсь, это не гостиница?

— Это не гостиница.

Машина тем временем въехала на Манхэттен; улицы, пустые в этот предрассветный час, казались вдвое шире, чем днем. Сразу же за Рокфеллер-центром они свернули вправо, проехали еще несколько кварталов и остановились. Шарлотта оглядела возвышавшееся над ними высоченное здание:

— Господи, где это мы? Здесь что, ваша контора?

— Не совсем.

— Джереми, ответом может быть или «да», или «нет».

— Ну, своего рода. Пойдем, дорогая, сейчас увидишь.

Шофер держал ей дверцу, но лицо его было еще более бесстрастным, чем прежде. Шарлотта вышла, позволила Джереми взять себя под руку и ввести в здание.

— Знаете, лучше бы вы все-таки объяснили, что это такое, — с некоторым беспокойством проговорила она.

— Через минуту все объясню. Пошли, лифт вон там.

Шарлотта подумала, что, если бы она была кем-то другим и если бы Джереми был не тем, кем был на самом деле, она ни в коем случае не согласилась бы войти сюда, опасаясь, что может стать жертвой нападения, изнасилования. Но в данном случае она считала себя (и убеждала себя, что считала правильно) защищенной собственным положением и положением Джереми. Она вошла в лифт, увидела, как Джереми нажал кнопку семьдесят третьего этажа. Лифт рванулся вверх; уши у нее заложило, к горлу подступила тошнота — она так и не сумела привыкнуть к нью-йоркским лифтам. Джереми стоял в противоположном от нее углу кабины и улыбался.

Кабина остановилась, они вышли в какой-то длинный и широкий коридор. Джереми достал ключ и отпер дверь слева от лифта.

— Заходи!

— Но, Джереми, где мы? Это что, ночной клуб?

— Нет, — ответил он с налетом легкого возмущения в голосе. — Это моя рабочая квартира.

Дверь открывалась в небольшую прихожую; оттуда вела еще одна дверь. Джереми легким толчком распахнул ее, не включая свет. Шарлотта пораженно вскрикнула. Ей показалось, что она стоит прямо посреди ночного звездного неба. Она очутилась в большой комнате, две стены которой были сплошными окнами: по-видимому, квартира находилась в угловой части здания, а само здание имело в плане какой-то очень сложный рисунок. И от открывшегося ей вида в полном смысле слова захватывало дух; прямо перед собой она увидела изящный, как будто сотканный из кружев, купол «Крайслера», чуть в стороне огромной острой иглой возвышался Эмпайр-стейт и десятки других небоскребов, сверкавших огнями на фоне темного неба. Пол и стены в комнате были мраморные, мебель практически отсутствовала, только возле окна стояли две большие кушетки. Шарлотта поняла, что где-то в стенах скрыты неяркие лампы: Джереми повернул выключатель у двери, и в комнате стало немного светлее. Откуда-то раздалось тактичное покашливание; Шарлотта обернулась и увидела стоявшего в дверях официанта при полном параде и в белом галстуке.

— Можно подавать шампанское, сэр?

— Да, Доусон, подавайте. Спасибо.

Доусон скрылся; Шарлотта посмотрела на Джереми, глаза у нее были широко раскрыты и сияли.

— Джереми, что происходит?

— Будем ужинать. Буквально через минуту. А пока выпьем. Спасибо, Доусон.

— Но где мы?

— Я же тебе сказал. В моей рабочей квартире. Вот здесь я работаю. Думаю, вынашиваю новые идеи. Если хочешь, можешь считать это своего рода студией. И когда засиживаюсь допоздна, домой уже не еду. Вот почему здесь кухня. Да, и кровать, конечно, тоже.

— Я так и подумала, что она обязательно должна где-нибудь тут быть, — ехидно заметила Шарлотта.

— Ты не о том подумала, — с обиженным видом возразил Джереми. — Кровать односпальная.

— Знаю я, что в Нью-Йорке называют односпальной кроватью, — усмехнулась Шарлотта. — В Англии бы на ней уместилась целая семья. Ну что ж, показывайте мне вашу студию.

Джереми вручил ей бокал шампанского и взял ее за руку.

— Она там, — проговорил он, снова выводя ее в прихожую.

Студия располагалась параллельно первой комнате и была почти такой же величины; в ней стоял огромного размера рабочий стол архитектора, на котором, однако, совершенно не было ни бумаг, ни карандашей, ни красок. Здесь же стояли два шкафа для хранения чертежей, письменный стол с компьютерным терминалом, по стенам было развешено несколько архитектурных планов. Комната не производила впечатления, что ею пользуются слишком часто.

— Очень мило, — сказала Шарлотта. — Как я понимаю, по ночам вы здесь бываете нередко.

— Пойдем поедим, — предложил вместо ответа Джереми, — ты ведь, наверное, умираешь от голода.

Доусон подавал за столом, до мелочей соблюдая все формальности; стол он извлек из кухни и накрыл в той комнате, где были окна во всю стену. Ужин оказался превосходным («Очень легкий, — предупредил Джереми, — потому что уже поздновато») и состоял из спаржи, лососины в тесте и летнего пудинга. «Я знаю, что пока еще только весна, но я люблю всегда смотреть вперед».

Шарлотте на самом-то деле не очень хотелось есть, но Джереми был настолько рад, что ему удалось организовать такой ужин, так удачно подобрать блюда, он так стремился доставить ей удовольствие, что отказываться было бы проявлением сущей неблагодарности. Она старалась пить как можно меньше, сознавая все опасности, которым может подвергнуться, если у нее хотя бы немного начнет кружиться голова; однако бокал шампанского, который она выпила в машине, и второй, выпитый уже здесь, сразу же по приходе, слишком уж быстро ударили ей в кровь. К тому времени, когда они доедали летний пудинг, Шарлотта уже пребывала в состоянии приятной прострации и весьма туманно представляла себе, где именно она находится, почему и зачем оказалась тут, а главное, как она будет добираться отсюда домой.

Если Джереми поставил своей целью лишить ее способности к сопротивлению, подумала она, то действует он правильно. Он не предпринимал никаких попыток соблазнить ее, даже не старался делать ей комплименты; он просто непрерывно говорил, весело и непринужденно рассказывая о себе и побуждая ее с такой же непринужденностью рассказывать о своей жизни; Шарлотта, которой только недавно казалось, что она так устала, что слова не сможет произнести, сама удивлялась тому, как легко и радостно вспомнила она сейчас свое детство, школьные годы, Хартест, свой дом и домашних, отношения с дедом, а потом, уже не столь радостно, заговорила о банке и своем месте в нем, о связанных с ним страхах и надеждах.

— Тут все так ужасно сложно. На словах так просто чудо получить в наследство это огромное золотое яйцо, да, наверное, это и в самом деле чудо; но это еще и жуткий кошмар. Столько людей из-за этого завидуют мне, относятся ко мне плохо; я и до сих пор, когда иду обедать, делаю глубокий вдох, прежде чем войти в столовую, хотя теперь у меня появились в банке друзья. Но врагов все равно гораздо больше.

— Бедняжка ты моя маленькая, — произнес Джереми, и взгляд его светло-карих глаз, казалось, был до предела наполнен сочувствием и состраданием. — А ты и не думала, что будет так тяжело?

— Это, конечно, глупо с моей стороны, но нет, не думала. Я, разумеется, понимала, что Фредди будет расстроен; но я ведь не претендовала на остальные девяносто девять процентов банка.

— Должен сказать, я этого не понимаю. — Джереми потянулся, чтобы подлить ей вина. Доусон давно уже незаметно скрылся где-то в задней комнате. — Я хочу сказать, «Прэгерс» ведь всегда передавался по наследству. Уже сколько раз… в четырех… даже пяти поколениях. И никто не относился плохо ни к Малышу, ни даже к Фредди.

— Да, но я-то ведь не принадлежу к Прэгерам. Я неизвестно откуда взявшаяся англичанка, девчонка с весьма сомнительными правами, всего-навсего любимая внучка своего деда, и только. И я этим пользуюсь, стремлюсь урвать то, что мне не принадлежит, получить блага, которые не заработала, ну и так далее.

— Это чьи слова? Гейба?

— Да. И всех остальных тоже. Просто Гейб единственный, кто их говорит прямо, вот и все.

— Ну что ж, этот молодой человек явно отличается большим обаянием, — весело проговорил Джереми. — А твой дед обо всем этом знает?

— Нет. — Шарлотта с тревогой посмотрела на Джереми. — И не должен ничего знать. Он уже и так чуть не убил меня за, как он выразился, скулеж перед клиентом.

— Расскажи-ка мне об этом.

Она рассказала; и поскольку она была страшно усталая и испытывала сильнейшее эмоциональное перенапряжение, то, вспомнив тот день, когда ее так грубо не пригласили на рождественский обед, и ту боль, которую она тогда испытала, почувствовала, как глаза ее вдруг сами собой наполнились слезами. На лице Джереми была написана сама нежность.

— Бедняжечка. — Он накрыл ее руку своей. — Как жестоко. Жаль, что меня там не было.

— Тогда было бы еще хуже, — слабо улыбнулась ему в ответ Шарлотта, торопливо выдергивая свою руку. — Я бы и вас всего обревела.

— А я бы вытер твои слезы, отвез бы куда-нибудь, где можно изысканно и хорошо пообедать, и тогда ты бы больше уже не плакала.

— Что ж, — Шарлотта вздохнула, — тогда вас там не было.

— А тебе никогда не приходила в голову мысль все это бросить? Вернуться назад в Англию и заняться чем-нибудь другим?

— Нет, — коротко ответила она. — Ни на секунду.

— Ну, ты мужественная девочка. А почему нет?

— Во-первых, потому, что мне нравится банковское дело. А во-вторых, потому, что я не позволю им взять надо мной верх.

Попозже, и сильно попозже, он принялся рассказывать о себе. Шарлотта совершенно не представляла себе, который шел час; она вообще утратила способность ориентироваться в окружающем, ей казалось, что она очутилась в каком-то странном мире, где не было привычных измерений времени и пространства. Она уже не чувствовала себя больше усталой, а впала в состояние странной спокойной отрешенности. Они пересели на одну из кушеток; по просьбе Джереми Доусон принес большой кофейник горячего кофе. Шарлотта посмотрела на него и спросила, нельзя ли принести ей чаю.

— Очень по-английски. Конечно можно. Можно, Доусон?

— Разумеется, сэр. — Он появился через пять минут с серебряным подносом, на котором стояли чашка, молоко, сахар, чайник с горячей водой и вазочка, где горой лежали пакетики всевозможных чаев: тут были и китайский, и индийский, и фруктовый, и цветочный — какие только душе угодно. Поставив перед ней поднос, Доусон слегка поклонился и опять исчез.

— Наверное, если бы я попросила «Хорликс», он бы и его принес, — хихикнула Шарлотта.

— Разумеется, принес бы. Для этого он здесь и находится.

— А не для того, чтобы присматривать за несчастными девушками?

— Я тебя вовсе не считаю несчастной, — ответил Джереми, очень серьезно посмотрев на нее. — И потом, нет, не за этим. Если нужно, он умеет очень хорошо закрывать глаза.

— Понятно. — Она задумчиво разглядывала его. — Какой же вы испорченный! И каково, мистер Фостер, ощущать себя человеком, у которого все есть?

— Откуда мне знать? — пожал он плечами. — У меня-то ведь с таким человеком ничего общего. — И принялся долго и пространно разубеждать ее в том, будто бы у него действительно все есть и, следовательно, он и в самом деле счастлив. Разумеется, у него есть все, что можно купить за деньги, согласился он, но этого еще далеко не достаточно.

Шарлотту, которая выросла рядом с большим, однако не принадлежавшим ей богатством, тем не менее заинтриговали его рассказы о личных самолетах, готовых в любой момент умчать его туда, куда он скажет; об острове, который приобрели специально для того, чтобы принимать там гостей, и которым пользовались только два дня в году; о доме на Ямайке, где так пока никто и не жил со дня постройки; о легионах слуг в каждом из домов, о телохранителях, яхтах, вертолетах, о бесконечных приемах, прекрасных женщинах, о вечной погоне за наслаждениями. Он не хвастался, а говорил обо всем этом спокойно, почти с грустью.

— Единственное, чего мне всегда хотелось, — заключил он, — так это любви.

— Но вы ведь уже восемь лет как женаты на Изабелле, — заметила Шарлотта. — Разве это ничего не значит?

— Это значит, что мы отлично устраиваем друг друга, — ответил он. — Я ничего не требую от нее, а она от меня, лишь бы все выглядело благопристойно в глазах общества. Раз в неделю наши секретари координируют наши планы, и в результате возникают всякие обеды, приемы, собрания, совместные выходы и поездки. Но мы два одиноких человека. По крайней мере один из нас уж точно одинок.

— И чего же вы ищете? — спросила Шарлотта с интересом.

— Ну, — ответил он, протянув руку и потрепав ее легонько по щеке, — лично я без устали ищу любовь.

В комнате повисла долгая тишина; голова у Шарлотты очень медленно и приятно кружилась.

— А если бы вы нашли любовь, — проговорила она, — могло бы что-нибудь измениться? Могли бы вы с Изабеллой перестать устраивать друг друга?

— Ну, этого я сказать не могу. — Джереми взял и поцеловал ее руку. — Я ведь еще ни разу не встретил любовь. Бывал иногда к ней близко, даже очень близко, но так и не встретил.

— Если бы речь шла обо мне, — Шарлотта подлила себе чая, чтобы протрезветь, — последовательность должна была бы быть немного иной. Мне бы не улыбалось начать помогать вам в поисках любви, а потом оказаться низведенной до одного из вопросов во время ежедневной встречи секретарей.

Джереми посмотрел на нее, глаза у него стали очень темные и глядели испытующе, почти жестоко.

— Могу тебе обещать, — произнес он, — что если мы действительно найдем любовь, ты и я, то у меня появится желание все изменить, и очень быстро. Действительно очень быстро.

— Не думаю, Джереми, — возразила Шарлотта, смущенная и почти испуганная тем поворотом, который принимал их разговор, вообще всем этим вечером и убеждавшая себя, что, как ни приятно слышать подобные речи, нельзя забывать, что имеешь дело с мастером по части таких разговоров, великолепно знающим, куда и как их направить. — Не думаю, что это может когда-нибудь случиться. — Она поднялась довольно решительно. — Замечательный был вечер. Просто замечательный. Но… — она посмотрела на часы, — пять утра. К семи я должна быть на работе. Не могли бы вы распорядиться, чтобы ваш очень скромный шофер отвез меня домой?

Джереми посмотрел на нее и вздохнул:

— О боже, опять английская школьница. Такая благоразумная.

Шарлотте стало ужасно больно и обидно, у нее было такое ощущение, будто ее ужалили: ярлык благоразумной школьницы постоянно висел на ней, причиняя множество страданий; она вспомнила, как часто Гейб отпускал в ее адрес насмешки и ядовитые колкости на этот счет, да и ее брат тоже. Шарлотта вспыхнула и почувствовала, как слезы подступают у нее к глазам. В голове у нее внезапно прояснилось.

— Извините. — Она отвернулась. — Извините, что я такая английская и такая благоразумная. Я не всегда делаю это нарочно.

— Шарлотта, — Джереми говорил очень мягко, — прости меня. Я не хотел тебя расстраивать. Мне нравится в тебе эта английскость, честное слово, нравится. Мне она кажется очень… милой.

— Правда? — со вздохом спросила Шарлотта. — А большинству нет. Большинство считает ее просто ужасной.

— Ну, что касается меня, то я так не думаю. И хочу поблагодарить тебя за то, что ты меня выслушала. Что была сегодня со мной. У нас получился изумительный… вечер. Ты приедешь ко мне сюда еще раз? Когда-нибудь?

— Н-не знаю… может быть. Я как-то не очень уверена, что это самая удачная мысль.

— А ты очень уверенный в себе человек, да? — Он встал и теперь задумчиво глядел на нее сверху вниз. — Очень уверенный в себе. Я тебе завидую.

— Джереми, — воскликнула Шарлотта, улыбаясь ему в ответ и искренне не поверив его словам, — ну как вы можете говорить такое?! Вы ведь и сами далеко не бедный и застенчивый, вечно краснеющий кавалер. Это у нас в Англии так говорят, — добавила она.

— А вот здесь ты ошибаешься. — В глазах Джереми снова появилось выражение глубокой грусти. — Очень ошибаешься. Я бы что угодно отдал за то, чтобы быть уверенным в себе, чтобы знать, чего я хочу. Ты-то это явно знаешь. Но при таком отце, какой был у меня, очень трудно обрести такую уверенность. Даже когда он умер.

— Вы должны сильно скучать по нему, — сказала вдруг Шарлотта.

— Да, — подтвердил он, — я и скучаю. Очень сильно. Возможно, он и подавлял меня, и многого требовал, но это был самый добрый человек, какого мне приходилось видеть в жизни. Я себя чувствую без него очень уставшим, как будто лишившимся сил. Отношения с отцом всегда очень важны, и они совсем особенные, правда?

Шарлотту внезапно охватила неодолимая грусть — не только из-за того, что Джереми показался ей таким одиноким и столь искренне переживающим смерть отца, но и потому, что ее собственный и несчастный полуотец, которого она так любила, тоже фактически не участвовал сейчас в ее жизни; она подумала и о настоящем своем отце, о всех тех годах, которые они прожили друг без друга, — и глаза у нее при этих мыслях снова наполнились слезами. Джереми подошел, тихо и нежно обнял ее: «Шарлотта, Шарлотта, бедняжка, не плачь, не надо», — и вся накопившаяся в ней печаль, вся ее усталость, возбуждение от странной и непривычной обстановки, в которой она оказалась, и осадок от неприятного разговора с Гейбом накануне вечером, — все это вдруг наложилось одно на другое, слилось, превратилось в нечто необыкновенно мощное и всеподавляющее, и прежде чем она успела хотя бы только начать разбираться, что же это такое, она уже ощутила это нечто, и оно потрясло ее; и Джереми тоже почувствовал и понял это, прижал ее к себе еще сильнее, очень тихо, шепотом повторил ее имя и начал целовать ее, нежно и ласково; и Шарлотта, вдруг испугавшись, вспомнила об осторожности и резко отстранилась. Что бы ни произошло, пусть он обидится и даже рассердится, но она не должна, не может позволить всему этому зайти еще дальше. Это очень опасно, это просто каприз и глупое упрямство с ее стороны, и ей надо как можно быстрее, прямо сейчас уходить отсюда, чтобы не произошло ничего плохого.

— Ну вот, опять, — прошептал он, поглаживая ее волосы, — опять эта холодная и сдержанная английская девочка. — И Шарлотту при этих словах будто окатило волной гнева и боли, которые каким-то непостижимым образом только усилили ее желание, и она в тот же момент позабыла про все, про всякий здравый смысл, про любую осторожность, и не столько для удовлетворения желания, становившегося все более жгучим, сколько просто ради того, чтобы избавиться от преследующего ее всю жизнь ярлыка, ужасного, давящего ярлыка примерной школьницы, она снова прижалась к Джереми и ее влажные губы, уже нисколько не сдерживаясь, принялись сами искать встречи с его губами.

Она сама не поняла, когда и как вдруг очутилась на постели в комнате позади студии, и Джереми в перерывах между поцелуями, которые становились все более страстными, очень ласково и очень аккуратно снимал с нее одежду, делая это с проворством и мастерством, явно свидетельствовавшими о большой практике; не поняла она и того, каким образом оказалась вдруг обнаженной, совсем-совсем обнаженной, и он тоже; он стоял на коленях, возвышаясь над ней, улыбался, и все ее тело страстно хотело его, жаждало ощутить его в себе. Шарлотта чувствовала, как нарастает, крепнет в ней это желание, как оно становится все больше, подобно медленно раскрывающемуся цветку; нежная, влажная и горячая, она жаждала принять его в себя, и теперь ей уже легче было бы выпрыгнуть из огромного окна прямо в ночное небо, чем пойти наперекор своему желанию. Она раскрыла объятия, и он опустился в них, плавно и осторожно лег на нее; теперь она чувствовала, как увеличивается его пенис, как он все крепче давит на нее, продвигается к ней, начинает постепенно входить в нее, и она сделала осторожное движение, как бы устремившись ему навстречу. Джереми принялся целовать ее груди, чуть прикасаясь к ним губами, осторожно и неторопливо, как бы дразня кончиком языка ее соски; иногда он отрывался на секунду, чтобы бросить на нее взгляд, а потом опять продолжал целовать ее — ласково, томно, необыкновенно нежно, — и с каждым его поцелуем, с каждым прикосновением желание охватывало ее все сильнее, оно прокатывалось по всему ее телу волнами то жара, то сменявшей его почти физической боли. Шарлотта раскрывалась ему навстречу, все глубже и глубже принимая его в себя, отвечая ему все более страстно и энергично, и чувствовала, как это огромное желание уже не давит, но будто уносит ее, как оно побуждает ее все сильнее хотеть его, стремиться ему навстречу. Тогда Джереми стал медленно и ласково целовать ее в губы, а его руки оказались под ней и, слегка сжимая, поглаживали ее ягодицы. Шарлотта уже не видела и не слышала, не замечала вокруг ничего, абсолютно ничего, ее охватила какая-то особая сосредоточенность, не только физическая, но и душевная, сосредоточенность, все сильнее и сильнее требовавшая облегчения, высвобождения. Теперь она лихорадочно двигалась навстречу Джереми, повинуясь какому-то очень быстрому ритму, почти рывками, тело ее выгибалось, голова запрокинулась назад, она не воспринимала сейчас ничего, кроме позывов собственного тела; все ее физическое существование сконцентрировалось в эти минуты только на предчувствии приближавшейся кульминации, и наконец у нее как будто вспыхнуло перед глазами что-то очень яркое, в ушах раздался гром, она вскрикнула, потом еще и еще раз, движения ее участились, и вот на нее свалилось, словно дар свыше, это необыкновенное ощущение, почти до боли сильное и приятное, оно обрушивалось на нее снова и снова, расходясь по всему телу бесконечными волнами радости и удовольствия; но вот оно ослабло, постепенно сошло на нет, все кончилось. Шарлотта открыла глаза и увидела прямо над собой лицо Джереми; он улыбался ей, ласково и нежно, но с каким-то странным торжеством во взгляде; и с острой болью, которая мгновенно и безжалостно вытеснила собой ощущение радости, Шарлотта сразу же, в ту же секунду, поняла совершенно отчетливо и ясно, какой опасный поступок она совершила.

Глава 33

Малыш, 1985, начало весны

Малыш сидел в кресле и слегка потел. Ему казалось, что осмотр длится феноменально долго. Теперь вот врач принялся изучать его глаза, внимательно исследовал вначале один, потом другой, непрерывно бурча что-то себе под нос и время от времени произнося «гм-гм». У Малыша вдруг возникло сильное желание скорчить ему рожу.

— Так, ну что ж. Ничего серьезного… будем надеяться. Наверное, вы просто слишком переутомились. Чересчур много работаете. И не будем забывать, что у вас был ведь инфаркт… когда?., два года назад. Давайте-ка я запишу вас на эту неделю к невропатологу, и пусть он вас хорошенько проверит. Когда, вы сказали, вы стали временами замечать такое онемение? Пару месяцев назад, да?

Выйдя от врача, Малыш медленно и без цели двинулся по Харлей-стрит; самочувствие его после консультации вроде бы немного улучшилось. В конце концов, врач знает, что говорит. Если бы у него было действительно что-то серьезное, что вызвало бы у врача настоящие опасения, его бы в тот же день уложили в больницу. Врачи всегда действуют именно так. И чем дольше они сами с тобой возятся, тем меньше оснований считать, что у тебя что-то серьезное. Да в общем-то никаких серьезных симптомов у него и нет. Если бы у него и вправду дела были плохи, то после такого долгого осмотра его бы просто не отпустили. Все это продолжается у него уже несколько месяцев, и за это время ему определенно не стало хуже. Ну, может быть, если и стало, то только самую малость. Всего-навсего изредка возникающее в правой руке какое-то онемение, окоченение, так что трудно бывает достать ключи, вставить их в замок. Настоящая-то его проблема в другом: просто после инфаркта он стал ипохондриком. А работает он действительно очень много, особенно сейчас, перед предстоящим в апреле открытием лондонского отделения «Прэгерса». Слишком много. И жизнь у него сейчас нелегкая. Малыш поднял руку, подзывая такси, и отправился в свою контору на Сейнт-Джеймс-стрит.

Подумав о предстоящем открытии отделения, Малыш тут же вспомнил и об Энджи, и о той ссоре, что произошла между ними накануне вечером. Малыш тогда высказал ей претензию, что не чувствует с ее стороны той поддержки, которая ему необходима, и что ее собственная работа могла бы в нынешних обстоятельствах хотя бы отойти на задний план. Она теперь обеспечена, никакая работа ей не нужна, и не столь уж многого он от нее просит. На что Энджи ответила ему, что просит он как раз очень много, что ей нравится ее работа, что для нее она так же важна, как для Малыша его паршивый банк, который, кстати говоря, он всего лишь получил в наследство, а не создал сам; и вообще, хотела бы она знать, чем это и как она теперь обеспечена? Мэри Роуз категорически отказывается дать Малышу развод, и потому она, Энджи, сейчас ничуть не ближе к тому, чтобы стать миссис Прэгер, чем десять лет назад. Но теперь у нее двое детей, о которых она обязана думать, и она отнюдь не собирается ставить под угрозу свое благополучие, соглашаясь на полную зависимость от мужика, кем бы он ни был.

Малыш возразил, что он не какой-то мужик, а фактически ее муж, отец ее детей и вправе поэтому претендовать хоть на какую-то поддержку с ее стороны. Энджи ответила, что если он ждет от нее поддержки, то и сам мог бы для нее что-нибудь сделать, например, передать ей часть своих акций «Прэгерса». Возможно, тогда бы она смогла почувствовать себя чуть более обеспеченной.

Она уже не впервые высказывала ему эту идею, и Малыш, тоже уже не впервые, ответил ей, что о подобном не может быть и речи, что мысль эта только плод ее разгоряченного воображения и не более. В ответ на что Энджи послала его на три буквы и отправилась спать в комнату для гостей.

«Неудивительно, — подумал Малыш, — что меня постоянно изнутри что-то гложет».

Его секретарша, симпатичная девушка по имени Кейти Прайор, обладательница весьма вдохновляющих ножек, уже дожидалась его с большим кофейником свежезаваренного кофе («Главной вашей обязанностью будет научиться варить кофе, я не могу пить эту быстрорастворимую гадость», — предупредил Малыш, принимая ее в свое время на работу) и с несколькими сообщениями.

— Звонил доктор Куртис. Спрашивал, сможете ли вы прийти в пятницу. И еще звонила ваша жена.

— Моя жена? Это… — Малыш смущенно смолк.

— Звонок был из Лондона, мистер Прэгер, — поспешила ему на помощь Кейти.

— Хорошо. Соедините меня с ней. Она должна сейчас быть у себя на работе. Номер у вас есть, милочка, да?

— Да, мистер Прэгер. Ой, и еще звонил какой-то мистер Соамс-Максвелл. Сказал, что хочет с вами переговорить.

— О боже, — произнес Малыш.

Энджи говорила с ним крайне холодно. Сегодня вечером ее не будет дома. Она надеется, что Малыш не возражает. Малыш почти так же холодно ответил, что нет, нисколько, и предупредил ее, что на уик-энд он улетает в Нью-Йорк, на очень важное заседание правления банка.

После этого он позвонил Соамс-Максвеллу.

— Малыш! Привет! Спасибо, что перезвонили. Я хотел спросить, не могли бы мы встретиться?

— Не думаю, — устало ответил Малыш. — А о чем вы хотели поговорить?

— Н-ну… меня немного беспокоит Макс. Я не хотел тревожить из-за этого его… Александра. Конечно, может быть, мне придется в конце концов пойти и на это. Но я подумал, что, возможно, вначале лучше поговорить с вами. Давайте встретимся где-нибудь в баре, я угощаю.

— Спасибо, — ответил Малыш, — я могу выпить и на свои.

— Ну что ж, придется звонить Александру. Шарлотта говорила мне, что он сейчас не очень здоров.

— А когда вы разговаривали с Шарлоттой?

— Несколько дней назад. Я стараюсь все время быть в курсе событий. Конечно, я бы мог поговорить и с Георгиной. Она, наверное…

— Нет, — перебил Малыш, вспомнив, как смертельно побледнела Георгина и какими огромными, испуганными и несчастными глазами смотрела на него в то утро после дня рождения Александра, когда она и Шарлотта рассказывали ему, что им удалось узнать о Вирджинии. Он обязан заботиться об этих детях! Все-таки это дети его сестры. — Нет, не надо. Давайте встретимся. Где вы предлагаете?

— В «Американском баре» в «Савое». Где же еще?

Малыш дошел из своей конторы до «Савоя» пешком. Второй раз за день он почувствовал, что ему не хватает свежего воздуха и физических упражнений. Он приходил в ужас от этих встреч с Соамс-Мак-свеллом и боялся их. Предстоявшая была уже третьей. И дело было не только в том, что человек этот вызывал у него крайнюю неприязнь как сам по себе, так и тем, что сумел загнать их всех в угол; но от одной мысли, что у Вирджинии могла быть с ним близость, Малыша в прямом смысле слова начинало тошнить. Вначале он яростно, вопреки всем фактам и доказательствам, сопротивлялся; они сидели в «Савое» — Соамс-Максвелл настаивал, чтобы все их встречи происходили только там, — и Малыш убеждал его, сам стараясь поверить собственным словам, что ничего не известно точно, нет никаких доказательств и потому нет никаких оснований чего-либо с них требовать. В ответ на что Соамс-Максвелл подался к нему и с сочувственной улыбкой произнес:

— А я думаю, что есть. Ваш зять, лорд Кейтерхэм, не отец Максу, это точно. Макс сам мне об этом сказал. Между вашей сестрой и мной были… как бы это сказать… очень близкие отношения. Которые продолжались много лет, но особенно интенсивными были как раз в то время, когда… ну, когда должен был быть зачат Макс. Он похож на меня внешне. Он похож на меня и по характеру. Чем больше я его узнаю, тем мне это очевиднее.

— Боюсь… — начал Малыш.

— А я не боюсь, — улыбнулся ему Соамс-Максвелл. — Честно говоря, я даже радуюсь. Но если хотите, можем сделать анализы. Если это вам поможет… проявить ко мне больше взаимности.

— Какие анализы?

— Крови, тканей. Насколько я понимаю, их сейчас делают очень точно.

— Ну, — ответил ему тогда Малыш, — это мы сможем обсудить в следующий раз.

Они оба замолчали. Потом Малыш спросил:

— А когда… когда вы ее видели в последний раз? Мою сестру? — Слова вырвались у него сами, помимо его воли, он сознательно не хотел об этом спрашивать и пытался удержать себя от этого вопроса.

— Э-э… в то лето, когда она умерла. Она прилетела на пару дней в Ки-Уэст. Мы с ней походили тогда на яхте, порыбачили. Она была исключительной красавицей.

— На вашей яхте?

— Ну нет. Свою я продал… когда?., в семьдесят пятом. А чтобы нанять ту яхту, я потратил свои последние деньги. Вот как я ее любил.

— После этого вы и переехали в Вегас? Чтобы восстановить потерянное?

— Нет. Нет, я еще долго болтался между Ки-Уэстом и Нассау. Через год после яхты я продал свой дом на Кубе. Жил по большей части у друзей; знаете, это можно делать очень долго. Потом кто-то из них переехал, кто-то умер. Моя жизнь все время менялась. Но ваша сестра в ней присутствовала постоянно. Она так хорошо ко мне относилась, была так верна и преданна, с ней всегда было так весело и интересно. А теперь… ну что ж, теперь у меня есть Макс. И я этому очень рад. Очень рад, честное слово.

— Да, — кивнул Малыш. — Могу понять.

— Я знаю, — проговорил Соамс-Максвелл, снова широко и ослепительно улыбаясь, — знаю, вы думаете, что я пытаюсь сейчас из всего этого что-то выжать. Подоить Макса.

— Даже не понимаю, — ответил Малыш, презрительно глядя на него, — с чего вам могла прийти в голову подобная мысль.

— Ну… мне так показалось. Значит, я был не прав. Но так или иначе, а подобных целей у меня нет.

— Вот как. — Что касается Соамс-Максвелла, у Малыша не было никаких заблуждений на его счет; он, безусловно, вовсе не собирается отпустить их с крючка; однако тактика этого человека начинала вызывать некоторое любопытство. Он что, и вправду думает, что они его примут, включат его в число своих друзей?

— Мне просто нужен дом. Хороший дом. В моем возрасте, а я немного старше вас… уже не хочется болтаться по дешевым гостиницам в таких местах, как Вегас. Особенно если знавал в своей жизни кое-что гораздо лучшее.

— Да уж, наверное.

— Не возражаете, если я закажу себе еще коктейль? Я был прав, здесь их смешивают превосходно.

— Пожалуйста. — Малыш подозвал бармена; как ни удивительно, но Соамс-Максвелл пил коктейли с шампанским. Малыш ожидал, что он предпочтет бурбон или даже просто пиво.

— Так о чем я только что говорил? А, да, о доме. Хороший дом. Вот все, что мне нужно. И конечно, немного денег на расходы. Только на жизнь.

— Не могли бы вы поконкретнее?

— Разумеется. Конечно, я не требую, чтобы меня поселили в Хартесте. Ну или, по крайней мере, не сейчас.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, может быть, когда-то это и произойдет. Когда Макс унаследует имение. Возможно, он найдет для старика отца какое-нибудь небольшое крыло. А пока мне бы вполне подошел дом на Итон-плейс. Я бы мог там жить, никому не мешая, и вам было бы меньше беспокойства.

— Мистер Соамс-Максвелл, могу вас заверить, что ваше проживание в доме на Итон-плейс абсолютно исключено. Это дом семьи, он принадлежит моему зятю.

— Да, но, насколько я знаю, кроме него, им никто особенно не пользуется. На мой взгляд, хороший дом просто пропадает зря. А для меня он бы прекрасно подошел. И он рядом с «Амбассадором». Знаете, когда-то я был членом этого клуба. И я так рад, что Макс в него вступил. Мы там были вместе, на прошлой неделе.

— Правда? Полагаю, приятно было вспомнить.

— Да, очень. У меня даже было сильнейшее искушение рассказать там кое-кому, старым друзьям, знаете, тем, с кем когда-то сиживали за одним столом, что Макс мой сын, но, разумеется, я не стал этого делать.

— Ну разумеется.

— И пока я всем удовлетворен, никогда этого не сделаю. Даю вам честное в том слово, мистер Прэгер. Не будете возражать, если я стану вас звать просто Малыш?

— Зовите, как хотите, — устало проговорил Малыш. — Мне кажется, мистер Соамс-Максвелл, вам следует понять несколько вещей. Во-первых, все, что вы говорите, является шантажом. Во-вторых, семья Кейтерхэм небогата — в том смысле, что у них не так много денег. И в-третьих, не может быть и речи о том, чтобы вы жили на Итон-плейс. Или в Хартесте. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Да, вполне. Позвольте мне ответить вам по каждому из этих пунктов. Во-первых, я вовсе не намерен вас шантажировать. Но полагаю, что как старый друг семьи… ну или вашей сестры… я вправе рассчитывать на небольшую заботу о себе. Во-вторых, я охотно готов поверить, что у них не так много денег. Но подозреваю, что они все-таки живут не за чертой бедности. А кроме того, и у вас, Прэгеров, пара-другая долларов тоже небось найдется.

— Извините, — поднялся Малыш, — но я должен идти. У меня встреча с юристом.

Малыш вместе с Шарлоттой встретился с Чарльзом Сейнт-Маллином; несмотря на некоторую странность и неудобство положения, Чарльз ему очень понравился. Он был обаятелен и прямолинеен и иногда до смешного напоминал английского стряпчего. Малышу было легче понять связь между Вирджинией и Чарльзом, чем между ней и Соамс-Максвеллом; он, однако, старался вообще уйти от размышлений на эту тему.

— Ужасно запутанное дело. — Чарльз Сейнт-Маллин обвел взглядом зал «Линкольн-инн», где они сидели. — Очень трудно сказать, что мы… что вы могли бы в данном случае сделать. У этого человека нет абсолютно никаких прав претендовать на деньги семьи. Но…

— Я понимаю, что у него нет никаких прав. Но с моральной точки зрения, мне кажется, мы все-таки должны что-то для него сделать, — вмешалась Шарлотта.

— Я почти уверен, Шарлотта, что мораль здесь совершенно ни при чем, — улыбнулся ей Чарльз.

— Да. К сожалению. Но я хотела сказать, что Макс явно очень сильно привязался к этому подонку… простите, не самое удачное слово… и хочет что-нибудь для него сделать, что, в общем-то, можно понять. И конечно, Максу было бы непросто отвернуться теперь от этого человека и отправить его назад в Вегас, в его конуру.

— Я полагаю, что мистер Соамс-Максвелл мог бы, наверное, если бы захотел, довольно много порассказать. Для начала прессе. В этом ведь главная проблема, как я понимаю, верно?

— Да. Верно. И не только прессе, а просто разным людям. Конечно, получилась бы прекраснейшая сплетня. Папа бы этого просто не выдержал.

Малыша удивило, что Шарлотта называет Александра «папой» и что Сейнт-Маллин не имеет ничего против. По-видимому, оба, и он и она, давно уже прошли через это, и между ними, несомненно, установились близкие, хотя и несколько странные отношения.

— Да, это верно, — согласился Чарльз. — Ну что ж, значит, придется заставить этого человека молчать. Но сделать это будет очень нелегко.

— На ваш взгляд, стоит разрешить ему жить на Итон-плейс? — спросил Малыш.

— Не думаю. Чем скорее он отсюда уедет, тем лучше.

— Да, но как заставить его уехать?

— Полагаю, стоит начать с разговора с Максом. Он же должен понимать, насколько все это опасно.

— Мне кажется, он этого не понимает. Но допустим, что мы сумеем уговорить его уехать; что дальше?

— Шарлотта, дорогая моя, я не знаю. Честное слово, не знаю. Что бы мы ему ни предложили, он явно будет требовать большего. У меня есть сильное искушение начать с того, чтобы попытаться просто припугнуть его.

— Что, ты сам?

— Сам и с помощью моего доброго друга Закона. Стоит попробовать.

— Послушайте, — вмешался Малыш, — давайте я сначала поговорю с Максом. Шарлотте надо возвращаться в Нью-Йорк, так, дорогая? Макс, насколько я знаю, должен приехать из своей очередной поездки в субботу. Я приглашу его на обед и поговорю с ним. Спасибо вам за эту беседу и за советы, Чарльз.

— Не за что. С удовольствием. По-моему, я просто обязан попробовать постоять за ваши интересы. — Он улыбнулся и пожал протянутую Малышом руку.

Шарлотта поцеловала его:

— Боюсь, твое чувство долга очень скоро подвергнется самому серьезному испытанию.

— Я вам позвоню после того, как поговорю с Максом, — пообещал Малыш.

— Хорошо. А я тем временем посмотрю, не придет ли в голову еще что-нибудь.

— Решение должно устраивать и Макса. А это будет нелегко.

Малыш позвонил Максу сразу же, как только тот вернулся из своей поездки.

— Макс, это Малыш Прэгер.

— Привет. — Голос Макса звучал менее чем дружелюбно.

— Похоже, ты не очень рад моему звонку.

— Скажем так: я его воспринимаю с подозрением.

— Правда? Почему же?

— Потому что примерно знаю, о чем вы собираетесь говорить, — раздраженно заявил Макс. — Если хотите уговаривать меня, чтобы я убедил Томми от вас от всех отвязаться, то можете сразу же отвязаться от меня сами. Он мне нравится, он мой отец, и я намерен о нем заботиться.

— Макс, он не нуждается ни в какой заботе. Он прекрасно может позаботиться о себе сам.

— Если так, то почему же он столько лет просидел в какой-то дыре в Вегасе, едва сводя концы с концами?

— Макс! Он не бедный бездомный старик с трагической судьбой. Он был очень богатым человеком. И дошел до того, чтобы едва сводить концы с концами, как ты выражаешься, исключительно из-за собственной лени и безответственности. Это не тот человек, который нуждается в благотворительности.

— Я и не говорю, что он в ней нуждается. Но помощь ему нужна, и от меня он ее получит.

— В виде постоянного места жительства на Итон-плейс?

— Н-ну… да. Мне там с ним очень хорошо. И весело. Мы хорошо с ним живем.

— Это не твой дом, Макс, и ты не имеешь никакого права им распоряжаться. Он принадлежит твоему отцу.

— Александр мне не отец, Малыш. Мой отец — Томми, и я хочу ему помочь.

Малыш с трудом сдержал готовые прорваться у него чувства.

— Я это понимаю, Макс, и считаю, что это очень благородно с твоей стороны. Но не можешь же ты поселить его насовсем на Итон-плейс!

— Послушайте, Малыш, — проговорил Макс. — Я не совсем понимаю, почему Александр разрешил нашей матери вести себя так, как она себя вела. Я понятия не имею, что там между ними происходило. Но мне все это представляется довольно омерзительным. И мне трудно понять, почему я должен чувствовать какое-то особое расположение к Александру и считаться с ним.

— Макс, как ты можешь так говорить! Александр относился ко всем вам превосходно.

— Н-ну… да, неплохо. — Голос Макса звучал устало. — Но ему ведь не пришлось ради этого перетруждать себя, верно? Он просто поместил нас в центре своего маленького королевства и наблюдал за тем, как мы росли.

— Это неправда, Макс.

— Боюсь, что правда. Не тратьте время, Малыш, сыграть на моих чувствах вам не удастся. Помогать Томми я все равно буду.

Малыш изложил Максу предложение, идея которого принадлежала Сейнт-Маллину. «Сообщите ему четко и ясно и в письменной форме, что это предложение делается ему, и только ему одному», — сказал он. Поскольку Максу нужно в Лондоне где-то жить, притом отдельно от графа Кейтерхэма (который дал понять, что в будущем, возможно, он станет чаще пользоваться своим лондонским домом, чем делал это до сих пор), и поскольку графа незачем беспокоить из-за пустяков, то он, Малыш, предлагает предоставить в распоряжение Макса небольшой дом в Лондоне, которым тот сможет бесплатно пользоваться «в обозримом будущем, не превышающем по продолжительности пяти лет». Дом снова отойдет в распоряжение Малыша раньше указанного срока, если Макс за это время сам подыщет себе какое-либо жилье. По счастью, у Энджи был сейчас подходящий дом на Понд-плейс, в Челси. К огромному облегчению всей семьи (и к легкому изумлению Чарльза Сейнт-Маллина), Макс принял это предложение. Когда Соамс-Максвелл позвонил Малышу, чтобы поблагодарить его (и сделал это с гораздо большим изяществом, чем Макс), Малыш холодно ответил, что дом предназначен Максу, и одному только Максу.

— Но там ведь не было условия, что у него в доме не может быть гостей? — проговорил Соамс-Максвелл, и тон у него при этом был очень довольный.

— К сожалению, нет, — ответил Малыш и положил трубку.

После этого Соамс-Максвелл еще раз вытребовал его на встречу: Макс проигрался в «Амбассадоре», задолжав пять тысяч фунтов стерлингов, и ни он, ни Томми, разумеется, не могли заплатить такой суммы. Тщательно проверив, действительно ли это долг Макса, Малыш заплатил. Но теперь его приводил в содрогание каждый звонок Соамс-Максвелла и их неизбежное следствие — очередная встреча в гостинице «Савой».

Когда Малыш пришел, Соамс-Максвелл был уже там; он поднялся Малышу навстречу и протянул ему руку. Малыш сделал вид, что не видит ее. Он обратил внимание, что Соамс-Максвелл вроде бы похудел и был гораздо лучше одет, чем тогда, когда впервые появился в Хартесте.

— Малыш, привет! Вы выглядите усталым.

— Я и в самом деле устал. — Малыш опустился на стул. — Очень много работаю. В отличие от некоторых, — добавил он и тут же пожалел: очень уж по-детски это прозвучало.

— Мы тоже много работаем, и Макс, и я. Он в качестве модели, а я по дому. Конечно, домик крошечный, убраться в нем можно очень быстро. Это его явное преимущество. Но нам там тесновато. — Он улыбнулся Малышу. — Что будете пить?

— Бурбон, — ответил Малыш. — И что вы хотите сказать?

— Только то, что этот дом для нас слишком уж мал.

— Ну что ж, это плохо, — кивнул Малыш, — очень плохо. Быть может, Максу стоило бы зарабатывать побольше, и тогда он смог бы купить что-нибудь попросторнее.

— Вот именно об этом я и хотел с вами поговорить. О деньгах Макса.

— Вот как? — Малыш сделал хороший глоток. — А что о них говорить?

— Их не хватает.

— На что не хватает?

— На то, что ему нужно.

— Бросьте. Только на той неделе моя жена прочла в газете о том, сколько зарабатывают эти фотомодели. Про Макса было написано, что он получает больше сотни тысяч фунтов в год. По-моему, этого более чем достаточно.

— Пресса вечно врет, это уж давно всем известно, — махнул рукой Соамс-Максвелл, — но должен честно признаться, он зарабатывает немногим больше половины того, что вы назвали.

— И вы мне говорите, что этого не хватает!

— Боюсь, что так.

— И какое, — с очень глубоким вздохом произнес Малыш, заранее зная ответ, — какое отношение все это имеет ко мне?

— Ну, у Макса есть долги, которые надо платить.

— О чем вы говорите, какие еще долги? Вам что, пятидесяти тысяч в год не хватает? Пятьдесят тысяч на карманные расходы?! Как же вы живете?

— Видите ли, — ответил Соамс-Максвелл, — вопрос в том, на что Макс тратит свои деньги. В этом вся трудность.

— Простите, — сказал Малыш, — не понимаю.

— Он же член «Амбассадора», — с тяжелым вздохом проговорил Соамс-Максвелл. — А теперь вот и мне тоже пришлось недавно вступить в «Клермон». — Он произнес это так, словно вступление в «Клермон» было такой же необходимостью, как покупка проездного билета или новой пары обуви.

— Мистер Соамс-Максвелл…

— Зовите меня лучше просто Томми.

— Мистер Соамс-Максвелл, я не готов оплачивать ваши карточные долги. Извините. Максу придется умерить свои расходы или обратиться к его… обратиться к Александру.

— Он это уже сделал.

— Честно говоря, это не моя проблема. Вам надо будет как-то решать ее самому.

— Разумеется, это ваша проблема, чья же еще? Все, что касается Макса, ваша проблема. Он сын вашей сестры, а Вирджиния была тем, чем ее сделали вы и ваша семья.

— О господи. — Малышу становилось уже нехорошо. — Вы постоянно рассказываете нам о том, как вы любите Макса. Почему бы вам в данном случае, в порядке исключения, не взять ответственность на себя?

— Малыш… — Соамс-Максвелл наклонился к нему, и впервые за все время Малыш увидел в его глазах выражение искренней озабоченности. — Малыш, я знаю, что никто из вас этому не верит, но я действительно очень люблю Макса. Я пытался. Честное слово, пытался.

— Знаете что, — предложил Малыш, — пришлите Макса ко мне. Я с ним поговорю.

— Не думаю, что он пойдет.

— Если вам нужны деньги, — возразил Малыш, — пойдет.

Томми Соамс-Максвелл посмотрел на Малыша, в его голубых глазах читалось нечто похожее на уважение.

— Хорошо, — сказал он, — я его пришлю.

Из «Савоя» Малыш вышел в состоянии легкой паники. Похоже, все беды начали валиться на него сразу, со всех сторон, как в каком-то безвыходном кошмаре. И беседа с Соамс-Максвеллом тому подтверждение. Он сел в такси и поехал домой, думая о Вирджинии, и в сотый, в тысячный раз задавался вопросом, что же заставило ее поступать так, как она поступала, думал он с болью в сердце и о том, насколько же мало, должно быть, значили для нее их взаимоотношения, если вместо того, чтобы довериться брату, она обманывала его.

Что-то с ней произошло, еще в самые первые дни или недели замужества, что-то такое, что резко изменило, перевернуло ее, и ни он, да и никто из них не поняли этого, даже не заметили; что-то такое, с чем ей пришлось потом бороться в одиночку, не получая ни от кого из них помощи. Малыша охватили запоздавшие на много лет угрызения совести. Теперь он не мог уже поделать ничего, совершенно ничего. Разве что попытаться спасти Макса от одной из худших ее ошибок.

Глава 34

Энджи, 1985

Энджи была крайне раздражена. Нет, не раздражена. Зла. Она просто кипела от злости, была почти в ярости. Злилась она главным образом на Малыша, но в какой-то степени и на саму себя. «Сама же виновата, сама все испортила», — думала она, сидя на кухне в то самое субботнее утро, когда Малыш улетел в Нью-Йорк, и сверкающим взором следя за тем, как няня мечется из угла в угол, стерилизуя бутылочки и готовя смеси для малышей; Энджи совершенно не понимала, что она сделала не так. Господи, каким облегчением будет наконец перебраться из этого дома куда-то, где попросторнее! Пока она жила здесь одна и время от времени кто-нибудь из гостей оставался у нее переночевать, дом был даже немного великоват. Но для нее самой, Малыша, двоих младенцев и няни он был до смешного мал. Слава богу, что хотя бы тот новый дом в городе очень хорош. Настроение ее мгновенно улучшилось, как только она подумала о большом, кремового цвета особняке на Белгрейв-сквер, в несколько этажей, с огромными, величественными комнатами, в которых в эту самую минуту штукатурили, красили, клеили обои, настилали ковры, где с высоких окон свешивались целые мили шелковых и парчовых занавесей и к дверям которого ежедневно подвозили целые склады мебели. Все это обходилось в бешеные суммы. Но платил Малыш. А скоро у нее будет и то, чего ей всегда хотелось больше всего: собственный загородный дом; последним, что сказал ей Малыш перед тем, как выбежать из двери накануне вечером, было: «В уик-энд можешь начать смотреть загородные дома, дорогая. Мне говорили, что очень приятное место Хэмпшир. Заодно и тебе будет чем заняться». Будет чем заняться — как будто ей нечего делать! Но по крайней мере, этим хоть действительно стоило заняться, в отличие от других никчемных дел, которые, по-видимому, Малыш хотел бы на нее взвалить (чтобы она вошла в «мафию» жен, включилась бы в эту бесконечную благотворительность, организовывала бы обеды для жен, ужины для партнеров по фирме, устраивала коктейли, присутствовала на всяких мероприятиях). И это когда у нее есть своя фирма, которой надо заниматься, когда ей самой нужно зарабатывать деньги! Интересно, Малыш что, считает, будто он ее облагодетельствовал? И на ком, по его мнению, он женился?!

Женился?! Вот уж оговорка прямо по Фрейду. До брака было еще неизвестно сколько; она, конечно, понимала, что это произойдет не сразу, но полагала, что после такого очевиднейшего свершившегося факта, как рождение близнецов, Малыш всерьез займется разводом, сумеет его добиться и они поженятся. И вот пожалуйста, мальчикам уже по восемь месяцев, а ей, похоже, суждено оставаться мисс Бербэнк до конца жизни. Мать-одиночка, без всякой опоры и с массой проблем. И Малыш еще требует, чтобы она бросила работу, ушла из своей фирмы, любимой фирмы, которую она сама создала, построила на пустом месте, из ничего — ну почти из ничего, — бросила бы эту фирму на произвол судьбы и посвятила всю свою жизнь ему. Ему и этому его проклятому дурацкому банку.

Энджи налила себе чашку черного кофе; господи, кажется, она начинает так же нуждаться в кофеине, как и в алкоголе. Она вдруг очень резко, ясно и отчетливо вспомнила Вирджинию и ту самую первую их встречу, когда она сидела, делая вид, будто любит кофе. Да, с того времени в ней многое переменилось.

Теперь она стала членом их семьи. Или почти стала. И как же мало это принесло ей пользы! Мысль о том, как мало пользы она получила, лишь прибавила ей злости.

Вдруг, повинуясь какому-то побуждению, она сняла трубку и набрала номер Хартеста. Малыш хотел, чтобы она присмотрела загородный дом; кто же лучше Александра сумеет ей в этом помочь? А может быть, заодно и развеять ее одиночество? Она ждала, постукивая пальцами по столу, пока Фоллон подзывал хозяина к телефону.

— Александр? Это Энджи. Александр, что вы делаете в этот уик-энд?

Они приехали в Хартест прямо перед самым обедом. Александр поджидал их на ступенях лестницы. И когда увидел, пошел навстречу, протягивая руку и улыбаясь:

— Энджи, рад вас видеть. Прекрасная мысль. А то дни тянулись так тоскливо.

— Александр, спасибо вам за гостеприимство И за то, что принимаете все семейство. Это моя няня, Сандра Дженкинс. Сандра, это лорд Кейтерхэм. А вот мои мальчики, Александр: это Сэмюэль Прэгер, еще его зовут Спайком, а это Хью Прэгер, мы его называем Хьюди. Как видите, у того и у другого есть настоящие американские прозвища.

— Отличные малыши, — проговорил Александр, благожелательно, хотя и несколько рассеянно улыбаясь близнецам. — Нашей Няне не терпится поиграть с ними. Сандра, если не возражаете, пойдемте со мной, я вам покажу, где у нас прежде были детские, а Няня Бэркуорт вам там поможет.

Сандра, вытаращив глаза от приятного изумления, стала подниматься по лестнице, неся на руках Спайка, следом за ней двинулась Энджи, на руках у которой был Хьюди; в это время из дома показалась Няня, выражение лица у нее было крайне неодобрительное.

— Давайте-ка его лучше мне, да побыстрее, — объявила она, забирая у Энджи ребенка и ясно давая понять, что, с ее точки зрения, нельзя терять ни мгновения, если только Хьюди хотят спасти от какой-то ужасной и готовой вот-вот материализоваться угрозы. — А вы пойдемте со мной, — сурово бросила она через плечо Сандре. Та кротко последовала за ней, на ходу поправляя модную коричневую шляпку, которую Спайк пытался с нее стянуть.

— Всегда считала, что коричневые шляпы — это очень неумно, — продолжала Няня, меряя Сандру взглядом сверху вниз. — Как же она может удержаться на голове, если у вас в руках ребенок!

— Да, — ответила Сандра. Она явно находилась под слишком большим впечатлением от всего увиденного и была отнюдь не в состоянии вступать в спор с этим воистину захватывающим примером Няниной логики.

— Так вот, — говорил Александр, протягивая ей чашку кофе, когда они уже сидели в библиотеке, — в ожидании вашего приезда я взял на себя смелость обзвонить нескольких агентов в Мальборо, Бэте и некоторых других местах и узнать, нет ли у них на примете незаурядных домов. Судя по тому, что я от них услышал, есть один весьма симпатичный дом в Глочестершире, поблизости от Берфорда. Я бы советовал вам на него взглянуть.

— А он достаточно большой? — с сомнением в голосе спросила Энджи. Слово «симпатичный» показалось ей приложимым скорее к чему-то вроде коттеджа, а это было совсем не то, что она искала. Если Малыш хочет, чтобы она устраивала для его клиентов загородные приемы, он должен обеспечить ей для этого соответствующие место и условия.

— Не очень большой, — ответил Александр, — но очаровательный. Классический небольшой дом восемнадцатого века.

— Нам нужно что-нибудь большое, — возразила Энджи. — Все-таки и близнецы, и их няня, и прислуга; а потом, мы предполагаем принимать довольно много гостей.

— Ну, мне кажется, для всего этого тот дом вполне подойдет. — Александр улыбнулся весело и чуть-чуть иронично. — В нем восемь спален. И есть бывшая конюшня, которую можно перестроить, если вам покажется тесно.

— Ах, вот как, — проговорила Энджи. Она вдруг показалась сама себе дурой. — Пожалуй, надо посмотреть.

— Посмотрите. Мне кажется, дом того стоит. А есть еще один, примерно в десяти милях отсюда. Вы дорожные карты как, хорошо понимаете? Завтра, если хотите, я бы смог, вероятно, поехать с вами, но сегодня я очень занят.

— В картах я разбираюсь отлично, — улыбнулась Энджи. — Но мне было бы очень приятно, если бы мы поехали вместе. Спасибо вам.

Энджи с удовольствием ездила по Уилтширу и смотрела дома. Она позабыла про злость на Малыша, про неуверенность в своем будущем; стояла ранняя весна, в природе все пробуждалось, воздух был наполнен блеянием овец, в голосах которых слышалось что-то человеческое, по голубому небу то здесь, то там плыли облака, уилтширский пейзаж, хорошо промытый дождем, был нежен и мягок, казался даже бархатистым. Земля под кустами вдоль дороги была усеяна подснежниками, кое-где виднелись еще не распустившиеся бутоны первоцвета; и всю вторую половину дня, что она ездила, ее повсюду сопровождало птичье пение, то усиливавшееся, то немного стихавшее, но неизменное. Энджи сама удивлялась тому, какое почти физическое наслаждение доставляло ей это пение; обычно она была нечувствительна к подобным вещам и в сельской местности видела только некое пространство между городами. Но Хартест всегда действовал на нее размягчающе, делал восприимчивой к тому, что ее окружало, и, стараясь понравиться Александру, показать ему, что она тонкая и чуткая натура, она вдруг неожиданно для себя обнаружила, что и в самом деле искренне наслаждается расстилающимся вокруг пейзажем.

Ни один из домов, которые она осмотрела, ей не подошел; однако к концу дня она вернулась в Хартест отдохнувшая, с массой впечатлений, которыми ей не терпелось поделиться с Александром, и потому, нанеся быстрый и довольно поверхностный визит в детскую, где Сандра купала малышей под весьма неодобрительным взглядом Няни, она снова спустилась вниз, в ту самую комнату, в которой впервые ночевала тут еще двадцать с лишним лет назад, приняла ванну и переоделась, приготовившись ужинать в обществе Александра.

Платье, которое было на ней надето, она выбирала очень придирчиво: ей для этого понадобилось больше времени, чем Сандре для того, чтобы выкупать, вытереть, одеть и уложить близнецов. Оно должно было быть сексуальным, но не вульгарным; изысканным, но не скучным; в конце концов, как и всегда, выбор ее остановился на платье Джаспера Конрана — из темно-синего джерси, с умеренно большим вырезом, длиной по середину икры, что придавало ему особое очарование, с косым разрезом, свободное в бедрах и плотно облегающее грудь. К нему она надела черные сапоги и массивное жемчужное ожерелье от Батлера и Вильсона. С прической возилась очень долго, то поднимая волосы вверх, то снова распуская их, и остановилась в конце концов на чем-то среднем, гладко зачесав их назад, собрав там черной бархатной резинкой и выпустив отдельные пряди так, будто они случайно выбились сами.

Она сама не очень отчетливо понимала, почему придает этому вечеру такое значение; не то чтобы она была неравнодушна к Александру — во всяком случае, не считала себя к нему неравнодушной. Он просто очень ей нравился; всегда был с ней так обходителен, так добр и любезен; но все-таки было и нечто большее, решила она, в последний раз оглядев себя в высоком, во весь рост, зеркале, что висело в ее комнате, попрыскав себя «Рив Гош» и еще разок тронув помадой губы. Пытаясь определить для себя, в чем же заключалось это большее, Энджи смогла только прийти к выводу, что ей почему-то хочется, чтобы он был рад ее присутствию, хочется нравиться ему…

Он всегда интриговал ее, сильно и глубоко волновал ее воображение, всегда казался ей загадочным и таинственным; и уж тем более теперь, когда к прежним загадкам добавились новые — о нем самом, о Вирджинии, об их браке, о происхождении их детей; Малыш рассказал ей все это и, рассказав, попросил ее постараться все это забыть.

«Постараться забыть? — ответила она тогда, изумленно глядя на него, одновременно заинтригованная, потрясенная и шокированная его рассказом. — Малыш, как я могу забыть такое?!» И тогда он сказал, что она должна забыть, должна немедленно выбросить все это из головы, раз и навсегда, и никогда в будущем никак не упоминать в разговорах и не использовать в своих отношениях ни с Александром, ни с кем бы то ни было еще, поскольку это сокровенная семейная тайна: «Он не может и не хочет это обсуждать; Шарлотта говорит, что он от всего этого полностью отстранился и просто отказывается во все это поверить». И тогда она ответила, что, конечно же, никогда не будет об этом упоминать, не станет ни намекать, ни ссылаться, ни как-то использовать; причем говорила искренне и сама же верила этому, потому что двуличие ее было совершенно естественным; но с тех пор Александр сделался для нее особенно волнующей, странной и почти восхитительной загадкой, заслуживающей безграничного любопытства. Энджи улыбнулась самой себе в зеркало и вышла из комнаты; сегодняшнего вечера она ждала с огромным нетерпением.

Он оказался удивительно удачным и интересным. Александр был мил и непринужденно весел, много и охотно говорил; сейчас, как бы узнавая его заново, Энджи поняла, что он очень сильно изменился по сравнению с тем эффектным молодым человеком, каким она его помнила, который встречал ее когда-то на станции и в самый первый раз показывал ей Хартест. Некоторые из происшедших в нем перемен огорчили ее: он стал рассеян, забывчив, временами, казалось, совершенно уходил в себя. Но зато он сделался мягче, ровнее в общении, чем прежде, с ним во многих отношениях стало легко говорить; перед ужином они посидели в библиотеке, выпили шампанского, она рассказала ему о тех домах, что успела посмотреть, сказала, что она о каждом из них думает и что назавтра она хочет посмотреть еще один в Глочестершире, неподалеку от Берфорда, и он сказал, что с удовольствием поедет с ней и будет выполнять роль ее шофера; он спросил ее о Малыше и о банке, о том, как Малыш привыкает к лондонской жизни, и она ответила (разумеется), что все прекрасно, что Малышу очень нравится Лондон, что они с ним очень счастливы, что тот дом на Белгрейв-сквер просто изумителен; коротенькая пауза возникла, только когда он спросил, как Малыш привыкает снова к роли молодого отца, и она с легкой грустью ответила, что он прекрасный отец, но вот она сама чувствует себя не очень уверенно, ее тревожит положение ее сыновей, они считаются незаконнорожденными, они не Прэгеры, поэтому не могут пока уверенно и с полным правом претендовать на получение своей доли банка и наследства, и еще заметила, что Фред III относится к ней несколько враждебно.

— Но кто может его за это винить? — с усмешкой проговорила она, накручивая прядь волос на палец. — Я ведь роковая женщина, я вклинилась между Малышом и его женой.

Александр согласился, что да, действительно, это все так, но любовь — мощная и неуправляемая сила, а он, Александр, знает, что Малыш давно чувствовал себя с Мэри Роуз несчастным, да к тому же дети их выросли, даже Мелисса, и уже достаточно взрослые для того, чтобы справиться с разводом родителей, и хорошо, что у Малыша появилась возможность начать все сначала. К этому времени они перешли в столовую и ели при свечах превосходнейшую форель, лучше которой Энджи еще пробовать не приходилось; она улыбнулась ему в ответ и сказала, что чувствовала бы себя во всех отношениях гораздо лучше, если бы развод уже состоялся, а дети переживут, ничего другого им не остается; но она очень сильно опасается, что этого развода так никогда и не будет.

— Боюсь, — произнес Александр, — вам надо запастись терпением. Мне было трудно ему научиться, труднее, чем всему остальному, но в конце концов я научился, и после этого все остальное стало казаться уже очень простым.

Странный какой-то ответ; Энджи почувствовала некоторое замешательство. За столом наступила тишина, и, чтобы нарушить неловкое молчание, она вдруг попросила без всякой задней мысли:

— Александр, расскажите мне о вашем детстве. Мне очень интересно. Каким оно было в таком прекрасном доме? Наверное, счастливым?

Это было ее талантом, одним из самых сильных ее качеств — умение показать, да и в самом деле искренне испытывать интерес к людям, к их жизни; и не поддаться ей в таких случаях было трудно. Александр задумчиво посмотрел на нее, налил им обоим еще по бокалу вина (густого кларета, который, как он сказал, удивительно подходит к рыбе) и начал рассказывать.

— Мой отец был очень жестоким человеком, самым жестоким, какого мне приходилось встречать. Он был очень жесток к моей матери.

— Вы хотите сказать, что он ее бил?

— Да, иногда. По большей части говорил ей разные гадости. Что она безобразна, что она дура, что… ну и тому подобное.

Энджи решила действовать осторожно и не выспрашивать у него, что еще говорил его отец матери.

— А к вам он как относился?

— Точно так же. Тоже говорил гадости. Тоже бил. Самым жесточайшим образом. Порол плеткой для верховой езды.

— Почему? И за что?

— Господи… да за что угодно. За то, что я не все доел за обедом. За то, что мне нездоровится. За то, что я ошибся в таблице умножения или в каком-нибудь грамматическом правиле. Каждое утро он заставлял меня повторять вслух таблицу умножения. Мне никогда не давалась математика. — Александр улыбнулся, как бы извиняясь. — Не знаю, с чего вдруг я вам все это рассказываю.

— Потому что я вас спросила об этом, — ответила Энджи. До этого момента она сидела очень тихо, устремив взгляд на Александра. Тот был бледен, его рука, сжимавшая бокал, сильно напряглась.

— Да… вы как-то располагаете к исповеди. И к доверию. — На лице его вновь промелькнула улыбка. — А еще он бил меня, если я мочился во сне, что со мной случалось довольно часто. Обычно он приходил проверять по ночам или рано утром. Няня старалась опередить его, но очень трудно было угадать: он приходил в разное время. И если кровать оказывалась мокрой, он прямо там же, в комнате, бил меня, а потом заставлял ложиться в эту кровать и так и спать на мокром.

— Какой ужас, — проговорила Энджи.

— Не знаю, с чего вдруг я вам все это рассказываю, — повторил Александр, взглянув на нее. — Мы ведь могли бы и о вас поговорить.

— Во мне и моей жизни нет ничего интересного, — ответила Энджи.

— Напротив, — возразил он, — мне так вы кажетесь очень интересной. Вы меня просто восхищаете.

— А сколько вам было, когда он прекратил вас бить? — спросила она, не обращая внимания на его слова.

— Девятнадцать.

— Девятнадцать?! Александр, но почему же вы не ушли из дома?

— Мне казалось, что у меня нет никакого выхода. Конечно, отец был просто ненормальным. Если бы я родился в бедной семье, меня бы, наверное, как-нибудь от него спасли, отдали бы в какой-нибудь приют. Но когда подобные вещи происходят в таком доме, как этот, вокруг них складывается заговор молчания.

— А вы пытались что-нибудь предпринять?

— Не особенно. Если я начинал сопротивляться, устраивал скандал, то он отыгрывался на моей матери. Она была очень мужественной женщиной, с большой силой духа, но в конце концов сломалась и она. Мы оба сломались. Просто сдались и смирились. — Он умолк и молчал очень долго; Энджи сидела неподвижно и тоже молчала, только неотрывно смотрела на него.

— Это была тюрьма, — проговорил он, — ловушка. Абсолютно безвыходная.

— Но разве вы не могли рассказать обо всем, врачу или еще кому-нибудь?

— Однажды я так и сделал. Рассказал нашему семейному врачу. Так этот старый дурак приехал сюда и заявил моему отцу, что, по его мнению, тому надо лечиться. Что необходимо показаться психиатру. Реакция отца была очень интересной. Он отвез меня в клинику для душевнобольных, она неподалеку отсюда, там один из его приятелей работал консультантом. Отец сказал этому человеку, что я собираюсь учиться на врача, и заставил меня смотреть, как делали электрошоковую терапию какой-то женщине. В то время это было жуткое зрелище. Никакой анестезии тогда не было. Я… мне стало плохо, такое впечатление это на меня произвело. А когда мы уже ехали назад, домой, то отец в машине спокойно так спросил: «Ты хочешь, чтобы и со мной сделали то же самое, да?» Я ответил, что нет, ничего подобного я не хотел, он меня просто не так понял, но он принялся орать на меня, повторяя без конца, что я добивался именно этого. А когда мы вернулись домой, он меня избил. Жесточайшим образом. Больше мы не пытались ничего предпринимать.

— Ужасающая история. — Энджи была искренне потрясена, в глазах у нее стояли слезы.

— Простите меня. Простите ради бога. — Александр тоже казался потрясенным. — Я не должен был начинать этот разговор. Извините, пожалуйста.

— Вам не за что извиняться, — ответила она. — Я же сама вас спросила. Это вы меня простите. И что же… как он умер? И когда?

— От сердечного приступа, в то время когда я учился в Оксфорде. Никогда не забуду, что я почувствовал, когда узнал о его смерти. Не облегчение, не радость, даже не счастье. Только какое-то величайшее умиротворение. День его похорон был, по-моему, самым счастливым в моей жизни — тогда, еще до свадьбы.

— А ваша мать? Как он с ней себя вел?

— Я же вам сказал. Бил ее. Говорил ей жуткие гадости. И еще хуже.

Энджи посмотрела на него. В его голубых глазах застыло выражение боли и ужаса. Ей нетрудно было представить себе, что могло скрываться за словами «и еще хуже». Она достаточно насмотрелась на всякого рода мерзости и в собственной семье, и среди своих друзей и знакомых; но и она чувствовала, что все это не могло сравниться с ужасом того, когда подобные вещи творятся в замкнутом, закрытом мире такого вот дома. Какое-то время она посидела не двигаясь, потом подалась немного в его сторону, тихо и нежно взяла его руку в свою и так застыла, держа его за руку. Она вдруг ощутила необычайно сильную близость к нему, почти такую, что возникает между любовниками в постели. Александр взглянул на нее и сильнее сжал ее руку. Теперь и у него в глазах тоже стояли слезы, он был явно взволнован этими своими воспоминаниями и потрясен тем, что рассказал ей о них.

— Извините меня, извините, — снова повторил он. — Я не должен был расписывать вам все это в таких подробностях. Не очень-то это приятная история. Боюсь, как тема для разговора за ужином она совсем не годится.

— У нас с вами не официальный прием, — возразила Энджи, — и к тому же мы ведь старые друзья. Разве не так?

— Мне бы хотелось так думать. — Александр поднес ее руку к губам и поцеловал; потом, сделав над собой видимое усилие, вырвался из охватившего его настроения, преодолел странную и напряженную атмосферу, созданную его рассказом, и произнес: — Давайте-ка перейдем в библиотеку, попьем там кофе и обсудим нашу завтрашнюю поездку в Берфорд.

— Александр…

— Да?

— Александр, предположим, у вас бы не было детей. И этому дому предстояло бы отойти по наследству к какой-то другой ветви вашего рода. Или пойти на продажу. Что бы вы при этом чувствовали?

— Думаю, я бы этого не пережил, — прямо и просто ответил он. — В таком случае я бы, наверное, скорее сжег его.

— Понимаю, — задумчиво протянула Энджи.

Наутро настроение у Александра было бодрое. Оказалось, что накануне вечером, уже совсем поздно, ему позвонил Макс; сказал, что заедет на денек, пояснил Александр. Макс возвращался из очередной своей поездки, на этот раз в Японию, и должен был приехать в Хартест из Хитроу примерно к чаю.[38] Александр был взволнован приездом Макса, и это производило трогательное впечатление.

— Пожалуй, нам стоит поторопиться, — сказал он. — А вы не хотите взять с собой ребят?

— Господи, нет, конечно! — воскликнула Энджи, которую сама мысль о такой возможности повергла в ужас.

Дом в окрестностях Берфорда, называвшийся «Монастырские ключи», оказался самим совершенством; это была помещичья усадьба XVII века, выстроенная из золотистого котсуолдского камня и в плане напоминающая букву «Г». За невысоким домом располагался обнесенный стеной сад, а за ним еще один, так называемый водный парк, с прудом и маленькой речкой; были в усадьбе и конюшня, и теннисный корт.

— Здесь даже есть место для бассейна! — ахнула Энджи, в восторге от увиденного. — Это мне подходит. Поехали. Из дома позвоню агенту и сразу обо всем договоримся.

— А разве не нужно, чтобы и Малыш взглянул?

— Малышу нравится то, что нравится мне, — спокойно, но твердо ответила Энджи.

Пообедать они заехали в пивную, и Энджи спросила, нет ли у них шампанского; Александр возразил, что в пивных его не бывает, однако официант принес откуда-то бутылку немного тепловатого, но хорошего шампанского, и они с Александром выпили ее, закусывая бутербродами с сыром, которые считались в этой пивной обедом, и от души посмеялись над столь противоестественным сочетанием.

У обоих закружилась от выпитого голова, садиться за руль ни одному из них было нельзя; но день был великолепный, и потому они решили немного погулять. Совершенно машинально, не отдавая себе отчета, почему она это делает, Энджи взяла Александра за руку.

— Спасибо за то, что вы со мной поехали. Получилось необыкновенно удачно. Одна я не сумела бы быть такой решительной. И мне кажется, агент принял вас за моего мужа и поэтому не пытался ни приударить за мной, ни пудрить нам мозги.

— Одно то, что он мог так подумать, для меня уже большой комплимент, — заявил Александр, глядя на нее сверху вниз и улыбаясь.

— Почему же?

— Ну, я вам почти в отцы гожусь.

— Ой, не смешите. Разве что в незаконные. В таком случае и Малыш тоже мне годится в отцы.

— В общем-то, да. Но он выглядит моложе меня.

— Да ну, смешно, — возразила Энджи. — Ой, Александр, какой изумительный день получился! Спасибо вам за прекрасный уик-энд. У меня прямо поднялось настроение.

— Могу вам признаться, — сказал он, — я уже и не помню, когда сам получал такое удовольствие. День невинных развлечений и удовольствий. Мне всегда нравилось проводить грань между двумя этими типами наслаждения — невинными и порочными.

— Да, я помню, вы мне когда-то, очень давно, говорили об этом, — подхватила Энджи. — Но на мой взгляд, порочные доставляют как-то больше удовольствия.

— Ну нет, — не согласился он, — ничего подобного. Я предпочитаю невинные.

Мимо них промчался заляпанный грязью «лендровер», набитый людьми в охотничьих костюмах с собаками; охотники хохотали и что-то кричали. Энджи задумчиво посмотрела им вслед.

— Господи, надеюсь, я сумею здесь прижиться. И вписаться в местное общество.

— По-моему, это общество должно быть счастливо вас принять, — улыбнулся Александр. — А если они вас сразу же не полюбят, то будут иметь дело со мной.

— Вы просто прелесть, — объявила Энджи, поднимаясь на цыпочки, чтобы чмокнуть его в щеку. — Просто прелесть.

Он наклонился и поцеловал ее в ответ; на мгновение, но только на мгновение, она почувствовала на своих губах легкое прикосновение его губ; они задержались, словно раздумывая, а потом быстро отстранились. Он посмотрел ей в глаза очень серьезно и очень пристально.

— Так не пойдет, — проговорил он, стараясь, чтобы слова его звучали легко и непринужденно, — совсем не пойдет.

Когда они вернулись, Макс был уже в Хартесте; он сидел в библиотеке, потягивая виски, и поднялся им навстречу, широко, но не совсем доброжелательно улыбаясь.

— Тетя Анджела! Какой сюрприз! Интересно, чем это вы занимались? Бросили бедных малышей в детской, без всякого присмотра, а сами куда-то на целый день скрылись. Эта ваша няня, Анджела, просто персик; чувствуется вкус Малыша, верно?

— Ничего подобного, — высокомерно ответила Энджи. — Малыш ее даже не видел до того, как родились близнецы.

— Ну, вы к нему слишком хорошо относитесь. Или слишком доверяете ему. Или еще что. Как поживаешь, Александр?

— Спасибо, Макс, хорошо. Как Япония?

— Совершенно чуждая и непонятная страна. Честно признаться, мне она совсем не понравилась. Единственно хорошее, что там было, — я попал в какое-то дурацкое шоу.

— Не может быть, Макс! Здорово! — воскликнула Энджи.

— Там это нетрудно. В Токио в шоу берут всех, кто способен держаться на ногах и хоть что-то сказать. Странный город. Ничего понять невозможно. Единственное слово, которое я там выучил, — это «кауйи». Произносится почти как «кау-ии».[39] Если тебе его во время собеседования скажут, значит берут тебя на работу.

— А почему ты там проходил какие-то собеседования? — поинтересовалась Энджи. — Разве это была не обычная рабочая поездка?

— Да, обычная, но пока я там был, я решил еще кое-что попробовать. Я немного… у меня сейчас некоторые трудности с наличностью. Александр, мы могли бы перекинуться парой слов об этом до моего отъезда?

У Александра был такой вид, словно Макс его ударил.

— До твоего отъезда? Ты же только что приехал.

— Да, я знаю, но к девяти мне надо быть в городе. Извини, я думал, что ты это понял.

— Ну что ж, — со вздохом произнес Александр. — Я, конечно, немного разочарован. Но все равно приятно тебя видеть. Давайте попьем все вместе чаю, а?

— С удовольствием. Можно на кухне, вместе с малышами?

— Ты что, любишь маленьких детей? — рассмеялась Энджи.

— Да, люблю, — ответил он совершенно серьезно. — Если хотите знать, я их даже очень люблю.

Когда Энджи поднялась в детскую, то застала там Сандру почти в полном отчаянии.

— Энджи, мне кажется, я этого больше не вынесу! Она ненормальная! И она разговаривает со мной так, как будто я хочу убить этих детей. Сегодня утром она даже заявила, что, по ее мнению, мне следовало бы заняться чем-нибудь другим. А потом добавила, что поскольку эти дети все равно наполовину американцы, то ничего, для них и такая, как я, сгодится. Честное слово, это какой-то кошмар! — Вид у нее был мрачный; Энджи почувствовала легкие угрызения совести.

— Мне очень жаль. Завтра, если хочешь, можешь взять отгул. За сегодняшний день.

— И за вчерашний тоже. Мы ведь договаривались, что вы будете занимать меня не больше одного уик-энда в месяц.

— Сандра, ты же сама захотела сюда поехать, — твердо проговорила Энджи.

Так ей и надо. Это научит ее, как показывать свой норов.

После чая, во время которого Няня неизвестно почему очень пространно разглагольствовала о вреде иностранных продуктов питания, Александр и Макс удалились, а Энджи и Сандра поднялись наверх собираться. Спустившись потом вниз с одной из своих больших дорожных сумок и проходя через вестибюль, Энджи услышала, как Александр что-то кричит; она остановилась и стала прислушиваться, делая вид, что возится с ремнем сумки.

— Это возмутительно, — кричал Александр, — возмутительно! Я в последний раз плачу по твоим долгам! Убирайся! Убирайся и катись в Лондон к этому твоему… к этой твоей ужасной жизни.

Энджи помчалась к входной двери, быстро сбежала вниз по ступеням и уже укладывала сумку в багажник своего «мерседеса», когда из дома выскочил Макс. Он был бледен и весь дрожал.

— Макс! — окликнула она его. — Что случилось, Макс? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Дерьмо, — проговорил он, вытирая рукавом глаза. — Дерьмо, все дерьмо! Нет, Энджи, ничем, но спасибо. — Он громко хлопнул дверцей своей машины и с шумом умчался по Большой аллее.

Александр обнял ее на прощание, когда она уезжала. Он тоже был бледен, но контролировал себя и держался гораздо лучше, чем Макс.

— Мне было очень приятно, Энджи. Приезжайте снова. Буду с нетерпением ждать, когда вы станете моей соседкой. И передавайте от меня привет Малышу.

— Обязательно.

До самого дома она вела машину молча, думая все это время об Александре и о той загадке, которую всегда чувствовала в нем.

Стоявший возле ее постели телефон зазвонил, когда она как раз ложилась спать. Это был Малыш. Как там она, как дети, не соскучилась ли она по нему? Энджи ответила, что с ней и с детьми все в порядке, оставив без ответа третий вопрос.

— Дорогая, я вынужден задержаться до вторника.

— Черт побери, почему?

— Надо кое с кем встретиться. Было бы глупо не воспользоваться возможностью, раз уж я здесь. Ровно в полночь во вторник буду в Хитроу. Ты меня сможешь встретить?

— Извини, Малыш, я во вторник ужасно занята.

— Ну ладно, я сам доберусь. — Голос у него стал очень расстроенный. — Я тебя люблю, дорогая. И до встречи.

— Спокойной ночи, Малыш.

Положив трубку, она вдруг почувствовала себя очень несчастной. Что же такое происходит с их взаимоотношениями? Почему она вдруг стала испытывать к нему какую-то враждебность? И почему Малыш задерживается в Нью-Йорке? Все его клиенты, все его дела теперь в Лондоне. В последнее время он стал часто задерживаться, отсутствовать вечерами, и так день за днем. Он, правда, говорит, что если она хочет, то может ходить с ним, но поскольку она не желает, то ему приходится ходить одному. О господи, неужели же он с кем-то встречается, а? Или у него есть кто-то в Нью-Йорке? Энджи вдруг внезапно и очень отчетливо представила себе Каролину Уиттиэм, крестную Спайка, с которой Малыш дружил в детстве и которую она видела, когда та приезжала на крестины; Каролина была обладательницей таких длинных и безупречных ног, что если ее приглашали на какой-нибудь прием или званый ужин, то все остальные приглашенные женщины непременно надевали длинные платья или юбки, просто чтобы избежать сравнения. Энджи сильно подозревала, что между ней и Малышом есть какая-нибудь интрижка. Как и всякая любовница, Энджи почти не знала друзей Малыша; он стал знакомить ее с ними только тогда, когда их взаимоотношения приобрели более или менее официальный характер. Быть может, сейчас, когда Малыш в Нью-Йорке, он встречается там с Каролиной? Какой ужас, если это действительно так! Нет, это невозможно. Не говоря уже обо всем остальном, у него в последнее время и на нее-то сексуальной энергии едва хватало, откуда же ей взяться еще и на кого-то другого? А, черт! Это тоже не показатель. В свое время он постоянно повторял ей, что с Мэри Роуз ощущает себя практически полным импотентом; но когда приезжал к ней самой в Гринвич-Виллидж, то трахал ее без устали по многу раз подряд. Энджи почувствовала, как тело ее в темноте покрывается потом. Да, возможно, что у него кто-то появился. Вполне. Несмотря ни на что, он все еще был очень привлекательным внешне мужчиной. И к тому же чрезвычайно богатым. Может быть, и его нежелание передать ей часть акций тоже объясняется тем, что у него кто-то есть? Да нет, чепуха. Все это сплошная чепуха. Малыш ее обожает. Он в ней нуждается, без нее он беспомощен. Слишком беспомощен. При этой мысли настроение ее сразу поднялось. Все хорошо. Просто ей в голову лезут всякие глупости. Энджи повернулась на бок и занялась мастурбацией. Она всегда этим занималась, когда ей нужно было успокоиться. В последнее время ей приходилось делать это все чаще и чаще: способности Малыша чем дальше, тем больше оставляли желать лучшего. Тело ее послушно отреагировало, взорвавшись оргазмом, и в эти мгновения перед глазами у нее возник и проплыл куда-то образ не Малыша и не его самонадеянного сексуального племянника; нет, ей привиделись мягкие, аристократические черты графа Александра Кейтерхэма.

Глава 35

Энджи, 1985

Они подружились с Александром. На протяжении всей той весны, всего времени, пока она вела переговоры, оформляла приобретение, переделывала и обставляла «Монастырские ключи» и пока Малыш все сильнее отдалялся от нее и все глубже погружался в подготовку к предстоящему открытию отделения «Прэгерса» — торжественный прием по этому случаю удалось в конце концов заказать в «Спенсер-хаусе» только на начало июня, на более ранний срок там все уже было расписано, — Энджи виделась с Александром почти еженедельно, иногда просто заезжая в Хартест, чтобы пообедать с ним вместе, изредка оставаясь там переночевать (и еще более редко делая это вместе с Малышом, который один только раз взглянул мельком на «Монастырские ключи», одобрительно кивнул и сказал: «Действуй дальше»). Она сама понимала, что это была довольно странная дружба: он — развитой и образованный, представитель высшего класса, выходец из старинного аристократического рода, ценитель загородной жизни и архитектуры XVIII века; она же — просто энергичная бабенка из лондонского Ист-Энда, читающая, кроме бухгалтерских отчетов своей фирмы, только женские журналы «Вог», «Вэнити фэйр» да колонки светских сплетен в газетах и начинающая испытывать глубокую депрессию, если ее всего на полдня оторвать от городских магазинов. И тем не менее общество друг друга было искренне приятно и интересно и тому и другому. Он восхищался ею, она была в восхищении от него; он был всегда ровен, рассеян, несколько измучен заботами и по-своему сексапилен. Она не могла до конца разобраться, откуда идет эта его сексапильность; во всяком случае, она сильно отличалась от самодовольной сексуальности Макса, да и от того, чем обладал в этом отношении Малыш, однако качество это у Александра несомненно присутствовало: оно проявлялось в каком-то особом изяществе, в том, что он чувствовал себе цену, хотя это и не создавало трудностей в общении с ним, и, кроме того, в его способности распознавать сексуальность в других и уметь оценить ее по достоинству. Заинтриговал ее и его образ жизни: когда Александр говорил о своем доме, имении, о своих лошадях, охоте, занятиях в тире, о делах и заботах, в которых проходят у него год за годом, ей почему-то не было скучно, напротив, она испытывала ко всему, о чем он рассказывал, подлинный интерес. Этот интерес был несколько отстраненным, но совершенно искренним. Она любила слушать (пытаясь и будучи абсолютно не в состоянии представить, как бы она вела себя в подобной ситуации) его рассказы о своих детях, о том, как он беспокоится за Макса, как гордится Шарлоттой, как обожает Георгину («Она ваша любимица, верно? Я сразу поняла». — «Ну, не совсем любимица, но у меня самые хорошие взаимоотношения и полное взаимопонимание именно с ней, и именно с ней больше всего общего»). К тому же Энджи обнаружила, что и сама может говорить с ним о своей жизни, о возникшем у нее отчуждении от проблем Малыша с банком, да и от самого Малыша тоже, о том, что она очень сильно отличается от жен его друзей, вообще людей его круга (хотя, с другой стороны, никоим образом не хочет ни быть на них похожей, ни влиться в этот круг); о своем собственном деле, своей сильнейшей гордости за то, чего ей удалось достичь, о своем восхищении тем, как живет и действует рынок недвижимости, как отражает он все колебания в благосостоянии страны, как абсолютно необходимо уметь поймать на этом рынке нужный момент; и о своем прошлом, том прошлом, что было у нее до встречи с Вирджинией, — она обнаружила, что ей нравится говорить с Александром и об этом, о тех днях, что провела она вместе с Джонни и Ди, о том, как она работала моделью, и даже о ее отношениях с М. Визерли. Конечно, рассказывала она не обо всем, время от времени кое-что приукрашивала, но, в общем-то, с Александром она могла говорить безостановочно и с удовольствием.

— Вам было весело с Вирджинией? — спросила она как-то раз, когда однажды в воскресенье, уже в конце мая, они прогуливались вдвоем вокруг озера. Она заехала к Александру после очередной из своих еженедельных инспекционных поездок в «Ключи», которая на этот раз сильно расстроила ее: в доме была отремонтирована только коробка здания, внутренние работы практически еще не начинались, а плавательным бассейном этим летом уже точно нельзя будет пользоваться.

— Что значит «весело»? — несколько настороженно глянул на нее Александр.

— Н-ну… не знаю. Вы когда-нибудь разыгрывали друг друга? Или делали друг другу смешные подарки, шутили друг с другом, дурачились?

— Н-нет… пожалуй, нет, — ответил Александр.

Он как-то сразу сильно погрустнел и ушел в себя, и Энджи поспешила сменить тему разговора. Да и в любом случае вопрос она задала дурацкий: любому, кто знал Вирджинию, сразу же должно было быть ясно, что способность к подобным развлечениям не входила в число ее талантов. Энджи очень нравилась Вирджиния, она с сочувствием относилась к ней при жизни и искренне горевала, когда та погибла; но при всем этом сама Энджи никогда не хотела бы походить на человека такого типа. Хотя, зная о Вирджинии все то, что она узнала о ней теперь, несколько смешно относиться к ней с сочувствием; пожалуй, зависть была бы в данном случае более подходящим чувством. Все эти ее любовники! Умная, сука. Черт, и как только ей это удалось? И почему она не проявила чуть больше осторожности, почему не подумала о последствиях? Вот что было действительно непостижимо. И чем больше Энджи узнавала Александра, тем сильнее и сильнее заинтриговывала ее эта загадка.

— А как Георгина?

— Хорошо. Через месяц будет дома. — Александр снова повеселел. — Я без нее соскучился. Насколько я понимаю, она хочет опять пригласить сюда погостить Кендрика и Мелиссу. У вас это не вызывает возражений?

— Ничуть, — отозвалась Энджи, которой очень хотелось установить более близкие отношения с детьми Малыша от первого брака; Энджи они казались куда более интересными и покладистыми, чем ее собственные дети. — Конечно, я надеялась, что они смогут остановиться уже в «Ключах», но чем дальше, тем больше я сомневаюсь, что там вообще можно будет жить этим летом.

— В таком случае приезжайте сюда не на день-два, а дольше, — улыбнулся ей Александр. — И с детьми.

— А вы любите детей, да? — осторожно спросила Энджи.

— О да, очень. Мои дети всегда были для меня источником величайшей радости. Я люблю всех детей, в любом возрасте. Даже и самых крошечных, таких как Спайк и Хьюди. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы у меня их было еще больше, как было принято в семьях викторианских времен, но…

— Но что? — почти прошептала Энджи.

Наступило долгое молчание. Александр опять заметно погрустнел и, казалось, был мыслями где-то далеко; потом наконец ответил, тоже очень тихо:

— Не суждено было, так уж вышло. Вирджиния была не совсем… здорова. И мне казалось эгоистичным настаивать на том, чтобы у нас были еще дети. И у меня… у нас… уже был Макс, так что у Хартеста появился наследник. Это было самое главное.

— Ну конечно. Разумеется. — Она посмотрела на Александра. Да, он плотно окружил себя завесой недоговоренностей и неопределенностей, рассчитывать на возможность новых откровений и признаний не приходилось. Энджи взяла его под руку и слегка ускорила шаг.

— Александр, бедняга, вы должны себя чувствовать одиноко.

— Да нет. — Он, улыбаясь, покачал головой. — В определенном смысле, пожалуй. Но у меня есть дом, он мой постоянный друг.

— Не знаю. Я бы про свой дом так никогда не сказала. Мне в друзья нужен кто-то поживее характером.

— Не расстраивайтесь, дорогая. Пройдет открытие банка, и у Малыша появится для вас больше времени. Какие у вас изумительные часы! Знаете, на загородные прогулки их лучше не брать: вдруг потеряете или уроните в грязь.

Энджи взглянула на запястье, где были надеты маленькие часики от Тиффани с бриллиантом и изумрудами; это была самая первая из подаренных ей Малышом драгоценностей, «часы нашего первого тра-ха», как называл их Малыш, она их так с тех пор и носила.

— Ну, — ответила Энджи, — они… — Она запнулась, потом договорила: — Не упадут. У них хороший замок. Очень хороший.

Она чуть было не проговорилась Александру, чуть не призналась ему, что если они и пропадут, так невелика беда. Господи, и как только она могла сказать ему — ну или почти сказать — нечто подобное? Он же считает ее безупречно чистым, приятным, высокоморальным человеком! И что он о ней подумает, если узнает, что эти часики от Тиффани на самом деле — подделка, которую ей сделали в Гонконге всего за один уик-энд, так что настоящие часы она смогла продать, а на вырученные таким образом деньги съездить в крайне желанную (и весьма дорогостоящую) поездку в компании крайне желанного (и весьма дорогостоящего) молодого человека? Как раз тогда, когда Малыш в очередной раз оказался надолго прикован к семье. Тогда этот трюк доставил ей массу удовольствия, исполнить его ничего не стоило, а раскрыть было бы практически невозможно. Малыш абсолютно не разбирался в драгоценностях и сам никогда бы не смог догадаться, что часы, которые она носит, на самом-то деле не настоящие. И это была действительно классная подделка, а не какая-нибудь дешевка, она тогда не пожалела на нее денег. И все-таки иногда, когда Малыш бывал с ней особенно ласков и нежен, когда он вспоминал вдруг об этих часах и о том событии, с которым они были для них обоих связаны, у Энджи возникало ощущение какого-то душевного дискомфорта, очень отдаленно напоминающее совершенно несвойственное ей чувство вины.

Она подняла голову, посмотрела на Александра снизу вверх и, чуть поколебавшись, спросила:

— А вам приходилось когда-нибудь сделать что-то такое, что потом вызывало бы у вас одновременно и гордость, и стыд? Что-то так хитро и тонко задуманное, что потом вам самому не верилось, что вам это удалось?

Глава 36

Александр, 1969–1970

Ему самому не верилось, что ему это удалось. Все оказалось так просто, так легко, а достичь удалось очень многого — всего, на что он так надеялся. А главное, они вполне это заслужили. Все, без исключения. Ему с трудом верилось, что они и вправду могли вести себя подобным образом: с каким-то безудержным эгоизмом, непрерывно используя друг друга, подставляя друг друга, топя друг друга. В общем-то, все это могло бы им и сойти, вполне могло сойти, если бы только они не пытались втягивать и его. Ну, не совсем его, а принадлежащую ему территорию. Его дом. Лондонский дом. Тот самый, которым Малыш со своей любовницей воспользовались без его разрешения, без его ведома. По крайней мере, они полагали, что без его ведома.

На протяжении многих дней после подслушанного им разговора Вирджинии с Малышом он надеялся, что она расскажет ему об этом разговоре, спросит его, не возражает ли он, пусть даже выразит надежду, что он не будет возражать. Но — ничего. Совершенно ничего. Подобное поведение он находил крайне шокирующим. В его глазах ничего не свидетельствовало более убедительным образом о ее полнейшем безразличии к его чувствам — и о ее абсурдном внимании к чувствам брата, — нежели то, что она могла столь явно, вопиюще его обманывать. Он ее так любит, так глубоко и беззаветно любит, и она это знает — и тем не менее злоупотребляет подобным образом и его любовью, и его доверием.

Телефонный разговор между Малышом и Вирджинией о том, что Малыш хотел бы на несколько дней воспользоваться его домом, Александр слушал тогда с чувством нараставшего отвращения; трубку он взял совершенно случайно, услышав раздавшийся в холле звонок; но когда в трубке послышался голос телефонистки, он сразу же понял, кто звонит.

Два дня, на протяжении которых Малыш и Энджи, как он знал совершенно точно, находились в его доме, — эти два дня сделали его почти больным. В те дни он старался не встречаться с Вирджинией, отговариваясь тем, что на ферме было очень много работы (что соответствовало действительности). По ночам он почти не мог заснуть; лежал без сна рядом с Вирджинией, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, и уговаривал себя успокоиться. На вторую ночь он встал в три часа и вышел на улицу; ночь стояла ясная, звездная, мягко светила чуть скрытая дымкой луна; он прошел немного по Большой аллее, остановился, оглянулся назад, и вид Хартеста, во всем его великолепии и совершенстве, как будто выгравированного на фоне серебристо-темного неба, подействовал на него, как всегда, успокаивающе и умиротворяюще, облегчил переживаемые им страдания. На верхнем этаже тускло светилось окно; Александр подумал о маленьком Максе, который сладко спал сейчас там, в детской; это был его наследник, наследник Хартеста; и никто, даже Вирджиния, никогда не узнает, какие чувства он испытывал, когда наконец взял Макса на руки, посмотрел на его крошечное сморщенное личико и понял, что теперь преемственность рода обеспечена. У него возникло тогда какое-то странное ощущение одновременно спокойствия, умиротворенности и величайшего торжества; он всегда любил Вирджинию и старался поддерживать ее, когда у нее рождались девочки и когда у нее был тот, первый мальчик, Александр-маленький, у которого оказалась такая грустная судьба; но в душе у него не было ощущения настоящего, подлинного мира и спокойствия до тех самых пор, пока не появился на свет этот крепкий, исключительно красивый малыш.

А теперь вот Вирджинии зачем-то понадобилось втаскивать свою семью и своего брата, непроходимого дурака и бабника, в тот идиллический мир, который он, Александр, создал с ней вместе и частью которого она была; и ему от этого было больно, очень больно. С ее стороны это было злоупотребление его любовью и его доверием к ней.

Он знал, что никогда не сможет простить этого Вирджинии. Он съездил в Лондон и тщательнейшим образом осмотрел дом; там был кое-какой беспорядок по мелочам: на ковре в спальне появилось пятнышко, исчезли — по-видимому, их разбили — два больших бокала для вина. Но по крайней мере, в доме было чисто и прибрано. Александр стоял в их с Вирджинией спальне и мучительно гадал, не воспользовались ли они его постелью: от одной только мысли о такой возможности ему становилось физически плохо.

Ему пришлось выжидать тогда целый год, прежде чем он смог что-либо предпринять. Это был очень долгий срок, но Александр привык быть терпеливым.

Роман между Малышом и Энджи, кажется, принимал серьезный характер. Александра это не удивляло. Малыша и должно было потянуть на дешевку. Он и сам был, в общем-то, дешевкой. Александр обнаружил как-то на столе у Вирджинии письмо, которое она написала Малышу, но еще не успела отправить, он подержал его над паром и распечатал. Из письма следовало, что Малыш снял для Энджи квартиру в какой-то «деревне». По-видимому, имелась в виду Гринвич-Виллидж. «Пожалуйста, очень тебя прошу, будь осторожен, — писала в том письме Вирджиния, — я понимаю, что ты ее очень любишь, но слишком многое поставлено на карту».

Да, имея дело с ним, им действительно стоило быть осторожными, — всем им, причем очень осторожными.

Как-то в самом начале июля, когда они сидели за завтраком, Вирджиния вдруг посмотрела ему прямо в глаза.

— Александр, дорогой, — сказала она с той особенной, настороженной улыбкой, которая, как со временем узнал Александр, означала, что она собирается попросить о каком-нибудь одолжении или выложить что-то неприятное, — ты не очень будешь возражать, если в конце месяца я съезжу на несколько дней в Нью-Йорк? До того, как мы поедем на лето к Малышу в этот его новый дом в Сконсете?

— Господи, — произнес он, с трудом заставляя себя улыбнуться, — с чего это вдруг? Что случилось?

— Н-ну, у меня там появился один очень многообещающий новый клиент.

— А кто он, этот многообещающий новый клиент?

— По-моему, я тебе о нем уже говорила. Один очень богатый человек, торговец недвижимостью. У него новый дом на Лонг-Айленде. Неподалеку от Бичеза.

— Нет, — ответил Александр, — не помню, чтобы ты мне о нем говорила И как его зовут?

— Э-э… Фрэнклин, — произнесла она, замешкавшись на мгновение. — Тед Фрэнклин.

— Ну что ж, дорогая, я никоим образом не хочу вставать между тобой и твоими клиентами. Точнее, между тобой и твоим успехом.

— Вот и прекрасно, — проговорила она.

Александр обратил внимание, что выглядит она несколько бледной, а взгляд у нее стал необычно тяжелым. Он уже научился понимать, что означает, когда она начинает выглядеть подобным образом.

— Вирджиния, ты себя хорошо чувствуешь?

— Что? А-а… да. — Теперь она избегала его глаз. — Абсолютно хорошо. Устала, но в общем хорошо. Пожалуй, мне нужно немного передохнуть. И тебе тоже. Я знаю, что тебе не хочется ехать в Сконсет, но мне кажется, тебе это было бы полезно.

Александр вздохнул. Меньше всего на свете ему хотелось бы уезжать отсюда на этот проклятый летний отдых у моря да еще в компании Вирджинии и ее семейства; но Малыш и Мэри Роуз приобрели себе новый дом и прислали всем им приглашение; Александр, естественно, заявил, что все, кто хочет, могут ехать, но сам он предпочитает остаться в Англии. Георгина вначале уговаривала и упрашивала его тоже поехать, потом, когда он категорически отказался, расплакалась, и он словно со стороны услышал, как сдается и соглашается провести там десять дней в самом конце лета, после чего они вместе вернутся домой; ему эта поездка по-прежнему казалась бессмысленнейшей тратой времени, но он никогда не способен был спокойно выносить вид расстроенной Георгины.

— Ну… может быть. У меня самого нет никакого желания туда ехать. Но ты-то, конечно, должна поехать. Ты где в Нью-Йорке остановишься, у родителей?

— Не думаю. Нет, не у них. У них мне никогда не удается нормально работать. Я буду в «Пьере».

— И хорошо. Что ж, кажется, все решили. Честно говоря, я не очень понимаю, зачем ты спрашиваешь моего разрешения.

— Не говори глупостей, Александр. Ты же знаешь, что если бы ты был против, я бы не поехала.

— Правда? — спросил он. — В самом деле?

— Разумеется.

— Ну что ж, тогда все в порядке. Но я надеюсь, что к двадцатому числу ты вернешься.

— К какому?

— К двадцатому, Вирджиния. Ко дню нашего ежегодного летнего праздника. Ты что, забыла? Он же тебе, кажется, всегда очень нравился.

— О боже, Александр, извини, пожалуйста. Ради бога, прости. У меня это как-то совершенно ускользнуло из памяти. Да, он мне очень нравится. Это один из моих самых любимых дней. Но я подумала…

— Да, Вирджиния? О чем ты подумала?

— Я подумала, что, может быть, мне бы стоило поехать прямо в Сконсет. Из Нью-Йорка. Если бы не этот праздник. Мне кажется, что так было бы гораздо легче. И я устала. Как ты сам сказал. Но…

Она запнулась. И он понял, что она старается прощупать его, выяснить, сойдет ли ей с рук, если она не будет присутствовать на их большом празднике, который они устраивали каждый год летом.

— Мне бы хотелось надеяться, Вирджиния, что наша совместная жизнь для тебя важнее любого из твоих клиентов, — сказал он, поднося ко рту чашку кофе и снова утыкаясь взглядом в «Таймс».

— Ну, Александр, разумеется. Хорошо, я вернусь. А потом уеду снова. — Она вздохнула.

Он ободряюще улыбнулся ей:

— Вот и хорошо. Так и решим.

Через пять дней она позвонила ему из Нью-Йорка. Не смог бы он обойтись на летнем празднике как-нибудь без нее, только в этот раз? А потом отправить детей на самолете в сопровождении Няни? Сама она здесь страшно занята, очень устала и к тому же не слишком хорошо себя чувствует, мамин врач даже считает, что ей нужно бы несколько дней стопроцентного отдыха. И кстати, он настоятельно подчеркивал, что ей не стоит мотаться туда и обратно через Атлантику. Если Александр ей не верит или хотел бы убедиться во всем сам, то врач более чем готов поговорить с ним. Ей же представляется чистейшей воды сумасшествием возвращаться домой всего на один день; в конце концов, никто на этом празднике без нее скучать не будет, арендаторы и прочие гости хотели бы видеть прежде всего самого Александра, а также детей.

— Я буду без тебя скучать, Вирджиния, — ответил Александр. — Очень. И к тому же Няня терпеть не может самолеты.

— Ну, это не совсем так. Она мне говорила, что в последний раз ей даже понравилось. Она сможет пожить здесь день-другой, а потом вернуться назад. В конце концов, без нас у нее тоже получится что-то вроде довольно длинного отпуска.

— Она не любит отпуска.

— Ну, если ты так заботишься о Няне, то можешь и сам прилететь с детьми немного пораньше. — Голос Вирджинии звучал теперь раздраженно.

— Спасибо. Только этого мне не хватает.

— Извини, Александр. Но что же делать, если я плохо себя чувствую.

— Полагаю, что в данном конкретном случае ты бы могла что-нибудь сделать, — ответил он.

Разумеется, в конечном счете он уступил; он всегда уступал, когда она загоняла его в подобные ловушки; да и какой же хороший муж станет настаивать, чтобы его измученная, больная жена отправлялась в никому не нужный перелет через Атлантику только ради того, чтобы поприсутствовать один-единственный день на домашнем празднестве? Но в душе у него кипела злая ярость из-за того, что она могла забыть об этом празднике, что она способна пропустить нечто столь важное для Хартеста, для него самого, что она считает возможным думать в первую очередь о себе. Теперь же она обманывала его, и обманывала грубо, скверно; Александр отлично понимал, чего ей хотелось: подольше побыть с Малышом, наговориться с ним, поделиться своими проблемами. И несомненно, принять участие в его трудностях. Может быть, опять проявить заботу и предложить Малышу и его потаскушке снова воспользоваться их домом.

Александр молча, невидящим взором смотрел в окно. Нет, у него на сей счет была своя точка зрения.

Ему хотелось наказать Вирджинию. Наказать их всех. Он понятия не имел, продолжался ли еще роман между Малышом и Энджи, однако утром того дня, во время их совместной прогулки, Малыш воспользовался телефоном-автоматом на улице, и Александру не составило труда догадаться, почему он так поступил. За ужином, еще в самый первый вечер в Сконсете, Александр сидел за столом, смотрел на лица присутствовавших, сравнивая происходящее с тем, как проходил праздничный ужин в Хартесте, и чувствовал, как разгорается в нем ненависть. К ним ко всем. Не только к Малышу, но и к Мэри Роуз за ее слепое самодовольство, и — хотя их и не было за ужином — к Фреду за его выходящую за любые рамки, всеподавляющую самонадеянность, и к Бетси за то, что она поддерживает и укрепляет эту самонадеянность, упорствуя в заблуждении, будто бы их семья — счастливая. И разумеется, к Вирджинии. Особенно к Вирджинии — за то, что она проявляет к нему чудовищную нелояльность. Во многих отношениях.

Ну и… и что? Как с наибольшим эффектом использовать то, что стало ему известно, как причинить им всем максимум боли? И при этом сделать так, чтобы никто не смог потом ни догадаться, ни вычислить, что сделанное — чем бы оно ни оказалось — исходило именно от него?

После ужина он отправился погулять один. Ему необходимо было как следует подумать.

План, как это сделать, возник у него два дня спустя, когда он сидел и читал на открытой веранде, которую почему-то называли «палубой». Идиотское название. Вирджиния в то утро заявила, что ей нужно в Нью-Йорк. Уже одно это разозлило его. Он отлично понимал, с чего вдруг ей понадобилось уехать, но все равно злился. Он проделал такой длинный путь, чтобы доставить ей удовольствие, чтобы быть с ней рядом, а она сразу же бросает его одного. Могла бы и раньше съездить, если уж это действительно так необходимо. Но по крайней мере, так ему будет удобнее осуществить свой план. Он был настолько прост, что Александр чуть не подавился яблоком, которое как раз начал есть, когда эта мысль пришла ему в голову. И осуществить план проще простого. Пожалуй, завтра. После обеда. Тогда эффект будет максимальным. И он ударит сразу по ним по всем, очень красиво и без исключений. Всем им будет больно. И никто никогда не догадается, откуда это на них свалилось.

В ту ночь впервые за много недель Александр спал спокойно и безмятежно.

На следующий день после завтрака он поднялся к себе в комнату и набросал несколько фраз на листке бумаги. Заучивать сами фразы ему незачем, но акцент должен быть безукоризненным.

Все были в саду.

— Я съезжу в деревню, — сказал он. — Хочу купить газету. Какую-нибудь нью-йоркскую газету. Увидимся за обедом.

Ребята помахали ему, он сел на велосипед и, неторопливо нажимая на педали, медленно двинулся по направлению к Сконсету, по дороге повторяя вслух то, что собирался сказать. Добравшись до деревушки, он зашел в ресторан «Шантеклер»; там их всех знали, хозяин относился к ним очень хорошо; в ответ на вопрос он жестом показал Александру на телефон, стоявший в глубине ресторана, и налил ему пива. В ресторане было тихо, кроме них двоих и уборщицы, больше никого не было.

Александр медленно снял трубку; он вдруг занервничал. Забыл, где у него записан номер, и несколько минут так и сидел со снятой трубкой, отыскивая куда-то запропастившуюся запись. Жаль, что наряду со всеми остальными придется причинить боль и Бетси, единственному человеку, никак не замешанному во всю эту историю; впрочем, не исключено, что в конечном счете она от всего этого только выиграет. Возможно, самонадеянность Фреда несколько поколеблется. Да и потом, исключить Бетси было никак невозможно. В его замысле ей отводилась центральная роль. Конечно, всякое еще может быть. Бетси может не оказаться дома. К телефону может подойти Вирджиния. Нет, последнее очень маловероятно. Обычно всегда отвечает Бэнкс. Это одна из его обязанностей. Да, подойдет, конечно же, Бэнкс, если только в доме не случилось чего-то совершенно из ряда вон выходящего. Тогда можно будет попросить к аппарату Бетси и ей уже все выложить. А если ее не окажется дома или она не захочет взять трубку, тогда надо будет переходить к «плану номер два» и передать все через Бэнкса. Конечно, это не лучший вариант, но, в общем-то, сойдет. Текст, который он заготовил заранее, смотрел сейчас на него с карточки, лежавшей прямо перед глазами. Да, текст отличный, даже идеальный. Александр набрал в рот немного пива и снова взялся за телефонную трубку.

— Это миссис Прэгер? — Акцент был великолепен, один из тех, что удавались ему лучше всего: настоящий бруклинский, сильный и смачный. Бедняжка Бетси, подумал он, теперь она будет вздрагивать от нехороших предчувствий всякий раз, как только услышит где-нибудь бруклинскую речь.

— Да, это я.

— Миссис Прэгер, простите, что я вас беспокою, но мне крайне необходимо переговорить с вашим мужем.

— Его нет дома. — Характерный акцент, с которым говорила Бетси, и обычный для нее категорический тон по телефону звучали еще резче. — Он на работе. Почему бы вам не позвонить туда?

— Разумеется, я звонил, миссис Прэгер, но его сейчас нет на месте, а дело не терпит отлагательства.

— Если он куда-то вышел, то ненадолго, я уверена, — сказала Бетси. — А с его секретаршей вы говорили?

— Она тоже куда-то отошла.

— Ага. Ну а… чем я вам могу помочь?

— Я был бы весьма признателен за вашу помощь. Это сотрудник Чолли Никербокера, того самого, что ведет светские новости. Я хотел узнать, не могли бы вы как-то прокомментировать появившиеся сообщения о том, что вашего сына стали часто видеть в разных местах в обществе одной молодой англичанки? Некоей мисс Бербэнк? Той самой, что работала раньше у вашей дочери? Насколько я знаю, у нее есть квартира в Гринвич-Виллидж и ваш сын время от времени там бывает. Простите? Нет, миссис Прэгер, я уверен, что никакой ошибки нет. Я получил эти сведения из очень надежного источника. Простите, но назвать его я не могу. Могу только сказать, что это человек, очень близкий к мистеру Фреду Прэгеру. К мистеру Прэгеру-старшему.

Вот так, очень просто, очень легко. Даже самому не верилось, что ему это удалось.

Глава 37

Шарлотта, 1985

Ветер заметно усиливался. Небо было по-прежнему голубым и прозрачным, море отливало все тем же насыщенным зеленовато-синим цветом, однако ветер становился все сильнее. Надувной плот, который вначале лишь мягко покачивало на волнах, теперь то взлетал вверх, то проваливался вниз, и с каждым разом все резче; Шарлотта изо всех сил вцепилась в его края, боясь сорваться. Вода, обдававшая ее ноги, казалась почти ледяной. Неужели она успела так перегреться на солнце, подумала Шарлотта; эдак и обгореть недолго. На нее налетела следующая волна; вода опять приподняла плот; и в это самое мгновение набежавшее облачко закрыло солнце, дневной свет чуть померк, и море тотчас же стало почти серым. Эта молниеносная перемена насторожила Шарлотту, заронила ей в душу ощущение какой-то неясной тревоги; изгибавшийся в отдалении берег вдруг показался недосягаемо далеким.

— Перевернись, — проворковал ей на ухо мягкий и нежный голос Джереми. — Повернись на живот.

— Не могу, — рассмеялась она в ответ. — Я сорвусь.

— Не сорвешься. Я тебя держу.

— Да уж, — проговорила она, все еще смеясь, но в голосе ее уже появилась покорность, и она стала осторожно, с опаской переворачиваться, боясь соскользнуть при этом в воду. Как бывало всегда, когда она занималась с Джереми любовью, мозг ее был целиком и полностью, почти до боли, сосредоточен только на этом занятии; все остальное, что происходило вокруг, на время переставало для нее существовать. Даже если бы вокруг нее сейчас завывал ураган и сама их жизнь оказалась в опасности, и тогда она могла бы думать только о собственном теле, его чувственных позывах и о том наслаждении и удовлетворении, что умел доставлять ей Джереми.

Она лежала на животе и чувствовала, как он устраивается на ней сверху; ощутила у себя между ягодицами его пенис, огромный и горячий. Его руки были под ней; он держал в ладонях ее груди и нежно и неторопливо целовал ее в шею. Ее желание росло, становилось все более сильным и страстным; она немного выгнула спину и приподнялась, чтобы ему было легче и удобнее войти в нее. В этот момент налетела очередная волна; Шарлотта поскользнулась на плоту, удержалась, снова приготовилась, опять поскользнулась. Эти неудачные попытки только разжигали ее и без того отчаянное желание; она капризно вздохнула, выгнулась в третий раз, прижимаясь к нему, и почувствовала, как он входит в нее, медленно, твердо и уверенно. Ее влагалище торжествующе и крепко обхватило его со всех сторон; он начал двигаться, все резче и сильнее; у нее возникло ощущение, будто он заполняет собой все ее тело, и от этого ощущения раскачивающийся на волнах, пляшущий под ними, непрестанно заливаемый водой плот вдруг показался ей прочной и надежной опорой.

На этот раз она быстрее, чем обычно, почувствовала, как ее нарастающее желание неудержимо переходит в приближающийся оргазм, как бы подталкиваемый тем ритмом, в котором сейчас жило и чувствовало все ее тело; она еще крепче вцепилась в края плота, раскачиваясь с ним вместе и на морских волнах, и на волнах испытываемого ею наслаждения. Ей казалось, что она уносится все дальше и дальше из этого мира, отрывается от всего и вся, даже от самой себя; в ее сознании, вытеснив все остальное, было лишь одно изумительнейшее ощущение: она чувствовала его пенис, такой большой, такой твердый и мощный, что она едва умещала его в себе, он заполнял ее всю и двигался в ней, управляя сейчас всеми ее эмоциями, увлекая их куда-то за собой. Плот снова взлетел вверх, подбросив и их тоже; Шарлотта изо всех сил старалась не дать Джереми выскочить из себя, он продолжал равномерно и сильно двигаться, и она вдруг ощутила в себе его оргазм, поначалу медленный, постепенный, а затем словно взорвавшийся внутри ее и заполнивший ее всю; и она радостно встретила его своим, словно устремившимся ему навстречу; приподнялась на колени, вскрикнула и изо всех сил вцепилась в кромки плота, стараясь как можно дольше продлить и это чувство бесконечного наслаждения, и свое физическое слияние с Джереми.

Потом они походили под парусом; при поднявшейся сильной волне это доставляло особое удовольствие. Джереми был превосходным яхтсменом, и единственным, что оставалось на ее долю, было то натягивать, то отпускать трос, удерживавший парус, да быстро перескакивать с одного борта яхты на другой всякий раз, когда Джереми менял направление движения. Но и этого оказалось больше чем достаточно. Они ушли довольно далеко в море; Шарлотта сидела на борту, зацепившись ногами за протянутый внизу канат, чтобы не сорваться, и, свешиваясь наружу, то натягивала парус, то отпускала его, борясь вместе с ним против встречного ветра — как она только что боролась с Джереми, то притягивая его к себе, то выталкивая, — и ее наполняло необыкновенно сильное ощущение нежности и облегчения. Джереми был сейчас всецело поглощен яхтой и удержанием ее на курсе — точно так же, как он часто бывал поглощен ею, — его крепкое, загорелое, покрытое брызгами тело было напряжено, сильные руки, так великолепно знающие ее и ее тело, со всеми его причудами и особенностями, со всем, что ему нравилось или не нравилось, — руки эти держали сейчас канаты с такими же уверенностью и мастерством, с какими умели ласкать ее. Яхта стремительно шла вперед, то разрезая воду, то словно взлетая над ней, то зарываясь в волнах; ощущение движения как будто перекликалось с наслаждением, которое оба они только что испытали на плоту, и неизвестно, какое из двух удовольствий было сильнее; Джереми вдруг улыбнулся ей, словно прочитав ее мысли, и крикнул, стараясь перекричать свист ветра:

— Я люблю тебя!

Шарлотта не приняла эти слова всерьез и не поверила им; она понимала, что и сам Джереми выкрикнул их не всерьез; но все равно услышать их было очень приятно.

К тому времени они были любовниками уже шесть месяцев — целых шесть бурных, безрассудных, пугающих месяцев. Поначалу Шарлотта пребывала в состоянии перманентного ужаса: она боялась, что может обо всем узнать Изабелла, что может узнать ее дедушка, вообще кто угодно; но Джереми был опытнейшим волокитой, большим мастером по части маскировки и сокрытия своих связей и похождений. Он постоянно напоминал ей о себе (не только для того, чтобы развеять ее страхи и опасения, но и ради собственного развлечения) странными анонимными звонками по телефону, письмами, которые доставляли специальные курьеры, всякий раз разные, причем писал он эти письма особым шифром, которым они очень скоро начали пользоваться оба; он устраивал их встречи в специально снимаемых для такого случая квартирах и в загородных гостиницах, что специализировались на подобного рода свиданиях. У него был маленький коттедж в самой дальней части Норт-Хейвена, в Хамптоне, куда они как-то уединились на целые сутки; они добирались туда вначале по шоссе в довольно потрепанном «фольксвагене-жуке», который Джереми купил специально ради этой поездки, а потом на скрипящем пароме; и все время, пока паром пересекал Сэг-Харбор, Шарлотта в самом прямом смысле тряслась от ужаса при мысли, что ее могут увидеть, узнать дед или кто-нибудь из его знакомых по Хамптону, а Джереми держал ее за руку и нашептывал ей на ухо что-то успокаивающее; оказавшись наконец в этом коттедже, они ни разу даже не вышли из него, а просто непрерывно занимались любовью с небольшими перерывами на еду, которую привезли с собой и которую с большим тщанием приготовил для них Доусон, упаковав все в корзину и в холодильную сумку, присовокупив к этому вино, шампанское «и еще кое-что для меня и для тебя, если захочешь попробовать» и снабдив все это подробнейшими, расписанными по часам инструкциями: «16.00 — откройте кларет; 17.00 — поставьте хлеб в печь подсушиться; 18.00 — посыпьте мясо зеленью, положите сверху чесночное масло и поставьте в печь на слабый нагрев; 19.00 — смешайте компоненты салата, посыпьте молодую картошку (она уже полностью готова) нарезанным зеленым луком и полейте ее сверху майонезом; достаньте из холодильной сумки мороженое, малиновый мусс и летний пудинг и поставьте все это в холодильник, чтобы они немного оттаяли; достаньте из холодильника сыр…» и так далее вплоть до: «самое позднее в 1.00 выньте из морозильника мясо омара, чтобы оно успело оттаять за ночь, а также рубленое мясо», и, наконец, самым последним пунктом стояло: «8.00 — выжмите из апельсинов сок, смешайте его с охлажденным шампанским, поставьте булочки подогреваться, рубленое мясо — в микроволновую печь, смелите кофе».

— Ты уверен, — спросила за завтраком Шарлотта, жадно поглощая рубленое мясо из большой тарелки и весело улыбаясь Джереми, — ты уверен, что он не вложил куда-нибудь инструкцию: «Семь ноль-ноль — разбудите любовницу нежными поцелуями в соски; семь пятнадцать — перенесите внимание на нижние части тела; семь тридцать — вознаградите мадам первым оргазмом»?

— Он-то мог это написать, — улыбнулся в ответ Джереми, — но мне подобные инструкции не нужны.

— Сколько он у тебя уже работает?

— Десять, нет, одиннадцать лет.

— Он просто чудо. Жаль, я не могу поблагодарить его за этот уик-энд.

— Я ему передам. И надеюсь, ты не считаешь, что благодарности заслуживает только он.

— Главным образом он, — ответила Шарлотта. — Можно мне еще булочку?

Постепенно ее страхи и опасения улетучивались Их место заняли чисто физическое удовлетворение и превосходнейшее самочувствие. А еще чувство вины. Это чувство возникло у нее, стало расти и крепнуть, едва только она смогла собраться с мыслями после того, как впервые легла с Джереми в постель там, в его рабочей квартире, в ту странную и трудную ночь, когда она была так вымотана и так потрясена тем, что сделала, — сама сознательно вошла в приготовленную для нее ловушку, повинуясь лишь собственной слабости и жадности, позволив ему не только переспать с собой, но и понять, насколько он ей нужен и какое удовлетворение ей доставляет. У нее не было никаких иллюзий в отношении их связи, она прекрасно сознавала, что они просто идеально устраивают друг друга как партнеры, и только. Он был испорченным, привыкшим потакать своим прихотям, но обаятельным человеком; он хотел ее и весьма искусно подготовил ей ловушку, открывшую ему возможность обладать ею. И не один только раз, а постоянно. Она же пользовалась им — и Шарлотта заставила себя признать этот факт, — пользовалась им для того, чтобы скрасить свое одиночество, отвлечься от своей бесполезной страсти к Гейбу, облегчить переживания, вызванные тем, что все ее отвергают; чтобы развлечься, посмеяться, повеселиться; но главным образом для того, чтобы получать физическое удовлетворение. Она сумела убедить себя, что во всем этом нет ничего плохого; лишь бы только Фред не узнал, потому что если он узнает, последствия будут такие, что при одной мысли о них Шарлотту бросало в дрожь. И в моменты отрезвления, которые случались у нее довольно часто, она ругала себя последними словами за то, что сама поставила себя в столь уязвимое положение. Если бы только, повторяла она по ночам, лежа без сна и обдумывая снова и снова сложившуюся ситуацию, если бы только она не пошла с ним в ту ночь в студию, если бы только сказала ему, что слишком устала, что ей надо быть дома! Или же сразу после ужина отправилась бы домой, а не к нему в постель; или если бы секс с ним не доставлял ей такого удовольствия и она была бы в состоянии заявить ему, что не хочет с ним больше встречаться! Но заниматься с ним сексом было приятно, очень приятно, просто потрясающе приятно, он тоже это видел, понимал, и ему их близость тоже доставляла удовольствие; к тому же он был человеком весьма обаятельным, очень быстро сумел занять в ее жизни совершенно особое место, а в результате их взаимоотношения обрели некую инерцию и развивались дальше уже как бы самостоятельно, помимо ее воли, и Шарлотта (боясь обидеть Джереми, задеть, опасаясь, как бы он не подумал, что она его просто использует) продолжала встречаться с ним — «ну хорошо, еще один раз, только один раз» — снова и снова. Это действительно была ловушка, правда, приятная, очень приятная, пугающе приятная, но все-таки ловушка, и Шарлотта одновременно и чувствовала, как эта ловушка все крепче держит ее, и все сильнее тревожилась, к чему рано или поздно это может ее привести.

Джереми был весьма умелым любовником, Шарлотта испытывала сильнейший сексуальный голод (прежде она не вполне отдавала себе в этом отчета), и такое взаимосочетание приносило обоим величайшее удовлетворение. Шарлотта была буквально потрясена теми ощущениями и эмоциями, которые умел пробуждать в ней Джереми. Сама она не обладала сколь-нибудь значительным опытом: у нее был просто здоровый сексуальный аппетит, который сперва пробудил в ней Бо Фрейзер, а потом приятно дразнили и поддерживали различные молодые люди в университете, но никто и никогда еще не удовлетворял его должным образом и в полной мере. Только Джереми начал открывать ей то, какие наслаждения способно дарить ее собственное тело, и даже самые первые успехи в этом обучении оказались весьма впечатляющими. В постели с ней он был нежен, терпелив и изобретателен; он выполнял ведущую роль, она послушно следовала за ним, и они почти сразу же обнаружили потрясающую взаимную совместимость. Шарлотта не раз удивлялась тому, какое удовольствие доставляло ей все, чем они занимались. Прежде до нее не раз доходили слухи о порочности и развращенности Джереми Фостера, и поначалу она сильно нервничала, опасаясь, что он может захотеть или даже потребовать от нее чего-то противоестественного; но проходила неделя за неделей, и она все больше укреплялась в мысли, что все это не более чем злые выдумки и идут они от предвзятости и зависти, вызываемых его колоссальным богатством, его внешне блестящим образом жизни, его обаянием, привлекательностью и легендарным успехом у женщин. До нее доходили разговоры о том, что он гомосексуалист, что он бисексуал, что он устраивает дикие оргии, что в неимоверных количествах поглощает наркотики. Наблюдая его на протяжении уже нескольких месяцев, Шарлотта не заметила ничего подобного; вот только наркотиками он действительно пользовался.

Об Изабелле она старалась думать как можно меньше, и это ей удавалось. Изабелла очень часто где-то отсутствовала, подчеркнуто старалась жить своей собственной жизнью, у нее почти не находилось для Джереми времени, и Шарлотта считала, что все это дает ей определенное моральное право на связь с ним. Тем более что она не собиралась разрушать их брак; сама мысль о возможности стать женой Джереми вызывала у нее резкое неприятие. Поэтому по большей части она просто получала физическое удовольствие и старалась не думать о чем-либо неприятном. Но она понимала, что в целом подобное положение, конечно же, для нее неприемлемо. И весьма чревато опасностями и отрицательными последствиями.

Связь с Джереми никоим образом не изменила ее отношения к Гейбу, которое по-прежнему можно было охарактеризовать одним-единственным словом: одержимость. Эта одержимость изматывала, она была сродни какой-то болезни, постоянной ноющей внутренней боли и продолжала терзать Шарлотту даже тогда, когда сама она вроде бы забывала о ней. Если Шарлотта позволяла себе поддаться этой боли, а также в те периоды, когда Гейб обращался с ней особенно скверно, настроение ее сразу же портилось, она становилась взвинченной, раздражительной, чувствовала себя усталой и разбитой. Она старалась не думать о Гейбе, просто не обращать внимания ни на него, ни на все с ним связанное; но время от времени, если она бывала не в духе, если в голову ей лезли особенно неприятные мысли из-за связи с Джереми, если Фредди очень уж досаждал ей проявлениями своей враждебности, если она тревожилась из-за Александра или на нее просто находила тоска по Англии, — в такие моменты у нее возникало ощущение, будто ее захлестывает огромная волна безнадежной депрессии, и она начинала спрашивать себя, сколько еще сможет все это выдерживать. Гейб продолжал обращаться с ней ниже всякой критики: он был груб, самонадеян, как правило, сплошь и рядом не замечал и не ценил ни ее достоинств, ни ее труда; но одно все-таки изменилось, тут Шарлотта была уверена: теперь он рассматривал ее как свой актив, как опору, как один из элементов того, что обеспечивало внутреннюю прочность, силу его позиций, и если все шло хорошо, если удавалось заключить удачную сделку, заполучить нового клиента, избежать какой-либо опасности, Гейб широко улыбался ей, говорил: «Хорошо сработано!» — и приглашал ее вместе с другими членами их команды в бар, а иногда даже по-дружески обнимал, похлопывая по плечу. Шарлотта никак не могла решить для себя, что означают эти объятия и похлопывания: хороший ли это признак с точки зрения их будущих взаимоотношений или плохой, если Гейб просто относится к ней точно так же, как к сотрудникам-мужчинам. Но в любом случае физический контакт с ним, пусть даже столь редкий и поверхностный, был ей приятен, и она бы не хотела от него отказываться. Шарлотта постоянно боялась, что Джереми может догадаться, как часто она думает о Гейбе (иногда, к ее немалой досаде, это происходило даже в те самые моменты, когда они с Джереми занимались любовью); однако она явно недооценивала свои актерские способности: Джереми действительно поверил ее заявлениям о том, как она ненавидит Гейба, и даже стал над ней подшучивать, говоря, что такая ненависть — несомненный признак тайной влюбленности.

Шарлотта начала всерьез опасаться, что все больше и больше превращается в тот тип человека, который ей меньше всего нравился.

Когда Джереми в самый первый раз высказал мысль, что неплохо было бы съездить вместе денька на три на Багамы, Шарлотта пришла в ужас и заявила, что он сошел с ума. Потом она как-то свыклась с этой идеей, убедила себя, что там будет даже меньше опасности оказаться кем-либо узнанными, чем в Нью-Йорке, вспомнила о том, что у нее вот уже больше двух лет не было нормального полноценного отпуска; не смогла противостоять феноменальной настойчивости Джереми и в конце концов сдалась. Три дня под солнцем, три ночи, до предела наполненные сексом, целых трое суток непрерывной радости, развлечений и удовольствий — мысль об этом казалась столь привлекательной, столь соблазнительной, что Шарлотта даже стала с нетерпением ждать приближения этих дней. Она накупила множество очень дорогих пляжных и вечерних туалетов, сказала Гейбу, что берет дни в счет давно уже положенного ей отпуска (и, замирая в душе от ужаса, повторила потом те же слова Фреду и Бетси), заказала себе билет до Нассау и обратно и потом сидела в аэропорту Джона Кеннеди, дожидаясь своего рейса и дрожа от панического страха, что здесь вдруг появится Фред, что он может оказаться с ней в одном самолете или же что он каким-то таинственным образом возникнет вдруг в аэропорту Нассау, где ее должен был встречать Джереми. Но Фред так нигде и не появился, а Джереми расхохотался, увидев перед собой ее мертвенно-бледное лицо и дикие глаза, за руку отвел к стоявшему на летном поле собственному самолету, на котором они долетели до Эльютеры, там усадил ее в поджидавший их белый «роллс-ройс» и отвез в «Коттон-бей», прелестнейшую гостиницу неподалеку от Рок-Саунда, стоявшую прямо на пляже, на извилистом берегу океана, где для них был забронирован номер на имя мистера и миссис Джеймс Фирт.

В Нью-Йорк она вернулась загоревшая, отдохнувшая и довольная жизнью. В Нассау они расстались как влюбленные, и Джереми, целуя ее на прощание, подарил ей часы «Ролекс», сделанные в форме устричной раковины. «Пусть они тебе всегда напоминают о том времени, когда ты была морским созданием», — улыбнулся он. Шарлотта обняла его, сказала, что она и без часов будет об этом помнить, но все равно спасибо. Всю обратную дорогу до Нью-Йорка она не сводила с них глаз: ей всегда хотелось иметь такие часики.

Домой она добралась только после полуночи, усталая, но счастливая. Теперь она жила уже не с Фредом и Бетси: начавшийся роман заставил ее наконец обзавестись собственным жильем; им стала очень симпатичная квартира-студия в верхней части Вест-Сайда. Квартира состояла из огромной гостиной, маленькой спальни, объемистого стенного шкафа, по площади почти равного спальне и теперь постоянно пополнявшегося все новыми и новыми экземплярами самой дорогой одежды (эта сторона их взаимоотношений весьма увлекла Шарлотту, впрочем не завладев ее чувствами: до встречи с Джереми она не придавала особого значения тому, во что одета, теперь же ей приходилось очень много и часто думать об этом), а также маленькой ванной комнаты и кухни.

Она перекрасила все стены в квартире в белый цвет, на все окна повесила длинные, от потолка до самого пола, занавески из плотного шелка, купила несколько современного вида кушеток, кофейных столиков, стульев и очень большую и просторную кровать и с чувством огромного облегчения начала жить самостоятельно. Джереми она принимала здесь крайне редко (опасаясь неожиданного прихода Фреда, который за первые десять недель ее жизни на новом месте дважды заявлялся к ней подобным образом: не очень часто, но вполне достаточно для того, чтобы держать ее нервы в постоянном напряжении), Крисси же приходила к ней сюда довольно часто, как и Мелисса и Кендрик; она даже устроила однажды тут небольшой торжественный ужин, пригласив на него дедушку с бабушкой, Мэри Роуз и всех троих ее детей (хотя Фредди в самый последний момент отказался, отговорившись тем, что у него невпроворот работы); ужин прошел в очень напряженной атмосфере, но Шарлотта почувствовала, что после этого события она окончательно стала в глазах всей семьи самостоятельным и независимым человеком.

Дома на автоответчике ее ждали два сообщения: одно было от Гейба с просьбой позвонить ему на работу, в какое бы время она ни вернулась, а другое от Крисси, которая по ней очень соскучилась. Шарлотта сварила себе целый кофейник кофе, налила чашку и набрала прямой номер Гейба.

Гейба почему-то очень раздражало то, что она потребовала отпуск; прежде чем отпустить ее, он трижды спрашивал, действительно ли отпуск необходим именно сейчас. Видимо, теперь он собирался так или иначе отомстить ей за упорство.

— Привет, Гейб. Это я. Я вернулась. Что стряслось?

— Да ничего особенного. — Голос у него был какой-то странный и напряженный. — Ты не могла бы приехать сюда? Или я приеду к тебе, если можно. Извини, но это очень важно.

— Ничего. Приезжай лучше ты ко мне, хорошо? На сегодня я уже напутешествовалась и теперь с места тронуться не могу.

— Хорошо. Ты где живешь?

— Западная сторона Центрального парка, дом семьсот девяносто три, квартира пять. Записал? А я пока приготовлю нам кофе.

— Спасибо.

* * *

Шарлотта была удивлена и озадачена. Гейб говорил с ней как-то очень странно, совсем не так, как обычно. Она переоделась в джинсы и майку, убрала вещи, с которыми ездила на Багамы. На всякий случай щедро побрызгала на себя духами от Сен-Лорана и положила в маленький морозильник бутылку шампанского. Вдруг окажется кстати, кто знает.

Гейб приехал через двадцать минут после их разговора. Он позвонил снизу: «Привет, Шарлотта, это я». Она нажала кнопку домофона, открывая ему дверь; при первом звуке его голоса ей уже стало противно.

На уме у Гейба было что угодно, но явно не секс. Войдя в квартиру, он едва взглянул на Шарлотту, рассеянно помотал головой в ответ на ее предложение чего-нибудь выпить, попросил черного кофе и ни одним словом не помянул о том, что ее несколько дней не было. Шарлотта вздохнула, с сожалением подумала о так быстро пролетевших трех днях, вспомнила, чем — и кем — они были наполнены, налила себе вторую чашку кофе и устроилась с ней на противоположном от Гейба конце дивана. Возможность обоим сесть рядом в центре дивана была со всей очевидностью исключена.

— Эта сделка по «Блуму», — тихо проговорил Гейб, осушив чашку кофе, — ты никому не говорила о ней, а?

— Разумеется, нет, — резко ответила Шарлотта. — Ты же знаешь, что я никогда не стану ничего болтать. Надеюсь, знаешь, — зло добавила она. Сделка по «Блуму» была их самым крупным в последнее время делом, которым они занимались на протяжении уже нескольких месяцев. За «Блумом», крупным конгломератом, включавшим фабрику по производству бумаги и значительные издательские мощности, изначально охотились четыре хищника; два из них отпали, два других остались — фирма «Тарквин», один из клиентов «Прэгерса», и еще одна фирма, представленная «Кларксоном Веллингтоном», сравнительно небольшим банком, тоже проявившим свою заинтересованность. Сделка была весьма чувствительна, поскольку речь шла о колоссальных суммах, к тому же, как часто бывает при заключении подобных сделок в теперешнее сумасшедшее время, непропорционально больших, если сравнивать их с реальной стоимостью компании. В общем-то, было обычной практикой, что при слиянии компаний банки выступают в роли держателей средств всех участников такой сделки и выдают кредиты всем, кто оспаривает между собой право приобретения продаваемой фирмы.

— Конечно, никого при этом даже отдаленно не интересует сама покупка, — проговорил Гейб, со вздохом вытягивая длинные ноги, — всех волнует только процентная ставка за кредит. Мы выходим из этих торгов. По-моему, «Блум» таких денег не стоит. О нем слишком долго говорили. Вот и загнали цену на такой уровень, что это становится уже просто смешно. Мне кажется, это уже не в интересах «Тарквина». И по нам это потом обязательно ударит.

— Ну и что? — спросила Шарлотта. Пока что все сказанное Гейбом было ей и так прекрасно известно, и к тому же она чувствовала себя страшно усталой.

— Так вот, мы должны были улетать с небольшого частного аэродрома в Вашингтоне. Я пошел в туалет. И пока я там был…

— Да, да, пока ты там был, кто-то пустил воду и спросил тебя о сделке, — проговорила Шарлотта. В мире слияний корпораций и торговли недвижимостью утечка информации, организуемая в мужском туалете под шум спускаемой воды, стала уже своего рода стандартным приемом.

— Нет, ничего подобного. Мне позвонили. Прямо в туалет. Звонил Бофорт.

— Бофорт?! Гейб, а как он узнал, что ты там?

— Вот именно. И тебе тоже эта мысль сразу же в голову пришла.

Бофорт был одним из ведущих членов арбитража, решавшего судьбу таких сделок, практически ни одна из них не заключалась без его участия, он предварительно изучал их, анализировал, оценивал, занимал по ним ту или иную позицию и вообще был одной из главных движущих сил рынка «бросовых» ценных бумаг и ненадежных акций, присосавшегося, как пиявка, к необычайно активному, быстро развивающемуся рынку межкорпоративных слияний и торговли крупной недвижимостью. Бофорта также подозревали — давно и очень многие — в том, что он ведет двойную игру. Ни у кого не было никаких доказательств, и в официальном порядке никто, разумеется, не выдвигал против него никаких обвинений; но кто-то ведь должен был заниматься такими делами, причем не один человек, а достаточно многие: рынок крупной недвижимости был очень обширен, разнообразен и сложен, и кто-то должен был сцеплять своими действиями его воедино, подготавливать и организовывать сделки, обеспечивать их точнейшее соответствие многочисленным требованиям и условиям и добиваться при этом того, чтобы каждая такая сделка приносила ее участникам прибыль, сравнимую разве что с богатствами царя Мидаса. Можно было только гадать о том, сколько действует на рынке подобных таинственных посредников и какое количество информаторов работает на них в фирмах, корпорациях и банках. Вся эта деятельность осуществлялась нелегально и абсолютно скрытно, существовала как некая подпольная империя, пользовалась своим особым языком, понятным только посвященным; сделки и соглашения здесь заключались за плотно закрытыми дверями частных домов и квартир, в машинах, припаркованных в самых странных местах, или по телефонам, номера которых были известны не более чем полудесятку человек. Никто никого не принимал официально в число граждан этой империи (хотя те, кто уже фактически были ее гражданами, получали потрясающе высокие вознаграждения, доходившие до пяти процентов от суммы сделки), никто из участников подобной деятельности о ней не трепался, однако всем было известно, что такой черный рынок существует, хотя никто и не знал о нем ничего конкретного. Это был своеобразный финансовый заговор, о котором каждый что-нибудь слышал, жертвой которого все боялись стать, в причастности к которому все подозревали друг друга, заговор, о котором шло очень много разговоров, которым многие восхищались, но который на протяжении очень долгого времени не могли обнаружить, не могли даже найти доказательств того, что он действительно существует: деньги бесшумно исчезали на счетах в швейцарских банках, а все переговоры и все заключающиеся сделки никогда и нигде не фиксировались и на них никто не ссылался. В этой империи Бофорт — очень тихий, ничем особенно не примечательный человек с копной темных волос и с наичестнейшими глазами, которого постоянно можно было видеть на приемах, в барах и ресторанах тихо беседующим с кем-либо, — был одним из ее правителей. Он поднялся к власти и влиянию так же, как это сделали Боэски и Левин, на волне экономического бума, появления и взлета рынка ненадежных ценных бумаг, играя с Уолл-стрит и зависимыми от него компаниями, просто как с кучей забавных игрушек, действуя обдуманно, осторожно и уверенно и приобретая в процессе такой игры невероятные состояния.

— Так… давай-ка разберемся, — проговорила Шарлотта. — Значит, он тебе позвонил. Прямо в туалет?

— Угу. У нас была довольно напряженная встреча. В помещении «Блума», неподалеку от Вашингтона. Но встреча закончилась, и, как я тебе сказал, мы были уже на частном аэродроме. И Бофорт как-то успел узнать, что я там. Мне это показалось… очень странным.

— И что он тебе сказал?

— Что мы должны продолжать переговоры, что нам не следует останавливаться на какой-то одной цене.

— Потому что он уже успел приобрести соответствующие акции?

— Со всей очевидностью. Так что выходит, он не только знал о готовящейся сделке достаточно заблаговременно для того, чтобы успеть купить акции, но знал и о том, что мы решили выйти из этих торгов.

— Значит… кто-то из тех, кто принимал участие в вашей встрече, поддерживает с ним контакт.

— Да. Или кто-то с нашей стороны, или же кто-то из людей «Блума».

— А-а… кто там был от нас?

— Я. Фред. Юристы. Джон Кларк. — Джон Кларк был их новым сотрудником, по служебной иерархии стоявшим даже еще ниже Шарлотты; бледный и худощавый молодой человек с огромным адамовым яблоком, он, казалось, боялся даже дышать в те минуты, когда Гейб обращал на него свое внимание.

— Ну вот тебе и ответ, — усмехнулась Шарлотта. — Он, конечно, и есть шпион.

— Не сомневаюсь. — Гейб залпом отпил большой глоток из чашки. — Хороший кофе, Шарлотта.

Шарлотта почувствовала себя так, словно ее только что наградили Нобелевской премией.

— Юристы? — спросила она, сознательно стараясь не менять тему разговора.

— Маловероятно. Там были Мэйсон, он работает в банке уже тысячу лет, и Мэтт Джекобсон, который скорее даст себя четвертовать, чем скажет хоть слово во вред интересам «Прэгерса».

— Ну а я была в Нассау, — заметила Шарлотта, — так что я уж точно никому ничего сказать не могла. И мне кажется, Гейб, что это вообще не имеет особого значения. Ты ведь, я полагаю, ответил ему отрицательно.

— Да, разумеется, отрицательно. Но я ведь мог бы ответить и иначе. В этом-то все и дело. И они откуда-то все знали. И в этом тоже дело.

— А почему ты вообще меня об этом спрашиваешь? Ты же знаешь, что это не могла быть я.

— Я должен был тебя спросить, — ответил Гейб.

— Почему? — повторила она, теперь уже с раздражением.

— Ну, я думал, что у тебя могут быть какие-то соображения на этот счет. А кроме того, я просто обязан был это сделать. На случай, если последуют какие-нибудь наказания. Чтобы показать, что я предпринял все, что должен был предпринять.

Он смотрел на нее мрачно и сердито. Она опять ощутила хорошо знакомую волну возбуждения и ярости одновременно. Вот негодяй, допрашивает ее тут — сколько там сейчас? — в два часа ночи, не дает ей лечь спать из-за преступления, которое, как он сам прекрасно понимает, она и совершить-то не могла! Шарлотта в свою очередь зло уставилась на него. Потом сказала:

— Я очень устала, Гейб. Теперь, когда твое расследование закончено, ты не мог бы оставить меня в покое?

— Да, конечно. Извини. — Он поднялся. Приносить извинения было для него так необычно, что у Шарлотты чуть рот не открылся от удивления. — Меня это просто… как-то тревожило.

— Я понимаю, — медленно произнесла Шарлотта, — все дело в том, что там был Фред. В том самом месте. И мог все услышать. Или даже слышал.

— Совершенно верно. Ты, как всегда, весьма сообразительна. Господи, Шарлотта, иногда я даже спрашиваю себя, есть ли вообще мозги в твоей симпатичной головке.

Шарлотта поднялась и открыла дверь:

— До свидания, Гейб. Очень приятно было вернуться.

— До утра. Смотри не опаздывай. — Он задержался на мгновение, как бы меряя ее взглядом, потом широко улыбнулся: — А ты здорово выглядишь. Отдых на море явно пошел тебе на пользу.

Это замечание вкупе с тем, что он удосужился очень внимательно оглядеть ее, вызвали у Шарлотты почти такой же прилив возбуждения, как все три дня непрерывного секса с Джереми.

Утром Гейб был в плохом настроении, раздражен и зол. Когда в семь часов она пришла на работу, то застала его уже на месте. Он сидел за письменным столом, часы с руки были сняты, и он, ругаясь себе под нос, стучал что-то на своем компьютере.

— Мне надо будет на пару дней поехать в Рим, — объявил он, — там будет большая конференция. Твой дед мне только что об этом сказал. Только этого мне не хватало. — Он посмотрел на нее с такой яростью, словно это она была во всем виновата.

— Кто-нибудь из помощников должен будет поехать на эту конференцию?

— Да, должен. Джон Кларк.

— Понятно. — У нее возникло такое ощущение, словно ее ударили плеткой или указали ей на дверь. Сколько всяких гадостей она от него вытерпела, и вот сейчас, когда он мог бы сделать для нее что-то приятное, он с особым упоением подчеркивает, что не собирается этого делать.

Она вздохнула; Гейб поднял на нее глаза и усмехнулся:

— Я подумал, что два дня в моем обществе и только наедине со мной не доставят тебе особой радости. Если это и награда, то лишь вторая. Ты получишь первую.

— Что, один день в твоем обществе?

— Нет, два дня без меня. Займись пока оформлением изъятия капиталовложений по сделке насчет «Пичез». Хорошо?

Шарлотта ошарашенно посмотрела на него. Она почувствовала, как у нее даже под загаром краснеет шея: нечасто за все полтора года он давал ей понять, что она способна на что-то большее, нежели просто скалывать скрепками бумажки.

— Заняться? Мне самой?

— Твою мать, Шарлотта, пора бы уже и научиться! Там же все ясно и понятно. Три покупателя. Два дня до окончания торгов. Мы заинтересованы в том, чтобы процент был не ниже шести целых семидесяти пяти сотых, но это ты и сама знаешь. Постарайся вывести их на семь процентов. Если почувствуешь, что попадаешь в затруднительное положение, ты ведь всегда можешь зайти к деду и спросить.

— Перестань, — улыбнулась она. — Спасибо, Гейб.

Потом взглянула на часики, что висели на ее загорелом запястье.

— Кофе и бутерброды?

— Да, спасибо. — Его взгляд тоже опустился на часики. — Очень красивые. На память об отпуске?

— Разумеется, нет. — Она вся вспыхнула, злясь на саму себя за то, что не удержалась и надела их в самый первый после возвращения день.

— Должно быть, он очень богат, — проговорил Гейб и рассмеялся.

— Да, богат, — ответила Шарлотта, стараясь, чтобы ответ ее прозвучал с достоинством.

Гейб уехал после обеда; она попрощалась с ним, чувствуя, что уже нервничает из-за одной только мысли о предстоявшей ей работе. И долго убеждала себя в том, что нервничать из-за этого глупо: ничего особенного, ей надо будет всего лишь согласиться на самый высокий процент, что будет предложен банку за посредничество в перепродаже одной небольшой и вполне преуспевающей фирмы из Огайо. Ничего проще и быть не может. Все предложения покупателей будут у нее завтра утром; ее задача просто внимательно изучить их, сравнить и выбрать то, в котором банку предложат самый высокий — или наиболее приемлемый — процент, после чего оформить контракт и отослать его. Только и всего.

Ночь она провела почти без сна.

Телефон зазвонил вскоре после обеда; звонок шел по личному номеру Гейба. Голос у звонившего оказался тихий, с легким южным акцентом.

— Можно попросить мистера Хоффмана?

— Простите, его нет. Он уехал, и его не будет до понедельника. Говорит его сотрудник. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Боюсь, что нет. Просто передайте ему, что звонили насчет сделки с «Блумом». Мы с ним говорили об этом два дня назад. До свидания.

Вот черт, подумала Шарлотта, наверное, это был Бофорт. Что происходит? Почему он считает, что на Гейба стоит продолжать давить?

И откуда он узнал этот номер? Личный телефон Гейба знали человек пять-шесть, не более. Непонятно. А впрочем, кое-что понятно. Гейб был звездой. Через него шли очень и очень многие сделки. Стоило попытаться прощупать его. Шарлотта искренне надеялась и молила Бога, чтобы Гейб не попался ни на чей крючок. Все это начинало как-то дурно пахнуть. Но тут она вспомнила, как искренне обеспокоен и взволнован был Гейб, как был он расстроен этим происшествием, и стряхнула с себя это наваждение. У Гейба было очень много неприятных черт, но, по крайней мере, он был честен. Если бы он был менее честен, ее собственная жизнь здесь могла оказаться не столь невыносимой, со вздохом подумала она. Тогда, быть может, он постарался бы проявить к ней хоть какую-то доброту, терпение, мог сделать вид, что она ему хотя бы не противна.

— Да, Шарлотта Уэллес, и тогда тебе было бы еще хуже, — произнесла она вслух, — у тебя появились бы основания для надежды. А так все скоро умрет само собой.

Она написала Гейбу записку и положила ее ему на стол: «Звонил тот таинственный призрак с аэродрома. Хотел продолжить разговор. Мне так показалось. Во вторник?»

На следующее утро она отправилась на работу пораньше. Как хорошо без Гейба, думала она, энергично шагая по Пайн-стрит без четверти семь утра. Без него она чувствовала себя такой уверенной, такой во всем разбирающейся и бесстрашной! Даже предстоявшая сделка по поводу «Пичез» больше не пугала и не угнетала ее. Когда-нибудь, в очередной раз вернулась она к излюбленной теме своих мечтаний, когда-нибудь она посадит его в самый дальний и паршивый кабинет, заставит постоянно бегать к ней в ответ на ее непрерывные звонки, нервничать в ее приемной, перед тем как показать ей какую-нибудь циферку, соглашаться с каждым ее словом… Хотя, разумеется, подобным мечтам вряд ли суждено осуществиться. Скорее всего, Гейб уйдет, подумала Шарлотта. Он не выдержит больше чем неделю такой работы у нее под началом. Ну, пусть только наполовину под ее началом. Не надо забывать о Фредди. Но даже и наполовину — было бы неплохо.

Подойдя к своему кабинету, она столкнулась с выходившим оттуда Фредди. Увидев Шарлотту, он как будто бы растерялся.

— Что-то ты сегодня рано, Шарлотта. Стараешься, пока Гейба нет, справиться со всеми делами?

— Я и при нем справляюсь. А что это ты делал в моем кабинете?

— Он не совсем твой, как я понимаю. Или что-то изменилось? Я, в общем-то, занес записку Гейбу. Насчет какого-то обеда во вторник. Мне ее положили по ошибке. Кстати, как провела отпуск? Что делала?

— Превосходно. Мало, но превосходно. Ходила на яхте под парусами. Ты же знаешь, Фредди, как я люблю ходить под парусами.

— Да, конечно. Не помню, ты ведь, кажется, говорила, что ездила не одна?

— Я ничего не говорила, Фредди. Но — да, я была не одна. С другом.

— Понятно. Красивые часы, Шарлотта. Подарок?

— Д-да… Можно и так сказать.

— Ну, твои друзья явно неплохо обеспечены.

— Некоторые — да, неплохо. Извини, Фредди, у меня сегодня много работы.

Он ушел.

Уик-энд Шарлотта с удовольствием провела в Бичезе, в обществе Бетси; Фред тоже улетел в Рим, чтобы присоединиться там к Гейбу. Вдвоем с Бетси они походили по магазинам, погуляли по берегу, сходили в кино, ели на улице гамбургеры, в общем, вели себя как две удравшие с занятий школьницы.

Когда она вернулась домой, там ее дожидалась записка от Макса. Он выполняет какой-то заказ для журнала «Семнадцать лет» и живет в «Хилтоне». Если она не против, он бы заглянул к ней вечером, заодно она бы, может, и ужином его накормила? Если от нее не будет звонка, то он подъедет часам к восьми.

О господи, устало подумала Шарлотта, набирая его номер. И почему только жизнь обязательно должна быть такой сложной? Номер Макса не отвечал.

— У тебя тут потрясающе, — заявил Макс, заходя на кухню, где она варила им кофе. — Мне нравится. А плита не производит впечатления, что ею часто пользуются.

— Во всем Нью-Йорке кухнями пользуются только для того, чтобы готовить тосты и кофе, — отозвалась Шарлотта. — В каждой большой квартире непременно есть просторнейшая кухня, а в ней обязательно и плита, и шкафы для подогрева, и микроволновая печь, и бог знает что еще, всякие прочие сверкающие приспособления, и всем этим никто никогда не пользуется. Если ты пригласишь кого-нибудь на обед или на ужин и станешь сам готовить, тебя тут сочтут просто ненормальным человеком. В Нью-Йорке, когда приглашаешь кого-нибудь, это означает, что ты поведешь приглашенного в ресторан. Вот там, в ресторане, ты уже должен обеспечить подобающее место, устроить скандал, если вас не сажают за самый лучший столик. От всего этого здорово устаешь. И кстати, Макс, насчет сегодняшнего ужина. Мне это не совсем удобно. Лучше бы завтра.

— Ты что, кого-нибудь ждешь? Ждешь, я же вижу! Джереми, как я понимаю, да?

Шарлотта почувствовала, что земля в самом прямом смысле стала уходить куда-то у нее из-под ног.

— Господи, откуда ты…

— Дорогая, у тебя такой вид, словно ты сейчас грохнешься в обморок. Я просто слышал, как ты на Рождество говорила с ним по телефону, вот и все.

— Макс, подслушивать чужие телефонные разговоры отвратительно.

— Может быть, но зато узнаешь массу интересного. Не бойся, я никому ничего не рассказывал. И не буду. Обещаю. Как он, ничего?

— Он… да, ничего, даже очень. Но все это совершенно несерьезно, если ты об этом подумал.

— Да нет, конечно же нет. То есть я хочу сказать, что ничего такого и не думал. — Он широко улыбнулся. — Ладно, Шарлотта. Сейчас уйду. Поужинаем с тобой завтра. Не хочу вклиниваться между тобой и настоящей большой любовью.

— Я же тебе сказала, никакая это не любовь.

— Тем лучше. — Он посмотрел на нее хитроватым, все понимающим взглядом. — А ты выглядишь… прямо-таки шикарно. Во сколько тебе обошлось это пальтишко? — Он кивнул в сторону длинной жакетки из лисьего меха, которую Шарлотта, войдя в дом, сбросила на диван, где она так до сих пор и лежала.

— Ой, — ответила Шарлотта, краснея, — не помню.

— Шарлотта, да не психуй ты так. Какая мне разница, с кем там у тебя что. Я, вообще-то, хотел с тобой о своих делах поговорить.

— Это уже что-то новенькое. — Она все-таки сумела выдавить из себя улыбку.

— Кстати, ты похорошела. Я тебя и не помню такой стройной и изящной. Любовь тебе явно на пользу.

— Я же тебе сказала, нет у меня никакой любви, — раздраженно прервала его Шарлотта.

— Ну, с этим старикашкой, конечно, нет. А с Гейбом-то, наверное, есть, а? Готов пари держать, что есть.

— В таком случае ты проиграл. Я его терпеть не могу, я ведь тебе уже не раз об этом говорила. — Она решила сменить тему разговора. — Так о чем ты хотел поговорить со мной, Макс?

— Мне тут одна мысль в голову пришла. Как по-твоему, не пойти ли мне работать в банк?

— В банк?! Макс, ты с ума сошел! Ты же его ненавидишь!

— Почему ненавижу? Когда ты рассказываешь о своем банке и о том, чем вы там занимаетесь, знаешь, во мне что-то просыпается.

Думаю, что мне бы это подошло. И во всяком случае, это куда лучше, чем втягивать щеки и наблюдать, как какой-то извращенец не может найти подходящий ракурс со своей камерой. Мне уже настолько осточертело это занятие, Шарлотта, я тебе и передать не могу. Мне только что досталось, как какому-нибудь напроказившему мальчишке, только за то, что я отказался от съемки; но мне пришлось от нее отказаться, я не мог пойти, я действительно был болен. Да и ощущение новизны этого дела у меня уже совсем прошло. Но заниматься-то чем-нибудь мне же ведь надо. Вот я и подумал, что, может быть, стоит попробовать.

— В этом деле нельзя попробовать, — строго, напуская на себя важность, заявила Шарлотта. — Им надо или заниматься всерьез, или вообще не браться за него. Но, думаю, оно могло бы тебе понравиться. Правда, в нем очень много и скучного, даже тоскливого. И уж доставаться там тебе будет немало, можешь мне поверить. Но вообще-то, тебе надо поговорить об всем этом с дедом или с дядей Малышом, от меня тут ничего не зависит. А кстати, как там Малыш? Ты его давно видел?

— Довольно давно. Думаю, у него все в порядке. А что?

— Да так… ничего. Мне казалось, что он не очень хорошо себя чувствовал. Ты не обратил внимание тогда, на Рождество, как он похудел? Да и выглядит он каким-то изможденным.

— Нет, я ничего такого не слышал. Но могу потихоньку навести справки, если тебя это интересует.

— Наведи, пожалуйста. Меня это очень интересует. Бедный дядя Малыш, мне его так жалко. А Энджи такая стерва и…

— Да нет, не такая уж она плохая, — не задумываясь, перебил ее Макс. — Ко мне она относится очень хорошо.

— Я думаю, — ехидно проговорила Шарлотта, — она к кому угодно отнесется хорошо, был бы только член подлиннее.

— Шарлотта, что за выражения! Это ты у кого таким словам научилась, у Джереми или у Гейба?

— Ни у того ни у другого. Но знаешь, что я тебе скажу, Макс: если хочешь действительно наслушаться всяких выражений, иди в операционный зал банка. Я там слышала такие слова… я даже не понимаю, что они означают. Я только нутром чувствую, что это нечто особенно грязное. А там ими постоянно пользуются. Просто поразительно!

— Судя по твоим рассказам, мне бы там понравилось, — заметил Макс. — А завтра я не мог бы туда заглянуть, как ты думаешь?

— Тебе бы там действительно понравилось. Это тот самый отдел банка, где ты чувствовал бы себя лучше всего. А и в самом деле, приходи завтра. Познакомлю тебя с Крисси, это моя подруга. Она считает, что это не отдел, а непрерывное казино.

— Звучит любопытно. Да, пожалуй, мне это будет интересно. А когда можно прийти? Я освобожусь на работе не раньше четырех.

— Ну и хорошо, — кивнула Шарлотта. — Как освободишься, сразу и прикатывай. — Она все сильнее нервничала, ожидая, что вот-вот раздастся звонок в дверь, ей страшно хотелось, чтобы Макс побыстрее ушел, голова у нее была занята совсем другим, но все-таки она заставила себя с холодной вежливостью справиться у Макса о Томми. — Раз уж мы заговорили о казино, — ехидно добавила она.

— С ним все в порядке, — ответил Макс. — Надо просто дать старику Томми шанс, Шарлотта. Он не такой уж плохой человек.

— Прости, пожалуйста, мне в это как-то трудно поверить, — сказала Шарлотта. — Он тебя просто доит, Макс. Сосет деньги из тебя и изо всех нас. При помощи нехитрого шантажа. По-моему, это ужасно.

Макс уже привык к тому, как все его родственники относились к Томми, однако его это по-прежнему раздражало.

— Шарлотта, Томми не хочет сделать нам ничего плохого. Его и в самом деле можно назвать старым пройдохой, но по отношению ко мне он добр, поддерживает меня и искренне благодарен за тот домик на Понд-плейс. И не так уж много он сейчас проигрывает в «Амбассадоре», у него теперь даже кое-какая работа появилась.

— Правда? — переспросила Шарлотта. — Это какая же?

— Он теперь секретарь какой-то благотворительной организации. Помогающей вдовам, чьи мужья служили в ВВС, или что-то в этом роде. Ему это нравится, а потом, эта деятельность удерживает его сейчас от других занятий.

— Сомневаюсь, — хмыкнула Шарлотта.

В этот момент раздался звонок в дверь. Шарлотта почувствовала, что краснеет. Она подошла к домофону.

— Да? А-а… привет. Да нет, н-ну. — Она прикрыла микрофон ладонью и посмотрела на Макса. — Ты еще сколько тут пробудешь?

Макс ухмыльнулся. Он никогда не видел сестру такой взволнованной и возбужденной.

— А вот взгляну на него и уйду. Пусть поднимается, дорогая, и наслаждайся им сколько хочешь. Я вам мешать не буду.

Шарлотта яростно посверкала на Макса глазами, потом снова заговорила в домофон:

— Поднимайся. У меня тут младший брат в гостях. Но он сейчас уходит.

Несколько минут спустя в квартиру вошел Джереми; в одной руке у него была бутылка шампанского, в другой — огромный букет красных роз. На нем был превосходно сшитый элегантный костюм, с плеч свисала тяжелая шуба из коричневого соболя. Он улыбнулся Максу и протянул ему руку:

— Привет. Я Джереми Фостер. А вы, как я понимаю, тот самый знаменитый Макс, что красуется на всех рекламах.

— Тот самый, — подтвердил Макс. — Но надеюсь, что мне недолго осталось красоваться. Рад познакомиться. Извините, что я сразу же убегаю, но Шарлотта мне подсказывает, что через несколько минут я должен быть в каком-нибудь другом месте.

— Ну, дорогая, к чему это? — рассмеялся Джереми. — Мы же все одна семья. Я ведь помню Макса еще с тех пор, когда ему было… сколько же?., двенадцать, пожалуй? Оставайтесь, Макс, выпейте с нами и расскажите, чем занимаетесь. Нам спешить некуда.

— Спасибо, — улыбнулся Макс, не обращая никакого внимания на лихорадочные подмигивания Шарлотты. — С удовольствием. Но ненадолго. А я пару раз встречался с вашей женой. Мы даже как-то работали вместе. Очень приятная женщина.

— Очень приятная, — безмятежно ответил Джереми, — мы с ней прожили вместе долгую и счастливую жизнь. Мы хорошие друзья.

— Что ж, это здорово, — проговорил Макс.

Когда Макс ушел, Джереми схватил Шарлотту в объятия и наградил ее долгим-долгим поцелуем.

— Я и вправду тебя люблю. Очень. До самой последней частички.

— У меня такое ощущение, будто я действительно разваливаюсь на мелкие части, — устало вымолвила Шарлотта. — И ничего-то ты меня не любишь.

— Люблю. И хочу сделать тебе грандиознейший подарок. Поблагодарить тебя за то, что ты есть. Чего бы тебе хотелось? Норковую шубу? Кольцо с бриллиантом? Ложу в опере? Только скажи.

— Мне бы хотелось, — Шарлотта вздохнула, — как можно дольше побыть где-нибудь в тишине и покое, и чтобы со мной там ничего не происходило.

— Подумаю, может быть, мне и удастся что-нибудь сделать, — сказал Джереми.

Последовавшие за этим семь дней оказались самыми ужасными за всю ее жизнь.

По крайней мере, сделка с «Пичез» завершилась благополучно. Даже более чем благополучно. Шарлотта чувствовала, что этой сделкой она добилась для себя признания. Или чего еще там добиваются в банковском деле. Повышения зарплаты, наверное. Из трех потенциальных покупателей, изначально проявлявших интерес к «Пичез», у нее в конце концов остался только один; переговоры с ним перемежались долгими немыми сценами, во время которых покупатель нервно грыз ногти, она молчала, и только тщательно продуманные своевременные телефонные звонки нарушали тишину, убеждая ее единственного контрагента, что он всего лишь один из многих и что ему вообще несказанно повезло, раз с ним до сих пор еще ведут разговоры. В конце концов Шарлотте удалось добиться повышения цены за каждую акцию продаваемой компании на двадцать центов; на этих условиях и состоялась сделка.

Гейб появился на работе в середине дня.

— Привет. Как дела?

— Отлично, — отозвалась Шарлотта. — Как Рим?

— Ничего. Довольно иностранный город. — Гейб уже перебирал бумаги, скопившиеся на его столе. — Что это за записка от Фредди? Насчет какого-то обеда завтра?

— А, да. Он заходил, пока ты был в отъезде. Там произошла какая-то путаница с тем, кто должен быть на этом обеде: он или ты.

— Я ничего об этом обеде не знаю, — сказал Гейб. — А с чего Фредди это взял?

— Я тоже не знаю, — несколько раздраженно ответила Шарлотта. — А другую записку ты видел? От меня, насчет Бофорта?

— Насчет Бофорта… Бофорта? О господи, Шарлотта, почему ты решила, что это был именно он? И почему он звонил мне сюда?

Гейб сильно побледнел и выглядел потрясенным. Шарлотту это удивило.

— Ну, мне показалось, что это был он. Он просил напомнить тебе насчет сделки по «Блуму» и сказал, что вы с ним уже об этом говорили.

— Черт! И почему только он меня преследует? Ничего не понимаю.

— Я только передаю то, что он сказал, — пожала она плечами.

— Но никакой записки тут нет.

— Должна быть.

— Шарлотта, записки нет. Что в ней было?

Шарлотта на минуту задумалась.

— Там было написано примерно так: «Звонил тот призрак с аэродрома. Хотел продолжить разговор».

— И ты вот так вот и написала?

— Да. А что в этом ужасного?

— А то, что это опрометчивость и кретинизм. — Глаза его потемнели от злости.

— Да ну, Гейб, не смеши меня. Ничего подобного. За этими словами может быть кто и что угодно. Я же думала, когда писала.

— Да уж, думала! — Голос его был преисполнен сарказма. — Если бы ты думала, то вообще не стала бы ничего писать, а просто сказала бы мне о звонке, а еще лучше, сказала бы ему, что я уехал надолго и у тебя нет со мной связи!

— О господи, — уже начала злиться Шарлотта. — Нельзя же быть таким сверхмнительным. Никто из этой записки ничего не сможет понять, совершенно никто.

— Очень многие поймут, и гораздо больше, чем в ней есть, — резко возразил ей Гейб и вышел из кабинета.

Перед самым обедом к Шарлотте и Гейбу заглянул Фредди.

— Я слышал, ты тут без Гейба провернула сделку, — сказал он, как всегда холодно улыбнувшись Шарлотте.

— Да нет… не совсем. Просто завершила начатое.

— Дед это воспринял так, будто тебе в одиночку удалось перепродать на корню всю «Галф ойл». — Фредди силился говорить приветливо, но взгляд у него был очень недружелюбный, так же как и интонация.

— Ну, ты же знаешь деда, — неуверенно заметила Шарлотта.

— Знаю, Шарлотта, — ответил Фредди, и она испуганно вздрогнула от той ненависти, что прозвучала в его голосе. — Очень хорошо знаю.

Затем тон Фредди внезапно изменился, и, явно довольный собой, он обратился к ним обоим:

— Я просто хотел вам сказать, пока еще об этом не объявлено официально, но с сентября я уезжаю в Гарвард, в школу бизнеса. А сейчас меня утвердили в качестве члена правления как младшего партнера, однако к исполнению этих обязанностей я приступлю только после возвращения из школы. На следующей неделе переезжаю в «кабинет наследника».

— Поздравляю. — Гейб встал, потряс Фредди руку и похлопал его по плечу, словно эта новость была для всех величайшей неожиданностью, а сам Фредди завоевал право стать младшим партнером и членом правления в тяжелом соперничестве с массой конкурентов. Шарлотта, которой сделалось очень неприятно, отчасти из-за продемонстрированных Гейбом лести и низкопоклонства, отчасти же из-за того, что Фредди явно поднимался по служебной лестнице «Прэгерса» гораздо быстрее, чем она сама, все же сумела выдавить из себя улыбку:

— Великолепно, Фредди. Молодец!

— Да. Естественно, я очень рад. — Его бледно-голубые глаза смотрели на нее внимательно и настороженно. — Я устраиваю здесь торжественный ужин. В пятницу. В большом зале нашей столовой, чтобы отметить. Мне бы хотелось, чтобы вы оба пришли. Будут главным образом члены семьи — разумеется, ты входишь в их число, Гейб, — и несколько самых крупных клиентов. Клемент Дадли, Джереми Фостер, пара человек из «Интернэшнл пэйпер». В восемь вечера. В смокингах. До встречи.

Он вышел, недвусмысленно давая тем самым понять, что отказы не принимаются. Гейб посмотрел на Шарлотту, взгляд у него был явно заговорщицкий, какого она еще ни разу не видала.

— Его прямо распирает от самодовольства, — проговорил Гейб.

В четверг они засиделись на работе допоздна. Шарлотта расстроилась: ей пришлось отменить из-за этого ужин с Джереми. Гейб чувствовал, что мысли ее постоянно заняты чем-то посторонним, и злился на нее все сильнее и сильнее.

И тут зазвонил телефон Гейба. Звонил Фред III. Не мог бы Гейб прямо сейчас к нему спуститься?

Гейб ушел, выражение лица у него, когда он выходил из кабинета, было довольно задумчивое. К вызовам в кабинет Фреда III никогда не стоило относиться без должного трепета. Прошло буквально несколько минут, и зазвонил телефон Шарлотты. Звонил ее дед.

— Ну-ка, спустись сюда, — проговорил он.

Когда она вошла в кабинет деда, атмосфера там была ужасающая. Гейб стоял совершенно белый, и потемневшие глаза его казались огромными черными дырами. Кулаки у него были сжаты, и на Шарлотту он смотрел так, словно видел ее впервые в жизни.

— Ага, вот и она. Шарлотта, это, как я понимаю, твой почерк? — Фред подтолкнул в ее сторону клочок бумаги, но Шарлотте не было необходимости всматриваться в него.

— Да, мой.

— Ты не могла бы пояснить, что все это означает?

— Н-ну… по-моему, ничего не означает. Во всяком случае, мне так кажется. Это была просто записка. Для Гейба. О звонке.

— От кого?

— Не знаю.

Господи, как бы выяснить, что успел до нее наговорить здесь Гейб; как надо держаться ей самой, лучше она сейчас делает или хуже?!

— Не знаешь? А судя по записке, знаешь, и очень хорошо. Тут написано: «Звонил тот призрак… хотел продолжить разговор». Значит, тебе известно, что он звонил и до этого. Давай, Шарлотта, выкладывай, я жду несколько более полного объяснения.

Шарлотта беспомощно оглянулась на Гейба. Тот не пошевелился и даже не смотрел на нее.

— Я… н-ну…

— Шарлотта, ты знаешь, кто был этот звонивший, да или нет? Отвечай, пожалуйста.

— Н-ну… я не уверена.

— Шарлотта, не пытайся тут никого покрывать. Из ложно понятого чувства лояльности. — Фред говорил мягко, почти уговаривал.

— Я и не пытаюсь. Я просто хочу сказать, что во всем этом нет ничего… — Голос ее задрожал, и она смолкла.

— Ну, хорошо. — Дед выпрямился в кресле, приняв более строгий вид. — Тогда я задам тебе вопрос попроще. «Тот призрак», как ты его называешь, который вам звонил, — это был сам Бофорт или кто-нибудь из его дружков?

Шарлотта умела соображать очень быстро. Она решила, что единственный способ выпутаться из всей этой истории — быть до конца честной. Если она попытается покрывать Гейба, для того это будет только еще хуже.

— Да, по-моему, это был он сам.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что… потому что Гейбу звонили за два дня до этого. Тоже… кто-то из них.

Она не осмеливалась посмотреть на Гейба, только услышала, что тот вдруг сел. Тут-то она и поняла, что допустила грубую ошибку. Гейб явно отрицал в ее отсутствие какое бы то ни было отношение к этой записке.

— Вот как? А ты, случайно, не знаешь, кто именно это был?

— Бофорт, — ответила Шарлотта. Теперь уже все равно все потеряно, можно больше не мучиться и рассказать все, что ей известно. Так будет даже проще.

— А откуда ты это знаешь?

— Гейб мне рассказал. Он был очень расстроен. И встревожен.

Фред повернулся к Гейбу:

— Это правда?

— Да.

— А почему же, черт возьми, вы мне сами этого не сказали?

— Я думал, что вы мне не поверите.

— Очень мило. И почему же я должен был вам не поверить?

— Потому что… этому невозможно поверить, — быстро заговорил Гейб. — Среди ночи, на аэродром, о котором никто не знает, что я там нахожусь, в мужской туалет мне звонит Бофорт и заявляет, что хотел бы обсудить кое-какие дела. Едрена мать, откуда он мог узнать, что я там, как не от меня самого?

— Попрошу в этом кабинете без подобных выражений, — заметил Фред.

— Извините.

— Не знаю. Должен признаться, мне действительно трудно всему этому поверить.

— Ну вот видите!

Гейб выглядел мрачным, злым, и одновременно казалось, что он вот-вот расплачется.

— И вы рассказали обо всем этом Шарлотте?

— Да.

— Где и когда происходил этот разговор?

Последний вопрос был обращен уже к Шарлотте.

— У… у меня дома. В два часа ночи.

— О господи, час от часу не легче, — проговорил Фред. — Он часто бывает у тебя дома в такое время?

— По счастью, нет, — холодно ответила Шарлотта. Взгляд Фреда быстро пробежал по ней; впервые за все время их разговора лицо его обрело более или менее довольное выражение. — Он приходил специально. Чтобы узнать, не говорила ли я кому-нибудь. Он был очень обеспокоен всем этим. И я твердо знаю, что раньше он ни разу не разговаривал с Бофортом.

— Так откуда же, по-твоему, Бофорт мог узнать, где он находился в тот момент?

— Не имею ни малейшего представления, — ответила Шарлотта. — Мы уже много раз с ним это обсуждали.

— Гейб? У вас есть какое-нибудь объяснение?

— Нет, — устало отозвался Гейб.

— Ну что ж, я пока ничего не понимаю, — сурово произнес Фред, — и не знаю, могу ли я вам верить. Я собираюсь во всем разобраться. И если я приду к выводу, что вы хоть что-то сказали тем ребятам, хотя бы только время им назвали, вам придется оставить эту работу. И то, что ваш дед был моим крестным отцом, не будет иметь никакого значения. Понятно?

— Понятно. — Гейб вдруг повеселел и приободрился, у него явно появилась надежда. — Можно мне кое о чем вас спросить?

— Спрашивайте.

— Как к вам попала эта записка?

— Мне ее только что передал Дик. Когда я входил в здание. Кто-то оставил ее у него на столе примерно час тому назад. Он сказал, что не видел вас, Гейб, весь день, и попросил меня ее вам передать. Вы ведь знаете, он считает, что на самом-то деле управляет банком именно он.

— Да, знаю, — ответил Гейб. — Я… просто так спросил.

— До завтра, — попрощался сразу с ними обоими Фред. — Спокойной ночи.

Он даже не взглянул на них; им просто было дано понять, что пока они могут быть свободны.

— Гейб, извини меня. Ну извини, пожалуйста, — повторяла Шарлотта, едва поспевая за Гейбом, который широким, размашистым шагом стремительно шел по коридору. Он вдруг остановился, молча и зло посмотрел на нее; выражение у него при этом было такое, будто он ее сейчас ударит. Потом он рванулся вперед так энергично, что угнаться за ним Шарлотта уже не могла. Когда она наконец добралась до кабинета, то увидела совершенно необычайное зрелище: Гейб наливал себе в бумажный стаканчик виски. Она виновато воззрилась на него. Он проглотил залпом содержимое стаканчика, налил еще, глянул на нее поверх стакана. Она вдруг ощутила какую-то слабость в ногах и села.

— Ты просто сука, — проговорил он, — обыкновенная глупая сука.

— Извини, — в очередной раз повторила она.

Гейб снова опрокинул полный стаканчик виски. Затем произнес, и эти его слова Шарлотта помнила потом всю свою жизнь:

— Но держалась ты молодцом. Спасибо. На, выпей.

Она подошла к нему со своим стаканчиком и не мигая смотрела на него, пока он наливал примерно до половины.

— Хватит, спасибо.

Их взгляды встретились, и где-то в глубине его глаз Шарлотта увидела теплоту, которой там не было раньше, дружелюбие, даже признание в том, что теперь она ему не так противна, как раньше. Потом он сказал, как будто продолжая ранее начатый разговор:

— В ту ночь Фред звонил по телефону. Прямо со встречи у «Блума». Сказал, что ему нужно позвонить домой.

— Ну и?..

— Ну и вот я думаю. Интересно было бы узнать, кто тогда там был. Я имею в виду, у него дома.

— Да, — согласилась Шарлотта. — Да, действительно интересно.

В пятницу Шарлотта решила не ездить домой, чтобы переодеться к торжественному ужину: движение в конце дня по пятницам обычно ужасное, и она могла бы опоздать. Поэтому платье на вечер она захватила с собой с утра: из красного крепа, блестящее, со множеством складок, от мадам Грэ, из ее новой, специальной американской коллекции готовой одежды. Еще год тому назад она бы такое платье ни за что не надела: оно было чересчур смелое и экстравагантное, и Шарлотта понимала, что оно ей не идет, у нее для такого платья слишком небольшой рост и слишком детское выражение лица, но именно в таком платье и надо было выходить ко львам. А у Шарлотты было ощущение, что львы ее уже давно ждут.

— Шарлотта, очень хорошо, что ты пришла! — Фредди стоял у двери в столовую, встречая приглашенных. — Какое у тебя великолепное платье! Надеюсь, вечер окажется достойным такого туалета.

— Ну, Фредди, я и не сомневаюсь, — приветливо улыбнулась ему Шарлотта. — Держи, это тебе небольшой подарок.

Хотя и весьма неохотно, она все-таки потратила некоторое время на поиски подарка для Фредди и в конце концов остановилась на золотой скрепке для банкнот от Тиффани. Ей очень не хотелось дарить эту скрепку Фредди, она бы с гораздо большим удовольствием преподнесла ее Александру или Чарльзу, но что-то подарить было необходимо. Фредди взял изящно упакованную коробочку и, не открывая, положил на стоявший рядом столик.

— Очень мило с твоей стороны, Шарлотта. Большое тебе спасибо.

— Не за что, Фредди.

— Шарлотта, дорогая, ты в этом платье такая красивая и такая взрослая! — Из массы рюшей и оборочек цвета баклажана ей жизнерадостно улыбалась Бетси.

— Бабушка, здравствуй! Я так рада тебя видеть! А дедушка где?

— Он сейчас спустится, дорогая. Разговаривает по телефону с Малышом.

— А-а… А как Малыш?

— По-моему, хорошо, дорогая. — Голос у Бетси был слегка удивленный. — А что?

— Да так… ничего.

— О, а вот и Клемент! Клемент, дорогой, ты ведь знаком с моей любимой внучкой, правда?

— Знаком, знаком. — Суровое лицо Клемента Дадли несколько посветлело, и на нем прорисовалось то, что у него обычно изображало улыбку: самые уголки рта едва различимо приняли чуть более мягкое выражение. — Я слышал, ты тут большими делами заправляешь, Шарлотта. Скоро получишь повышение — или что, я сболтнул что-то лишнее?

— Несомненно. — Это был Фред; он уже спустился и теперь стоял позади Шарлотты. — До этого еще очень далеко. Особенно в данный момент.

Произнося эти слова, он чуть заметно подмигнул Шарлотте, а потом отвел Клемента Дадли от нее подальше. Шарлотта стояла, и сердце у нее билось радостно, торжествующе и сильно. Повышение! Интересно… на какое же место? Вице-президентом? Должно быть. Потрясающе. Просто фантастика. Все ее заботы и несчастья, вся накопившаяся за неделю усталость вдруг куда-то исчезли; она почувствовала, как ее заливает жаркая волна счастливого возбуждения. Все у нее в порядке; иначе и быть не может. Несмотря ни на что, дед ею доволен. Она еще будет блистать в «Прэгерсе»! Почувствовав, как чья-то рука легко прикоснулась к ее спине, она обернулась, все еще восторженно улыбаясь, и увидела прямо перед собой глаза Джереми.

— Ой, Джереми! Здравствуй. Как ты? А Изабелла пришла?

— Пришла, пришла. Вон она, там, разговаривает с Гейбом.

Шарлотта испытала вдруг острый и необычайно сильный приступ совершенно иррациональной ревности. Изабелла была красива, обаятельна, интересна, она обладала всеми теми качествами, которых, как прекрасно знала Шарлотта, не было у нее самой; и Гейб, несомненно, не сможет против всего этого устоять. Она бросила на них взгляд: Изабелла оживленно говорила что-то, Гейб хохотал (он вообще почти никогда не смеялся!), не сводя глаз с шести футов ослепительной черноволосой красоты, — и Шарлотта подумала, какой же должна выглядеть в его глазах она сама: низенькая, скучная, любящая покомандовать, настоящая староста класса из английской школы. Она вздохнула, и Джереми расхохотался.

— Эй! Это еще что такое?

— Так… ничего. Я просто подумала… Изабелла такая красивая… хотела бы я сама быть тоже высокой… и интересной.

— Да, а еще она совершенно фригидна и занята только сама собой, — проговорил Джереми. — Поверь мне. Она очень, очень сильно отличается от тебя, моя милочка.

Шарлотта набрала в грудь воздуха.

— Джереми… я…

Но тут к ним подошел Фредди; вид у него был какой-то странно довольный.

— Джереми, очень хорошо, что ты здесь. Выглядишь превосходно.

— А я и чувствую себя превосходно. На прошлой неделе устроил себе маленький отдых. Знаешь, походил под парусами, ну и все такое.

— Правда? А Изабелла не возражает, что ты ездишь отдыхать без нее?

— Нет, — усмехнулся Джереми. — Не возражает. Она терпеть не может яхты. А кстати, просто ради интереса, откуда ты знаешь, что ее со мной не было?

— Я ее встретил. На открытии МОМА. Я там был вместе с матерью. И бабушкой. Мы приглашали ее потом к себе домой, на ужин, но она не могла пойти. Вообще-то, Изабелла была несколько удивлена, что тебя там не было. Она пришла с этим дизайнером по интерьерам, как же его зовут… с Дасти Винчестером. Такой занятный. И такой весь изнеженный, расслабленный. Они потом отправились к «Элен». Нет, не вдвоем, не думай ничего такого. Туда целая толпа пошла. Да и вообще, судя по тому, что мне известно о Дасти, он вряд ли способен угрожать чьему бы то ни было браку.

Пока он говорил, Шарлотта отпила немного шампанского; она проглотила то, что успела взять в рот, едва не поперхнувшись. Так, значит, это Фредди был в ту ночь у Бетси. В доме на 80-й Восточной улице. И Фредди — о господи! — Фредди рылся тогда наутро на столе у Гейба и нес заведомую чепуху насчет какого-то обеда.

— Простите, — сказала она и, оставив их, двинулась наискосок через комнату. Гейб теперь стоял в одиночестве, следя взглядом за Изабеллой, которая переключила все свое обаяние на Фреда.

Фред просто обожал Изабеллу, считая ее образцом идеальной во всех отношениях женщины. «И идеальной жены, — время от времени добавлял он. — Как и моя Бетси. Только, конечно, моя будет немного покрасивее».

— Гейб, — прошептала Шарлотта, — Гейб, давай выйдем на минутку.

— Что? А, понял. Только так, чтобы твой дед не видел, что мы выходим вместе. А то решит, будто мы отправились на встречу с Бофортом.

Когда они оба оказались в коридоре, Шарлотта посмотрела на Гейба одновременно и торжествующе, и испуганно:

— Гейб, в ту ночь в доме был Фредди.

— Фредди! А ты откуда знаешь?

— Он только что сам сказал. Он был на… на каком-то открытии, не помню чего, вместе с Бетси и с Мэри Роуз. И потом поехал с ними домой ужинать. И, Гейб, он в то утро рылся у тебя на столе. Это он, наверняка он.

— Вот засранец, — проговорил Гейб. — Просто засранец.

Вечер близился к завершению; Шарлотте удалось дотерпеть его до конца. Произнес небольшую речь Фред, потом более пространно говорил Фредди. Но эта торжественная часть вечера была уже позади, и теперь все болтали между собой; Фред III сидел, откинувшись на стуле, и хохотал над чем-то, что рассказывала ему Изабелла. Шарлотта чувствовала, что может вот-вот упасть в обморок, настолько она была измотана тем постоянным внутренним напряжением, в котором пребывала все последнее время.

Фредди внимательно наблюдал за ней:

— Шарлотта! Ты себя хорошо чувствуешь? Ты какая-то бледная.

— Да нет, ничего. Хорошо. Все в порядке. Наверное, просто выпила чуть лишнего.

Теперь все взгляды были устремлены на нее, все разговоры за столом стихли. Бетси тоже казалась озабоченной.

— Шарлотта, дорогая, с тобой все в порядке?

— Все нормально, — ответила Шарлотта. — Честное слово.

— Ты весь вечер так хорошо выглядела, — продолжал Фредди. — Почти как и ты, Джереми. Посмотрите на эту парочку, у них совсем одинаковый загар. Ну, почти одинаковый. А ты ведь, кажется, тоже уезжала, Шарлотта, да? И тоже на прошлой неделе, как Джереми. Интересное совпадение.

Шарлотта застыла; она не смогла бы сейчас сдвинуться с места, просто пошевелиться даже под угрозой смертной казни. Она заставила себя посмотреть прямо в глаза Фредди, в его холодные, как лед, голубые глаза, глядевшие на нее с выражением странного торжества, и вдруг поняла, абсолютно ясно и определенно, что именно он собирается сделать. Ей было уготовано публичное распятие, прямо тут, на виду у всех, перед дедом, Бетси, Изабеллой, Гейбом, перед партнерами — перед всеми теми, кто что-то значил для нее в жизни. Она поняла, что ее ждет, и это понимание, подкрепленное осознанием того, что деваться ей некуда, спастись от ожидающей ее участи невозможно, прибавило ей мужества; Шарлотта улыбнулась и вызывающе подняла голову.

— Да, — проговорила она, — действительно интересное, правда?

Она видела, что Фред переводит пристальный взгляд с нее на Джереми и обратно, и встретила этот взгляд смело, почти дерзко.

— А где это ты была, Шарлотта? По-моему, ты говорила, что на Багамах, да? — не унимался Фредди.

— Я ничего не говорила, — отрезала Шарлотта.

— Ну, извини. Мне казалось, что говорила. Но ты ведь на яхте ходила, да? По-моему, ты говорила, что с каким-то очень богатым другом, который подарил тебе эти изумительные часики.

— Да, на яхте. И на Багамах. — Лицо Шарлотты пылало, она уставилась глазами под стол, но все же почувствовала, как Джереми отодвигается от нее, стараясь сделать так, чтобы между нею и им расстояние было как можно больше. Над столом повисла долгая тишина.

Первой заговорила Изабелла.

— По-моему, — она неприязненно посмотрела на Джереми, — нам пора идти. Фред, Фредди, извините, но мы должны откланяться. Нам рано утром уезжать, мы отправляемся на уик-энд в Аспен, покататься на лыжах. Огромное вам спасибо за прекрасный вечер.

Фред медленно поднялся. Он по-прежнему не сводил глаз с Шарлотты и смотрел на нее так, словно перед ним была какая-то мерзость, вызывающая у него предельное отвращение; потом, сделав над собой видимое усилие, он перевел взгляд на Изабеллу.

— Да, конечно. Очень хорошо, что вы пришли. Спасибо вам. До свидания, Джереми.

Он быстро пожал на прощание Джереми руку, стараясь при этом не встречаться с ним глазами. Джереми и Изабелла направились к выходу. Вслед за ними стали расходиться и остальные. Шарлотта сидела все так же неподвижно, опустив голову, как будто дожидаясь неизвестно чего. Только когда вдоль противоположной стороны стола мимо нее проходил Гейб, она подняла голову и взглянула на него. У Гейба на лице было написано такое выражение, какого ей никогда еще не приходилось у него видеть; однако у Шарлотты было слишком скверно на душе, чтобы разбираться сейчас в том, что же это выражение означало.

Наконец все разошлись; Бетси, слегка удивленная и расстроенная, была бесцеремонно выпровожена дожидаться мужа в машине. Фред закрыл изнутри дверь и прислонился к ней спиной.

— Это правда? Ты была с Джереми Фостером? На Багамах?

— Да, — ответила Шарлотта. — Была.

Наступило долгое молчание. Потом он проговорил:

— Я в тебе очень разочарован. Совершенно разочарован. Тебе придется уехать отсюда. Надеюсь, ты это понимаешь. Возвращайся домой. Может быть, возьмем тебя в наше лондонское отделение. Не знаю. Но здесь тебе оставаться невозможно. После всего этого. Ты дура, Шарлотта. Круглая дура.

— Я знаю, — ответила она. — Знаю.

Фред вышел, громко хлопнув дверью.

Позже, много часов спустя, когда она лежала в постели и у нее уже не было сил больше плакать, она нашла для себя какое-то утешение в двух обстоятельствах. Во-первых, ей удалось извлечь из кучи преподнесенных Фредди подарков и унести с собой ту золотую скрепку для банкнот от Тиффани. А во-вторых, она сумела разобраться в выражении, с которым посмотрел на нее тогда перед уходом Гейб. И теперь ни секунды не сомневалась, что на его лице в тот момент была написана ревность.

Глава 38

Макс, 1985

К половине пятого вечера они все еще не сделали ни одного снимка. Первая модель явилась с головной болью, прыщами на лице и не влезала ни в одно из платьев, которые должны были по замыслу предельно плотно обтягивать фигуру; она заявила, что это не ее вина, у нее должны скоро начаться месячные, а перед ними она всегда немного полнеет. Ее отослали назад, и пришлось дожидаться целый час, прежде чем появилась другая. У этой не было прыщей, не было проблем с месячными, но не было и бюста, поэтому все платья висели на ней мешком. К этому времени ушел художник-гример, которого наняли только на два часа. Наконец уже почти в четыре часа появилась очень хорошенькая, явно начинающая модель, которая идеально подошла ко всем платьям; звали ее Джемма Мортон, ей было семнадцать лет, она только что окончила Бененден и действительно только дважды до этого снималась в качестве модели. Ей пришлось очень долго укладывать волосы, потом она сама занялась своим гримом и натворила такое, что пришлось посылать за вторым гримером-художником, но в конце концов ее и Макса вывели на съемочную площадку, поставили на передний план перед тройкой уже порядком уставших статистов, они изобразили несколько поз, одна нелепее другой, и к шести вечера фотограф, требовавший, чтобы его называли оператором, заявил, что дело сделано.

— Хочешь что-нибудь выпить? — предложил Макс Джемме Мортон.

— Да, неплохо бы.

Она была смуглой, с гривой длинных темных волос, большими карими глазами и пухленьким, немного детским личиком. В фигуре у нее, однако, не было ничего пухлого или детского: у нее были длинные, стройные, сильные ноги и очень симпатичный, округлый и плотный зад. Макс решил, что за ней стоит приударить.

Он повел ее в пивную на Саут-Одли-стрит, надеясь, что она предпочитает не слишком дорогостоящие напитки: в кармане у него было только три фунта и он знал, что по его кредитной карточке дополнительную наличность ему получить не удастся. Она попросила кампари с содовой. Себе Макс взял полпинты горького пива. У него оставалось только-только, чтобы заказать ей еще кампари, если она оправдает его интерес.

— А ты уже давно работаешь моделью? — спросила она, откидывая с лица назад волосы и довольно простодушно улыбаясь ему. — Интересная работа, правда?

Максу, который успел уже привыкнуть к холодным, уставшим от всего мира моделям, Джемма показалась весьма симпатичной.

— Да уже порядочно, — ответил он, — достаточно давно, чтобы это перестало казаться интересным.

— А мне нравится. Вообще-то, я должна быть еще в школе, готовиться к предуниверситетским экзаменам, но мне это так противно, и вообще я не создана для учебы, так что папа разрешил мне немного поработать моделью, а там будет видно. Может быть, на следующий год я поступлю в Курто, на историю искусств. Мне, вообще-то, хотелось бы работать в какой-нибудь галерее.

Она снова улыбнулась ему.

— А чем твой папа занимается? — поинтересовался Макс.

— Он брокер на бирже, — ответила Джемма. — Раньше это была такая скучная работа, просто тоска, а теперь им там устанавливают разные машины, готовятся к Большому буму. Ты что-нибудь слышал о Большом буме?

— Так, кое-что, — проговорил Макс.

Теперь он посмотрел на нее с новым интересом. После того как Шарлотта впала в Нью-Йорке в немилость, Фред III совершенно ясно дал Максу понять, что тому нечего рассчитывать на какое бы то ни было место в его банке. Работать же и дальше моделью Максу уже начинало надоедать. Сильно надоедать. Отец Джеммы, скорее всего, был какой-нибудь крупной рыбой в этом их биржевом пруду; быть может, он поспособствует Максу в осуществлении его новых честолюбивых замыслов. Максу запомнилась фраза, сказанная Гейбом Хоффманом, с которым его познакомили в тот день, когда он приходил в банк к Крисси Форсайт. Гейб тогда сказал: «Когда в Лондоне начнут, здесь такое будет твориться!»

— Заказать тебе еще? — спросил Макс Джемму. — На меня не обращай внимания, я за весом слежу.

Макс был в совершенно искреннем и неподдельном восторге от всего того, что увидел тогда в операционном зале «Прэгерса». Сидя рядом с Крисси, он молчал и пораженно смотрел мимо нее на огромный зал: сотня бледнолицых людей сидела перед сотней мерцающих зеленоватых экранов, триста телефонов звонили одновременно и непрерывно, и еще сотня людей с телефонными трубками в руках старались перекричать друг друга и в то же время — расслышать, что им говорят в эти телефонные трубки. На каждой стене висели огромные часы, показывавшие время в Лондоне, Нью-Йорке, Токио. Максу трудно было понять, где, в каком из этих городов он в тот момент находился: он попал в какую-то неизвестную страну без названия, со своим собственным языком, со своим временем, со своей, не похожей на все остальные, культурой; и у него родилось тогда ощущение, что если кто-нибудь объяснит ему для начала самые элементарные вещи, то дальше он сам с легкостью сможет жить и действовать в этой стране.

— Так о чем это я говорила? — улыбнулась ему Крисси. — Да, вспомнила. То, чем мы здесь преимущественно занимаемся, это обычная игра. Как в карты или на скачках. Ты когда-нибудь играл?

— Приходилось, — утвердительно кивнул Макс.

— Вот и здесь такая же игра, ничего другого нет. На ценах. На валюте, вон там, в той секции. На курсе акций. На различных товарах. Самое интересное — на валюте.

Вдруг в зале наступила полная тишина. Макс удивленно огляделся по сторонам. Главный маклер, плотный, то ли смуглый, то ли сильно загоревший человек, с решительными манерами и с выражением какой-то свирепой сосредоточенности на лице, стоял, подняв вверх обе руки. Под мышками у него видны были большие темные круги от пота.

— Доллары, иены, быстро! — прокричал он. Несколько человек стали одновременно что-то выкрикивать ему; он вслушивался в эту какофонию секунд десять, может быть, двадцать, потом обернулся, посмотрел в окно и что-то сказал в свой телефон.

— Должно быть, какой-то очень крупный запрос, — пояснила Крисси. — Это Крис Хилл. Они тут все такие ненормальные, но он из них самый-самый. Величайший маклер. Понаблюдай за ним. Если он тебе позволит. Он работает по двадцать часов в сутки. За весь прошлый год жена только однажды провела с ним весь день целиком. На Рождество.

К ним подошла еще какая-то девушка.

— Как дела, Крисси? — улыбнулась она.

— Хорошо, — ответила Крисси, — хорошо. Рынок сегодня просто кипит.

— Я вижу, — кивнула девушка. — Даже чувствую.

Макс был так захвачен всем происходившим вокруг, что казалось, и сам тоже чувствовал это бурлящее кипение рынка. Тогда-то у него внезапно и родился очень ясный, четкий и красивый замысел в отношении своего собственного будущего. Фред III даст ему место здесь, в Нью-Йорке, а можно даже и в Лондоне, а он уж со временем сумеет прибрать к рукам добрую часть этого банка. И тогда наконец не станет проблем с Хартестом! Ведь поддерживать его в нормальном состоянии обходится с каждым годом во все более непосильные суммы. Конечно, Макс не знал всего и во всех подробностях, но он отлично понимал, что в финансовом отношении будущее их имения висит на волоске.

И вот после того, как у него созрел такой замечательный план, Шарлотта самым глупым образом, совершенно по-идиотски, все испортила и была с позором отправлена назад домой, в Лондон.

В результате тень этого скандала и позора упала не только на саму Шарлотту, но и на всю их семью, и, как следствие, у виконта Хэдли не было ни малейшей надежды (по крайней мере, так ему в тот момент казалось) занять какое бы то ни было место в империи «Прэгер и сын».

Однако (как часто говорили в фотографических студиях и на особо изысканных вечеринках, ужинах и в ночных клубах Лондона) если бы Макс Хэдли провалился в канализационный люк, то вылез бы оттуда, сжимая в кулаке не одни, а добрый десяток золотых часов; теперь же, когда он познакомился с мисс Джеммой Мортон, очаровательной начинающей моделью, и попал к ней в руки, справедливость этих слов, похоже, не подлежала сомнению.

Глава 39

Малыш, 1985

Малыш прошел через таможенный зал и, выйдя, поискал глазами своего шофера: нечего было и надеяться на то, чтобы Энджи сама приехала встречать его. Паркинсон, в серой униформе, подтянутый и аккуратный, с ничего не выражающим лицом, шагнул навстречу и взял у Малыша вещи.

— Добрый вечер, сэр. С возвращением.

— Спасибо, Паркинсон.

— Хорошо долетели, сэр?

— В общем, да. — Малыш на самом-то деле устал; и те новости, которые он узнал в Нью-Йорке, тоже заведомо не могли способствовать его хорошему настроению и самочувствию. — В жизни все всегда полосами: то приятное, то неприятное, так ведь, Паркинсон?

— Да, сэр. Машина прямо возле выхода, сэр.

«Интересно, — подумал Малыш, — среагировал бы Паркинсон как-то иначе, если бы я ему сказал, что последние пять суток не вылезал из публичного дома для гомосеков и столкнулся там не только с американским президентом, но и с английской королевой. Нет, — решил он, — пожалуй, и в этом случае ответом тоже было бы такое же бесстрастное „да, сэр“».

Вечер еще только начинался, и в наступавших весенних сумерках пейзаж по сторонам шоссе казался довольно привлекательным.

— Паркинсон, а миссис Прэгер дома?

— Нет, сэр. Она просила меня передать вам вот это, сэр.

Паркинсон протянул ему письмо; пока Малыш распечатывал конверт, у него возникло какое-то неприятное предчувствие. Почерк у Энджи был довольно некрасивый, похожий на детский, но, по крайней мере, его было легко читать.

Дорогой Малыш! С возвращением. Надеюсь, ты хорошо провел время в лоне своей семьи. Здесь у нас все прекрасно, малыши оба здоровы, а Сандpa от нас уходит. Я сегодня вечером занята, надо ехать с одним из клиентов в какую-то дыру в Эссексе. Надеюсь, ты это поймешь и отнесешься с сочувствием. Могу вернуться поздно.

Энджи

Да, с большим чувством написано, даже, пожалуй, с любовью! Как раз в расчете на то, чтобы обрадовать его по возвращении. Господи, и чем только он заслужил такое к себе отношение? Сколько лет они уже вместе, какая все эти годы была между ними близость, а теперь она держится с ним чуть не вдвое холоднее, чем когда-то Мэри Роуз. Малыш сложил письмо и сунул его в карман. Он-то надеялся, что сегодня вечером они смогут поговорить и он ей все расскажет. Ну что ж, придется отложить. Ничего, все равно этот разговор никуда от них не уйдет.

— Прямо домой, сэр?

— Э-э… нет. Нет, давайте-ка по дороге заедем в контору. Возьму почту, узнаю, какие тут новости.

— Хорошо, сэр.

К семи вечера они добрались до Молла и тут угодили в непрерывную вереницу такси и застряли в ней. Малыш оглянулся назад, на Букингемский дворец, потом перевел взгляд на Адмиралтейскую арку, на потрясающую своей классической красотой Карлтонскую террасу. Справа от него погружался в сумерки Сейнт-Джеймс-парк — густой и тенистый, с чудесными прудами и множеством обитающих в нем птиц. Небо было того темно-бирюзового оттенка, который бывает только ясными весенними вечерами, и здания на его фоне казались темными, почти черными. Несмотря на мрачное настроение, в котором он пребывал, Малыш все же улыбнулся.

— Красивый у вас город, Паркинсон.

— Рад, что он вам нравится, сэр, — ответил Паркинсон, останавливаясь возле входа в отделение «Прэгерса» на Сейнт-Джеймс-стрит.

— Нравится, Паркинсон, очень нравится. Подождите меня тут, хорошо? Я недолго.

Здание было погружено в темноту; ночной дежурный, который перед самым их приездом только было удобно расположился с бутербродами и последним номером журнала «Пентхаус», с недовольным видом пошел открывать дверь. Увидев, что за дверью стоит Малыш, он моментально нацепил на лицо вежливо-подобострастную улыбку и торопливо перевернул журнал обложкой вниз.

— Мистер Прэгер, это вы, сэр? Добрый вечер, сэр. Рад видеть вас снова здесь, сэр.

— Спасибо, Уиллингс, добрый вечер. Я ненадолго. Только поднимусь к себе в кабинет и сразу же спущусь.

— Конечно, сэр.

Малыш вошел в лифт и поднялся на второй этаж. Кабинет его был погружен во тьму, на письменном столе было совершенно пусто, и вообще он производил какое-то ужасающее впечатление, как будто за ним никогда не работали. При виде этого пустого стола Малышу даже стало немного не по себе, но потом он успокоил себя тем, что так и должно быть, он же был в отъезде, вот Кейти и разобрала стол, навела на нем порядок. Но в ящике с почтой его дожидалось всего лишь несколько писем, там же лежали ему на подпись несколько бумаг, которые он надиктовал еще перед отъездом; в основном это были его письма потенциальным клиентам, в которых он представлял отделение банка и предлагал провести ознакомительные встречи. Всякий раз, когда он уезжал на несколько дней, Малыш почему-то надеялся, что в его отсутствие дела в отделении пойдут энергичнее, приобретут новый динамизм; но, судя по всему, здесь царил такой же застой, какой был и неделю назад, перед его отъездом. Сейчас, когда целая череда первоначальных представлений, встреч и знакомств осталась уже позади, дни текли за днями, и каждый следующий из них был все более тихим, спокойным и пустым. Малыш вздохнул и подошел к окну. Вдруг до него донесся какой-то звук из соседней комнаты: там, за своей загородкой, сидела и работала Шарлотта. Она с некоторой робостью взглянула на подошедшего к ней Малыша:

— Здравствуй, Малыш. Как ты?

— Я-то… ничего, — медленно, как будто с трудом проговорил Малыш. Он вдруг почувствовал страшную усталость. — А ты что-то припозднилась на работе.

— Ну, ты же знаешь, я привыкла. У Гейба в это время был самый разгар рабочего дня. А потом, мне действительно есть что делать.

— Рад слышать, — ответил Малыш и вздохнул.

Шарлотта посмотрела на него:

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Да нет, милочка, боюсь, что ничем. Спасибо. Как ты на новом месте, привыкаешь потихоньку?

Шарлотта работала в лондонском отделении банка уже три недели; она была помощницей у одного из его заместителей, теоретически занималась здесь тем же самым, что и в Нью-Йорке, но Малыш понимал, что тут ей было скучно. Скучно и почти нечего делать. Да и все отделение работало точно так же, с минимальной нагрузкой и потому тоскливо. «И сам я ощущаю то же самое», — подумал Малыш, на мгновение прислонясь спиной к двери и чувствуя себя смертельно измотанным. Шарлотта обеспокоенно посмотрела на него.

— Малыш, тебе нехорошо?

— Нет, все в порядке. Просто устал. — Он взглянул на нее и подумал, что она тоже выглядит усталой, да, бледной, усталой и подавленной. Он вспомнил, сколько ей пришлось пережить за последнее время; конечно, отчасти она сама виновата во всем случившемся, вела она себя в высшей степени неумно; но, в конце концов, ей ведь всего двадцать три года; и только естественно, что когда она оказалась совершенно одна в чужом городе, то не смогла устоять перед Джереми Фостером с его действительно незаурядным обаянием и внешним великолепием. Значительная доля вины за все, что произошло, лежала именно на Джереми. Но как всегда, Джереми сумел выйти сухим из воды, расплачиваться же за все пришлось одной Шарлотте. Джереми тогда позвонил Малышу, говорил, что его терзают угрызения совести, и просил присматривать за Шарлоттой в Лондоне. Малыш сухо и сдержанно ответил, что ему не остается ничего другого, и повесил трубку, дав тем самым ясно понять, что в этом случае правило «Клиент всегда прав» неприменимо. И теперь он улыбнулся Шарлотте, сказал, что, судя по ее виду, ей не мешало бы взбодриться, и предложил заехать с ним вместе в бар «Рица» перед тем, как обоим отправляться по домам.

В баре он сидел молча, задумчиво, настроение у него было невеселое, так что Шарлотта в конце концов тихо спросила:

— А ты действительно хорошо себя чувствуешь?

— Что? Да, да, все хорошо.

— Выглядишь ты вовсе не хорошо, — решительно проговорила она. — Выглядишь ты просто ужасно.

— Н-ну… знаешь… Дела ведь идут не блестяще, верно? Тут, в отделении. Ты и сама должна это видеть. Крупных клиентов у нас почти что нет. Я сейчас возлагаю надежды на возможность установить какие-нибудь новые контакты и связи. Но, честно говоря, не могу понять, что мы делаем не так. Люди приходят к нам, знакомятся, и вроде бы у них складывается о нас хорошее впечатление. А потом вдруг они от нас отворачиваются. Гэс говорит, это из-за того, что мы американцы и новички на местном рынке. — Малыш вздохнул, потом с видимым усилием выдавил из себя улыбку. — Как к тебе здесь относятся? Как тебе нравится Гэс Бут?

— Относятся хорошо, спасибо. И Гэс Бут очень симпатичный.

— Он для нас выкладывается изо всех сил. Мне страшно повезло, что я его нашел. Он и сейчас, наверное, работает: должен проводить от нашего имени переговоры с Томом Филлипсом из «Боскомба». Это очень крупное объединение местных газет. Я сильно надеюсь, что эти переговоры дадут результат.

— Хорошо бы. Будем надеяться.

Малыш решил сменить тему разговора.

— Как ты сейчас, дорогая… уже не так переживаешь?

— Ну… — вздохнула она, явно стараясь удержаться от резкости в адрес того, кто был, как она знала, другом Малыша, — переживания проходят. Так ведь, кажется, говорят. Сама не могу поверить, что я была такой дурой.

— Джереми достаточно умен и хитер, — произнес Малыш, — не говоря уже о том, что обаятелен и умеет уговаривать. По-моему, тебе не стоит слишком сильно винить себя.

— Нет, стоит, — неожиданно энергично возразила она. — Это была дичайшая глупость. Просто дичайшая. И получила я по заслугам.

Шарлотта вдруг снова заговорила так, как рассуждала когда-то, как должна говорить очень хорошо воспитанная английская, очень английская девочка. И сочетание подобных рассуждений с тем, что она была теперь взрослым, узнавшим мир человеком, с ее стройностью и изяществом, с очень дорогим на вид черным платьем и с тройной ниткой жемчуга у нее на шее (Малыш обратил внимание, что с тех пор, как он ее видел в последний раз, ее гардероб и манера одеваться претерпели значительные перемены) производило очень сексуальное впечатление. Неудивительно, что Джереми увлекся ею.

— А как у вас складывались отношения с Фредди? — спросил вдруг Малыш.

— Э-э… хорошо. У него ведь сейчас все удачно, да?

В ее тоне проскользнуло что-то такое, что Малыш не смог сразу распознать; вероятнее всего, нотка ревности. Ну что ж, то, что она на время потеряла свое место под солнцем, должно пойти ей только на пользу. Бедняга Фредди достаточно настрадался.

Беседа у них получалась какая-то вымученная, и Малышу стало грустно. Он допил свой бокал, спросил Шарлотту, не заказать ли еще.

— Нет, спасибо. Мне уже пора домой. — Она все еще подыскивала себе квартиру, а пока жила в доме на Итон-плейс.

— Что, серьезное свидание?

— Да. Со стиральной машиной.

— А-а. — Он вынул кредитную карточку и попросил счет. Его принесли, Малыш взял ручку, чтобы расписаться, и тут впервые в подобном положении с ним случилось нечто ужасное. Ручка не держалась у него в руке, и ему никак не удавалось поставить свою подпись. Малыш смутился, покрылся испариной, неловко посмотрел на официанта, отчаянно пытаясь улыбнуться.

— Извините, — проговорил он, — судорога. Извините.

— Вот. — Шарлотта поспешно положила на поднос десятифунтовую бумажку. — Я угощаю. Я у тебя и так в долгу.

Когда официант отошел, Малыш опустил глаза, вид у него был откровенно несчастный.

— Извини, дорогая.

— Малыш, ты должен мне обо всем рассказать. Что это такое? Энджи знает?

— Нет, — с тяжелым вздохом ответил он, — мы сейчас не совсем ладим друг с другом. Я ей почти ни о чем не рассказываю.

— Ну, расскажи мне. Может быть, я сумею помочь.

И Малыш рассказал.

Час спустя, забросив по дороге Шарлотту домой, он уже входил в свой дом; там стояла полная тишина. Энджи теперь вечерами постоянно отсутствовала; отправиться под конец дня то в Эссекс, то еще куда-нибудь стало у нее скорее правилом, нежели исключением. Теперь он больше общался дома с миссис Викс, чем с Энджи (в их новом доме, как и в прежнем, для миссис Викс оборудовали в полуподвальном этаже квартиру); и если Малыш оказывался вечером дома в одиночестве, то она часто, по собственному выражению, «срывалась с места» и готовила ему что-нибудь вкусненькое. «Вам надо есть», — сурово говорила она, а если Малыш пытался возражать, то заявляла ему, что он выглядит ужасно, причем с каждым днем все ужаснее. «Хуже, чем выглядел мистер Викс перед самой своей смертью», — любила нередко добавлять она. Даже в том скверном состоянии, в котором он в последнее время находился, поверить в это Малыш все-таки никак не мог, поэтому его такие замечания веселили, настроение у него улучшалось, и он послушно поглощал суп, бутерброды с обжаренным хлебом или же уэльские гренки с сыром, которые были одним из коронных блюд миссис Викс и которых Малышу до знакомства с ней пробовать не приходилось. Сама она никогда не ела с ним вместе, но садилась напротив, внимательно смотрела на него, постоянно подливала ему в стакан, едва только тот пустел более чем наполовину, и в мельчайших подробностях пересказывала содержание тех «мыльных опер», что ей удалось посмотреть за последнее время. Малыш довольно быстро хмелел, в голове у него путались сюжеты и действующие лица всех сериалов, так что потом, в тех редких случаях, когда ему самому доводилось смотреть «Даллас», «Династию» или «Коронейшн-стрит», он постоянно удивлялся, что в этих фильмах происходит все не то и не с теми героями, каких он ожидал увидеть. Малыш понимал, что миссис Викс расстроена поведением Энджи и осуждает ее, но оба они были слишком лояльны к Энджи, чтобы обсуждать между собой подобные вопросы, и потому предпочитали вообще никогда не касаться этой темы, вследствие чего их взаимоотношения приобрели совсем уж странный, даже причудливый характер. Миссис Викс весьма интересовалась также делами банка; Малыш как-то однажды имел неосторожность сказать, что у него не так уж много клиентов, и миссис Викс настояла на том, чтобы вложить все свои сбережения и те деньги, что откладывала для нее Энджи (всего десять тысяч фунтов), в его банк; я понимаю, сказала она, что это не такая уж большая сумма, но, может быть, и от этих денег будет какая-нибудь польза. Малыш со всей серьезностью заверил ее, что для банка это большая поддержка, и сам проследил за тем, чтобы эти деньги были вложены в золото. Он часто говорил миссис Викс, причем совершенно искренне, что она — самая чудесная женщина, какую ему доводилось встречать, за исключением только его собственной матери.

Энджи вернулась уже за полночь. Она слегка раскраснелась и выглядела очень хорошенькой в коротком, плотно облегавшем ее фигуру черном платье. Она взбежала по лестнице, влетела в спальню, подбежала к Малышу, который лежал в кровати и читал, и нагнулась, чтобы поцеловать его. Малыш холодно посмотрел на нее.

— Здравствуй, Малыш! С возвращением тебя!

— Спасибо.

— Извини, что я не смогла сама тебя встретить. Мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Малыш, но ты ведь сам знаешь лучше, чем кто бы то ни было другой, что бизнес есть бизнес.

— Знаю. А у тебя сейчас дел невпроворот, Энджи, да?

Она внимательно посмотрела на него, и он увидел, как в глазах у нее появляется какое-то особое, настороженное выражение.

— Прости, не поняла?

— Я сказал, что у тебя сейчас, по-видимому, много дел. Как прошел вечер?

— Тоскливо.

— Выглядишь ты не очень тоскливо. В таком платье только и ездить… как там называется это место?

— Эссекс.

— А, да. И что же, ты только и была в этом Эссексе? Больше нигде?

— Разумеется, больше нигде. — В голосе ее послышалось раздражение. — Я туда поехала на электричке, это был сплошной кошмар, такая глупость с моей стороны: выехала отсюда около пяти часов, а добралась в Ромфорд только к половине восьмого.

Она присела на край кровати и снова нагнулась, чтобы поцеловать его. Малыш отвернулся.

На работу он отправился рано; но, когда пришел туда, Гэс Бут был уже на своем рабочем месте; он поднял голову от стола и улыбнулся:

— Малыш! С возвращением.

— Спасибо, Гэс. — Малыш довольно тяжело опустился на край его стола. Чувствовал он себя разбитым, у него ныла, казалось, каждая косточка. — Как вчерашний вечер?

— Простите?

— Ваш ужин. С Томом Филлипсом.

— А-а… боюсь, безрезультатно.

— О господи, — вздохнул Малыш. Ему вдруг стало просто нехорошо: настолько настроил он себя заранее на приятные вести, так надеялся их услышать. — Ну а в чем же дело на этот раз?

— Боюсь… в том же, в чем и всегда. Он тоже считает нас здесь новичками. Полагает, что нам недостает тут веса. Сказал, что, может быть, попозже свяжется с нами, что надо поддерживать контакты. Ну и так далее.

Тот день показался Малышу очень длинным; за ним потянулась такая же длинная неделя, а за ней — столь же долгий месяц. В отделении появилось довольно много мелких вкладчиков, открыли пару счетов вкладчики средней величины, но всего этого было явно недостаточно. Недостаточно для того, чтобы о них заговорили, чтобы на них стали оглядываться, считаться с ними, чтобы у банка действительно возникли в Англии хорошие шансы и он бы пошел тут на подъем. Фактически они терпели неудачу, не успев даже еще по-настоящему начать дело. И поскольку время работало не на них, то каждый день делал угрозу такой неудачи все более серьезной, а их положение — все более труднообратимым. Это был пока еще не полный провал, но уж тем более никакой не успех. А судя по тому, сколько было вложено в подготовку открытия их отделения, по поддержке, которой они пользовались, по тем контактам, которые им удалось установить, они вправе были рассчитывать именно на успех. Конечно, конкуренция была очень сильной. Не случайно новых обитателей, появившихся на той квадратной миле в центре Лондона, где сосредоточены все банки и финансовые институты, прозвали «стадом буйволов»: здесь были представлены почти все крупнейшие, самые известные американские банки — «Чейз», «Секьюрити пасифик», «Ширсон Леман», «Голдмэн Сакс» (а также, разумеется, и непременные японские названия — «Номура», «Дайва», «Никко»). Но все-таки в этой невероятно напряженной, прямо-таки пиратской атмосфере всеобщей гонки к ожидаемому Большому буму, когда на бирже каждый день предпринималось по нескольку попыток сыграть на искусственном понижении курса; когда каждая компания находилась под непрерывным наблюдением биржевых спекулянтов и служила объектом постоянных коммерческих атак; когда огромное число компаний непрестанно продавалось, покупалось, сливалось, разъединялось, реорганизовывалось и открывалось заново; когда во всем Лондоне даже в самые ранние утренние часы невозможно было найти свободный конференц-зал или помещение для переговоров; когда ежедневно в аэропорту высаживались целые десанты вновь прибывающих дельцов и банкиров, жаждущих получить и свою долю добычи, — во всей этой атмосфере британское отделение «Прэгерса» выглядело как девушка, оставшаяся на балу без кавалера.

— Надо что-то делать, — сказал Малышу Комптон Мэннерс, их новый консультант по вопросам связей с общественностью, когда они как-то обедали вместе, за несколько недель до официального открытия отделения. — Надо как-то создавать вам имя. В этом вся проблема. Вас здесь не знают.

— Ну, это ваша проблема, — раздраженно, что было ему, в общем, несвойственно, заявил Малыш. — Я вас для того и нанял, Комптон, чтобы вы создали мне имя. Пока что вы ничего не сделали.

— Я понимаю. Я не спорю. И я искренне сожалею об этом. Мы делали все, что необходимо было делать, и делали правильно. Завтраки, прием, раскручивание названия «Прэгерс». Но у этого названия нет здесь веса. Что нам надо, так это, пожалуй… — Он замолчал и уставился на Малыша. — Мне только что пришла в голову одна идея.

— Идея нам сейчас была бы очень кстати, и желательно не одна. Какая?

— Ваш зять. Лорд Кейтерхэм. Он бы не согласился нам помочь, как вы думаете?

— Каким образом? — Малыш в свою очередь уставился на Комптона. — Что он может сделать? Да он потенциального клиента в упор распознать не сумеет.

— И не надо. Нам нужно только его имя.

— То есть?

— Ну… позвольте мне организовать несколько статей о семье. Может быть, сфотографировать всех дома, вместе с детьми. Прежде всего с Шарлоттой, поскольку она у вас работает, но и с другими тоже. Так, чтобы «Прэгерс» оказался связанным с этим очень английским древним родом. Я уверен, Малыш, что это могло бы нам здорово помочь. Не могли бы вы его об этом попросить, как вам кажется?

— Попрошу, — согласился Малыш. — Не знаю, какая от всего этого будет польза, но попрошу. Я самого Бога готов просить попозировать нам для фотографии, если только это хоть как-то поможет делу. Но я не уверен, что это нам что-либо даст. Мой зять — человек предельно холодный, как рыба, и к тому же совершенно одержим этим своим имением. Хотя кто знает, может быть, что-нибудь и получится.

— Что-то же ведь делать надо, — проговорил Мэннерс. — А иначе вам придется просто собирать вещички и отправляться назад в Нью-Йорк. — Он улыбнулся, стараясь сделать вид, что его слова не более чем шутка.

— На мой взгляд, идея довольно неплохая, — сказал Малыш. — Дайте мне несколько дней над ней подумать, Комптон. Я с вами свяжусь.

Он решил посоветоваться по поводу этой идеи с Энджи. Ему было интересно ее мнение, и к тому же у нее установились с Александром достаточно тесные отношения, так что, возможно, она могла бы даже предварительно обговорить с ним это предложение. Малыш уже очень давно ни о чем серьезном с ней не разговаривал; быть может, удастся заодно разорвать и тот порочный круг взаимной холодности, в который они друг друга загнали. Он позвонил ей на работу, спросил, когда она вернется вечером домой, и сказал, что хотел бы кое о чем с ней поговорить; она отвечала ему сдержанно, сухо, холодно, но обещала, что постарается быть дома не слишком поздно. У нее вечером встреча с клиентами, предупредила она, не уточняя никаких деталей; Малыш же был слишком подавлен, слишком удручен, чтобы расспрашивать ее. Сам он в тот день приехал домой рано, на душе у него было очень скверно, он взял тарелку гренок с сыром, которые приготовила для него миссис Викс, устроился у себя в кабинете, включил телевизор и тут услышал, как подъехала машина Энджи. Что бы с ним ни происходило и в каком бы состоянии он ни находился, но сердце его всегда радостно вздрагивало, а настроение сразу же поднималось, когда он знал, что сейчас увидит Энджи; вот и на этот раз Малыш вышел на верхнюю площадку лестницы, чтобы встретить ее.

Энджи вошла в дверь и остановилась, глядя на него снизу вверх; она была очень бледна, грим размазался у нее по лицу. Было заметно, что она недавно плакала, а сейчас находится в каком-то оцепенении. Малыш молча смотрел на нее, гадая, что же такое могло с ней приключиться.

Энджи стала подниматься по лестнице и снова заплакала; большущие слезы выкатывались одна за другой из ее зеленых глаз. Малыш протянул руки ей навстречу, и она, не глядя, совсем как ребенок, вошла в его объятия. Какое-то время постояла так, не шевелясь, уткнувшись в него лицом; потом немного отстранилась, пристально, изучающе посмотрела на него, словно никогда не видела. Наконец она заговорила.

— Ну почему же ты мне ничего не сказал? — спросила она.

* * *

Она все узнала от Шарлотты; та позвонила Энджи, сообщила, что им нужно встретиться, что есть нечто такое, о чем Энджи просто необходимо знать.

— Вот уж любительница решать за других, — с недовольством, но и с чувством облегчения произнес Малыш. — Наверное, до сих пор считает себя председателем совета школы.

— Может быть. Но я ей благодарна. Не знаю, что бы могло с нами произойти, если бы она мне этого не рассказала.

Они сидели в постели и отмечали шампанским свое примирение, на время позабыв о всех проблемах, трудностях и несчастьях. Малыш пытался объяснить, почему он не хотел ничего ей говорить. Почему он вообще не хотел никому об этом рассказывать. Ему почему-то казалось, говорил он, что пока он ничего об этом не говорит, пока не называет вещи своими именами, не признает их существования, то все это вроде бы и в самом деле не существует. Но стоит ему только один раз сказать: эй, посмотрите-ка, какая у меня кошмарная штука, — как все вокруг тут же начнут говорить: ах, какой ужас, надо за Малышом следить, надо о нем заботиться, — начнут ему сочувствовать, поставят на нем клеймо инвалида; пока ничего этого нет, он может убеждать себя и делать вид, будто ничего особенного не происходит, так, просто всякая чепуха, отдельные симптомы, ничего не значащие мелкие поломки в его организме. У него и так сейчас слишком много проблем, чтобы добавлять к ним еще и болезнь, да к тому же неизлечимую. Если он не будет обращать на болезнь внимания, может быть — пусть всего лишь может быть, — вдруг она от него и отвяжется. Или, по крайней мере, будет вести себя тихо, не очень прогрессировать. Болезнь представлялась ему чем-то вроде мерзкой, но спящей твари, и он не хотел беспокоить эту тварь.

— Но ведь ты только наносил всем этим вред, — возмутилась Энджи. — Причем нам обоим. Если бы я только знала, я бы…

— Что? Ты бы что?

— Ну… ты же понимаешь. Лучше бы держалась с тобой.

— Что ж… прости. Но у меня такой способ противостоять ей.

— Весьма оригинальный способ!.. Ну ладно. У скольких врачей ты был и насколько они уверены в диагнозе?

На следующий день после обеда ему позвонил Комптон Мэннерс:

— Здравствуйте, Малыш. Вы еще не говорили со своим зятем?

— Нет. Пока нет. Извините.

— Пожалуйста, Малыш, постарайтесь с ним поговорить. Это могло бы оказаться очень полезным.

— Я попрошу его, — ответил Малыш.

* * *

— Александр? Привет, это Малыш.

— Здравствуй, Малыш. Как дела?

— Отлично. Асбо… албо… алсоблютно… — Малыш вдруг с ощущением холодного ужаса понял, что ему трудно выговаривать слова. Подобного с ним раньше не случалось, однако ему говорили, что это может произойти. Это один из симптомов ранней стадии болезни. Нечто такое, на что необходимо будет обратить внимание, но из-за чего не следует особо тревожиться. Просто время от времени будет немного заплетаться язык — поначалу. Потом наступит такое состояние, когда человек говорит так, словно он постоянно пьян; а потом он вообще не сможет разговаривать. Ему сказали, однако, что это произойдет еще не скоро. Не на самой ранней стадии болезни. Значит, что же, у него уже не самая ранняя стадия? Или же болезнь прогрессирует гораздо быстрее, чем он думал? Малыша охватила паника, слепая и острая паника. Ему стало дурно, он с трудом уцепился рукой за край стола. Той рукой, которая в последнее время плохо его слушалась. На этот раз она показалась ему нормальной и даже сильной, и это его успокоило. Он проглотил возникший откуда-то в горле тугой комок и приказал себе не паниковать, как последний псих.

— Отлично, — твердо произнес он.

— Что-то на слух вроде не очень отлично. — Голос у Александра был озабоченный. — Чем я могу быть полезен?

— Я хотел спросить… нельзя ли мне как-нибудь заехать поговорить с тобой. Хочу тебя кое о чем попросить. Может быть, в конце недели? Могли бы съездить вместе в «Монастырские ключи». Энджи так хочется, чтобы я прих… прих… — О господи, опять! это же просто кошмар какой-то! — Приехал, — произнес он наконец очень громко и отчетливо, — приехал туда на какое-то время. — Ну вот, наконец-то ему удалось это выговорить. Все в порядке. Просто глупая оговорка. Ничего серьезного.

— Разумеется, — отозвался Александр. — Буду рад тебя видеть. Может быть, в воскресенье с утра? Малыш, а ты действительно хорошо себя чувствуешь?

— Конечно! Конечно хорошо. Отлично. Честное слово. Просто… немного выпил лишнего. За обедом. Только и всего. Пытался удерживать себя, но не удалось. Знаешь, как говорят: пьяница всегда пьяница.

— Да, — ответил Александр. — Знаю.

Глава 40

Александр, 1973

— Пьяница всегда пьяница. — Врач посмотрел на Александра очень важно, почти торжественно. — Боюсь, случай вашей жены довольно тяжелый. Корни ее пьянства уходят в какое-то очень сильное расстройство, в невроз, до причин которого мне не удалось докопаться. Она приложила очень большие усилия, чтобы остановиться, и все мы тут тоже старались и помогали ей. Сейчас запой у нее прерван. Но вы должны помнить, что она всегда, всю жизнь будет находиться под опасностью срыва. Любой стресс, любое напряжение сделают ее снова крайне уязвимой.

— Да, — кивнул Александр. — Да, я понимаю.

— Но при условии внимания, заботы и терпения и, конечно, при наличии у нее самой сильного желания добиться успеха все должно быть в порядке.

— Хорошо. Это вселяет надежду.

— Вы должны быть очень внимательны во всем, лорд Кейтерхэм. Не подвергайте ее искушениям, не оставляйте ее одну, если она чем-то расстроена или что-то переживает, постарайтесь предохранять ее от любых ненужных травм.

— Да, конечно. Я ее так люблю… Мне очень хочется, чтобы она вылечилась.

— Я знаю. Должен сказать, на меня произвели впечатление ваше терпение и то, как заботливо вы за ней ухаживаете. Ей очень повезло, что у нее такой муж, как вы.

— Что ж… я стараюсь. Буду стараться и дальше.

— Вот и хорошо.

Это было истинной правдой: он действительно хотел, чтобы она вылечилась. Поначалу он был напуган ее пьянством, огорчен им и очень жалел ее. И был невероятно, жутко потрясен горем, когда умер тот их малыш. Александр часто задавал себе вопрос, почему он не озлобился на Вирджинию за то, что она сознательно, преднамеренно убила их ребенка — а ведь она, по существу, сделала именно это, — но действительно не испытывал гнева; он видел, что Вирджиния сама убита горем и страшно переживает, что ее мучают угрызения совести; понимал, что в определенной степени ему надо винить и самого себя тоже; и, пожалуй, именно гнев оказался тем единственным чувством, которого он ни разу не испытал тогда. Зато в нем поселилось чувство страха и отвращения. Было ужасно и омерзительно видеть, как красивая, холодная женщина, которую он так любил, превращается в безобразное, едва держащееся на ногах, трясущееся, шатающееся от стенки к стенке, вечно пьяное существо.

Когда она еще только начала выпивать, поначалу весело, с глупой самонадеянностью потакая своей прихоти, у него это и тогда не вызывало ничего, кроме раздражения; со временем это раздражение, однако, переросло не в гнев, как по логике следовало бы ожидать, но в страх.

Он видел, как безобразно вела себя Вирджиния на приемах, коктейлях и вечерах, как пыталась со всеми заигрывать, глупо хихикала, приветственно махала рукой всем, кто попадал в поле ее зрения; в такие моменты он почти готов был пойти на двойное унижение и просто выволочь ее оттуда; но, помимо унижения, все происходившее с ней повергало его в ужас. И еще он ненавидел ее похмелья, когда она лежала в постели с белым лицом и с головной болью; ненавидел, когда ее рвало (а она при этом утверждала, будто съела что-то негодное); все это вызывало у него сильнейшее отвращение.

Он изо всех сил старался как-то остановить ее: пробовал убеждать, пробовал давить на нее; но на первое Вирджиния не обращала внимания, а от второго становилось только хуже: она начинала пить для того, чтобы утешить себя, обрести душевное равновесие. Александр почувствовал огромное облегчение, когда она сказала ему, что беременна; уж теперь-то, думал он, ей обязательно придется перестать пить.

Но ничего подобного; ее настолько переполняли всевозможные страхи, ей так хотелось, чтобы третий ребенок оказался непременно мальчиком, она стала настолько уязвимой эмоционально, что пила теперь уже просто для того, чтобы на время успокоиться, причем с каждым месяцем все больше.

А потом родился малыш, родился и умер: крошечный, бледный, обреченный маленький Александр с тонкими, похожими на спички, ручками и ножками, со вздутыми, непропорционально большими суставами, с малюсенькими глазками, с болезненными телодвижениями, постоянно дергающийся; и когда его не стало, Александр испытал такое глубокое, ужасающее горе и отчаяние, что ему казалось, он уже никогда в жизни не сможет чувствовать ничего другого. Он был тогда в гневе, даже в ярости, но не на Вирджинию; он негодовал на Провидение, на судьбу, на самого себя, на врачей, на кого и на что угодно, но только не на грустную больную женщину, которая лежала на больничной кровати и твердила, что хочет умереть, так ей было горько и стыдно.

Но потом, после всего этого, дела пошли еще хуже; она стала пить чаще и больше, пить для того, чтобы забыться, отказывалась от любой помощи и лечения, отказывалась даже пробовать лечиться, утверждала, будто ей просто необходимо пить, заявляла ему, что выпивка — единственный настоящий друг, который не предает ее, не бросает на произвол судьбы. Александр на всю жизнь запомнил ту непередаваемую душевную боль, которую он испытал, когда услышал от нее эти слова; когда увидел, какое у нее при этом было лицо — злое, холодное, враждебное. И тем не менее он не сдался, а продолжал свои попытки как-то помочь ей; даже после того, как она бросилась на него с разбитым стаканом и ему пришлось потом накладывать на шею швы, — даже после этого его не покинула надежда и он продолжал любить ее, по-прежнему был с ней мягок и нежен.

Когда Вирджиния лежала в клинике, было ужасно наблюдать за ее страданиями, жутко видеть их и чувствовать, как она все больше отдаляется от него; но он все равно не оставлял ее, ежедневно навещал, приносил ей огромное количество всевозможных безалкогольных напитков, сигареты — она начала курить, — заваливал ее шоколадом; и постепенно она возвращалась к нему — слабая, болезненная, перепуганная, очень уязвимая и способная снова легко поддаться соблазну.

Ее уязвимость радовала его и доставляла ему удовольствие: так было легче справляться с проблемами, трудностями, неприятностями. Ему нравилось, как она стремилась опереться на него, даже чисто физически, как по любому поводу спрашивала его совета, как не в состоянии была что-либо сделать без его помощи или хотя бы только его присутствия с ней рядом. Единственным, что серьезно огорчало его, даже вызывало у него гнев, был ее отказ вернуться назад в Хартест.

В конце концов она согласилась это сделать; навестив своих родителей, проведя какое-то время в обществе Малыша, сказала, что да, теперь она согласна вернуться домой, в имение. Александра сильно задевало, что Вирджиния так боится Хартеста, что она неспособна или же не хочет понять, какая там изумительная, исцеляющая атмосфера; ее нежелание признать это было для него абсолютно непостижимо; он помнил, как испуганно прижималась она к нему в машине, когда они вернулись в Хартест, как судорожно сжимала его руку, поднимаясь по лестнице к дому, — с такой силой, что рука у него потом покраснела, а суставы некоторое время болели. Александру было жаль ее, но в то же время не покидала мысль, что тем самым она как бы отвергает и его тоже; неприятие ею Хартеста он воспринимал как потенциальную угрозу всему тому, что больше всего значило для него в жизни — нет, не только для него, для них обоих; однако Вирджиния каким-то образом победила тогда в себе эту свою предубежденность, снова поселилась в Хартесте, опять вошла в роль хозяйки дома, и он постепенно стал обо всем забывать.

А потом над Хартестом нависла серьезнейшая угроза. Угроза финансовая. Александр потерял значительные суммы на неудачных биржевых операциях; еще больше потерял он на своей провалившейся попытке наладить конный завод; но самым страшным для него стало открытие, что дом незаметно разваливается из-за естественного гниения стен и постепенной усадки грунта. «Надо настилать новую крышу, — сказал ему специалист из компании, обследовавшей состояние дома, — и фактически перекладывать заново все стены». Предварительная прикидка возможной стоимости необходимых работ составила сумму от четырех до пяти миллионов фунтов. У Александра же не было почти никаких средств. Конный завод и ферма никогда не приносили ему никакой прибыли; напротив, они потерпели финансовый крах в год, считавшийся для сельского хозяйства удачным; денег же, наличности у него и вовсе не было: все его богатство составляли только сам дом и земля.

Александра охватила паника, слепая, безрассудная паника. Он вышел на улицу, поднялся по Большой аллее на верхушку холма, остановился там, глядя вниз, на дом — необычайно красивый, безмятежно спокойный, кажущийся золотистым под лучами солнца, — и попытался представить себе, как этот дом будет гнить, разваливаться, умирать. На глаза его навернулись слезы. Он должен найти эти деньги, так или иначе. Он не может предать Хартест. Не имеет права.

Вирджиния была в Нью-Йорке. Теперь она стала проводить там все больше и больше времени. Ему это страшно не нравилось, но он отпускал ее. Она веселела после таких поездок, становилась жизнерадостней, а кроме того, так было больше уверенности, что она не начнет пить снова. Александр позвонил ей, рассказал, что происходит с домом, и был потрясен, расстроен, но где-то в глубине души не очень удивлен, когда она ответила, что у нее уже очень мало осталось от личных ее средств; он спросил (желая сам уклониться от разговора с Фредом, чтобы не расписываться перед ним в своей финансовой несостоятельности и некомпетентности), не сумеет ли помочь им Малыш. Вирджиния сказала, что не уверена, сможет ли он что-нибудь сделать, но обещала поговорить с ним; на следующий день она перезвонила Александру и сообщила, что Малыш не располагает столь значительной суммой.

— Тогда мне придется обратиться к твоему отцу.

— Знаешь, Малыш вызвался предварительно переговорить с ним сам. Чтобы подготовить почву. Ты как, не против этого?

— Очень мило с его стороны, — сухо уронил Александр. Ему становилось все труднее и труднее относиться к Малышу корректно.

Фред был невыносим: держался самодовольно, играл с ним в кошки-мышки, предложил, чтобы Александр продал Ван Гога или Моне. Александр сидел молча, заставляя себя оставаться спокойным и делая вид, будто взвешивает высказываемые ему предложения. Когда Фред заявил, что Хартест следовало бы открыть для посещений и экскурсий, устроить в нем музей старинных автомобилей и парк с развлечениями, Александру стало физически нехорошо; он на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как комната закачалась и поплыла вокруг него. Потом все же ухитрился улыбнуться, сохранить на лице внешнее спокойствие и дружелюбие.

— Вообще-то, я надеялся на заем, — осторожно произнес он. — Разумеется, на строго коммерческих основаниях.

Вот тогда-то Фред пристально глянул на него, в его глазах вспыхнули огоньки удовлетворенности, и он ответил, что нет, о займе и речи быть не может; а затем, словно стремясь извлечь максимум удовольствия из этого разговора, добавил, что был бы готов дать Александру за Моне очень хорошую цену.

Возможно, он бы даже и тогда пощадил Вирджинию, избавил бы ее от всего, что за этим последовало, если бы только она не поддержала отца и не заявила во всеуслышание, что будет разумно открыть имение для публики, что в Бленхейме и в замке Говард именно так и поступили и от этого они нисколько не пострадали, что, по крайней мере, таким образом удалось бы сохранить дом. Услышав все это, Александр просто рассвирепел, ему захотелось ответить Вирджинии чем-то, что причинит ей такую же боль; именно тогда, в тот самый момент он и понял, как ему придется поступить.

Организовать все, продумать все детали и потом добиться того, чтобы все осуществилось именно так, как было задумано, оказалось довольно сложным делом; Александр, однако, получил от всех этих хлопот даже своеобразное удовольствие.

Подлинно мастерским ходом с его стороны — и главным элементом, от успеха которого зависело все остальное, — стало высказанное им матери предложение привезти к ней на каникулы погостить Георгину. «Мам, — сказал он ей тогда, — мам, по-моему, все эти глупости продолжаются уже достаточно долго. Прости меня, я страшно, просто страшно виноват перед тобой, что так долго держал сторону Вирджинии и не пускал к тебе детей; это было не так просто делать, но теперь я вижу, что был не прав. Я был бы просто счастлив, если бы ты простила меня и позволила привезти показать тебе ну хотя бы одну только Георгину. Она замечательнейший ребенок, не по годам рассудительная, я уверен, что ты ее полюбишь».

Поначалу мать холодно отнеслась к этому его предложению, но потом вдруг так обрадовалась возможности увидеть внуков, ей так захотелось этого, что ее радость даже приглушила то чувство вины, которое испытывал Александр за свою затею. А потом, когда они приехали и Александр увидел, как счастлива его мать и как понравилась ей Георгина, оказалось уже до смешного легко и просто предложить ей привезти туда и Шарлотту, и Макса. Одной, без детей, без веселых поисков припрятанных где-то пасхальных яичек, без праздничного пасхального обеда Вирджинии должно будет показаться в Хартесте очень уныло и тоскливо, особенно когда ей даже будет не с кем поговорить. Но ведь и ему, когда он оставался там один, без нее, почти целых два месяца, тоже было тоскливо, хотя с ним и были дети; может быть, теперь она поймет, как трудно ему было все это вынести, и раскается в своем поведении. И конечно, гениальным ходом было устроить для детей вылазку на пару дней на природу, так что если Вирджиния и позвонит в замок его матери, то не сможет с ними поговорить.

Разузнать, кто из клиентов собирался сделать Вирджинии заказ, тоже оказалось достаточно легко. Имена всех этих людей хранились в бумагах Вирджинии. Порядок и организованность в ее делах были воистину завидными.

Всем этим потенциальным клиентам позвонили сперва врач, который лечил Вирджинию в клинике, а потом и сам Александр и сообщили, что она сейчас не очень хорошо себя чувствует, что в ближайшее время она не в состоянии будет работать, и с их стороны было бы очень любезно, если бы они не обременяли ее заказами; устроить все это оказалось тоже крайне несложно.

Аналогичный звонок был сделан Катрионе Данбар, ей было сказано, что Вирджиния просто не выдержит работы в комитете по организации скачек, доход от которых должен был пойти на благотворительную помощь инвалидам (сама Вирджиния еще раньше сказала Александру, что очень обрадована приглашением войти в комитет и решила принять его), и что Катриона оказала бы Вирджинии большую услугу, если бы сделала вид, будто уже поздно и состав комитета полностью сформирован.

Ну что ж, наверное, всего этого будет достаточно. Конечно, нельзя быть до конца уверенным; но в целом ситуация складывается очень многообещающая. Вирджиния останется в Хартесте одна со своей алкогольной зависимостью и в угнетенном состоянии духа. Няня тоже будет отсутствовать; и к тому же отказ Катрионы включить ее в состав комитета заденет Вирджинию и потому к Данбарам она не пойдет. Александр перед отъездом тщательно проверил, чтобы дверь в винный погреб оставалась незапертой. Конечно, все это может и не сработать; но, вероятнее всего, сработает.

Когда они вернулись назад из Шотландии, Вирджиния, несомненно, уже начала пить снова. Она встретила их не пьяная, но, безусловно, немного выпивши. Александр чувствовал это по ее дыханию. Держался он с ней сухо и холодно.

На следующий день она опять выпила. А потом каникулы кончились, дети вернулись в школу, а Вирджиния уехала в Лондон; Александр выждал двое суток, потом отправился вслед за ней и обнаружил ее пьяной почти до бесчувствия. Вечером того же дня, за ужином, он заявил ей, что, конечно, при одной мысли об этом сердце у него разрывается на части, но он все обдумал и в конце концов решил, что ему все-таки придется открыть Хартест для посещений. Она вышла на кухню, сказав, что хочет сделать себе попить чего-нибудь горячего; он отправился за ней следом. «Что-нибудь горячее» умиротворяюще пахло виски. В тот же вечер он вернулся назад в Хартест.

Позвонил Малыш. Александр сказал, что Вирджиния в Лондоне. Через некоторое время Малыш перезвонил снова: он дозвонился до Вирджинии, но она разговаривала с ним так, как будто была в сильно нетрезвом состоянии. Она что, опять пьет? Она же ведь вроде только что вышла из клиники и у нее все было в порядке?

Александр ответил, что да, к сожалению, она снова запила, и очень сильно, и он просто не знает, что делать. Врач считает, что причиной срыва послужило беспокойство за судьбу Хартеста. Он и сам очень сильно обеспокоен будущим дома, постоянно об этом думает и не способен из-за этого должным образом заботиться о Вирджинии. Да к тому же счета за ее лечение достигли теперь огромных размеров, их суммы измеряются уже тысячами фунтов.

Малыш сказал, что оплату счетов он берет на себя, и спросил Александра, что тот думает предпринять в отношении Хартеста.

«Просто ума не приложу», — ответил ему Александр.

Александр договорился о том, чтобы Вирджинию снова поместили в клинику. Потом он позвонил Малышу и сообщил ему об этом, а заодно поблагодарил за помощь.

После этого позвонил Фред. Для него, заявил он, невыносима мысль о том, что Вирджиния не вылезает из клиники, это отвратительно, это плохо отражается на детях и позорит имена и Кейтерхэмов, и Прэгеров; и если новая крыша поможет ей вылечиться, то так уж и быть, пусть делают новую крышу.

Когда Александр увидел, как счастлива была Вирджиния, услышав эту новость, он сумел почти убедить себя в том, будто действительно говорил тогда Малышу правду.

Глава 41

Энджи, 1985

— Так вот, я хочу знать всю правду, — проговорила Энджи. — Не надо щадить мои чувства, увиливать, ходить вокруг да около. Скажите мне правду. Пожалуйста.

На очень бледном лице глаза ее казались огромными. Одета она была в джинсы, черный свитер и ковбойские сапоги. Доктор Куртис улыбнулся:

— Для жены мистера Прэгера вы слишком молодо выглядите. Скорее уж вы похожи на его дочь.

— Я не его жена, — сухо ответила Энджи, — и могу вас уверить, что я гораздо старше его дочери. Но я люблю его и живу с ним, я мать некоторых из его детей, и я должна знать, что меня ждет. Я уже начинаю немного уставать от всех этих увиливаний и недомолвок.

Доктор Куртис пристально посмотрел на нее. Губы у нее немного искривились, голос на мгновение дрогнул.

— Простите меня, мисс…

— Бербэнк.

— Простите, мисс Бербэнк. Я вовсе не имел в виду уклоняться. Женщина вы, по всей видимости, мужественная. Хорошо, я скажу вам всю правду. Как вы знаете, у мистера Прэгера заболевание двигательных нервов и нервных клеток. Иными словами, разрушаются целые группы клеток в мозгу и идущие от мозга нервы, которые управляют движением мускулов. По мере того как разрушаются они, разрушаются и сами мускулы. В результате наступает слабость в конечностях. Чем дальше прогрессирует болезнь, тем больше будут ослабевать и руки и ноги; потом они станут малоподвижными и начнут подергиваться, как при конвульсиях. Больному будет все тяжелее ходить и очень трудно удерживать что-либо в руках. — Он ненадолго смолк. — Вы ведь это хотели узнать, верно?

Она кивнула; глаза ее были устремлены на врача; глядела она на него, как кролик на лисицу.

— Не могу сказать, чтобы хотела. Но мне надо это знать.

— Понимаю. Позднее начнутся затруднения с речью: поначалу она будет сбивчивой, потом станет почти нечленораздельной. Другая проблема: станет трудно глотать, возникнет постоянная угроза подавиться. У некоторых больных… — Он смолк.

— Да? У некоторых больных что?

— У некоторых больных начинает постоянно течь изо рта слюна, они не могут ее удерживать.

— Вот черт, — пробормотала Энджи сквозь зубы.

— У вашего… у мистера Прэгера ослабеют грудные мускулы, ему может стать трудно дышать, особенно по ночам.

— А какое лечение? — еле слышно спросила Энджи.

— В общем-то, никакого. Может немного помочь физиотерапия. Плавание, но без нагрузки, может поддержать мускулатуру. Можно наложить специальные шины, чтобы легче было держать что-либо в руках. Если будут судороги, их можно ослабить таблетками.

— И… какой же прогноз? Я хочу сказать, сколько ему еще осталось?

— Трудно сказать. От трех до пяти лет. Может быть, меньше. Мало кто живет дольше пяти лет при таком диагнозе.

— Понятно, — произнесла Энджи. — Что ж, благодарю вас. Возможно, вам трудно будет в это поверить, но теперь мне стало гораздо легче. А мистер Прэгер знает все это?

— Я ему все это изложил в несколько… скажем так — облегченной версии. Но никаких ложных надежд я в нем не пробуждал.

— Хорошо. Трудно представить, как и что тут можно облегчить. — Она горько усмехнулась. — И что же я должна делать, доктор Куртис? Надо ли мне убеждать его бросить работу?

— Совершенно не надо. Если работа ему нравится. Но должен абсолютно честно вам сказать, я не думаю, что он еще долго проработает. Его…

— Да?

— Похоже, его состояние очень быстро ухудшается. Правая рука у него уже значительно слабее, чем я бы ожидал на этой стадии болезни.

— Вот как, — уныло проговорила она.

— Самым трудным, конечно, будет примириться с происходящим. И научиться как-то с этим жить. Признать то, что случилось. Принять и сам факт болезни, и ту помощь, которая может быть оказана. Ложные надежды здесь ничем не помогут. Ему нужно посмотреть правде в глаза и постараться принять ее.

— Посмотреть-то он посмотрит, — сказала Энджи, — но не думаю, что сумеет принять.

Энджи испытывала какие-то очень странные ощущения, она была одновременно и напугана, но и необъяснимо спокойна. Она неторопливо шла пешком через Риджентс-парк, смотрела на деревья, на которых только недавно появились молодые зеленые листья, и думала почему-то о том, что скоро эти листья сморщатся, потемнеют и начнут отмирать, и картина эта представлялась ей хотя и жестокой, но странным образом уместной. Она размышляла о Малыше, о том, что должно с ним случиться, представляла его себе больным, неподвижным, беспомощным, утратившим всю жизнерадостность, всю энергию, все присущие ему способности извлекать удовольствие из каждого мгновения, каждого события жизни, представляла, как из сильного и жизнелюбивого человека он превратится в немощного и разбитого; и, пожалуй, в самый первый раз за всю свою жизнь думала не о себе, не о том, чем это обернется для нее и что будет для нее значить, но просто задавалась вопросом, сумеет ли Малыш — и как — вынести все это.

Глава 42

Шарлотта, 1985

— Вы это что, серьезно?! — Маккинрой, задрав голову, раздраженно и возмущенно смотрел вверх, на судейскую вышку, ракетка бессильно повисла у него в руке, словно тоже не веря в возможность происходящего.

Глядя на него, Шарлотта снисходительно улыбнулась; он напомнил ей Гейба.

— Не теннисист, а испорченный ребенок! — произнес рядом с ней чей-то голос. — На мой взгляд, хорошей порки — вот чего ему не хватает.

— Возможно, — вежливо ответила Шарлотта. Голос принадлежал Брайену Уотсону, коммерческому директору компании «Уотсон и Шелл», которая была одним из самых важных новых клиентов. — У вас пустой бокал, мистер Уотсон, давайте-ка я принесу вам еще шампанского.

— Спасибо, Шарлотта. Очень мило с вашей стороны. Конечно, обычно я в это время никогда не пью. Но после игры этого самонадеянного мальчишки надо успокоить нервы. Его нужно бы послать в какую-нибудь приличную школу, чтобы он там поучился играть.

— Да, наверное, — осторожно согласилась Шарлотта. Она протянула пустой бокал Малышу; тот стоял с другой стороны от нее, держа в руках, словно ребенка, ящик со льдом, в котором лежало шампанское. — Налей еще мистеру Уотсону, Малыш. Как ты себя чувствуешь, хорошо?

— Да, разумеется, — раздраженно отозвался Малыш, левой рукой передавая ей бутылку шампанского. Раздражительность была одним из главных симптомов, в которых проявлялась сейчас его болезнь. Шарлотта и не думала, что станет когда-нибудь сочувствовать Энджи; теперь же такое сочувствие возникало у нее довольно часто.

— Великолепно! — Брайен Уотсон сиял, его неприязнь к Маккинрою на время исчезла. — Вы видели этот удар?

— Да, — улыбнулась Шарлотта (которая на самом деле ничего не видела), возвращая ему наполненный бокал. — И этот тоже видела, — добавила она, когда Маккинрой отразил третий подряд прямой удар и трибуны Центральных кортов одобрительно загудели. — Хотите, я вам принесу клубники, мистер Уотсон?

Она наполнила большую вазочку клубникой, щедро полила ее сливками, принесла Уотсону, сидевшему под навесом между Малышом и Гэсом Бутом, а потом, извинившись, сказала, что ненадолго отойдет:

— Хочу раздобыть еще одну программку. Через минуту вернусь.

О господи, какое же это противное занятие — ублажать гостей фирмы; она всегда любила Уимблдонские турниры, но на этот раз никакого удовольствия от соревнований не испытывала. Ну что ж, если Малышу это помогает удерживать его клиентов, тогда хоть ее усилия стоят того. Даже сейчас, после того как в «Спенсер-хаус» состоялось официальное открытие, список их клиентов не производил впечатления. Чуть попозже сюда должен был подойти еще один из очень важных потенциальных клиентов, Джерри Миллс, из «Николсона», компании, занимающейся электроникой. Джерри Миллс ей, в общем-то, нравился, это был крупный, нахальный, вульгарный и веселый мужчина, сильно отличавшийся от надутого и скучного Брайена Уотсона. А эта миссис Уотсон с ее показной рафинированностью, с этим фырканьем по поводу поведения Маккинроя, не сводящая взгляда с королевской ложи! После того как в ложе появилась принцесса Уэльская, миссис Уотсон, наверное, вообще не видела ни одной игры.

— Шарлотта, привет! — раздался чей-то голос. — Как ты?

— Сара! Я — прекрасно! Страшно рада тебя видеть. — С Сарой Понсонби они когда-то учились в одной школе, а в шестом классе вместе были старостами потока.

— Я думала, что ты уехала в Нью-Йорк.

— А-а… я вернулась. Долгая история.

— Но работаешь по-прежнему в «Прэгерсе»?

— Да, конечно. А ты чем занимаешься?

— Тем же, чем и ты. В том же мире. Работаю в «Рутледже».

— В «Рутледже»?! Правда? И как, интересно?

— Очень интересно! Конечно, я там самая мелкая спица в колесе, но я не собираюсь на этом останавливаться. А Гэс Бут у вас работает, да? Какого вы мнения о нем? Я несколько раз пообщалась с Джемимой, она ведь урожденная Рутледж, ты же знаешь, так вот, она абсолютно пустое место.

— Нет, он очень мил, — ответила Шарлотта. — Почти пустое место, но ничего. Кстати, он сегодня здесь. А ты что тут делаешь, Сара: работаешь или пришла посмотреть теннис?

— Работаю, — вздохнула Сара. — И имею специальные указания проявлять особое внимание к одному важному новому клиенту. Очень игривому. Всякий раз, как Маккинрой выругается, он похлопывает меня по заднице. О господи, вот и он! — Она тут же нацепила на лицо осторожную улыбку. — Мистер Филлипс! Надеюсь, вы нас еще не покидаете?

— Разумеется, нет. Хочу посмотреть, не пришла ли миссис Филлипс, только и всего. Что-то она опаздывает. Эти приходящие детские няни, вечно с ними какие-нибудь проблемы. — Он кивнул Шарлотте и улыбнулся ей. — Как вам теннис?

— Ой, простите, — проговорила Сара, — мистер Филлипс, это моя старая школьная подруга, леди Шарлотта Уэллес. Шарлотта, это Том Филлипс. Очень крупная и важная фигура.

— Здравствуйте, — улыбнулась Шарлотта, пожимая руку Тому Филлипсу, влажную, горячую и чересчур энергично отозвавшуюся на ее приветствие. — А чем это вы занимаетесь, мистер Филлипс, что сделало вас таким крупным и важным?

— Так, возглавляю одну небольшую компанию.

— Ничего себе небольшая компания! — засмеялась Сара. — Он возглавляет «Боскомб», Шарлотта, ты, наверное, слышала: у них там миллионы местных газет, и все — их собственность.

— Ну конечно, — сказала Шарлотта. Название компании действительно показалось ей знакомым.

Только вечером, когда она была уже дома, на Итон-плейс, Шарлотта сообразила, что к чему. Она вдруг с необыкновенной отчетливостью вспомнила тот вечер, когда они сидели вместе с Малышом в «Рице», Малыш рассказал ей о своей болезни, а сама она приняла решение рассказать обо всем Энджи; тот вечер, когда Малыш делился с ней своим беспокойством по поводу довольно скромных успехов «Прэгерса» в Лондоне. Что же такое он тогда ей сказал? Она вдруг ясно услышала его голос: «Гэс Бут и сейчас на нас работает. Ведет переговоры с Томом Филлипсом из „Боскомба“. Я возлагаю на них большие надежды».

Но Том Филлипс и «Боскомб» так и не появились, так и не стали клиентами «Прэгерса», и она сама видела, как был расстроен Малыш, когда сообщал ей об этом.

Вместо «Прэгерса» они обратились к «Рутледжу»; само по себе это ничего особенного и не значило, может быть, даже вообще ничего не значило; но Шарлотте внезапно послышался еще один голос, голос Сары, которая совсем недавно говорила ей: «Гэс Бут работает у вас. Джемима — урожденная Рутледж».

* * *

Поначалу Шарлотта чувствовала себя слишком несчастной, слишком сильно тосковала по Нью-Йорку, по Гейбу, по своей тамошней жизни, чтобы принимать близко к сердцу дела лондонского отделения «Прэгерса», но после того, как прошло несколько недель, после того, как она узнала о болезни Малыша и вынуждена была осмыслить для себя все возможные последствия этого, она стала интересоваться делами отделения, болеть за них, преисполнилась решимости сделать все от нее зависящее, чтобы доказать Фреду: они здесь способны добиться успеха. И потом, все это было для нее еще и своеобразным лекарством.

Она и сама не могла решить, что именно сильнее всего заставляло ее чувствовать себя несчастной: сам факт ее изгнания из Нью-Йорка, унижение, которое она претерпела по вине Джереми, или же то, что в ее жизни теперь не было Гейба. Каждой из этих причин и по отдельности было достаточно для того, чтобы сделать ее несчастной; вместе же, наложившись друг на друга и составив тем самым некое единое целое, они стали для Шарлотты источником сильнейшей душевной боли. Джереми постоянно звонил и писал ей; она отказывалась с ним разговаривать, не отвечала на его звонки, рвала его письма, не читая.

Дни без Гейба казались ей ужасными, мрачными, пустыми — и не только потому, что ей не хватало его самого и того постоянного внутреннего беспокойства и смятения, которое он в ней вызывал; нет, ей не хватало еще и прежней напряженной работы, которая заряжала ее энергией и непрерывным возбуждением; и это тоскливое чувство было неотделимо от ощущения горькой утраты: ведь она потеряла работу, которую так любила, где постепенно добивалась какого-то — и в общем заметного — прогресса, где последовательно и неуклонно, пусть медленно, но верно продвигалась к достижению своей самой главной, высшей цели. Оказавшись теперь выкинутой в тихую и сонную заводь лондонского отделения, очутившись в положении, когда ее собственное будущее было совершенно неопределенным, она как-то растерялась, почувствовала себя сбитой с толку и как будто мгновенно лишилась всех стимулов предпринимать что-либо. Ее непосредственный начальник, Питер Дональдсон, был приятным человеком; конечно, он не принадлежал к числу тех, кто способен потрясать основы и в одиночку двигать дело вперед, но его отличали высокая компетентность и добросовестность, а кроме того, он был очень добр, внимателен и тактичен. Главной трудностью для Шарлотты был темп здешней жизни: он казался ей даже не замедленным, а просто топтанием на месте: как будто она прямо с экспресса пересела на улитку.

Казалось бы, «Прэгерсу» по самому его имени и положению на роду был написан успех: они были по-своему аристократическим банком, и что из того, что они оказались — как это тогда назвал их Гэс Бут? — новичками в этом городе? В Лондоне действовали десятки других банков, которые тоже были тут новичками, и ничего, у всех дела шли вполне успешно. Почему же тогда у «Прэгерса» ничего не получалось?

На следующий день ей предстоял обед с Чарльзом Сейнт-Маллином, и она решила поговорить с ним обо всем, что происходило в ее жизни: Чарльз стал ее самым лучшим другом. Поначалу, когда Шарлотта чувствовала себя особенно несчастной, она всерьез подумывала о том, чтобы уйти из «Прэгерса» и начать готовиться к поступлению в адвокатуру, пойти по стопам самого Чарльза. Она поговорила с ним, и он посоветовал ей не делать этого. Сказал, что, по его убеждению, банковское дело у Шарлотты в крови и что он чувствует: в конце концов она добьется в этой сфере успеха. Отчасти потому, что она и сама понимала — Чарльз прав; отчасти потому, что до сих пор не могла забыть выражения чрезвычайного удовольствия на лице Фредди, когда ему удалось организовать ее ниспровержение в Нью-Йорке, но Шарлотта преодолела искушение уйти из банка. Нет, она останется в «Прэгерсе», она добьется тут победы, в один прекрасный день она сумеет перехитрить Фредди, и тогда как минимум половина «Прэгерса» станет ее собственностью.

Пока же Чарльз был необыкновенно рад тому, что она снова оказалась в Лондоне; он даже говорил ей, что хотел бы написать Джереми Фостеру и Фредди Прэгеру и лично поблагодарить их за то, что они вернули ему Шарлотту.

Они виделись каждую неделю, подолгу вместе обедали, вспоминая прошлое, обсуждая свои текущие дела, рассуждая о будущем, а иногда просто сплетничали.

— Так вот, наверное, это просто глупость с моей стороны, — проговорила Шарлотта, завершая свой рассказ о делах «Рутледжа» и «Прэгерса», — но мне все это внушает какие-то подозрения. А тебе?

— Я слишком плохо знаю ваш мир, чтобы что-то утверждать, — ответил Чарльз. — По-моему, тебе бы стоило собрать побольше информации обо всех, кто имеет к этому какое-нибудь отношение.

Собрать побольше информации оказалось гораздо легче, чем она думала.

У Шарлотты было к Джемме неоднозначное отношение. Джемма казалась ей миленькой, но несколько смешной; к тому же она явно потеряла из-за Макса голову, вешалась на него и воспринимала каждое его слово как откровение.

— Она именно то, что Максу противопоказано, — сердито сказала как-то Шарлотта Георгине, когда та приехала к ней в Лондон на уик-энд, — из-за нее у Макса растет самомнение и он начинает считать себя самим Господом Богом. А уж его-то самомнение и так не нуждается ни в каком раздувании.

— Не такой уж он плохой, — заступилась Георгина, — может быть, ему как раз и не хватает любви к хорошей женщине.

Шарлотта вздохнула. Георгина всегда отличалась склонностью закрывать глаза на недостатки Макса.

— У него и так есть все; единственное, что ему нужно, так это держаться подальше от этого ужасного Томми, — заметила она.

— Ну, не знаю, — ответила Георгина. — Он тут приезжал в Хартест в прошлые выходные, я имею в виду Макса, вместе с Джеммой, и вел себя с папой просто прекрасно. Ты же знаешь, как папе хотелось бы, чтобы Макс был настоящим, преданным сыном. Мне показалось, что в тот раз он действительно старался им быть.

— Просто ему что-то было нужно, — отрезала Шарлотта. — А как Кендрик?

Бледное лицо Георгины покраснело, глаза у нее сразу заблестели и стали еще нежнее и больше, чем обычно.

— Хорошо. Теперь уже до лета недолго осталось. Он мне присылает массу кассет, — добавила она с почти детской гордостью.

— Кассет? — удивилась Шарлотта. — С чьими записями?

— Своими, глупая! Он их наговаривает. Он говорит, что не силен писать письма, и, в общем-то, это действительно так, поэтому я ему пишу, а он мне в ответ присылает кассеты. Получается неплохо.

— Что ж, очень славно, — несколько рассеянно проронила Шарлотта. — Джорджи, как ты думаешь, тебе не удастся уговорить папу разрешить нам поснимать в Хартесте? Для прессы? Это могло бы помочь Малышу.

— Не представляю себе, чем это могло бы помочь, — проговорила Георгина, — но уговаривать его так или иначе не придется. Он согласен. Энджи его спрашивала. Я думала, ты знаешь.

— Нет. — В голосе Шарлотты ясно прозвучала нотка недовольства. — Мне никто не говорил.

Комптону Мэннерсу удалось убедить воскресную газету «Мейл он санди» подготовить большую статью о двух династиях, как он называл семьи Прэгер и Кейтерхэм.

Фотограф и автор будущего материала провели в Хартесте целое воскресенье, неотступно следуя за членами семьи по дому и по всему имению; семейство фотографировали на ступенях лестницы перед домом, в библиотеке, на висячей лестнице, на вершине холма в том месте, где начиналась Большая аллея (верхом на лошадях), на фоне видневшегося внизу дома, который отсюда казался чем-то вроде исключительно хорошо нарисованного задника сцены. Сфотографировали даже близнецов — в лодке на озере, вместе с их родителями и с двоюродным братом Максом.

Все были немножко удивлены тем, что Макс с такой готовностью согласился приехать; он прибыл вместе с Джеммой на ее «Пежо-205». «Они оба выглядели так, словно явились прямо из рекламного ролика», — охарактеризовала их прибытие Георгина. Джемма была буквально ослеплена всем увиденным великолепием и скромно старалась не попадать в кадр, пока Макс буквально не затащил ее в общий снимок на ступенях перед фасадом, сделав при этом довольно рискованное заявление журналистам, что наконец-то встретил именно ту женщину, которая ему нужна.

Но еще более всех удивило, что перед камерой дважды предстал сам Александр. «Я буду держать вас за руку, чтобы ничего не случилось, — смеясь, сказала ему Энджи, — ну пойдемте, Александр, ради меня». И он расположился между нею и Малышом у подножия висячей лестницы, с виду настоящий чудак-аристократ: в потрепанных бриджах, в сапогах для верховой езды, в рубашке с распахнутым воротом и с рассеянной улыбкой на лице.

Через неделю снимки появились в газете: они были помещены в самом центре, под шедшим через весь разворот заголовком «Две династии — история жизни», в статье много говорилось о связях семей Кейтерхэм и Прэгер; Комптон Мэннерс позвонил Малышу, чтобы поздравить его, и заодно попросил поблагодарить от его имени Александра. Радость Мэннерса возросла еще больше на следующее утро, когда в «Дневнике города» — одном из разделов газеты «Таймс» — тоже появился материал о двух семьях; а во вторник газета «Телеграф» упомянула о связи двух семей в статье, озаглавленной «Скрытые миллиарды» и посвященной крупнейшим особнякам и дворцам, существующим в английских имениях.

— Это должно очень сильно нам помочь, — говорил Мэннерс. — Вот увидите.

Он оказался прав: две из тех трех компаний, которых обхаживал в тот момент «Прэгерс», к концу недели стали клиентами лондонского отделения банка.

Но Джерри Миллс подписал контракт с «Рутледжем».

Макс уже не раз ужинал дома у Джеммы, вместе с ее родителями; на Дика Мортона новый, весьма аристократичный парень Джеммы произвел большое впечатление, он был просто очарован им и страшно обрадовался, что Макс проявляет интерес к банковской деятельности;

Дик сказал Максу, что тот может прийти и провести пару рабочих дней у него в конторе, если ему это и в самом деле кажется привлекательным.

— Я сейчас набираю массу новых людей, — рассказывал Дик, — просто массу. Вдохновляющее время наступает.

Единственным темным пятном в биографии Макса Дик считал род его занятий. А также его молодость.

— Но это со временем пройдет, — говорил Дик жене, — и к тому же для девятнадцати лет он кажется очень зрелым человеком.

Миссис Мортон, которая и сама была почти что влюблена в Макса, горячо соглашалась с мужем.

— Все это совсем не трудно, — заявил Макс Шарлотте, когда они сидели вместе как-то вечером. — И мне действительно нравится. Старый Мортон предложил мне поступить к нему учеником. «Мортонс», знаешь, — это огромная фирма. Их никакой инвестиционный банк не проглотит. «Кларке» приобрел в них долю, но, в общем-то, они работают как самостоятельные брокеры, посредничают в сделках между корпорациями. Делают рынки, как теперь это называется. С полным комплексом обслуживания: финансы, торговля ценными бумагами, поручительства, аналитические услуги и все такое. По-моему, мне там будет интересно. Одно плохо, мои доходы снизятся процентов на девяносто. Но мне кажется, дело того стоит. Александр обещал меня субсидировать. Он всем этим очень доволен.

— Надо думать, — ответила Шарлотта, внезапно поняв, почему Макс так легко и мило согласился участвовать в съемках в имении и почему он уже несколько раз ездил в Хартест вместе с Джеммой на уик-энд. — А ты хитрый парень, Макс, да? Стараешься всем угодить, на папу произвести впечатление своей новой работой, на Джемму — Хартестом; неплохо задумано. А что по поводу всего этого говорит Томми Соамс-Максвелл?

— Он одобряет, — сказал Макс. — Только бы это не сказывалось на нашем финансовом положении. А так он «за» и очень меня поддерживает.

— Как мило с его стороны, — саркастически заметила Шарлотта.

— Да не расстраивайся ты из-за всего этого, — весело проговорил Макс. — Ты должна радоваться тому, что я подумываю, как мне занять солидное место в жизни. И что у меня теперь есть хорошая постоянная подружка. Которая не замужем.

Шарлотта почувствовала, что краснеет.

— Не принимай такой трагический вид, Шарлотта. Тебе надо окончательно забыть о Джереми Фостере, а вместо него сделать ставку на Гейба Хоффмана. Вот он — действительно молодец. Не понимаю, почему ты его не окрутишь.

— Не хочу, — раздраженно отрезала Шарлотта и, видя, что Макс смотрит на нее особенно понимающим взглядом, решила сменить тему разговора. — Макс, я только что подумала, что ты бы мог мне кое в чем помочь. Можно тебе довериться?

— Нет, — ответил Макс. — Ты же знаешь, что нельзя.

— У меня нет выхода. Мне нужна кое-какая информация.

— Шарлотта! Надеюсь, мне не придется взламывать «китайскую стену». Видишь, кое-какие ваши профессиональные словечки я уже знаю.

— Поразительные успехи! — фыркнула Шарлотта. — Нет, не придется. Мне нужно как можно больше разузнать о Гэсе Буте. Я ему не доверяю. Сама не знаю, почему Малыш считает его исключительно ценным работником, а мне так не кажется. И кое-что вызывает у меня вопросы. Постарайся собрать о Гэсе Буте все, что услышишь. Быть может, твой новый знакомый, мистер Мортон, сможет о нем что-нибудь порассказать. Думаю, тебе будет нетрудно упомянуть его имя, в этой сфере ведь все знают друг друга.

— О'кей, — согласился Макс. — Но если из-за этого мистер Мортон от меня отвернется, тебе придется убедить Малыша принять меня на работу.

— Без проблем, — сказала Шарлотта.

Макс позвонил ей по прошествии трех недель:

— По-моему, у меня для тебя кое-что есть. Ничего такого, что было бы тайной, но нечто, возможно, существенное. Чего ты и сама, вероятно, пока не понимаешь. Приглашай меня на ужин, я тебе все расскажу.

— Я тебе лучше сама приготовлю ужин, — ответила Шарлотта. — Не верю я ресторанам, когда надо обсудить что-то конфиденциальное.

— Ты, может быть, слышала, об этом все говорят, — начал Макс, — у Гэса Бута есть один пунктик из-за того, что ему не разрешают работать в «Рутледже». То есть, конечно, работать он там может, но высокого места у них никогда не получит. Потому что по происхождению он не Рутледж. Говорят, он женился на Джемиме только ради того, чтобы попытаться таким образом попасть в члены правления, но из этого ничего не вышло.

— Господи, как интересно, — проговорила Шарлотта. — Он не производит впечатления человека с пунктиком. И должна сказать, он гораздо привлекательнее внешне, чем Джемима. И значительно моложе ее. Я сама этому не раз удивлялась. Но я пока не понимаю, какое отношение все это имеет к нам.

— Сейчас скажу. Этот человек весь во власти чувства ревности. И своих амбиций. Даже если он этого не показывает. И за этим человеком надо следить.

— И?..

— О господи, ты что, не поняла? — раздраженно произнес Макс, наливая себе еще бокал «Флёри» урожая 1982 года из запасов Александра. — Хорошее вино. Александру вряд ли бы понравилось, если бы он узнал, что мы его постоянно пьем.

— Это ты его все время пьешь, — строго поправила Шарлотта.

— Ох, какая начальница, скажите! Послушай, Шарлотта, неужели же ты не понимаешь, что человек, занимающий такое место, как Гэс, имеет все возможности торговать? Информацией и всем прочим. Он вполне может все еще пытаться как-то замолить тот грех, что не принадлежит по крови к их семье. У тебя нет никого знакомого в «Рутледже», кто мог бы попробовать раскопать что-нибудь там?

— Только Сара Понсонби, — ответила Шарлотта, — а она и в Гитлере не нашла бы ничего плохого, если бы только тот ей мило улыбнулся. Но я постараюсь что-нибудь придумать. Спасибо тебе, Макс. Быть тебе во главе «Мортонса», и очень скоро; не сомневаюсь.

Шарлотта принялась следить за Гэсом Бутом настолько постоянно и пристально, насколько могла и осмеливалась, полагаясь лишь на собственные подозрения; однако его поведение казалось совершенно безупречным. Приходил он на работу всегда рано, уходил поздно, был неизменно сердечен и в хорошем расположении духа, просто само обаяние. Она уже начинала было думать, что он абсолютно вне подозрений, но как-то раз, уже поздно вечером, она зашла в его кабинет, чтобы взять какие-то бумаги, и увидела на его рабочем столе записку; в ней говорилось: «Позвонить Дж. М. в 14.30», и дальше следовал номер телефона.

Набрать этот номер было делом одной минуты. Секретарша ответила, что Джерри Миллс на обеде, и Шарлотта повесила трубку, сказав, что нет, передавать ничего не надо.

Как клиент Миллс был для них потерян. Все в «Прэгерсе» пребывали в полной уверенности, что им удалось его заполучить — тогда, в Уимблдоне, — до тех самых пор, пока он не ушел к «Рутледжу». Так по какой же такой причине ему могло вдруг понадобиться поддерживать контакты с Гэсом Бутом?

Шарлотта пошла к Малышу и поделилась с ним своими подозрениями, рассказала о том, что ей удалось услышать и что она думала обо всем этом сама. Малыш был поражен. Гэс — великолепный парень, он трудится на них, как раб. Он привел в их отделение массу клиентов.

— Да, но очень много крупных клиентов от нас потом ушло.

— Нельзя же винить за это его. Времена тяжелые.

— Ну конечно, — проговорила Шарлотта, — но трое из них перешли к «Рутледжу». Трое. А это банк тестя Гэса Бута. Малыш, ты только вспомни тот вечер, когда мы вместе сидели в «Риде», в баре. Ты мне тогда сказал, что очень надеешься заполучить «Боскомб». Что Гэс Бут в этот самый момент ужинает с Томом Филлипсом. И что же из этого получилось? Том Филлипс нам отказал. А месяц спустя стал клиентом «Рутледжа».

— Шарлотта, мы вели переговоры с десятками людей. С десятками. И почти все эти люди стали в конце концов клиентами каких-то других банков. Так всегда бывает, это неизбежно. — По лицу Малыша было видно, что он уже начинает сердиться. — И какая выгода для Гэса в том, чтобы наши клиенты переводили свои счета к «Рутледжу»? Он же от этого никак и ничего не выигрывает. Работать у них он все равно никогда не сможет. Бессмыслица какая-то. Полная чепуха. И вот что, перестань лезть в дела, о которых ты не имеешь и не можешь иметь ни малейшего представления. У меня очень хорошие отношения с Гэсом, он к нам лоялен, он много для нас делает, и я не желаю, чтобы на все это была брошена тень подозрений, причем человеком, который совершенно не знаком с действительным положением вещей.

На протяжении следующих двух недель Шарлотта пребывала в угнетенном состоянии. Малыш прав, она повела себя просто как глупая и самонадеянная девчонка. Или как староста класса, подумала она, проклиная в душе этот ярлык, который, казалось, прилепился к ней на веки вечные. Демонстрировала свою непоколебимую уверенность, навязывала собственную точку зрения, вмешивалась в чужие дела, — и все это по вопросам, которые ее никоим образом не касаются. И только выводила этим Малыша из равновесия, создавала для него дополнительные трудности в то самое время, когда ему вообще не нужны никакие трудности, когда надо оберегать его спокойствие. «Подумаешь, „Прэгерс“ не заблистал в Лондоне сразу же — ну и что с того?» — мрачно размышляла она как-то вечером по дороге домой (она часто ходила с работы на Итон-плейс пешком). Даже если бы они и заполучили к себе счета всех тех клиентов, кого хотели, Малыш с этим просто бы не справился. Возможно, для него лучше, намного лучше, что жизнь в отделении такая спокойная. А она к тому же поставила под угрозу и свои хорошие отношения с Малышом, что уж совершенно не входило в ее намерения: она ведь его так любит и так беспокоится о нем, а Малыш стал теперь с ней холоден, никогда не останавливается больше возле ее рабочего стола, чтобы просто поболтать. Взяв на себя чересчур много, да еще с полной уверенностью в собственной правоте, она на самом деле добилась лишь того, что все испортила, и только.

— Вы просто ходячее несчастье, Шарлотта Уэллес, — вслух проговорила она, бросая на пол в холле целую кучу пластиковых сумок. По дороге домой она, для поднятия настроения, прошлась по магазинам; в «Браунсе» была распродажа, и она купила себе там два официальных костюма, чтобы ходить в них на работу, а к ним, чтобы оживить их слишком строгий вид, несколько пар очень легкомысленных туфель от Мод Фризон. Зря старалась: никогда ей не занять такого высокого места, где нужны будут подобные костюмы. Она снова вышла на улицу и купила себе на ужин большущую пиццу: ну и пусть она опять растолстеет и уедет в деревню, так ей и надо.

Три дня спустя она пришла на работу очень рано. И в дверях столкнулась с выходившим из конторы Гэсом Бутом. Он прошел мимо нее так, словно она была пустым местом. Поднявшись наверх, Шарлотта вначале зашла к себе, а потом заглянула в кабинет к Гэсу, располагавшийся по соседству. Неимоверная гора бумаг, которая всегда лежала у него на столе, теперь исчезла, в комнате было чисто и прибрано. Шарлотта удивленно смотрела на эти перемены. Пока она так стояла, сзади подошел Малыш. Он обнял ее одной рукой и дружески потискал.

— А ты молодец, девочка, — проговорил он. — Я должен перед тобой крепко извиниться.

Он был бледен, но улыбался, впрочем, довольно грустно.

— Ни фига себе! — выпалила Шарлотта, непроизвольно переходя на школьный жаргон, как всегда, когда была чем-то особенно взволнована или расстроена. — Что стряслось?

— Гэс только что… ушел от нас. Пойдем ко мне, выпьем кофе, и я тебе все расскажу. Мне очень жаль, что я тогда накричал на тебя, дорогая. Очень жаль, честное слово.

— Малыш, я не восприняла это так, будто ты на меня накричал. Тебе бы стоило послушать собственного отца, если ты хочешь узнать, что значит накричать.

— Мне приходилось, и часто, — ответил Малыш.

Гэс Бут на протяжении нескольких месяцев занимался тем, что переправлял клиентов к «Рутледжу». Разумеется, не всех подряд, а только тех, которых он считал наиболее престижными. Он входил к ним в доверие, а потом, где-нибудь в неофициальной обстановке, говорил им, что, конечно, хотя в Нью-Йорке «Прэгерс» и считается одним из сильных банков, но тут, в Лондоне, у него нет ни опыта, ни влияния. «Посмотрите на банк моего тестя, — добавлял он в таких случаях. — Вот это действительно банк».

Естественно, в большинстве случаев клиенты соглашались с ним и переводили свои счета туда. Но и те, которые этого не делали, тоже, разумеется, не торопились обращаться к услугам банка, в потенциале которого сомневался один из его высших руководителей. И слухи о том, что «Прэгерс» — это просто карточный домик, очень скоро стали наносить банку ощутимый ущерб.

— Но зачем он это делал? — спросила Шарлотта. — Я не понимаю.

— Он полагал, что если станет поставлять им достаточно много клиентов, то в «Рутледже» изменят внутренние правила и сделают его партнером. Разумеется, они бы этого не сделали. Никогда. Но он живет этой надеждой. Он просто дурак. А против меня он был настроен именно потому, что я обладаю тем, чего у него нет и никогда не будет. Возможностью получить привилегированное положение по наследству.

— Господи, он же больной, — ахнула Шарлотта. — А как ты все это узнал?

— Я просто сказал Гэсу, что у меня был долгий и подробный разговор с Томом Филлипсом. И с Джерри Миллсом. Он немного посидел молча, а потом спросил меня, что я собираюсь делать. Я ответил, что не знаю, и тогда он разговорился.

— Хитрый ход, — заметила Шарлотта. — А если бы он ответил, что ты просто блефуешь? Или даже спросил бы их самих?

— Ну и пусть бы спрашивал, — с несколько удивленным видом ответил Малыш. — У меня действительно были с ними очень подробные разговоры. С обоими.

— А если бы я ошиблась?

— Но, дорогая, с тобой эти разговоры были никак не связаны. Не воображай, пожалуйста. Меня пригласили войти в состав одного благотворительного комитета. И я просто решил узнать, не захочет ли кто-нибудь из них ко мне присоединиться.

— Ах вот как, — сказала Шарлотта. — Значит, никакую ловушку Гэсу ты вовсе и не расставлял?

— Разумеется, нет, — ответил Малыш. — Я и на секунду не допускал, что ты можешь оказаться права. У тебя явно чутье гораздо лучше моего. К счастью. Я теперь у тебя, как говорится, в долгу. И еще раз извини, что я отнесся к твоему предупреждению так… скептически. Ну что ж, за Большой бум! — Он поднял в тосте кружку с кофе и на какое-то мгновение показался Шарлотте прежним Малышом: молодым, красивым, беззаботным, кошмар болезни словно отступился от него на это мгновение.

— За Большой бум, — откликнулась Шарлотта.

Она задумчиво посмотрела на дядю, спрашивая себя, неужели он и вправду такой наивный, каким притворяется. «Наверное, я никогда этого не узнаю», — подумала Шарлотта.

Глава 43

Энджи, 1985

Пока что, признавалась себе Энджи, их жизнь как-то мало походила на то, что обычно описывают в книгах. Будь они героями какого-нибудь романа, неизлечимо больной Малыш стремился бы в эти остающиеся ему дни взять от жизни максимум возможного; сама же она постоянно была бы с ним рядом, ласковая, безмятежно спокойная, утешала бы и ободряла его, старалась бы облегчить его существование и помогала бы всем остальным, прежде всего членам семьи, вести себя по отношению к Малышу таким же образом. На практике же с Малышом было трудно, он постоянно брюзжал, был всем недоволен, часто и легко раздражался, отказывался выполнять абсолютно все, что рекомендовали ему врачи, настаивал на том, чтобы продолжать жить так, как он привык, — работать, много ходить пешком, принимать гостей, а значит, изматывать себя (и из-за этого становиться все более раздражительным) и, вполне вероятно, — о чем его не раз предупреждали — подстегивать тем самым прогрессирование болезни; вдобавок ко всему Малыш категорически возражал против того, чтобы Энджи рассказала кому бы то ни было из членов его семьи о том, что он болен и чем именно. Складывалось впечатление, что, поведав обо всем ей, он хотел тем самым целиком и полностью переложить связанное с болезнью бремя на ее плечи и каким-то образом избавить от этого бремени себя самого.

Поначалу Энджи хотела было передать ведение всех дел в своей компании настолько, насколько это оказалось бы необходимо, в руки своего очень толкового заместителя; впервые в жизни она сумела посмотреть на собственную работу как на прихоть, отнюдь не обязательную для нее с практической точки зрения. Но по мере того как время шло и Малыш становился все более трудным и капризным, она начала думать иначе; возможность продолжать работать была теперь для нее спасательным кругом, средством хотя бы ненадолго забыть обо всем этом кошмаре, из которого иначе ей вообще некуда и невозможно было бы вырваться. Поэтому она не оставила работу совсем, но несколько сократила продолжительность своего рабочего дня, предупредила сотрудников, что в ближайшее время ей придется очень часто отсутствовать, и на время отложила всякие планы дальнейшего расширения своего дела; в результате каждый вечер она возвращалась домой к Малышу отдохнувшая, восстановив за день свои душевные силы. Малыш был этим очень доволен, сам он тоже с головой ушел в работу; у него словно открылось второе дыхание, и он трудился теперь с энергией и целеустремленностью, которых его сотрудники никогда в нем и не подозревали. Отделение «Прэгерса» понемногу начинало процветать: за лето им удалось заполучить троих очень крупных клиентов; на освободившееся место Гэса Бута пришел Тим Аткинсон, выпускник Итона; его услуги обходились гораздо дороже, но затраты стоили того: он как будто прошелся неводом среди потенциальных клиентов, и оказалось, что на рынке еще очень много тех, кто способен и готов открыть в их банке солидные счета; сотрудники отделения, вдохновленные этим столь непривычным для них и столь явным успехом, заработали энергичнее, с большей отдачей и быстро превратились из группы очень разных, в общем-то случайно оказавшихся вместе людей в единую, слаженную команду.

— Кажется, наконец-то пошло, — сказал как-то за ужином Малыш Энджи. — «Прэгерс» ожил. Успел раньше, чем мне отправляться в противоположном направлении. — Говоря это, Малыш впервые за долгое время улыбался и был в хорошем настроении.

Энджи улыбнулась ему в ответ и подумала, что готова отдать что угодно, лишь бы только он всегда оставался таким здоровым и счастливым, каким выглядел в тот момент.

— По-моему, нам надо съездить в Нью-Йорк, — заявила она Малышу несколько недель спустя после своего разговора с доктором Куртисом. — Мы должны рассказать все твоим родителям, а мне кажется, это не та тема, которую можно обсуждать по телефону. И твоим сыновьям тоже надо сказать. Да и Мелиссе.

Летом должен был приехать Кендрик — повидаться с Георгиной и на каникулы; по окончании каникул он собирался увезти Георгину с собой. Он же должен все узнать, убеждала Энджи, прежде чем принимать такое решение, верно? К тому же Георгина все знает, она наверняка проговорится, да и нечестно по отношению к ней просить ее хранить все это в секрете. А если они собираются поставить об этом в известность Кендрика, то надо будет рассказать и Фредди.

— Не понимаю, для чего, — с подлинно ослиным упрямством повторил Малыш.

— Господи, Малыш, не будь таким глупым. Не говоря уже обо всем остальном, это самым решительным образом повлияет на все будущее Фредди.

— Почему? — опять повторил Малыш. В тот день он явно был настроен создавать Энджи как можно больше трудностей.

— Ну, потому что… когда ты… если ты…

— Умру? — спросил он напрямик, и в глазах у него зажглись воинственные огоньки.

— Да, именно умрешь, — Энджи изо всех сил старалась сохранять спокойствие, — или просто физически не сможешь больше работать, то твое место должен будет занять Фредди. И сделать это ему придется намного раньше, чем он ожидает.

— Интересно, кто из нас отправится на тот свет первым, — мрачно проговорил Малыш. — Отец или я.

Энджи вздохнула и попыталась обнять его. Он мягко оттолкнул от себя ее руки.

В конце концов ей все-таки удалось уговорить Малыша съездить с ней вместе в Нью-Йорк, чтобы повидаться там с Мэри Роуз и с детьми.

— И с родителями, Малыш. Ты просто обязан им сказать.

— Ладно, — он тяжело вздохнул, — ладно, там видно будет.

На встречу с Фредом III в «Прэгерс» они отправились вдвоем; Малыш рассказывал, Энджи сидела молча и смотрела на Фреда; у нее на глазах он мгновенно постарел и как будто бы сжался, стал меньше.

Какое-то время он сидел, не говоря ни слова, только глядел на них; повисшая тишина была такой тяжелой, что Энджи стоило немалого труда не опустить голову и по-прежнему смотреть Фреду прямо в глаза.

— И нет никакой надежды? — спросил он наконец.

— Нет, никакой. Извини, — слабым голосом ответил Малыш. Извинение выскочило у него машинально, просто потому, что он привык всю жизнь за что-то извиняться и оправдываться; с внезапной вспышкой черного юмора Энджи подумала, что Фред может сейчас и отчитать Малыша, и даже накричать на него. Но Фред не стал ничего этого делать.

— Ну что ж, — произнес он. — По крайней мере, я… мы хоть знаем, как обстоят дела.

— Да. Но, папа, все не так плохо… пока. — Малыш выдавил из себя жизнерадостную улыбку. — Врачи говорят, что у меня в запасе еще целые годы. Годы! Эта болезнь прогрессирует очень медленно. Надо благодарить судьбу, что у нас есть время, чтобы… чтобы все спланировать.

Чтобы решить, что будет с банком, с Фредди и… по-видимому, с Шарлоттой.

— Глупая девчонка, — не совсем к месту вставил Фред. — Как она?

— Отлично. Хорошо работает. Большая умница.

— А я тебе сколько лет об этом говорил! — раздраженно буркнул Фред. Ему явно хотелось подольше поговорить о Шарлотте просто для того, чтобы мысленно сосредоточиться на чем-то другом.

Снова повисла тишина.

— Макс получил место в «Мортонсе», — сказал Малыш, стараясь перевести разговор на тему, которая не вызывала бы ни у кого из присутствующих кошмарных ассоциаций. Если Малыш ставил своей целью отвлечь отца от неприятных размышлений, то это ему удалось как нельзя лучше.

Глаза Фреда засверкали, лицо стало пунцовым.

— В «Мортонсе»?! Мой внук работает у какого-то английского маклера? Что за бред, о чем ты говоришь?

— Ну, он ведь хотел работать в «Прэгерсе», — спокойно ответил Малыш. — Если ты помнишь. А ты дал ему от ворот поворот. Он очень сообразительный парень.

— Я тогда был расстроен, — недовольно возразил Фред. — Шарлотта наделала тут всяких глупостей. Поэтому мне казалось неподходящим брать в тот момент на работу еще одного Кейтерхэма. Но если мальчик действительно способный… что ж, полагаю, ему это не повредит. «Мортонс» — очень хорошая фирма. По крайней мере, это отвлечет его от того ужасного образа жизни, который он вел.

— Да, — согласился Малыш. — Будем надеяться.

Фред вздохнул и вернулся к той тяжелой и грустной теме, которую они обсуждали до этого.

— Господи, кто же расскажет обо всем Мэри Роуз? — проговорил он.

— Я ей уже сказала, — отозвалась Энджи.

Фред отвернулся от нее и посмотрел за окно, на улицу. Потом резко обернулся и свирепо нажал на кнопку вызова секретарши:

— Пегги?

— Да, мистер Прэгер?

— Пегги, принесите бутылку «Крюге», пожалуйста. И ни с кем меня не соединяйте. Абсолютно ни с кем.

— Мистер Прэгер, вы не забыли, что в три тридцать должен звонить управляющий Английским банком?

— Помню. Скажите ему, что меня нет. И вызовите мою машину к подъезду через… через сорок пять минут. И соедините меня с женой по телефону, прямо сейчас, пожалуйста.

— Да, мистер Прэгер.

Вошла секретарша с бутылкой «Крюге» и тремя бокалами. Фред III открыл бутылку, разлил и протянул по бокалу вначале Малышу, потом Энджи.

— А вы, оказывается, не из слабых, верно? — обратился он к ней. — Ну что ж, за мужество.

В том разговоре, что состоялся у нее с Мэри Роуз, было больше от черной комедии, нежели от трагедии. Они сидели в «Павлиньей аллее» гостиницы «Уорлдорф», Энджи заказала себе чай со льдом, а Мэри Роуз — черный чай, ароматизированный апельсином; Энджи сказала ей, что Малыш болен, на что Мэри Роуз в достаточно сильных выражениях ответила, что если у него опять что-нибудь с сердцем, то вся вина за это целиком и полностью лежит на самой Энджи, которая не следит должным образом за тем, чтобы он соблюдал диету. Она довольно долго и пространно порассуждала на эту тему, прежде чем Энджи удалось сообщить ей некоторые подробности относительно того, чем на самом деле болен Малыш, и объяснить, что болезнь эта неизлечима и никакого иного исхода быть не может. На что Мэри Роуз, возмущенно уставившись на нее, отчеканила: «Не понимаю, как вы можете являться сюда в этом нелепом красном пальто и в таких ужасных сапогах и говорить мне, будто мой муж умирает!»

После чего принялась укорять Энджи за все недостатки и упущения английских врачей, за то, что те не в состоянии правильно поставить диагноз и вылечить ни одну болезнь, кроме обычного насморка; а под конец встала и заявила, что ей пора идти, она должна быть на работе: «Я не могу тратить столько времени на подобную чепуху». Потом вдруг взглянула на Энджи, выражение ее лица несколько смягчилось, в глазах не было больше того холода, как минуту назад, и она проговорила: «Должна вам сказать, с вашей стороны было очень мужественно и хорошо прийти сюда. Я… я этим восхищена».

Энджи молча сидела, глядя ей вслед, и глаза ее, как ни странно, застилали слезы.

Детям Малыш сказал обо всем сам. Он позвонил им и попросил прийти к нему в гостиницу; Энджи на это время ушла по магазинам; когда она вернулась, он был уже один и крепко выпивши.

— Противное это дело, — только и произнес он.

Лето складывалось у них в целом очень неплохо. Энджи удалось убедить Малыша провести большую часть августа в «Монастырских ключах».

— Не потому, что ты болен, Малыш, нет, а потому, что в это время большинство людей всегда берет себе хотя бы несколько дней отпуска. А еще потому, что мы потратили на этот дом почти миллион фунтов и неплохо было бы пожить в нем хоть пару недель.

Она говорила все это с отчаянием в голосе и действительно чувствовала в тот момент крайнее отчаяние; Малыш широко улыбнулся и взял ее за руку.

— Извини. Со мной очень трудно?

— Очень.

— А ты тоже возьмешь в августе отпуск?

— Возьму.

— Ну ладно. Может быть, и дети смогут к нам присоединиться.

Дети присоединились. По крайней мере, Кендрик и Мелисса. Фредди приехал только на неделю и то большую ее часть провел в Лондоне. С отцом он держался странно, почти холодно; однако Малыш принимал это с удивительной благосклонностью и даже весело: «Он не знает, что делать и как со мной себя вести. Он просто смущается».

Энджи полагала, что за поведением Фредди скрывалась иная причина: Фредди, пусть и непреднамеренно, относился к болезни Малыша с двойственным чувством; он несомненно жалел отца, но в то же время понимал, что в результате получит банк в собственные руки скорее, чем ожидал, и радовался этому.

— Рыбешка холодная, вот он кто, — заявила как-то Энджи в разговоре с миссис Викс. Эти разговоры с бабушкой каким-то непостижимым образом помогали ей, позволяли легче преодолевать хотя бы некоторые из тех бесчисленных водоворотов событий, что кружились вокруг нее в то лето. — Терпеть его не могу. И амбициозен до невозможности. Но все-таки понимает, что об этом даже думать нехорошо. Мне кажется, он действительно любит Малыша. Потому-то ему и тяжело. Точнее, тяжелее, чем могло бы быть. Бедняжка Шарлотта, я ей не завидую: иметь в деловых партнерах подобного человека!

— А ты начинаешь рассуждать по-новому, совсем не так, как раньше, — ответила миссис Викс, глядя на нее с кривой усмешкой. — Все эти события, Анджела, сделают тебя другим человеком.

— Не думаю. — Энджи тяжело вздохнула. — Скорее они меня просто доконают.

— Чепуха, — решительно возразила миссис Викс. — Мы, Виксы, не из слабых.

Да, думала Энджи, приходится быть не из слабых. Помимо нараставших трудностей с Малышом (которые вызывались частыми перепадами в его моральном состоянии), помимо того, что она должна была следить за течением его болезни (которая, с его точки зрения, прогрессировала ужасающе быстро), помимо того, что ей нужно было справляться с близнецами (и с их новой няней, которая яростно отстаивала свое право решать все касающееся детей самостоятельно), Энджи еще пыталась налаживать отношения с Кендриком и Мелиссой. А это оказалось непросто.

Энджи прилагала невероятные усилия для того, чтобы заручиться дружбой Мелиссы, чтобы пробиться через несколько холодноватую вежливость Кендрика. В конце концов Кендрика ей удалось завоевать, перейдя по отношению к нему в наступление. Как-то вечером, когда Малыш уже отправился спать, а Георгина в тот день в кои-то веки отсутствовала (ох уж эта юная любовь, временами она просто выводила ее из себя), Энджи в самом прямом смысле слова затащила Кендрика в кухню, налила ему большой бокал вина и сказала:

— Слушай, Кендрик, нам надо поговорить.

Кендрик беспокойно посмотрел на нее.

— Я, вообще-то, собирался…

— Ничего ты не собирался, — решительно возразила Энджи. — А если и собирался, то это может подождать. Кендрик, я догадываюсь, что ты должен обо мне думать, и, наверное, на твоем месте я думала бы то же самое. Для тебя вся эта ситуация — один сплошной кошмар. Мне она тоже особого удовольствия не доставляет. Ты, конечно, думаешь, что я сама все это устроила и теперь получаю то, что заслужила. — Она поглядела на Кендрика и вдруг широко улыбнулась. — Что ж, это так. Однако все же на подобное я не рассчитывала.

Кендрик смущенно уставился себе под ноги.

— Но дело в том, что пройти через все это нам предстоит вместе. После того как твой отец… умрет… — она заставила себя произнести это слово, понимая, что должна вынудить его смотреть правде в глаза, — можешь больше никогда в жизни со мной не встречаться. Пожалуйста. Мне было бы жаль, потому что ты мне нравишься… впрочем, это все несущественно. Но… на протяжении ближайших двух-трех лет или того времени, пока все это будет продолжаться, отцу будет гораздо легче и лучше, если он будет видеть, что мы все ладим между собой. Ты, конечно, считаешь, что все было бы намного проще, останься он по-прежнему с вашей матерью, и тут ты прав, однако жизнь такова, какова она есть. Сегодня с твоим отцом я, и я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы ему было хорошо. Я… — Она ненадолго замолчала. — Я люблю его, Кендрик. Очень люблю. Если бы мы могли стать с тобой друзьями или хотя бы притвориться, будто мы ими стали, жизнь для всех нас была бы значительно легче. Что ты об этом думаешь?

Кендрик молчал. Потом проговорил:

— Я… я не знаю. А можно мне еще вина?

— Можно, — с улыбкой ответила Энджи. — Пей хоть всю бутылку. Или даже весь погреб. Я тебе честно и открыто говорю, Кендрик: хочу купить твою дружбу.

Он застенчиво улыбнулся в ответ:

— Спасибо. Мне хватит просто еще одного бокала.

Выпил он его довольно быстро; Энджи наполнила бокал снова.

— Как Георгина? — спросила она, словно продолжая начатый разговор. — Мне она в этот раз показалась какой-то усталой.

— Да, верно. Она в эти каникулы очень много работает. И об отце ей тоже надо беспокоиться; знаете, ведь все заботы падают главным образом на нее.

— Он же не инвалид, — живо возразила Энджи.

Как это похоже на Георгину: делать спектакль из своей заботы о совершенно нормальном и здоровом человеке. Георгина всегда раздражала ее. «Ей бы мои проблемы», — думала Энджи.

— Нет, но ему немного одиноко, — очень серьезно произнес Кендрик. — Георгина считает, что должна быть с ним как можно больше. Шарлотта и Макс постоянно в Лондоне. Ее это очень тревожит.

— Ну, я его довольно часто вижу, — сказала Энджи, не совсем уверенная, стоит ли продолжать разговор в этом направлении, — и мне он кажется вполне довольным жизнью. Конечно, он какой-то рассеянный. Но он всегда таким был. Так или иначе, — добавила она, стараясь не создавать впечатления, будто бы вовсе не сочувствует Георгине, — жаль, что девочка так устает. Надеюсь, это лето для вас обоих складывается неплохо.

— О да, — ответил Кендрик. Он успел осушить уже и третий бокал вина. — Э-э… дело в том, что мы… ну, дело в том… Энджи…

«Господи, сможет он когда-нибудь это произнести или нет», — устало подумала Энджи.

— Да, Кендрик? — подбодрила она.

— Дело в том, что мы бы хотели… обручиться. Но нам кажется, что раз папа так болен, а Александру так… ну, одиноко, то, наверное, сейчас для этого не самое подходящее время. А вы как думаете?

— Я думаю, — осторожно проговорила Энджи, — что время для этого просто прекрасное, лучше и быть не может. Твой отец будет в восторге, я уверена. А с Александром ты мог бы переговорить сам. Попроси у него официально руки Георгины. Ему это понравится. Он очень старомодный человек. А если хочешь, чтобы за тебя как следует замолвили слово, попроси меня. У меня с Александром замечательные отношения.

— Спасибо, — отозвался Кендрик. — Большое спасибо. Я вам очень благодарен.

Его бледное лицо раскраснелось, глаза блестели. И хотя он по-прежнему избегал смотреть прямо в глаза Энджи, тем не менее она чувствовала, что одержала весьма значительную победу.

Одержать победу над Мелиссой ей помог Макс. За эти последние, такие трудные недели отношения между Энджи и Максом стали более близкими; он был потрясен и очень расстроен болезнью Малыша и однажды вечером пригласил Энджи поужинать вместе с ним и Томми.

— Не могу, — отказалась Энджи, — я не могу вечерами оставлять Малыша одного.

— А почему нет? — спросил Макс. — Ничего с ним не произойдет. Перебьется. Мне он вообще кажется совершенно здоровым человеком. Попроси бабушку, пусть она сделает ему ужин. И тебе самой нужна передышка, выглядишь ты ужасно.

— Спасибо, — ответила Энджи. Но все же пошла.

Ее тронуло то, как они оба с ней держались и как изо всех сил старались подбодрить ее. Они заказали угловой столик в маленьком итальянском ресторанчике, в котором явно очень часто бывали; когда Энджи пришла, на столе ее уже дожидалась бутылка шампанского.

— Конечно, мы не можем себе этого позволить, — весело согласился Томми, когда она начала было протестовать, — но это за счет заведения, а вы ее заслуживаете.

Томми был набит анекдотами и всякими интересными и смешными историями, а Макс рассказывал занятные случаи из своего последнего опыта ученичества в «Мортонсе». Они расспрашивали ее о состоянии ее собственного дела, о том, как она ухитряется им заниматься, когда у нее столько других проблем; говорили, что считают ее удивительнейшей женщиной; спрашивали, не могли бы они чем-нибудь ей помочь. Энджи ответила, что пока нет, ничем, но ей очень приятно знать, что в случае необходимости есть к кому обратиться. Все они довольно крепко выпили и принялись обмениваться непристойными шутками; потом Томми настоял на том, чтобы отвезти ее домой на такси, и, когда они остановились, немного не доехав до самого дома (на случай, если Малыш будет смотреть в окно), Томми поцеловал ей руку и заявил, что она мужественная женщина. Входя в дом, Энджи ощущала такой прилив бодрости и энергии, какого не испытывала уже очень и очень давно.

В середине августа она позвонила Максу и сказала: «Помнишь, ты когда-то говорил, что хотел бы мне помочь. Есть возможность».

Она рассказала ему о Мелиссе: о том, что та постоянно груба с ней, что от нее нет никакой помощи, что она плохо ведет себя не только по отношению к ней, Энджи, но и по отношению к отцу, отвергает любые предложения дружбы, не желает даже садиться вместе со всей семьей ужинать, а если не может открутиться, то сидит молча, всячески показывая, что не желает участвовать ни в каких разговорах, и к тому же всякий раз, когда Кендрик отправляется с Георгиной «проведать дорогого дядю Александра», просит, чтобы и ее тоже взяли в Хартест.

— Малыша все это страшно задевает. Ты же знаешь, как он ее обожает. Кендрик говорит, что она всегда была к тебе неравнодушна и слушалась тебя. Ты бы не мог с ней поговорить?

— Разумеется, — ответил Макс. — Считай, что дело сделано. Завтра позвоню ей, приглашу на обед или еще что-нибудь придумаю. Она это любит. Глупышка. А как Малыш?

— Все хуже, и довольно быстро, — ответила Энджи и с удивлением услышала, как задрожал ее собственный голос.

Проведя в Лондоне с Максом целый день, Мелисса вернулась с довольно пристыженным видом; едва войдя в дом, поспешила на кухню и первым делом обняла отца.

— Как приятно быть снова вместе, — прощебетала она. — Лондон такой грубый город. Может быть, поиграем после ужина в «монополию» или еще во что-нибудь? Энджи, какой у вас потрясающий свитер! А чем это так изумительно пахнет? Хотите, я завтра посижу с малышами, а вы сходите вдвоем в кино или еще куда-нибудь?

По-видимому, она совершенно забыла, что при близнецах была няня, которая не подпускала к ним даже мать, не говоря уже о ком-нибудь еще, и что по крайней мере на двадцать миль вокруг не было ни одного кинотеатра; впрочем, все это было и не важно.

Через два дня Энджи позвонила Максу, чтобы поблагодарить его:

— Она до сих пор ведет себя как ангел. Как тебе это удалось?

— Маленький шантаж, небольшая игра на чувствах, — ответил Макс. — Это было не очень трудно.

Только много недель спустя Томми со смехом рассказал Энджи, в чем заключался этот маленький шантаж:

— Он сказал Мелиссе, что всегда считал ее по-настоящему хорошим человеком, таким, с которым ему самому хотелось бы постоянно быть рядом, а тут до него в последнее время стали доходить слухи, будто на самом деле она совершенно не такая, и ему от этих слухов очень грустно. Когда Мелисса выслушивала все это, у нее по щекам текли слезы, и она пообещала ему, что исправится.

— Она и в самом деле исправилась, — заметила Энджи. — Сработало.

* * *

Потом, уже в конце осени, Малыш стал ходить на работу только три раза в неделю. У него заметно ослабла и вторая рука, время от времени возникали затруднения с речью, отчего он испытывал неудобство и смущение, а когда он уставал, все это проявлялось еще резче. Он все чаще и легче раздражался, подолгу пребывал в скверном настроении и слонялся по дому, не находя себе места и рыча на всякого, кто попадался ему по дороге.

И эту проблему сумел разрешить тоже Макс.

— Как-нибудь в очередной понедельник я просто застрелюсь, — жизнерадостно сообщила ему Энджи, когда он как-то позвонил узнать, как идут дела.

— Почему именно в понедельник?

— Малыш по понедельникам просто невозможен. Раньше он любил этот день, любил выходить снова на работу после уик-энда, после отдыха; а теперь он сидит дома и страдает и старается сделать так, чтобы я тоже страдала.

— Томми тоже по понедельникам дома, — после некоторой паузы проговорил Макс. — Может быть, свести их как-то с дядей Малышом? У Томми появился какой-то отвратительный новый приятель, жутко богатый араб, его зовут Аль-Махду, он заявляется с пластиковыми сумками, набитыми деньгами, и таскает Томми с собой по магазинам. Лучше уж пусть Томми сидит с дядей Малышом.

— Да, но как? — В голосе Энджи звучало сомнение. — Мне бы не очень хотелось, чтобы Малыш втянулся в игру и начал жить только одним интересом: ждать каждый день того часа, когда открываются казино.

— Да… конечно. — Макс помолчал немного. — Предоставь это дело мне.

Две недели спустя, в очередной понедельник, Энджи пришла в четыре часа с работы и увидела бодрого и сияющего Малыша.

— Ко мне сегодня приходил Томми. Знаешь, он, в общем-то, неплохой парень. Я понимаю, это не та компания, но он мне нравится.

— Правда?

— Да. Он обещал купить мне игры.

— Какие игры? — насторожилась Энджи.

— Компьютерные игры. Знаешь, есть просто потрясающие, такие, что буквально встряхивают мозги. А кроме того, на компьютере можно играть и в триктрак, и в разновидность рулетки…

— Малыш, в рулетку с Томми Соамс-Максвеллом ты играть не будешь. Я запрещаю.

— Энджи, клянусь тебе, мы будем играть не на деньги. Ну или на совсем небольшие деньги. По-моему, это будет интересно. И… — Он запнулся. — В них так легко играть, я все могу делать одной здоровой рукой. Так что не реагируй на это, как классная руководительница.

— Хорошо, не буду. — Энджи отвернулась, чтобы Малыш не увидел, как на глазах у нее выступили слезы; в последнее время они стали появляться у нее очень легко и часто.

Так и повелось, что каждый понедельник после обеда, а иногда еще и по четвергам Малыш Прэгер и Томми Соамс-Максвелл усаживались в гостиной дома на Белгрейв-сквер и часами, на сравнительно скромные ставки, играли в триктрак, рулетку и другие игры.

— Не знаю, что бы я делала без тебя и без Томми, — сказала Энджи Максу. Дело было в понедельник, они сидели в баре после работы; они теперь часто это делали, зная, что их партнеры заняты друг другом и вполне счастливы и что поэтому им самим совершенно незачем торопиться домой. — Даже и не представляю, как тебя отблагодарить.

Она улыбнулась Максу и подняла бокал, думая о том, что из всей их семьи, за исключением самого Александра, Макс нравился ей больше других. С ним было весело и интересно, он неизменно пребывал в хорошем настроении, его общество всегда доставляло удовольствие. И он так потрясающе выглядел; теперь, когда он перестал работать моделью, носить эти прилизанные, характерно зачесанные назад волосы и начал одеваться как все, а не в бесконечные модельные свитеры и карикатурные сапоги, он казался даже вдвое привлекательнее. Вот и сейчас он удобно развалился в кресле, на нем были прекрасно сшитый темно-серый костюм и голубая рубашка, волосы, пожалуй, чуть-чуть длинноваты, но самую малость, лицо легко и странно оттеняла выступившая к вечеру еле заметная щетина, голубые глаза периодически останавливались на Энджи с одобрительно-оценивающим выражением; а она, глядя на него, думала, что, будь она сейчас… на сколько… ну, годков на пятнадцать помоложе, обязательно бы влюбилась в этого испорченного виконта Хэдли. Сейчас, разумеется, она смотрела на него скорее глазами матери… или тетки.

— Замолви доброе слово за старину Томми перед моими домашними, — немного мрачным тоном проговорил Макс. — Они его все терпеть не могут.

Несмотря на то что Томми очень хорошо относился к Малышу, Энджи про себя полагала, что у членов семьи Кейтерхэм есть все основания не любить его, и тоже считала Томми миной замедленного действия, терпеливо выжидающей, когда можно будет взорваться с наибольшим для себя эффектом. Однако она улыбнулась Максу и сказала:

— Боюсь, твои домашние и на меня смотрят не только через розовые очки. Но что смогу, сделаю. Разумеется.

— Спасибо, — отозвался Макс. Он вдруг пристально посмотрел на нее и спросил: — А неужели ты никогда обо всем этом не задумывалась? О том, почему у нас такая разношерстная компания отцов, ну и обо всем прочем?

— Не особенно, — мгновенно ответила Энджи. — Там, где выросла я, у большинства была разношерстная компания отцов. Конечно, в определенном смысле любопытно, почему все так произошло, но, честно говоря, Макс, у меня достаточно много куда более важных вещей, о которых я должна беспокоиться.

— Не сомневаюсь. — Он широко улыбнулся ей. — Строго между нами, меня сейчас больше всего беспокоит, как бы Джемма чего-нибудь тут не вычислила.

— Джемма? — переспросила Энджи. — А с чего бы ей заниматься такими вычислениями?

— Ну, — выражение лица у Макса стало какое-то странное и неловкое, — мне кажется, ей нравится мое происхождение. И все с этим связанное.

— Да, но ведь ей же необязательно все знать, верно? — возразила Энджи.

— Ну, может быть, не сейчас, — ответил Макс, и выражение у него стало еще более неловкое. — А потом. Если все станет… ну, более серьезным.

— А-а, — протянула Энджи, удивленно глядя на него, — понимаю. — Где-то между горлом и животом у нее возникло странное ощущение; она попросила официанта повторить заказ.

Потом, уже в такси по дороге домой, она наконец поняла, что это было за странное ощущение. Это было чувство сильной и совершенно необъяснимой неприязни к Джемме Мортон.

Несмотря на тот разговор, что состоялся между ним и Энджи, Кендрик явно не поднимал перед Александром вопрос о помолвке. Георгина тоже не упоминала об этом; Кендрик в конце лета уехал, и Энджи, посещая Александра, не раз видела, как Георгина предавалась мечтаниям, делая это в еще более театральной манере, чем прежде. Как-то раз Энджи будто мимоходом спросила Александра, не раздражает ли его временами Георгина, но Александр был потрясен самой возможностью подобного предположения.

— Ее общество я люблю больше всего на свете. Ну конечно, за исключением вашего. Представить не могу, что бы я без нее делал. Она необыкновенно заботлива и добра и для своего возраста развита не по годам. Нет, Энджи, она чудесный ребенок. Двое других моих детей могли бы у нее многому поучиться.

* * *

Кендрик и Мелисса должны были приехать на Рождество; Фредди отказался, сославшись на то, что у него очень много работы. Энджи, зная, что Кендрику это будет приятно, предложила провести Рождество в «Монастырских ключах»: так он мог бы максимум времени пробыть в обществе Георгины. Малыш принялся ворчать, что он не понимает, кому нужна вся эта суета с переездом и собиранием вещей; Энджи ответила, что лично она никогда не видела, чтобы Малыш собирал хоть что-нибудь, хотя бы собственную зубную щетку, и перестала обращать на него внимание.

Встречать Рождество все они поехали в Хартест; Александр позвонил Энджи и сказал, что для него будет настоящим праздником, если они все приедут, что обещал быть даже Макс, что Няня и миссис Тэллоу тоскуют, потому что им теперь почти нечего делать, а такой семейный праздник под Рождество сделает их счастливыми и даст пищу для воспоминаний и разговоров на много месяцев вперед. Александр особенно просил, чтобы миссис Викс приехала тоже. Энджи с благодарностью согласилась: сама она еще никогда в жизни не готовила праздничный рождественский стол; правда, она не упустила возможности в беседе с Малышом высказаться насчет того, что представители привилегированных классов весьма своеобразно относятся к своим слугам и что их самих, по-видимому, приглашают не только для того, чтобы доставить удовольствие Александру, но и в качестве подопытных кроликов для Няни и миссис Тэллоу.

— Я бы сказал, скорее уж кроликов на откорм, — хмыкнул Малыш. — А поесть там будет что, закормят.

Сдавшись и согласившись с предложением провести праздники в загородном доме, Малыш пребывал теперь в благодушном настроении. Болезнь его временно перестала прогрессировать, ему не становилось хуже и временами даже удавалось убедить себя в том, будто бы у него наступает небольшое улучшение.

— Ничего подобного, — сказал Энджи его врач, — но пусть он так думает, вреда от этого не будет.

Миссис Викс крайне обрадовалась полученному приглашению и обновила к празднику практически весь свой гардероб; Клиффорду предстояло провести Рождество с его престарелой матерью, а самой миссис Викс это никак не улыбалось.

— Похоже, ему совершенно безразлично, что я уеду, — сердито говорила она. — Иногда мне кажется, что он предпочитает мне свою мать.

Энджи терпеливо возражала, что подобное представляется ей просто абсурдным.

Решение Макса провести праздник дома очень удивило Энджи. Она так и заявила ему, когда он в понедельник заехал за ней на работу, чтобы потом забрать Томми с Белгрейв-сквер; Макс посмотрел на нее ничего не выражающими голубыми глазами и ответил, что не понимает, чем вызвано ее удивление.

— Рождество — это тот праздник, который все и всегда проводят дома, с семьей.

— Да, я понимаю, но ведь Томми тоже твоя семья, верно? По крайней мере, ты сам так всегда говоришь. Как же он останется на все Рождество один?

Макс бросил на нее очень неприязненный взгляд и объяснил, что Томми поедет на праздники к каким-то своим старым дружкам в Дорчестер.

— Он нисколько не возражает. А у Джеммы и ее родителей есть дом в Котсуолде, они меня приглашают туда на День подарков.

— Понятно, — проговорила Энджи, — значит, Макс, по-прежнему изображаешь из себя идеального сына и наследника?

Макс молча посмотрел на нее, а потом резко нажал на акселератор Шарлоттиной машины.

— Прости, Энджи, но тебя это абсолютно не касается, — только и сказал он. Однако она почувствовала, что его отношение к ней стало в тот момент очень враждебным. И как ни противоестественно, но на нее это подействовало возбуждающе.

Рождественский праздник прошел очень хорошо. Миссис Тэллоу приготовила бесподобный обед, они играли в разные игры, нагромоздили под наряженной в Ротонде елкой целую гору подарков друг другу, а потом Няня, к огромному облегчению Энджи, заявила, что близнецы переутомились, и насильно увела их в комнаты, которые она до сих пор называла «детскими».

— Ишь, раскомандовалась старуха, — прошептала миссис Викс на ухо Энджи, на что та посоветовала ей заткнуться и не забывать, где она находится; миссис Викс ответила, что Няня уже успела приложить много усилий к тому, чтобы она постоянно помнила, где находится, и понимала бы, что не имеет никакого права тут находиться.

— Она даже стала прохаживаться насчет тех, кто родился не на том конце кровати, — добавила миссис Викс. — Мне пришлось уговаривать себя, что она немного чокнутая, иначе я бы ее просто ударила.

Энджи, понимая, что Няня на самом деле имела в виду тех, кто родился не под тем одеялом,[40] и отлично зная, что она нисколько не чокнутая, тем не менее поспешила согласиться.

— По крайней мере, она хоть увела детей. Давай будем ей благодарны, бабушка. Лично я хочу сегодня выспаться. Да и Малыш выглядит тоже усталым.

— Малыш в порядке, — возразила миссис Викс, разглаживая руками свое белое с золотом платье и поправляя рыжие локоны. — Мы с ним очень интересно поговорили о Флориде. Видимо, неплохое место. Думаю, после Рождества я могла бы свозить туда Клиффорда. Чтобы оторвать его от этой его матери. Знаешь, тебе нужно купить для Малыша дюбонне, по-моему, он предпочитает его другим винам. Граф Александр очень хорошо смотрится в этом свитере, тебе не кажется?

Свитер она связала сама по образцу, опубликованному в журнале «Женское рукоделие»; рисунок на нем был довольно необычный — по зеленому фону разбросаны красные листья остролиста[41] и оленьи головы; то, что Александр надел этот свитер и настоял, что останется в нем на протяжении всего праздничного обеда, подумала Энджи, может служить мерилом его доброго отношения к миссис Викс, а возможно, и к ней самой.

— В самом деле, очень хорошо, — ответила она. Энджи уже давно перестала исправлять все добавления и нововведения, которыми миссис Викс постоянно оснащала титул Александра.

— Я иду погулять, — объявил Макс. — Кто-нибудь хочет присоединиться?

Он стоял около камина в библиотеке, неправдоподобно красивый и немного всклокоченный и растрепанный после того, как недавно увлеченно и весело играл с близнецами, изображая лошадь. Энджи посмотрела на него и ощутила сильнейший приступ сексуального желания. Только этим утром она попыталась отпраздновать с Малышом Рождество способом, чуть более плотским, нежели распаковывание подарков, однако у них совершенно ничего не вышло.

— Я хочу, — откликнулась Мелисса.

Энджи уже готова была вызваться тоже, но успела вовремя прикусить язык. Незачем ей к ним приставать, если Мелиссе хочется немного пофлиртовать с Максом. Сама-то она может это сделать, когда только захочет.

К концу дня Кендрик спросил, можно ли ему остаться переночевать в Хартесте.

— Мы бы хотели завтра с утра покататься с Георгиной верхом, поэтому лучше, наверное, было бы остаться тут.

Оправдание было настолько прозрачно, что все расхохотались; у Кендрика и Георгины был довольно смущенный вид.

— Вот и ладно, — сказала Энджи. — А я за вами заеду где-нибудь после обеда. Вы не забыли, что завтра вечером мы идем на коктейль к соседям? Они особенно просили, чтобы была ты, Георгина. Говорят, что знали тебя, когда тебе было всего четыре года, и теперь очень хотели бы взглянуть на тебя снова.

— Хорошо. — Георгина улыбнулась Энджи милой, но довольно осторожной улыбкой. — А утром я, пожалуй, навещу Мартина и Катриону. Они всегда встречают Рождество одни. Наверное, это не очень весело.

— Надо было их пригласить, — проговорил Александр; ему явно стало неловко. — Я не подумал.

Энджи вспомнила романтического, чем-то похожего на мученика Мартина Данбара и пожалела, что Александр не подумал.

— А детей у них разве нет? — спросила она.

— Нет, — отозвался Александр, и на лице его появилось какое-то особенно рассеянное выражение. — По-моему, у них там была какая-то проблема…

— Какая проблема? — вмешалась Мелисса. Она сидела, привалившись к Максу, и наполовину дремала, голова ее лежала у Макса на плече; но надежда на то, что разговор может хотя бы отдаленно коснуться сексуальных тем, заставила ее мгновенно проснуться. — Он что… как это называется… импотент?

— Мелисса, перестань! — прикрикнул Малыш. Вид у него был смущенный. — Пора уже научиться вести себя и думать, прежде чем говоришь. Извинись, пожалуйста.

— Не понимаю за что, — ответила Мелисса. Лицо у нее сделалось упрямым. Энджи вздохнула. До сих пор Рождество протекало достаточно мирно.

— За то, что ты подняла совершенно неподходящую тему, которая большинству здесь присутствующих могла показаться просто оскорбительной, — строго сказал Малыш. — Извинись немедленно.

— Прошу прощения, — пробормотала Мелисса.

Остальные тактично молчали.

— Насколько я понимаю, — нарушил установившуюся тишину Александр, — Катриона не могла иметь детей. Что очень грустно, потому что Мартин так их любит. Он часто говорил мне, как бы ему хотелось иметь много детей.

— Действительно грустно, — заметила Георгина, — я этого не знала. А из него получился бы замечательный отец. Он такой мягкий, так все понимает.

— Когда слишком много мягкости и понимания, это может плохо кончиться, — заявила миссис Викс, ставя очередной, который уже по счету, бокал с дюбонне. — Мы сегодня проявили слишком много мягкости и понимания к близнецам, Анджела. Пора бы уже забирать их домой.

Близнецы обнаружили в библиотеке рояль и теперь стояли около него, колотя по клавишам маленькими толстенькими кулачками; Энджи посмотрела на них, рассмеялась и несколько неохотно произнесла:

— Ты права. Давай, Малыш, забирай сыновей и пошли.

Малыш поднялся, но в тот же миг опустился на место. Одна нога отказывалась его держать.

На следующий день, по дороге к Александру, Энджи чувствовала себя до предела вымотанной. Шок, который она испытала, когда у Малыша отказала нога; напряжение, вызываемое необходимостью постоянно общаться с его детьми; сознание того, что ее начинает все сильнее тянуть к Максу; наконец, ее собственная сексуальная неудовлетворенность — все это, наложившись одно на другое, делало жизнь невыносимой. Утром она целый час пролежала в ванне, занимаясь мастурбацией и стараясь успокоиться, но это ей почти не помогло; наоборот, ощущение внутренней пустоты стало лишь еще больше, еще ненасытнее, чем прежде.

Малыш пребывал в сквернейшем настроении, он был напуган тем, что произошло у него с ногой, к тому же сильно страдал с похмелья и чувствовал себя совершенно несчастным при мысли, что предстоит провести еще несколько дней тут, за городом, без медицинской помощи. Энджи еще вчера позвонила доктору Куртису, который спокойно отнесся к тому, что его потревожили в праздник, и сказал ей, что беспокоиться особенно не о чем, что это может быть временное явление и что он посмотрит Малыша, когда они вернутся в Лондон. Малыш попросил Энджи спросить у врача, не может ли он приехать и осмотреть его прямо сейчас, на что доктор Куртис, к огромному облегчению Энджи, ответил, что этого он делать не станет; его ответ, однако, только еще сильнее разозлил Малыша. Когда Энджи уезжала, Малыш громогласно возмущался, за что он только платит этим долбаным докторам; с облегчением закрывая за собой дверь, Энджи услышала, как миссис Викс делала ему замечание и напоминала, что в доме дети и выражаться при них подобным образом недопустимо. «О боже, — подумала Энджи, с тоской вспоминая о том, как они жили в Сент-Джонс-Вуд до появления детей, — и как только люди выдерживают эту семейную жизнь?!»

По дороге в Хартест она гнала машину быстрее, чем следовало бы: скорость всегда приносила ей ощущение сексуального удовлетворения. Было немного туманно, очень скользко, но Энджи на все это было наплевать; на душе у нее было так скверно, что она бы почти обрадовалась, если бы разбилась.

Когда она приехала, Александр был один; он сидел в библиотеке и читал; Макс и Шарлотта уехали вместе к Мортонам, к Джемме и ее родителям. Александр встал, чтобы поздороваться с ней, взял ее руку и чуть нагнулся, чтобы поцеловать. В том состоянии внутреннего перенапряжения, в котором она пребывала, даже эти простые жесты вызвали у Энджи дополнительные физические страдания. Она подумала о том, как удается Александру выдерживать после смерти Вирджинии его вынужденное монашество; а может быть, он ничего и не выдерживает, может быть, у него есть любовница или даже две. Если так, то он умеет скрывать подобные отношения. А может быть, у него не такие уж сильные сексуальные потребности или же с годами они уменьшаются. Тут вдруг до нее дошло, что Александр очень бледен и вид у него потрясенный.

— В чем дело, Александр, что случилось?

— Так… меня очень расстроила Георгина. Она только что уехала с Кендриком. Сказала, что до конца дня. Укатили и даже не попрощались. Должен вам сказать, Энджи, я сильно рассердился. На них обоих.

— А из-за чего? — спросила Энджи. Она была просто поражена и даже забыла о том, что целью ее собственного приезда в Хартест было как раз забрать этих двоих. — Чем она вас расстроила? Вы же с Георгиной такие друзья.

— Да, верно. Впрочем, вам это неинтересно. Да и вас это тоже расстроит, вы ведь специально приехали за ними. — Он попытался улыбнуться.

— Ничего страшного. Я могу подождать. А она не… — в голове у Энджи вдруг промелькнула жуткая мысль, — не беременна, нет?

— Нет, — мрачно произнес он. — На этот раз нет.

— Что вы хотите сказать? Она что, часто бывает беременна?

— Н-ну… ее исключили из школы за то… за то, что застали в постели с каким-то мальчишкой. А потом, да, вдруг выяснилось, что она беременна. Пришлось делать аборт. Боюсь, я тогда не очень хорошо с ней обошелся. Это случилось сразу же после смерти Вирджинии.

— Возможно, — несколько суховато проговорила Энджи, — это могло как-то повлиять на нее. На то, что она тогда забеременела.

— Что? Ну нет, не думаю, — быстро ответил он.

— А сегодня что же стряслось? — Энджи почувствовала облегчение: серьезного явно ничего не произошло. — По какому поводу шум?

— Н-ну… да, пожалуй, вам надо это знать. Это и вас касается. Или, по крайней мере, Малыша. Она и Кендрик хотят пожениться. Разумеется, это чепуха, об этом и речи быть не может. Я им так и сказал.

— Она и Кендрик… Но это же прекрасно, Александр. А почему они не могут пожениться? Честно говоря, я ничего лучшего и представить себе не могу.

— Это совершенно невозможно. — Тон его стал еще более мрачным. — Для меня все это было ужасным потрясением.

— Но почему потрясением? Вы же должны были понимать, что между ними роман. И брак — это совершенно логическое и очень хорошее завершение.

— Разумеется, я не понимал, что между ними роман.

— В таком случае, — холодно заявила она, — вы просто дурак. Это все продолжается уже который месяц.

— Полагаю, — произнес он, глядя на Энджи с откровенной и сильной неприязнью, — если вы уже так давно обо всем этом знали, то могли бы оказать любезность и поставить в известность меня.

— А я полагаю, что если вас надо ставить в известность, то вы полный слепец. А что же другое, на ваш взгляд, это могло быть? Они же постоянно вместе. Вы, может быть, не знаете и того, что они спят друг с другом?

— Разумеется, не знаю.

— А что же тогда, по-вашему, между ними происходит?

— Я считал, что они… ну, просто хорошие друзья. Они вместе выросли, они ведь почти как брат и сестра. Я, конечно, видел, что они нравятся друг другу. Но я и понятия не имел, что… Господи, это же страшно. Если бы я понимал, я уже давно положил бы этому конец.

— Александр, то, что вы говорите, просто какое-то мрачное средневековье. — Энджи уже начинала понемногу выходить из себя. — Почему бы вы положили этому конец?

— Потому что мне это не нравится, — отрезал он; лицо его потемнело и приняло зловещее выражение. — Просто мне это не нравится.

— О господи, бросьте. Да и как вы могли бы ей помешать, ей ведь уже больше восемнадцати. Если хотите знать, я даже советовала Кендрику попросить у вас согласия на их помолвку.

— Вы?! — переспросил он и как-то даже перекосился от отвращения. — Вы ему это советовали?

— Да. Я считала, что поступить так было бы правильно и… и вежливо.

— Вас это все совершенно не касается, — произнес Александр, и на лице у него, к великому изумлению Энджи, появилась почти неприкрытая ненависть; Энджи была поражена. — Совершенно не касается.

И разумеется, я в состоянии положить этому конец. Георгина в финансовом отношении до сих пор почти полностью зависит от меня.

— Но Кендрик не совсем бедняк, — возразила Энджи. — И как вы смеете заявлять, будто меня все это не касается? У меня с Кендриком очень хорошие отношения, мне небезразлична его судьба. И вообще, Александр, я не понимаю, я просто не могу понять, почему вы этому так противитесь.

Впервые за все годы, что она его знала, Энджи видела Александра по-настоящему рассерженным. Вся его фигура напряглась, лицо совершенно утратило свое обычное мягкое, немного рассеянное выражение, голубые глаза смотрели на Энджи враждебно.

— Вам не усечь, как вы любите выражаться. Вам этого абсолютно не понять. Это слишком тонкая, слишком интимная проблема, чтобы она оказалась вам доступной. И я уже сказал вам, я не хочу ее с вами обсуждать. В таком обсуждении просто нет никакого смысла. По-моему, Энджи, вам лучше уехать.

Энджи смотрела на него и искренне изумлялась. Подобного Александра она никогда прежде не видела. Она почувствовала, что сердце у нее забилось сильнее в каком-то радостном предчувствии.

— Не собираюсь я никуда уезжать, — спокойно ответила она. — Мне жаль, что вы так из-за всего этого расстраиваетесь, но, помимо всего прочего, я считаю себя обязанной защищать интересы Кендрика. Он мой, почти что мой приемный сын и к тому же очень хороший парень. Георгине здорово повезет, если они будут вместе. Назовите мне, если сможете, хоть одну причину, почему им нельзя пожениться?

— Должен сказать, ваше отношение меня поражает, совершенно поражает, — проговорил Александр. — Не говоря уже обо всем остальном, они родственники, Энджи. Родственники не могут вступать друг с другом в брак.

— Чушь, — отпарировала Энджи. — При такой степени родства, как у них, могут. Английская церковь это позволяет. Только сегодня утром наш викарий объявил о предстоящем браке точно такой же пары. Чушь вы несете, Александр, невыносимый вздор, просто как какой-нибудь самодур. Вы меня удивляете.

— Я бы просил так со мной не разговаривать, — холодно заявил он.

— По-моему, давно пора, чтобы с вами кто-нибудь поговорил именно так, — столь же холодно возразила ему Энджи. — Вы мне казались добрым, современным, любящим отцом, а оказывается, вы самый обыкновенный замшелый ветхозаветный тиран, только и всего. Ограниченный, набитый предрассудками самовластный тиран. Я вам скажу, лорд Кейтерхэм, что я обо всем этом думаю… — Какой-то внутренний голос предупреждал ее, советовал остановиться, подсказывал, что она ступает на очень опасную, смертельно опасную почву, но она была уже слишком возбуждена и слишком сердита, чтобы сдержать себя. — Мне кажется, вы просто ревнуете, ревнуете из-за того, что ваша любимая дочка влюбилась в кого-то еще, ревнуете к тому, что у нее с кем-то близость, что она живет нормальной сексуальной жизнью, ревнуете, потому что она хочет уйти от вас…

Александр стоял молча, не шевелясь, только глядел на нее; цвет лица у него стал пепельный, глаза ярко сверкали. Вдруг он сделал к ней шаг, и Энджи на мгновение почувствовала внутри ледяное дыхание даже не страха, а откровенного ужаса.

— Как вы смеете, — едва слышно проговорил он, — как вы смеете, как только вы смеете говорить подобные вещи? Немедленно возьмите свои слова назад, сейчас же.

— Я смею, потому что это правда.

— Это неправда.

— Нет, правда. Посмотрите на себя, Александр, и посмотрите на создавшееся положение, хоть раз в жизни заставьте себя взглянуть на вещи прямо и честно. — Хотя и смутно, но она сознавала, что заговорила уже о чем-то другом, раздвинула тему их разговора, осмелилась заставить его посмотреть иначе на нечто более масштабное и значимое. — Перестаньте прятаться от жизни, Александр. Пожалуйста.

— Ах ты, сука! — тихо сказал он, и Энджи вдруг почувствовала, как от него к ней словно устремился сильнейший эмоциональный поток; а затем совершенно неожиданно он вдруг схватил ее в объятия и яростно, сильно поцеловал прямо в губы. Поцелуй у него оказался очень чувственный и умелый: она ощутила его жаркие губы, крепкие, но и странно уступчивые, почувствовала, как его язык ищет встречи с ее языком, как его рука ерошит ей волосы, а потом нежно, мучительно ласково спускается на шею и поглаживает ее. Энджи как будто охватила изнутри мощная вспышка пламени; она прильнула к Александру, еле слышно шепча, скорее даже выдыхая его имя, все ее тело отчаянно напряглось, прижимаясь к нему, волна желания затопила ее, начисто вытеснив все иные ощущения и чувства.

— Пожалуйста, — прошептала она, — пожалуйста, Александр, ну пожалуйста.

Он глянул на нее сверху вниз и, кажется, наконец-то понял, кто это здесь с ним и чем он сам занимается; лицо его снова изменилось, теперь оно стало безжизненным и далеким, он отстранил ее от себя и сказал:

— Нет, нет, Энджи, нельзя.

— Да, можно, — возразила она, — давайте пойдем куда-нибудь, прямо сейчас, пожалуйста, я хочу, я не могу без вас, не могу.

Она раскраснелась, в глазах у нее стояли слезы, она крепко сжимала кулаки; он отвернулся от нее и почти бегом устремился к дому, она бросилась за ним, так они промчались через Ротонду, потом по коридору, потом Энджи услышала, как хлопнула дверь оружейной комнаты; она широко распахнула ее и вбежала туда вслед за Александром.

Он стоял у окна, спиной к ней.

— Нет, — произнес он, — нет, пожалуйста, оставьте меня одного.

— Не могу, — ответила она, — сейчас уже не могу.

И, подойдя к Александру, развернула его к себе, обвила его шею руками и наклонила к своему разгоряченному лицу его голову; глаза у нее расширились, стали огромными и потемнели от желания.

— Я хочу тебя, — выдохнула она. — Пожалуйста, Александр, ну пожалуйста, я тебя очень хочу, я так одинока, так несчастна, а Малышу это не причинит никакой боли, он вообще никогда ничего не узнает.

Александр посмотрел на нее с высоты своего роста и ответил:

— Нет, Энджи, нет, извини меня, мне очень, очень жаль.

Она тоже посмотрела на него — удивленно, озадаченно и чуть испуганно.

— Но почему, Александр, в чем дело, я не понимаю?

Лицо его приняло какое-то необыкновенно несчастное и жалкое выражение, и после паузы он с трудом проговорил:

— Должен наконец тебе признаться. Я импотент.

Глава 44

Вирджиния, 1960

Она посмотрела на него — удивленно, озадаченно и чуть испуганно; лицо его приняло какое-то необыкновенно несчастное и жалкое выражение, и после паузы он с трудом проговорил:

— Должен наконец тебе признаться. Я импотент.

Комната вокруг Вирджинии закачалась и куда-то поплыла; она изумленно посмотрела на него, потом откинулась назад, на подушки, инстинктивно всем телом отстраняясь от него, словно боясь коснуться, и с такой же быстротой отстраняясь от него и всеми своими чувствами.

— Я… я не понимаю.

— Я импотент, — снова повторил он.

Она села на постели, дотянулась до бокала с шампанским, взяла его. Выпила, чувствуя, как алкоголь переходит в кровь и успокаивает ее, вселяет в нее уверенность. Комната перестала плыть и встала на место, ощущение кошмара ненадолго ушло. Она протянула бокал.

— Можно мне еще?

— Конечно. — Он налил ей, потом себе, потом натянул на себя пижаму; больше она уже никогда в жизни не видела его обнаженным.

— Прости меня, — опять повторил он. — Мне очень, очень жаль.

Вирджинию передернуло. Тело ее, лишь несколько минут назад такое жаркое, преисполненное желания, вдруг сразу словно зачахло, ее зазнобило, как от холода.

— Ты замерзла, — проговорил он, — на, надень халат.

— Спасибо. — Она набросила халат на плечи, натянула на себя лежавшее на кровати покрывало. Зубы у нее негромко стучали.

— Дорогая. Дорогая моя… — Александр сделал движение в ее сторону; она поспешно отодвинулась.

— Не надо. Не прикасайся ко мне.

— Извини.

Наступила долгая тишина. Потом она попросила:

— Пожалуйста, ты бы не мог открыть ставни?

— Конечно.

Комнату залил теплый золотистый свет; Вирджиния молча смотрела в окно, на голубое небо, на мелькающих в воздухе чаек. Она прикрыла глаза, потом открыла их снова, как бы усилием воли отгоняя от себя кошмар. Но он не уходил. Александр сидел на постели и смотрел на Вирджинию, на лице у него были написаны нежность и озабоченность. Вирджиния почувствовала, что готова вот-вот впасть в паническое состояние, и постаралась задавить в себе его приближение. С большим трудом она заставила себя взглянуть в глаза Александру и проговорила:

— Полагаю, тебе бы стоило все объяснить.

— Попытаюсь. — Он поерзал, устраиваясь поудобнее, дотянулся до блюда с клубникой, предложил ей. Она отрицательно помотала головой: ей стало не по себе при мысли, что он считает ее способной что-то есть, жевать в такой момент.

— Даже не знаю, как начать, — сказал он. — Это так трудно.

— Для меня, в общем-то, это тоже не очень легко, — ответила она.

— Конечно. Конечно нелегко.

— Давай я буду тебя спрашивать.

— Хорошо.

— Сколько уже у тебя, как давно ты уже знаешь, что ты?..

— Импотент? Уже несколько лет. А в определенном смысле, пожалуй, знал всегда. Ну или по крайней мере с тех пор, как должен был бы начать жить нормальной жизнью.

— Значит, ты пытался вступать с кем-то в связь?

— Да. Господи, конечно пытался. Много раз. Но у меня никогда ничего не получалось. Никогда. Или, по крайней мере, не получалось в тех случаях, где с моей стороны было какое-то чувство, какое-то уважение.

— Но, Александр, ты…

— Да?

— Ты же как будто хотел меня. Целовал меня, обнимал, вот только что, ты же, о боже! — Она откинулась на подушку, стараясь сдержать готовые хлынуть слезы.

— Конечно, я хочу тебя. Я считаю тебя самой прекрасной и желанной женщиной, какую мне доводилось видеть. Я страшно хочу тебя. И люблю тебя. Очень важно, чтобы ты это понимала, Вирджиния. Я тебя очень сильно люблю.

— Перестань, ради бога. — В ее голосе впервые послышался гнев. — Как ты можешь говорить о любви? Как можно было поступить подобным образом с человеком, которого любишь?

— Попробую объяснить. Как сумею. Но прежде всего ты должна постараться поверить, что я действительно, в самом деле люблю тебя. Ты именно та женщина, с которой я хочу прожить всю свою жизнь. Ты добрая, нежная, умная, чуткая. Я влюбился в тебя сразу же, в тот же самый день, когда впервые увидел, прямо там, за обедом. И с того самого дня хотел, чтобы ты вышла за меня замуж, стала бы моей женой.

— Но…

— Вирджиния, не надо путать импотенцию с отсутствием желания, это разные вещи. Я испытываю огромное желание. Все мое тело чувствует это желание, временами даже демонстрирует его. Но… — Он посмотрел на нее, в глазах его стояли слезы; потом он опустил голову. — Я вот смотрел на тебя, когда ты тут лежала, и испытывал почти невыносимое желание. Мне было так приятно обнимать тебя, так хотелось любить тебя. Но я знал… ну, прости меня. Это единственное, что я могу сказать.

— А ты пробовал как-то лечиться?

— Господи, Вирджиния. Конечно пробовал. Я обращался к врачам, к психиатрам, к психоаналитикам, сексологам. Я испробовал электротерапию, просто терапию, психотерапию. С тех самых пор, как я все понял, с того момента, когда я впервые попытался переспать с девушкой, — с того времени я пытался как-то вылечиться.

— И сколько тебе тогда было лет?

— Шестнадцать. — Он взглянул на нее и виновато улыбнулся. — Я был еще очень молод. Конечно, это была деревенская девушка…

— Ну разумеется! — В ее словах звучала злая ирония. — Аристократы ведь именно так всегда и поступают, да? У вас там, в Англии? Господи! Деревенская девушка!

Он твердо выдержал ее возмущенный взгляд.

— Может быть. Но мне она нравилась, даже очень нравилась, я знал ее много лет, ее мать работала у нас. В детстве мы играли вместе. Гомосексуализм в школе вызывал у меня отвращение, ужасно выводил из себя. Но сексуальное желание у меня было. Я вспоминаю обо всем этом, Вирджиния, потому что хочу, чтобы ты поняла. Так вот, мне хотелось… хотелось испытать…

— И что?

— Ну и… это оказалось невозможно. У меня ничего не вышло. Абсолютно ничего.

— И…

— Ну, я попробовал снова. С другой девушкой. Было все то же самое. Тогда я начал беспокоиться. Но я считал, что это все от неумения, из-за отсутствия опыта. О господи! — Он отвернулся.

— И когда же ты обратился к врачу? Ты пытался посоветоваться со своими… нет, с родителями, наверное, нет… с отцом.

— С отцом! Господи, Вирджиния, да если бы не мой отец, мы бы сейчас с тобой спокойно занимались любовью! Это у меня все из-за него — последствия. Так, по крайней мере, мне объясняли. Или главным образом из-за него. Он… Боже мой, Вирджиния, я не хочу, не могу говорить об этом, не сейчас…

На глазах у него снова появились слезы. Вирджиния положила руку на его ладонь. Впервые на протяжении всего этого разговора она почувствовала к нему какую-то жалость.

— Ну, ничего. В другой раз.

— Быть может. — Снова повисла пауза. — Так вот… я вступил на этот долгий, ужасный путь. Я обратился к нашему семейному врачу. Он проявил идиотский оптимизм, грубовато-добродушно посоветовал мне не психовать, сказал, что все пройдет. И послал меня к специалисту. Тот прописал мне какую-то дурацкую гимнастику, которую я должен был делать, прежде чем пытаться заняться любовью. Это было настолько глупо и настолько стыдно, что мне стало только хуже. Я попытался снова с одной девушкой, уже в Оксфорде. Но теперь я уже начал бояться, сильно бояться, что обо мне пойдут разговоры. Поэтому в последний момент я увильнул. В самом прямом смысле слова. — Он как-то резко и грубо рассмеялся. Звук был очень неприятный. Вирджиния повыше натянула покрывало, подоткнула его вокруг себя. — Ну что ж, наверное, можно не продолжать. Могу только сказать, что я прошел через все. Испробовал абсолютно все. Говорят, безнадежный случай.

— И ты никогда, совсем никогда… — Она не могла заставить себя выговорить то, о чем хотела спросить; нужные слова были слишком безобразными, слишком пугающими.

— Ну, как всем импотентам, или большинству из них, мне иногда удавалось кое-чего достичь с некоторыми проститутками. Доктора порекомендовали мне этот способ, и он помог. Меня тогда это поразило, даже привело в восторг. Но с женщинами, к которым я что-то испытывал, не выходило никогда и ничего. Говорят, у меня классический случай. Абсолютно классический. Если мне кто-то не нравится, если я кого-то презираю, с такой женщиной я могу заниматься любовью. Быть может, — он чуть улыбнулся, — быть может, хоть это тебя немного утешит.

Вирджиния лежала на постели и смотрела в окно. Ее захлестывали самые разные эмоции, и она никак не могла в них разобраться. Отвращение, страх, гнев, шок — все эти чувства сливались в состояние какой-то ужасающей внутренней паники, в котором она и блуждала, почти тонула, изо всех сил стараясь сохранить холодный рассудок.

Она очень долго молчала, потом проговорила:

— Александр, я могу понять, что ты импотент. Что ты способен чувствовать любовь, даже испытывать желание. Но чего я не могу понять, так это как ты мог так поступить со мной. Ты же обманул меня. Заманил меня в ловушку. И при этом говоришь, что ты меня любишь.

— Ну, видишь ли, — ответил он, и глаза его выражали необыкновенную нежность и ласку, а также какую-то странную иронию, — мне хотелось, чтобы у меня была жена. Очень хотелось. По многим причинам. И я влюбился в тебя. И тебя выбрал.

— Но это же… это ужасно.

— Почему? Я многое могу тебе предложить. Как ты сама знаешь. А тебе хочется это иметь. И я подозреваю, что довольно сильно хочется.

— Чепуха, Александр. Чего бы мне там ни хотелось, но если бы я знала обо всем этом, знала о тебе, я бы никогда, никогда не вышла за тебя замуж.

— Да, не вышла бы, — вздохнул он, — я это понимаю. Хотя мне приятно сознавать, что наряду со всем прочим тебе хотелось и меня самого. Ты меня любила, Вирджиния, ведь правда же? Дело же не только в доме, в титуле и во всем остальном, верно?

— Разумеется, дело не в этом, Александр. И конечно же, я была в тебя влюблена. Дело вовсе не в доме и не в титуле.

— Вот тут ты начинаешь немного отходить от истины. А потому и чувство вины у меня начинает слегка уменьшаться. Разумеется, тебе хотелось иметь титул, положение, которое он дает; и, естественно, тебе захочется иметь и дом.

— Александр, я даже видеть не хочу этот дом. Я возвращаюсь в Америку.

— Посмотрим.

— Нечего и смотреть. — Она была явно поражена его словами. — Разумеется, я уезжаю.

— Значит, я был не прав, — сказал он. — Ты не… ты не любила меня.

— Александр, я не могу тебя любить. Теперь — не могу.

— Почему нет? Ничего же не изменилось.

— Конечно же изменилось! — с отчаянием в голосе воскликнула она. — Ты меня обманул! Ты не тот, кем… чем… я тебя считала.

— Чепуха! Я именно тот, кем ты меня считала. Во всех отношениях, кроме одного-единственного. С этим одним, я думаю, мы сможем справиться. Вместе.

— Ты хочешь сказать… — В глазах ее снова вспыхнула надежда, даже желание. — Хочешь сказать, ты думаешь, что я смогу тебе помочь… чтобы тебе стало лучше?..

— Нет, боюсь, этого ты сделать не сможешь. Даже знаю, что не сможешь. Должен тебе сказать, что, по мнению многих очень квалифицированных специалистов — из нескольких стран, в том числе и из твоей собственной, — твои усилия были бы заведомо обречены на неудачу. А поскольку каждая неудача отражается на мне очень болезненно, я их сильно переживаю, то я бы предпочел, чтобы ты вообще ничего не предпринимала в этом направлении.

— Тогда я не понимаю, что ты хочешь сказать. И я даже думать не могу о том, чтобы остаться с тобой. Я хочу вернуться домой. Прямо сейчас же. — Ее ледяное спокойствие вдруг словно надломилось: горло у нее перехватило, откуда-то снизу подступили и потоком хлынули из глаз слезы. Вначале она горько заплакала, потом истерически зарыдала. Она лежала на спине и лупила кулаками то по постели, то по Александру, когда он делал очередную попытку подойти и успокоить ее. Александр смотрел на нее поначалу виновато, с жалостью и сочувствием, а потом, по мере того как ее истерика становилась все сильнее, — почти со страхом.

— Пожалуйста, — проговорил он, — пожалуйста, не надо.

— Убирайся! — завопила Вирджиния. — Уходи, и чтобы я тебя больше не видела! Ты омерзителен! Ты мне противен, я ненавижу тебя! То, что ты сделал, ужасно, просто ужасно!

— Не надо, — попросил он, — не говори так. Не так уж это ужасно.

Она была настолько поражена, что замолчала. Потом, всхлипнув, с трудом произнесла:

— Разумеется, ужасно. Как только ты можешь говорить подобное?!

— Потому что это правда. Послушай меня. Выслушай, пожалуйста.

Она уселась на кровати, по щекам ее тихо бежали частые крупные слезы.

— Послушай, — продолжал Александр, — я действительно люблю тебя. Я в самом деле тебя люблю. Я влюбился в тебя сразу же, а потом моя любовь становилась все сильнее и сильнее. Мне нравилось, что ты такая нежная, такая чувствительная и чуткая, такая необыкновенно целомудренная. Я любил тебя за твою красоту и твое обаяние. Мне казалось, что ты для меня могла бы стать идеальной, просто идеальнейшей женой. И я хотел тебя. Я очень тебя хотел. И знал, что мы можем быть счастливы вместе.

— Александр, это…

— Будь ко мне снисходительна, пожалуйста, Вирджиния, я очень многое могу предложить. Давай будем честными. И забудем об этом сексе.

— Но…

— Забудь о нем, — повторил Александр, глаза у него при этом были умоляющие и невероятно грустные. — Я знаю, что тебе хотелось всего остального, Вирджиния. Я это знаю. Я знаю, что тебя завораживала мысль стать графиней, стать хозяйкой Хартеста. Скажи честно, разве не так?

— Н-ну…

— Разве не так?

— Я… да, пожалуй.

— Вот видишь. Я знаю, со временем ты стала хотеть всего этого нисколько не меньше, чем меня. Поначалу я был уязвлен, но потом это помогло мне принять окончательное решение. Для тебя это означало бы успех. Ты до предела задавлена отцом, постоянно пребываешь в тени своего брата, все домашние над тобой подтрунивают; в том кругу, в котором вращаются твои родители, тебя всерьез никто не принимает, хотя и стараются как-то это смягчить, не выказывают прямо своего отношения, и тут появляюсь я со всеми этими великолепными сверкающими призами, и вся твоя семья, все твои друзья, пресса, абсолютно все вдруг начинают тобой интересоваться, восхищаться, восторгаться. Вирджиния Прэгер, которая до сих пор была лишь второсортным членом своей семьи, должна стать графиней Кейтерхэм, хозяйкой одного из самых великолепных домов Англии, матерью будущего графа. Превосходнейшая перспектива, Вирджиния, разве не так? Согласись?

— Да, — проговорила она, и в ее глазах впервые появилось ледяное выражение. — Да, верно. Но…

— И бывали дни, и таких дней было много, а в последнее время их становилось все больше и больше, когда у тебя возникали в отношении меня какие-то сомнения. Я видел, что ты иногда смотрела на меня так, будто что-то взвешивала, прикидывала, и я понимал, о чем ты думала, и знал, что ты стараешься заглушить в себе эти мысли. А я в отношении тебя никогда ни на секунду не испытывал никаких сомнений. Я полюбил тебя еще в тот самый первый день, и за все время с тех пор у меня и тени сомнений не возникало.

— Странно ты как-то все объясняешь, — сказала Вирджиния. Теперь она немного успокоилась. — Можно мне еще шампанского?

— Бутылка пустая. Заказать еще?

— Да. Закажи. — Оглядываясь потом на свое прошлое, Вирджиния однажды поняла, что ее пристрастие к спиртному родилось именно в этот момент.

— А клубники еще попросить?

— Нет, терпеть не могу клубнику. Попроси малину.

По какой-то необъяснимой причине ей вдруг стало легко, она почувствовала себя почти счастливой. Она понимала, что такое настроение долго не продержится, что к ней снова вернется ощущение кошмара, но в тот момент ей было очень хорошо — она чувствовала себя сильной, властной, она получала удовольствие, даже наслаждение, и ей хотелось продлить это состояние как можно дольше.

— Хорошо.

Он позвонил по телефону и сделал заказ, потом опять подошел к постели и сел:

— Тебе все еще холодно?

— Нет. Сейчас уже нет.

— Какой сегодня прекрасный день.

— Да.

Она встала с постели, подошла к окну. Внизу, прямо вдоль стены гостиницы, текли воды канала Сан-Марко, поблескивая под солнцем невероятной голубизной; справа и слева от него четко врезались в небо и одновременно отражались в воде золотистые здания Венеции. Вирджиния попыталась почувствовать себя оскорбленной, несчастной — и не смогла, окружавшая ее красота, казалось, отгоняла все мрачные чувства.

Александр посмотрел на нее:

— Тебе нравится? Нравится Венеция?

— Трудно сказать, — ответила она и перешла на балкон. На солнце было тепло, ее сразу же окружили звуки Венеции, бесконечная какофония голосов, смеха, криков гондольеров, резких воплей чаек, плеска воды, и все это, вместе взятое, как-то смягчало ее отчаяние, успокаивало, исцеляло. Александр тоже вышел и встал у нее за спиной. В руке у него был бокал шампанского, он протянул его Вирджинии.

— Держи. Обещай мне…

— Не говори глупостей, Александр. Я не могу тебе ничего обещать. Никак не могу.

— Можешь. Это можешь. Пообещай, что поедешь со мной посмотреть собор Святого Марка. Пожалуйста.

— Я…

— Да, а потом уедем. Но этот собор надо посмотреть. А потом можешь уезжать. Если ты действительно этого хочешь.

— Да, Александр. Именно этого я и хочу. Ну, не столько хочу, сколько вынуждена так поступить. Ты должен это понимать.

— Возможно.

— Не возможно. Должен.

— Ладно. На вот, держи свою малину.

— Спасибо. — Она села, вытянула длинные ноги. Жаркое солнце приятно грело ей лицо. Вирджиния выпила шампанское, взяла из корзинки несколько ягод малины. Затем вдруг повернулась к нему: — Александр!

— Да?

— Александр, а как ты себе представлял… как ты планировал наше будущее? Мне было бы страшно любопытно узнать.

— Ну, — ответил он, — в виде рабочего соглашения.

— Извини, но я просто не в силах понять, в чем оно могло бы заключаться.

— Совершенно очевидно, — проговорил он, — что мне нужен наследник. У меня должен быть наследник. Если его не будет, Хартест и титул пропадут.

— Ну, к кому-нибудь-то они перейдут. — Вирджиния пожала плечами. — Должен же быть какой-то дальний родственник, который все это заслужил. Который живет сейчас где-то в глуши, на скромной ферме. Простой деревенский человек. — На лице ее было написано презрение.

— Вирджиния, ты знаешь, как я отношусь к Хартесту. Я и думать не могу о том, чтобы передать его кому бы то ни было другому, кроме как моему собственному сыну. Человеку, который сам бы вырос и был воспитан в Хартесте, сформирован им. Тому, кого я сам бы научил любить Хартест, ценить его. А иначе я уж лучше просто разломаю дом на камни.

— Ты что, и в самом деле мог бы так поступить, да? — Она с любопытством взглянула на него.

— Конечно. В самом деле. Хартест — это то, что я люблю больше всего на свете. И я готов пойти на что угодно, только бы сберечь его для себя и своих детей. На что угодно.

— А почему он тебе так дорог? — спросила она. — Ты сам это понимаешь?

— Да, — ответил он, — думаю, что понимаю. Я люблю Хартест за его красоту, за изысканность, за ту историю, что с ним связана, я считаю его частью самого себя, он как будто физически часть моего тела. Но больше всего я люблю его за то, что он меня спас. Помог мне сохранить рассудок. Я уходил от отца после какой-нибудь безобразной сцены, мне приходилось смотреть и слушать, как мои родители скандалили, дрались, даже еще хуже…

— Еще хуже? А что?

— Я не хочу об этом говорить, — поспешно ответил он, — просто постарайся понять. На какое бы безобразие мне ни приходилось смотреть, какую бы боль я ни переживал, но стоило мне только остаться где-то в доме одному или даже просто постоять снаружи и полюбоваться им, как я чувствовал себя исцеленным, успокоенным. Дом был для меня спокойным, прекрасным убежищем, чем-то наподобие чрева матери, куда я мог спрятаться и где я был надежно защищен. Он для меня весь мир, Вирджиния. Это как-то отвечает на твой вопрос?

— Пожалуй, да. — Голос у нее был очень сухой и холодный.

— Пей шампанское. Налить тебе еще?

— Я напьюсь, — ответила она и вдруг хихикнула.

— Не важно.

— Наверное, не важно. Так, значит, тебе нужен наследник. И, как я понимаю, я и должна буду тебе его обеспечить.

— Да.

Ясность и простота его ответа, спокойная уверенность, с которой он это сказал, поразили ее, она повернулась к Александру и уставилась на него, глаза ее широко раскрылись от ужаса.

— Александр, но ты же не можешь…

— Могу. Я все это очень тщательно продумал. Очень тщательно. У тебя будет все, чего ты пожелаешь. Абсолютно все. Только скажи. Я… хочу, чтобы ты была счастлива. Можешь иметь любовников — столько, сколько захочешь. Конечно, ты должна будешь вести себя очень осмотрительно. Но я не…

Вирджиния вдруг расхохоталась громким, полуистерическим смехом.

— Не надо, — умоляюще проговорил он, — пожалуйста, не надо. Я не могу этого выносить.

— Он не может этого выносить! Александр, постарайся представить себе, что чувствую сейчас я! Это же как будто тебя загнали в какой-то немыслимый кошмар. В ужасный, кошмарный сон больного человека! Он не может этого выносить!

В ее голосе явно сквозило сильнейшее презрение и омерзение. Александр встал, посмотрел на нее сверху вниз, лицо его было мертвенно-бледным.

— Думаю, мне лучше пойти пройтись, — произнес он, — договорим потом.

— Александр, нам не о чем больше говорить. Пойми это, пожалуйста.

— Есть. Может быть, есть.

— Никакого «может быть». Не о чем.

— Ну ладно. Но я бы все равно хотел пройтись. Пообещай мне.

— Да?

— Пообещай мне, что не уедешь, пока я не вернусь. Пожалуйста. Мне бы хотелось с тобой попрощаться.

— Хорошо, — со вздохом ответила она. — Я не уеду.

Когда он вернулся, она спала на просторной кровати; ставни были по-прежнему открыты, комнату заливал предвечерний солнечный свет, более насыщенного, густо-золотистого оттенка, чем тот, что был утром. Темные волосы Вирджинии были раскиданы по подушке, лицо ее было спокойным, умиротворенным, почти как у ребенка. Александр нагнулся, поцеловал ее, и она проснулась, улыбнулась, протянула к нему руки; потом проснулась окончательно, все вспомнила, и прямо у него на глазах лицо ее снова стало жестким, а взгляд враждебным.

— Здравствуй, — сказал он. — Уже темнеет.

— Я себя ужасно чувствую, — проговорила она — У меня страшно болит голова.

— Это от шампанского. И еще оттого, что мы все время ссоримся. Мне очень жаль.

— Нет, Александр, — возразила она, — не от этого. А от того, что произошло, от того, что происходит. Пожалуйста, постарайся это понять.

— Хорошо.

— Я пойду приму ванну. Ты бы не мог заказать пока чаю? Китайского.

— Конечно.

— Я узнавала, когда есть рейсы. В Лондон только один сегодня вечером. Я бы хотела улететь им.

— Значит, — спросил он, — собор Святого Марка ты смотреть не поедешь?

— Нет, не поеду. Прости, что нарушаю обещание. Но мне надо уехать отсюда.

— Я понимаю.

— Извини, Александр.

Он заказал для нее водное такси и потом молча сидел и смотрел, как она собирала дорожную сумку. Другие ее вещи, те, что были в чемоданах, так и оставались до сих пор нераспакованными. Под его взглядом Вирджиния почувствовала какую-то странную, дурацкую скованность.

— Александр, — попросила она, — ты бы не мог… не согласился бы… подождать меня внизу?

— Разумеется.

Он вышел. Ей вдруг сделалось ужасно одиноко и почему-то страшно. И больше всего на свете хотелось сейчас поговорить с кем-то близким, с кем-то, кого она хорошо знала. С мамой. Да, пожалуй, она позвонит сейчас маме. В Нью-Йорке теперь раннее утро, и маме будет приятно ее услышать. Конечно, всего она пока рассказывать не будет, просто сообщит, что едет домой. Она заказала разговор. Ответил Бэнкс.

— Здравствуйте, Бэнкс. Это мисс… леди Кейтерхэм.

— Леди Кейтерхэм! Очень рад вас слышать! Позвольте сказать вам, у вас была изумительная свадебная церемония. Все слуги от нее просто в восторге.

— Спасибо, Бэнкс. Пожалуйста, можно мне переговорить с мамой?

— Разумеется. Одну минуточку, ваша светлость! — Она слышала, как он с особым удовольствием произнес два последних слова.

Впервые Вирджиния лицом к лицу столкнулась с необходимостью задуматься о том, что же ей теперь надо будет делать. Что ей придется говорить. Огромному числу людей, сотням, даже тысячам, которых, что бы она ни сказала, какую бы историю ни изобрела, станет раздирать любопытство, которые будут удивлены, начнут сплетничать, обмениваться всякими предположениями, смеяться, может быть, даже глумиться над ней. Все это будет очень мерзко и очень болезненно. Плохо, очень плохо. Но все равно надо действовать. Выбора у нее нет.

В трубке послышался задыхающийся от счастья голос Бетси:

— Дорогая, как чудесно, что ты позвонила! Я уже начинала гадать, как там у тебя дела. Как ты, моя дорогая? Ой, слушай, какая же прекрасная была свадьба, просто прекрасная! Я так рада, так горда! А отец… ой, Вирджиния, я еще никогда не видела, чтобы он был так тронут. Никогда. Даже когда Малыш… когда вы оба появились на свет. Когда мы в тот день ложились спать, знаешь, какие были его самые последние слова? «Сегодня я был ею очень горд. Очень горд моей дочуркой». — Голос Бетси задрожал. — Ой, дорогая моя, извини, у тебя медовый месяц, а я тут так расчувствовалась. Просто дело в том, что… так как ты, дорогая, а? И как тебе Венеция? Понравилась? В соборе Святого Марка вы уже успели побывать?

— Нет. — Голос Вирджинии как будто бы не хотел слушаться того, что подсказывал ему разум, не желал произносить нужные слова. Вирджиния откашлялась, прочищая горло. — Пока еще нет. Мама…

— Ты, наверное, устала. Думаю, ты должна была просто страшно устать. А гостиница хорошая?

— Да, превосходная.

— Я тебе так завидую. Я всегда мечтала побывать в Венеции. Но твой отец так и не захотел меня туда свозить. Ну что ж, наверное, мне пора уже закругляться, Александру наверняка не понравится, что ты столько времени треплешься по телефону с мамочкой. Главное, что у тебя все в порядке.

— Да, — медленно проговорила Вирджиния. — Да. Все в порядке. Спасибо.

— Ну и хорошо. Передавай от всех нас приветы Александру. И напиши мне сразу же, как только вы приедете в Хартест; из Венеции, так уж и быть, я от тебя ничего не жду. До свидания, дорогая. Я передам отцу от тебя привет. Он сегодня утром забрал с собой в банк все фотографии, говорит, что ему не терпится как бы прожить тот день снова. Он сказал — не знаю, стоит ли мне тебе это говорить, а впрочем, конечно стоит, почему бы и нет, — так вот, он сказал, что ваша свадьба была в десять раз лучше, чем у Малыша и Мэри Роуз, а ты как невеста была в сотню раз красивее и очаровательнее, чем она. Я тебе скажу, дорогая, отец действительно стал тобой очень гордиться. И я тоже. А когда Бэнкс вошел минуту назад и доложил: «Звонят ее светлость», мне пришлось себя даже ущипнуть, что это не во сне.

— Какой же ты жуткий, кошмарнейший сноб, мама. — Вирджиния непроизвольно улыбнулась в трубку. — Слушай, я тебе перезвоню. Скоро.

— Дорогая, не надо, не беспокойся. Разве что, конечно, если тебе очень захочется. Ты же будешь сейчас очень… — Бетси выдержала деликатную паузу, — очень занята. В Венеции столько мест, которые надо обязательно посмотреть.

— Да. Это верно. До свидания, мама.

Она положила трубку и посмотрела в окно. Силуэты Венеции казались размытыми от слез.

— Малыш? Это Вирджиния.

— О-о, сестричка-графиня! Чему я обязан такой честью, ваша светлость? Господи, знала бы ты, как Мэри Роуз жалеет, что вышла всего лишь за такое ничтожество, как я. Когда она тоже могла бы стать светлостью. Могу тебе признаться, что в ночь после твоей свадьбы она была просто безутешна.

— Малыш, не надо.

— Извини. Мы тут, в Нью-Йорке, все такие грубые. А там у вас у каждого небось по титулу, а то и не по одному. Кстати, о вас сегодня написали в двух газетах, в «Таймс» и в «Ньюс». И еще довольно много в колонке Чолли Никербокера. Ты же ведь знаешь, как мы, американцы, любим тех, в ком течет настоящая голубая кровь. Да, и еще должна быть статья в «Повседневной женской моде», они тут обращались к маме, просили у нее твои свадебные снимки, особенно тебя в подвенечном платье и фотографию вашего отъезда, на маму это произвело такое впечатление, она даже звонила Мэри Роуз, чтобы рассказать ей. Я думаю, с ее стороны это было большой ошибкой. Очень большой. Теперь у нас тут все вокруг заледенело. Знаешь, Вирджи, здесь ты сейчас настоящая звезда. Хотел бы надеяться, что в Англии сумеют оценить тебя не ниже.

— Да. Малыш, я так рада тебя слышать.

— И это в медовый-то месяц! Вирджи, не говори мне, будто ты скучаешь по дому. Как твой позолоченный граф, не расстраивает тебя?

В голосе его прозвучала легкая, еле заметная нотка презрения. Вопреки всякой логике Вирджиния почувствовала себя обязанной взять Александра под защиту.

— Нисколько, только…

— Дорогая, извини, я должен идти. Очень важное совещание. Очень. Звони в любое время. Привет от меня Венеции. Обязательно сходи к Гуггенхейму, это что-то потрясающее, а я ведь не особый любитель культуры, ты же знаешь. Да, и обязательно сходите в бар «Гарри». Считай посещение этого бара просто своей личной ответственностью за то, чтобы флаг янки по-прежнему реял над Европой. Хотя ты ведь теперь уже наполовину англичанка.

— Не говори глупостей, Малыш, никакая я не англичанка.

— Ну ладно, дорогая, пока. Спасибо, что позвонила. Тыща приветов.

— И тебе тыща приветов, Малыш.

Она сидела на постели, неподвижная, как камень. Когда двадцать минут спустя за ней поднялся Александр, она все еще так и не шелохнулась.

— Вирджиния, такси ждет. Можно мне проводить тебя до аэропорта?

Вирджиния подняла голову и посмотрела на него. Лицо ее было очень бледным, золотистые глаза смотрели холодно и пусто. Потом она улыбнулась — сухо, сдержанно, сжав губы.

— Александр, думаю, что я сегодня никуда не поеду. Я ужасно устала. И очень хочу есть. Пожалуй, мы могли бы пойти куда-нибудь поужинать, неплохо бы в бар «Гарри», а утром я бы все-таки взглянула на собор Святого Марка.

Глава 45

Георгина, 1985–1986

Несомненно, вина за всю эту чудовищную историю лежала на ней, и только на ней. Именно она виновата в том, что так расстроила отца, нанесла ему сильнейшую душевную травму, из-за которой у него и произошел этот нервный срыв. И как только она могла так поступить; как только могла сделать это именно она — она, так любившая отца, любившая его неизмеримо сильнее, чем Шарлотта или Макс, она, которая одна из всех сохраняла непоколебимую верность отцу и отказывалась даже думать о том, чтобы заняться поисками какого-то сомнительного другого отца; Георгине неприятны были сами слова о некоем «настоящем отце»: Александр, такой мягкий, понимающий, беспредельно любящий, и был для нее настоящим отцом; и как только не кто-нибудь, но именно она могла причинить ему столь ужасную боль, которая чуть было не погубила его?!

Тогда, в ожидании приезда доктора, она сидела рядом с отцом, держала его за руку, беспомощно смотрела, как он горько плакал, как мучительные рыдания сотрясали его тело, ей хотелось бы находиться где-то в тысячах миль от дома, хотелось, чтобы вся душевная мука отца перешла к ней самой, хотелось даже умереть, только бы не видеть и не слышать отцовских рыданий. «Это я все наделала», — проговорила она, беспомощно глядя на Энджи, у которой был такой же потрясенный и испуганный вид, как и у нее самой. «Нет, Георгина, ничего подобного, не говори глупостей, ты тут ни при чем», — ответила ей тогда Энджи, стараясь успокоить ее. Но слова Энджи не помогли, от них не стало лучше; в ушах у Георгины непрерывно звучали другие слова, те, которые она бросила незадолго до этого Александру: что он просто сумасшедший и что она должна была бы понять это уже давным-давно; а перед глазами у нее непрестанно вставала картина, как после этих слов она сбегает вниз по лестнице вслед за Кендриком, они оба вскакивают в машину и она, Георгина, почти выкрикивает Кендрику, чтобы он гнал отсюда без оглядки.

* * *

Слава богу, слава богу, что ей стало потом как-то не по себе, что она в конце концов все-таки почувствовала себя такой виноватой; иначе она могла бы отсутствовать очень долго, быть может, даже весь день; они тогда поехали в паб, и Кендрик тоже был крайне расстроен. «Можно подумать, что я какое-то чудовище или извращенец, — проговорил он, мрачно уставившись в кружку с пивом, — и что он только против меня имеет, что я ему такого сделал?» Георгина попробовала как-то утешить, успокоить его; она сказала, что для отца их слова стали настоящим потрясением, а со временем он придет в себя и успокоится. И тогда Кендрик как-то очень странно посмотрел на Георгину и произнес: «Но ведь он же тебе на самом-то деле вовсе не отец, так почему же…»; у нее возникло такое ощущение, словно Кендрик ее ударил, и она ответила: «Не надо так говорить, Кендрик, пожалуйста. Я вообще не должна была тебе ничего рассказывать. Для меня он — мой отец, ни о каких иных вариантах я не хочу ни слышать, ни обсуждать их, ни даже думать о них».

После этого-то она и начала беспокоиться об Александре и сказала Кендрику, что ей кажется, им лучше вернуться, на что Кендрик заявил, что категорически не хочет снова встречаться сейчас с Александром, в конце концов она все-таки решила, несмотря ни на что, вернуться домой; Кендрик отвез ее, высадил внизу, у первых ступеней лестницы, она помчалась по ней бегом и, едва вбежав в дом, услышала ужасающие завывания, которые доносились из оружейной комнаты; оттуда вышла Энджи, лицо у нее было пепельного цвета. «Ой, Георгина, — выдохнула она, — слава богу, что ты здесь, у Александра что-то вроде нервного срыва, я пойду вызову врача, посиди пока с ним, а я найду Няню».

Георгина вошла и увидела отца; он сидел, опустив голову и обхватив ее руками, и плакал, рыдал; она попыталась обнять его, но он оттолкнул ее со словами:

— Нет, нет, не прикасайся ко мне!

Потом вернулась Энджи вместе с Няней; вид у Няни был строгий и озабоченный, но она была очень спокойна и сосредоточенна.

— Он слишком много всего делал, — сурово проговорила она, — вот и переутомился; я знала, что так случится. — А потом она села с ним рядом, обняла его своими старческими руками и принялась ласково поглаживать, приговаривая: «Ничего, Александр, ничего, все хорошо, все в порядке»; и Александр постепенно затих, приникнув к Няне, продолжая только время от времени судорожно всхлипывать.

— Он не в себе, — через голову Александра объяснила Няня Энджи и Георгине, как будто бы обе они полагали, что это было его обычное поведение; Энджи согласно кивнула и сказала, что да, она и сама видит; тут вошел доктор Роджерс и попытался заговорить с Александром, однако тот оттолкнул его, крича, что не нужны ему никакие проклятые врачи; в конце концов доктор Роджерс сделал ему укол и распорядился, чтобы его уложили в постель.

Потом, когда Александр уже спокойно спал, доктор Роджерс проговорил:

— Я не знаю, чем вызвано подобное состояние, но я бы сказал, что у него полнейшее нервное расстройство. Утром я заеду снова с одним из моих коллег. Кто-нибудь был с ним, когда это все случилось?

— Я была, — ответила Энджи. — Я с ним разговаривала. Он был расстроен. Он перед этим поспорил с Георгиной. Верно, Георгина?

— Да. — Георгина почувствовала, как в груди у нее волной поднимается паника. — Да, боюсь, что верно. Я, я… — Комната вдруг поплыла вокруг нее, и ей пришлось сесть.

Энджи подошла и обняла ее за плечи:

— Ничего, Георгина. Да, а потом он заговорил о Вирджинии, о леди Кейтерхэм. И по ходу разговора все больше и больше приходил в расстройство, потом вдруг заплакал, а потом… — Лицо у Энджи было все еще потрясенным и напряженным. — Я… я не знала, что делать. Мне очень жаль.

— Вы все сделали правильно, — кивнул доктор Роджерс, — но ваши слова подтверждают мой диагноз. Так или иначе, утром я попрошу доктора Симкинса заехать вместе со мной.

Он поднялся, закрыл свою сумку и направился к лестнице. Георгина пошла за ним; она была настолько перепугана, что с трудом могла говорить.

— Доктор Роджерс, мне надо вам кое-что сказать. Это я виновата. Во всем.

Доктор Роджерс обернулся и посмотрел на нее очень добрым и мягким взглядом:

— Сомневаюсь, Георгина. Очень сомневаюсь. Не надо вам себя винить.

— Нет, вы не поняли; мы с ним поссорились, и я наговорила ему ужаснейших вещей. Я сказала ему… сказала ему… — Голос ее становился все тише, пока не замер совсем. Доктор Роджерс улыбнулся.

— Георгина, что бы вы ему ни наговорили, это не могло вызвать подобный эффект. У него сильнейшее нервное расстройство. Самые злые слова — а я уверен, что они не были такими уж злыми, — самые злые слова со стороны горячо любимой дочери не могли вызвать подобного срыва. Ваш отец все последние несколько лет жил в состоянии постоянного и сильного напряжения. Ему было очень нелегко. И должен вам сказать, что вы для него были источником огромного утешения. Все остальные ведь уехали, верно? Ушли из дома.

— Да, — ответила Георгина. — Может быть, было бы лучше, если бы я тоже уехала. — Тыльной стороной ладони она стерла слезы со щек. Доктор Роджерс снова улыбнулся и протянул ей свой носовой платок.

— Чепуха. Очень хорошо, что вы оказались здесь, я уверен. И что вы будете с ним в предстоящие недели и поможете ему выбраться из этого состояния. Постарайтесь не беспокоиться. Через некоторое время он придет в себя. Помогайте только Няне о нем заботиться. Замечательная она старуха, ваша Няня. Вам очень повезло, что она у вас есть. До свидания, Георгина. Оставьте платок себе. Не провожайте меня, я знаю дорогу. — Он повернулся и начал спускаться по лестнице.

— До свидания, — еле слышно, почти что шепотом проговорила Георгина. Она тоже повернулась и пошла назад в комнату.

— Мне остаться? — спросила ее Энджи. — Я тоже себя чувствую немного в ответе, но, честно говоря, мне бы надо возвращаться домой, к Малышу.

— Будет лучше, если вы не останетесь, — строго вмешалась Няня. — Ему необходимы полная тишина и покой. — По ее виду и тону можно было предположить, что она подозревает, будто Энджи способна в любой момент устроить в доме многолюдную и шумную вечеринку да еще пригласить на нее рок-оркестр.

— Ну и хорошо, — кротко согласилась Энджи. — Тогда я поеду домой. Няня, позвоните мне завтра, после того как его посмотрит этот доктор Симкинс, ладно? Мне интересно, что он скажет. Или мне лучше приехать?

— Нет, в этом нет никакой необходимости, — ответила Няня. — Георгина и я о нем позаботимся. Правда, Георгина?

— Да, — очень тихо отозвалась Георгина. Она распрощалась со всякой надеждой увидеться с Кендриком перед его отъездом — он должен был назавтра улетать. Но сейчас ей казалось, что даже если придется посвятить уходу за отцом весь остаток своей жизни, то и тогда это не будет для нее достаточным наказанием.

Доктор Симкинс заявил, что Александр страдает от сильнейшего нервного расстройства и острой депрессии, которые, по-видимому, развивались у него в скрытой форме еще со времени смерти Вирджинии; по его настоянию Александра поместили на несколько недель в частный санаторий, где в ожидании улучшения ему были обеспечены уход, наблюдение и психиатрическое лечение. По прошествии некоторого времени Александра осмотрели два других психиатра, и по предложению второго из них его перевели домой, правда приставив к нему круглосуточную сестру, но дома он, по крайней мере, чувствовал себя спокойнее. Дело в том, что, несмотря на некоторые признаки улучшения, там, в санатории, им овладело поразительное беспокойство, он целыми днями и почти всю ночь мерял шагами свою палату, а в короткие перерывы между этими метаниями сидел на стуле, молча глядя прямо перед собой ничего не видящим взглядом. Георгина с Няней дважды приезжали навестить его, наведывались к нему и Шарлотта, и Макс, но, похоже, он никого из них даже не узнал, и всякий раз, когда кто-нибудь приезжал, он так и сидел молча и безучастно, несмотря на все их попытки как-то разговорить его, заставить улыбнуться, вообще проявить хоть какие-то эмоции.

— Пусть-ка он возвращается назад, в этот свой дом, который он так любит, — заявил новый психиатр. — Посмотрим, может быть, это ему как-нибудь поможет.

Забирать его поехали Няня и Георгина вместе с Тэллоу; доктор оказался прав, возвращение домой благотворно подействовало сразу же; едва только их машина выехала из леса и свернула на Большую аллею, как губы Александра медленно растянулись в улыбке, а его голубые глаза наполнились слезами.

— Как восхитительно, — проговорил он. — Дом.

Чувствовал он себя по-прежнему не очень хорошо, был рассеян, по большей части где-то витал, физически был слаб и все еще находился под воздействием антидепрессантов, которыми его накачали в санатории; постепенно, однако, прямо у них на глазах он становился крепче, и к весне, к тому времени, когда нарциссы расцветили лужайки в парке вокруг дома большими и яркими желтыми пятнами, Александр уже снова начал говорить, улыбаться, становиться самим собой.

С того самого дня Георгина ни разу не видела Кендрика. Няня и Энджи вместе уговаривали ее тогда поехать в Хитроу проводить его, но она отказалась.

— Я не могу оставить папу. Кендрик меня поймет.

Кендрик действительно понимал — поначалу, прощаясь с ней по телефону, он сказал ей, что любит ее, что, конечно, она должна быть с отцом, что он и сам чувствует себя немного виноватым. Но потом, когда она сообщила ему, что бросила колледж, он рассердился; и рассердился еще сильнее и крепко обиделся на нее, когда в феврале следующего года она отказалась приехать в Нью-Йорк к нему на день рождения: Кендрику исполнялся двадцать один год.

— Это очень важно, Георгина; мы будем отмечать его только в кругу семьи, но я хочу, чтобы ты обязательно была.

Георгина отказалась, объяснив, что не может уехать, что отец еще очень плох и что ее собственный день рождения, по ее же просьбе, отмечаться не будет.

— Доктор специально просил меня никуда не отлучаться надолго, быть постоянно с отцом, это очень важное условие его выздоровления. Я не могу и не хочу его подводить, Кендрик.

— Ты все чересчур серьезно воспринимаешь, — с нескрываемым раздражением возразил Кендрик. — Ему уже лучше, ты это сама говорила, и, боже мой, обойдется он без тебя каких-то два дня. А потом, когда же мы в таком случае сможем объявить о помолвке?

Георгина ответила, что это не главное и что она не знает, когда они смогут сделать такое объявление. Кендрик бросил трубку. Позднее он перезвонил ей и извинился, но в отношениях между ними возникла напряженность.

Как-то одним ветреным мартовским днем она гуляла в лесу и вдруг встретила там Мартина Данбара. Она была не одна, а с собаками; с того самого времени, как Александр заболел, собаки чувствовали себя очень подавленно; когда Александр лежал в своей комнате в постели, они не отходили от подножия лестницы, а с тех пор как он стал вставать, неотступно следовали за ним по пятам от момента, когда он выходил утром к завтраку, и до той минуты, когда после ужина он снова поднимался к себе. Даже прогулки, казалось, не приносили теперь собакам никакого удовольствия, и бывало очень трудно заставить их выйти из дома.

— Георгина! — воскликнул Мартин. — Рад тебя видеть. Давно уже мы не встречались. Как папа? Я заскакивал на той неделе, как раз когда ты уезжала в магазин, и мне показалось, что ему определенно стало немного лучше.

— Да, ему лучше, — согласилась Георгина. — Явно лучше. Он сразу пошел на поправку, как только вернулся домой, в Хартест. Теперь он уже стал довольно много разговаривать, а сегодня за завтраком даже рассмеялся над чем-то в колонке Бернарда Левина в «Таймс».

— Ну что ж, это действительно хорошие новости. Наверное, тебе его болезнь доставила массу хлопот. Да и в колледже, должно быть, много пришлось пропустить. Когда ты туда возвращаешься?

— Ой, я не знаю. Пока не знаю. Не раньше, чем папа поправится.

— Какая же ты примерная дочка. — Мартин улыбался, но глаза у него были грустные. — Александру очень повезло, что у него есть такая дочь, как ты.

«О боже, — подумала она, — если бы он только знал!»

На Пасху Кендрик не приехал: усиленно готовился к выпускным экзаменам. Он умолял Георгину прилететь к нему, но она ответила, что не может.

— Папе сейчас намного лучше, и поэтому я не хочу вносить какие-то элементы беспокойства. Мы с ним каждый день очень подолгу гуляем, он говорит, что ему это помогает лучше любых лекарств. Извини меня, Кендрик.

— Ну хорошо, — отозвался Кендрик Голос у него сделался сразу сухой и довольно сдержанный; он словно мгновенно отстранился от нее и был теперь далеко-далеко.

— Георгина? Это Энджи. Как Александр? Прости меня, что я в последнее время перестала заезжать. У меня тут были свои трудности.

— Да, я понимаю. Ему лучше. Определенно лучше. А как вы?

— Со мной-то все в порядке, Георгина, спасибо. Я звоню, чтобы пригласить тебя на свадьбу.

— Как интересно, — осторожно проговорила Георгина. — Чью?

— Мою. — Голос Энджи звучал торжествующе и даже дрожал от волнения.

— Вашу? Но я думала…

— Да, мы все так думали. Но Мэри Роуз решила дать Малышу развод. Просто взяла и решила. А это значит, что теперь мы можем пожениться.

— Ой, Энджи, это чудесная новость! Я так рада. — К собственному удивлению, Георгина вдруг почувствовала, что она и в самом деле рада. — Когда?

— Чуть больше чем через месяц. Сейчас торопимся со всем необходимым. В последнюю субботу апреля. Конечно, приедет Кендрик, и Мелисса, и Фредди, и Фред Третий, и миссис Прэгер — знаешь, я ее так до сих пор ни разу и не видела,[42] — в общем, все. Так что не занимай ничем этот день, ладно? И приготовь какую-нибудь потрясающую шляпку.

— Обязательно.

Как странно, подумала Георгина, и почему только бывает так, что женщина, которая фактически замужем за Малышом уже бог знает сколько лет, за все это время ни разу не встретилась с его матерью.

— А когда вы об этом узнали?

— Ой, часа два назад, не больше, — ответила Энджи. — До сих пор никак не спущусь на землю от счастья. Думаю, Кендрик тебе позвонит, но я хотела сама сказать тебе, первая.

А она действительно на седьмом небе от счастья, подумала Георгина, улыбаясь в телефонную трубку. Она действительно его любит.

Вечером того же дня ей позвонил Кендрик и сообщил ту же новость; его самого явно раздирали противоречивые чувства: он сказал, что рад за отца, но ему грустно за маму, и на него произвел большое впечатление тот великодушный жест, который она сделала.

— Мне кажется, она все еще любит папу и не может взять на себя ответственность отказать ему в том, чего он так хочет, сейчас, когда он так болен.

— По-моему, она очень хорошо поступила. — Георгина изо всех сил старалась ничем не задеть чувств Кендрика. — А как к этому относятся остальные?

— Ну, Мелисса, конечно, крутится вовсю, ей же быть подружкой невесты, она уже занята тем, в каком платье будет на свадьбе, с какой прической, гадает, будет ли Макс шафером; а Фредди в основном помалкивает.

— Но он приедет? — озабоченно спросила Георгина. — Дядя Малыш страшно расстроится, если его не будет.

— О да, приедет.

— А бабушка и дедушка?

— Да, конечно. Бабушка вся в волнении, почти как Мелисса.

— Ну, — засмеялась Георгина, — мне всегда казалось, что они с Мелиссой одного возраста.

— Надо и нам действовать, — сказал Кендрик. — Теперь-то, наверное, мы можем поговорить с твоим папой, а? И сделать официальное объявление. Особенно с учетом того, что ему, кажется, уже лучше.

— Да, — проговорила Георгина, — да, наверное, можем.

Свадьба Малыша и Энджи состоялась ветреным, но ясным весенним днем, когда с голубого неба лились потоки золотистого солнечного света; гражданская регистрация брака проходила в Оксфорде, а венчание — в деревенской церкви. Все было красиво и торжественно, но как бы отмечено печатью горечи: никто из присутствующих не мог до конца забыть, что при всей торжественности и красоте, при всем демонстративном счастье и ликовании его виновников это событие стало возможным потому и только потому, что Малыш медленно умирал.

Присутствовали все члены семьи и очень небольшое число самых близких друзей; Фред III смотрел строго и сурово, когда Фредди провез мимо него по центральному проходу церкви Малыша в инвалидном кресле, убранном по такому случаю белыми лентами. Бетси с сильно блестевшими глазами стояла, вцепившись в руку Фреда, и только свирепое выражение его старческого лица мешало ей расплакаться. Мелисса, выступавшая в роли подружки невесты, выглядела просто восхитительно: в ее золотистые волосы были вплетены белые розы, а сама она была облачена в платье от Мексиканы, состоявшее из бесчисленных кружев и оборочек; почти все присутствовавшие в церкви члены семьи отметили, что внимание Мелиссы было сосредоточено скорее на Максе, нежели на женихе и невесте; поскольку Макс не привез с собой Джемму, сославшись на то, что свадьба будет отмечаться строго в семейном кругу, то Мелисса получала на время полную свободу распоряжаться им, особенно в ее собственных мечтах. Близнецы, которых с огромным трудом удавалось заставить спокойно сидеть вместе с их няней в задней части церкви, были одеты как пажи, в белые матроски; а миссис Викс чуть было не преуспела в том, чтобы переместить центр всеобщего внимания на саму себя: она появилась в белом, до самого пола, шелковом платье с очень широкой юбкой, на которой с одной стороны был сделан разрез примерно до колена, и в него видна была ножка, весьма изящная, как громким театральным шепотом, рассчитанным на то, что его услышит обладательница этой самой ножки, заметил Макс Георгине. Поверх рыжих локонов у нее красовалось то, что иначе как диадемой и назвать было бы неприлично; а на шелковое платье была наброшена сверху жакетка из серебристой лисицы. Миссис Викс отказалась привезти с собой Клиффорда, заявив, что он был бы тут неуместен; Малыш потом высказал Энджи предположение, что она не хотела быть никем связанной, дабы иметь возможность свободнее пофлиртовать с Александром. Георгина поймала выражение лица Няни в тот момент, когда миссис Викс появилась на церемонии: губы Няни сжались так, что казалось, исчезли вовсе, а в глазах засверкало воинствующее неодобрение.

Александр, ко всеобщему удивлению и удовольствию, настоял на том, чтобы тоже присутствовать, он заявил, что чувствует себя намного лучше и ни за что в мире не пропустит такого события. Выглядел он бледным и был особенно рассеян, на протяжении всей службы сидел, крепко вцепившись в руку Георгины, но энергично пропел вместе со всеми все положенные молитвы, а когда невеста шла по проходу, то улыбался ей самым благожелательным образом.

На невесте было предельно простое облегающее платье от Жана Мюира, из белого крепа, с низкой талией, длиной примерно по щиколотку; спереди оно было скромно закрытое, а сзади, наоборот, открыто почти до того места, где спина начинает терять свое благородное название (на время церковной службы пришлось надеть длинную жакетку в тон платью). В руках у нее был большущий букет белых роз и фрезий, а на голове, как бы в знак признания того, что убор девственницы является в данном случае проявлением несомненного бесстыдства, красовалась диадема, сплетенная из кроваво-красных роз. Энджи выглядела очень хорошенькой и необыкновенно молодой; когда викарий произнес: «Я объявляю вас мужем и женой», она наклонилась к сидевшему в кресле Малышу, поцеловала его и обвила руками за шею.

— Фу, какая театральщина, — услышала Георгина позади себя шепот Няни, адресованный на ухо миссис Тэллоу; но, обернувшись, увидела, что Няня улыбается как ни в чем не бывало.

В самую последнюю минуту в церковь проскользнул и остался стоять сзади, у входа, Томми Соамс-Максвелл; потом он так же незаметно выскользнул и скрылся, в результате чего большинство гостей даже не заметили его появления; перед свадьбой он спрашивал у Энджи разрешения прийти, сказав, что ему ни за что не хотелось бы пропустить такое событие, но не хочет и ставить в неудобное положение или расстраивать ни Александра, ни кого-либо другого из членов семьи. Даже на Шарлотту его поведение произвело умиротворяющее впечатление, и она потом, дома, уже во время приема, сказала Георгине, которая питала тайную симпатию к этому заведомому злодею Томми и которая знала от Макса, как хорошо Томми относится к Малышу, — осторожно сказала ей, что, наверное, Томми все-таки не такой плохой, как она, Шарлотта, думала раньше.

Во время приема Фред III поднялся и предложил всем выпить за жениха и невесту, у которых сегодня замечательный и счастливый день; он заявил, что, с его точки зрения, Малышу необыкновенно повезло, и пусть это кресло и вся прочая чепуха никого не вводят в заблуждение и не заставляют думать иначе. Тост Фреда был очень мил, тактичен, преисполнен обаяния, ему удалось окончательно снять некоторую неловкость, присутствовавшую в самой ситуации; и тем не менее Георгина, глядя на Малыша и Энджи сквозь подступившие к глазам слезы, не могла удержаться от того, чтобы не спрашивать себя, сколько будет позволено длиться этому браку и насколько мысль об этом омрачает для каждого из них сегодняшний день.

После приема Кендрик увез ее; он сказал, что понятия не имеет, куда они направляются, просто ему захотелось вытащить ее из общей компании. Время было еще довольно раннее, без чего-то семь, и сумерки только начинали опускаться на холмы Бедфорда. Малыш был предельно счастлив, но и со всей очевидностью измучен, поэтому все молчаливо договорились незаметно, поодиночке разъезжаться. Георгина тревожилась за Александра и хотела отвезти его домой, но он настоял на том, чтобы возвращаться вместе с Няней и супругами Тэллоу. Александр пожаловался, что очень устал, и действительно — во время приема он держал себя несколько странно: пожал Малышу руку, заявил ему, что тот — везучий парень, как-то рассеянно поцеловал Энджи, а затем исчез, и больше на протяжении всего приема его не было видно; в конце концов Шарлотта обнаружила его в детской, где он играл с близнецами. Александр извинился за свое отсутствие, но был явно не расположен разговаривать.

— Ну, — проговорил Кендрик, останавливая машину на въезде в одну из самых красивых аллей. — И что ты хочешь делать?

— Ой, не знаю, — ответила Георгина, нарочно делая вид, будто не поняла его. — Может быть, погуляем. Я слишком много выпила шампанского. Знаешь, я тебе скажу, чего бы я сейчас действительно хотела, — с улыбкой добавила она, думая о том, как бесконечно сексуально он выглядит в этом черном жилете и полосатых брюках, без смокинга, в котором был утром, и в белой рубашке с распахнутым воротником. — Я бы хотела лечь с тобой в постель. Ну, не обязательно в постель. Но прямо сейчас, если мы только найдем где.

Кендрик поднял руку и запустил пальцы ей в волосы; глаза его широко раскрылись, потемнели от страсти и, казалось, способны были просверлить ее насквозь.

— Найдем где, — произнес он и, слегка наклонившись, стал целовать ее, очень неторопливо, очень лениво. Георгина отвечала на его поцелуи сначала мягко и нежно, потом все более страстно; она чувствовала, как внутри ее нарастает желание, как оно становится все больше и сильнее, наполняет ее собой, словно живое существо. Ограничивавшееся, сдерживавшееся на протяжении многих месяцев горечью, чувством вины, одиночеством, прирученное и приученное быть покорным, это желание наконец рвалось теперь наружу, требовало высвобождения; Георгина немного отстранилась от Кендрика, лицо у нее было сосредоточенное, почти торжественное.

— Я серьезно, — сказала она, — я не могу больше терпеть.

И Кендрик открыл свою дверцу, обошел вокруг машины, протянул ей руку, помог выйти и, так и не сводя глаз с ее лица, повел ее вглубь леса. Она спотыкалась, цеплялась за торчащие корни, путалась в листьях папоротника, ей было неудобно в туфлях на высоком каблуке; она остановилась, нетерпеливо сбросила их и пошла дальше в одних чулках, улыбаясь Кендрику уверенной и бесшабашной улыбкой. Они уже достаточно углубились в лес, сумерки сгущались, и вокруг становилось почти темно.

— Вот, — улыбнулся Кендрик, — вот нам и постель.

Прямо перед ними была небольшая ложбина, густо поросшая молодым папоротником и множеством голубых колокольчиков.

Она со смехом побежала вперед, опустилась на землю, протягивая руки навстречу Кендрику; последнее, что она еще сознавала, были ее слова: «Мы же помнем колокольчики», на что Кендрик ответил ей: «К чертям колокольчики!» — а потом она целиком отдалась всепоглощающей страсти и не чувствовала, не воспринимала уже ничего, кроме его жаркого, тяжелого, тоже изголодавшегося тела; кроме его рук, которые, казалось, были повсюду — они ласкали ее груди, живот, бедра, ягодицы; потом ее тело выгнулось ему навстречу, призывая и принимая его в себя, и, когда он вошел, она почувствовала вдруг прилив необыкновенного торжества, какие-то высшие, абсолютные радость и счастье; и пока ее тело еще только отдавалось ему, еще изгибалось, напружинивалось, поднималось и опускалось, отвечая на его движения, — уже тогда она чувствовала, знала, ощущала предельно отчетливо, что никогда раньше у них не бывало так, как в этот раз, и, возможно, никогда уже так не будет.

Потом, когда все осталось позади и они наконец затихли на своей папоротниковой постели, улыбаясь друг другу, потрясенные, почти напуганные теми высотами, на которые им только что удалось взлететь, и теми глубинами чувства, в которые они смогли погрузиться, Кендрик свернул и положил ей под голову свою рубашку, набросил на нее сверху свой жилет и проговорил:

— Я люблю тебя, Георгина. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Георгина подняла на него глаза, чувствуя себя сильной, смелой, счастливой, и ответила:

— Я тоже этого хочу, Кендрик. Тоже хочу.

Вернувшись в «Монастырские ключи», они прокрались в дом через заднюю дверь, отлично сознавая, что всякий, кто сейчас бы их увидел, не мог не понять, где они были и чем занимались. Энджи и Малыш сидели наверху, у себя в комнате; казалось, кроме них, в доме никого больше не было. Кендрик исчез, а потом спустился, неся полотенца, джинсы и свитеры. «А это трусы, только, извини, они мужские»; они залезли вместе в душ, располагавшийся рядом с кладовкой, постояли под шумными струями воды, снова позанимались любовью — беззаботно, уже совершенно не думая о том, что кто-то может их увидеть; потом, когда они оделись, Кендрик сделал им обоим по большой кружке чая. Георгина сидела не шевелясь, молча смотрела на него, чувство любви переполняло ее, и она думала лишь о тех радостях и удовольствиях, которые были у них в прошлом, и о том огромном счастье, которое, как ей хотелось надеяться, ждало их в будущем.

Утром Малышу стало плохо; они собирались наутро поговорить с ним, рассказать ему о своих намерениях и планах, но Энджи сообщила им, что у Малыша воспаление легких и врач распорядился не беспокоить его. Выглядела она страшно усталой, и временами даже казалось, что она находится в каком-то полубессознательном состоянии;

Георгина заявила, что ей надо возвращаться в Хартест, посмотреть, как там Александр, и попросила Кендрика поехать с ней. Кендрик ответил, что предпочитает остаться в «Ключах», — возможно, отцу попозже станет лучше и он захочет с ним поговорить. Энджи ничего не сказала, но, кажется, была благодарна Кендрику за его решение.

Позднее в тот же день Малышу стало еще хуже, вызвали специалиста, он накачал его разными лекарствами, шла речь о том, что, возможно, придется поместить его в госпиталь. Голос Кендрика, когда он позвонил и сказал об этом Георгине, звучал расстроенно и мрачно; Георгина испугалась, даже почти рассердилась из-за того, что отпущенное Малышу счастье оказалось столь непродолжительным, столь скудным, что оно лишь подразнило его.

Но на следующее утро Малышу вроде бы стало лучше, к обеду он уже сидел на постели и на всех рычал; и тогда Георгина и Кендрик, которым отчаянно хотелось побыть вместе, бросили всех и всё и сбежали в Лондон, в дом на Итон-плейс, где и провели прекрасные двадцать четыре часа, почти не покидая за все это время спальню, после чего Кендрик улетел назад в Нью-Йорк, где ему предстояли выпускные экзамены.

Меньше чем через месяц он вернулся; тут-то и начался кошмар.

Он позвонил Георгине из Хитроу; она в этот момент была на кухне, помогая миссис Фоллон делать печенье. Александр был в Лондоне; впоследствии Георгина не раз возвращалась к мысли о том, что вся ее жизнь могла бы сложиться совершенно по-другому, если бы он в тот момент оказался дома.

— Из Хитроу? Но, Кендрик, ведь ты же в Нью-Йорке?

— Нет, Георгина, я не в Нью-Йорке. Я в Хитроу. Я тебе только что это сказал. Наверное, то, что ты провела этот месяц не со мной, отрицательно повлияло на твою сообразительность. Ты бы не могла вырваться сейчас из дому и приехать сюда?

— Разумеется, конечно, могла бы, я прямо сейчас выезжаю, но, я думаю, у меня все равно это займет почти два часа. Ой, Кендрик, как хорошо, как здорово! Мчусь и постараюсь быть как можно быстрее. Встречаемся в зале прилетов. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю.

Белый «гольф» Георгины всю дорогу до аэропорта держал ровно сто десять миль в час; она не думала ни о превышении скорости, ни о полиции, ни даже о собственной безопасности. Видимо, охранявшие ее ангелы трудились на совесть, хотя им и должно было выпадать по ее милости немало сверхурочной работы; однако до Хитроу она доехала меньше чем за полтора часа.

Кендрик ждал ее, прислонившись спиной к колонне в зале прилетов; на нем было длинное пальто из верблюжьей шерсти и фетровая шляпа с широкими и мягкими полями.

— Ты выглядишь совсем как Дик Трэйси, — проговорила Георгина, целуя его.

— Зато ты ни капельки не похожа на Запыхавшуюся Махони, — засмеялся Кендрик, отвечая на ее поцелуй. — А впрочем, блондинки мне никогда не нравились.

— Рада слышать, просто камень с души упал.

— А когда мы приедем домой, мы сможем сразу же забраться в постель?

— Абсолютно сразу же.

— Слава богу.

— Как твой папа? — спросил Кендрик.

Он лежал в ванне, и вид у него при этом был очень серьезный. Эта ванна, старомодная, чугунная, покрытая белой эмалью, стояла раньше в ванной комнате, что была при детской; но когда Няня там все обновляла, то поставила и новую ванну темно-зеленого цвета, которую называла «красавицей»; старую же, по просьбе Георгины, перенесли в ванную комнату при ее спальне.

— Ничего, — несколько неопределенно ответила Георгина. — Он сейчас в Лондоне, на несколько дней.

— Ему лучше? Должно быть, лучше, раз он в Лондоне.

— Да. Лучше. Но еще не совсем хорошо. Он еще не поправился. Психиатр говорит, что мы должны быть очень осторожны. Не сердить его, не позволять ему утомляться. Он сейчас такой занятный: голова у него работает, но как будто в замедленном темпе. Мне трудно тебе объяснить, но до него все очень долго доходит. Но уж когда дойдет, то все в порядке.

— Ну и хорошо.

— Дяде Малышу тоже не стало хуже, — продолжала она, — я его видела на той неделе. Он был в очень приподнятом настроении. Они вместе с Томми открыли для себя массу новых игр. Не знаю, что бы они делали друг без друга, просто не представляю себе. Не говори этого никому, особенно Шарлотте, но мне Томми довольно симпатичен. — Она сознавала, что нервничает, что нарочно болтает без остановки, стараясь оттянуть тот момент, когда Кендрик попробует заговорить с ней об их совместном будущем.

— Да, — согласился Кендрик, — мне он тоже довольно симпатичен. Насколько я его знаю и могу судить о нем.

— А твой отец знает, что ты здесь?

— Нет. Пока еще нет.

— Ты разве не собираешься сказать ему?

— Ну, — ответил Кендрик, — это зависит…

— Отчего?

— Сейчас скажу. И как тебе тут, нравится ухаживать за Александром?

— Скучно. Тоскливо. Но ты же знаешь, что я должна этим заниматься, — устало вздохнула она. — По крайней мере, сейчас.

— Это «сейчас» что-то очень долго тянется, тебе не кажется?

— Может быть, немного долго. Кендрик, в чем дело? И почему ты так внезапно приехал?

— Я приехал, чтобы увезти тебя. В свой волшебный замок. На свой перестроенный чердак в верхней части Вест-Сайда.

— Там шикарно?

— Шикарно. Огромные комнаты, окна больше, чем стены комнат, все белое, масса света и с видом на парк.

— Послушать тебя, так просто идеальное место.

— Не совсем идеальное, — ответил Кендрик.

— А что не так?

— Там нет тебя.

— А-а.

— Георгина, дорогая, я восхищен тем, как ты предана отцу, точнее, Александру, и сейчас мы об этом поговорим… не смотри на меня так, Георгина, пожалуйста…

— Кендрик, ты отлично знаешь, что для меня Александр и есть мой отец. Я его люблю, он безупречно относился ко мне на протяжении всей моей жизни, и я просто не хочу искать никого другого. Мне не нужен ни образцовый отец, вроде Чарльза Сейнт-Маллина, ни порочный, как Томми. Для меня Александр — папа, идеальный папа, и все. Я очень жалею, что тогда тебе об этом рассказала.

— Ну и хорошо. — Лицо Кендрика ясно выражало, что ничего хорошего во всем этом он не видит.

— Да, так что ты собирался сказать?

— Я хотел сказать, что, на мой взгляд, пришла моя очередь.

— Что ты имеешь в виду?

— Георгина, я люблю тебя, я сделал тебе предложение, ты ответила, что согласна, и мне кажется, что я ждал уже достаточно долго.

— Но, Кендрик, а как же дядя Малыш?

— Я очень много об этом думал, и я убежден: мы должны доставить ему удовольствие, должны сделать так, чтобы он увидел нашу свадьбу. И я хочу, чтобы ты переехала ко мне в Нью-Йорк. Я теперь буду там работать, ты тут не работаешь, и это все просто нелепо. Я вчера вечером думал обо всем, пришел к выводу, что это нелепо, сел утром в самолет, и вот я здесь. Приехал специально, чтобы все это тебе сказать. Я считаю, что нам нужно пожениться прямо здесь, как можно проще и как можно быстрее, а потом уехать в Нью-Йорк. Я знаю, что папа болен и все такое, но он явно не одобрил бы, чтобы мы болтались тут и ждали, пока он… В общем, вот что я думаю насчет всего этого.

Пораженно глядя на лежащего в ванне Кендрика, Георгина выслушала эту необыкновенно длинную для него речь и теперь сидела с отсутствующим видом.

— Понимаю, — только и произнесла она.

— Ну, это не очень страстный ответ. Я думал, что ты сразу бросишься готовить подвенечное платье, паковать чемоданы и все такое.

— Не может быть. — Бесстрастный голос вполне соответствовал выражению ее лица.

— Что ты хочешь сказать?

— Не может быть, чтобы ты так думал. Ты же должен понимать, что я не могу согласиться, не могу поехать.

— Георгина, что значит — ты не можешь поехать? Я этого совершенно не понимаю. В противном случае меня бы здесь не было.

— Ты же знаешь, что я должна ухаживать за папой. Должна.

— Георгина, послушай. Твой отец, в отличие от моего, совершенно здоровый и полноценный человек. Он может прожить еще двадцать лет. Вероятнее всего, и проживет. И ты что, все это время намерена быть при нем сиделкой?

— Разумеется, нет. Но у него было нервное расстройство, Кендрик, и произошло оно, по крайней мере отчасти, и по моей вине, и пока еще его состояние очень неопределенно. Здесь за ним ухаживать некому, за исключением только Няни и миссис Тэллоу. А кроме того, психиатр сказал, что мы не должны… давить на него. Заставлять его заниматься тем, чем он не хочет заниматься, видеть то, чего он не хочет видеть. Я не могу оставить его, не могу.

— И сколько еще ты не сможешь его оставить?

— Н-ну… пока ему не станет лучше.

— И сколько, на твой взгляд, для этого может понадобиться времени?

— Не знаю… Возможно, еще несколько месяцев.

— Но это ведь уже длится столько месяцев! И может продолжаться еще годы. Я что, так и буду сидеть один в Нью-Йорке и неизвестно сколько дожидаться тебя?! По-моему, это не самая радостная перспектива, Георгина. Я ведь могу и не выдержать.

— Что ты хочешь сказать?

— Что я могу передумать. Могу сделать вывод, что ты любишь меня недостаточно сильно, для того чтобы выходить за меня замуж.

Могу решить, что меня не совсем устраивает быть для тебя только вторым после твоего отца. Ты же должна все это понимать, Георгина.

Георгина смело посмотрела ему в глаза. В глубине души ей стало очень страшно, но она не собиралась уступать, не желала дать себя запугать.

— Извини, Кендрик, но я должна делать то, что должна. Я не могу его оставить. Только не сейчас. Я ему нужна.

— Ты нужна мне.

— Ему я нужна больше.

— Ну что ж, в таком случае, — проговорил Кендрик, — думаю, мне можно прямо возвращаться в Нью-Йорк. Очень жаль, но никакого иного выхода я не вижу. Передай мне, пожалуйста, вон тот халат, Георгина, и, может быть, ты бы могла узнать, в котором часу есть сегодня рейс.

Георгина подала ему халат. Она молча смотрела, как Кендрик запахнулся в него, потом потянулся за одеждой; лицо у него было грустно-безучастное.

— Ты это что, серьезно? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Абсолютно серьезно. — Он пристально посмотрел на нее, во взгляде его сквозила почти неприязнь. — Я тебя очень люблю, Георгина, просто ужасно люблю, у меня не было ни минуты, чтобы я о тебе не думал. Но любовь нужно постоянно поддерживать, лелеять. Она не сохранится, если ее не подпитывать, не заботиться о ней. А моя любовь к тебе помирает голодной смертью. И помрет, если ты ничего не сделаешь. В последний раз спрашиваю тебя, Георгина, ты поедешь со мной? Мы могли бы быть так счастливы вместе.

— Нет, — ответила она, — нет, я не могу. Пока не могу.

— Тогда, — сказал он, — давай мы лучше вообще обо всем этом забудем, ладно?

Она отвезла его назад в Хитроу и всю дорогу сидела с каменным лицом, молчаливая и неприступная.

— До свидания, — проговорила она, когда они добрались до аэропорта.

Он посмотрел на нее, поднял руку, слегка дотронулся до ее щеки.

— До свидания, Георгина, — только и сказал он.

Потом была длинная, бесконечная дорога назад, домой, уже без него, и впервые за очень-очень долгое время в ее машине не звучала кассета с записью его голоса. Свернув уже в темноте на Большую аллею, Георгина наконец ощутила боль и заплакала, а входя в дом, уже откровенно рыдала, громко, отчаянно, мучительно. Она вбежала в одну из боковых дверей, взлетела по лестнице к себе в комнату и захлопнула за собой дверь. Потом бросилась на постель и проплакала несколько часов подряд, вспоминая о Кендрике, о том, как они любили друг друга, как сильно она любила его, пораженная тем, что все это кончилось в одно мгновение.

Так она проплакала полночи. Краем уха слышала, как напольные часы пробили три, потом четыре; она так и лежала без сна, измученная, не в состоянии уже даже плакать, когда дверь в ее комнату потихоньку приоткрылась.

— Георгина? — позвал чей-то голос. Это была Няня.

— Ой, Няня, прости меня. Я тебя разбудила, да? — спросила Георгина, громко хлюпая носом и стараясь на ощупь найти платок.

— Как ты могла меня разбудить? Я и не спала вовсе. Ну, Георгина, что стряслось на этот раз? — Тон у Няни был сердитый; Георгина слабо, сквозь слезы улыбнулась ей.

— Да. Кендрик, Няня.

— А что Кендрик? Он что, уехал?

— Улетел назад в Нью-Йорк.

— Недолго погостил. Ему тут что, больше не нравится?

— Сегодня не понравилось. Я ему не понравилась.

— Должен же он что-то решить. Я думала, он хочет на тебе жениться.

— Теперь уже не хочет, Няня. Больше не хочет.

— А что не так?

— Я повела себя не так, Няня. А точнее, не повела себя так, как хотелось ему.

— Какими-то загадками ты говоришь, — проворчала Няня, как будто сама она говорила всегда исключительно прямо и ясно. — Что ты хочешь сказать, Георгина? Тебе всегда было трудно излагать свои мысли.

— Ой, Няня, не ругай меня. Я этого не выдержу. Дело вот в чем: Кендрик хотел, чтобы мы с ним поженились и чтобы я потом сразу же уехала с ним в Нью-Йорк, а я ему ответила, что не могу.

— Почему?

Георгина удивленно уставилась на нее:

— Из-за папы, конечно.

— А-а, — протянула Няня. — Понимаю.

— Я не могу оставить его, Няня, не могу. Даже если это означает, что я потеряю Кендрика. — Она снова разревелась, глядя на потолок ничего не видящими глазами, лицо у нее перекосилось, сделалось некрасивым. — Я нужна ему. Я ему так нужна. И я люблю его, ты же знаешь, как я его люблю. И мне кажется, что без меня он просто не сможет. Особенно сейчас. Я не могу оставить его, Няня, честное слово не могу!

Глава 46

Вирджиния, 1960

— Я не могу оставить его, Няня, не могу. Я ему так нужна. И я люблю его, вы же знаете, что я его и в самом деле люблю.

Няня внимательно посмотрела на Вирджинию. Это был последний в долгой череде их разговоров. Ей казалось, что самый первый произошел уже давным-давно, но это было не так, на самом деле прошло всего несколько недель. Вирджиния тогда сидела у себя в спальне, возле окна, в небольшом кресле; Няня слышала, как она проплакала несколько часов подряд, и, не в силах больше выносить это, зашла к ней.

— У вас все в порядке, ваша светлость?

Вирджиния взглянула на нее и, несмотря ни на что, смогла все-таки улыбнуться, улыбка получилась слабая, жалкая и кривая.

— Не совсем, Няня. Не совсем. Извините меня, я не хотела вас беспокоить.

К этому времени она уже пробыла в Хартесте почти три месяца, бледная, довольно подавленная, она изо всех сил старалась приспособиться к своей новой жизни; оставаясь по большей части в полном одиночестве, она одна совершала верховые прогулки по имению, знакомилась с домом, с его историей, с хозяйством. Александр по-прежнему болезненно гордился ею и всячески ее демонстрировал; всего через месяц после того, как они приехали в Англию, он настоял на устройстве большого приема — с ужином, на двести пятьдесят человек, на задней террасе дома, под тентом и с танцами после ужина, — чтобы представить ее всем своим друзьям и соседям по Уилтширу. По всеобщему мнению, прием прошел с огромным успехом, о нем писали в местных и даже в паре лондонских газет.

— Этот прием, для вас это было уж слишком, — сказала Няня. — Я говорила Александру, его светлости, что это слишком, чересчур много народу.

— Спасибо вам, Няня, но это не было слишком, я должна уметь держаться, когда вокруг меня люди. — Вирджиния слабо хихикнула. —

Наверное, вы считаете меня безнадежной. Совершенно безнадежной. Александру следовало жениться на какой-нибудь крепкой англичанке со стальными нервами и железным организмом.

— Нет, — не мудрствуя, ответила Няня. — Я вас считаю замечательной.

Вирджиния удивленно посмотрела на нее:

— Очень рада это слышать, Няня. Но по-моему, во всем, что я делаю, нет ничего замечательного.

— Вы делаете Александра… лорда Кейтерхэма счастливым. — Голос Няни звучал сурово.

— Н-ну… это он делает меня счастливой, — уверенно возразила Вирджиния и снова залилась слезами. — Ох, Няня, простите меня. Сейчас у меня все пройдет, наверное, я просто устала.

— Да, наверное, — кивнула Няня. — Ну что ж, я вас оставлю. Если вы действительно этого хотите. Вам ничего не надо? Может быть, чашку чая?

— Я бы с удовольствием выпила вина, — ответила Вирджиния. — Да, я понимаю, сейчас не совсем подходящее для этого время, но мне бы хотелось именно вина. Вы не можете попросить Гарольда принести бутылку в библиотеку? Я через минуту спущусь к обеду.

— Конечно, если вы хотите именно этого. — Няня ясно давала понять, что с ее точки зрения ничего подобного Вирджиния хотеть не могла. Няня пошла к выходу из комнаты, но в дверях остановилась и обернулась.

— Я понимаю, — заговорила она, и вид у нее был при этом немного взволнованный, — понимаю, как вам должно быть сейчас трудно. Я подумала и решила, что все-таки должна вам это сказать. Я знаю Александра с того времени, когда он был еще совсем крошкой.

Вирджиния не сводила с Няни взгляда. У нее затеплилась пока еще очень слабая надежда, что, быть может, найдется все-таки кто-то, с кем она могла бы поделиться тем ощущением кошмара, что в последнее время разворачивалось и нарастало внутри ее.

— Что ж, Няня, возможно, мы могли бы стать друзьями. Можно, я буду иногда к вам обращаться, чтобы поговорить? Мне ужасно не хватает здесь моей мамы. Она чудесный человек, Няня, она бы вам понравилась.

— Правда? — переспросила Няня тоном, не оставлявшим сомнений в том, что понравиться ей мама Вирджинии никак бы не смогла.

— Я надеялась, — с легким сожалением продолжала Вирджиния, — что мать Александра сделает какой-нибудь жест по случаю моего дня рождения. Пришлет открытку или что-нибудь в этом роде. Но кажется, она окончательно решила сохранять ко мне враждебное отношение.

— На самом-то деле она очень приятный человек, — ответила Няня. — Такое поведение на нее совсем не похоже. К Александру она всегда была очень добра.

Вирджиния в недоумении уставилась на Няню:

— Ну так ведь она же его мать. Она и должна была быть к нему добра.

— Это не всегда было легко, — возразила Няня. — Лорд Кейтерхэм, отец Александра, не принадлежал к числу тех, кто верит в доброту. Ему надо было уметь противостоять.

— Похоже, он был очень трудным человеком, — заметила Вирджиния.

— Он был ужасным человеком, — проговорила Няня и вышла.

Вирджиния удивленно посмотрела ей вслед. Критиковать своих хозяев было совершенно не в Нянином стиле.

— Александр, я понимаю, что для тебя это болезненная тема, — сказала она ему несколько дней спустя, когда они сидели вместе после ужина, — но мне бы хотелось побольше узнать о твоем отце.

— Вирджиния, могу тебя уверить, что тебе это не доставит никакого удовольствия.

— Хорошо, но я же должна знать больше.

— На мой взгляд, это тоже спорное утверждение. — Он смотрел на нее почти со страхом, но потом все-таки заставил себя улыбнуться. — Почему бы нам не поговорить о чем-нибудь или о ком-нибудь приятном? Например, о твоем отце?

— Александр, пожалуйста, не уходи постоянно от серьезного разговора. Я теперь здесь живу, я стараюсь делать все, что в моих силах, но и ты тоже должен мне как-то хоть немного помогать.

— Я не совсем понимаю, какая может быть польза, если я расскажу тебе о своем отце.

— Возможно, это мне чем-то поможет. Что-то подскажет.

— Что подскажет, Вирджиния? — Лицо у него стало одновременно и сердитое, и очень холодное, даже ледяное. Но Вирджиния не опустила глаз, не отвела взгляда.

— Каким образом я могла бы помочь тебе? Что мы могли бы сделать вместе?

— Вирджиния, — произнес он, и она слегка вздрогнула от явственно сквозивших в его голосе, с трудом сдерживаемых боли и ярости, — я тебе уже говорил. «Мы», как ты выражаешься, ничего не можем сделать. И меньше всего способна тут чем-нибудь помочь эта ваша любительская, шарлатанская американская психиатрия. Мне бы хотелось сменить тему разговора, если ты не возражаешь.

— Возражаю. — Она встала, ее собственная ярость придала ей мужества. — Возражаю. Я имею право знать, Александр, имею. Расскажи мне. Иначе я уеду. Прямо сейчас.

Он посмотрел на нее и немного смягчился, гнев его остыл. На том этапе их взаимоотношений, когда оба они еще считали возможным и даже достаточно вероятным ее уход, Вирджинии удавалось по-настоящему пугать его такой угрозой. Потом, позднее, эта угроза стала пустой и неубедительной: оба уже понимали, что она от него никогда не уйдет.

— Н-ну, я же тебе рассказывал. Он бил меня. Часто. У него это вызывало какое-то сексуальное возбуждение. А потом он… о господи, неужели же это необходимо?

— Необходимо. — Вирджиния взяла и уже не выпускала его руку, не сводила с него взгляда. — Пожалуйста, продолжай.

— Н-ну, он оскорблял меня, очень жестоко со мной обращался.

— Ты хочешь сказать, и сексуально тоже?

— Да.

— О боже!

— Ну, Бог в те моменты был где-то очень далеко, можешь мне поверить, — попробовал пошутить Александр.

— А твоя мать? Она знала об этом?

— Конечно знала. — Александр даже удивился. — Он любил грозить ей, что так со мной поступит. И нам обоим грозить тоже.

— Александр, но ведь это ужасно! Чудовищно. Почему же она не ушла от него, не забрала тебя с собой?

— Она пыталась. Дважды. Но оба раза он находил нас. И страшно потом шантажировал. Эмоционально шантажировал. И, кроме того, у нее совершенно не было средств, родители ее к тому времени уже умерли, а еще, понимаешь, если ты жертва, то как-то глупо себя чувствуешь, ужасающе глупо, каким-то несчастным и жалким, стыдишься.

— Да, — тихо проговорила Вирджиния. — Да, это верно.

— И мне кажется, что она как-то по-своему, но любила его. И испытывала по отношению к нему чувство некоторой вины. Когда он бывал в хорошем настроении, то с ним могло быть весело и интересно, он становился очень обаятелен и невероятно великодушен. Мог взять и вдруг отправиться с ней в Париж или в Монте-Карло, просто на уик-энд, мог начать засыпать ее подарками. Потом они возвращались, и он внезапно сердился из-за чего-нибудь на нее или на меня, и весь цикл этих безобразий начинался снова.

— Помню, я что-то читала об этом, — задумчиво проговорила Вирджиния, — о женщинах, стремящихся стать жертвами. Привыкающих к насилию, к боли, к истязаниям, как к наркотику.

Александр вдруг опять застыл, ушел в себя, вся его внешняя самоуверенность пропала.

— Как я ненавижу эту американскую психотрепотню, — заявил он. — Пожалуйста, не пытайся применять ее ко мне, меня это оскорбляет.

— Прости. — Вирджиния вздохнула. — Александр, а ты врачам обо всем этом рассказывал?

— Рассказывал. По крайней мере одному из них. Точнее, одной. Женщине-психоаналитику. Очень умной и очень опытной.

— Ну и?..

— Не знаю. Мне это ничем не помогло.

Он тоже вздохнул и посмотрел на нее:

— Послушай, для меня это очень болезненная тема. Пожалуйста, давай мы на этом закончим, хорошо?

— Нет, Александр, пока еще нет. А он… он еще что-нибудь делал?

— А что, того, о чем я рассказал, мало? Нет, по отношению ко мне не делал. Но их я иногда слышал.

— Слышал их — что?

— Ну, как он орал на нее, бил ее. А потом…

— Занимался с ней любовью?

— Да. — Ответ выскочил у него совершенно непроизвольно, и Александр сам был захвачен этим врасплох. — Да. Я понимал, что там между ними происходит. Я научился распознавать звуки. Поначалу мне казалось, что это крики боли, такие же самые, как те, что доносились до меня раньше; один раз как-то я начал барабанить в дверь — я, знаешь ли, был смелым мальчишкой — и кричать ему, чтобы он оставил мать в покое. Она открыла мне дверь сама, на ней был халат; вид ее мне показался каким-то странным, необычным, но я бы не мог назвать ее в тот момент несчастной. Она сказала мне, чтобы я шел к Няне. Няня всегда приходила мне на помощь. — Он взглянул на Вирджинию, в его голубых глазах стояли слезы, он попытался улыбнуться. — Боюсь, что мой случай классический, прямо по учебнику. Врачи все так и говорят.

— Александр, а когда ты в самый первый раз обратился к врачу?

— Я же тебе говорил. Когда мне было восемнадцать, пошел к терапевту.

— Сам, один?

— Да, конечно. — Он был искренне удивлен.

— А с матерью ты никогда обо всем этом не говорил?

— Нет, конечно. Как я мог?

— Не знаю. Наверное, не мог. — Она подумала о том, что и сама не могла откровенничать со своими родителями.

— А кто-нибудь еще знал? За исключением тебя самого?

— Мне кажется, Няня знала в той мере, в какой она была способна понять происходящее, — ответил он. — Как-то раз в ее присутствии я не выдержал. Она спросила, чем она может мне помочь. Я ответил, что никто не может помочь. Она возразила, что знает меня с самого рождения, что между нами очень близкие отношения. Знаешь, у нее на самом-то деле огромное чувство юмора.

— Знаю, — ответила Вирджиния. — Я ее очень люблю.

— Так вот, я ей сказал, что у меня есть проблема. Медицинская проблема. Что я обращался к врачам. И она спросила — знаешь, я никогда не забуду, что она сразу спросила: «Это значит, что ты не сможешь жениться, Александр?» И я ей тогда ответил: «Возможно, да, Няня, но будем надеяться, что нет». Больше мы к этому никогда не возвращались.

— Понимаю, — проговорила Вирджиния.

Она поехала в Свиндон и просидела там много часов в библиотеке, читая все, что можно было найти об импотенции. Набравшись информации и осмелев, отправилась в Лондон и записалась на прием к специалисту по психологии секса. Она назвалась вымышленным именем, сказала, что ее муж — импотент, и спросила, есть ли какая-нибудь надежда. Специалист ответил, что подобные случаи всегда отличаются большой сложностью, но, возможно, надежда есть. Разумеется, ему необходимо осмотреть самого мужа, к тому же лечение тут длительное и часто бывает болезненным. Врач попросил, чтобы они вместе пришли к нему на прием.

Вирджиния сгребла изо всех уголков души все свое мужество (сделать это ей помогли выпитые перед ужином несколько стаканчиков вина) и рассказала Александру о своем разговоре со специалистом. Она спросила, согласен ли Александр пойти с ней вместе к этому специалисту. Александр ответил, что нет, не согласен, что он больше никогда в жизни не пойдет ни к одному врачу, что ему вообще до смерти надоели всякие посещения, что она не имеет никакого права трепаться об их браке по всему Лондону, что он уже много раз говорил ей: сделать ничего нельзя. После чего вскочил, выплеснул на Вирджинию свой бокал вина, выбежал из комнаты и устремился вверх по лестнице. Вирджиния бросилась за ним; дверь его спальни была заперта.

— Александр, пожалуйста, впусти меня! Пожалуйста!

— Нет.

— Александр, если не впустишь, я стану кричать.

Он открыл дверь. По лицу его бежали потоки слез, он казался пристыженным, потрясенным, почти испуганным.

— Прости меня. — Он протянул руки ей навстречу. — Мне очень жаль, что так получилось. Отчаянно жаль. Может быть, тебе действительно лучше уехать. Может быть, тебе лучше вернуться домой, в Америку.

Вирджиния смотрела прямо на него, не отводя глаз.

— Я не уеду, — медленно произнесла она, — потому что, несмотря ни на что, я тебя очень люблю. И я хочу помочь тебе. Но ты должен пообещать мне, что сходишь к этому врачу. Ты должен это сделать.

— Хорошо, — ответил он.

Вирджиния прикрыла за собой дверь и бросилась в его объятия.

— Я люблю тебя, Вирджиния, — проговорил он, — я тебя очень сильно люблю. Не знаю, что бы я без тебя сейчас делал. Честное слово, не знаю.

Он принялся целовать ее. Вирджиния, душевно измотанная, взвинченная, изголодавшаяся по сексу, все более страдающая от чувства одиночества и собственной несчастности, ответила на его поцелуй, прижалась к нему всем телом, отчаянно, лихорадочно. Она ласково гладила его по голове, по шее, медленно проводила руками вдоль его тела. В те дни она все еще надеялась на чудо.

— Александр!

— Да, дорогая?

— Александр, когда я была в Нью-Йорке, я познакомилась там с одним замечательнейшим человеком. Не могу сказать, чтобы он мне понравился, он не в этом смысле замечательнейший, но он потрясающе умен.

— Правда, дорогая? В какой области? В украшении интерьеров? Или в банковском деле?

Вирджиния набрала побольше воздуха.

— В психиатрии, — сказала она.

Лицо Александра мгновенно застыло. Глаза его смотрели на Вирджинию холодными колючими льдинками.

— Пожалуйста, не продолжай, — резко бросил он.

— Александр, я обещаю, что больше не стану рассказывать об этом никому и никогда в жизни, но…

— Правда, Вирджиния? Для меня было бы большим облегчением, если бы это и в самом деле было так. Как ты смеешь обсуждать с каким-то шарлатаном меня и мои проблемы?! Как ты смеешь?

— Это наши проблемы, Александр. Наши. Выслушай меня, пожалуйста.

— Вирджиния, я ухожу. Когда я вернусь, давай постараемся начать сегодняшний день заново, более приятным образом.

Вирджиния поднялась и встала в дверях, упершись в косяки руками.

— Александр, выслушай меня. Послушай же, черт тебя подери!

— Не буду я слушать.

— Будешь, или я тебя просто убью.

— Правда? Интересно, как?

— Александр, пожалуйста! Ну пожалуйста!

— Нет. Дай мне пройти.

Он мягко оттолкнул ее. Какая-то черная мгла заволокла Вирджинии глаза, черная, крутящаяся и жаркая мгла. Она подняла руку, стараясь отогнать эту мглу прочь; Александр перехватил ее за запястье.

— Прекрати. — Его лицо исказилось от гнева. — Прекрати. Оставь меня в покое.

— Хорошо, оставлю, — тихо ответила она, но, по мере того как она продолжала, голос ее становился все громче и громче, поднявшись в конце концов до крика. — Ладно, я оставлю тебя в покое. Оставлю, чтобы ты тут гнил, и сгнил бы окончательно, без любви, без меня, без детей, которые могли бы унаследовать эту вонючую великолепную тюрьму, что ты так любишь. Оставлю, и попробуй найти и соблазнить какую-нибудь другую несчастную дуру, которая смогла бы принять тебя за нормального и выйти за тебя замуж! Оставлю прямо сейчас, Александр, я иду собирать вещи. И можешь не волноваться, я никому не стану говорить о твоей паршивой тайне: мне это было бы просто стыдно делать, понимаешь ты, стыдно!

— Тихо, замолчи, — прошипел он, — замолчи, слуги услышат.

Вирджиния посмотрела на него и вдруг громко, резко, безобразно расхохоталась.

— Прости меня, Александр, — выговорила она сквозь слезы, — и как только я могла об этом не подумать! Это уж совсем недопустимо, правда? Уж если кто узнает, так только не слуги!

Она была у себя в комнате, вытряхивала содержимое из всех ящиков, когда вошел Александр, бледный и потрясенный, и уселся на ее постель.

— Вирджиния, — проговорил он, — пожалуйста, постарайся понять. Выслушай меня.

— Я тебя уже слушала достаточно, Александр, даже более чем достаточно. И больше не хочу. Я уезжаю.

— Послушай. Пожалуйста. В последний раз. А потом можешь уезжать. Я тебя сам отвезу в аэропорт.

— Незачем. У меня есть машина.

— Я знаю, что есть. Послушай. Пожалуйста. О господи…

Голос у него был такой напряженный и отчаянный, что Вирджиния оторвалась от сборов и взглянула на него. Потом села на кровать, держа в руках ворох одежды, и произнесла:

— Ну, хорошо. Я слушаю.

— Мне кажется, ты не в состоянии понять, насколько все это для меня ужасно.

— Для тебя? Бог мой!

— Вирджиния, пожалуйста. Ты обещала выслушать. Это же кошмарное, ужасающее унижение. Сознавать, что мне придется вот так прожить всю свою жизнь. Так тебя хотеть, так любить и знать все это… Могу тебя уверить, ты себе даже не представляешь, какая это боль и мука.

Вирджиния молчала.

— Сперва я был готов попробовать что-то сделать. Испробовать разные курсы лечения, проделать анализы, был готов снова и снова рассказывать врачам о своих проблемах. Все это напоминало ковыряние в гангренозной ране. Я убеждал себя, что это принесет какую-то пользу, но пользы не было. Никогда не было, ни разу. Не было даже отдаленных признаков самой возможности какой-то пользы. Неужели же ты этого не понимаешь? И каждый раз вначале у меня была какая-то надежда, а потом она сменялась отчаянием. Я не могу повторять все это еще раз, Вирджиния, просто не могу. Я слишком боюсь.

— Даже ради меня не можешь?

— Даже ради тебя не могу.

Она посмотрела на него твердо и непреклонно:

— Тогда мне придется уехать.

— Да, конечно. Хорошо.

Он спустился вниз. Вирджиния продолжала сборы. Закончив паковаться, она позвонила в аэропорт и заказала билет; теперь ей будет нетрудно вернуться домой и посмотреть всем в глаза, на протяжении нескольких последних месяцев она часто думала об этом; но сейчас уже она не могла просто сказать, что у них с Александром не получается быть вместе и они решили расстаться… Не будет ни унижения, ни ужаса, это должно сработать. Она уже собралась было позвонить Фоллону, чтобы тот отнес вниз вещи, как взгляд ее упал в окно. На ограждении задней террасы, лицом к дому, сидел Александр. Плечи у него поникли, руками он обхватил себя, словно стараясь защититься от какой-то боли. Она смотрела на него и вдруг поняла, что он плачет, плачет очень тихо: большущие слезы бежали у него по лицу и капали на рукава. Время от времени он поднимал руку и смахивал их со щек. Весь он казался каким-то бесцветным, серым, как будто из него ушла жизнь.

Она вдруг очень живо и ярко вспомнила, каким увидела его тогда, в день самой первой их встречи, в ресторане в Нью-Йорке: он был такой красивый, такой улыбающийся, такой блестящий; вспомнила, как он встал ей навстречу, как протянул ей руку; и при этом воспоминании у нее екнуло сердце и одновременно что-то екнуло во всем ее теле. Она вспомнила, как молниеносно и сильно влюбилась в него; вспомнила, как постепенно у нее нарастали сомнения насчет него и их будущей совместной жизни и как она глушила в себе эти сомнения, как сильно, страстно хотела она стать его женой, достичь успеха, хотела, чтобы ею восхищались, чтобы ее уважали, чтобы ее признали как личность, — в общем, хотела стать графиней Кейтерхэм.

Она сидела, смотрела на Александра, вспоминала все это, и сердце ее постепенно начало ныть, ныть не только от боли, но и от любви к нему; она поняла, что действительно любит его, любит очень сильно, быть может, даже сильнее, чем тогда, когда они только поженились. Это была какая-то очень странная, очень необычная любовь; она явно не могла принести Вирджинии настоящего счастья; и тем не менее это все-таки была именно любовь, смешавшаяся, сплавленная воедино с чувством вины и с осознанием того, что и она сама в данном случае не вполне безгрешна, и Вирджиния поняла, что не сможет оставить его, это было бы ужасающе, по-варварски жестоко и она бы потом никогда себе этого не простила.

Она медленно спустилась по лестнице и вышла на террасу.

— Пора прощаться, как я понимаю, — проговорил он, — ты ведь за этим пришла.

— Нет, не за этим, — отозвалась она. — Я пришла спросить, не поехать ли нам покататься верхом после обеда? Я все еще немного побаиваюсь этой своей новой кобылы, и мне может понадобиться твоя помощь.

Потом, естественно, наступила закономерная реакция. Сознание собственного благородства, любовь и нежность отступили на задний план, вместо них пришли злость и ощущение несчастья. Александр уехал, ему нужно было встретиться с управляющим имением, а Вирджиния поднялась наверх и забрела в детскую, старую детскую Александра; она ходила по ней, дотрагиваясь до стоявших там вещей — колыбельки, высокого детского стула, деревянной лошадки, — и тихонько плакала. И тогда из своей комнаты, которая примыкала к детской, вышла Няня и взяла Вирджинию за руку.

— Простите меня, пожалуйста, мадам, но я не могла не услышать некоторые из ваших… той части вашего разговора сегодня утром, когда вы сказали, что уезжаете. И я подумала, что должна вам это сказать:

я… подозревала, что что-то не так. Я имею в виду, с Александром. Он… он мне как-то сам об этом сказал. Не прямо, конечно. Но я понимаю, почему вы уезжаете. Никто не вправе обвинять вас за это. Я буду скучать без вас, мадам.

И, увидев наконец-то перед собой кого-то, кто не осуждал, не кричал, не приходил в ужас, кого-то, кто любил Александра и, как она была уверена, должен был полюбить и ее, Вирджиния ответила:

— Нет, Няня, я не уезжаю. Я остаюсь. И не на какое-то время, как я предполагала раньше, а навсегда. Но мне нужны будут ваша помощь и ваша поддержка.

И она принялась долго и сбивчиво объяснять, почему она остается и что она собирается предпринять. Няня слушала молча, не произнося в ответ ни слова, только держала ее за руку; и когда Вирджиния наконец смолкла, Няня проговорила таким тоном, будто они обсуждали хозяйственные дела на предстоящую неделю:

— Мне кажется, ваша светлость, что в гостиной следовало бы заменить занавеси. Голубые выглядят очень холодно, особенно когда в комнате мраморный камин.

Глава 47

Макс, 1986

Был четверг, один из тех дней, по которым Томми обычно навещал Малыша. Макс решил по дороге домой заехать за ним. Бедняга Малыш. Ужасно было наблюдать, как человек разваливается буквально на глазах. Теперь он постоянно перемещался только в инвалидной коляске, ноги уже совсем не держали его, руки лежали в лубках. В те дни, когда ему бывало особенно плохо, Малыш с большим трудом удерживал голову в нормальном положении, а речь его становилась все более затрудненной и нечленораздельной. Но хуже всего — по словам Томми, делившегося своими наблюдениями с Максом, — было то, что под этими хрупкими останками человеческой оболочки продолжал жить ясный, сильный, энергичный ум, обреченный на одиночество и беспомощность.

— Не знаю, как он это выдерживает.

— Я бы застрелился, — говорил Макс.

— Не смог бы, — грустно возражал Томми, — в таком состоянии человек вообще ничего не способен для себя сделать.

Энджи сама открыла дверь, вид у нее был усталый и подавленный.

— Привет, Макс. Заходи. Выпить чего-нибудь хочешь?

— С удовольствием. А к Малышу можно?

— Конечно. Томми, как всегда, выше всяких похвал. Не знаю, что бы Малыш без него делал.

В холле появилась миссис Викс.

— О, сэр Макс, здравствуйте, — заулыбалась она, — как вы? Анджела, близнецов надо как следует отшлепать, они перевернули все вверх ногами в твоей спальне и брызгаются друг в друга духами.

— Ой, мне уже наплевать, — со вздохом ответила Энджи. — Поди наподдай им, бабушка, если тебе от этого станет легче. А где Дебби?

— Она уехала. У нее сегодня свободный вечер.

— Глупая сучка, — безразлично проговорила Энджи.

— Возможно, она и глупая сучка, — пожала плечами миссис Викс, — в этом я с тобой даже согласна, но право на свой выходной она имеет. Ей приходится очень много работать.

— Мне тоже, между прочим; а теперь еще вот предстоит самой купать этих паршивцев и укладывать их спать. Черт бы все побрал!

Она уселась на нижнюю ступеньку лестницы и опустила голову на колени, обхватив ее руками; Макс сел рядом с Энджи и положил руку ей на плечи:

— Послушай, Томми и я едем сейчас ужинать. С Джеммой. Почему бы и тебе тоже не поехать с нами? Миссис Викс согласится посидеть пока с малышами, я уверен, ведь правда же, миссис Викс? — И он одарил ее одной из самых очаровательных своих улыбок, так что миссис Викс в ответ прямо засияла.

— Разумеется, посижу, — подтвердила она, не сводя глаз с Макса и восторженно моргая накрашенными ресницами. — А потом мы с Малышом посмотрим «Династию». Поезжай, Анджела, тебе это будет полезно.

Энджи немного поколебалась, потом широко улыбнулась Максу.

— Ну что ж, уговорил! — сказала она.

Они отправились в «Каприз». Конечно, им это было не по средствам, счет в банке явно должен был серьезно пострадать в результате такого посещения, но Томми заявил, что Энджи этого заслуживает, и Макс был с ним согласен. Настроение у Энджи очень быстро поднялось; еще перед тем как выйти из дома, они распили бутылку шампанского, и теперь Энджи по очереди флиртовала то с Максом, то с Томми, рассказывала им всякие смешные истории, неприличные анекдоты и каждый раз, когда в зал входил кто-нибудь из ее знакомых, выскакивала из-за стола и нарочито радостно бросалась здороваться.

Джемма постепенно все больше мрачнела, все менее охотно поддерживала разговор; как это ни удивительно, она явно ревновала к Энджи; Макс взглянул на ее сердитое личико и, отчасти из любопытства, отчасти почувствовав раздражение, нарочно принялся с удвоенной энергией ухаживать за Энджи. Потом, где-то в середине ужина, его вдруг охватили угрызения совести, и он положил ладонь на руку Джеммы:

— Ты как, о'кей?

— В порядке, — ответила Джемма. — Просто немного скучно. Только и всего.

— Ну, дорогая, не дуйся. Почаще включайся в общий разговор.

— Честно говоря, мне довольно трудно вставить хоть слово. И я совершенно не понимаю, что такого интересного в том, чтобы продавать квартиры арабам.

— Ты просто плохо слушала. Самое интересное заключалось в том, что этот шейх Чего-То-Там притащил Энджи сто тысяч фунтов наличными в пластиковом пакете, который ему дали в секс-шопе. И почему бы тебе не постараться сменить тему разговора, если тебе так скучно?

— Ну, когда я что-нибудь говорю, похоже, это никому не интересно, — заявила Джемма.

— Чепуха, нам всем очень интересно, — возразил Макс. — Ведь правда же?

— Правда же что? — переспросил Томми, с видимой неохотой отвлекаясь от весьма фривольной беседы с Энджи: они обсуждали длину ее ног.

— Что нам всем интересна Джемма, — пояснил Макс. — А то она себя чувствует немного позабытой.

— Ничего подобного, — раздраженно фыркнула Джемма. — Не говори глупостей, Макс.

— Джемма, малышка вы наша дорогая, конечно же, вы нас интересуете, — проговорил Томми. Его голубые глаза при этом смотрели на нее чуть угрожающе. — Расскажите нам, дорогая, где и как вы в последний раз снимались, а еще лучше в последние несколько раз, а мы посидим и с затаенным дыханием послушаем.

Джемма прямиком угодила в заготовленную для нее ловушку.

— Это было для «Вог», — начала она. — Мы снимали самую последнюю коллекцию Джаспера, и он сам там был, а фотографировал нас Бэйли, и Джаспер сказал, что я там была единственной из всех девушек, которая могла…

Макс изо всех сил старался сосредоточиться на словах Джеммы и не обращать при этом внимания на то, каким игривым взглядом смотрит на нее Томми; но что-то постоянно мешало, отвлекало его — и это что-то была рука Томми, которая медленно ползла вверх по стройному бедру Энджи.

После ужина Энджи заявила, что теперь ее очередь и она их всех поведет к «Трэмпу».

— Мне очень хочется всех вас туда пригласить, там должно быть очень интересно, пожалуйста, не отказывайтесь. А то у меня снова испортится настроение.

— Мы идем, — в унисон ответили Макс и Томми.

Джемма попыталась возразить, что устала и ей больше бы хотелось поехать домой, но Макс сказал, что сильно расстроится, если она не пойдет с ним: он уже предвкушает, как проводит ее потом прямо до дверей ее квартиры и даже дальше.

* * *

В «Трэмпе» был настоящий вечер знаменитостей. Здесь была Джекки Коллинз[43] со свитой; среди танцующих упоенно извивались в буги Майкл Кейнс и Роджер Морес; немного позже появились виконт Линлей и Сюзанна Константин в сопровождении массы народа, по большей части легко узнаваемого.

— Я себя тут чувствую замухрышкой, — пожаловалась Энджи. — Утешь меня, Макс.

— Это тебе не грозит нигде и никогда, — засмеялся Макс, — но буду счастлив попытаться тебя утешить. Пойдем потанцуем.

На Энджи было плотно облегающее платье из черного крепа, короткое, с низким вырезом; золотистые волосы были уложены в хорошо продуманном беспорядке. «Она потрясающе выглядит», — подумал Макс. Так он ей и заявил.

— Ой, перестань, Макс. Я тебе в матери гожусь.

— Ничего подобного, — ответил он, — не надо себя так недооценивать.

Макс распустил галстук, выходная рубашка была у него расстегнута до середины груди.

— Ты похож сейчас на одну из своих фотографий, — проговорила Энджи, скользнув ему в объятия.

— Жуть как приятно тебя чувствовать, — сказал Макс, и сказал искренне, не кривя душой. Энджи была в великолепной форме. Ей теперь должно быть… Интересно, сколько же ей сейчас лет, подумал Макс, вдыхая ее запах, ощущая тепло ее тела и почувствовав вдруг, что оно его сладостно, до головокружения волнует. — Что-нибудь около тридцати пяти. Хороший возраст. Сексуальный, чувственный.

Он улыбнулся, глядя с высоты своего роста прямо в ее зеленые глаза.

— О чем думаешь? — с веселой подначкой спросила Энджи.

— О том, насколько ты потрясающе выглядишь.

— Ну, Макс. Может быть, для моего возраста…

— Не «может быть» и не для возраста. А просто потрясающе. Сколько тебе, кстати?

— Мне… — Немного поколебавшись, она с горьковатой усмешкой ответила: — Тридцать семь.

— Потрясающе смотришься, — повторил он в который уже раз. — Честное слово, очень здорово. По-моему, ты просто великолепна.

Он прижал ее к себе — медленно, смакуя каждое мгновение; его давно уже интересовало, что он испытает, ощутив так близко ее тело. Сейчас, когда они вместе плыли в танце и она прижималась к нему, Энджи казалась Максу очень маленькой, очень хрупкой, и это само по себе действовало на него возбуждающе. И очень жаркой. Духи у нее были пряные, крепкие; она улыбалась Максу, глядя на него снизу вверх, весело, беззаботно, даже немного бесшабашно.

— Хорошо здесь, — сказала она.

Диск-жокей поставил «Я не влюблен» — старую, заезженную, сладенькую вещицу.

— Моя любимая, — обрадовалась Энджи.

Макс чувствовал каждое ее движение, она была послушной партнершей, пластичной и гибкой; он принялся тихо и незаметно, но ласково поглаживать ее по спине, по шее, потом опустил руки на ягодицы. Они оказались маленькими, выпуклыми и твердыми; Макс ощутил, как где-то глубоко в нем рождается опасное, горячее желание, как оно начинает словно грызть его изнутри; это был хороший признак, очень хороший. Энджи подняла на него глаза, их взгляды встретились; она смотрела слегка удивленно, испытующе, радостно.

— Энджи, — проговорил Макс, — Энджи, я… — Но тут пластинка закончилась, ритм сменился, возникший было настрой мгновенно пропал. Энджи вдруг вздохнула и произнесла насмешливым тоном, и ему это не понравилось, совсем не понравилось:

— Ладно, Макс, так не пойдет, нельзя слишком дразнить Джемму, она и без того расстроена. — Потом взяла его за руку и подвела назад, к их столику, и у него возникло такое ощущение, будто его окатили ледяной водой; он почувствовал себя одновременно и очень глупым, просто-таки дураком, и совсем молодым, зеленым юнцом из-за того, что позволил себе поддаться настроению, вызванному медленным танцем и… как же ее называют, Томми вечно цитировал ему по этому поводу Ноэла Коуарда, ах да, дешевой музыкой.

Макс осушил один за другим два бокала шампанского и сидел, стараясь не встречаться больше с радостно-удивленным и задумчивым взглядом Энджи.

Какая-то женщина из свиты Коллинз подошла к их столику, протягивая руки к Томми, и расцеловала его в губы.

Женщина была лощеная, сексапильная, с круглогодичным загаром; Томми обнял ее одной рукой и повернулся к Энджи и Максу.

— Сэмми, познакомься с Энджи Прэгер. И с Максом Хэдли. А, да, и с Джеммой Мортон. А это моя хорошая знакомая Сэмми Браун. Каким ветром тебя сюда занесло, Сэмми?

— Так… хожу по магазинам. Развлекаюсь, — ответила Сэмми. — Просто вырвалась на несколько дней из Лос-Анджелеса.

— Если бы я могла оказаться в Лос-Анджелесе, — улыбнулась ей Энджи, — меня бы сюда точно не тянуло.

— А вы знаете Лос-Анджелес? — спросила Сэмми.

— Немного. Мне он нравится.

— Томми мог бы вас туда свозить. Прокатитесь ненадолго.

— Н-ну… я работающий человек. Боюсь, мне непросто будет вырваться.

— Правда? — Сэмми сразу стало скучно. — А вы из тех Прэгеров, у которых банк? Из их семьи?

— Да. — Голос у Энджи сделался настороженный; Макс и Томми сразу же обратили на это внимание и потому сидели молча, предоставив говорить только ей.

— Тогда вы должны знать Чака Дрю из их нью-йоркского отделения, — продолжала Сэмми.

— Да, я… знакома с ним.

— Его жена — моя большая приятельница. Она вся дрожит от предвкушения переезда в Лондон.

— Правда? — переспросила Энджи. — Ну что ж, я очень рада за нее.

— Сэмми, дорогая, подсаживайся к нам, — предложил Томми.

— Может быть, попозже, — ответила она, снова целуя его в губы довольно долгим поцелуем.

— Во всяком случае, не уезжай, не оставив мне своего телефона.

Она отошла и вернулась к своей компании; Энджи с озадаченным видом молча поглядела ей вслед.

— Какого черта Чаку Дрю понадобилось переезжать в Лондон? Или Фред Третий опять что-то задумал, а?

— Бог его знает, — пожал плечами Макс. — Да не волнуйся ты об этом.

— Боюсь, я просто не могу себе позволить не волноваться, — возразила она.

На следующий день Энджи позвонила Максу, якобы для того, чтобы поблагодарить его за вечер накануне.

— Я хотела позвонить пораньше, но Малышу было плохо. Сейчас ему уже лучше.

— Ничего, — ответил Макс. — И не за что тебе меня благодарить. Я тоже получил огромное удовольствие.

— Боюсь, Джемма к такой оценке не присоединилась бы.

— А… с ней все в порядке. Честное слово.

— Надеюсь. Макс, как бы мне разузнать побольше о Чаке Дрю и о том, почему он собирается в Лондон?

— Даже и не знаю. Спрошу Шарлотту, может быть, она что-нибудь слышала.

— Спроси, если можешь, ладно? Меня это всерьез тревожит. Все это как-то странно. Спасибо тебе.

Шарлотта ничего не слышала о Чаке Дрю. Но она тоже встревожилась.

— Может быть, это какая-то ошибка.

— Может быть.

— Пожалуй, я позвоню Гейбу. Он должен знать.

— Позвони, пожалуйста, — попросил Макс. — И у тебя будет хороший предлог возобновить отношения.

— Ах, отцепись ты, — раздраженно огрызнулась Шарлотта.

Она перезвонила Максу несколько дней спустя:

— Гейб не слышал об этом ни единого слова, но обещал покопать. А еще он сказал, что Фредди проявляет исключительную активность и действует сразу во всех мыслимых направлениях. В Гарварде он пробыл только год, а потом вернулся в банк и сейчас пытается создать там собственную империю. Даже сидит в «кабинете наследника».

Голос у Шарлотты был расстроенный. Макс искренне сочувствовал ей.

— Ничего. Ты скоро опять там будешь, не сомневаюсь. Во время свадьбы дедушка, по-моему, смотрел на тебя очень благосклонно.

— Тебе так показалось? Боюсь, сама я не заметила ничего подобного. Мне кажется, что я еще очень и очень не скоро смогу показаться в нью-йоркском «Прэгерсе».

— Ужасная штука секс, — мрачно-торжественно произнес Макс.

— Какое отношение к этому имеет секс? Это была обыкновенная подлость, Макс. Господи, я этого Фредди убить готова. И Джереми Фостера тоже.

— Если тебе понадобится помощь, скажи мне. С удовольствием подсоблю. Любого из них.

— Ну что ж, — проговорил Макс, — мы выдержали.

— Еле-еле, — ответил ему Джейк Джозеф. — Мне нужно чего-нибудь выпить.

Джейк был его наставником и официально начальником в фирме Мортона. Он работал там маклером; низкорослый и очень крепкий, веселый человек, внешне казавшийся каким-то рассеянным, несобранным, он, однако, обладал умом, острым как бритва и быстрым, как ракета. Биржевое дело было у него в крови. Еще его прадед работал в Аллее спекулянтов — так называли небольшую улочку Кейпел-корт позади здания биржи, где спекулянты ценными бумагами времен королевы Виктории ловили новости о выпуске очередного пакета акций железных дорог, а потом мчались по этой аллее, торопясь быстрее превратить полученные известия в деньги. Его дед и отец тоже работали на лондонской бирже; а теперь, с наступлением Большого бума, Джейк и сам превращался в одного из тех новых биржевых спекулянтов мирового масштаба, которые ведут операции с собственных счетов, зарабатывают прибыли для самих себя и задают тон на рынке — собственно говоря, создают сам этот рынок. «Я тебе скажу, — заявил он Максу в самый первый день, когда тот еще только пришел в фирму Мортона, — что по сравнению с этим бизнесом Монте-Карло покажется заурядной автостоянкой».

Джейк часто вспоминал слова Дика Мортона, который имел обыкновение повторять, что стоит ему только войти в здание биржи, как он тут же, немедленно может определить, идет ли сегодня курс на повышение или на понижение. «И я тоже носом это чую, из воздуха», — говорил он. От таких слов сердце у Макса начинало биться чаще и сильнее.

Проведя несколько месяцев в фирме Мортона, Макс стал обретать способность к подобному чутью.

А в тот день, 27 октября, учуять можно было очень многое.

Они вышли из конторы фирмы и направились в бар «Фенчерч колони». То, что там происходило, напоминало скорее сцену из какого-нибудь фильма, а не трезвый финансовый мир лондонского Сити. Небольшое помещение бара было до предела забито колышущейся толпой, и каждый из тех, кто был в этой толпе, стремился побыстрее пробиться к стойке бара, пустые бутылки из-под шампанского стояли и валялись повсюду — на полу, на тротуаре, на мостовой, как обычно валяются банки из-под пива. Шампанское не разливали по бокалам, его пили прямо из бутылок, ящиками выносили к поджидавшим машинам, выстреливали им в воздух или в потолок; сегодня новые биржевики отмечали здесь наступление нового мира, и о том, как они праздновали этот самый первый день, впоследствии ходило много разговоров. Не говоря уже о том, что празднование это вызвало предельное отвращение у старой биржевой гвардии.

Собственно сам Большой бум уже шел; он начался некоторое время назад, причем начался со всеобщих стенаний. Десятью днями раньше, в одну из суббот, была проведена полномасштабная генеральная репетиция. В каждую из действующих в Сити фирм было прислано описание новой процедуры работы — так называемой «технологии АСБО», автоматизированной системы биржевых операций, — вместе с подробнейшим сценарием пользования этой технологией, и система в тот день впервые была задействована целиком, в полном объеме; самым запомнившимся событием дня стал тогда полнейший отказ всей этой системы.

В день официального начала Бума и работы по-новому маклеры («Мы отныне и навсегда не просто маклеры, а творцы рынка», — торжественно произнес Джейк) сидели, вперившись в экраны компьютеров, нервно стучали по клавишам, вводя в систему цены и другие условия сделок, каждый при этом пытался понять, что делают и как ведут себя другие маклеры, и все они изо всех сил старались убедить себя в том, что отныне то, чем они сейчас заняты, и будет составлять суть их работы. Рабочий день начался в полной тишине, все сильно нервничали. Макс с любопытством смотрел, как Джейк, всегда такой дерзкий, нахальный, на сто один процент уверенный во всем, что он делал, теперь сидел и, почти не мигая, вглядывался в экран, выстукивая цифры на клавишах; на лбу у Джейка выступили мелкие бисеринки пота, он то кричал что-нибудь в телефон, то принимался ругать брокеров, аналитиков, клиентов, информацию, которую он получал, Макса и самого себя. В помещении было жарко, очень жарко: одни только экраны излучали массу тепла. Постепенно шум в зале нарастал; атмосфера стояла напряженная и гнетущая, поскольку маклеры в непривычных для себя условиях были, как выразился Джейк, перепуганы в усрачку. Дважды система давала полные отказы; трижды Джейк хватался за телефон и кричал в трубку, что он этого больше не выдержит. А потом, где-то уже около трех часов дня, он вдруг глянул на Макса, и глаза его, обычно темные, на этот раз лучились от озарения и возбуждения.

— Я усек, — проговорил он таким тоном, будто только что научился езде на велосипеде. — Порядок. Хорошая система. У нас пойдет.

Всеобщее возбуждение передалось и Максу; оно действовало заразительно сильно, всепоглощающе. Макс вспомнил, что в разное время говорили ему разные люди: Крисси Форсайт — «Операционный зал — это центр Вселенной»; Джейк Джозеф — «Монте-Карло покажется заурядной автостоянкой»; вспомнил, как его собственный дядя, Малыш, когда-то говорил ему, что при виде операционного зала у него встает; и Макс вдруг сразу, мгновенно, остро и резко и с чувством величайшего наслаждения понял и прочувствовал, что все они имели в виду. В конце того дня, когда они уже расстались с Джейком, а голова у него приятно кружилась и от радостного возбуждения, и от выпитого шампанского, он встретился с Джеммой, они вместе поужинали, потом он проводил ее домой и в постель и занимался с ней любовью с каким-то почти неистовым энтузиазмом.

С тех пор секс и деньги слились в его сознании в одно неразделимое целое.

Глава 48

Энджи, 1986

— Теперь я точно знаю, где у меня сердце, — проговорил Малыш. — Я только что почувствовал, как в нем что-то сломалось.

Энджи посмотрела на него — они сидели рядом на заднем сиденье машины, что везла их из конторы банка на Сейнт-Джеймс-стрит домой, — и ее сердце тоже защемило от почти невыносимой боли, а глаза заволокло слезами. В тот день по настоянию Малыша они отправились в банк, чтобы стать свидетелями начала Большого бума и посмотреть, как в самый первый день будет работать их операционный зал; Энджи и Шарлотта стояли рядом с креслом, в котором сидел Малыш, наблюдали за все более лихорадочной активностью в зале, вслушивались в раздававшиеся выкрики, и Энджи думала о том, что ей и за тысячу лет не научиться разбираться во всем этом; примерно через час к ним подошел Билл Уэбб, главный маклер, и спросил: «Ну что, мистер Прэгер, похоже это хоть немного на Нью-Йорк?» — и Малыш ответил, что да, очень сильно похоже и что он горд всеми своими сотрудниками; и, когда он говорил все это, у него почти не было затруднений с речью, но потом он повернулся к Энджи и сказал:

— Поехали домой.

— Больше я туда не поеду, — произнес он, когда Энджи наконец удобно устроила его в гостиной и вложила ему в ту руку, что действовала получше, чашку чая со вставленной в нее соломинкой. — Я там для всех только помеха, клиенты подобных зрелищ не любят, сотрудники злятся, особенно когда я не могу сказать то, что хочу, так что лучше мне больше там не показываться.

Она молчала, не зная, что ответить; слова утешения не приходили в голову, равно как и возражения, которые могли бы убедить его, что он не прав, она просто взяла его руку и поцеловала, попыталась улыбнуться ему и в конце концов смогла только сказать, что она его любит.

— Жуть как рад этому, — проворчал Малыш и уснул.

В последнее время он стал очень много спать и почти все время чувствовал себя сильно утомленным. Энджи полагала, что это результат действия лекарств. Подергивание мускулов, сильно досаждавшее Малышу, похоже, совсем не мешало ему во сне. Энджи была довольна, когда он засыпал.

Она тихонько вышла из гостиной, спустилась вниз, на кухню, и заварила себе чайник чаю, такого крепкого, что в нем могла бы стоять ложка. К черту шампанское, подумала она: когда дела действительно плохи, обращаешься к тому, что ближе твоей натуре. Она вдруг почувствовала себя очень усталой, усталой и предельно подавленной. Наблюдать за тем, как постепенно деградировал Малыш, было худшим из всех возможных кошмаров: его умирание не было ни быстрым, ни милосердным. Сейчас он держался очень хорошо: бодрился, был спокоен и терпелив, приступы плохого настроения, случавшиеся на начальном этапе болезни, теперь почти не повторялись. Она говорила себе, что, может быть, ей бы стоило пока перестать ходить на работу, перестать заниматься чем-либо, кроме дома; но работа была для нее настоящим спасательным кругом, она позволяла Энджи как-то пережить этот ужасающий период, давала ей возможность возвращаться вечером домой с улыбкой, о чем-то рассказывать ему, делиться с ним какими-то мыслями. А кроме того, врач сказал, что Малыш может прожить еще год, а возможно, и два. Когда она задумывалась об этом, когда думала, что Малыш обречен еще целых два года существовать подобным образом, ей становилось физически плохо, и даже хуже, чем плохо, — ее начинал душить бешеный гнев. Это было так несправедливо, так нечестно, — и чем только Малыш заслужил подобную участь? Он был славным и добрым человеком, любящим отцом, хорошим и верным сыном; так за какие же такие прегрешения на него обрушилась подобная месть?

«Наверное, за то, что он трахался со мной, — подумала вдруг Энджи, — за то, что трахался со мной и оставил свою жену». Ну что ж, по крайней мере, на долю Мэри Роуз не выпало того, что достается сейчас ей самой, всего этого несчастья, этой боли; тоже своего рода справедливость, если задуматься.

Чтобы немного отвлечься от грустных мыслей, она позвонила Томми. Судя по голосу, он был обрадован ее звонком.

— Дорогая, как я рад вас слышать! Я тут совсем один. Макс весь день самолично наблюдал за ходом Большого бума, а теперь делится своими впечатлениями с Джеммой. А как вы? Вы бы не хотели поужинать вместе, а?

— У меня все в порядке, — ответила Энджи, решительно подавляя в себе холодок, который всегда возникал у нее при упоминании вместе Макса и Джеммы, — и я бы очень хотела с вами поужинать, Томми. Но не могу.

Она вздохнула и поерзала в кресле, стараясь не обращать внимания на постоянно грызущее ее чувство неудовлетворенности; Энджи нисколько не сомневалась, что, будь Малыш в добром здравии, она бы не колеблясь пустилась в веселое, захватывающее дух приключение с Томми.

— Ну что ж. Я не очень и надеялся. Как Малыш?

— Вы же знаете… Чертовски плохо, хуже некуда. Томми, мне нужна ваша помощь. Вы еще поддерживаете контакты с вашей подругой Сэмми?

— Да, дорогая моя, время от времени. А что?

— Мне нужна кое-какая информация, вот что.

— Энджи! Вы же не хотите сделать из меня шпиона?

— Я хочу сделать из вас именно шпиона.

— Ну а что я получу от вас за эту… информацию?

— Томми, вы от меня и так уже очень многое имеете. Не жадничайте.

— Да, но, дорогая, я уже начинаю уставать от жизни в крошечном коттедже, в самом шумном месте этой лондонской клетки.

— Это гораздо лучше, нежели угол в Вегасе.

— Да, я знаю, и я благодарен за это. Но мы из этого уже немножко выросли.

— Томми, мне грустно это слышать, — отрезала Энджи. — В таком случае придется вам немного ужаться. По крайней мере, до тех пор, пока вы не выплатите долги. Главным образом мне.

— Ну что ж. — Томми театрально вздохнул. — А могу я записать эту информацию, которая вам так нужна, в счет выплаты части моего долга? Как бы вы отнеслись к такой идее?

— Думаю, это возможно.

— Так что именно вы бы хотели узнать, дорогая?

— Я хочу знать, с чего она взяла, что Чак Дрю переезжает в Лондон. Когда он должен переехать. Кто в «Прэгерсе» в курсе этого дела. И тому подобное. Если она действительно лучшая подруга Жанетты Дрю, она должна все это знать. Женщины всегда делятся со своими лучшими подругами всеми новостями, и особенно тем, о чем мужья просили их никому не говорить.

— Хорошо, дорогая. Вы уверены, что не хотите поужинать?

— Совершенно уверена. Но за приглашение спасибо.

Прошла неделя, прежде чем Томми снова вышел на нее. Сэмми оказалась в высшей степени разговорчивой, после того как Томми пообещал ей дозу самого лучшего кокаина, который он держал для особых случаев.

— Но это очень дорогое удовольствие, милочка. Мне придется выставить вам счет.

— Разумеется. Давайте, Томми, не тяните, переходите к делу.

— Похоже, идея о переводе Чака в Лондон принадлежит Фредди. И пользуется поддержкой большинства старших партнеров.

— А Фред Третий об этом знает?

— По всей видимости, нет.

— Чак ненавидит Малыша, — медленно проговорила Энджи. — И Фреда Третьего тоже ненавидит. С тех самых пор, как… в общем, очень давно. Но Фредди должен был бы об этом знать. Немного любопытно все это, вам не кажется?

— Мне кажется. Но есть и еще кое-что.

— Что именно?

— Некто Крис Хилл — существует такой человек?

— Да. Это главный маклер. В Нью-Йорке.

— Так вот, судя по всему, он ведет переговоры о переходе в «Грессе».

— В «Грессе»! Не верю! Крис Хилл живет и дышит «Прэгерсом». Он провел в банке всю свою жизнь. Он там старший партнер. К чему бы ему переходить в банк вдвое более крупный, в котором он не будет ни для кого ничего собой представлять?

— Не знаю, — ответил Томми. — Вы просили меня узнать, что смогу. Я это сделал. Как вы теперь намерены меня отблагодарить?

— А как бы вы хотели? Но вариант с покупкой Букингемского дворца отпадает заранее.

— Ничего, Хартест сгодится. Нет, пригласите меня на обед в какой-нибудь шикарный ресторан. Мне захотелось попижонить.

— О'кей. Считайте, что уже пригласила. А как продвигается автобиография?

— Потрясающе. Я уже дошел до середины первой главы.

— Боже, какие успехи!

Обедать они отправились в «Риц». Когда Энджи пришла, Томми, как и всегда, уже поджидал ее за столиком: он не раз говорил, что его воспитали как джентльмена и он не привык заставлять женщин ждать. Энджи посмотрела на него и вздохнула. Внешне он оставался весьма привлекательным мужчиной. Сейчас, когда он немного сбросил вес и вел более здоровый образ жизни, выглядел он просто великолепно. Он был высок, почти такого же роста, как Малыш, с очень-очень темными голубыми глазами и очень длинными, почти девичьими, слегка загибающимися кверху ресницами. Эти ресницы он передал по наследству Максу. Лицо у него было более узкое, сухощавое, с орлиным носом, тонкими, четко очерченными скулами и чувственно изгибающимся ртом. Это был Макс — возмужавший, повзрослевший, но не постаревший; Макс, набравшийся уже немалого жизненного опыта, Макс, обретший немного мудрости и чуточку здравого смысла.

Томми улыбнулся ей, поцеловал в щеку:

— А чем вызваны вздохи?

— Так… ничем.

Взгляд Томми одобрительно скользнул по ней, задержавшись на губах.

— Вы хорошо выглядите, дорогая. Очень хорошо. Должен признаться, я с большим трудом себя сдерживаю.

Энджи улыбнулась, подумав про себя, что смысл последней фразы был ей гораздо более приятен, нежели информация о том, что она выглядит усталой, похудевшей — или даже превосходно.

— Давайте-ка закажем шампанского, — предложила она, — вы уже подняли мне настроение.

Но на середине обеда она отвлеклась и ушла в себя — ее по-прежнему занимала загадка Чака Дрю и Криса Хилла.

— Вы меня не слушаете, — обиженно произнес Томми. — Я вам рассказываю о своей молодости, о том, как проводил время с представительницами вымирающих династий Палм-Бич, а вы…

— Вымирающих династий?! Томми, честное слово, ну что за глупости вы… — Тут она вдруг схватила его за руку и сильно побледнела. — Вот именно! Томми, это именно то самое!

— Простите?

— То самое. Разумеется! Прэгеры! Они же вымирающая династия. Разве не так? Фреду Третьему в этом году будет восемьдесят три. Малышу… ну, Малыш умирает. Фредди всего лишь… сколько?., двадцать пять или около того. У Шарлотты и того меньше опыта. Все это очень, очень хрупко, неустойчиво. Мне кажется, партнеры там что-то замышляют. Думают, что они смогут загрести все себе.

— Но, дорогая, я считал, что «Прэгерс» принадлежит только семье.

— Это так. Даже у меня нет ни одной их проклятой акции. И не думайте, будто я не пыталась их заполучить. Но, Томми, представьте: что будет, если с Фредом Третьим что-нибудь случится сейчас, прежде чем умрет Малыш? Забудьте о том, что по наследству все должно перейти к Шарлотте и Фредди. Клиенты занервничают. Они все начнут грозить тем, что заберут свои деньги из банка. Тогда ведь возможна постановка вопроса о доверии, верно? Предположим, что Фред даже не умрет, что с ним случится удар или что-нибудь в этом роде. Пусть так. Вот тогда-то Дрю и другие налетят, как коршуны, и… Я пока не очень понимаю, какая роль во всем этом отводится переходу Криса Хилла в «Грессе», но я уверена, что ключ к ответу именно тут. Господи, какой план! Умно придумано, ничего не скажешь.

— И представить себе не могу, чтобы старый Прэгер не подумал бы о такой возможности, — возразил Томми. — Он ведь не дурак, верно?

— Нет, но он очень самонадеян. И считает, будто сможет сам управлять банком вечно. Надо мне срочно переговорить с Шарлоттой.

Шарлотта очень внимательно выслушала все, о чем рассказала ей Энджи, и спросила:

— Может быть, нам стоит съездить в Нью-Йорк, встретиться с дедом и поговорить с ним? Вдвоем. Как вам кажется?

— Может быть, и стоит, — ответила Энджи.

Но в Нью-Йорк они не поехали.

Малышу внезапно стало хуже. Наблюдая за ним весь следующий день — это было воскресенье, — Энджи обратила внимание на то, что у него появились новые тревожные симптомы, ему становилось все тяжелее дышать. Она вызвала врача; тот приехал сразу же, осмотрел Малыша, а потом с мрачным видом вышел в гостиную.

— Боюсь, что теперь его положение стало очень серьезным. У него воспаление легких, в общем-то не особенно сильное, но, поскольку мускулы так ослаблены, это и вызывает затруднения с дыханием. Я ему пропишу антибиотики, это немного поможет. Но сейчас у него начинает сдавать сердце, а это самое главное. Оно было подорвано инфарктом несколько лет назад и теперь начинает отказывать. Я весьма сожалею, миссис Прэгер. Весьма сожалею.

Цветы, присланные Мэри Роуз, — вот что заставило в конце концов Энджи разрыдаться. Вплоть до того самого момента, как она прочла приложенную к букету визитную карточку, она держалась мужественно и спокойно, даже несколько холодновато, вежливо улыбалась посетителям, отвечала на телефонные звонки, отдавала необходимые распоряжения. Она настояла на том, чтобы похороны проходили в деревне, в той же самой церкви, где всего полгода тому назад состоялось их с Малышом венчание. И соглашалась, что да, устройство похорон там создает дополнительные организационные трудности, но она уверена, что Малышу бы это понравилось.

Энджи пригласила на похороны довольно много народу — друзей, коллег, членов семьи. Она говорила, что Малышу это тоже бы понравилось, как и прием больше чем на пятьдесят человек, который она устроила после похорон, с буфетом, закусками и с пианистом, игравшим любимую музыку Малыша: старый классический джаз, лучшие вещи Коула Портера, Роджерса, Харта. Вся жизнь Малыша была одной сплошной вечеринкой, говорила она, и нет оснований изменять этой его привычке только из-за того, что на сей раз сам он участвовать уже не сможет. Всех приглашенных предупредили, чтобы они не одевались в черное, поскольку им предстояло присутствовать не на обычных похоронах; почти все на самом деле последовали этому предупреждению, и тем не менее, когда сама Энджи вошла в маленькую деревенскую церковь одетая в довольно короткое ярко-красное платье, и только волосы у нее были перехвачены сзади черной лентой, чтобы внести все же в происходящее ноту траура, на мгновение возникла атмосфера почти физически ощутимого общего шока. Справа и слева от Энджи стояли Спайк и Хьюди, еще слишком маленькие для того, чтобы воспринять смерть не как обычное рядовое дело, но как нечто особое, необратимое; оба они были одеты в одинаковые светло-серые хлопчатобумажные пальтишки, выглядели очень важно и непрерывно вертелись, разглядывая собравшихся и улыбаясь им во весь рот. Если не считать их, то в первом ряду Энджи стояла одна; позади нее, вдоль второй скамьи, выстроились Фредди, Кендрик, Мелисса и Фред III; здесь же стояла и няня двойняшек — на случай, если бы понадобилось срочно выводить их из церкви.

Бетси не приехала: у нее была ангина, и врач сказал, что напряжение, связанное и с самой поездкой, и, главное, с ее печальной целью, может привести к фатальному исходу. Бетси яростно спорила, доказывая, что она должна ехать, но потом вдруг сразу сдалась и почти с видимым облегчением приняла укол валиума, который сделал ей врач. Фред стоял в церкви, выпрямившись и высоко подняв голову, внешне совершенно бесстрастный. Он хоронил уже второго своего ребенка, — вызванная этим душевная боль была почти невыносима, — но Фред обладал мужеством и стойкостью, которые с годами у него, кажется, только укреплялись. Лишь когда в церковь вошли хор и викарий и Мелисса незаметно всунула свою ладошку в руку деда, только тогда глаза его ненадолго заволокло слезами. Он, однако, встряхнул нетерпеливо головой, словно старый боевой конь, кашлянул, прочищая горло, и запел «Властителя всех надежд» громче любого из тех, кто был в церкви; и лишь на самой последней строке голос его сорвался, и Фред, порывшись в карманах, извлек носовой платок и довольно громко высморкался.

Панихида была очень простая и короткая: прочитали несколько молитв, викарий сказал небольшое прощальное слово, особо помянув мужество Малыша и тот пример, который он показал своим мужеством; потом один из мальчиков-хористов чудесно пропел «Я знаю, мой Спаситель жив». На протяжении всей службы Энджи стояла, не проронив ни слезинки, только время от времени чуть улыбалась ласково и нежно то одному из близнецов, то другому. Но когда Фредди начал читать, как заученный урок, Послание апостола Павла к коринфянам и на последней строчке — «но любовь из них больше»[44] — голос его слегка задрожал, она поспешно села, взяла обоих близнецов на колени, и маленький Спайк заглянул ей в лицо и улыбнулся с выражением такой любви и доверия, что на это обратили внимание все присутствовавшие, хотя глаза их и застили слезы.

Потом, когда все закончилось и все разъехались, Энджи одна вернулась в церковь. До нее было недалеко, всего четверть мили через поле, и Энджи пошла туда пешком. Подходил уже к концу короткий зимний день; вечер был на удивление ясный, солнце, принявшее к закату ярко-оранжевый оттенок и словно вырезанное на небе, уже скользило все ближе и ближе к потемневшим холмам. Энджи подошла к могиле Малыша, стараясь убедить себя и все же не в силах до конца поверить, что его действительно больше нет, что она осталась одна и ей придется теперь жить в мире, в котором никогда уже не будет больше его улыбки, его голоса, его глупых шуток, его любви к ней. Она стояла там, смотрела на холмик свеженасыпанной земли и вспоминала Малыша, вспоминала его таким, каким видела в самый последний раз: как он силился улыбнуться, с каким заразительным мужеством и жизнелюбием держался, вопреки всем несчастьям, всему ужасу, что ему довелось пережить. Она вспоминала и того Малыша, которого увидела в самый первый раз, в тот вечер, когда он встречал ее в аэропорту: как он улыбнулся ей, как сказал, что Вирджиния попросила его встретить Энджи, как добавил: «Но теперь, когда я вас увидел, я бы не отказался от этого поручения ни за что на свете», как оценивающе и восхищенно скользил по ней его веселый, смеющийся взгляд, как волнующе и возбуждающе подействовал на нее этот взгляд еще задолго до того, как Малыш хотя бы просто дотронулся до нее; вспоминала Малыша в день их свадьбы, как он сидел в кресле-каталке, с какими безграничными любовью и радостью смотрел на нее, когда в церкви она обвила его шею руками и поцеловала его. Вспоминала и о тех месяцах, которые она словно вычеркнула из жизни, отдалившись от него — перед тем, как узнала о его болезни, — вспоминала и в недоумении спрашивала себя, как она могла не распознать, не понять, что он болен, она, которая его так любила; вспоминала об этом и гнала от себя эти воспоминания, понимая, что они способны только разбередить бесполезные, бессмысленные теперь сожаления, и ничего более. Потом она подошла поближе и принялась рассматривать цветы и читать прикрепленные к ним карточки, стараясь понять и прочувствовать, что же на самом деле выражали сделанные на них надписи.

Цветов была масса; тут лежали огромные букеты, присланные коллегами; маленький букетик белых роз от Мелиссы — «Дорогому папочке, которого я так люблю»; большущая охапка лилий от Бетси и Фреда — «Малышу. Мы гордимся тобой и любим тебя. Мама и папа»; лежали и красные розы от нее, точь-в-точь такие же, как те, что украшали ее волосы в день их свадьбы, — «Малыш, спасибо тебе за все. Я люблю тебя. Энджи».

Были и цветы от других людей — от Кендрика и Фредди, от Шарлотты, Георгины и Макса, от бабушки Энджи, от Няни, от мистера и миссис Фоллон, от слуг, что работали в их лондонском доме и в «Монастырских ключах», и от многих других; на легком морозе цветы начали уже вянуть и блекнуть. В самом конце одного из рядов лежал простой букет кремовых роз, к нему была прикреплена небольшая карточка, на которой что-то было написано от руки четкими черными буквами, идеальным почерком, — Энджи нагнулась, чтобы прочесть ее.

«Малышу, — было написано на карточке. — С любовью и благодарностью за счастливые воспоминания. Мэри Роуз».

Стоя там, Энджи подумала о Мэри Роуз, о том, как далеко в прошлом остались ее счастливые воспоминания, как далеко — в трех тысячах миль отсюда — была она сама, отказавшаяся приехать на похороны: совершенно одна, без кого бы то ни было, кто мог бы оказаться рядом и утешить ее в ее скорби по человеку, которого она знала молодым и здоровым, который был ее мужем, подарил ей троих детей, любил ее когда-то, но потом отвернулся от нее, а теперь вот заболел и умер; она давно уже лишилась Малыша, гораздо раньше, чем они расстались, и жила теперь, почти забытая всеми: ее дети разъехались и были сейчас далеко от нее; и от этих мыслей сердце Энджи вдруг переполнилось болью и горем, и она зарыдала — негромко, но неудержимо и безутешно; так она и стояла там, неподвижная в сгущавшихся сумерках, и рыдала без остановки до тех самых пор, пока красное солнце не скрылось за горизонтом, а его место на опустевшем небосклоне постепенно не занял серебристый диск молодой луны.

Глава 49

Георгина, 1986–1987

Она написала Кендрику записку и отослала ее в «Монастырские ключи», так что к моменту приезда записка уже дожидалась его там.

«Дорогой Кендрик, — говорилось в записке, — мне бесконечно жаль, что умер твой отец. Я знаю, как ты его любил. Может быть, мы могли бы поговорить с тобой после похорон? Передай мои соболезнования Энджи. Георгина».

Она увидела Кендрика при выходе из церкви; он помогал выносить гроб, но даже искреннее горе, написанное у него на лице, не помешало той вспышке эмоций, которая отразилась в его взгляде, когда он заметил ее, всмотрелся в ее лицо. Георгина, одетая в одно из просторных, с многочисленными складками, длинных и темных платьев, которые так любила, была очень бледна. Она не отвела и не опустила глаз, встретившись с ним взглядом; и лицо у нее совершенно не изменилось: она не улыбнулась, не смягчила его выражение. Рядом с ней стояли Александр, Шарлотта и Макс, но почему-то ей казалось, что она стоит особняком, и чувствовала она себя как-то странно уязвимой.

Она смотрела на Кендрика и пыталась представить себе — и сопереживать вместе с ним — ужасающее, щемящее душу горе его последнего прощания с отцом; во время приема после похорон Кендрик избегал ее; Георгина понимала: он боится, что даже если просто подойдет поздороваться, то все так долго подавлявшиеся чувства могут внезапно выплеснуться наружу. Но потом, когда гости разъехались, Энджи в одиночестве ушла к церкви, а Шарлотта собирала своих, чтобы всем вместе возвращаться в Хартест, Кендрик подошел к Георгине и сказал:

— Останься, пожалуйста.

Она кивнула, предупредила Шарлотту, поцеловала отца и вернулась в опустевшую гостиную «Монастырских ключей»; Кендрик вошел за ней следом и закрыл дверь.

— Ну что ж, — спросил он; противоречивые чувства переполняли его, и от этого он был скован и держался напряженно, — как ты?

— Хорошо, — ответила она. — А ты?

— Тоже. Вот. — Он кивнул. Они оба замолчали.

— Мне так жаль твоего отца, — проговорила она, — очень жаль.

— Да. Но так для него определенно лучше.

— Да. Наверное, лучше.

— Я соскучился по тебе, — сказал он вдруг.

— И я по тебе тоже соскучилась.

— Я… мне жаль, что все так получилось.

В его словах прозвучала какая-то решительность, окончательность; Георгина, в общем-то ожидавшая с его стороны какого-либо жеста или слова, которые могли бы подсказать, что он хоть немного отступает от всего сказанного им ранее, выжидательно смотрела на него.

— Да. Мне тоже жаль.

— Я просто чувствовал… ну…

— По-моему, я знаю, что ты чувствовал, Кендрик. Ты это высказал тогда очень ясно.

— Для меня это было важно.

— Что было для тебя важно? — Она ощутила, как в ней пробуждаются и начинают нарастать все ненужные сейчас отрицательные, враждебные эмоции и упрямство, такие же, как в ту кошмарную ночь в мае.

— Чтобы я… чтобы мы… ну, чтобы мы прежде всего поняли друг друга.

— Безотносительно ко всему остальному?

— Да, безотносительно. Жить можно только так, Георгина. И нашу совместную жизнь я себе представляю только таким образом.

— Ну что ж, — проговорила она, решительно загоняя вглубь огромный ком, очень больно вставший у нее в горле, — тогда, пожалуй, и к лучшему, что у нас не будет никакой совместной жизни, правда? Раз уж мы не можем договориться с тобой о чем-то столь важном. Имеющем такое принципиальное значение.

— Да, пожалуй, — тихо ответил он. — Значит, ты продолжаешь думать так же, как и тогда?

Георгина молча смотрела на него. Последние пять месяцев, с их странной смесью счастья и горя, одиночества, мужества, которое она в себе открыла, и страха перед тем, что может ждать ее в будущем, — эти пять месяцев мгновенно промелькнули у нее перед глазами. Она подняла взгляд на Кендрика, которого так любила, и больше всего на свете ей захотелось сейчас рассказать ему о том, что произошло за эти месяцы, поделиться с ним теми чувствами, которые на самом деле владели ею. Она подошла к окну и стала вглядываться в темноту, стараясь найти нужные слова, составить нужные фразы. Молчание затягивалось; первым его нарушил Кендрик.

— Ладно, ничего. Прости, что я снова начал этот разговор. Наверное, нам лучше быть врозь. Намного лучше.

— Кендрик…

— Нет, — перебил он, — нет, не надо. По правде сказать, я и сам думал, что говорить больше не о чем. Сам так думал. Извини, если я поставил тебя в неловкое положение. У тебя здесь своя жизнь, у меня в Нью-Йорке — своя. Я сейчас создаю круг постоянного спроса на мою живопись, — добавил он с немного наивной гордостью. — Наверное, у нас с тобой была просто детская влюбленность. Ну что ж, хорошо, что мы во всем разобрались, пока еще не слишком поздно. Мне нужно идти к деду, он сегодня ужасно выглядел. — И протянул ей руку. — До свидания, Георгина.

Сделав над собой невероятное усилие, она ответила на его взгляд спокойно, почти холодно. Взяла протянутую руку и сказала:

— До свидания, Кендрик.

— По-видимому, тебе так удобнее, — произнес он, как-то странно улыбаясь ей, — без меня. А ты немного пополнела.

Очень скоро она все поняла; почти сразу же после того, как они расстались окончательно. Как-то утром она проснулась, оттого что ее подташнивало; что-то будто ударило ее изнутри, она моментально села в постели и тут же с ужасающей ясностью вспомнила само это ощущение и то, с чем оно бывает связано. Георгина бросилась в ванную, и там ее вырвало.

— О боже, — измученно проговорила она, сидя на корточках и вытирая глаза, из которых ручьем лились слезы. — Господи боже ты мой!

Она решила сохранить ребенка. Решение это пришло к ней еще тогда, в то самое первое утро, когда она сидела на полу ванной комнаты. Ребенок был единственным, что оставалось у нее от Кендрика, и она хотела этого ребенка. Вырастить его в Хартесте не составит никакого труда. Няня ей поможет. Впервые с тех пор, как они расстались с Кендриком у дверей аэропорта, она ощутила нечто похожее на счастье. Наконец, наконец-то у нее и в самом деле будет ребенок! Не будет больше угрызений совести, не будет горя и сожалений. Будет ребенок. Свой собственный. Ей было безразлично, что скажет ее отец. Она для него и так делает больше чем достаточно. Возможно, когда он свыкнется с этой новостью, то будет даже доволен. Она ходила по дому и имению, незаметно поглаживая свой совершенно плоский еще живот, радуясь тому, что ее подташнивало, и улыбаясь глуповатой, но счастливой улыбкой.

Няня догадалась довольно быстро. Как-то утром она зашла в комнату Георгины, когда та отлеживалась после особенно сильного приступа тошноты; вид у Няни был неодобрительный.

— Опять, да? — спросила она.

— Да, Няня, опять. Не ругай только меня, пожалуйста, мне и так всего хватает. Да, я беременна и решила оставить ребенка. Вот так вот.

— Как я понимаю, это от Кендрика.

— Разумеется, от Кендрика. От кого же еще, Няня?!

— Ну что ж, тебе это на пользу.

— Пока я никакой пользы не чувствую, — ответила Георгина, прикрывая глаза.

— Ты выглядишь счастливой, — заметила Няня.

— Значит, ты меня не очень осуждаешь?

Няня внимательно посмотрела на нее.

— Колыбелька у нас еще сохранилась, — только и проговорила она.

После похорон, когда она окончательно поняла, что остается с ребенком одна, что никакого замужества не будет, не будет мужа, который стал бы помогать ей, и, кроме того, живот у нее увеличился уже настолько, что скрывать это дольше становилось невозможно, Георгина решила, что пора рассказать обо всем Александру. Он имел право знать; а если она будет жить в Хартесте да еще собирается рожать здесь ребенка, то пусть это и покажется кому-то чрезмерной щепетильностью, но она должна спросить у него разрешения.

Александр к этому времени чувствовал себя уже хорошо, но по большей части пребывал в каком-то смятении; он начал снова целыми днями работать на ферме, был озабочен весенними хозяйственными делами и планами: завести новую породу оленей, открыть молочную ферму… Однако Георгина продолжала тревожиться о нем: он стал почему-то подолгу просиживать в оружейной комнате, а нередко она заставала его поздно ночью сидящим над бухгалтерскими книгами. Однажды она набралась мужества (зная, что такие вопросы всегда сердят его) и спросила, нет ли у него каких-либо финансовых проблем, но Александр на удивление спокойно заверил ее, что никаких проблем нет, просто финансовые аспекты его новых планов и замыслов весьма сложны и поэтому приходится тратить очень много времени на их обдумывание. Пару раз он съездил в Лондон («По делам, дорогая», — туманно отвечал он, если Георгина его спрашивала); но больше всего ее тревожило то, что он уже не однажды слетал в Нью-Йорк. Когда Георгина проявила интерес к этим поездкам, выразила свое удивление, попыталась расспросить о них — выяснить, например, какова их цель, — в глазах Александра сразу же возникла так хорошо знакомая ей жуткая пустота, и она почувствовала, как он куда-то удаляется от нее; он отказался что бы то ни было объяснять, заявив, что это исключительно его личное дело, и, опасаясь невольно причинить ему боль, Георгина поспешно сменила тему разговора. Потом она поговорила обо всем этом с Шарлоттой; та согласилась, что действительно все выглядит как-то странно.

— Но бесполезно пытаться заставить его что-нибудь рассказать, ты же его знаешь.

— Знаю, — вздохнула Георгина, — все это так странно, и держится он очень странно, когда об этом заходит речь; меня это все пугает.

— Не тревожься, не надо. — Шарлотта явно не расположена была вдаваться в подробное обсуждение. — Выглядит он очень хорошо. Оставь его в покое, Георгина. Ради бога, не надо на него давить.

— Я и не давлю, — раздраженно возразила Георгина.

Ей было очень трудно выслушивать от Шарлотты — да и от Макса тоже, правда в меньшей степени — советы о том, как надо вести себя с Александром, когда их собственное общение с ним сократилось до предела. На протяжении всей болезни Александра она заботилась о нем и сделала для него гораздо больше, чем все остальные, вместе взятые, и теперь полагала, что ее брат и сестра могли хотя бы признать этот факт и с уважением относиться к ее точке зрения и к тому, что ее волнует. Но в тех редких случаях, когда она пробовала высказать эту свою позицию, Шарлотта отвечала ей напыщенной лекцией на тему о том, что, разумеется, Георгина не одна, что они всегда рядом и готовы ей помочь, стоит только попросить, а Макс принимался поддразнивать ее, называл мисс Найтингейл,[45] и в конце концов она отказалась от подобных попыток.

И она не могла не признавать, что Александр действительно выглядел хорошо и в целом держался и вел себя нормально и непринужденно. Особое удовольствие доставляли ему участившиеся приезды в Хартест Макса (обычно вместе с Джеммой), а также то, что Макс стал относиться к нему заметно теплее; когда Макс и Джемма уезжали, Александр говорил об их посещении так, словно они совершили нечто очень трудное и даже из ряда вон выходящее, а не просто сели в машину и прикатили из Лондона пообедать; Георгину подобные разглагольствования раздражали особенно сильно; она пыталась уговорить себя, что реагирует по-детски, что Макс — это особое блюдо, которое бывает нечасто, а потому его и подают особо, и реагируют на него тоже с повышенным интересом, а она ведь здесь каждый день, стала чем-то приевшимся, одним из предметов обстановки, и потому не вызывает почти никакого интереса, но все равно ее это очень больно ранило.

Неделю спустя сумрачным днем они, как обычно, прогуливались вместе и Александр рассказывал ей о своих планах обустройства молочной фермы.

— Вот я и подумал, что мы могли бы переделать некоторые из старых конюшен под такую ферму, — говорил он, — и запустить ее в работу, ну, скажем, в апреле. Сейчас такой огромный спрос на йогурт, на другие продукты, да даже и на мороженое; можно было бы назвать ее «Молочные продукты Кейтерхэма» или как-то иначе, но так, чтобы название было нестандартным, сразу обращало бы на себя внимание. Что ты об этом думаешь?

— Мне кажется, это очень хорошая мысль, — согласилась Георгина. — Нет, честное слово. А с Мартином ты уже об этом говорил?

— Конечно. Он очень загорелся. Кстати, он сегодня приедет к обеду. Почему бы и тебе к нам не присоединиться?

— С удовольствием, — улыбнулась ему Георгина. — Ты же знаешь, что я люблю Мартина.

— Да, он обаятельный человек. — Александр посмотрел на нее, потом проговорил: — Дорогая, мне кажется, тебе следовало бы подумать о том, чтобы вернуться в колледж. Я очень благодарен тебе за все, что ты для меня сделала, но теперь у меня уже все в порядке, и мне не доставляет радости видеть, что ты застряла тут и гробишь свою жизнь.

— Я не застряла, папа, и не считаю, будто гроблю тут жизнь. — Георгина замолчала, потом набрала побольше воздуха. — Папа, я должна тебе кое-что сказать. Нечто такое, о чем ты должен знать.

— О чем, дорогая? Надеюсь, ты не собираешься бросить архитектуру, нет? Было бы очень жаль, если бы ты это сделала.

— Я… я не знаю. Может быть, когда-нибудь я к ней и вернусь, но дело в том… видишь ли, папа… я… у меня будет ребенок.

Он взглянул на нее, и на лице его не то чтобы не было никакого выражения — нет, оно было совершенно пустым, абсолютно пустым и бледным, как если бы кто-то нарисовал его, прорисовал основные черты, но забыл придать им какую бы то ни было эмоциональную окраску. Особенно безжизненными казались его глаза: впечатление было такое, словно они вообще ничего не видят. Потом он наконец произнес:

— Что ты хочешь сказать?

— То, что я сказала, — удивленно ответила Георгина. — У меня будет ребенок. Я беременна.

— Что за глупости, — отрезал он; казалось, он понемногу возвращался к жизни. — Не может у тебя быть никакого ребенка. Ты должна… сделать так, чтобы его не было. Как в прошлый раз. Думаю, тебе надо обратиться к этой женщине… как же ее звали? Пейдж? Что-то в этом роде.

— Пежо, — поправила его Георгина. — Лидия Пежо. Я к ней обратилась. Она меня наблюдает. И я надеюсь, что будет принимать моего ребенка при родах.

— Георгина, ты говоришь чепуху. Никто не будет принимать твоего ребенка. Ты не замужем, и ты еще слишком молода. Почему эта Пежо не обсудила все со мной? На мой взгляд, все это просто возмутительно.

— Папа, это ты говоришь чепуху, — возразила Георгина. Разговор пошел совсем не так, как она надеялась. — Мне двадцать два года. Я могу поступать так, как считаю нужным.

— А кто отец этого ребенка? — спросил Александр. Теперь он, похоже, начал сердиться, по его бледному лицу разлился румянец. — И как давно уже ты беременна?

— Я на шестом месяце. — Георгина твердо выдержала его взгляд, сама удивляясь и поражаясь собственному спокойствию. — И… — Какое-то молниеносно возникшее, глубоко инстинктивное чувство подсказало ей не говорить, не рассказывать Александру больше того, что было абсолютно необходимо. — Я не хочу говорить, кто его отец.

— Вот как? Но кто бы он ни был, сделай милость, объясни мне, почему он не женился на тебе и почему не оказывает тебе никакой материальной поддержки?

— Потому что, — осторожно ответила Георгина, — мы не хотим вступать в брак. Мы не подходим друг другу, наш брак не был бы удачен.

— Ну что ж. По-видимому, я должен быть благодарен хотя бы за это. Так, значит, вместо брака ты собираешься растить незаконнорожденного ребенка, ребенка без отца, и все это только потому, что ты вдруг решила, что ошиблась. Я полагаю, он, кто бы он ни был, знает об этом ребенке?

— Нет, не знает. Я… я решила, что лучше ему не говорить. Я решила, что будет лучше, если я с самого начала буду самостоятельна.

— Должен сказать, Георгина, что, на мой взгляд, у тебя в голове не мысли, а какая-то полнейшая каша. И на что же ты собираешься содержать этого ребенка? Где ты намерена его растить и воспитывать?

— Ну… — Она смотрела на него и чувствовала, что ей становится по-настоящему страшно. — Я думала, здесь. Это же мой дом, и Няня могла бы…

Этого говорить не следовало. Александр резко повысил голос:

— Няня! Надеюсь, Няня об этом ничего еще не знает? Потому что если она знала и молчала, если она…

— Нет, — поспешно проговорила Георгина. — Она абсолютно ничего не знает. Я просто думала, что… ну, раз она здесь и есть еще и детские комнаты… ну, я думала, что ты мог бы согласиться.

— Георгина, я не согласен. Я никогда не соглашусь с бредовыми идеями насчет того, что ты могла бы растить своего ребенка тут, в Хартесте. Я просто не понимаю, как могла прийти тебе в голову подобная мысль. Можешь осуществлять этот свой сумасбродный план, если тебе так хочется: я понимаю, что сейчас уже поздно и помешать этому никак нельзя. Но здесь ты этого делать не будешь и никакой помощи от меня не получишь. Я не хочу видеть в Хартесте ни тебя, ни твоего ребенка. Никого. Понимаешь? Никого.

— Да, — ответила Георгина, — понимаю. Не волнуйся, папа, ни меня, ни ребенка здесь не будет. Мы уедем прямо сейчас. Меня удивляет твое желание, но я уеду.

— Да, мое желание именно таково, — проговорил Александр. — Я поражаюсь тебе, Георгина, поражаюсь тому, что ты способна так глупо и аморально себя вести и что ты можешь быть настолько бесчувственна, чтобы ожидать, будто я с радостью приму здесь тебя и твоего ребенка. Ты мне не дочь.

— Да, — ответила она, с необыкновенным спокойствием глядя на него, — я знаю, что я тебе не дочь. Я и раньше это знала, только не хотела верить. Но теперь верю.

Впоследствии она не могла вспомнить, что и как происходило после этого разговора; должно быть, она вернулась в дом, сложила вещи, погрузила их в машину, зашла проститься с Няней, объяснила ей причину своего отъезда, потом добралась до Лондона и приехала в дом на Итон-плейс; по-видимому, так или примерно так все и было, потому что в семь часов вечера она пришла в себя в гостиной этого дома, она сидела там все еще в каком-то оцепенении, не чувствуя себя, необыкновенно спокойная, и слушала в телефонной трубке голос Няни, спрашивавшей, все ли у нее в порядке.

— Все хорошо, Няня, честное слово. Только, Няня, обещай мне, твердо обещай, что ты никому ничего не будешь рассказывать и особенно не станешь ничего говорить папе. Иначе он заявит, что это ты во всем виновата. Я пробуду тут несколько дней, а потом найду себе квартиру или еще что-нибудь.

— Он просто как ребенок, — сердито проговорила Няня, как будто Александр не выгнал из дома любимую дочь, а всего лишь встал в позу из-за какой-нибудь чепухи. — Но у него это пройдет, Георгина, обязательно пройдет. Не переживай из-за этого. Он сам позовет тебя назад, как только справится с шоком.

— Не позовет, — возразила Георгина, — да я и не хочу назад. — Голос у нее задрожал.

— Послушай, — спросила Няня, — а когда ты теперь увидишь свою докторшу? Не нравится мне, что ты там одна в Лондоне, без всякой медицинской помощи. — Судя по ее тону, Лондон представлялся Няне далеким и оторванным от мира, чем-то вроде Гебридских островов.

— Завтра увижу, Няня, обещаю тебе. У меня все хорошо, Няня. Честное слово. Не беспокойся.

Первый, кому она все рассказала на следующий день — после того, как сходила к Лидии Пежо и записалась на роды в госпиталь королевы Шарлотты, — был Макс.

— Не понимаю я тебя, Георгина. По-моему, тебе надо было бы сказать Кендрику.

— Может быть, когда-нибудь и скажу, — ответила Георгина, — но пока не хочу. И ты ни в коем случае не говори ему, а если скажешь, я… я придумаю, что я тогда с тобой сделаю.

Она широко улыбнулась, но, похоже, Макс все-таки воспринял ее слова всерьез — он нахмурился.

— А жить ты будешь здесь?

— Нет, только не здесь. Я не хочу, да если бы и хотела, думаю, папа бы мне все равно не позволил. Перееду, как только что-нибудь найду.

— Давай спросим Энджи, — предложил Макс. — Она тебе подыщет какое-нибудь уютное гнездышко, не сомневаюсь.

Шарлотта тоже очень сильно рассердилась: из-за того, что Георгина ничего не говорила ей; из-за того, что она ничего не сказала Кендрику, и из-за того, что она позволила всему зайти так далеко.

— Он имеет право знать, Георгина, — решительно объявила Шарлотта. — Просто аморально ничего ему не говорить. Пожалуй, мне стоит съездить и встретиться с ним.

— Ни в коем случае! — встревожилась Георгина. — И почему только все считают, что я не в состоянии устроить собственную жизнь?! Я приняла решение не говорить Кендрику, и я не буду ничего ему говорить. И ты тоже не будешь. А потом, мне кажется, что, если только дед увидит тебя в Нью-Йорке, он распустит про тебя сплетни по всем компьютерам.

— Да, он может, пожалуй, — вздохнула Шарлотта. — Пока что он ничем не показал, что собирается простить меня. Но все равно, Джорджи, ты должна сказать Кендрику. Я считаю, должна.

Энджи, к огромному удивлению Георгины, не согласилась с ними.

— Если ты скажешь Кендрику, то это вызовет только лишние пересуды и споры, — заявила она. — Он приедет сюда, станет путаться под ногами, решит, что должен убедить тебя выйти за него замуж, весьма вероятно, что в дело вмешается Мэри Роуз, и кому все это надо? На мой взгляд, одной тебе будет гораздо лучше. И куда меньше сложностей. Не слушай ты их всех.

Она нашла небольшую симпатичную квартирку в Чизвике и предоставила ее в распоряжение Георгины, как она сказала, для начала бесплатно; Георгина спорила, доказывала, что должна что-то платить и что у нее есть некоторые средства, к примеру проценты от вложений, но Энджи велела ей заткнуться и сказала, что Георгине еще понадобится каждый пенни из этих ее денег и что когда-нибудь, когда у Георгины появится возможность, она и вернет долг.

— Проклятый Александр. Какая же он свинья, — заявила Энджи. В тот день, когда Георгина перебралась на новую квартиру, Энджи приехала к ней проверить, все ли в порядке.

Георгина посмотрела на Энджи: та казалась очень расстроенной, вымотанной и вообще несчастной. Неудивительно, подумала она, после смерти Малыша прошел всего месяц.

У Георгины установился спокойный, ровный образ жизни, и вскоре ей уже стало казаться, будто она прожила в Чизвике всю жизнь. Она много времени и внимания уделяла самой себе, считая, что раз уж ей хватило безответственности, чтобы решиться стать матерью-одиночкой, да еще не имея при этом никакой специальности, то, по крайней мере, ее нравственный долг перед будущим ребенком — сделать все для того, чтобы оба они были по возможности максимально здоровы. Питалась она только так, как считалось правильным, употребляла только те продукты, которые имели репутацию исключительно полезных и нужных, каждый день спала после обеда, регулярно посещала Лидию Пежо для осмотров и раз в неделю ходила в госпиталь королевы Шарлотты на занятия школы будущих матерей, где, лежа на полу вместе с несколькими десятками других беременных женщин, училась расслабляться и делать специальные дыхательные упражнения.

Она заранее настроилась на то, что ей будет одиноко и тоскливо, однако никаких подобных эмоций у нее не возникало; ею овладело какое-то удивительное спокойствие. Ей говорили, что причины этого спокойствия — в ее гормональных особенностях. Она очень много читала, гуляла ежедневно не меньше чем по часу, переделала всю квартиру, с особым удовольствием обновив детскую: стены там она покрасила белой краской, по ним от пола до потолка поднимались огромные золотые подсолнухи, а на одной стене была изображена картинка, как будто взятая из какой-нибудь детской книжки: через открытое окно было видно голубое небо, по нему плыли похожие на кусочки ваты белые облака, а на склонах холмов, напоминавших стеганое пуховое одеяло, паслись многочисленные овечки и лошадки.

* * *

Самыми частыми гостями у нее были Шарлотта и Томми; Шарлотта заезжала проверить, как она там, покудахтать над ней и в каждый свой приезд не меньше десяти минут тратила на то, чтобы попытаться убедить ее рассказать обо всем Кендрику; Томми же заезжал просто поболтать (и, как подозревала Георгина, тоже проверить, как она себя чувствует). Пока что им удавалось ни разу не столкнуться друг с другом в ее доме, но рано или поздно это должно было произойти.

Шарлотту сильно беспокоили дела в банке, и голова ее постоянно была занята ими. Пару раз в их лондонское отделение наведывался Фредди вместе с Крисом Хиллом «просто посмотреть, как идут дела». Билл Уэбб, их главный маклер, уже грозился уйти, как и Питер Дональдсон, непосредственный начальник Шарлотты.

— А сама я по большей части просто совершенно ничего не делаю, — тоскливо пожаловалась Шарлотта. — Когда я вспоминаю, как быстро я набиралась всего в Нью-Йорке… ох…

— А какой-нибудь шанс вскоре вернуться в Нью-Йорк есть? — спросила Георгина.

Шарлотта отрицательно покачала головой и вздохнула:

— Абсолютно никакого. Дедушка со мной почти не разговаривает. Мне это так надоело, Джорджи, я тебе и сказать не могу. Я все время обсуждаю с Чарльзом возможность пойти учиться на юриста. Мне кажется, там мне больше повезет.

— А что Чарльз говорит? — поинтересовалась Георгина.

— Он говорит, что я не должна забывать, как мне понравилось тогда в Нью-Йорке, и понимать, от чего мне придется в таком случае отказаться. Наверное, он прав. Во всяком случае, я пока еще ничего не решила. Но особого выбора у меня нет.

Когда Шарлотта ушла, Георгина принялась размышлять о Чарльзе. Она не была с ним знакома, никогда не видела его, но, судя по всему, это был необыкновенно приятный человек. Хотела бы она сама иметь такого Чарльза: кого-то, кто любил бы ее, волновался о ней, с кем она могла бы поговорить, обсудить свое будущее, у кого можно было бы попросить совета, кого-то, кто всегда был бы на ее стороне. Пожалуй, ближе всего к роли такого человека был для нее сейчас Томми; но все-таки это было совершенно не то. И не потому, что он ей не очень нравился, — наоборот, как раз нравился. Она как-то сказала об этом Максу, и тот самодовольно расхохотался и ответил: он всегда всем им говорил, что Томми стоящий парень, а теперь вот они сами, каждый по отдельности, приходят к тому же выводу.

— Шарлотта не приходит, — возразила Георгина.

— Шарлотта мне с каждым днем все больше напоминает круглую отличницу, — фыркнул Макс.

* * *

Она сильно скучала по Александру; это была единственная причина, которая вызывала у нее приступы грусти. Она любила его, сильно любила, и между ними всегда существовала особенная близость; та внезапность, с которой Александр вышвырнул ее из своей жизни, в самом прямом смысле слова потрясла ее. К тому же она чувствовала, что с ней обошлись вопиюще несправедливо, и в ней закипал гнев: после всего, что она для него сделала, от чего ради него отказалась, Александр не поддержал ее в тот самый момент, когда она так нуждалась в нем и в его поддержке. Поначалу она ждала, что он позвонит, напишет ей, как-то даст о себе знать, извинится, попросит вернуться домой, — но ничего этого он так и не сделал. Довольно часто ей звонила Няня — узнать, все ли в порядке; она-то и сказала Георгине, что Александр мечется очень злой по имению, но что он ни разу не вспоминал о ней. Эти слова застряли в сознании Георгины и мучили ее, подобно больному зубу: знать, что тебя не вспоминают, оказалось обидно, очень обидно.

И по мере того как в ней рос, креп, набирался сил, становился все энергичнее ее ребенок, усиливался и ее интерес, все более частыми становились ее размышления, росла ее душевная потребность в том, другом, неизвестном ее отце.

Другой частой гостьей Георгины была миссис Викс, заглядывавшая к ней по меньшей мере дважды в неделю и каждый раз привозившая с собой коробочку эклеров, — она узнала от Энджи об ожидающемся ребенке. Георгина ей всегда нравилась, и поэтому, как она сама говорила, она решила взять на себя роль мамочки. В самое первое свое посещение она спросила Георгину, что та больше всего любит, и теперь в каждый приезд миссис Викс они пили с ней хороший крепкий чай и съедали по нескольку пирожных. Кроме того, миссис Викс вязала для малыша разные вещи и засыпала Георгину огромным количеством пинеток, чепчиков и распашонок, причем все это было довольно энергичных расцветок. Миссис Викс говорила, что никогда не могла понять, почему грудничков надо одевать во что-то линяло-голубое или бледно-розовое, и ужасно радовалась, когда ей удавалось найти на Килбурн-маркет, по дороге к дому Клиффорда, шерсть каких-нибудь особенно ярких тонов. Няня, несколько раз приезжавшая навестить Георгину, обнаружила целые ящики цветастой детской одежды; когда она узнала о происхождении этих вещей, губы ее сжались и вытянулись в такую тонкую ниточку, что, казалось, вообще исчезли, и она выразила надежду, что Георгина не станет одевать своего ребенка в подобное, потому что в наше время лишняя осторожность никогда не помешает. Няня очень сильно ревновала к тому, что миссис Викс имеет возможность часто посещать Георгину, и настоятельно рекомендовала ей не особенно прислушиваться к советам, которые та будет давать насчет малыша.

— Она старая женщина, Георгина, она уже просто не соображает, что к чему.

Как-то днем, уже ближе к середине декабря, Георгина бродила по тому универмагу «Маркс и Спенсер», что расположен поблизости от Мраморной арки, пытаясь подобрать что-нибудь для рождественских подарков (и гадая, что она сама будет делать на Рождество: домой она совершенно определенно не хотела ехать, даже если бы Александр и пригласил ее, — а такая возможность представлялась со временем все менее вероятной; правда, у нее было предложение встретить Рождество вместе с Томми и Энджи, но ей это казалось не совсем удобным), когда возле прилавка с теплым зимним бельем она вдруг столкнулась с Катрионой Данбар. Столкнулась в самом прямом смысле слова: сперва живот Георгины уперся в Катриону, и только потом обе они увидели и узнали друг друга. За последние две недели Георгина раздалась очень сильно. («Живот у вас как будто выпирает вперед, значит, будет девочка», — уверенно предсказала ей миссис Викс. Георгина несколько удивилась — ей раньше казалось, что животы у беременных всегда выпирают именно вперед, но она уже хорошо знала, что с миссис Викс лучше не спорить.)

— Георгина! — воскликнула Катриона, быстро приходя в себя от потрясения, судя по всему весьма сильного. — Как я рада тебя видеть! Как ты? А твой отец говорил, что ты вернулась назад в колледж.

— Ну… в определенном смысле да, — ответила Георгина, не желая выставлять Александра явным лжецом со всеми дальнейшими осложнениями, которые могли бы из этого последовать. — Я просто приехала походить по магазинам. А как вы? Как Мартин?

— Ой, оба превосходно! Но конечно, Мартин жутко занят. Изумительная мысль пришла твоему отцу насчет молочной фермы, правда?

— Да, изумительная, — согласилась Георгина.

Они замолчали. Потом Катриона проговорила:

— Ну что ж… мне надо идти. Здесь такая толпа, правда? А я еще только вошла и ничего пока не посмотрела. Увидимся на Рождество. Ты ведь, конечно, зайдешь к нам, да?

— Да-да, разумеется, — улыбнулась Георгина. — Спасибо. До свидания, Катриона.

На следующий день дома у Георгины раздался телефонный звонок. Звонил Мартин Данбар. Георгина чуть не выронила трубку, настолько она была поражена его звонком. По голосу чувствовалось, что он в смущении и замешательстве и говорить ему трудно.

— Георгина. Как ты?

— Спасибо, Мартин, у меня все прекрасно.

— Ну и хорошо. А то жена мне сказала… ну… знаешь, Георгина, не сочти, пожалуйста, что я вмешиваюсь, но твой отец знает о… о ребенке? Я хочу сказать, ты не… не испытываешь каких-нибудь затруднений, нет?

Георгина почувствовала, как ее охватывает прилив нежности к Мартину и признательности ему: он подумал о том, чтобы позвонить ей, набрался мужества заговорить об обстоятельствах, которые — он сам явно так полагал — необходимо держать в тайне от ее отца. Георгина улыбнулась в трубку:

— Мартин, какой вы молодец и умница. Я так тронута. Нет, никаких трудностей я не испытываю, я живу в очень хорошей квартире, и обо мне все прекрасно заботятся. И папа обо всем знает. Да, честное слово. Он, конечно, немного расстроен из-за того, что я не замужем, и все такое… ну, вы понимаете.

По голосу Мартина чувствовалось, что он испытал заметное облегчение.

— Я просто… беспокоился.

— С вашей стороны это так чудесно. — Георгина была почти готова расплакаться, настолько тронула ее эта забота. — Спасибо вам. А… а как вы узнали, где я?

— Я спросил Няню. — Он явно гордился проявленной находчивостью. — Я подумал, что даже если твой отец ничего не знает, то уж она-то должна знать.

Комната поплыла перед глазами Георгины. Трудно было представить себе, как Мартин с его отчаянной, болезненной застенчивостью отыскал возможность поговорить с Няней, сумел выспросить у нее, где ему найти Георгину; в это трудно, почти невозможно было поверить. Георгине непонятно почему вспомнилась вдруг леди Макбет и ее обращенные к мужу слова: «И мужество свое все собери, до капли до последней, чтоб нанести удар».[46] Именно так, должно быть, пришлось поступить Мартину: собрать все свое мужество, до последней капли; по-видимому, подумала Георгина, он действительно любит ее, любит искренне и очень сильно.

— Послушай, — говорил ей тем временем Мартин, — если тебе будет что-то нужно, я хочу сказать: деньги или что-нибудь еще, — то обязательно дай мне знать, хорошо? Обещай мне, что дашь знать. Я постараюсь сделать так, чтобы ты не испытывала ненужных затруднений.

— Ой, Мартин, даже не знаю, что и ответить. Но обещаю, что при необходимости я так и сделаю. Я хочу сказать: обращусь к вам.

— Вот и хорошо. — После некоторой паузы он добавил: — Ну что ж, мне надо идти. А кстати, когда… когда должен родиться ребенок?

— Где-то в конце февраля, — ответила она, — или около того.

— Ты мне тогда сообщишь, хорошо?

— Разумеется. Но может быть, мы увидимся еще и до этого. Я, во всяком случае, надеюсь.

— Я тоже надеюсь. Ты на Рождество домой приедешь?

— Я… не знаю, — неуверенно проговорила она.

Спустя два дня Георгина получила письмо; конверт был надписан почерком Няни, однако само письмо было от Александра:

Дорогая Георгина, надеюсь, у тебя все в порядке. Мне было бы очень неприятно, если бы ты на Рождество оказалась в Лондоне одна, поэтому хочу, чтобы ты знала: мы будем рады видеть тебя на праздники в Хартесте.

Твой любящий отец

Георгина перечитала это письмо несколько раз; с одной стороны, она была рада, что отец протягивал ей оливковую ветвь, пусть даже и такую тоненькую; с другой — ее поразил холодный тон письма (даже несмотря на употребление обязательного в таких случаях слова «любящий»). Отец явно все еще продолжал сильно сердиться, не в состоянии был заставить себя извиниться за свое поведение или даже просто написать, что он по ней скучает. Она не могла удержаться от того, чтобы не сравнивать его письмо с мягкой, но внутренне неколебимой добротой Мартина. Георгина отложила письмо в сторону, не зная, как ей на него реагировать, и чувствуя только, что оно основательно разбередило ей душу.

Рождество Георгина встречала не дома, не с Томми и Энджи и даже не с миссис Викс и Клиффордом, от которых тоже получила приглашение. Встречала она его в больнице. За день до Рождества у нее вдруг возникла какая-то тупая боль в нижней части спины, перешедшая в довольно сильные судороги, и Лидия Пежо быстренько отправила ее в госпиталь королевы Шарлотты.

— Возможно, больница и не нужна, но излишняя осторожность не помешает. Такие боли обычно вызываются головкой плода, но для этого еще слишком рано. Не смотри на меня так, Георгина, я уверена, что у тебя все будет в порядке. Обычно достаточно недельку полежать в постели, и подобные вещи проходят.

Испуганная и подавленная, она лежала в предродовом отделении; на соседней кровати негромко постанывала крупная негритянка; кроме них двоих, в отделении никого не было: состояние остальных пациенток не внушало врачам опасений, поэтому всем им было позволено разойтись на Рождество по домам.

Шарлотта, примчавшаяся к ней сразу же, как только услышала, что ее положили в больницу, сидела по одну сторону кровати Георгины, Лидия Пежо — по другую.

— Послушай, — говорила Лидия, — я уверена, что волноваться совершенно не из-за чего. Спазмы прекратились, Георгина, ведь так? А сердечко у плода бьется очень сильно. И ребенок шевелится. Посмотри сама. — Они все посмотрели и расхохотались: под больничной простыней огромный живот Георгины ходил вверх и вниз. — Я понимаю, очень неприятно оказаться здесь на Рождество, но это гораздо лучше, нежели рисковать тем, что потеряешь ребенка. Так что смотри на дело с этой точки зрения.

Через день после Дня подарков, едва только Георгине разрешили на час подняться с постели и походить, как двери палаты распахнулись и в них возникла высокая сутуловатая фигура в высоких сапогах и широкополой шляпе. Посетитель подошел к ее кровати, протянул довольно помятый букет цветов и улыбнулся.

— Мартин! — Георгина была настолько поражена, что у нее в самом прямом смысле слова отвисла челюсть. — Как я рада вас видеть! Господи, а что вы здесь делаете?

— Хочешь верь, хочешь нет, но пришел навестить тебя, — ответил он, довольно беспомощно оглядываясь по сторонам.

— Не понимаю… А почему вы не дома? Ведь сейчас же Рождество.

— Я как-то не большой любитель праздников, знаешь. Я от них быстро устаю. К тому же Катриона поехала в Борнмут проведать свою мать, у той что-то не ладится со здоровьем, вот я и подумал… подумал, что, пожалуй, съезжу-ка и навещу тебя.

— Ой, это самый чудесный рождественский подарок, какой я когда-либо получала! — воскликнула Георгина. Наверное, если бы в палате появился сам Санта-Клаус, она и то была бы меньше поражена, чем теперь. — Идите сюда, садитесь.

— Спасибо. — Он робко присел на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? Шарлотта сказала мне, что тебя положили в больницу, и я забеспокоился.

Он и вправду выглядит озабоченным, подумала Георгина: морщины на его тонком худом лице пролегли глубже, чем обычно.

— У меня все хорошо, Мартин, честное слово. Просто какая-то глупая ложная тревога. Малыш успокоился, сегодня мне разрешили вставать. Через два или три дня буду дома.

— Тебе надо хорошенько следить за собой, — проговорил он. — А когда ты вернешься домой, там будет кому за тобой приглядеть? В Хартест ты приехать не можешь, нет?

— Ну, Шарлотта говорит, что Няня грозилась приехать и пожить со мной некоторое время, — принялась рассказывать Георгина, оставив без ответа последний его вопрос. — Энджи предложила мне переехать на время к ней, и миссис Викс, это ее бабушка, вы ее знаете, тоже говорила, что может поухаживать за мной пару дней, так что меня могут просто задушить в объятиях и убить заботой.

— Ну что ж, это хорошо, — сказал он. — А выглядишь ты неплохо. Тебе идет, — добавил он.

— Спасибо. — Георгина легонько похлопала себя по животу. — Так странно быть такой толстой.

— Э-э… а что ты собираешься делать, когда ребенок родится? — спросил Мартин. — Я хочу сказать, где ты будешь жить? И есть ли кто-нибудь, кто мог бы… ну, тогда о тебе позаботиться?

— Я сама о себе позабочусь, — решительно заявила Георгина. — Пойду работать. Жить буду в своей квартире, в Чизвике. Знаете, там очень славно. Это не чердак какой-нибудь, не думайте.

— Что ж, хорошо. Я просто так спросил. Я хочу сказать, тебе будет очень трудно.

— Не очень. Другие же как-то справляются.

— Да, но у других обычно бывают мужья, — возразил Мартин. Голос у него стал вдруг удивительно твердым. — Не знаю, Георгина, хорошо ли ты все это продумала.

Георгина ощутила вдруг острый приступ раздражения. Она была так рада его видеть, а теперь вот и он начинает рассуждать так же, как все остальные. И так же действовать ей на нервы. «Конечно, — подумала она, — в этом есть и что-то приятное. Почти отеческое». Примерно такого отношения к себе она ожидала бы от Александра. Георгина подавила раздражение и улыбнулась:

— Я понимаю. И спасибо вам, что беспокоитесь об этом. Но я уверена, что все будет в порядке. Энджи предложила взять меня стажером в свою фирму. Мне там понравится, я знаю.

— Но не можешь же ты бросить занятия архитектурой! — Казалось, Мартин был просто поражен. — У тебя это так хорошо получается; по крайней мере, твой отец говорит, что получается, да и ты сама ее так любишь.

— Да… получается. Но я могу прожить и без этого.

Повисло молчание. Мартин сидел, уставившись себе под ноги. Двери палаты снова открылись, и вошла Энджи.

— Мартин, здравствуйте! — проговорила она, улыбаясь. — Очень рада снова вас видеть. Господи, а что вы здесь делаете?

— Пришел навестить меня, — ответила Георгина. — Прямо как крестный отец из какой-нибудь сказки. Он обо мне беспокоился.

— Как мило. — Энджи бросила на Мартина оживленный взгляд. Стоило появиться возле нее новому мужчине, как Энджи сразу же словно переключалась на другую скорость. — Вот что значит настоящий друг! Отважиться появиться в родильном отделении, когда ни одна из лежащих тут мамаш вам не родственница, — это я и называю настоящим мужеством.

Казалось, Мартин почувствовал себя еще более неловко, чем раньше: он покраснел, смущенно улыбнулся Энджи и опять уставился на свои громадные ноги.

— Как встретили Рождество, весело? — спросила его Энджи. — Как ваша жена?

— Да, хорошо встретили. И у Катрионы все хорошо, спасибо. Мы были в Хартесте на День подарков. Александр был в отличной форме.

— Да? — вскользь переспросила Энджи. — Очень приятно. — Выражение ее лица ясно давало понять, что она слышать ничего не хочет ни об Александре, ни о его хорошей форме. — А Георгина отлично выглядит, правда? И ей идет, вы не находите? Когда я была беременна своими двойняшками, я была похожа на клоуна из цирка. Просто отвратительно.

— Ну, никогда не поверю, чтобы вы могли так выглядеть, — вежливо улыбнулся Мартин. — Что ж, пожалуй, мне уже пора уходить. Рад, что у тебя все в порядке, Георгина. Не забывай того, о чем я говорил, хорошо? Насчет… насчет помощи и всего остального, ладно?

— Нет, — ответила Георгина, — не забуду. И спасибо вам большое за то, что пришли, и вообще за все. До свидания, Мартин.

Она приподнялась и поцеловала его; он неуклюже чмокнул ее в ответ и заспешил к дверям, на ходу надевая свою потрепанную шляпу.

— Он такой милый, — рассеянно проговорила Энджи, глядя ему вслед.

— Необыкновенно милый, правда? До сих пор не верю, что он смог сюда прийти, — отозвалась Георгина. — Ему это должно было стоить почти нечеловеческих усилий. И что его заставило прийти, как вы думаете?

— По-видимому, он о тебе действительно беспокоится.

— Да, но… Энджи, он никогда в жизни не выезжает за пределы Уилтшира. Никогда. По-моему, последний раз это было в день его свадьбы.

— Ну… может быть, он в тебя влюблен.

— Это уже просто глупость, — возразила Георгина. — Чтобы Мартин да был в кого-нибудь влюблен!

— Извини, пожалуйста! — запротестовала Энджи. — На дне рождения у твоего отца я очень неплохо провела с ним время. Очень неплохо. Он довольно много выпил, мы вышли с ним на улицу и…

— И что? — со смехом спросила Георгина.

— И ничего. Просто он очень много говорил. Но мне он показался очень сексуальным. Знаешь, в таком романтически-трагическом ключе. Наверное, это в нем русская кровь сказывается.

— Какая русская кровь? — удивленно уставилась на нее Георгина. — Я и не знала, что в Мартине есть русская кровь.

— Не знала? Есть, есть. Его бабушка была русская, — ответила Энджи. — У него даже второе имя русское. Как же… погоди, дай вспомню. Юрий? Нет, как-то не так. Юрген? Нет… Вот, вспомнила: Егор. Да, Егор.

— Ну, — проговорила Георгина, — вам, Энджи, удалось за один раз вытянуть из него больше, чем всем нам вместе за все эти годы. Егор! Ну и имечко!

— По-русски это то же самое, что Джордж, Георгий, — продолжала Энджи, беря лучшую кисть винограда с тарелки, стоявшей возле кровати Георгины. — И, насколько я помню, он был влюблен в твою маму. Он мне не раз говорил, какая она красавица.

— Мартин?! Глупости, он на сто процентов под каблуком у Катрионы. Без нее никуда не выходит и ничего не делает.

— Ну, это не значит, что он не может быть в кого-нибудь влюблен, — возразила Энджи. — Секс — это мощная штука.

— Энджи, вы просто одержимы своим сексом, — засмеялась Георгина. — Расскажите мне лучше, что Клиффорд подарил на Рождество вашей бабушке.

По мере того как приближалось время родов, моральное состояние Георгины ухудшалось. Оптимизма у нее сильно поубавилось, как и прежних бодрости и смелости; чувство одиночества потихоньку овладело ею, и она, удивляясь сама себе, стала тосковать по своей матери, умершей, кажется, уже целую вечность тому назад, когда Георгина была еще маленьким ребенком. Теперь она постоянно думала о матери; ей было интересно, испытывала ли в свое время Вирджиния то же самое, что сейчас чувствовала и переживала она сама: физическую усталость, ощущение постоянного неудобства и беспокойства, страх перед тем величайшим испытанием, каким станут сами роды, тревогу и душевный трепет перед перспективой пожизненной ответственности за другое живое существо.

Дней за десять до того, как должен был появиться на свет ребенок, в Чизвик приехала Шарлотта; она застала Георгину на диване, та тщетно пыталась найти удобную позу.

— Хотела бы я знать, кто мой отец, — проговорила вдруг Георгина. — Откуда он. И увидеть его хотела бы. Какая ты счастливая, и ты, и Макс.

— Джорджи, я просто потрясена! — воскликнула Шарлотта. — Ты всегда говорила, что не хочешь его знать, что папа и есть твой настоящий отец, что…

— Да знаю я, знаю, — раздраженно прервала ее Георгина, — это беременность так на меня повлияла. Но теперь я и в самом деле чувствую потребность узнать, кто он такой. И мамы мне тоже очень не хватает, — добавила она.

— По-видимому, это все результат того, что вы поссорились с Александром, — заметила Шарлотта.

— Нет, ничего подобного; я начала думать об отце, мне захотелось узнать, кто он такой, еще задолго до того, как рассказала обо всем папе. Это явно какое-то глубинное и очень сильное, первозданное побуждение.

— Ну что же, может быть, хоть теперь тебе стоит попытаться его найти.

— Но, Шарлотта, как?! Что я знаю? Только то, что его зовут Джордж и что, по всей вероятности, он очень высок ростом. Я хочу сказать… да что там говорить! Нет, видимо, придется мне жить без него. Придется помириться с папой и как-нибудь общаться с ним.

— А от папы что-нибудь еще было?

— Звонил. Раз или два. Он сожалеет обо всем, я знаю. Он этого не говорил, был, как всегда, холоден, но я чувствую. Я сама не хочу пока с ним мириться. У меня просто нет сейчас сил. — Она вздохнула. — Думаю, мне будет легче это сделать потом, когда родится ребенок.

— Да. А ты… не боишься, Джорджи?

— Боюсь. Немного, — ответила Георгина. — Конечно, сейчас есть разные лекарства, оборудование и все остальное, чего не было раньше, и Лидия будет рядом, но все равно, смотрю я на эту огромную грушу и думаю… непросто будет вытолкнуть его наружу, верно?

Она слабо и неуверенно улыбнулась.

— Ничего, все будет хорошо, — проговорила Шарлотта. — Кстати, Джорджи, я в тот уик-энд ездила домой и встретила там Мартина. Он очень меня о тебе расспрашивал и заставил пообещать, что я ему буду немедленно сообщать все новости. И знаешь, он сказал одну довольно странную фразу: «Как бы я хотел, чтобы она рожала тут, чтобы я был поблизости». Он тебя просто обожает, правда? Это так мило. Наверное, из-за того, что у него нет своих детей, он видит в тебе какую-то им замену. Смотрит на тебя почти как на свою дочь.

— Да, наверное, так, — согласилась Георгина.

Она смотрела на Шарлотту, и вдруг у нее возникло какое-то очень странное ощущение. В голове у нее замелькали обрывки мыслей, разговоров; эти обрывки то соединялись вместе, то снова разлетались в разные стороны. Что это? О чем они хотят ей сказать? На что намекают? Георгина приподнялась на диване и попросила Шарлотту:

— Мне бы хотелось чашечку горячего чая с сахаром. Что-то у меня живот разболелся. И, если можно, налей мне грелку, хорошо?

— Конечно, — сказала Шарлотта, — а потом я уложу тебя в постель, прежде чем уйду. Ты когда собираешься ко мне переезжать? — Георгина обещала, что за несколько дней до родов переедет к Шарлотте, чтобы, когда у нее начнутся схватки, та могла вызвать «скорую», позвонить Лидии Пежо и вообще сделать все, что может понадобиться.

— Ну, возможно, в уик-энд. Да, пожалуй, мне действительно лучше принять ванну и лечь.

— Я побуду, пока ты из нее не выйдешь. Смотри, не поскользнись, — напутствовала ее Шарлотта и широко улыбнулась.

Она уснула прежде, чем Шарлотта успела уйти, и, уже проваливаясь в сон, все еще пыталась поймать то, что крутилось у нее в сознании, но постоянно ускользало, не давало определить себя. Георгина спала, и ей снилось, что она бежит, бежит за каким-то человеком, очень высоким, а он удаляется от нее, уходит, повернувшись к ней спиной. «Джордж! — зовет она его. — Джордж!» Но он не оборачивается, продолжает уходить от нее, только все убыстряет и убыстряет шаг; Георгина тоже ускоряет бег; она тяжело дышит, уже задыхается, и тут у нее возникает ужасная острая боль в боку, которая то немного отпускает ее, то подступает снова. «Пожалуйста! — кричит Георгина. — Пожалуйста, подождите!» Но тут она падает, и боль становится еще острее, как будто в бок ей вонзили нож. «Ой! — вопит она. — Ой, больно!»

Собственные вопли и разбудили ее. Она действительно лежала на боку, в той позе, в которой упала там, во сне, и боль в боку была все такая же острая.

Георгина поняла, что у нее начинаются схватки.

— Давайте, голубушка.

Санитар был доброжелателен и старался успокоить ее. Совсем как отец. Черт, снова схватило! Господи, как больно. Наверное, она неправильно сосчитала и роды были ближе, чем она думала. О боже! Опять! Но теперь немного полегче. Да, симпатичный он человек, этот санитар.

— Вам удобно? Часто схватывает? — спросил он.

Санитар вместе с напарником подняли ее и усадили во что-то вроде кресла — на самом-то деле это были носилки, — приготовившись выносить из квартиры.

— Ой… раз минут в десять, наверное. Мне так кажется, — ответила Георгина.

— Ну, тогда у нас в запасе еще масса времени. Вам удобно? — снова спросил он.

— Ой… да… да, спасибо. Боюсь немного.

— Нечего бояться, голубушка. — Санитар похлопал ее по руке. — В наше время бояться нечего. Вам могут сделать прекрасный наркоз, и вы ничего не будете чувствовать. Кто ваш врач?

— Миссис Пежо.

— Очень приятная женщина, правда, Дик? Я всегда говорю, что для молодых мам она сама как мама. — (Дик согласно кивнул.) — Так, голубушка, теперь усаживаемся в машину.

Санитары вдвинули носилки в «скорую».

— А вы как отцы. Честное слово, — улыбнулась им Георгина.

Вдруг у нее в затуманенном сознании что-то как будто начало проясняться. Что же это такое? Нечто, касающееся темы отцов. И… о господи, снова дернуло! Она вцепилась в руку Дика, закрыла глаза и попыталась начать дышать так, как ее учили. Боль постепенно ослабела.

— Больновато, — проговорила она, открывая глаза и силясь улыбнуться.

— Ничего, все будет хорошо, — сказал Дик, улыбаясь ей в ответ.

Ее привезли в приемный покой. По дороге у нее опять были схватки. На этот раз действительно очень сильные. Медсестра, доброжелательная, но решительная, стянула с нее одеяло.

— Сможете сами перебраться на кровать, когда эти схватки отпустят?

— Да, конечно. — Говорить Георгине было трудно; она перекатилась с носилок на кровать. Сделать это оказалось нелегко: боль словно обрадовалась ее движениям. Теперь внутри у нее не дергало, а как будто что-то сильно и резко выкручивало. Георгине это очень не понравилось.

— Так, хорошо. Теперь давайте мы вас посмотрим. Сейчас я сначала выслушаю сердце ребеночка, а потом погляжу, как он у вас там располагается. Постараюсь сделать это по возможности мягче.

Но мягко не получилось: когда рука сестры дошла до того места, где внутри у Георгины что-то выкручивалось, боль возникла адская. Георгина завопила.

— Извините, — смущенно проговорила она. — Я не нарочно.

— Ничего, не беспокойтесь. Постарайтесь расслабиться.

Боль немного отпустила, и Георгина попыталась сосредоточиться на чем-нибудь еще. О чем это она тогда думала, какую мысль старалась проследить до конца? Что-то насчет дочерей; да, да. И отцов. Что-то непрерывно вертелось у нее в сознании, но ей никак не удавалось ухватить это нечто. Что-то такое, что кто-то когда-то сказал. И что-то, о чем она сама думала. Что же это такое, что? Да, что-то о Мартине, какой он милый, добрый, заботливый.

И Шарлотта ей тогда говорила… да, вот ее слова: из-за того, что у него нет своих детей, наверное, он смотрит на тебя почти как на свою дочь. Приятная мысль. Очень приятная. Но было и что-то другое, еще что-то… о боже! Опять началось.

Лицо у нее искривилось от боли, она обняла себя руками. Схватка оказалась сильная. Очень сильная и неприятная.

— Вы все делаете неверно. Расслабьтесь. Не напрягайтесь. Вы что, не ходили на занятия? — суровым тоном спросила ее сестра.

— Ходила, — ответила Георгина, — но там-то было просто. — Она попыталась улыбнуться сестре, та улыбнулась ей в ответ.

— Могу вас обрадовать, вы уже продвинулись достаточно далеко. Так что неудивительно, что схватки становятся сильнее. У вас расширение уже на два пальца. Молодец.

— Это что, примерно половина?

— Ну и да, и нет. Но это определенно прогресс. Так, а теперь, прежде чем мы перевезем вас в родильное отделение и там устроим, надо кое-что сделать. Постараюсь доставить вам минимум неприятностей. Давайте-ка мы поймаем момент между схватками…

Георгине показалось, что прошло очень много времени, прежде чем ее, как выражалась сестра, «устроили» наконец в родильной палате. Однако устроенной она себя не чувствовала. У нее было такое ощущение, словно ее болтает в бурном море, то поднимая на гребне волны вверх, то бросая вниз, — только это были волны боли. Болевые схватки начинались в животе, где-то в самой его глубине, и перемещались к выходу, рывками раздвигая его. Это было просто ужасно.

— Где Лидия Пежо? — спрашивала Георгина. — Я хочу, чтобы она была тут.

— Знаю, что вы этого хотите, — отвечала ей акушерка, очень крупная и совершенно черная добродушная женщина. — Мы ее ищем. А теперь, дорогая моя, постарайтесь, как следует постарайтесь расслабиться и хорошенько дышите. У вас еще впереди много работы.

— А нельзя ли мне общий наркоз? — попросила Георгина. Она начинала бояться уже по-настоящему.

— Конечно, можно, но я бы лучше подождала, пока не приедет миссис Пежо. Знаете, все-таки она за вас отвечает. Потерпите, моя дорогая, подержитесь еще. Она уже скоро будет здесь, я уверена.

Георгину опять пронзила боль, потом еще и еще. Так, Георгина, давай-ка мы сосредоточимся и начнем дышать, Энджи говорила, что это здорово помогает. Черт бы ее побрал, эту Энджи. Это ей помогает! Да, Энджи имела какое-то отношение к той самой, неуловимой и расплывчатой мысли, что постоянно вертится у нее в голове. Насчет Мартина, отцов и всего остального. Что же это было? Вот черт, как дернуло! Ужас, просто ужас.

— Пожалуйста, — проговорила она сквозь стиснутые зубы. — Мне плохо. Очень плохо. Можно мне…

— Послушайте, — перебила ее акушерка. — Давайте я вас снова осмотрю. Погляжу, как у вас дела. А тогда и решим, давать вам общий наркоз или нет.

— Вы связались с Лидией?

— Да, я же вам сказала. — Акушерка говорила уже слегка раздраженно. — Она едет сюда. Ей добираться примерно полчаса. Может быть, чуть больше. Она была на других родах. Повернитесь-ка на бок, моя дорогая. Вот так, хорошо.

Полчаса. А может быть, и больше. О боже, она не выдержит еще полчаса таких мучений. Она и полминуты-то не выдержит. Это же ужасно! Не успевает схлынуть одна боль, как вслед за ней идет уже новая схватка, а за той следующая, и так без конца, и они буквально разрывают ее на части, выворачивают ее наизнанку. И где же все те обезболивающие средства, которые ей обещали, где наркоз, где Лидия, черт возьми?

— Расслабьтесь, дорогая моя, расслабьтесь, мне надо вас посмотреть.

Вот именно. Расслабься. И давай-ка сосредоточься. Дыхание ничуть не помогает. Давай-ка вместо этого опять немного подумаем и попытаемся все-таки разрешить эту загадку. Мартин. Отцы. Да, вот именно, он действительно показался ей чем-то похожим на отца в тот день, когда приходил проведать ее в госпитале. Теперь она вспомнила. Действовал ей на нервы и пытался командовать. Совсем как отец. Хотя, конечно, хорошо, что он пришел, очень мило с его стороны. Ну так и какое же все это имело отношение к Энджи…

— О боже! — завопила она на акушерку. — Перестаньте, перестаньте сейчас же, больно, ужас как больно!

— Пожалуйста, дорогая моя, хорошенько постарайтесь и расслабьтесь. Дайте мне…

— Не могу я расслабиться! Не могу! И не просите, черт возьми, это просто невозможно! — Теперь уже она ревела, и злилась на акушерку, и лихорадочно вертела головой то в одну, то в другую сторону. Ее вдруг охватила дрожь. — Мне холодно.

Акушерка закончила осмотр и улыбалась:

— У вас очень хорошо все идет. Вы просто молодец. И так быстро. Вам повезло.

— Повезло?! Быстро?! — Георгина посмотрела на висевшие на стене часы. Невероятно, но было всего лишь половина четвертого. Ей казалось, что все это продолжается уже целую вечность.

— Вы сейчас в переходном состоянии, моя дорогая. Теперь в любой момент может произойти выталкивание. Вы уже почти к нему готовы.

— Но… наркоз… я хочу наркоз.

— Теперь уже слишком поздно. — Акушерка похлопала ее по руке. — Совсем поздно давать вам наркоз. Малыш уже скоро будет здесь. Сейчас я вам дам немного газовой смеси, просто чтобы облегчить боль при схватках. Мы с вами все успеем сделать еще до миссис Пежо. — Акушерка смотрела на Георгину с таким удовольствием и гордостью, словно это ее собственный, а не Георгины ребенок должен был появиться на свет. Протянула ей маску: — Вот, когда снова начнется боль, наденьте ее и глубоко вздохните. Сразу же станет намного легче.

Георгина так и сделала; опыт показался ей ужасающим. Комната поплыла вокруг, потом стала отступать и падать, словно обрушиваясь на нее, но боль как была, так и осталась, невыносимая, раскалывающая боль.

…В палату вошел молодой врач и присоединился к акушерке.

— Ну как, все в порядке? — Он улыбнулся знающей и понимающей улыбкой, способной только вызвать раздражение.

— Ни в каком не в порядке, сплошной кошмар, — буркнула Георгина. Боль на время отпустила ее, и теперь она лежала на кровати, расслабившись. — Где Лидия? Почему ее нет, я хочу, чтобы она была тут.

— Она в дороге, — ответил врач. — Но мне кажется, что ваш ребенок появится раньше ее. Так, дайте-ка мне взглянуть.

«О господи, опять все сначала», — подумала Георгина, внутренне готовясь к очередному сочетанию болей естественных и болей от осмотра. Она оттолкнула от себя газовую маску.

— Не надо. Терпеть ее не могу.

Она завопила, когда врач что-то сделал и эта боль наложилась на другую; потом ей удалось восстановить какое-то подобие самоконтроля.

«Думай, Георгина, сосредоточься, не давай всему этому взять над тобой верх».

— Хорошо, у вас уже произошло полное расширение. При следующей схватке тужьтесь. Тужьтесь изо всех сил, как только можете. Хорошо? — Врач улыбнулся.

Акушерка взяла ее за руку, вытерла ей пот на лбу.

— Вы просто молодец, — сказала она.

Схватка началась. Сначала Георгина боялась ее, вся сжалась в ее предчувствии; но потом ощутила, что это какая-то иная схватка, отличная от прежних, мощная, необоримая, властная. Она принялась тужиться, выталкивать изо всех сил, лихорадочно; боль нарастала, она становилась все сильней и невыносимей.

— Не могу, — простонала она, — не могу. Очень трудно.

— Можете. Отдохните пока немного. Подождите следующей схватки. Просто подождите.

Она ждала. Господи, ждать было хуже, нежели терпеть боль. «Отвлекись от всего этого, Георгина, отвлекись. Давай. Вернись назад к Мартину, к Энджи, вспоминай, что там было, в чем там было дело?»

— Тужьтесь! Тужьтесь, ну же!

Она принялась тужиться. Теперь пошло легче. Она вдруг почувствовала себя очень сильной. В перерывах между схватками она пребывала в каком-то странном состоянии: ей казалось, что во всем мире есть только она одна, она сама и ее ребенок, борющийся сейчас за то, чтобы вырваться из нее; нет, двое — ребенок и боль; и она уже чувствовала, была совершенно уверена, что все закончится благополучно. Вот снова приступ боли, и еще одна передышка. Вернемся к своим мыслям. Мартин. Энджи. Голос Энджи: «По-моему, он был влюблен в твою маму».

Мартин. Дочери. Отцы. Снова боль: теперь она чувствовала, что головка малыша вошла в проход и давит, раздвигает его. Молодой врач был явно доволен и улыбался ей. Почему-то он вдруг ей понравился, и она тоже улыбнулась ему в ответ.

— Головка уже показалась, — проговорил врач. — При следующей схватке весь будет здесь.

Отдохнем. Будет здесь. Будет здесь. Сын. А может быть, дочка. Мартин. Любил твою маму. Нет, что-то еще. О господи, опять боль, так что же это было, что это было, толкай, Георгина, толкай, да, вспомнила, вот оно, точно вспомнила, имя, имя Мартина, его второе имя, русское имя, как же оно? Егор. Да, верно, Егор, русский эквивалент Джорджа. Мартин, отцы, дочери, любовь, Джордж, тужься-ка еще разочек, тужься, Джордж, да, да, точно, именно так, Джордж, Джордж, Джорджи.

И, с торжествующим криком вытолкнув в мир своего сына, улыбаясь и плача, Георгина наконец почувствовала и поняла, поняла окончательно и без малейших сомнений, кто же все-таки был ее настоящим отцом.

Глава 50

Вирджиния, 1964

Единственное, чего ей хотелось, так это показать ему ребенка. Он звонил ей, рвался приехать прямо в тот день, когда родилась девочка, но она сказала, чтобы он не приезжал. Это было бы слишком рискованно, очень уж странно выглядело бы его появление. Придется подождать. И ему, и ей: им обоим придется подождать.

Прошло четыре дня, прежде чем он наконец приехал. Четыре бесконечных счастливых дня нетерпеливого ожидания. Он стеснялся, мучительно стеснялся, почти не поднимал глаз на нее; в руках у него была огромная охапка ярко-розовых пионов.

— Жаль, что не розы, — проговорил он. — Но у Катрионы они еще не распустились. Да она бы могла и заметить, если бы я их срезал. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответила она. — Посмотри. Правда, она красавица? Георгина. И имя такое хорошее, красивое и длинное.

Он смущенно улыбнулся, с благоговением и безграничной нежностью глядя на спящую крошку.

— Изумительная красавица. Просто прекрасная. Я так счастлив. — Потом, после небольшой паузы, с трудом выговорил: — Как… как все прошло?! — И покраснел.

— Чудесно. Если бы мне сказали, что все может пройти так превосходно, я бы даже не поверила. Так быстро, так легко. Мне даже понравилось. А когда она родилась, я вдруг сказала: «Получилось, Джорджи, получилось!» Знаешь, я была так горда собой. Без всяких лекарств, без всего.

— Ну вот и хорошо, — по-прежнему смущенно произнес он и добавил: — А ты смелая.

— Ничего подобного. Честное слово, нет.

— Жаль, что не мальчик.

— А мне нет. Можем повторить, попробовать еще раз. Посмотри, ну чем не чудо?! И уже такая длинненькая! Она у нас будет очень высокая.

Вирджинию немного беспокоили и рост Георгины, и ее худоба, и то, что уже с пяти лет она начала проявлять склонность сутулиться. Вирджинии казалось, что кто-нибудь когда-нибудь может обратить на это внимание и что-нибудь высказать по этому поводу. Хотя Малыш был очень высок ростом. Конечно, он не был худым, но высоким он был. А Фред III был худощав. Правда, при этом очень прям и подтянут. Но ничего, этого достаточно. С генетической точки зрения этого вполне достаточно.

Она была счастлива, потрясающе счастлива. Казалось, все вдруг пошло именно так, как надо. И хорошо, что он был рядом, в пределах досягаемости, доступен для общения. Она имела возможность видеться — и действительно виделась — с ним почти ежедневно. Господи, как же она любила его! Ей самой с трудом верилось, что она может так любить. Ее самая первая мысль утром, когда она просыпалась, и самая последняя вечером, перед тем как заснуть, были всегда о нем. Иногда, когда он сидел в оружейной комнате вместе с Александром, а она заходила, чтобы подать им кофе (время от времени она задавалась вопросом, обращал ли Александр когда-нибудь внимание на то, что она сама приносила кофе в оружейную только тогда, когда он бывал там вместе с Мартином, а в остальных случаях предоставляла миссис Тэллоу помнить и заботиться об этом), она смотрела на него и чуть не падала в обморок, так она его любила, любила в нем все: и это костлявое, худое лицо — она ему говорила, кого он ей напоминает, кто же это был… да, нежного ястреба, — и длинную шею, и вечно взлохмаченные прямые каштановые волосы, и его сутулую спину, и необыкновенно длинные ноги, всегда облаченные в одни и те же поношенные коричневые плисовые брюки, и руки, большие, тонкие, изумительные руки, умные и умелые руки, которые бесконечное число раз заставляли ее плакать и кричать от удовольствия. Господи, как же она его любила. Их любовь оказалась счастливой, удивительно, необыкновенно счастливой, их роман был совершенно свободен от каких-либо трудностей, сложностей, от всего, что могло бы служить источником и причиной душевной боли.

Каждый день она вспоминала какой-нибудь эпизод из того времени, когда все у них еще только начиналось: как он в самый первый раз сказал ей, что, на его взгляд, она прекрасна (она тогда была просто поражена этими его словами: она как раз ходила беременная Шарлоттой, и ее поразило и то, что в подобном состоянии он мог счесть ее красивой, и еще больше то, что он вообще решился ей об этом сказать); как он впервые признался ей в любви; его улыбку, когда она предложила ему заняться с ней любовью в ту темную, очень темную ночь в лодочном павильоне на озере, улыбку одновременно и счастливую, и стыдливую, и уверенную; благоговейное выражение в его глазах, когда она сказала ему, что беременна и что это, без сомнения, его ребенок; она перебирала такие воспоминания, словно сверкающие, блестящие драгоценные камни на нитке. Они, эти воспоминания, помогли ей пережить самые тяжкие времена, те периоды, когда ей казалось, что она больше не выдержит ни одного дня этой ужасной жизни наедине с Александром и со своей тайной; помогли пережить ту полосу, когда она поссорилась, крупно поссорилась с Мартином из-за того, что тот не мог и не хотел понимать, почему она продолжает этот омерзительный фарс с Александром, почему не разрушит их брак, как может выносить все это. Воспоминания помогли ей пережить и то жуткое время, когда умер второй их ребенок, бедный маленький Александр, родившийся преждевременно, больным и обреченным, по ее собственной вине, из-за ее сознательной безответственности, из-за ее пьянства, ужаснейшего, кошмарного безостановочного пьянства, без которого она уже больше не хотела, а возможно, и не могла жить, даже несмотря на то, что у нее был Мартин, была Георгина, должен был появиться еще один ребенок. Именно тогда, один-единственный раз, его не оказалось с ней рядом: она была в Лондоне, далеко от Хартеста, далеко от него; но она с нетерпением ждала телефонного звонка, письма, записки, возможно, даже того, что он приедет сам. Потом она сказала ему, что не так уж далеко надо было и ехать; а он ответил (когда наконец позвонил ей и разговаривал неуверенным, извиняющимся, грустным голосом), что он опасался, боялся приехать, и не столько даже из-за Александра, сколько из-за нее самой, а также из-за того, что и он сам, и Александр с ней делают. Но воспоминания, эти счастливые воспоминания, и любовь к нему, и его ответная любовь к ней помогли Вирджинии пережить все. Как-то помогли.

История с Томми оскорбила его, ужасно оскорбила. Она часто и сама удивлялась, как могла поступить с ним подобным образом, как могла вообще сделать такое: уехать и броситься в связь, переспать с другим мужчиной, с человеком, которого она практически даже не знала, забеременеть от него — ну, правда, она не ожидала, что забеременеет; если судить по ее расчетам, это было совершенно невозможно, она даже ни на секунду и не задумывалась об этой опасности. Конечно, у нее еще не было достаточного опыта пользования противозачаточными таблетками. Но ей так отчаянно нужно было тогда хоть немного радости, хоть немного смеха и развлечений. Как бы ни любила она Мартина, но всего этого в их отношениях сильно недоставало. И Вирджиния надеялась, что он никогда не узнает, как потом время от времени она ездила к Томми — словно наркоман к своему наркотику; шла на невероятные ухищрения, чтобы скрыть эти поездки, обмануть Мартина; и сама же с изумлением думала иногда, что ведет себя в этих ситуациях скорее как жена, наставляющая рога мужу, чем как любовница, обманывающая своего любовника. Она полагала, что Мартин так ничего и не узнал и считал случай с Томми единственным, просто приступом какого-то умопомрачения, которое охватило ее как раз тогда, когда она приходила в себя после смерти ребенка.

Все эти годы они оставались близки и продолжали любить друг друга; временами у них бывало больше возможностей видеться, встречаться друг с другом, временами меньше. Катриона, милая, сердечная, слепая Катриона так никогда ничего не заподозрила; и Александр тоже. Она себя чувствовала — оба они себя чувствовали — ужасно, им казалось, что они обманывают, предают Александра; а ведь Мартин у него работал и вроде бы считался его другом, да и был им на самом деле; единственной альтернативой, однако, было бы сказать Александру правду, а в этом они не видели никакого смысла. Третий вариант — расстаться друг с другом — просто никогда не приходил им в голову.

Какая ирония судьбы, часто думала Вирджиния, что именно Георгине суждено было стать любимой дочкой Александра, да и ее любимицей тоже. Девочка выросла, даже не подозревая о совершенно необыкновенной любви к ней троих родителей сразу; на дни ее рождения и на Рождество Вирджиния всегда устраивала так, чтобы Мартин приходил в их дом и мог провести какое-то время вместе с Георгиной. И ее радовало, что, по мере того как дочь становится старше, она проникается все большей симпатией и любовью к Мартину; ей было и приятно, и немного страшно видеть их вместе — так они были похожи друг на друга: оба высокие, худощавые, с одинаковым выражением какой-то постоянной тревоги, озабоченности на лицах, с одинаково опущенными плечами, одинаково сутулящиеся. Два ее нежных ястреба; им удавалось скрашивать превратности ее нелегкой жизни.

Сокращенное имя Джорджи придумала она сама; Мартин как-то рассказал ей о своих российских предках и о том странном втором имени, что досталось ему от них.

— Мне нравится, — заметила она, — очень симпатичное имя. Пожалуй, я тебя так и буду теперь звать — Егор.

— Пожалуйста, не надо, — запротестовал он, — терпеть его не могу.

Так и родилось ласкательное Джорджи; когда она думала о нем, то всегда называла его про себя Джорджи; и любила она именно Джорджи; и ее раздражало и даже сердило, когда Георгину называли Джорджи; странно и непостижимо, но ей почему-то казалось, что от этого страдают ее отношения с Мартином, они начинают выглядеть какими-то дешевыми, что здесь даже скрыта прямая для них угроза. И в то же самое время ей доставляло удовольствие сознание того, что ни один из членов семьи не понимает, почему она не разрешает им называть Георгину Джорджи и что именно заставляет ее сердиться, когда они это все-таки делают.

На протяжении всей своей замужней жизни она продолжала любить Мартина; со временем они стали еще ближе друг другу и превратились почти что в мужа и жену; они делили простые радости жизни — пикники, прогулки пешком или верхом, даже празднование Рождества, — так, как редко удается делить их любовникам; вместе наблюдали, как растет и взрослеет их ребенок. Вирджинию всегда удивляло, когда кто-нибудь говорил, что романы на стороне создают всевозможные проблемы, что они — источник скорее огорчений и несчастий, нежели спокойствия и удовлетворения. Для нее самой ее Джорджи и ее любовь к нему были величайшей радостью в жизни; и умерла она, выдохнув в последнем крике его имя.

Глава 51

Шарлотта, весна 1987

Шарлотта проснулась, оттого что в ее сон ворвался вдруг голос Гейба.

Она до сих пор все еще так часто думала о нем, он так часто ей снился, что само по себе ощущение, будто ей послышался его голос, было и неудивительно; но только с огромным трудом заставив себя до конца проснуться — пробуждение всегда было для нее тяжким делом, — она поняла, что и вправду держит в руках телефонную трубку и оттуда действительно доносится до нее голос Гейба; какой-то странно приглушенный, но несомненно его голос, глубокий, чуть с хрипотцой, слегка нетерпеливый, — господи, какой же сексуальный голос! — он повторяет ее имя и спрашивает, кто у телефона.

Она поспешно уселась на кровати, сообразив, что его голос приглушен главным образом потому, что между ее ухом и трубкой оказалась смятая простыня, и откинула назад волосы; сердце у нее заколотилось так сильно, что, если бы она была сейчас не в постели, она почти наверняка грохнулась бы в обморок.

— Гейб, ради бога, что стряслось? — Шарлотта взглянула на часы: шесть утра. — У вас же сейчас должно быть сколько… час ночи?

— Я еще работаю, — ответил он, и раздражение, прозвучавшее в его тоне, явственно чувствовалось даже за три тысячи миль, — у нас тут дел хватает. — Отсюда с такой же очевидностью следовало, что у нее на уме, конечно же, нет ничего более важного, кроме как бегать по магазинам. — Послушай, Шарлотта, мне кажется, тебе следует кое-что знать. Папа сказал мне, чтобы я не вмешивался, но… ты знаешь, что твой дед болен?

— Что? — переспросила она, чувствуя, как в животе у нее возникает какая-то странная пустота. — Нет, ничего не знаю. Насколько болен? И почему мне ничего не сообщили?

— Я так и думал, — медленно проговорил он. — Вот поэтому я и решил позвонить тебе. Мне это все показалось странным.

— Гейб, пожалуйста, перестань говорить загадками. Скажи толком, что произошло. У него что, инфаркт или что-то другое? И почему бабушка мне не позвонила? Я не понимаю.

— Я точно не знаю. Нет, не инфаркт. По-моему, небольшой сердечный приступ. Это случилось… три, может быть, четыре дня назад. Ничего особенно серьезного. Но он дома, а тут происходят какие-то странные вещи.

— Какие вещи, Гейб?

— Ну, теперь, когда я выяснил, что ты ничего не знаешь, они мне кажутся даже еще более странными. Для начала, ты ничего не слышала о том, что Чак Дрю должен поехать в Лондон?

— В общем-то, слышала, — задумчиво произнесла Шарлотта, — но это было уже несколько месяцев назад. Я тогда собиралась поговорить с дедом, но тут умер дядя Малыш, Питер Дональдсон занял его место, и я решила, что это были просто пустые слухи. Я уверена, что Питер об этом ничего не знает.

— Ну что ж, проверь. И второе… Крис Хилл, судя по всему, переходит в «Грессе».

— Черт возьми, Гейб. Об этом я тоже слышала, это было частью тех же самых слухов. И чего ради ему это понадобилось? Притом именно сейчас? — Мозг ее лихорадочно работал, пытаясь осмыслить и понять услышанное. — Если он честный человек, то должен понимать, что нужен деду. А…

— Вот именно, а если нечестный, то может очень неплохо воспользоваться положением в «Прэгерсе» в собственных интересах. Не знаю. Но я подумал, что ты должна обо всем этом знать. У меня все.

— Наверное, мне стоит приехать. Повидаться с дедушкой, может быть, и с Фредди. Кстати, как там Фредди?

— Н-ну… так же, как и раньше, только хуже.

— И он тебе обо всем этом ничего не говорил? Или твоему отцу?

— Нет. Ничего. Только ходит все время с важным видом. Вот, пожалуй, и все новости.

— Да, — сказала она, — да, мне лучше приехать. В любом случае мне бы нужно повидать деда. И бабушку.

— Дай мне знать, когда прилетишь, — отозвался он. — Было бы приятно увидеться.

Второй раз за последние пять минут Шарлотте показалось, что она может упасть в обморок.

У нее было побуждение сразу же перезвонить Бетси, но, по крайней мере, в течение нескольких ближайших часов об этом явно не могло быть и речи. Шарлотта встала, приняла душ, оделась (с большим неудовольствием отметив про себя, что новый костюм от Маргарет Хоуэлл, который она приобрела всего месяц назад, уже тесен ей в талии; о господи, опять надо садиться на какую-нибудь жесткую диету), сложила дорожную сумку, позвонила в Хитроу, заказала себе билет на вторую половину дня и отправилась на работу.

Придя в контору, она сразу же пошла переговорить с Питером Дональдсоном. Он становился ей все более и более симпатичен, и теперь она уже стыдилась того, что поначалу, в самые первые и трудные для нее недели работы в Лондоне, сочла его скучным и неинтересным. К ней Дональдсон относился всегда хорошо и великодушно, помогал ей, поддерживал и, не колеблясь, воздавал должное в тех случаях, когда она этого заслуживала.

— Питер, если не возражаете, я бы хотела взять несколько дней отгулов. Деду что-то не очень хорошо, мне звонили сегодня утром. Я понимаю, у нас сейчас напряженное время, но…

Дональдсон явно встревожился:

— Я ничего не слышал. Сожалею, если он нездоров. От меня что-нибудь требуется?

Его реакция лишний раз доказывала, что происходит нечто странное. При обычных обстоятельствах его обязательно должны были бы уведомить, что Фред III нездоров, что возможны изменения в руководстве, что вероятен приезд Чака Дрю в Лондон.

— Нет, ничего, — поспешно ответила Шарлотта. — По-видимому, он не хочет, чтобы начались всякие разговоры. Знаете, он очень чувствителен к теме своего здоровья.

— Ничего удивительного, — сказал Дональдсон. — Если бы мне было восемьдесят четыре года и я при этом руководил банком, я бы тоже был более чем чувствителен.

Он улыбнулся, но в голосе его ясно проскальзывало беспокойство. В свое время его назначение на этот пост, после того как умер Малыш, было несколько неожиданным и тогда рассматривалось как временное. С работой он справлялся великолепно, но председателем лондонского отделения «Прэгерса» его так до сих пор и не утвердили. И этот факт был существен и для него самого, и для отделения.

— Будем надеяться, что ничего серьезного, просто обычная легкая паника, — заключила Шарлотта. — Обещаю вам, что в любом случае в следующий понедельник я буду на работе. И сегодня полдня тоже, я уезжаю только к вечеру.

— Хорошо. Но проинструктируйте Билли Смита по всем вопросам, которые тут могут возникнуть в ваше отсутствие, ладно?

— Разумеется. — Билл Смит, умный, способный и амбициозный, был ее помощником. Она считала, что ей с ним очень повезло.

Она вернулась к себе в кабинет и попросила секретаршу сделать ей кофе.

— С печеньем, Шарлотта?

— Нет, ни в коем случае. — Шарлотта вдруг особенно резко ощутила, как пояс врезался ей в талию, когда она села. — Я на диете, Лиз. С сегодняшнего дня.

— Хорошо, — ответила Лиз. На ее памяти за последние полгода Шарлотта уже пять раз садилась на разные диеты.

В обед Шарлотта позвонила в Нью-Йорк, на 80-ю Восточную улицу. К телефону подошла бабушка, голос у нее был слабый, вроде болезненный, и… что-то в нем чувствовалось еще, но вот что? Холодок. Да, совершенно определенно, голос был холодный.

— Шарлотта! Очень мило, что ты позвонила.

— Как дедушка?

— Он… — Последовало какое-то легкое замешательство. — По-моему, хорошо. Да, хорошо.

— Он в постели?

— Да, дорогая, разумеется, он в постели. Шарлотта, ты что, была так сильно занята или в чем дело? Должна тебе сказать, он несколько обижен тем, что ты не позвонила.

— Бабушка, но я… я ничего не знала. До самого сегодняшнего утра.

— Шарлотта, дорогая, не говори глупостей. Я просила Фредди сообщить тебе сразу же, как это случилось, и он сказал мне, что звонил. Я специально еще раз переспрашивала у него, когда ты не позвонила.

— Фредди… — Шарлотта замолчала. Ее вдруг охватила холодная ярость. Как мог он поступить так жестоко и бездушно? Одно дело вести какие-то игры и соперничать на работе, и совсем другое — пытаться манипулировать ею, играя на чувствах двух стариков. — Бабушка, извини меня, пожалуйста. Я… чего-то не поняла. Я прилетаю сегодня вечером. Хадсон мог бы меня встретить?

— Наверное, дорогая. — Голос Бетси слегка потеплел. — В котором часу ты прилетишь?

— В семь вечера по вашему времени. В аэропорт Кеннеди. Если Хадсона не будет, я возьму такси. Не беспокойся. А можно мне сейчас поговорить с… нет, знаешь, пожалуй, лучше передай от меня дедушке большущий привет и скажи, что я приезжаю. До свидания, бабушка.

Потом она набрала номер Фредди. Секретарша ответила ей, что его весь день не будет на месте, и спросила, что передать.

— Передайте, — сухо сказала Шарлотта, — что я звонила. И что я ценю его заботу обо мне, когда он не тревожит меня известиями о болезни деда, но о подобных вещах я все-таки предпочла бы знать.

— Э-э… да… хорошо…

Судя по тону, секретарша чувствовала себя несколько неудобно. Она явно участвовала в общем заговоре. «Ну что ж, — подумала Шарлотта, — недаром она мне всегда не нравилась». Она вдруг очень отчетливо, живо представила себе эту секретаршу: вечно чересчур отглаженную, чересчур блестящую, с широченными искусственными плечами, чем-то напоминающую отрицательных персонажей из фильмов о звездных войнах. «Если мне удастся разобраться с нынешними делами, — решила Шарлотта, — я ей с удовольствием выскажу, что я о ней думаю».

Следующим, кому она позвонила, был Гейб.

— Я приезжаю сегодня вечером. Поеду прямо домой. Может быть, утром мы могли бы переговорить?

— Конечно, — ответил он. — Позвони мне.

Он разговаривал как всегда: коротко, только по делу, пребывая мыслями где-то далеко. Она вздохнула и перестала даже думать о том печенье, от которого недавно отказалась. От Гейба была только одна польза: из-за него у нее всегда портился аппетит.

Прежде чем уехать, она позвонила Георгине.

— Привет, Джорджи. Как Джордж? Господи, и почему только ты дала малышу свое собственное имя?!

— Как всегда, демонстрирует свой здоровый аппетит, — ответила Георгина. — У меня такое ощущение, будто меня подключают к доильному аппарату, как корову. На ферме.

— Тебе не нравится?

— Очень нравится.

— Георгина, я уезжаю на несколько дней в Нью-Йорк. Дедушка что-то нездоров. Но по-моему, ничего серьезного. Когда вернусь, позвоню. Как папа?

— Папа хорошо.

Георгина вместе с ребенком уже снова вернулась в Хартест. Она заметно изменилась: стала спокойнее, уравновешеннее, казалась счастливой. Если кто-нибудь говорил что-то на этот счет, она обычно отвечала несколько расплывчато, что на нее так повлияло материнство. Ко всеобщему изумлению — не удивилась одна только Энджи, заявившая, что он демонстрирует типичнейший комплекс родительской вины, — Александр заявился в госпиталь королевы Шарлотты с огромным букетом, таким большущим, что его самого за цветами почти не было видно, и со слезами на глазах умолял Георгину простить его и вернуться домой. Она ответила, что не вернется, что ей вообще нравится в Лондоне и нравится жить самостоятельно; но после того, как четыре ночи подряд сын будил ее каждые полтора-два часа, после того, как он простудился и у него высыпала сыпь от мокрых пеленок, Георгина уложила вещи в свой «гольф» и с удовольствием и благодарностью вернулась в Хартест — и к Няне. Вся семья испытала чувство облегчения: Георгину любили, но при этом у нее была репутация человека, совершенно неспособного позаботиться о себе, а уж о себе и своем ребенке одновременно — тем более.

Бабушка встретила Шарлотту в гостиной на первом этаже их дома на 80-й Восточной улице; увидев внучку, она раскрыла объятия ей навстречу. «Постарела, сильно постарела», — с болью подумала Шарлотта. Она приезжала повидать бабушку вскоре после смерти Малыша, но тогда та выглядела не так плохо, как сейчас. Возможно, бабушка до сих пор еще не оправилась от потрясения: она не просто стала ниже ростом, как становятся все старики, и не только похудела, но казалось, в ее телесной оболочке вообще уже ничего нет.

— Шарлотта! Как я рада тебя видеть! Иди сюда, садись, дорогая. Как долетела?

— Хорошо, — ответила Шарлотта. — А как ты, бабушка?

— Да все в порядке, дорогая. Конечно, немного устала. Ты тоже выглядишь усталой, Шарлотта. Наверное, слишком много работаешь.

— Немножко слишком. Люблю быть занятой. Знаешь, бабушка, наше лондонское отделение добивается сейчас немалых успехов, дядя Малыш дал ему очень хорошее начало. Он бы порадовался, если бы мог видеть, как мы сейчас работаем.

— Да, не сомневаюсь. — Лицо Бетси радостно засветилось при этой возможности поговорить о Малыше. — Он был такой одаренный человек. Всегда добивался успеха, за что бы ни брался. Помню, когда он был совсем маленький и ему купили самый первый велосипед, он уже через пять минут вовсю гонял на этом велосипеде по двору. Маме твоей, бедняжке, гораздо труднее все доставалось. А потом… — Голос бабушки стих.

Шарлотта слушала ее, потихоньку потягивая апельсиновый сок, и ей страшно хотелось выпить чего-нибудь покрепче. Минут через пять она спросила:

— А с дедушкой мне можно увидеться?

— Он спит, дорогая. Он теперь стал очень много спать. Доктор Робертсон говорит, что это крайне важно для выздоровления. Джефф очень старается, каждый день к нему приходит.

— Надо полагать, — сказала Шарлотта. — А потом, когда он проснется, я смогу его увидеть, как ты думаешь? Или мне сейчас лучше тоже пойти спать? Честно говоря, я бы легла, я ужасно устала, у нас там сейчас два часа ночи.

— Ложись, дорогая. Он был так обрадован, что ты приезжаешь, хотя, конечно, делал вид, будто сердится. Что ты не приехала раньше.

— Да, извини меня. У нас там была страшная запарка в конторе. Меня три дня не было на месте, и мне ничего не передали. Надо было тебе самой мне позвонить.

— Дорогая, я и хотела, но Фредди уверял меня, будто ты в курсе дела. Я знаю, как ты всегда занята…

— Только не для тебя и не для дедушки. — Шарлотта поцеловала ее. — Пожалуй, если ты не возражаешь, я сейчас лягу. И не размахивай у меня перед носом этим пакетом с хрустящей картошкой, бабушка, а то мне от искушения плохо станет.

С Фредом ей было позволено увидеться после завтрака. Выглядел он намного лучше, чем ожидала Шарлотта: сидел в постели, свежевыбритый, в полосатой пижаме от братьев Брукс, придававшей ему нарядный, даже щеголеватый вид, голубые глаза его сверкали и смотрели из-за очков очень пристально, а кровать была вся завалена последними номерами «Уолл-стрит джорнал», «Таймс», «Форчун» и «Инвестора». Он внимательно оглядел Шарлотту, потом протянул ей руку, притянул к себе, чтобы поцеловать.

— Не спешила приезжать, да? — Тон у него был сварливый, в глазах застыла искренняя обида.

— Извини, дедушка, но я действительно ничего не знала. Никто в этом не виноват, меня просто несколько дней не было на работе. Ну, так или иначе, а я здесь. Как ты?

— Абсолютно хорошо, — раздраженно ответил он. — А этот проклятый Робертсон требует, чтобы я и сегодня оставался в постели. И ведь ничего же у меня не было, совершенно ничего, просто голова чуть-чуть закружилась. Наверное, выпил лишнего за обедом. Мне нужно в банк, а он меня не пускает. Говорит, что еще как минимум неделю придется пробыть дома.

— Ну, это не так уж и долго, — осторожно заметила Шарлотта, — а потом, банк ведь, наверное, в хороших руках. Кто там сейчас всем заправляет — Пит?

— Некоторым образом. Этот мальчишка уже не понимает, что делает, — сердито проговорил Фред.

Шарлотта вспомнила седовласого, отличающегося весьма респектабельной внешностью Пита Хоффмана, имевшего тридцатипятилетний стаж работы в банке, и попыталась представить себе, как бы он отреагировал, если бы услышал, что его обозвали мальчишкой. «Кто его знает, может быть, ему бы это даже понравилось», — подумала она.

— А как дела в лондонском отделении? Как там Дональдсон, тянет? Он меня тревожит, я все собирался приехать посмотреть, как там у вас.

— У нас все отлично, честное слово. И он очень хороший человек, дедушка. Ну, ты ведь и сам наверняка знаешь, как хорошо мы работаем.

— Хорошо?! Вот уж «хорошо» я бы это точно не назвал. Самая высокая оценка, какую я слышал от Криса Хилла, была «нормально». А при таком буме, как там у вас, Шарлотта, можно было бы добиться гораздо большего. Дональдсону явно не хватает характера. Жаль. Придется его заменить. Сделаю это сразу, как только вернусь к делам. У Хилла есть на примете несколько хороших кандидатур, он мне кое-кого порекомендовал. В том числе и Чака Дрю. Чак сейчас стал очень хорошим специалистом.

— Дедушка… — Шарлотта чувствовала, что голова у нее идет кругом. — Дедушка, я не понимаю, что… — Она замолчала. Бесполезно было пытаться убедить его в том, что картина, нарисованная Крисом Хиллом, не соответствует действительности; бесполезно, по крайней мере, до тех пор, пока у нее самой не будет более ясного представления, что же все-таки тут происходит. Иначе он опять просто нашумит на нее и заявит, что она берется рассуждать о вещах, в которых ничего не смыслит.

— Что «дедушка, что»? — сердито спросил Фред. Он раскраснелся, и вид у него стал вдруг совсем больной. Шарлотта поняла, что на самом деле ему гораздо хуже, чем ей вначале показалось, и поспешно отступила.

— Нет… ничего. Просто я очень рада тебя видеть. Бабушка, по-моему, неплохо выглядит.

— Да. Стареет, конечно, — заметил Фред таким тоном, словно сам-то он был молодым человеком в самом расцвете лет. — Беспокоится обо всем. А сколько ты собираешься у нас пробыть? Кофе хочешь? Булочку, может быть?

— Кофе я бы с удовольствием выпила. — Шарлотта с тоской поглядела на булочки. — Спасибо.

— А как твои дела? Уже начала работать самостоятельно или еще нет? Пора уже. Ты же умная девочка. Какая же ты была дура, что устроила здесь такое, — добавил он.

— Уже самостоятельно, и много, — ответила Шарлотта. — Занимаюсь делами по разделам собственности. Сама веду массу клиентов. Мне нравится, дедушка, честное слово, нравится.

— Надеюсь, этот идиот не заваливает тебя работой сверх всякой меры. Надо сперва научиться ходить, а потом можно будет начинать бегать. Пожалуй, пора уже забирать тебя обратно, к нам сюда. А как твой брат?

— Хорошо. — Шарлотта не пыталась даже проанализировать, что она чувствует сейчас, когда перед ней забрезжила надежда снова вернуться в Нью-Йорк; ее просто охватила волна радости при одной мысли о том, что такая возможность явно существует. — Очень даже хорошо. Он в «Мортонсе», в финансовом отделе. Зарабатывает бешеные деньги. Только что купил себе «порше».

— «Порше»? Я полагал, что он стеснен в средствах, — довольно сердито проговорил Фред. — Или это твой отец ему купил? Хотя нет, судя по тому, как идут дела… — Он вдруг оборвал себя на полуслове и замолчал.

— Какие дела, дедушка, и как они идут? — переспросила Шарлотта. — Что ты хотел сказать?

— А, — поспешно ответил Фред, — не одобряю я тех отцов, которые покупают разные игрушки взрослым детям.

Шарлотта не стала ничего у него выпытывать, однако была несколько заинтригована.

— У всех маклеров «порше», — сказала она. — Это прямо их фирменный знак: «порше» и пустые бутылки из-под шампанского. Эти ребята похожи на компанию перевозбудившихся мальчишек. После какой-нибудь вечеринки. — Она почувствовала, что рассуждает почти как староста класса, и попыталась сменить тон. — Но, в общем-то, все это просто занятно. Да и для дела очень полезно.

— Не уверен, что мне нравится положение, когда мой внук помогает делать состояние Мортонам, — недовольно заметил Фред. — По-моему, это ненормально. Если он знает дело и умеет работать, то должен работать на «Прэгерс». Надо мне будет ему об этом сказать.

— Не думаю, что он захочет переходить, — осторожно проговорила Шарлотта; она-то знала, что самым большим желанием Макса было перейти на работу в «Прэгерс». — Ему нравится у Мортонов. И, как я уже сказала, ему там очень хорошо платят.

— Деньги не главное, — заявил Фред таким тоном, как будто сам он всю жизнь работал за гроши. — А верность семье? Разве она ничего не значит?

— Да, но, дедушка, ты же сам отказался взять его в «Прэгерс», — возразила Шарлотта. — Он ведь просил. Так что это не его вина.

— Ну, тогда он еще занимался этим своим дурацким позированием, — проворчал Фред. — А теперь доказал, что на что-то способен. Он все еще ухаживает за дочкой старого папаши Мортона, да?

— Да. — Шарлотта изо всех сил старалась, чтобы слова ее не прозвучали осуждающе. Джемма ей не нравилась, Шарлотта считала ее эгоистичной, занятой только собой и легкомысленной. — Да, они почти все время вместе. А ты, кстати, откуда знаешь?

— Твой отец говорил, — ответил Фред.

— Папа?! Господи, а когда ты его видел? — спросила пораженная Шарлотта. Взаимная антипатия Александра и Фреда вошла уже в семейные легенды. Нет, что-то здесь явно происходит; и за предыдущей оговоркой Фреда тоже скрывается что-то более серьезное, чем он старается ей представить.

— В его последний приезд, — не уточняя, ответил Фред. — А ты разве не знала об этом?

— Ну, я знала, что он приезжал. Но я думала, что это… честно говоря, я понятия не имею, зачем он ездил, — запнувшись, призналась Шарлотта. — Ты ведь знаешь папу. Если он не хочет о чем-то говорить, то его не заставишь.

— И он совершенно прав. И не твое это дело, зачем он приезжал. — Фред явно чувствовал себя неудобно. — А кто это там к нам поднимается? О господи, опять Джефф. Я же вам сказал не приходить, пока я не буду готов сыграть с вами партию в гольф!

Шарлотта перехватила Джеффа Робертсона на лестнице, когда тот уже уходил.

— Как он? — спросила она.

— О'кей, — немного рассеянно улыбнулся ей врач.

— Ничего опасного?

— Нет. Если он будет правильно себя вести.

— Значит, он сможет вернуться в банк?

Врач поглядел на нее так, словно она была полная дура.

— Разумеется, нет. Или в самой минимальной степени. Поймите, у него был сердечный приступ. Не очень тяжелый, но в его возрасте любой приступ — вещь серьезная. Чудо, что он вообще смог оправиться. И прийти хотя бы в такое состояние, в каком вы его застали.

— Ах вот как, — проговорила Шарлотта. — Понимаю. — Она вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной.

Джефф Робертсон сочувственно посмотрел на нее.

— Вокруг него в банке очень хорошие и преданные ему люди, — неожиданно произнес он. — Мне почти каждый день звонит кто-нибудь из них. Мистер Дрю или мистер Хилл. И молодой Фредди, конечно. Спрашивают меня о его здоровье. Они там все так волнуются.

— Да, — согласилась Шарлотта. — Они там все очень волнуются. Это верно.

Гейб предложил встретиться после работы и пойти что-нибудь выпить.

— В баре «У Гарри» в шесть, — сказал он и тут же прибавил: — Я могу опоздать. И почти наверняка не смогу сидеть долго.

— Хорошо, — ответила Шарлотта.

* * *

Когда он наконец появился, было уже без четверти семь; она к этому времени успела выпить два больших бокала вина, и в голове у нее возникло приятное и легкое ощущение. Она не видела Гейба два года и сейчас вдруг поняла — поняла с какой-то щемящей, мгновенно наполнившей ее радостью, — что ей необходимо начисто отказаться от мысли, будто она способна разлюбить его или хотя бы привыкнуть, не замечать, как он потрясающе действует на нее, даже когда просто входит в помещение, где она в этот момент находится. Выглядел он точно так же, как и два года назад; она не вполне отчетливо представляла себе, как он должен был бы измениться, однако, в общем-то, вопреки всякой логике ожидала, что это произойдет. Но Гейб был прежний: высокий и крупный, возвышающийся над всеми, как скала, с широченными плечами и длинными-предлинными ногами, которые он вечно не мог никуда пристроить; все так же всклокоченные темные волосы, те же задумчивые карие глаза и довольно большой рот; идеальные зубы, сдержанная улыбка, мощное рукопожатие (протягивая ему руку, Шарлотта внутренне вся сжалась, даже несмотря на то что любое, самое незначительное физическое соприкосновение с Гейбом доставляло ей удовольствие); а потом, когда он наконец уселся напротив нее, обхватив ногами ножки стула, она услышала его голос — такой знакомый, идущий откуда-то изнутри, глубокий и низкий. Господи, как же она скучала по этому голосу, как ей его не хватало.

— Привет, — сказал ей этот голос, по которому она так скучала и который так любила, — а ты поправилась.

Шарлотте даже плохо стало от мгновенно охвативших ее разочарования, злости, стыда. Она молча смотрела на Гейба, не зная, что и сказать: ей не приходило в голову ничего такого, что не было бы просто глупостью или грубостью, что не унизило бы ее же саму еще больше. Она почувствовала, как у нее начинает краснеть шея, как краска заливает ее все выше, переходя на лицо, на лоб; горькие слезы обиды подступили к глазам. Она опустила взгляд, перевела его куда-то вбок и в сторону, но затем все-таки заставила себя посмотреть прямо Гейбу в глаза. Он широко улыбался, озорно и дерзко скользя по ней взглядом; потом потянулся и взял ее бокал.

— Давай-ка я тебе еще принесу. Белого вина?

— Да, пожалуйста, — кивнула Шарлотта.

Пока он ходил, она высморкалась и, насколько смогла, овладела собой; когда Гейб вернулся, она уже холодно улыбалась ему.

— Конечно, — проговорила она, — сорокапятиминутное опоздание не повод для извинения. Ничего, Гейб, пусть тебя не мучают угрызения совести: мне сегодня вечером все равно делать особенно нечего.

Вид у него стал непритворно озадаченный.

— Но я же говорил, что могу опоздать. Как дедушка?

— Не очень хорошо, — ответила Шарлотта.

Она сильно нервничала и только сейчас обратила внимание, что у нее дрожат руки. Взяв бокал, отпила большой глоток и с ужасом заметила, что в бокале почти ничего не остается: она его чуть было не выпила залпом.

— А ты там, у вас в Англии, привыкла, наверное, пить полупинтовыми кружками, — поддел он ее. — И как Англия?

— Превосходно. Дома всегда чудесно.

Она посмотрела на него и широко улыбнулась; он ответил ей едва заметной улыбкой. В глубине его темных глаз таилось какое-то особенное выражение, смысл которого все время ускользал от нее.

— А наше лондонское отделение? Тебе там не очень плохо? Жаль, что дела там идут так неважно.

— Не понимаю, Гейб, — возразила Шарлотта, стараясь поддержать собственное достоинство, — почему ты так говоришь. Почему ты считаешь своим долгом ни в грош не ставить все, что находится за пределами нью-йоркского «Прэгерса». Дела в лондонском отделении идут отлично, мы делаем огромные деньги, и я лично…

— Ну ладно, ладно, — перебил ее Гейб, — брось задаваться. Я вовсе ни к чему не придираюсь. А просто передаю тебе информацию, которая у меня есть. Я искренне полагал, что вы там переживаете очень тяжелые времена.

— Почему? — удивленно уставилась на него Шарлотта.

— Все так говорят. Абсолютно все, во всем банке. Что лондонское отделение еле тянет. Что, вероятно, придется его закрывать. Посылать туда людей на укрепление. Ну и так далее, и тому подобное.

— Это грязная ложь. Не понимаю, откуда она взялась.

— А я, кажется, начинаю понимать, — проговорил Гейб. — С приездом. Рад тебя видеть. Даже несмотря на то, что ты малость округлилась. — Он широко улыбнулся. Она в ответ нахмурилась.

— Да, испортить вечер ты, безусловно, умеешь, — сказала она. — Спасибо.

— О господи, — простонал он. — А ты по-прежнему все такая же обидчивая, да?

— Гейб, в любой другой компании меня никто никогда не считал обидчивой. — Шарлотта старалась, чтобы слова ее прозвучали непринужденно. — Могу тебя заверить, что эту особенность пробуждаешь во мне только ты.

— Ну что ж, мне очень жаль. — Тон Гейба ясно давал понять, что на самом деле никаких сожалений он не испытывает. — Просто соскочило с языка. Я не хотел тебя обидеть.

— Давай лучше сменим тему, — отрезала Шарлотта.

— Давай.

Оба замолчали. Потом она проговорила:

— Фредди явно что-то замышляет. Бабушке он сказал, что якобы сообщил мне о болезни дедушки.

— Правда? Вот паршивец!

— И еще кое-что. Джефф Робертсон, это наш семейный врач, говорит, что ему каждый день звонят или Крис Хилл, или Чак Дрю, или Фредди — насчет дедушкиного здоровья.

— Какая забота, — произнес Гейб.

— Вот и я так подумала.

— Крис Хилл действительно ведет переговоры с «Грессе». Это точно. Совершенно точно.

— А ты откуда знаешь?

— Моя девушка там работает.

— А-а… — Шарлотте снова стало не по себе, и она быстро допила то, что еще оставалось у нее в бокале.

— Судя по всему, он уже близок к заключению контракта с ними.

— Не понимаю я этого. И зачем ему понадобилось переходить именно сейчас?

— Бог его знает. Но они предложили ему невероятно хорошие условия, а их собственный главный маклер ведет переговоры с «Лиманом».

— Ну что ж, может быть, он и честный, — вздохнула Шарлотта. — Возможно, он порядочный человек.

— Если бы он был порядочным, он бы не уходил.

— Это верно. А что твой отец обо всем этом думает?

— Он ничего не думает. Мой папочка не вмешивается. И раньше никогда ни во что не вмешивался. Понимаешь, ему осталось всего несколько лет до пенсии.

— Не очень-то хорошо говорить так о своем отце.

— Шарлотта, дорогая, мы в нашей семье не привыкли так пресмыкаться перед родителями ради карьеры, как ты.

Шарлотта вскочила. Глаза ее сверкали от ярости. В тот момент она готова была убить его и даже сделала бы это с удовольствием.

— Как ты смеешь! — Голос ее дрожал, но она уже ни на что не обращала внимания. — Как ты смеешь! Я ни перед кем не пресмыкаюсь ради карьеры, и да позволено мне будет сказать, Гейб Хоффман, что-то я не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь отказывался от возможности работать в «Прэгерсе», идти тут по стопам своего отца, ради того чтобы самому начать все сначала. И если уж ты так осуждаешь семейственность, то почему бы тебе не пойти работать в «Лиман» или в «Первый бостонский»?! И на то место, которое ты сейчас занимаешь, тебя тоже привели вовсе не твои способности; я бы даже сказала, что твои способности сыграли наименьшую роль в том, что ты оказался в «Прэгерсе» на таком во всех отношениях приятном месте. Я ухожу, Гейб. Не знаю, зачем тебе вообще понадобилось со мной встречаться. На обычное человеческое желание увидеть меня все это как-то не похоже. Пожалуйста, дай мне знать, если услышишь еще что-нибудь насчет деда. А лучше всего сообщи это кому-нибудь другому. Тому, кто никак не связан с нашей семьей. Мне бы не хотелось, чтобы ты даже невольно способствовал семейственности Прэгеров!

Она повернулась и почти бегом бросилась к выходу; так же, почти бегом, выскочила и на Ганновер-сквер. Ей и самой было не очень понятно, что заставило ее среагировать так остро и резко; по-видимому, она просто забыла, каким грубым мог быть Гейб, как он умел задевать ее чувства. Шарлотта надеялась — но надеялась подсознательно, не отдавая себе в том отчета, — что Гейб в какой-то степени разделяет нынешние ее настроения и состояние, что ему тоже хочется с ней увидеться, что его по-настоящему волнуют и ее дела, и дела ее семьи и банка. К ставшей уже привычной боли на этот раз прибавилась уязвленная гордость. Быстрым шагом она направилась в сторону Уолл-стрит и Бродвея. Там можно будет поймать такси, она быстро доберется до дома и сегодня же поговорит с Бетси и Фредом. От этих мыслей ей стало лучше, ее задетое самолюбие несколько успокоилось. Уж Бетси-то с Фредом ее любят.

Она свернула на Нью-стрит и внезапно осознала, что здесь очень темно, нет ни души и что ее кто-то преследует. Какой-то высокий парень в кожаной куртке и вязаной шапочке слишком уж близко шел за ней по пятам. «О господи, Шарлотта, — подумала она, — опять у тебя начинается эта нью-йоркская паранойя. В Англии такая ситуация означала бы лишь одно: просто кто-то идет следом за тобой в том же направлении — и только».

Тем не менее она ускорила шаг — парень сделал то же самое. Теперь у нее появился страх; он возник где-то в животе и словно сковал ее изнутри, под мышками моментально вспотело. Она еще сильнее заторопилась, споткнулась и чуть не упала; парень продолжал преследовать ее буквально по пятам.

Шарлотта с трудом удержала равновесие и плотнее запахнулась в пальто.

— Эй, — послышалось сзади, — эй, леди, куда так торопимся?

Она не ответила и по-прежнему торопливо шла вперед; парень уже поравнялся с ней, он был высок, от него исходила явная опасность. Он взглянул на Шарлотту сверху вниз, глаза его в свете уличного фонаря как-то нехорошо блестели.

— Я спросил, куда торопимся? — Парень протянул руку и схватил Шарлотту за локоть.

— Оставьте меня! — Она попыталась стряхнуть его руку, вырваться.

— Ах, вы англичаночка! — протянул он, передразнивая ее английский акцент. — И как там добрая старая Англия?

— Отлично, — ответила Шарлотта.

Она все еще продолжала идти вперед. Быть может, если ей удастся отвлечь его разговором, она сумеет добраться до Бродвея, а уж там будет в относительной безопасности.

— Это хорошо.

С ошеломившей ее резкостью и силой он вдруг втолкнул ее в ближайший подъезд. Она попыталась закричать, но парень зажал ей рот рукой. От руки у него чем-то воняло. Шарлотта завертела во все стороны головой, стараясь высвободиться.

— Пожалуйста, отпустите меня, — бормотала она в его руку. — У меня есть деньги. Пожалуйста, отпустите.

Он освободил ей рот, сдвинув руку на шею и таким образом прижав ее к стене. Другую руку запустил к ней в сумочку, вытащил бумажник и сунул его себе в карман.

— Отпустите, — просила Шарлотта. — Пожалуйста. Я никому ничего не скажу.

— Эй, — проговорил парень, — а ты вроде бы из этих, самых что ни на есть сливок общества, да? Мне всегда такие нравились. Я не тороплюсь. Совсем не тороплюсь. — Он по-прежнему давил ей на горло. Лицо его приблизилось; изо рта у него воняло, губы были слюнявые. Шарлотта коротко вскрикнула, но парень снова зажал ей рот, заставив замолчать. Теперь его свободная рука шарила у нее в кофточке, отыскивая грудь. Шарлотту охватила паника.

— Пожалуйста, не надо, — невнятно простонала она, — пожалуйста.

— Почему же, я хочу сделать тебе приятное, — ответил он и чуть отодвинулся от нее, ухмыляясь. Шарлотта, собрав все свои силы, ударила его коленкой в пах. — Ах ты, сука, — выругался он, однако достичь желаемого Шарлотте не удалось: хватка его нисколько не ослабела, наоборот, он с новой силой нажал ей на горло и опять запустил руку под пальто.

Она вся сжалась от ужаса и почувствовала, что словно куда-то проваливается; что не может ни думать, ни сопротивляться, ни даже испытывать страх; всю ее охватило лишь отвращение, отвращение и подступающая тошнота; и в тот самый момент, когда она уже была уверена, что у нее не осталось никакой надежды на спасение, в этот самый момент что-то вдруг оторвало от нее парня и кто-то, кто-то очень большой, сильный, яростно, свирепо сильный, швырнул парня на мостовую и принялся молотить его, приговаривая снова и снова ужасно знакомым голосом: «Ах ты, тварь поганая!» Голос этот принадлежал Гейбу;

Шарлотта продолжала стоять на том же самом месте и только молча смотрела, как Гейб отлупил парня, потом перевернул его на живот, связал ему сзади руки и вытащил у него из кармана ее бумажник.

Потом Гейб повернулся и посмотрел на нее, и на лице у него было написано только одно, одно-единственное чувство безграничной и нежной тревоги за нее.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Она беспомощно кивнула.

— Он не…

— Нет. Он ничего не сделал. Честное слово.

Гейб легко, как бы играючи приподнял парня за волосы и стукнул его головой о мостовую.

— Сука ты глупая, — сказал он почти спокойно, будто продолжая начатый разговор. — Просто глупая сука. Ходить по этим улицам, как по какой-нибудь английской деревне! Пора бы уж и поумнеть.

— Гейб… — Шарлотта не верила своим ушам; как можно обращаться к ней подобным образом, да притом в тот момент, когда она настолько перепугана, когда ее только что чуть было не изнасиловали! — Гейб, как ты смеешь…

— А, заткнись, — ответил он.

Парень лежал почти без сознания и тихонько скулил; Гейб зашвырнул его в подъезд.

— Пойдем. — Он взял Шарлотту под руку. — Провожу тебя домой. Этот тип никуда не денется.

— А не надо вызвать полицию? — спросила Шарлотта.

— Вызовем. Из банка. С тобой действительно все в порядке?

— Да, в порядке. А он не убежит?

— Непохоже, чтобы он был в состоянии бежать. А убежит, так убежит. Не могу же я тебя здесь оставить, и его с нами забрать тоже не могу. Пошли, давай дойдем до банка. Хорошо?

Шарлотта кивнула, не в силах ничего произнести. Она вдруг почувствовала, что ноги ослабели и еле держат ее. Гейб обхватил ее одной рукой за талию, и с его помощью она двинулась вперед, спотыкаясь на каждом шагу.

Они дошли до банка; ночной дежурный впустил их.

— Я ненадолго поднимусь к себе, — сказал ему Гейб.

— Да, конечно, мистер Хоффман. Тут еще много народу работает.

— Гейб, — проговорила Шарлотта, — давай пойдем в мой… в другой мой кабинет. Там нас никто не увидит. Я не хочу никаких разговоров.

— А разве там не заперто?

— У меня есть ключ.

* * *

Они вошли, включили свет. Шарлотта без сил опустилась в одно из низких кожаных кресел, что стояли возле камина. Он давно уже дожидался ее, этот кабинет; это был приготовленный для нее эквивалент «кабинета наследника» — большой и великолепный, прекрасно обставленный, всем своим видом свидетельствовавший, что это кабинет очень важного лица. Фред III показал его Шарлотте в самый первый день ее пребывания в банке, прежде чем выпроводить ее в ту непрезентабельную комнатушку, в которой она потом и работала. «Переедешь, когда заслужишь», — сказал он ей тогда. За все свое пребывание в банке она ни разу даже не позвонила отсюда по телефону; однако время от времени заходила и стояла тут, раздумывая, сможет ли она когда-нибудь по праву занять это место.

Гейб позвонил в полицию.

— Да, — говорил он. — Да. Я подойду и встречу вас там. Угол Бивер-стрит и Бродвея. Через пять минут. Я вернусь, — обратился он к Шарлотте. — Не уходи.

— Не уйду. — Ей почти удалось улыбнуться.

Он вернулся через четверть часа и, войдя, прикрыл за собой дверь. В руках у него была бутылка виски.

— Все в порядке. Они его забрали. Без проблем. Я подумал, может быть, тебе бы стоило выпить. Стаканы у тебя тут есть?

— По-моему, да. Вон там, в шкафу. — Она показала на стоявший возле камина буфет; в нем действительно было несколько стаканов разных размеров.

Он налил самый большой и протянул ей. Шарлотта выпила залпом, виски приятно скользнуло внутрь, согрело ее, сразу же подействовало на нее успокаивающе. Гейб огляделся по сторонам, посмотрел на обшитые деревом стены, на литую каминную решетку с цветочным орнаментом, на большой письменный стол, индийский ковер.

— Хорошенькое у тебя здесь местечко, — проговорил он.

— Перестань, Гейб, не надо, — скучающим голосом ответила она. — Ты же знаешь, что от меня тут ничего не зависело и что я никогда этим кабинетом не пользовалась.

— Но будешь пользоваться, так ведь? — возразил он, и в глазах его появилось какое-то настороженное выражение.

— Да, наверное. Надеюсь. Ой… давай не будем об этом говорить. Я себя ужасно чувствую.

Гейб подлил ей еще виски, потом отошел к камину и встал там, не сводя взгляда с Шарлотты.

— Как я и сказал, ты просто глупая сука, — произнес он вдруг. — Знаешь, ты ведь сама на все это напрашивалась. Напрашивалась до посинения.

В Шарлотте что-то будто взорвалось внутри: ее затопили горечь, и ярость, и еще какое-то необычайно сильное чувство, которого она не умела назвать. Она вскочила и набросилась на Гейба, рыдая и молотя его кулаками.

— Замолчи, замолчи, замолчи! — повторяла она между рыданиями. — Ты грубый, бесчувственный, жестокий… Как ты можешь говорить мне подобное, когда я… когда я…

— Когда на тебя напали, — заорал он в ответ, — и ограбили, а вполне могли бы и изнасиловать, и убить, и все это не из-за чего-то, а только из-за твоей собственной глупости. Вы, женщины, никогда ничему не учитесь. Никогда!

Он схватил ее за запястья и попытался удержать, но Шарлотта вырвалась.

— Я тебя ненавижу! — прокричала она. — Господи, как же я тебя ненавижу!..

Она отвернулась от него и порывисто прикрыла глаза рукой.

— Не надо, — произнес он, и голос его изменился, стал вдруг тихим и почти нежным. — Не надо, не говори так. Мне это не нравится.

— Ах, не нравится? Это почему же? Что, не вполне отвечает твоему раздутому самолюбию?

— Нет, — ответил он еще тише. — Не нравится, потому что я люблю тебя.

Потрясение, которое испытала при этих его словах Шарлотта, было потрясением в самом прямом смысле слова — почти физическим. Это ощущение возникло у нее в голове, эхом отозвалось по всему телу, какой-то спазм сдавил ей сердце. Она медленно повернулась и уставилась на него: лицо у Гейба было бледное, глаза потемнели. Он смотрел на нее необычайно серьезно и сосредоточенно, почти мрачно; сделал движение, словно желая протянуть руки ей навстречу, но тут же опустил их.

— Гейб, — Шарлотта сознавала, что ее слова звучат привычным шаблоном, но ничего не могла с собой поделать, — Гейб, ты это в самом деле сказал или мне послышалось?

— Не знаю, что тебе послышалось, — отозвался он. — Я сказал, что люблю тебя. — Он нахмурился. — К сожалению.

— Почему «к сожалению»?

— Как почему? Потому что ты трудный человек, ты избалована, эгоцентрична, самонадеянна, любишь командовать другими, поддаешься своим настроениям, у тебя скверный характер…

— Это я-то трудная и самонадеянная! — воскликнула Шарлотта. — Гейб Хоффман, вам бы стоило посмотреть на самого себя! Я никогда не встречала более трудного и самонадеянного человека, чем ты… О господи, что я говорю, что я делаю?

Она подошла к двери, заперла ее и встала, прислонившись к ней спиной и глядя прямо на Гейба. Пиджак он снял еще раньше и теперь стоял в мятой рубашке, лицо у него глубже, чем обычно, прорезали морщины, волосы тоже были всклокочены сильнее обычного. Он все еще хмурился, однако взгляд его немного смягчился.

— Не знаю, что и сказать, — проговорил он.

— И я тоже не знаю, — ответила Шарлотта.

Гейб сделал шаг вперед и остановился, глядя на нее сверху вниз, с высоты своего роста. Теперь он был совсем близко, она вполне могла бы дотронуться до него; Шарлотта протянула было руку, но ей все-таки не хватило смелости сделать это, и рука ее бессильно упала.

— О господи, — произнес он и, взяв руку Шарлотты, повернул ее ладонью вверх и поцеловал. Очень неторопливо, нежно. Шарлотта прикрыла глаза, чувствуя, как растекается по всему ее телу жаркое, жгучее желание. Гейб обхватил ладонями ее лицо и поцеловал ее прямо в губы. Рот у него был крупный и мощный, с очень сильными губами; Шарлотта ощутила, как кончик его языка не спеша ищет встречи с ее языком, и ответила на его поцелуй — сначала мягко, нервно, потом все более энергично и настойчиво. Она по-прежнему была ошеломлена и потрясена, практически не в состоянии сдвинуться с места.

Гейб обнял ее и притянул к себе. Он целовал ее все более страстно, снова и снова шепча ее имя; руки его принялись ласково поглаживать ее по спине, немного задержались на талии, постояли там, потом двинулись ниже, на ягодицы. Она крепче прижалась к нему, проснувшееся в ней желание казалось ей теперь живым существом, которое стремилось на свободу, рвалось навстречу Гейбу; Шарлотта ощутила, что и Гейб отвечает на это ее желание; оторвавшись от него, она чуть отстранилась и улыбнулась, глядя ему прямо в глаза.

— Слава богу, что у меня тут есть ковер, — вздохнула она, опускаясь на этот ковер и протягивая руки навстречу Гейбу.

Он принялся расстегивать ее блузку; она резко села, нетерпеливо стянула с себя блузку, а заодно и лифчик и снова улеглась, не сводя глаз с Гейба. Стоило только кончику его языка коснуться ее груди, как соски ее напряглись, напружинились, стали тверже; его язык дразнил ее грудь, играл с сосками, и Шарлотта чувствовала, как жар, горячий жар, зарождавшийся от этих ласк в ее груди, растекался оттуда по всему телу, проникал в самые его глубины, вызывая везде, куда он доходил, приятную сладкую боль. Гейб оторвался от нее и принялся раздеваться сам; теперь он стоял уже полностью обнаженный. Шарлотта смотрела снизу вверх на его большое и сильное мускулистое тело, на темные волосы, покрывавшие грудь и руки, на плоский твердый живот и торчащий пенис, далеко выдававшийся из окружавшей его бурной растительности, и стонала, стонала от ожидания, от удовольствия и оттого, что до сих пор ей не верилось, что все это действительно происходит с ней.

Он опустился рядом с ней на колени, стянул с нее юбку, а за ней трусики; снова начал целовать ее в грудь, в губы, плечи, шею, целовать лихорадочно, будто торопясь куда-то. Затем поцелуи его перешли ниже, на живот, на бедра; он очень медленно и плавно, мягко опустился на нее, и она ощутила его прикосновение — одновременно и ласковое, и возбуждающее, и приятно-дразнящее. «Я люблю тебя, Шарлотта», — повторил он, и она вдруг, вскрикнув, рванулась ему навстречу, и он мгновенно оказался в ней, вошел в нее, заполнил собой ее всю, вызвав у нее ощущение невероятно сильной и какой-то дикой радости. Она чувствовала, что как будто уносится куда-то, что все ее тело просит высвобождения, стремится и уже почти готово к нему; оно двигалось в такт с телом Гейба, вначале медленно, с приятной сладостной ритмичностью отвечая ему, потом все быстрее и быстрее, энергичнее, то наступая само, то поддаваясь и отступая, то вздымаясь, то опускаясь. Шарлотта обвила Гейба ногами, почувствовав, как он еще глубже вошел в нее, и ощутила при этом такую мощную, яркую вспышку удовольствия, что почти испугалась.

Он вдруг замер, потом задвигался сильнее, энергичнее, все ближе и ближе подводя ее к кульминации, извлекая из нее оргазм; она ощутила последний, самый мощный взлет, поднявший ее на волне торжествующей, всезатопляющей радости; вскрикнув, выгнулась ему навстречу, чувствуя, как он отвечает ей, как ведет ее все дальше и дальше; наконец он застонал, весь содрогнулся и постепенно затих.

— О боже, — проговорил он через некоторое время, — господи, какая ты, оказывается, совсем не англичанка.

— Ничего подобного. — В голосе ее, несмотря на все только что испытанное ею, звучало возмущение. — Я именно англичанка и есть.

— Шарлотта, прекрати ты вечно спорить, — ответил Гейб.

Какое-то время они так и лежали; потом ей стало холодно, она задрожала. Гейб дотянулся до своего пиджака, укрыл им Шарлотту, нежно поцеловал ее и крепко прижал к себе.

— А довольно здорово у нас получилось, — сказал он.

— Да. И несколько неожиданно. Я бы даже сказала, совершенно неожиданно.

— Поверить не могу, чтобы ты не знала.

— Чего не знала?

— Того, что я… ну, был влюблен в тебя. Неравнодушен к тебе. Хотел тебя.

— Гейб, разумеется, я ничего не знала. Я же ведь не ясновидица какая-нибудь. Откуда мне было это знать?

— Я полагал, женщины чувствуют такие вещи, — усмехнулся он.

— Ну… иногда да. Если мужчина обаятелен, вежлив, приятно держится. А когда он груб, агрессивен, невоспитан, тогда распознать, что он испытывает к тебе какие-то чувства, несколько сложнее.

— А что, я был груб и невоспитан?

— Да уж, был.

— Пожалуй, и верно.

— Гейб, а почему ты вел себя так невоспитанно и грубо?

— Мать твою, да потому что ты сама была такой самонадеянной, обидчивой и вообще трудной. Ты мне чем-то напоминала пиранью: у меня было ощущение, что, если я подойду к тебе слишком близко, ты меня просто сожрешь заживо. Мне казалось, что ты терпеть меня не можешь. Я думал, что ты… а впрочем, не важно.

Потом она стала одеваться и вдруг застеснялась своего округлого живота, полных грудей.

— Я такая толстая, — сказала она. — Ужасно выгляжу.

— Не говори глупостей. — Он ласково оглаживал рукой ее выпуклости. — Мне ты именно такая и нравишься. Я тебя такой и запомнил еще с того времени, когда тебе было шестнадцать и я в самый первый раз положил на тебя глаз, помнишь, на дне рождения твоего деда, ты тогда была такая пышненькая, цветущая, просто персик. Ты мне тогда показалась настоящей красавицей. Когда я тебе в баре сказал, что ты пополнела, это был комплимент.

— Но прозвучало это совершенно иначе, — колко возразила Шарлотта. — И не советую тебе говорить подобные вещи другим девушкам. Они это тоже за комплимент не примут.

— Нет у меня никаких других девушек.

— Есть. Не ври.

— Ну хорошо, есть. Не буду врать.

Шарлотта замолчала, торопливо закончила одеваться и даже натянула жакетку: от последних слов Гейба ее вдруг охватил озноб. Она принялась рыться в сумочке в поисках платка, пряча глаза.

— Эй, я что-нибудь не так сказал? — спросил он.

— Нет… ничего.

— Сказал, я же вижу. Что именно? Насчет других девушек? Это, да? Господи, какая же ты обидчивая, Шарлотта. Обидчивая и трудная. Не знаю, как я смогу это выдержать, честное слово, не знаю. — Однако, произнося эти слова, он улыбался. — Знаешь, что я тебе скажу, — добавил он вдруг. — Когда я узнал о Джереми Фостере, я готов был его убить. Да и тебя, наверное, тоже. До того момента я даже не знал, что такое ревность.

— Я его не любила, — тихо ответила Шарлотта. — Честное-пречестное слово. — Она смотрела на Гейба очень серьезно. Однако сердце ее пело от радости.

— Черт, где мои часы? — спохватился он. Они вдвоем принялись искать их.

— А зачем ты их снял? — засмеялась Шарлотта.

— Я всегда снимаю часы, — ответил он, — когда занимаюсь чем-нибудь важным. Ты же знаешь.

— Да, — кивнула она, — пожалуй, знаю. Вон они, смотри, под креслом.

Он поднял часы, надел их и улыбнулся.

— Пойдем, — вдруг решительно проговорил он, — посажу тебя в такси. Тебе уже пора домой.

— Я не тороплюсь, Гейб, — удивленно посмотрела на него Шарлотта. — Честное слово.

— Шарлотта, извини меня, малышка, но я тороплюсь. Уже ночь, а у меня еще много работы. На несколько часов.

— Да брось ты, господи. Не верю я этому.

— Шарлотта, дорогая моя, — твердо сказал он, — это так, поверь.

В ту ночь Шарлотта практически не спала. Нападение, которому она подверглась, неожиданное признание Гейба в любви, сумасшедшая вспышка страсти — все это, наложившись одно на другое, ввергло Шарлотту в состояние почти болезненного внутреннего напряжения. На нее накатывали, сменяя одна другую, волны сильнейших эмоций: страх, ярость, облегчение, гнев, удивление, радость; но сильнее всех этих чувств было ощущение невероятного, дикого счастья. Спать было совершенно невозможно.

В конце концов в шесть утра она встала, приняла душ, натянула тренировочный костюм и отправилась погулять по Центральному парку. Гейб наверняка заявил бы ей, что это опасно, подумала она; но в парке в этот час бегающих трусцой явно было гораздо больше, чем бандитов.

Гейб позвонил ей после завтрака:

— Ты как, о'кей?

— Все в порядке, спасибо.

— Ну и хорошо. Сегодня у меня масса дел. Если бы ты освободилась назавтра, было бы славно.

— Я свободна.

— Я тебе позвоню утром. — И он положил трубку.

Шарлотта тоже положила трубку, стараясь не чувствовать себя оскорбленной. Любовные отношения с Гейбом, несомненно, обещали стать серьезным испытанием для ее самоуважения и чувства собственного достоинства.

Обедала она дома. Фред был раздражен, пил за едой много крепкого вина. Бетси все время повторяла ему, чтобы он этого не делал, но ее замечания имели прямо противоположный эффект. В конце концов Бетси надоело, что с ней подчеркнуто ни в чем не хотят соглашаться — даже тогда, когда она сказала, что времени уже два часа, и это было истинной правдой, — и она ушла к себе в комнату отдохнуть; Шарлотта, нахмурившись, посмотрела на деда:

— Нельзя с ней так ужасно обращаться. Она же ведь только старается заботиться о тебе.

— Я знаю, — ответил он, — это-то мне и не нравится.

— Ты просто вредный старик, — добродушно проговорила она.

— Знаю. Шарлотта…

— Да?

— Нет… ничего.

— А все-таки?

— Да это о деле. Насчет банка.

— Прекрасно. Люблю дела. А банковское дело больше всего.

— Сегодня утром ко мне приходил Крис Хилл, — сказал Фред.

— Правда? — Шарлотта почувствовала, как у нее сильнее заколотилось сердце.

— Этот дурак хочет от нас уходить. В «Грессе». Говорит, что они ему сделали такое предложение, от которого он не может отказаться.

— Ну что ж… он всего лишь человек. И у него… сколько?.. Четыре дочери? Дорогое удовольствие.

— Да, да, я это знаю. Но я предложил ему больше, чем могли бы платить ему там.

— И что?

— А то, что они предлагают ему то, чего я дать не могу.

— А именно? — спросила Шарлотта.

— Акции.

— Но у Криса ведь, наверное, есть акции «Прэгерса»?

— Есть, но всего несколько. В «Грессе» ему предлагают много акций. А тем самым и значительную долю в прибылях. Он говорит, что не может отказаться от такого предложения. От того, чтобы войти в компанию, участвовать в управлении ею.

— Ну… акции ты ему предложить действительно не можешь. «Прэгерс» есть «Прэгерс».

— Да… да, это так. — Старческое лицо Фреда вдруг погрустнело и приняло обиженное выражение, морщины на нем стали словно бы еще глубже и резче. — Но сейчас, когда Малыша не стало, мне нужны абсолютно преданные партнеры. Фредди… и ты… вы очень молоды. У вас нет опыта. Вам нужна опора и поддержка. Нужен совет. И Крис Хилл мне совершенно необходим. Сейчас даже больше, чем когда бы то ни было за всю мою жизнь. Он изумительный работник. На нем весь оперативный отдел держится.

— И что ты хочешь этим сказать? — Шарлотта уже догадывалась, каков будет ответ, но боялась услышать его.

— Я пока еще и сам толком не знаю, — сокрушенно ответил он. — Но я не могу позволить себе потерять Криса Хилла. Это я знаю твердо.

— Дедушка…

— Что?

— Дедушка, извини, я не хочу тебя сердить. Но мне кажется, тебе нужно очень внимательно посмотреть на то, что здесь происходит. Я хочу сказать…

Глаза Фреда яростно засверкали.

— Если ты собираешься вмешиваться, то можешь отправляться домой. Я не хочу ничего слушать. И не хочу слушать потому, что ты берешься судить о вещах, в которых ничего не понимаешь.

Шарлотта вздохнула. Случай был явно безнадежный.

— Ну что ж… ладно. — Она помолчала. — Надеюсь, тебе не придется пожалеть об этом.

— Не придется. — Он тоже вздохнул, посмотрел на нее, выражение его лица вдруг смягчилось. — Пожалуй, было бы хорошо, если бы ты была тут, со мной, — проговорил он. — Пора уже.

В эту ночь Шарлотта снова почти не спала. Не из-за Гейба и даже не потому, что теперь ей явно предстояло возвращение в Нью-Йорк, но потому, что она вдруг с ужасом поняла, куда клонят Фредди, и Крис Хилл, и Чак Дрю, и бог знает кто еще вместе с ними, чего они хотят добиться.

— Все прямо по Макиавелли, — сказала она на следующий день Гейбу.

Дело было после обеда, уже ближе к сумеркам; они вместе гуляли по парку. Гейб обещал заехать за ней где-то после завтрака, а появился в конце концов только во второй половине дня. «Надо было кое-что сделать», — заявил он так, будто считал подобное объяснение совершенно достаточным. Но Шарлотта не обратила на это внимания. Вся как туго натянутая струна, она была внутренне слишком напряжена, чтобы придавать сейчас значение чему бы то ни было еще, кроме того, что ее занимало и тревожило.

— Крис Хилл припер деда к стенке. Он явно получит какую-то часть акций. Не знаю, сколько именно — семь, может быть, даже десять процентов. А тогда, не сомневаюсь, выступят все остальные. Воспользуются этим прецедентом как рычагом.

— Ну, Чаку он ничего не даст, — возразил Гейб. — Похоже, он о нем очень невысокого мнения. По-моему, ему было бы безразлично, даже если бы Чак ушел. И я понимаю почему. Чак жутко серый парень.

— Он не всегда был таким серым, — не согласилась Шарлотта и рассказала Гейбу то, что в свое время узнала от Энджи и Малыша: как Чак был когда-то замешан в махинациях.

— О господи! И почему же он до сих пор в банке?

— Судя по всему, дедушка простил его. Это было уже довольно давно.

— Нет, тут что-то другое, — проговорил Гейб. — Должно быть, что-то другое. Твой дедушка никогда в жизни никому ничего не прощал. Во всяком случае, не тем, кто угрожал положению банка.

— Ну… не знаю. У меня такое ощущение, что Энджи права, но… может быть, Чак просто попросится в Лондон, возглавить там отделение. Я уверена, что дедушка на это согласится. Судя по всем разговорам здесь насчет того, что в Лондоне полный провал…

— Мой папа останется лоялен, — сказал Гейб. — На этот счет я не сомневаюсь.

— Согласна. Но если у Криса появится масса акций, а у твоего отца — нет, разве он не почувствует себя несколько обиженным? Я бы на его месте почувствовала.

— Возможно. Знаешь, что я тебе скажу: мне кажется, что во всем этом деле замешан Барт Киган. Он в очень близких отношениях с Фредди и вечно старается всячески его умасливать.

Барт Киган был самым молодым из старших партнеров: смазливый, обходительный, угодливый. Знаменит он был тем, что имел невероятное количество костюмов: мог на протяжении по крайней мере месяца каждый день появляться в новом и ни разу не повториться.

— Терпеть не могу этого Барта, — заявила Шарлотта.

— Правда? — переспросил Гейб. — Странно. Большинство женщин его обожают.

— Я не большинство.

— Это верно. — Впервые за этот день он поцеловал ей руку, улыбнулся, потом поцеловал ее в губы. — У тебя сейчас есть немного свободного времени?

— Есть, — ответила она. — Только не говори мне, что у тебя тоже.

— Немного. Давай зайдем ко мне? Накормлю тебя ужином.

— С удовольствием. Гейб… мы должны постараться что-то сделать. Твой отец поможет, как ты думаешь?

Гейб помолчал, потом отрицательно покачал головой:

— Ни за что. Он терпеть не может никаких игр, никакой политики. Вот почему ему так нравится «Прэгерс». Он всегда говорил, что поскольку это семейный банк, то никаких интриг здесь нет.

— Не было, — мрачно поправила его Шарлотта. — Ну что ж… наверное, придется мне набраться мужества. И самой поговорить с дедушкой.

Однако возможности сделать это ей так и не представилось. Когда уже довольно поздно она вернулась в тот день домой, Фред был в госпитале. У него произошел второй инфаркт. Но, прежде чем это случилось, он успел распорядиться о передаче Крису Хиллу семи с половиной процентов акций «Прэгерса».

— Ты понимаешь, — спросил ее Гейб, когда она рассказала ему об этом, — понимаешь, что теперь они могут от тебя избавиться?

Глава 52

Макс, весна 1987

Макс дотронулся рукой до лица. В том месте, где его ударили по щеке, горело яркое красное пятно.

— Больно, — проговорил он.

— Вот и хорошо, — ответила Джемма, — я так и хотела.

— Ах ты, сучка, — протянул Макс. — Сучка ты маленькая. — Однако, произнося это, он улыбался.

— Нечего смеяться.

— Джемма, дорогая, если мне хочется смеяться, то я буду.

— И не называй меня «дорогой».

— Почему же? Я ведь тебя люблю.

— Не любишь ты меня. И ты со мной очень плохо обращаешься. — Красивое личико Джеммы раскраснелось, в глазах у нее стояли слезы. Она отбросила со лба гриву темно-каштановых волос и уставилась на Макса, уперев руки в свои узкие бедра.

— Ты выглядишь так, словно собралась меня выпороть, — заметил Макс.

— Очень бы хотела это сделать.

— Да, забавно было бы на это посмотреть, — хмыкнул он.

— Макс, перестань ты дурачиться, — раздраженно проговорила Джемма. — Мне действительно обидно, и я в самом деле сержусь.

— Не понимаю почему. На этой неделе я тебя каждый вечер куда-нибудь водил, на следующий уик-энд мы едем к твоим знакомым в Норфолк, только что я сам, один, организовал празднование твоего дня рождения, я тебя великолепно трахаю; что еще я могу сделать?

— Макс, я хочу, чтобы на этот уик-энд ты поехал вместе со мной, мамой и папой в Париж. Эта поездка — подарок мне ко дню рождения.

— Джемма, извини меня, но я не могу. Я уже много месяцев подряд обещал Томми, что отвезу его в Хартест. Я не могу сейчас его подвести.

— Но почему это нужно делать обязательно теперь? Когда в воскресенье у меня день рождения?

— Потому что именно сейчас Александр в отъезде, а он и Томми плохо сочетаются друг с другом.

— Значит, вы с Томми проведете весь уик-энд вдвоем во всем этом огромном доме?

— Да.

— Ну хорошо, а мне можно с вами поехать?

— Нет, нельзя.

Джемма очень пристально посмотрела на него:

— Знаешь, Макс, иногда мне кажется, что слухи насчет тебя и Томми могут оказаться правдой.

Макс подошел к ней и схватил ее за руку. Он вдруг сильно испугался, он даже и не думал, что способен почувствовать подобный испуг.

— Какие слухи? — спросил он и услышал, как дрожит его голос.

— Ты сам отлично знаешь какие. Что вы с ним любовники. Мне, например, кажется, что это вполне возможно.

Макс изумленно уставился на Джемму. От мгновенно испытанного облегчения его вдруг даже охватила некоторая слабость, и в то же время ему стало необыкновенно смешно. Он расхохотался.

— Ах, это! Ну, дорогая моя, мне казалось, уж кто-кто, а ты-то должна была бы точно знать, верны эти слухи или нет.

— Господи, Макс, я тебя ненавижу.

— Ничего подобного. Ты меня обожаешь.

— Нет.

— Ну ладно, не будем об этом спорить. Пойдем, мы и так уже опаздываем.

— Я никуда не иду.

— Идешь, — со смехом проговорил он, обнимая ее и нежно целуя в волосы, — а потом, когда вернемся, я тебе докажу, что все это чушь. И даже не один раз докажу.

Так он и сделал; но уже после того, как Джемма уснула, Макс еще очень долго лежал с ней рядом, молча глядел в темноту, снова и снова переживал тот потрясший его момент, когда она упомянула о слухах насчет него самого и Томми, и задавал себе вопрос, как долго еще сможет удерживать эту тайну в пределах их семьи.

Он даже не совсем отдавал себе отчет в том, почему так испугался. В худшем случае это всего лишь мерзкий слух, и Александр, несомненно, будет всячески отрицать его. Вокруг аристократических семей неизбежно ходят всевозможные скандальные слухи, — такие семьи словно притягивают к себе подобные сплетни, — все с удовольствием выслушивают их, но никто им всерьез не верит. Конечно, дело обстояло бы иначе, если бы существовали другие претенденты на дом и на титул, но ведь их нет. У него нет ни одного дяди, ни одного двоюродного брата; так что нервничать на этот счет просто абсурдно. Во всеобщих интересах утвердить именно его, Макса, в качестве следующего графа Кейтерхэма. В том числе и в интересах Томми. Если бы Макса вдруг объявили незаконнорожденным, не имеющим никаких прав на Хартест, то для Томми такой поворот событий не означал бы ничего хорошего. Томми стремился жить с комфортом и обеспеченно, только и всего. Ну, может быть, чуть лучше, чем просто с комфортом. И тем не менее Макс был напуган: по-видимому, тем, думал он, что вся эта история имеет очень неприглядный вид. Когда-то он очень любил свою мать, гордился ею; пусть за прошедшее с тех пор время он и отрекся от нее, стал называть ее уличной девкой, а Александра — слабаком и рогоносцем, но Макс был по складу характера снобом, и ему нравилась собственная принадлежность к аристократии, нравился их великолепный дом, пышный титул Александра. И чем дальше, тем все это начинало значить для него гораздо больше, нежели ему представлялось: это обеспечивало ему прочное и надежное положение, уверенность в себе, социальный статус — и все могло теперь оказаться отнятым у него только потому, что он узнал историю собственного появления на свет, узнал о Томми. Тогда, в Ирландии, в тот день, когда Шарлотта рассказала ему о Вирджинии, она фактически сделала его сиротой: он потерял отца, отрекся от матери. Единственным, что у него после этого осталось, был миф, — но это был важный миф, питавший его душевные силы. Дававший ему прошлое, корни, происхождение. Со временем Макс привык к Томми и даже полюбил его, но вовсе не хотел бы оказаться человеком такого типа и положения. И, презирая Александра как личность, он все же понимал, что один только Александр может обеспечить ему достойное место под солнцем.

Макс сознавал, что, когда работал моделью, дурил и бил баклуши, принимал наркотики, добивался своего исключения из Итона, он сильно рисковал, ибо оказывался вовсе не таким наследником, какого хотел бы иметь Александр. Но тогда, в шестнадцать — восемнадцать лет, все это представлялось ему несущественным; теперь же то, что ему предстояло унаследовать, начинало значить для него все больше и больше. Старая семейная шутка насчет того, что следующим графом Кейтерхэмом станет Георгина, потому что она любимая дочка и именно она сильнее всех других членов семьи любит Хартест, теперь временами начинала казаться Максу несколько зловещей. Вопреки всякой логике, всем здравым соображениям, его все сильнее беспокоил маленький Джордж.

* * *

В общем-то, он никогда не думал всерьез, что Александр сможет так поступить: оставить дом в наследство не ему, а кому-то другому; но даже сама мысль о возможности этого выводила его из душевного равновесия. А после того как родился Джордж, Макс стал чаще задумываться о своих отношениях с Джеммой. В этом году ему исполнится двадцать один; и он уже серьезно подумывал о том, чтобы обручиться с Джеммой. Она была как раз такой девушкой, которая виделась ему в роли его будущей жены и графини Кейтерхэм: красивой, хорошо образованной, воспитанной в правильных традициях. Того, что ее отец занимался бизнесом, было вполне достаточно; но он к тому же был и владельцем сельского поместья, человеком культурным, гостеприимным, обходительным. И чем более респектабельным и прочно устроенным в этой жизни будет выглядеть он сам, Макс, тем лучше. Джемма нравилась и Александру, он относился к ней одобрительно. Это тоже было важно. Господи, как же Макса злила эта необходимость добиваться одобрительного отношения со стороны Александра! Это при его-то презрении ко всем и всяческим одобрениям со стороны.

Макс вздохнул и повернулся, обняв Джемму одной рукой. Она, не просыпаясь, слегка нахмурилась и оттолкнула от себя его руку. Корова она и маленькая эгоистка, вот она кто. Разумеется, он ее обожает. Когда она бывает в хорошем настроении, с ней очень даже неплохо. А в постели так просто великолепно. Нет, он не видел причин, почему не стоило бы делать ей предложение. Совершенно не видел.

Макс сознательно и решительно выбросил из головы одну причину, одну абсурдную, невероятную причину, по которой ему нельзя было жениться на Джемме; обратился мыслями к наступающему дню, к тому, что он может принести, к делам в «Мортонсе» и в конце концов заснул.

В середине следующего дня он сидел, вглядываясь в экран своего компьютера, и тихо ругался. Он только что проиграл сделку: продал пять тысяч акций, которые он еще не купил, а эти долбаные акции вдруг пошли не вниз, а вверх. Черт, черт и еще раз черт! Макс глядел на экран и в отчаянии колотил кулаком по столу. И почему ему не пошел впрок урок, полученный накануне Рождества: в тот день, перед самым праздником, он продал с утра десять тысяч австралийских акций, быстро катившихся вниз, и сделал это в полной уверенности, что после обеда купит их назад, заработав на этом солидную прибыль; но когда, выпив за обедом две бутылки шампанского, он вернулся назад, в Австралию невозможно было пробиться даже за миллион фунтов стерлингов. Все звонили своим бабушкам, мамочкам, тетушкам, чтобы поздравить их с праздником и пожелать им счастливого Рождества, и все линии были безнадежно заняты. До конца рабочего дня на бирже он так и не сумел туда прозвониться. В конце концов плюнул и бросил свои попытки, а когда снова вышел на работу после праздника, курс этих акций подскочил. На то Рождество он принес «Мортонсу» довольно существенные убытки; Джейк Джозеф тогда рассмеялся и заявил, что если человек способен подвести черту под неудавшейся сделкой и сосредоточиться на следующей, то это признак хорошего маклера. «Но тебе надо будет в ближайшие недели возместить все эти потери, сынок. А то наш Папочка останется очень недоволен».

Макс возместил потери за десять дней. Маклером он был действительно очень хорошим.

— Макс! Тебя по первому!

— О'кей. — Он взял трубку, по-прежнему не отрывая глаз от экрана. — Макс Хэдли.

— Привет, Макс Хэдли. Это Шарлотта Уэллес.

— Шарлотта, ты где? Я не смогу сейчас с тобой говорить, у меня сделка в разгаре.

— Я в Нью-Йорке, и перестань важничать.

— До сих пор? Мне казалось, ты вчера должна была вернуться.

— Должна была. Но у дедушки случился еще один приступ. Нет, не очень серьезный, я его уже видела, но все-таки он в больнице. Бабушка очень расстроена. Мне придется тут задержаться. А кроме того, тут происходят скверные вещи. Очень скверные.

— Чем именно скверные? Шарлотта, я тебе сказал, я не могу сейчас разговаривать. Я… вот черт! Подожди минуту, не вешай трубку.

Акции внезапно скакнули вниз. Он понаблюдал за курсом минуту-другую, увидел, что они опустились еще на один пункт, потом снова взял трубку.

— Перезвони мне сегодня вечером, хорошо? Или потом, позднее? Или давай, я тебе позвоню?

— Позвони ты, — ответила она. — Как только сможешь. Я на Восьмидесятой Восточной.

Акции опять упали. Макс еще секунду-другую поколебался, но затем принял решение. Возможно, они будут падать и дальше, но рисковать он не может. Он позвонил брокеру, предложил акции на продажу, заключил сделку, потом откинулся на спинку стула, наслаждаясь таким знакомым уже ощущением сильнейшего возбуждения, удовлетворенности — одновременно и физической, и душевной. Да, Джейк прав: эта игра гораздо лучше, чем секс.

Он снова взялся за телефон.

* * *

Когда он дослушал до конца рассказ Шарлотты, было уже время обеда; Макс сказал Джейку, что пойдет выпить пивка, а сам отправился на прогулку. Сити жил своей обычной жизнью, улицы были забиты машинами, прохожие торопились куда-то с важным видом. Он медленно пошел по Фенчерч-стрит, потом по Ломбард-стрит, мимо Корнхилла в сторону Трэднидл-стрит и Английского банка; он шел и размышлял. Все, кто обитал на Квадратной миле,[47] не могли не подпадать под даже чисто физическое влияние этого места, где сочетались, странно контрастируя друг с другом, лихорадочный, дикий темп повседневной деловой жизни и спокойствие тенистых узких улиц, солидность высоких официальных зданий; здесь, как нигде, ощущалось дыхание истории, прожитого времени, и становилось понятно, что оно измеряется не только годами или веками, но и деньгами, наживой, потерями, успехами и неудачами. Макс остановился напротив биржи, с тыльной ее стороны, и зашел в «Трог-Мортонс»; по когда-то великолепной лестнице он поднялся в бар и заказал себе пива. Бар был заполнен маклерами и журналистами, они шумели, обменивались непристойными шутками и анекдотами, деловыми новостями, хвастали удачными сделками; Макс стоял, делая вид, будто читает «Файнэншл таймс», и молился в душе, чтобы его никто не узнал. Его действительно не узнали. Обычно он не пил в обеденное время, но сегодня чувствовал себя растерянным, сбитым с толку, не в своей тарелке. Решив, что ему хочется есть, он перешел в Длинный зал, уселся за один из этих дурацких вытянутых столов, из-за которых весь зал напоминал какой-то подземный город, заказал бифштекс и пирог с почками и попытался разобраться в мыслях и чувствах, которые вызвало у него все рассказанное Шарлоттой. У него было неоднозначное отношение к предложению Фреда III. Год назад ему больше всего на свете хотелось именно этого; но теперь он уже как-то определился, дела у него шли хорошо, появились друзья, и Дик Мортон тоже к нему хорошо относился. Хотел ли он и вправду менять все это? Ему ведь придется опять начинать все сначала, мисс Командирша опять начнет им распоряжаться, ему придется снова столкнуться с подозрениями, косыми взглядами, скрытым сопротивлением — опять все по новой. Стоит ли оно того?

Но тут Макс подумал о той высшей награде, что может ожидать его на предложенном пути, — о возможности стать одним из партнеров в «Прэгерсе», стать полноправным членом семьи, — и решил, что, пожалуй, оно и стоит. В общем-то, в таком варианте пределов продвижению все выше и дальше у него теоретически не будет. Шарлотта подчеркнула, что Фред ему в этом плане ничего не обещает, но от себя добавила, что, насколько она понимает, дед открывает ему «зеленую улицу». Прежде чем сделать свое предложение, он собирал информацию о Максе и выяснил, что отзывы о нем самые положительные. «Так что он тебе предлагает это вовсе не потому, что ты член семьи и он испытывает моральную обязанность тебя пристроить; совсем наоборот. Ему противно думать, что ты работаешь в „Мортонсе“, преуспеваешь там, делаешь деньги для чужих людей. И он говорит, что даст тебе больше, чем платят они. Конечно, работать ты будешь в Лондоне. По крайней мере, поначалу. Я бы хотела, чтобы ты согласился, Макс. Это было бы полезно. Укрепило бы мое положение».

Нет, он, конечно, не бросится сразу же: дескать, спасибо, дедушка, да, дедушка, я согласен, жду не дождусь. Он подумает.

А то, что она рассказала ему насчет Фредди, действительно любопытно. И даже несколько пугающе. Если Шарлотта ничего не перепутала, то она может лишиться своего местечка под солнцем. И места в правлении банка тоже. Это еще одно соображение в пользу того, чтобы он принял сделанное ему предложение; тогда они с Шарлоттой могли бы объединить свои силы. Все это еще, конечно, происходит подспудно и покрыто мраком неизвестности; пока это еще не факт, а так, скорее одни предположения. Но здравое зерно в них есть. Фредди всегда ненавидел Шарлотту, она и раньше рассказывала Максу, что он проявляет к ней какую-то болезненную, ненормальную ревность; а сейчас, когда Малыша не стало, банк оказался к тому же в уязвимом положении. Макс и сам это отлично видел и понимал. А если и Фред коньки отбросит… Господи. Просто кошмар.

Но для человека, на которого обрушились такие удары, голос у Шарлотты был что-то очень уж бодрый. Она сказала, что Гейб Хоффман здорово ей помог, а потом понесла какую-то девчоночью чепуху. Ну что ж, может быть, они наконец-то сошлись. Макс всегда считал, что им давно надо было это сделать. Хоффман — это то, что надо. Не то что этот мерзкий Фостер. «И как только Шарлотта могла спутаться с подобным типом», — подумал Макс, гоняя по тарелке корочку пирога. Какая же она все-таки была наивная! Правда, она ему и до сих пор больше напоминала старосту класса, особенно с этими ее резкими начальническими интонациями; с его точки зрения, она была совершенно несексуальна; впрочем, возможно, кому-то именно такие и нравятся. Может быть, школьницы как раз были одним из «пунктиков» Джереми Фостера. Но в общем-то, все это к делу не относится. Шарлотта сказала ему, что вернется примерно через неделю и хочет, чтобы он к тому времени что-нибудь решил. И добавила, что Фредди грозится приехать в Лондон вместе с этим Дрю — или как его там — и ей бы очень хотелось, чтобы Макс был рядом с ней в их лондонском отделении.

Конечно, оставалась еще такая проблема, как Джемма. Ей наверняка не понравится, что он собрался уходить от Мортона. Джемме импонировало, что Макс работал у ее отца, — это увеличивало меру ее власти над ним. Иногда Максу даже казалось, что все их взаимоотношения были для Джеммы просто еще одним украшением, чем-то таким, в чем она могла показаться на людях, выгодно подать себя. Ей нравилось быть его подругой, нравилось, что они составляли удачную пару — одновременно и современную, соответствующую всем самым новейшим течениям всяческой моды, будь то в одежде, знакомствах, манере поведения, стиле жизни, но в чем-то и традиционную, типичную, не шокирующую никого в их окружении. Ей нравилось, что им открыт доступ не только в мир самой высокой моды, не только в те круги, где вращаются Джерри Холл, Ясмин Ле-Бонг, Гелдофы, поп— и рок-звезды, редакторы и журналисты журналов мод, но и в мир самой отборной английской аристократии. Джемма встречала упоминания о себе в газетах; такие журналы, как «Арена», «Вы», цитировали ее высказывания о ней самой и Максе; вместе с ним она фигурировала на страницах светских новостей «Татлера» и «Харперса», посещала приемы, балы, междусобойчики. Все это действовало на нее возбуждающе; ей казалось, что они могут пойти куда угодно, попасть на любые страницы, что всему этому нет никакого предела, и это ее зачаровывало.

Когда Макс выложил ей свои новости, Джемма вначале расстроилась, потом рассвирепела. Сперва ее большие карие глаза наполнились слезами; потом, когда приступ слезливости прошел, она обрушилась на Макса:

— Как ты можешь? После всего, что папа для тебя сделал! Честное слово, я не понимаю тебя, Макс.

— Джемма, дорогая, он же мне не за красивые глаза платит. Да, он дал мне старт в жизни. Огромное ему спасибо за это. Но я ведь и сам кое-чего добился. Я не был для него обузой. Скорее, наоборот. Даже зарабатывал для него деньги. А теперь я хочу… ну или мне кажется, что хочу… попробовать чего-то добиться самостоятельно.

— Самостоятельно?! Ну уж конечно. В банке у своего дедушки. И с сестрой, которая будет водить тебя за ручку. По-моему, в этом есть что-то жалкое. Честное слово.

— О'кей, — легко согласился он, — значит, я жалкий человек. — Ему вдруг страшно захотелось ее. С ним часто так бывало, когда она оказывалась в особенно яростном или неистовом состоянии. — Послушай, дорогая, я еще подумаю об этом, хорошо? А сейчас, пожалуйста, давай поедем ко мне и я доставлю тебе маленькое удовольствие.

— Нет, — сердито отрезала Джемма. — Не поеду. Пока ты мне не пообещаешь… ой, Макс, прекрати! Не надо!

Его рука уже забралась к ней под юбку и поглаживала ее по бедрам — по тонким, шелковистым, великолепным бедрам. Он продвинулся чуть повыше, нащупав края ее чулок; Джемма всегда носила чулки и пояса с массой всяких оборочек. Такой уж она была девушкой. Макс сразу же позабыл о банке, обо всем остальном. Он чувствовал только одно: необходимо как можно быстрее добраться с ней до дома.

— Не спорь, дорогая. Пойдем.

— Но… ну ладно, может быть. Поговорим об этом в машине.

Она все еще дулась, но уже улыбалась. Выходя из ресторана, Макс чувствовал себя неудобно: такая у него была эрекция.

— Черт, — спохватился он, когда они отъехали, — только сейчас вспомнил. У меня нет ключа, я отдал его Томми. Придется по дороге заехать и взять. Он сейчас у Энджи.

— Ой, Макс, не надо. Почему бы нам не поехать ко мне?

— Не могу. Я должен быть дома. Завтра мне по делам прямо с раннего утра. Заедем, это недолго.

В этот момент они остановились перед светофором; рука Макса моментально оказалась у Джеммы в трусиках и принялась поглаживать ее. Она была восхитительно влажной.

— Господи, ты просто чудо, — проговорил он.

— Ой… ну ладно, хорошо, — ответила Джемма. Она всегда была очень отзывчива на лесть.

— Макс! — удивилась Энджи, открыв ему дверь. — Как мило! — Она негромко подхихикивала, была сильно пьяна и явно крепко накурилась. — Заходи. Мы тут пьем текилу. И немножечко курим.

— Заходить я не буду. — Макс широко улыбнулся ей. — А как же бридж?

— О, с ним покончено. Заходи, пожалуйста. У меня есть подарок для Джеммы ко дню рождения. Да и просто мне будет приятно, если ты зайдешь. — Выглядела она великолепно: раскрасневшаяся, со взъерошенными волосами, большие зеленые глаза ее блестели, взгляд то скользил по лицу Макса, то переходил на его фигуру. — Макс, пожалуйста! — Она подалась к Максу и поцеловала его; от нее исходил терпкий, возбуждающий, жаркий запах. Макс заколебался.

— Ну…

— Да, дорогой, пожалуйста. Заходи. — Через его плечо она крикнула Джемме, которая сидела в машине: — Джемма, заходи и ты. Выпьем чего-нибудь. У меня для тебя подарок ко дню рождения.

— Спасибо, но мы действительно не можем, — с заметным холодком в голосе откликнулась Джемма. — Нам надо быть дома.

Макс вдруг почувствовал прилив раздражения. Вот злобная сучка! Энджи проявляет заботу и гостеприимство, а Джемме не хватает даже обычной вежливости просто поблагодарить ее.

— Пожалуй, зайдем, — решил он. — Пошли, Джемма. Всего на десять минут.

— По-моему, нам пора уже быть дома.

— Да перестань ты, — раздраженно сказал Макс. — Знаю я, чего тебе хочется, но после травки будет только лучше. У Томми фантастическая травка. Не знаю, где он ее достает: категорически отказывается мне это сказать.

— Заходите, заходите, — довольно громко провозгласила Энджи, — только не шумите и не разбудите няню.

— Энджи, дорогая моя, няни нет, — терпеливо проговорил появившийся в дверях позади нее Томми. — Ты же сама с ней распрощалась. И даже сказала ей, чтобы она не возвращалась.

— Нет!

— Да.

— Ну ладно. Заходите, заходите.

Макс подождал Джемму, потом вошел и поднялся на второй этаж, в гостиную. Энджи сидела на диване и хихикала.

— И что же она сказала, няня, когда я велела ей не возвращаться?

— Рассмеялась, — ответил Томми. — Знаешь, а я бы действительно мог за ней приударить. Фантастические сиськи.

— Вот и Малыш всегда так говорил, — сказала Энджи и расплакалась.

Томми моментально принялся обнимать и поглаживать ее, утешая и успокаивая; Макс налил ей еще текилы, потом уселся на диван с другой стороны и тоже стал ее успокаивать таким же образом; Джемма стояла, глядя на все это, вид у нее был одновременно и надутый, и смущенный.

Энджи перестала плакать так же внезапно, как начала, оттолкнула их обоих, радостно улыбнулась и огляделась вокруг.

— А давайте-ка сыграем в стрип-снап, — предложила она.

— О господи, а что такое стрип-снап? — спросил Томми.

— То же самое, что снап,[48] только вместо сбрасывания карт, то есть вместе со сбрасыванием карт, надо что-то сбрасывать и с себя.

— Мне эта идея нравится, — заявил Макс. Он почувствовал сейчас прилив какого-то нового сексуального возбуждения, более чувственного и менее предсказуемого, чем то, которое испытал недавно в ресторане. — Томми, ты мне сделаешь одну из твоих закруток или мне самому сделать? Джемма, дорогая, а ты хочешь?

— Я… мне кажется, нам лучше уехать, — проговорила Джемма. — Я устала.

— Чепуха. От этого ты только взбодришься. Скажи мне еще, что у тебя голова болит.

— Она у меня и в самом деле болит.

— У меня есть великолепные таблетки, — вскочила Энджи.

— Не надо, не беспокойтесь, — отказалась Джемма. — Я не люблю принимать лекарства. Мы с мамой обычно ходим к гомеопату. Это намного полезнее.

— О боже, — простонал Макс, поворачиваясь к Джемме спиной. — Давайте-ка сыграем в эту игру, сдавайте.

— Если не возражаете, я играть не буду. — Джемма заметно смутилась. — Почитаю или еще чем-нибудь займусь.

— Не будь ты такой занудой, — возразил Макс. — Садись и играй.

— Макс, я не хочу.

— Джемма, я хочу, чтобы ты сыграла.

Голос при этих словах у него стал очень холодный; Джемма удивленно насторожилась, Энджи и Томми обменялись взглядами.

— Я сдаю, — быстро вмешался Томми. — Пусть Джемма делает что хочет, Макс. У нее все-таки день рождения.

Полчаса спустя, успев еще пару раз приложиться к текиле, Энджи сидела уже в черной кружевной комбинации, Макс в своих боксерских трусах. «Очень милый шелк, мой мальчик», — оценила, ласково погладив их, Энджи, а туалет Томми остался почти в неприкосновенности. Джемма подчеркнуто держалась в стороне одна.

— Я хочу есть. — Энджи встала. — Пойду, сделаю нам всем по бутерброду. Кто-нибудь хочет чего-нибудь еще?

— Я и бутерброд-то не хочу, — ответил Макс, не сводя с нее довольно пристального взгляда. — Мне хочется еще текилы. Прямо сейчас. А потом еще разок сыграем. Энджи, а у тебя старая рулетка сохранилась?

— Боже мой! — Энджи подошла к нему и нежно погладила по голове. — Какой же ты, оказывается, азартный игрок. Просто весь в папочку, верно, Томми? Держу пари, ты наверняка сам знаешь, где лежит эта старая рулетка.

— Точно, — согласился Томми.

И тут до всех троих дошло, что было только что сказано; мгновенно протрезвев, все трое застыли и посмотрели на Джемму; в глазах у них читался ужас, как у напроказивших детей.

— Разумеется, никакой он мне не отец. — Макс сидел в маленькой гостиной в доме на Понд-плейс, и вид его ясно говорил о том, что чувствовал он себя скверно. Он поспешно увез Джемму, оставив Томми у Энджи, якобы помочь ей навести порядок. — Он что, похож на моего отца?

— Да, похож.

— И Александр тоже. Я хочу сказать, папа.

— Меньше, чем Томми.

— Да брось ты, бога ради. Ты уже готова отыскивать что-то там, где вообще ничего нет. Это же просто жалкое зрелище. Честное слово, Джемма, не понимаю, как тебе удается столько всего нафантазировать из-за пары слов, из-за пустой пьяной болтовни. Ты, оказывается, еще больше ребенок, чем я думал.

— Не такая уж я дура, Макс. И все это вдруг очень хорошо одно с другим складывается. С чего бы?

— Чушь! Что складывается?

— Твоя преданность Томми. Ваши странные взаимоотношения.

— Джемма, ты просто с ума сошла. Ты говоришь полную чепуху. Это же абсурд. Ты что, в самом деле думаешь, что какой-то американец может быть моим отцом? Я сын и наследник Александра Кейтерхэма. Спроси его самого. Он тебе скажет.

— Могу и спросить, — заявила Джемма. — Могу.

— Давай, валяй, — улыбнулся Макс. — Уверен, ему доставит большое удовольствие убедить тебя, что ты ошибаешься.

— А тогда кто такой Томми? И что тебя с ним связывает?

— Он давнишний друг моей матери. Которая, как ты, может быть, помнишь, была американка. Ему не повезло в жизни, у нас с ним добрые отношения, вот и… вот, собственно, и все.

— Но почему ты с ним живешь? В этом… — она огляделась вокруг, — в этом странном домике?

— А почему бы мне тут и не жить? Здесь очень приятный район. — Он говорил весело, стараясь разрядить возникшее напряжение.

— Перестань, Макс. А почему бы тебе не жить в доме на Итон-плейс? Вот там действительно очень приятный район.

— Мой отец предпочитает пользоваться тем домом, когда приезжает в Лондон. И он не любит, чтобы мы там все толклись. Он это давал понять совершенно ясно, и не раз.

— А тогда почему ты живешь вместе с Томми? Почему не один, самостоятельно? Или не с кем-нибудь из твоих друзей, кто был бы такого же возраста, как и ты?

— Джемма, Томми и есть друг. Просто вышло так, что он намного старше меня. Но я его люблю, мне с ним интересно, вдвоем нам легче платить за этот дом. Не знаю, нам просто хорошо вместе.

— По-моему, это все странно. Меня твои слова не убеждают.

— Джемма, если ты начнешь распускать сплетни насчет этой дурацкой идеи, насчет Томми и меня, клянусь богом, я тебе шею сверну.

— Ах, оставь, ради бога. — Голос у Джеммы стал вдруг очень утомленный. — Ладно, Макс. Отвези меня, пожалуйста, домой, хорошо? Я устала. Такой ужасный вечер.

Макс посмотрел на нее.

Мозг его лихорадочно работал, просчитывая различные возможности, варианты, опасности и подстраховки. Он мог сделать только одно. Возможно, ее это не убедит. Но наверняка заставит заткнуться.

— Джемма, — проговорил он, — ты не согласишься выйти за меня замуж?

Глава 53

Георгина, 1987

Она просто не представляла себе, как ему об этом сказать. Всякий раз, когда она раздумывала на эту тему, перед ней возникало его тонкое, страдальческое лицо, она отчетливо представляла себе, как лицо это заливается краской смущения, и отказывалась от своего намерения. На протяжении первых нескольких дней после рождения ребенка она была одержима этими мыслями почти так же, как самим ребенком. Все эти дни она лежала на высокой кровати и держала ребенка на руках, или кормила его, или просто благоговейно глядела на то, как он спит — все еще в той же самой позе, в какой он рос в ее чреве; она рассматривала своего сына, великолепного сына, с его маленькими ручками, сжатыми в кулачки, с маленькими скрюченными ножками, с копенкой темных волос, с еще не сфокусированными, но такими сосредоточенными голубыми глазками; рассматривала и изучала и само это крошечное существо, и все то, что составляло пока его жизнь, — как он спит, плачет, ест. И чувствовала такую любовь, такую нежность, такое яростное желание и готовность защитить его, каких она даже не могла бы и вообразить себе еще совсем недавно. А в перерывах между приступами всех этих чувств Георгина думала о Мартине, который был столь важен для нее как часть начавшейся жизни ее ребенка, и понимала: он должен узнать, что ей все известно, должен увидеть ее ребенка, должен иметь возможность подержать его на руках, любить его, войти в его жизнь и стать ее частью, как он стал сейчас, задним числом и каким-то очень странным образом, частью ее жизни. Но она просто представить себе не могла, как сказать ему обо всем этом.

Эти размышления какое-то время не давали ей спокойно уснуть, как и плач других детей, и жадные требования ее собственного. Георгина не была даже до конца уверена в том, известно ли Мартину, что она хоть что-то знает. Она никогда не намекала на то, что в ее отношениях с Александром может быть нечто необычное; скорее, даже наоборот. Ее преданность Александру в период его болезни, казалось бы, свидетельствовала об исключительно сильных дочерних чувствах. Так что же ей делать, как поступить? Может быть, просто сказать: «Мартин, я знаю, что я ваша дочь, и мне хотелось бы поговорить об этом»?

Или: «Мартин, вот ваш внук». Или: «Мартин, можно я буду называть тебя папой?»

Нет. Как-то не так.

Все-таки это была невероятно трудная проблема. И очень деликатная.

А потом ей вдруг пришла в голову мысль назвать ребенка Джорджем. Имя было в любом случае хорошее. Оно шло малышу: он был очень похож на Джорджа. Мартин обязательно скажет что-нибудь по этому поводу. А тогда и она сможет сказать… ну, она не очень хорошо представляла себе, что скажет в этом случае, но чувствовала, что после этого разговор сам повернет в нужном направлении.

Чувство облегчения, которое она испытала при этой мысли, было столь велико, что она наконец-то заснула глубоким и сладким сном; дежурной ночной сестре пришлось долго трясти ее, чтобы разбудить, и она даже раздраженно заметила, что если Георгина хочет кормить ребенка по ночам, так надо вставать и кормить, а если нет, то они ему будут давать бутылочку.

Первой, кому она сказала, была Шарлотта. Но не о Мартине, а о том, что решила назвать ребенка Джорджем. Ей хотелось посмотреть, как Шарлотта прореагирует на эту новость. Реакция оказалась, как всегда, сильно окрашена командирскими нотками.

— Георгина, нельзя давать ребенку свое собственное имя. Нельзя этого делать.

— Можно. Очень хорошее имя.

— Но ведь начнется сплошная путаница. Ты его наверняка станешь звать Джорджи и…

— Нет, не стану, — очень твердо и решительно возразила Георгина. — Так его звать я не буду. Его имя — Джордж.

— По-моему, это очень глупо, — ответила Шарлотта.

Георгине было ужасно неловко, но все же она собралась с духом:

— Есть и другая причина.

— Какая другая причина?

— Шарлотта, я… я знаю, кто он.

— Кто «кто он»? Джорджи, перестань говорить загадками.

— Кто такой Джорджи. Кто… Шарлотта, не делай вид, будто ты ничего не понимаешь. — Она села на кровати, села очень прямо, раздраженно откинула волосы и внимательно посмотрела на сестру.

— Прости меня, Георгина, я не… — И тут Шарлотта вдруг тоже уставилась на сестру с каким-то благоговейным страхом в глазах, как будто боясь произнести хоть слово, любое слово, какое угодно. Наконец она проговорила: — Ты хочешь сказать, ты знаешь, кто… кто твой отец?

Шарлотта произнесла эту фразу шепотом, косясь через плечо на соседнюю кровать; но там лежала какая-то индианка, которую постоянно окружала невероятная толпа родственников, и казалось очень маловероятным, чтобы кто-нибудь из этой толпы слушал их разговор.

— Да. Да, знаю. — Георгина улыбнулась, испытывая при этом точно такое же ощущение, какое уже пережила однажды, когда, придя как-то из школы, бегом помчалась наверх сообщить маме, что получила награду за отличный рисунок. — Я знаю. И это… Шарлотта, ты не поверишь, но… нет, обещай мне, что не будешь спорить, потому что я точно знаю…

— Джорджи, да говори же ты, бога ради! А то я тебя ударю.

— Это Мартин.

— Мартин?! Мартин Данбар?! Чепуха, Георгина. Не может этого быть. Это просто невозможно. Мартин, он же такой…

— Какой «такой»?

— Ну, он такой… застенчивый.

— И я тоже. И он тоже высокий, ужасно худой и сутулится.

— Масса людей сутулятся.

— Знаю, знаю. Но есть и еще кое-что. Вот послушай.

И она рассказала Шарлотте. О проявленной Мартином чуткости и заботе, о невероятнейшем мужестве, которое он обнаружил, приехав навестить ее в больнице, о предложенной им помощи, о том, что он вообще относился к ней чем дальше, тем все более по-отцовски.

— Да, но, дорогая…

И тогда она рассказала о гораздо более важных вещах: об имени, об убежденности Энджи, что Мартин любил их мать.

— Не смотри на меня так, Шарлотта. Я знаю, понимаешь? Я просто это знаю. Передай ему, пожалуйста, что ребенок родился. Скажи, что это мальчик, но не говори, как я его назвала.

Максу Георгина решила ничего не объяснять. Для этого у нее не было ни сил, ни мужества. Так уж и быть, пусть он ей заявит, что назвать малыша Джорджем — глупейшая идея, и на этом все и кончится.

Она была почти уверена, что у Няни были как минимум свои серьезные подозрения. Когда Георгина сказала ей, как назвала сына, Няня в ответ лишь сурово кивнула и уронила: «В самый раз». А с другой стороны, возможно, такой ответ был просто еще одним проявлением обычных ее лаконичности и логики.

* * *

Георгину тревожило, не сможет ли Энджи сопоставить некоторые достаточно очевидные вещи и все вычислить: она ведь все подмечает, схватывает и отличается большой проницательностью. Но если Энджи что-то и вычислила, то ничем этого не показала. Узнав имя малыша, она только одобрительно кивнула: «Хорошее имя» — и предложила Георгине воспользоваться на несколько дней услугами ее няни или просто приехать пожить первое время у нее. В те дни Георгину не раз мучили угрызения совести из-за того, что прежде она относилась к Энджи с недостаточной симпатией.

Когда в больничной палате, где она лежала, появился Александр, Георгина была так рада и тронута, что даже расплакалась. Он пришел с огромным букетом цветов, заключил ее в объятия, расцеловал, сказал, что любит ее, что сожалеет о том, как глупо себя вел, что она умница и он умоляет ее вернуться в Хартест и жить вместе с ребенком там. Она ответила, что тоже его любит, но хочет остаться жить в Лондоне, однако обещала приезжать в Хартест каждые выходные. Ей было любопытно, прореагирует ли как-нибудь Александр на имя ребенка; но нет, никакой особой реакции он не выказал. Лишь заявил, что находит весьма очаровательным, до какой степени нравится ей ее собственное имя, раз она даже решила передать его по наследству.

Когда Георгина в конце концов — вряд ли здесь уместно выражение «в конце концов», поскольку она выдержала только три дня самостоятельной жизни, — капитулировала и вернулась домой, Александр был заметно тронут. Как-то раз она в библиотеке, возле зажженного камина, кормила ребенка; Александр сидел напротив, смотрел на нее, и глаза у него были необыкновенно нежные и, пожалуй, немного грустные.

— Жаль, что твоя мама этого не видит, — проговорил он.

Георгина сильно удивилась: он почти никогда не вспоминал о Вирджинии.

Няня приняла Георгину и ее ребенка с чувством невыразимого облегчения; Георгина не успела оглянуться, как бумажные пеленки малыша были выброшены и заменены на добротные и прочные байковые, его цветастые одеяния — на подобающую детскую одежду, и Джордж, плотно спеленутый и переодетый, уже лежал в колыбельке.

— Я очень рада, что ты здесь, — заявила Няня, — я так переживала, что он там в Лондоне с этой женщиной.

Георгина даже не сразу сообразила, что Няня говорит о миссис Викс: фраза была сказана таким тоном, будто Джордж занимался в Лондоне какими-то сомнительными и буйными похождениями.

Мартин в госпиталь к Георгине не приехал. Она уговаривала себя, что от него невозможно ожидать решимости больше чем на одну поездку в Лондон за десять лет, тем более когда речь идет о визите в родильное отделение; но ей все-таки было больно и обидно. Потом, за день до того, как ее должны были выписать, ей принесли огромный букет; цветы были от Мартина и Катрионы, и к ним была приложена визитка Мартина со словами: «Дорогая Георгина, мы оба очень рады. Жду с нетерпением, когда ты приедешь в Хартест и я смогу тебя увидеть. Обязательно свяжись со мной». Учитывая все обстоятельства, со стороны Мартина это был очень знаменательный жест.

Они увиделись только после того, как Георгина возвратилась в Хартест и уже прожила там дня три. Она сидела в детской, распеленав Джорджа и давая ему полежать немного на воздухе, когда вдруг услышала, что к дому подъезжает машина; она выглянула в окно и увидела, что это «лендровер» Мартина.

Георгине стало как-то не по себе, как если бы приехавший был ее любовником. Она в последний раз ласково пошлепала малыша по спинке, потом спеленала его, завернула в одеяльце и медленно спустилась с ним по лестнице. Однако Мартина нигде внизу видно не было. Чувствуя себя довольно глупо, Георгина направилась в сторону холла возле входной двери и тут услышала, что Мартин разговаривал с Александром в коридоре. Она пошла на их голоса.

— Привет, — сказала она. — Здравствуйте, Мартин.

— Георгина, дорогая, мы сейчас не можем отвлекаться, — проговорил Александр, — на ферме проблемы. Две коровы заболели. Мартин приехал сказать мне об этом. Мартин, погоди здесь минутку, я пойду позвоню Биллу Визерсу, может быть, он сможет приехать.

Александр скрылся в оружейной комнате; Георгина несколько смущенно смотрела на Мартина.

— Здравствуйте, — повторила она.

— Здравствуй, Георгина. Как ты?

— О-о… намного лучше. Чувствую еще некоторую усталость, но в общем хорошо. Вот, посмотрите, это мой сын и наследник. Правда красавец?

Мартин посмотрел на малыша, и на лице его появилось какое-то странное выражение: одновременно и нежности, и счастья, и чего-то близкого к благоговению, но сильнее всего был заметен искренний и жгучий интерес, с которым Мартин разглядывал ребенка, изучал внимательно, почти ревностно черты его лица, его особенности, всю его крошечную фигурку. Именно этот интерес больше, чем что-либо друroe, окончательно убедил Георгину в том, что она права в своих предположениях.

Наконец Мартин поднял на нее глаза и спросил:

— А как ты хочешь его назвать?

— Ну, — ответила она, чувствуя, как сильно, почти до боли, заколотилось у нее сердце, — я бы хотела назвать его…

Но тут снова появился Александр, взволнованный, нетерпеливый.

— Пойдем, — перебил он, — Визерс подъедет прямо на ферму.

И Мартин ушел.

Только неделю спустя Георгина увидела его снова; она приобрела себе специальное приспособление, в котором ребенок мог сидеть, как в рюкзачке, у нее на груди во время пеших прогулок (покупка эта потребовала от нее немалой смелости, поскольку Няня относилась к такому приспособлению весьма неодобрительно, считая его противоестественным); она как раз гуляла так с ребенком, направляясь вниз по склону холма в сторону конюшен, и тут увидела, что навстречу ей, по направлению к дому, торопливо шагает Мартин.

— Здравствуй, — сказал он, — а сегодня ты выглядишь лучше.

— Спасибо Няне. Она меня почти не подпускает к малышу. Так что теперь я сплю вдоволь.

— Можно мне немного с тобой пройтись? — спросил он несколько смущенно.

— Конечно. Я думала, вы куда-то торопитесь.

— Да нет… никуда. Честно говоря, я надеялся, что увижу тебя. Дома. У меня около часа свободного времени.

— Вот как. — Она улыбнулась и тоже смутилась, чувствуя, что краснеет. Какие глупости; опять она ведет себя так, словно Мартин ее любовник. — Ну что ж, тогда пошли с нами. А мы отправились погулять к конюшням. Можно и на озеро сходить.

— На озеро дальше. Пошли на озеро. Если ты не против.

— Конечно, не против.

— Ты мне в тот раз собиралась сказать, как ты решила его назвать, — проговорил Мартин.

— Да, собиралась, — ответила она. Наступила пауза. «Ну, давай, Георгина, выкладывай», — приказала она себе и твердо посмотрела в глаза Мартину. — Его зовут Джордж.

— А-а, — протянул он, а потом спросил с каким-то неясным выражением: — В честь тебя?

— Ну… отчасти. Хорошее имя. А потом… — Тут мужество окончательно покинуло ее. — Я не знаю… Вам нравится?

Мартин Данбар остановился. Он повернулся лицом к Георгине, выражение у него было одновременно и невероятно грустное, и какое-то странно довольное.

— Мне очень нравится. Очень и очень нравится.

Наступило долгое-предолгое молчание. Георгина стояла и смотрела на него, сердце ее стучало изо всех сил. Наконец Мартин произнес спокойным, равнодушным голосом, так, будто бы высказывался о погоде:

— Никто об этом не знает, но твоя мама обычно звала меня Джорджи.

— Да, — кивнула Георгина. — Я знаю, я так и вычислила. Вот поэтому-то я его так и назвала. Если уж говорить честно.

Мартин ничего не ответил, только посмотрел на нее пристально, испытующе, потом вдруг улыбнулся широкой, радостной, бесшабашной улыбкой и мягко обнял Георгину одной рукой за плечи.

— Горжусь тобой, очень горжусь, — только и сказал он.

Они гуляли тогда почти целый час и непрерывно говорили, говорили. Общаться им было очень легко. Мартин не задавал ей идиотских вопросов типа того, как давно она уже все знает или как она догадалась; а Георгина не спрашивала его о том, как это все когда-то произошло. Мартин просто рассказывал ей о Вирджинии, говорил о том, как сильно он ее любил, каким она была незаурядным человеком, добрым другом; сказал, что, разумеется, Александр и Катриона никогда не знали и даже не подозревали о его с Вирджинией близости, и лучше всего будет, если они так никогда ничего и не узнают. Он говорил о том, какую радость ему доставляло наблюдать, как Георгина росла, и что она всегда была его любимицей.

А она говорила ему о том, как ей приятно, что он здесь, рядом с ней, особенно теперь, когда у нее появился Джордж; как она рада, что вернулась домой, в Хартест. Она надеется, сказала Георгина, что отныне они будут чаще и больше видеться друг с другом: очень ведь глупо, добавила она, жить с кем-то рядом и не встречаться по целым неделям подряд. Она спросила Мартина, не станет ли Катриона возражать, если она будет иногда приходить к ним с ребенком, и он ответил, что, напротив, Катриона будет только рада этому. Она очень переживала из-за того, что у нее никогда не было детей, и Мартин относился к ней весьма сочувственно; правда, сама-то она всю жизнь считала, что вина за это лежит на Мартине. Никаких проверок и анализов, признался он со смущенной улыбкой, они никогда не делали — сама эта процедура представлялась им ужасной; просто решили смириться с положением дел и так и жили.

— Я тоже очень рад, что ты вернулась в Хартест, — сказал Мартин Георгине, — нам это всем очень приятно. Я так боялся, что уже никогда не увижу тебя.

На протяжении нескольких последующих недель они сблизились еще больше. Часто гуляли вместе; иногда сидели и беседовали друг с другом в доме — когда, например, Мартину приходилось дожидаться, пока Александр его примет, или же когда сам Александр бывал в отъезде; несколько раз она заходила к Мартину и Катрионе домой, принося с собой Джорджа. А раз или два даже набиралась мужества и встречалась с Мартином в Мальборо, они шли в паб и там обедали. «Для меня огромная честь и удовольствие, что я могу хоть чем-нибудь тебя побаловать», — говорил ей в таких случаях Мартин. Он безоговорочно принял и считал совершенно правильными и ее решение сохранить ребенка, и нежелание говорить об этом Кендрику. «Если уж отношения не сложились, то гораздо лучше оставаться абсолютно самостоятельной».

Поначалу ее несколько озадачило, как подобная философия уживалась с его собственным браком; но потом Георгина пришла к заключению, что, вопреки всему, отношения между Мартином и Катрионой действительно сложились и их брак был по-своему вполне счастливым.

Георгина обнаружила, что Мартину нравились, его интересовали во многом те же самые вещи, что и ее, — музыка, живопись, красивые дома.

— Не обращай внимания на то, что наш дом внешне столь безобразен. Когда мы сюда только переехали, мне поначалу было очень трудно примириться с этим; но Катрионе дом понравился, и я со временем тоже привык к его внешнему виду.

Мартин рассказывал ей о Вирджинии; рассказывал то, о чем Георгина раньше не знала, и слушать его было ей приятно: о том, с какой страстью она их всех любила, как всегда сохраняла лояльность Александру («Она никогда не допускала сама и не желала выслушивать от других ни одного, буквально ни одного критического слова в его адрес»), какой она была смелой и мужественной. Когда Георгина возразила, что Вирджиния постоянно отсутствовала, бросала их одних, Мартин встал на ее защиту: работа, заявил он, была для Вирджинии очень важна, у нее был огромный талант, и этот талант придавал ей силы, помогал постоянно бороться с алкоголизмом, с ощущением себя как неудачницы в жизни, помогал преодолевать чувства, возникавшие у нее из-за того, что ее отец был всегда недоволен ею.

Мартин рассказывал ей трогательные истории, иллюстрировавшие мамино обаяние и обходительность, ее способность делать небольшие, но исполненные чуткости и внимания жесты («Катриона однажды призналась ей, что очень любит шотландские танцы, и с тех пор каждый год в день ее рождения твоя мама устраивала небольшую вечеринку, и после ужина мы все танцевали, ты обычно бывала в это время в школе»), много говорил о ее красоте («Люди останавливались и смотрели на нее, Георгина, люди, которые ее даже не знали, такая она была красавица»).

Георгина никогда не спрашивала Мартина о том, когда и как у них все началось; она не рассказала ему о Чарльзе Сейнт-Маллине и Томми и ни разу ни в какой форме не говорила с ним о Шарлотте и Максе. Отчасти потому, что ей мешали сделать это ее застенчивость и щепетильность, отчасти же потому, что ни она, ни Мартин не видели необходимости нарушать те незримые, но очень прочные рамки, которые сами же установили в своих взаимоотношениях. Находясь в их пределах, Георгина чувствовала себя в безопасности, уверенной и счастливой; эти рамки позволяли ей узнавать все то, что ее интересовало, в то же время не нанося никакого ущерба Александру. Она сознавала, что с ее стороны несколько странно ограничиваться подобными рамками там, где большинство людей на ее месте были бы одержимы чувством любопытства; но она была благодарна судьбе за эту свою способность. За пределами этих рамок лежала опасность, и Георгина не испытывала никакого желания навлекать какими-либо своими действиями эту опасность на себя.

Но лучше всего, пожалуй, было то, что Александр совершенно не догадывался ни о том, что она нашла своего второго отца, разрешила для себя загадку своего появления на свет, ни о том, насколько счастливой сделало ее это открытие.

Глава 54

Макс, апрель 1987

Лучи солнца сквозь узкие окна потоками лились внутрь часовни. Фата Джеммы растянулась почти по всей длине прохода. Платье от Анушки Хемпель было из шелка кремового цвета; его украшала тысяча круглых жемчужин. В руках она держала белый молитвенник, за ней тянулась гирлянда из ландышей, взгляд Джеммы был скромно опущен вниз.

— Надо поднять настроение, дорогуша, а то ты смотришься как какая-нибудь трепаная монахиня. — Найдж Нелсон, нахмурившись, внимательно изучал только что сделанный «полароидом» контрольный снимок. — И туфли эти совершенно не подходят. Слишком высокие каблуки. Других нет?

Художественный редактор, молодая женщина, смертельно боявшаяся Найджа, принялась рыться в целой куче пластиковых пакетов.

— Может быть, вот эти? — предложила она. — Но тут каблуки еще выше.

— Не годится. И почему только вы, девочки, никогда ничему не учитесь? Джемма, дорогуша, может быть, у тебя у самой что-то есть?

— Нет, — высокомерным тоном ответила Джемма. — Макс, а в доме не найдется чего-нибудь подходящего, а?

— Не думаю. Разве что туфли Георгины, белые бархатные, но они тоже на высоких каблуках.

— А среди вещей твоей мамы? Ведь вся ее одежда до сих пор цела, верно? Я как-то видела.

Макс почувствовал вспышку ярости. Господи, до чего же она бесчувственна!

— Прости, Джемма, но я не собираюсь перерывать мамины вещи только ради того, чтобы найти реквизит для каких-то паршивых съемок.

— Черт с ними, будем снимать как есть, — устало проговорил Найдж. — Поздно уже, освещение уходит. Ну-ка, Джемма, давай, дорогуша, улыбнись как следует своему жениху.

Джемма с обожанием во взоре уставилась в глаза стоявшему рядом с ней манекену в одежде от братьев Мосс.

— Слишком наивно, — заявил Найдж. — Давай, дорогуша, постарайся как следует. Где этот гребаный гример? Опять пошел травку покурить, да? Ах, вот он. Можно сделать так, чтобы волосы были попышнее? И глаза накрашены слишком ярко. Чуть подтемни, хорошо? Только поторопись, бога ради. А то придется переходить на искусственное освещение, а этот поганый ассистент забыл кабель.

Макс начинал уже крепко жалеть, что предложил часовню Хартеста в качестве места съемок для «Брайдз мэгэзин».[49]

Всю обратную дорогу до Лондона Макс сидел за рулем надувшись и молчал. Джемма же, наоборот, была оживленна и предельно возбуждена.

— Очень хорошо все прошло, правда? Так приятно было там стоять и думать о нашей собственной свадьбе. Пожалуй, когда я буду выходить замуж, я тоже закажу себе платье от Анушки, а? Как ты думаешь?

— Не знаю, — процедил Макс.

— Найдж, конечно, свинья, но фотограф он изумительный. Я уверена, снимки будут просто чудесные. Как ты думаешь, твой папа не захотел бы заказать себе несколько штук на память?

— Думаю, что нет. Скорее всего, он бы отнесся к такому предложению крайне отрицательно.

— Почему?

— Так, не важно. Нет смысла пытаться объяснять, если ты сама не понимаешь.

— Я понимаю, что ты не в настроении, — ответила Джемма. — В чем дело?

— Дело в том, — проговорил Макс, — что мне не нравится, когда в церковь набиваются всякие ублюдки и извращенцы, и…

— Ой, ради бога, — возразила Джемма, — ты ведь сам разрешил. И никакие они не ублюдки и не извращенцы. А просто хорошие и веселые ребята. Чего я не могу сказать сегодня о тебе.

— Ну извини, пожалуйста. Я не понял, что мне сегодня отводилась роль быть только швейцаром.

— Я посплю. — Джемма свернулась калачиком в углу сиденья. — С тобой сейчас все равно бесполезно разговаривать. А ты поднажми. Прием через час. Если опоздаем, пропустим все самое интересное.

— Ладно, — буркнул Макс.

Макс работал в «Прэгерсе» уже больше трех недель, по зарплате он вернулся примерно к половине того, что зарабатывал моделью, плюс имел здесь очень хорошие премиальные и один процент акций банка; Фред обещал когда-нибудь со временем увеличить эту долю, впрочем высказав весьма туманно и само обещание, и сроки, когда оно может быть осуществлено. И тем не менее особенного удовлетворения Макс не испытывал: ему не хватало Джейка и всех остальных, с кем он успел подружиться в «Мортонсе»; не хватало ему и чего-то еще, чего-то такого, что было крайне трудно определить точно. Гейб Хоффман, приезжавший на очень короткое время в Лондон, попробовал объяснить Максу, что это могло быть, когда они как-то вечером сидели и немного разговорились с ним, дожидаясь, пока Шарлотта закончит работу.

— Каждому важно чувствовать, что стоишь на прочной основе. Конечно, старый Фред — тиран, каких поискать, но он знает, как надо управлять компанией. Как я понимаю, отец Джеммы тоже человек такого же типа. Я бы сказал, что лондонское отделение «Прэгерса» напоминает сейчас судно, которое дало течь. Но к вам должна скоро прибыть очень умелая команда. Надеюсь, что она сможет починить пробоину, пока еще не поздно. Не беспокойся.

Макс старался не беспокоиться. Умелая команда прибыла: в конце марта появился Чак Дрю с парой своих помощников, в апреле к ним присоединился Фредди.

— Дедушка послал меня наладить здесь хорошие и прочные отношения с клиентами, — важно сообщил он Максу. — Я прислан сюда только на год, но за это время меня тут смогут все узнать. По-моему, это отличная идея.

Макс кивнул.

— Да, и кстати, — проговорил Фредди, его голубые глаза смотрели на Макса холодно и с откровенной неприязнью, — надеюсь, ты понимаешь, что будешь заниматься только ведением коммерческих операций? Не может быть и речи о том, чтобы ты занял какую-либо действительно руководящую должность. И никаких контактов с клиентами, за исключением только самого рабочего уровня. Не сомневаюсь, что дедушка тебе все это объяснил.

— Нет, что-то я не припоминаю.

— Ну, в разговоре со мной он это специально подчеркивал, — заявил Фредди.

— Что ж, в таком случае постараюсь запомнить, — ответил Макс.

Атмосфера в лондонском отделении «Прэгерса» была теперь не просто хуже, чем прежде; она стала откровенно тяжелой. Номинально отделение продолжал пока возглавлять Питер Дональдсон, но Чак Дрю делал все, чтобы подорвать его моральный дух, лишить его авторитета и фактической власти; он не выполнял исходившие от Дональдсона распоряжения, выражал несогласие с его решениями, противоречил ему на совещаниях, портил отношения между Дональдсоном и его сотрудниками. Шарлотта, относившаяся к Дональдсону с симпатией, была всем этим расстроена и высказала Фредди свое мнение. Тот посмотрел на нее глазами, потемневшими от неприязни, и посоветовал не вмешиваться в то, что ее не касается.

— Но это меня касается. Дональдсон — мой босс.

— Вот и сосредоточься на том, чтобы получше на него работать, — заявил Фредди. Перспектива перевода Шарлотты в Нью-Йорк злила его почти столь же сильно, как и появление в отделении Макса.

— Он чувствует угрозу, — прокомментировал сложившееся положение Макс. — Он уже считал, что избавился от тебя раз и навсегда.

— Если верить Гейбу, то он еще может это сделать, — сказала Шарлотта. — Большинство акций сейчас у него, Криса Хилла и Чака. Ну, не сейчас, а когда… если дедушка умрет.

— Он никогда не умрет, — весело ответил Макс. — Дедушка бессмертен.

Чак Дрю оказался весьма умелым тактиком. Внешне это был очень красивый человек, высокий, стройный, с каштановыми волосами и голубыми глазами, всегда превосходно одетый, чрезвычайно обходительный и обаятельный; он умел принять на широкую ногу и в лучших ресторанах Лондона, и в собственном доме на Слоан-стрит, отлично играл в теннис и был хорошим рассказчиком. Распознать в нем негодяя было исключительно трудно: даже Шарлотта смеялась его шуткам, и ей нравилось, что он в целом одобрительно отзывался о ее работе. И лишь после того, как он проработал в их отделении на Сейнт-Джеймс-стрит уже пару месяцев, она вдруг поняла, что дела, которыми она занимается, с каждым днем становятся все менее интересными и ответственными, что ее контакты с клиентами оказались резко ограничены, и всякий раз, когда допускалась какая-нибудь ошибка, выходило почему-то так, что совершил ее тот отдел, где работала она. И всякий раз Чак клал ей руку на плечи и говорил, что она умная девушка, что каждый человек время от времени ошибается — даже он сам иногда тоже — и что, разумеется, никто не собирается ставить ей что-либо в вину.

Чак Дрю был ходячим злом, но ненавидеть его было трудно.

В практической деятельности «Прэгерса» тоже появились некоторые новые и очень неприятные моменты. Максу не потребовалось много времени, чтобы обнаружить их. Еще когда он только начинал работать в «Мортонсе», Джейк преподал ему ускоренный курс, чего необходимо опасаться и избегать в их деле.

«Существует такая штука, как „полуприцеп“. Это когда возникает вдруг какой-то крупный потенциальный клиент. Ты знакомишься с кем-нибудь на приеме или на коктейле, и он тебе говорит, что подумывает вложить полмиллиона в бетонный завод. Просит позвонить ему завтра. Ты вскакиваешь с петухами, покупаешь акции на эти полмиллиона из своих средств, цена на них тут же подскакивает, и как только ты это увидишь, так продаешь их своему клиенту. Получаешь и прибыль, и комиссионные. И наблюдаешь, как расходятся круги. Появляется пятерка ребят из какой-нибудь крупной фирмы. За обедом вы обо всем договариваетесь, обзваниваете пять разных маклеров и даете каждому заказ на покупку на пятьдесят тысяч. Цена сразу скачет вверх. До смешного просто. Любой знающий клиент может получить на таких вещах массу удовольствия. А кроме того, существует еще уклонение от заключения контракта. Очень хороший трюк. Просто чудесный. У тебя туго с деньгами, поэтому ты сам изображаешь клиента. Продаешь и покупаешь для него акции. И получаешь очень даже приличные комиссионные».

На протяжении первого же месяца, после того как в лондонском отделении «Прэгерса» появился Чак Дрю, Макс и видел сам, и слышал от других о случаях и искусственного вздувания цен на отдельные акции, и работы на псевдоклиента. Делалось это в небольших масштабах, но делалось. Макс рассказал об этом Шарлотте, а та — Дональдсону; Питер ответил, что может только одно — сообщить обо всем Фреду III.

— Но это люди Чака Дрю, и поэтому Фред и не поверит, и не придаст никакого значения. — Дональдсон вздохнул. — Честно говоря, Шарлотта, меня и самого это не очень волнует. Мне кажется, что меня скоро отправят в отпуск.

— Ну, так это прекрасно, — не поняла его Шарлотта.

— Вы меня не так поняли, — мрачно усмехнулся Дональдсон. — Вы разве не слышали один старый анекдот на эту тему? О руководителе, которому дают по два отпуска в год, продолжительностью по полгода каждый?

— О господи, — проговорила Шарлотта. — Тогда это все очень серьезно и плохо. Что же нам делать, Макс?

— Не знаю, — ответил он. — Наверное, просто пересидеть какое-то время. Жаль, что я ушел от Мортона.

— А мне не жаль, — возразила Шарлотта. — Мне сейчас нужна любая помощь.

— Я мало что могу сделать, — сказал Макс.

— Но по крайней мере, ты хоть здесь.

— Да, но ты-то сама скоро уедешь в Нью-Йорк.

— Пока еще нет. Дедушка все время откладывает мой приезд. Не понимаю, что за игру он там ведет.

Фред III, вопреки настояниям врача, снова начал работать, почти ежедневно бывал в банке, вел там одновременно массу игр и получал от них необыкновенное удовольствие. В нью-йоркской конторе «Прэгерса» он ввел ту же практику, которую изобрел еще Бобби Леман из банка «Леман бразерс», когда искал себе преемника: собрал всех высших руководителей банка в один комитет и каждый месяц перетасовывал их сферы ответственности. Это был самый эффективный способ деморализовать, запутать и сбить с толку всех партнеров.

— Ну что ж, по крайней мере, Чак Дрю не входит в эту колоду, — сказала Шарлотта Максу.

— Да, но тут-то от него масса вреда. Я иногда думаю… — Макс задумчиво посмотрел на Шарлотту. — Я иногда думаю, не часть ли это какой-то более крупной игры.

Шарлотта отрицательно покачала головой:

— Вряд ли. По-видимому, дедушка просто решил, что Чак заслуживает доверия. И конечно, он совершенно слеп в отношении Фредди. Надо мне будет поподробнее расспросить Энджи насчет Чака. Она знает больше, чем говорит.

Казалось, и сама Шарлотта тоже была частью какой-то игры: Фред то заявлял, что хочет, чтобы Шарлотта уже в самые ближайшие недели перебралась в Нью-Йорк, то начинал туманно рассуждать, что, пожалуй, раньше осени этого делать не стоит.

— Я просто в отчаянии, — пожаловалась она Максу. — Совершенно не понимаю, что я должна делать.

— Бедняга Гейб, наверное, тоже в отчаянии, — заметил Макс.

— Заткнись, пожалуйста, — ответила Шарлотта.

Происходили и другие сомнительные и просто позорные вещи. Чак Дрю привел в банк нескольких клиентов-арабов; всем сотрудникам были даны строжайшие указания проявлять максимум уважения к поистине крезовым богатствам этих арабов и исполнять все их пожелания. Это было бы и неплохо, если бы дело не шло дальше постоянных встреч этих клиентов в аэропорту, пусть даже всякий раз со все более роскошными лимузинами; предоставления машин банка их женам для поездок по магазинам; сопровождения их самих на соревнования по игре в поло; задержки сотрудников банка иногда даже на два часа после работы из-за того, что приходилось пересчитывать и менять до пятидесяти тысяч фунтов стерлингов, которые клиенты-арабы приносили мелкими долларовыми купюрами в грязных пластиковых пакетах за пять минут до конца рабочего дня; а также оплаты их невероятных карточных долгов, которые они иногда не погашали на протяжении нескольких недель. Один-единственный подобный клиент вполне мог наделать в казино долгов на миллион фунтов в неделю, и такие случаи были не единичны. Но когда Питеру Дональдсону поручили обеспечить проституток для сопровождения арабов на поло, он заявил, что с него хватит, и наконец-то подал в отставку. Фреду III Чак Дрю объяснил, что Дональдсон уволился по состоянию здоровья; сам Дональдсон, понимая, что проиграл, и умея проигрывать, спорить не стал. Шарлотта, узнав о его уходе, расплакалась и заявила, что ей самой не верится, как моментально все в отделении изменилось в худшую сторону; вместе с Максом и другими маклерами она устроила Дональдсону хорошие проводы, на которых его очень крепко напоили.

Но в отделении творилось и нечто гораздо более зловещее. Поначалу оно проявлялось только в каких-то мелочах, в отдельных частностях, которые никогда и никак не затрагивали Макса. Он, однако, обратил внимание на то, что Джон Фишер, брокер, один из тех, с кем Макс успел подружиться в отделении, несколько раз возвращался после бесед с Чаком расстроенный и озабоченный.

— Что стряслось? — спросил его как-то Макс. — Премии лишили?

— Нет, — ответил Фишер. — Нет, ничего. Честное слово, ничего.

Макс пожал плечами:

— Ну и ладно. Не хочешь, не говори.

В следующий раз, однако, он повел Фишера в бар и хорошенько напоил его. И Фишер рассказал, что Чак заставляет его играть на повышение цен акций нескольких фирм, в прочность положения которых сам он, Фишер, не верит.

— Но в которых, как я понимаю, у нашего общего друга есть свой интерес, — проговорил Макс. — Ну, так не делай этого.

— Н-да… легко сказать. Он же обязательно проверит… Не знаю. В общем-то, подобные игры постоянно ведутся, не сомневаюсь.

Тон у Фишера был совсем несчастный. Макс широко улыбнулся:

— Конечно, ведутся. Не переживай. Жизни без этого не бывает, как сказал бы мой друг Джейк.

Но Макс понимал, что в «Мортонсе» подобные вещи происходить не могли; и в «Прэгерсе» они тоже не должны были бы иметь место.

— В «китайской стене» появляются трещины, — объявил он Шарлотте. — Смотри внимательно. Быть может, скоро у нас появится что-нибудь реальное против Чака.

Одним из тех, кого привел с собой Чак Дрю, был аналитик по имени Верной Блай. Макс невзлюбил Вернона с первого же взгляда: тот был очень высок ростом, тощ и постоянно носил перстень и галстук старого итонца.[50]

— На Илинг-стрит есть ювелир, который делает такие печатки, — сказал Макс Джону Фишеру, — и все ребята у него их заказывают. Мне Джейк о нем рассказывал. Можешь мне поверить: если Блай и бывал когда-нибудь в Итоне, так только на экскурсии.

Как-то он пригласил Блая присоединиться к ним в обеденный перерыв и на протяжении всего обеда с удовольствием и в подробностях расспрашивал его о доме, о детских годах, об играх, в которые он тогда играл, и о школе, которую закончил.

— Один ноль в нашу пользу, — весело заявил он потом Фишеру уже в конторе. — Ты заметил, какое выражение появилось у него на лице, когда я сказал, что помню, как видел его на ежегодном празднике четвертого июля? Какое он при этом испытал облегчение? На этот крючок все мошенники ловятся.

— Не понимаю, — робко проговорил Фишер. — При чем тут четвертое июля?

— При том, что праздник в Итоне бывает четвертого июня, — терпеливо пояснил ему Макс. — А четвертое июля — День независимости США.

Блай, несомненно, пользовался у Чака Дрю благосклонным вниманием. И целиком и полностью сидел у него в кармане. Аналитики должны быть безупречно честными; нечестный аналитик просто опасен. Их задача — изучить какую-либо компанию, оценить ее стоимость и дать рекомендации о целесообразности или нецелесообразности совершения тех или иных сделок по ней. Вернон Блай всегда давал такие рекомендации, каких требовал от него Чак Дрю. Стоимость акций отдельных фирм, принадлежавших определенным клиентам, вначале заметно возрастала, после чего такие акции продавались, а Чак получал от клиентов неплохое вознаграждение. Если в дальнейшем успехи соответствующих компаний оказывались вовсе не такими, каких ожидали покупатели акций, то это было уже проблемой самих акционеров. Но в то лето — лето Большого бума, когда курсы практически всех акций летели вверх, достигая беспрецедентных показателей, — о таких вещах никто не задумывался. Компания должна была быть почти абсолютно несостоятельной, чтобы ее акции в таких-то условиях пошли вниз; так что заработать можно было на чем угодно. На бумаге дела в лондонском отделении «Прэгерса» шли хорошо: список клиентов значительно увеличился, как и объем операций, и активность банка на рынке. По сообщениям Гейба из Нью-Йорка, Фред III не уставал петь Чаку Дрю хвалебные гимны.

Георгина позвонила Максу в банк. Голос у нее был расстроенный.

— Не знаю, что делать, Макс. Все говорят, что я должна сказать Кендрику о Джордже, а мне не хочется этого делать.

— Кто это «все»? — Внимание Макса было почти целиком занято тем, что он видел на экране. Там явно что-то происходило: курсы многих акций ползли вверх. Не исключено, что вызревала крупная сделка.

— Н-ну… главным образом Шарлотта. И Няня тоже. Это все из-за того, что приезжает тетя Мэри Роуз.

— За каким чертом?

— Собирать материал для какой-то книги. Не знаю, она с папой разговаривала.

— Не понимаю, какое это имеет значение. Джордж ведь не обязательно должен быть ребенком Кендрика.

— Нет, но мысль-то возникнуть может. — Тон у Георгины был мрачный. — И к тому же папа говорит, что Кендрик все равно узнает. Я имею в виду, о существовании Джорджа.

— Не думаю, что одно непременно вытекает из другого, — ответил Макс. Черт, там действительно происходило что-то серьезное: акции поднялись еще на три пункта.

— Почему нет, Макс? Макс, ты меня слушаешь?

— Да. Да, слушаю. — Господи, как он хотел сейчас полностью переключиться на экран; продолжать разговор с Георгиной и одновременно следить за происходящим на экране стоило ему не меньших усилий, чем попытка оттянуть оргазм. — Я хочу сказать, что не понимаю, почему Александра нельзя попросить держать язык за зубами. Насколько я знаю, он очень неплохо умеет хранить тайны. — Макс понимал, что слова его прозвучали грубо, но сейчас это его волновало меньше всего.

— Макс, не надо, не говори так. Бедный папа, он так страдает. Да и в любом случае, я думаю, что, пожалуй, съезжу на несколько дней погостить к бабушке Кейтерхэм. Она меня пригласила. Там я буду в безопасности. Как ты думаешь? По крайней мере, не столкнусь случайно с Мэри Роуз.

— Хорошая мысль, — проговорил Макс. — Очень хорошая.

— Отлично. — Голос у Георгины стал довольным. — Раз ты так считаешь, то я это и сделаю.

— Ладно, Георгина. Значит, решили. — Ему было очень приятно, что она спрашивала его совета, как если бы он был старше и мудрее ее. Макс отлично сознавал, что на самом-то деле и в первом, и во втором случае все обстояло иначе.

— Макс! По третьему!

— Макс! Посмотри на экран! Они же просто скачут!

— Макс! Ты только посмотри, что там происходит!

— Я должен идти, Георгина, — поспешно проговорил он. — Хорошей тебе поездки в Шотландию.

Столкнула их устрица; именно она оказалась у истоков процесса, что свел их вместе и привел к опасному и мощному столкновению. В тот день, когда Мэри Роуз должна была прилететь в Лондон, Макс сидел на работе и пытался высчитать, сколько за последний месяц заработал комиссионных и может ли выделить какие-то деньги на новую квартиру; в этот момент и зазвонил телефон.

— Макс? Это отец.

Макс на мгновение замешкался, подумав, что это Томми; потом понял, что звонит Александр. Голос у Александра был слабый и болезненный.

— Макс, мне плохо. Я съел устрицу. Нарушил старое доброе правило. Ничего сырого в июне.

— Мне очень жаль, Александр. Судя по голосу, тебе действительно очень плохо.

— Мне и в самом деле плохо. Все это как-то… очень малоприятно. Не помню, чтобы я когда-нибудь еще чувствовал себя так скверно. Ужасно скверно.

— Опасная штука эти устрицы.

— И правда. Послушай, Макс. Сегодня вечером прилетает Мэри Роуз. В Хитроу. Я обещал, что встречу ее.

— Ты ей это обещал? — Макс был просто поражен. Даже с учетом того, что Мэри Роуз прилетала для встречи с Александром, его готовность выбраться в Лондон и встретить ее в аэропорту была поистине удивительна.

— Да. По-моему, этого требует простая вежливость. В конце концов, у нее ведь нет в Лондоне друзей. Но я теперь не в состоянии это сделать.

— Да-а. — Внимание Макса было все еще поглощено его комиссионными.

— Макс? Ты меня слушаешь?

— Да, слушаю.

— Макс, я прошу тебя ее встретить. Отвези ее сегодня куда-нибудь поужинать, а потом устрой в гостиницу.

— Александр, я не могу. Я сегодня иду в театр.

— Ну, может быть, Шарлотта встретила бы… О боже, Макс, я должен идти. Встреть ее, пожалуйста, и прояви внимание. А завтра утром поговорим.

— Ладно, хорошо, — ответил Макс, встревоженный явно нездоровым голосом Александра. — Не беспокойся. А врач у тебя был?

— Да, был. До свидания, Макс.

Трубку телефона на той стороне бросили. Макс посмотрел на свой телефон и вздохнул. Сегодня они с Джеммой собирались пойти в театр. У него уже были билеты на «Фантомов». А теперь она рассвирепеет, и еще как…

Он позвонил Шарлотте, рассчитывая, что она его выручит, но Шарлотта шла вечером на ужин со старыми друзьями.

— И я не могу их подвести, Макс, мы договорились об этой встрече уже давным-давно.

— Ну хорошо, хорошо, — сердито перебил ее Макс. — Я ведь не для себя прошу, верно?

— Все сделаю, — заверил его Томми. — Не волнуйся об этом. Скажи ей, что у тебя билеты в театр и что ты вернешься, как только сможешь. Она поймет. А ты потом подъедешь, и мы вместе выпьем по бокалу на ночь.

— Томми, я не могу отделаться от ощущения, что здесь скрыта какая-то опасность.

— Макс! Ты что, и в самом деле считаешь меня способным проболтаться? Ты же знаешь, я человек благоразумный. Изображу старого друга семьи, проявлю внимание, и ничего больше. Обещаю тебе. А кроме того, мне просто любопытно познакомиться с твоей тетушкой.

— Ну что ж… наверное, можно и так… но Александр здорово разозлится. Не понимаю, почему он о ней так беспокоится, она ему никогда не нравилась.

— Макс, после того как я проведу с ней вечер, она Александру ничего не расскажет. Не волнуйся. Пожалуй, свожу-ка я ее в «Рю Сен-Жак». Насколько я понимаю, ради такого случая я могу не стесняться в расходах? Да, я так и подумал. А ты подойдешь к нам туда… Во сколько?.. К одиннадцати?

— Н-ну… да. Хорошо. Прекрасно, договорились. Томми, ты действительно настоящий друг.

— Не надо, Макс. У меня сегодня на вечер было запланировано пойти поиграть в карты.

Макс вошел в ресторан в тот самый момент, когда Томми поднял бокал с бренди за здоровье Мэри Роуз, а она улыбнулась ему в ответ и, подавшись вперед, накрыла его руку своей ладонью.

— Томми, — говорила она, — вы самый первый и пока что единственный человек, который сумел совершенно точно понять, как я ко всему этому отношусь и что чувствую. Я просто поражена, что человек, не имеющий к нашей семье никакого отношения, способен так тонко все уловить.

— Боже, — улыбнулся им обоим Макс, — кажется, я пришел в самый неподходящий момент. Мне уйти?

— Нет конечно, — ответил Томми, поднимая на него широко раскрытые и совершенно невинные глаза. — Мы рады тебя видеть. — Макс обратил внимание, что руку свою Томми не убрал. — Присаживайся. А Джемма не пришла?

— Нет, — сказал Макс, — у нее голова разболелась.

Слова эти не совсем точно отражали ту бешеную истерику, которую устроила ему Джемма, узнав, что он не собирается удостоить ее после театра роскошного ужина на двоих; но в данном случае слов этих было вполне достаточно. Макс наклонился и поцеловал тетушку:

— Как вы, тетя Мэри Роуз?

— Хорошо, Макс, спасибо. Твой друг, мистер Соамс-Максвелл, прекрасно меня развлекает.

— Я очень рад. — Макс пододвинул стул для себя.

— Простите, что не смог быть все это время с вами.

— Бедняжка Джемма, — проговорил Томми, медленно убирая наконец руку. — Хочешь арманьяка, Макс?

— Спасибо. — Макс улыбнулся ему сквозь стиснутые зубы.

— Я только что рассказывал твоей тете, — продолжал Томми, беря длинную «Ромео и Джульетту» из коробки, которую поднес им официант, — как хорошо идут у тебя дела в «Прэгерсе», и высказал мысль, что ей, наверное, не совсем легко видеть, как банк постепенно заполняется представителями семейства Кейтерхэм. Что, наверное, у нее должно складываться впечатление, будто ее собственных детей как бы оттесняют в сторону. И это после того, как на их воспитание и подготовку было затрачено столько усилий.

— Ну, мы ведь наполовину Прэгеры. — Макс непринужденно улыбнулся Мэри Роуз, бросив перед этим испепеляющий взгляд на Томми. — Не будем этого забывать. И к тому же Фредди играет сейчас в «Прэгерсе» очень важную роль.

— Это верно, — холодно ответила Мэри Роуз. — Но все равно всегда считалось, по крайней мере до появления Шарлотты… — из ее тона можно было понять, что Шарлотта появилась в банке исключительно по ее собственной воле и желанию, — что банк со временем будет на сто процентов принадлежать Фредди.

— Да, но ведь это было уже давно, — ответил Макс. — Много воды утекло, верно, Томми?

— Прости?

— Так, ничего, просто одно из его любимых выражений. Значит, вы хорошо провели время? Мне очень жаль, что ни Александр, ни я сам не смогли вас встретить.

— Если быть до конца откровенной, — Мэри Роуз бросила из-под ресниц на Томми взгляд, который, как понял Макс, должен был изображать кокетство, — я рада, что вы этого не сделали. Нет, я, конечно же, не хочу тебя обидеть, Макс, но мы с мистером Соамс-Максвеллом провели прекрасный вечер. Он мне рассказывал, как познакомился с тобой в Лас-Вегасе и как ты и все остальные члены семьи хорошо его приняли.

— Вот как? — несколько нервно улыбнулся в ответ Макс. Неплохо было бы сейчас знать, что именно наговорил ей Томми. — Э-э… а он рассказывал о семейных связях?

— Да, конечно, — вмешался Томми, — о том, что моя бабушка и Бетси учились вместе в одном классе. Когда-то давным-давно.

— Да, верно.

— А потом мистер Соамс-Максвелл…

— Томми. Зовите меня просто Томми, пожалуйста, — произнес он, глядя ей прямо в глаза.

— Хорошо, Томми, конечно. Так вот, Томми потчевал меня интереснейшими рассказами о том, как он жил вместе с Кеннеди в Хайанис-порте, о своем знакомстве с Хемингуэем и с массой других интересных людей; я ему даже сказала, что если у него будут какие-то трудности с изданием той книги, которую он пишет, то я готова ему помочь.

— Значит, вам было интересно, — проговорил Макс. — Я рад.

— Могу только сказать, — подтвердил Томми, — что и я провел интереснейший вечер. Редко удается встретить столь внимательного и благодарного слушателя.

Мэри Роуз вновь улыбнулась ему; она раскраснелась от вина, лести и удовольствия и казалась сейчас почти хорошенькой; во всяком случае, Макс еще никогда не видел ее такой хорошенькой. Ему вдруг припомнилось, как рассердился Александр, когда он, Макс, оскорбил Мэри Роуз, как защищал ее тогда; припомнились ему и другие случаи, когда Александр заявлял, что находит ее привлекательной (и даже сексуальной). Сам Макс явно не смог подобрать к ней ключик.

— Ну что ж, раз я вас передал под дальнейшее попечение Макса, пожалуй, мне пора и домой, — снова заговорил Томми. — Уже поздно, а мне завтра рано вставать. Макс проводит вас в гостиницу. Вызовите мне, пожалуйста, такси, — обратился он к возвышавшемуся над ним официанту, подошедшему со счетом. — А это, — Томми показал на счет, — передайте виконту Хэдли.

— Может быть, мы могли бы вас подвезти? — спросила Мэри Роуз. — Я понимаю, что сейчас уже поздно, но я бы с удовольствием прокатилась по ночному Лондону. Тут у вас так красиво.

— Нам это совсем не по дороге, — поспешно возразил Макс. — Нет-нет, Томми, надо вызвать тебе такси. — Произнося это, Макс изучал фантастический счет: бутылка марочного шампанского, бутылка марочного белого бургундского, икра, лососина, арманьяк, сигара — да, Томми разгулялся на славу.

— Чепуха, — уверенно заявила Мэри Роуз, — я отлично представляю себе, где располагается Понд-плейс, Томми мне об этом рассказал… и я точно знаю, где находится гостиница «Меридиан»… в такое время, как сейчас, это не больше десяти минут езды одно от другого. После того как Томми проявил ко мне такое внимание, Макс, подвезти его домой — это самое малое, что мы можем для него сделать.

— Ну, хорошо, — согласился Макс, и спустя пять минут они уже ехали по Сохо в сторону Южного Кенсингтона, и Макс размышлял о том, что, приняв предложение Томми встретить за него Мэри Роуз, он все-таки поступил в высшей степени неразумно.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула Мэри Роуз. — Это ведь дома-конюшни, да? Знаете, я никогда не была внутри такого дома. В Нью-Йорке конюшен очень мало, а главное, они кажутся такими маленькими, просто невозможно поверить, что там смогут жить люди.

— Когда-то их действительно строили для лошадей, — ответил Томми, — но они очень легко и удобно перестраиваются. Хотя, конечно, дом из них получается очень маленький. Очень, — добавил он, бросив многозначительный взгляд на Макса.

— Для лошадей?! Ой, ну да, конечно! Знаете, я это как-то до конца не осознавала. Но выглядит он просто изумительно! Можно, я загляну внутрь?

Она снова принялась вовсю флиртовать с Томми, переключив на него все свои усилия и полностью игнорируя при этом Макса.

— Тетушка Мэри Роуз, вы ведь, наверное, сегодня ужасно устали, — проговорил Макс. — Давайте как-нибудь в другой раз.

— Я совершенно не устала. — Мэри Роуз мгновенно обрела обычную свою уверенность и самонадеянность. — Ничуточки. Ты, Макс, наверное, считаешь меня пожилой женщиной, которая уже начинает впадать в старческое слабоумие. Томми, мы ведь с вами принадлежим, по-моему, к одному и тому же поколению, правда? И мы оба нисколько не устали, разве не так?

— Совершенно верно, — подтвердил Томми. — После такого вечера я себя чувствую даже отлично отдохнувшим.

Макс пихнул его кулаком в бок. Томми слишком уж увлекся.

Впоследствии Макс так никогда и не смог разобраться, почему Томми все-таки пригласил Мэри Роуз зайти в дом: чтобы наказать его за этот толчок или же просто для того, чтобы самому испытать несколько лишних острых ощущений; но, что бы ни стало тому причиной, он это сделал.

— Ой, как тут чудесно, — проворковала Мэри Роуз, — я только на одну минуточку.

Они сидели в крошечной гостиной, под лестницей, пили отличный кофе, который сварил Томми — он умел прекрасно это делать. Макс, в душе готовый убить его, старательно разыгрывал спектакль, будто бы не знает, где что в этом доме находится; и тут-то перед домом остановилось такси и кто-то изо всех сил забарабанил в дверь; это была Георгина, а в ручной колыбельке, что стояла у ее ног, крепко спал Джордж.

Глава 55

Георгина, июль 1987

Она была слишком потрясена и слишком удивлена, чтобы что-то врать. Собственно, причина всего последовавшего заключалась в этом и только в этом. Все бы вышло совсем по-иному, если бы она ожидала встретить тут Мэри Роуз; но Георгина не ожидала ни этого, ни того, что ей придется сразу же отвечать на вопросы. И прежде всего на тот самый главный вопрос, который постоянно преследовал ее с тех пор, как она почти год тому назад простилась с Кендриком после похорон Малыша. Большинство людей не задавали ей этот вопрос или, по крайней мере, не произносили его вслух; они вежливо надеялись, что им скажут, и в ожидании этого восхищались ребенком или просто проявляли к нему вежливый интерес; но когда им так и не говорили, они сдавались и уходили, и Георгина продолжала жить по-прежнему, окружив себя надежной стеной собственного молчания.

Но Мэри Роуз никак не принадлежала к большинству людей, и поэтому, когда она спросила: «Ну, Георгина, а можно мне узнать, кто же отец этого ребенка?» — Георгина ответила (опасаясь, что Мэри Роуз могла и сама знать или, по крайней мере, серьезно подозревать это): «Кендрик», — и в тот же самый миг все было кончено, безнадежно кончено — убежище, которое она с таким тщанием создавала на будущее ради собственной и Джорджа спокойной жизни, убежище это мгновенно рухнуло и исчезло, словно его никогда и не было.

Если бы, если бы только она сюда не заявилась, если бы только она поехала на Итон-плейс! Но Георгина опасалась, что в том доме может остановиться Мэри Роуз. Если бы только она осталась еще на денек в Шотландии! Но Джордж простудился, вроде бы начинал кашлять, а в Шотландии было холодно и сыро, и Георгина забеспокоилась, ей захотелось побыстрее вернуться назад к Няне, и это желание было сильнее, чем стремление избежать встречи с Мэри Роуз. Если бы только она уехала оттуда более ранним поездом и не опоздала бы из-за этого на пересадку на тот поезд, что шел в Свиндон! Но бабушка настояла на том, что более поздний поезд удобнее, он надежнее и в нем есть хороший вагон-ресторан. И так вот одно «если бы» наложилось на другое, на третье… А конечным результатом стало то, что, столкнувшись неожиданно лицом к лицу с бабушкой Джорджа, прямо задавшей ей этот вопрос, Георгина не смогла придумать ничего другого, кроме как сказать правду.

— Ну что ж, — проговорила Мэри Роуз, — я немедленно звоню Кендрику. Не сомневаюсь, что он захочет сразу же приехать в Англию. Боюсь, для него все это станет очень серьезным потрясением. Твое поведение не просто аморально и эгоистично. Хуже того, оно предельно жестоко.

Георгина готова была с этим согласиться. Раньше она не смотрела на дело с такой точки зрения, она была слишком занята собственной жертвенной участью, но если посмотреть на положение с позиции Мэри Роуз или Кендрика, то такая оценка была справедлива. Она действительно повела себя самонадеянно и жестоко: фактически отняла у Кендрика его ребенка. То, что она сделала, было ужасно, просто ужасно. До самого рассвета Георгина лежала без сна, слушала, как рядом у ее груди посапывал и чихал Джордж; а потом утром позвонила Шарлотте, рассказала ей о случившемся, воспользовалась ее машиной и уехала домой, в Хартест, дожидаться там Кендрика.

Он позвонил ей в тот же день, после обеда; голос у него был подавленный, разговаривал он с ней крайне сухо. Сказал, что на следующий день будет в Англии, и попросил, чтобы кто-нибудь, по возможности, встретил бы его в аэропорту. Георгина ответила, что кто-нибудь обязательно встретит. У нее не хватило мужества сделать это самой; в конце концов Мэри Роуз, перебравшаяся в Хартест и все еще пребывавшая в состоянии бешеной ярости, сама отправилась в Хитроу и привезла Кендрика. Георгину это заставило изрядно поволноваться: подумать только, она всю дорогу будет изливать на него свои гнев и злобу.

Стоял великолепный летний день, и Георгина, взяв на руки Джорджа, уселась на ступени парадной лестницы и стала поджидать Кендрика. Солнце вызолотило зелень парка, озеро напоминало застывшее голубое стекло, над Большой аллеей дрожал нагревшийся воздух. Дом и все, что его окружало, казались погруженными в насыщенное золотистое марево; Георгина сидела, наслаждаясь тишиной и неподвижностью, и думала о том, как хорошо было бы запереть сейчас ворота Хартеста и отгородиться тут вдвоем с Джорджем от всего остального мира.

Увидев, что в ворота въезжает машина, Георгина встала; ею овладело вдруг какое-то странное спокойствие; она вошла в дом, поднялась наверх и отдала Джорджа Няне.

Потом снова спустилась вниз и села на южной террасе. Было очень жарко; Георгина чувствовала, как капельки пота бежали струйкой между ее отяжелевшими грудями. Лошади в стойлах махали хвостами и трясли головами, отбиваясь от надоедливых мух; лес, начинавшийся чуть подальше, за конюшнями, казался тенистым, прохладным и словно приглашал зайти в него. У Георгины даже возникла на мгновение невероятнейшая мысль убежать туда и там спрятаться, но тут позади себя, в столовой, она услышала чьи-то шаги; она обернулась и увидела стоявшего в дверном проеме, точно в раме, Кендрика.

— Здравствуй, Георгина, — произнес он.

— Здравствуй, Кендрик. Как ты?

— Устал. И жарко. Спасибо. Где ребенок? — Он явно давал понять, что не склонен заниматься пустыми разговорами и хочет переходить прямо к делу.

— Он… с Няней. Я подумала, что, если он будет у меня на руках, это получится… — она неуверенно улыбнулась ему, — слишком уж сентиментально. Я могу проводить тебя наверх или иди сам, один, сейчас или потом, как тебе удобнее.

— Оказывается, и мне тоже позволено что-то решать, — заметил Кендрик. — Да, мне бы хотелось его увидеть. Если можно, то прямо сейчас.

— Конечно, можно. Мне пойти с тобой?

— Как хочешь, — пожал он плечами.

А он располнел, подумала Георгина, выглядит старше и вообще как-то изменился. Стал более уверенным в себе, уже скорее мужчина, а не мальчик. Хотя ему ведь двадцать три. Им обоим по двадцать три. Уже не дети. Взрослые люди. Родители.

Они поднялись наверх. Кендрик шел сзади молча. Вид у него был очень мрачный. Георгина вдруг поняла, что Кендрик переживает сейчас страх, свойственный всем родителям: ожидание самой первой встречи со своим ребенком. Для Кендрика Джорджу только сейчас предстояло появиться на свет.

Они поднялись на второй этаж и остановились на площадке у лестницы, напротив двери в детскую; сердце у Георгины билось учащенно и сильно. Из комнаты до них донесся голос Няни:

— Ну-ка, Джордж, давай Няня вымоет тебе животик.

Георгина взглянула на Кендрика и увидела, как у того стало вдруг меняться лицо: в этот самый момент, буквально у нее на глазах, произошло маленькое чудо. Для Кендрика эта донесшаяся из-за двери фраза вдруг превратила Джорджа из чего-то абстрактного в живое существо. Теперь это был уже не просто некий ребенок, что-то такое, что от него спрятали, скрыли, тогда как он должен был об этом знать. Теперь это был человек, настоящий живой человек, со своим животиком и со своей силой воли, достаточной для того, чтобы каким-то образом мешать Няне вымыть этот самый животик. Георгина медленно протянула руку, толкнула дверь, та распахнулась, и они заглянули в комнату.

Няня стояла на коленях на полу, на старом, уже истрепавшемся пробковом коврике, наклонившись над детской ванночкой; а в ванночке, спиной к ним, сидел их сын. У него была упитанная, слегка округлая спинка; попочка была очень маленькая, с крупными ямочками на каждой ягодице. Темные мокрые волосики мягко курчавились на тоненькой нежной шейке; головка у него была опущена вниз, он смотрел на что-то в воде, целиком и полностью сосредоточившись на том, что там разглядывал. Няня подняла голову, кивнула им и снова переключила все свое внимание на ребенка; Кендрик вошел в комнату, Джордж услышал его и обернулся. Он посмотрел вверх, личико его выражало предельное любопытство: это что такое, новое и незнакомое, вторглось вдруг в его мир? Личико было умное и задумчивое, с широкими бровями, курносым носиком, с большими голубыми глазами и очень аккуратным и серьезным ротиком. То, что он пытался поймать в ванне, оказалось желтым пластмассовым утенком; Кендрик посмотрел на этого утенка, и выражение его лица снова изменилось, еще больше смягчившись. Георгина, наблюдавшая за ним, почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Она вертела этого утенка в руках, сидя на краю ванны, во время разговора с Кендриком в тот самый день, когда он ушел от нее. В тот день, когда был зачат Джордж.

Малыш поднял глазенки на отца и принялся внимательно изучать его; Кендрик улыбнулся ему, робко и неуверенно; Джордж еще секунду-другую продолжал смотреть так же серьезно, а потом вдруг мордашка его медленно и почти осторожно, как если бы он делал это в высшей степени сознательно, тоже расплылась в улыбке — широкой, беззубой, радостной — и приняла бесконечно веселое выражение. Кендрик стоял и смотрел на малыша, и Георгина, тоже вдруг увидев сына как бы впервые и со стороны, подумала о том же, о чем и тогда, когда он только родился: она понимала теперь, что имеют в виду, когда говорят о родительской любви к детям, о том, какая это всепоглощающая любовь, сколь она сильна, как заставляет она защищать своего ребенка, как превращает беззаботных людей в заботливых родителей, слабых — в сильных, трусливых — в отважных, как делает эгоистичных самоотверженными и бескорыстными; и Георгина видела, что к Кендрику тоже приходит сейчас это понимание.

* * *

— Просто не понимаю, как ты могла это сделать, Георгина, просто не понимаю, — сказал он ей потом.

— Ну, — возразила она, — у меня не было особого выбора. В то время.

— Конечно, не было выбора. И решать ничего не надо было. Твой ребенок, тебе и поступать так, как ты считаешь лучше всего. Так, да?

— Не знаю. Может быть, да. А может, нет. Я не знаю, Кендрик. Я пыталась сказать тебе. Тогда… на похоронах. Но я… не смогла.

— И больше уже не попыталась. Ты ведь даже не попыталась. Просто решила лишить меня отцовства, лишить самого близкого, что только может быть у человека. И все сама, одна. Просто взяла и решила.

— Да, — ответила она, — да, но я должна была тогда так решить.

— А твои домашние что тебе на этот счет говорили? Шарлотта, Макс, Энджи, твой отец… вы что, все вместе решили, что это ребенок Кейтерхэмов и нечего мне тут путаться, да? Это жестоко, Георгина. Жестоко и возмутительно. Мне даже не верится, что ты могла так поступить.

— Кендрик, все было совсем не так. И кстати, все они убеждали меня, что я должна тебе сказать. Но ты… тогда, на похоронах, мне показалось, что ты больше не хочешь иметь со мной ничего общего. Я подумала, что, если скажу тебе, это будет похоже на игру на чувствах, на шантаж…

— Перестань, бога ради. Неужели же подобные соображения важнее? В мире появилось новое живое существо, частичка меня самого, ему уже сколько… полгода, а я ничего не знаю о его существовании. — Кендрик глядел на нее холодно и сердито. — Если мне и нужны были доказательства, что я не должен на тебе жениться, ты сама предоставила их больше чем достаточно. Я никогда не смогу жить с человеком, который столь самонадеян и неискренен.

— Знаешь, Кендрик, — отозвалась Георгина, испытывая почти непереносимую душевную боль, — не хочу я всего этого больше слушать. Я сделала так, как считала тогда необходимым. Извини.

— Мама считает, что мы должны пожениться, — сказал он.

— У меня такое впечатление, что ты с ней не вполне согласен.

— Георгина, я… я стараюсь быть сейчас максимально честным, поэтому не начинай сразу реветь.

— Я и стараюсь. Я теперь не так легко бросаюсь в слезы, как раньше.

— Вот и хорошо. Послушай…

— Кендрик, ты не обязан ничего говорить, если не хочешь. Ты еще только что приехал. Впереди масса времени, некуда торопиться.

— Я хочу. Мне есть что сказать. И даже довольно много. И я считаю это важным.

— Ах, так.

Георгине стало нехорошо. Она никак не ожидала подобного спора, и тем более того, что он случится так скоро. Она никоим образом не была к нему готова; Кендрика насильно вернули в ее жизнь. Это был сейчас совершенно новый, незнакомый ей человек, чужой и мрачный; и она чувствовала смятение и растерянность и от самой этой перемены, и оттого, что человек этот был сейчас с ней рядом.

— Видишь ли, я действительно любил тебя. Очень и очень сильно. И действительно хотел на тебе жениться. Но… каковы бы ни были твои мотивы, Георгина, фактически ты меня просто отсекла от себя, и прошло уже определенное время, произошли разные вещи, и… в общем, я не знаю, сможем ли мы опять быть вместе. Честное слово, не знаю. А ты сама что думаешь?

— Я не знаю, что и думать, — тихо ответила Георгина. — А что… у тебя… есть кто-нибудь еще? — Она даже не ожидала, что ей понадобится столько мужества, чтобы задать этот вопрос.

Кендрик не смотрел на нее. Наступила долгая пауза. «О боже, — подумала она, — о боже, у него кто-то есть, он в кого-то влюблен и хочет на ней жениться». Она сама поразилась тому физически ощутимому, очень болезненному чувству внутреннего протеста, которое вызвала у нее одна эта мысль.

— Я не совсем представляю себе, — проговорил он наконец, — как мне отвечать на такой вопрос.

— Да или нет, Кендрик, — раздраженно и слегка повышенным голосом заявила Георгина. — Или у тебя кто-то есть, или нет. Это не тот вопрос, в котором можно испытывать неуверенность.

— Ну, я хочу сказать, что да, кто-то есть.

— Понимаю. — Ее голос стал совсем тихим.

— Есть девушка, которая мне очень нравится. Но, во всяком случае, я совершенно не думал о том, чтобы жениться. Или пока не видел необходимости об этом думать.

— Понимаю, — снова повторила она.

— Странный у нас разговор, — вдруг улыбнулся он. — Обсуждаем брак, словно какой-то контракт, как будто один из нас клиент, а другой…

— Брак и есть контракт, — немного сердито заметила Георгина.

— Глупости, Георгина. Да, конечно, это контракт, но ты же понимаешь, что я сейчас не об этом. Дело в том, что мы не должны вступать в брак только из-за того, что нам кажется, будто мы должны это сделать, или из-за того, что моя мама так считает, или даже из-за того, что у нас есть ребенок.

— Конечно нет, — согласилась Георгина.

— Нам надо очень о многом еще поговорить, — сказал он, — очень о многом. Мне нужно собраться с мыслями. И еще мне бы хотелось поближе узнать сына. Это возможно? Можем мы сходить с ним вместе на прогулку, еще куда-нибудь?

— Да. — Георгина вскочила, обрадовавшись, что этот трудный разговор хотя бы на время отложен. — Действительно, давай. Няне это не понравится, потому что он должен сейчас спать у себя в колыбельке. Но ведь это же не Нянин ребенок, верно?

— Боже мой, какая ересь! — делано удивился Кендрик. — Ну что ж, тогда пойдем заберем на время нашего малыша.

На протяжении нескольких последующих дней они провели массу времени в обществе друг друга: гуляли, разговаривали, играли с Джорджем. Георгина, почти целый год убеждавшая себя в том, что Кендрик ей не нужен, что она не видит больше для него места в своей жизни, с каждым днем снова и снова влюблялась в него все глубже и глубже. Это сбивало ее с толку, она чувствовала, что здесь кроется для нее какая-то опасность, ее постоянно преследовала мысль о той другой девушке (о которой Кендрик больше ни разу не вспоминал), но сопротивляться этому Георгина не могла. Она понимала, что любила его слишком долго и сильно, знала слишком близко и хорошо, чтобы теперь относиться к нему бесстрастно, просто как к счастливому воспоминанию. Он был самой первой и самой большой любовью в ее жизни, он стал отцом ее ребенка, он был тем мужчиной, за которого она долгое время хотела и строила планы выйти замуж; и его невозможно было теперь легко и просто поместить на какую-то отведенную ему в душе полочку как обычное воспоминание, как часть прошлого, даже как друга, пусть и очень дорогого и близкого. «Как интересно, — думала Георгина, лежа без сна в одну из этих жарких ночей, — во мне снова пробуждается физическое влечение к Кендрику». Поначалу она не испытывала к нему ничего, кроме сиюминутных эмоций; да и в любом случае у нее давно уже совершенно отсутствовали какие-либо сексуальные желания; но теперь с каждым днем физическое влечение к нему становилось все сильнее, все острее и неодолимей. Она стала вспоминать с необычайной яркостью и отчетливостью, как чувствовала себя с ним в постели, с какой лаской и вниманием он к ней относился, как хорошо понимал ее, умел угадывать, чего ей хочется, и исполнял эти желания нежно, страстно и с безграничной любовью. От этих воспоминаний она почувствовала себя несчастной, у нее появилась раздражительность; заново возникшее желание становилось уже таким сильным, что причиняло ей физическое неудобство, а в присутствии Кендрика ей было трудно спокойно усидеть на месте.

Георгина понятия не имела о чувствах самого Кендрика; держался он с ней мило, обходительно, ласково, даже нежно, но вот сохранилась ли еще у него любовь к ней? Однако похоже было (и это очень огорчало Георгину), что никакого физического влечения он не испытывал; во всяком случае, вел он себя как любящий брат, и не более. Он никогда не дотрагивался до нее, не прикасался к ней — разве что случайно, пропуская ее в дверь; ни разу не поцеловал ее, за исключением только одного-единственного раза, когда как-то пожелал ей спокойной ночи. Иногда он сидел и смотрел, как она кормит Джорджа; выражение лица у него при этом бывало совершенно бесстрастное, но все же довольное; в общем, он относился к Георгине так, словно между ними никогда и ничего не было, словно он к ней ничего не испытывал, а она приходилась ему просто какой-нибудь дальней родственницей или знакомой. Георгина помнила, как еще совсем недавно оба они были настолько одержимы друг другом, одержимы чисто физически, что даже оказаться по разные стороны обеденного стола казалось им невыносимым; теперь же, тоном капризного ребенка жаловалась она Шарлотте, Кендрик обращал на нее не больше внимания, чем если бы она была предметом мебели.

С другой стороны, Мэри Роуз активно нажимала на них обоих, настаивая, чтобы они поженились. В воскресный день после обеда она собрала их, уселась с ними сама и заявила, что их будущее не должно вызывать у них никаких сомнений.

— Разумеется, вы должны пожениться. Сейчас каждый из вас свободен. Ребенку нужно, чтобы у него были оба родителя. Что бы ни сделала Георгина в прошлом… — «По ее тону можно было бы заключить, — подумала Георгина, — будто я удрала с каким-нибудь беспутным незнакомцем, а не выносила сама, совсем одна, ребенка Кендрика, проявив при этом определенное мужество!» — Что бы она ни сделала, ребенок в этом не виноват. Как я понимаю, у вас были раньше намерения пожениться, не знаю, почему мне тогда никто ничего об этом не сказал, ну да ладно, со временем приходится учиться выносить подобное пренебрежение от собственных детей, но если у вас когда-то были такие намерения, значит сама перспектива женитьбы у вас не должна, в принципе, вызывать отвращения. Вы оба до сих пор еще свободны. Вы должны пожениться и обеспечить Джорджу… — похоже, произносить это имя ей было трудно, — прочную опору в жизни.

— Но, мама, — возразил Кендрик, — мы ведь оба изменились. И ни один из нас не уверен, хотим ли мы теперь быть вместе.

«О господи, — подумала Георгина. — Ох уж этот Кендрик! Как минимум один из нас нисколько не изменился. Один из нас уверен. Вполне уверен». Она посмотрела на него и нарочно улыбнулась широко и радостно.

— Кендрик, — сурово произнесла Мэри Роуз, — жизнь непростая вещь. И никто не знает этого лучше, чем я. У меня в жизни было очень много разочарований и трудностей. Но надо при всех обстоятельствах все равно стремиться поступать правильно.

— Но, мама, может, это как раз и будет неправильно.

— Разумеется, нет; именно это и будет правильно, — нетерпеливо и с некоторым раздражением ответила Мэри Роуз. — У вас есть теперь общий ребенок, и этому ребенку нужны и мать и отец. Сколько еще раз я должна вам это подчеркивать? Вы несете за него общую ответственность и должны принять на себя и разделить ее. И, кроме того, должна сказать тебе, Кендрик, что, на мой взгляд, тебе необходимо жить здесь. И здесь растить ребенка.

Георгина удивленно уставилась на нее. Даже ей самой, в самых смелых мечтаниях, не приходила в голову такая мысль.

— Мама, это уже просто смешно, — отозвался Кендрик. — Не хочу я тут жить. Мой дом в Нью-Йорке, и работа моя тоже там.

— Чепуха, — отрезала Мэри Роуз, — ты художник, ты можешь работать где угодно. Тебе всегда нравился Хартест, нравилась Англия. Вы могли бы жить с Георгиной тут и растить ребенка. Должна тебе сказать, Кендрик, на мой взгляд, у тебя даже есть на это определенное право.

— Какое право? Мама, о чем ты говоришь?

— Кендрик, сестра Георгины получит значительную долю акций в «Прэгерсе». Макс сейчас тоже работает в банке и, не сомневаюсь, старается пролезть в число владельцев акций. Я могла бы сказать, что это произойдет только через мой труп, но мои слова в конечном счете вряд ли что изменят. Так или иначе, но я бы сочла только справедливым, если бы ты получил свою долю в Хартесте.

Александр незаметно вошел в библиотеку и теперь внимательно слушал то, что говорила Мэри Роуз. При последних ее словах он выступил вперед и положил руку на плечо Георгине.

— Мэри Роуз, я должен не согласиться, — непринужденно проговорил он. — Хартест, без всяких сомнений, перейдет к Максу. Он мой сын и наследник, он будущий граф Кейтерхэм. Кендрик не имеет на Хартест совершенно никаких прав. Хартест не фирма, которую можно поделить на части.

— Разумеется, — поспешно согласился Кендрик. Он до сих пор все еще заметно побаивался Александра. — То, что ты говоришь, мама, просто ерунда. Полнейшая ерунда.

— У меня на этот счет иное мнение, — возразила Мэри Роуз. — По-моему, этого требует простой здравый смысл; впрочем, об этом мы можем поговорить подробнее как-нибудь в другой раз. Но, Александр, вы ведь согласитесь, что Кендрик и Георгина должны пожениться? Если не из-за чего-то другого, то хотя бы во имя ребенка?

— Не знаю, — ответил Александр. — Я всегда считал, что существует только одна причина для вступления в брак, и причина эта — любовь.

Он улыбнулся всем им своей обычной, приятной и рассеянной улыбкой и снова вышел из библиотеки. Георгина поспешно вскочила:

— Извините, мне пора идти кормить Джорджа.

Она сидела в детской, смотрела на маленькую темную головку сына и думала о том, что сказала Мэри Роуз, а еще о том, как было бы отлично, если бы кому-то удалось убедить Кендрика последовать этим ее словам.

— Значит, так оно и есть, — проговорила Шарлотта, когда Георгина рассказала ей о беседе в библиотеке. — Она всегда с ума сходила из-за своей ревности в мой адрес. А теперь увидела шанс отыграться. Потрясающе! Ну что ж, тут уж она просто ничего не понимает, верно? Она ведь американка. Разумеется, Хартест отойдет к Максу. Имение принадлежит ему. Нельзя же начинать делить его на квартиры или что-то в этом роде.

— Честно говоря, я не понимаю, почему его нельзя разделить, — заметила Георгина. — И не понимаю, почему все мы не могли бы там жить.

— Джорджи, что ты городишь? Не думаю, что Максу понравится подобная идея. Даже уверена, что она ему абсолютно не понравится.

— По-моему, ты кое о чем забываешь. — В золотисто-коричневых глазах Георгины появилось какое-то странное выражение. — Макс ведь на самом деле не папин наследник. То есть он, конечно, наследник, но он не его сын.

— Джорджи, ты что, с ума сошла?

— Нет, я просто напоминаю тебе о фактах, — холодно ответила Георгина. — Мне надоело, что каждый из вас помыкает мной и заявляет, будто я сошла с ума, ничего не знаю и не соображаю, что делаю. Честно говоря, я не понимаю, почему Кендрик не должен получить какую-то часть Хартеста, если мы с ним поженимся. Могу сказать тебе и больше: если только тетя Мэри Роуз узнает насчет Макса, она из кожи вон вылезет, и, боюсь, в этом случае мне трудно будет в чем-то винить ее.

* * *

Георгина была очень расстроена. Она не обратила внимания на потрясенное лицо Шарлотты, на ее внезапно ставший очень подозрительным взгляд, отказалась продолжать разговор на эту тему и, выскочив из дому, сбежала по парадной лестнице и устремилась в сторону конюшен. Едва ступив на извилистую тропинку, что вела к озеру, она услышала, как сзади ее окликают: за ней бежал Кендрик.

— Георгина, Георгина! С тобой все в порядке?

— Нет, — сказала она, — не совсем. — На щеках у нее были слезы, она сердито вытерла их рукой.

— Что случилось? — спросил Кендрик. — Расскажи мне.

— Странно, что я должна тебе что-то рассказывать. Все о нас говорят, каждый указывает, что мы должны делать: то мы должны пожениться, то не должны, то ты должен жить здесь, уговаривают, что стоит нам только решиться, и мы будем счастливы…

— А ты что думаешь, как мы должны поступить? — Вид у Кендрика был очень серьезный.

— Ой, да не знаю я, — ответила она, слишком расстроенная и сердитая, чтобы заниматься в тот момент какими-то уловками, — но ведь это мы должны решать, а не они. Разве не так?

Теперь она плакала уже по-настоящему, и голос у нее стал резкий, почти искаженный от гнева.

— Да, так, — согласился Кендрик, — решать это должны только мы сами. — Он протянул руку и прикоснулся к ее щеке. — А ты очень мужественно держалась все это время. Очень мужественно. По-моему, ты замечательный человек.

Георгина удивленно посмотрела на него.

— А по-моему, ты считал меня самонадеянной. Жестокой. Порочной.

— Я так и считаю, — улыбнулся он. — Но мне кажется, что ты еще и удивительная. Давай пройдемся вдоль озера.

— Все решат, что ты делаешь мне предложение. — Она тоже улыбнулась сквозь слезы.

— Пусть думают, что им угодно. А мне просто хочется, чтобы ты успокоилась. Пойдем.

Он взял ее за руку, и некоторое время они шли рядом молча. Георгина действительно перестала плакать и успокоилась, а та минимальная близость, которая между ними возникла, как ни странно, смягчила и облегчила ее физическое влечение к Кендрику.

— Ну, так что же ты думаешь? — спросил он ее немного погодя.

— О чем? — удивилась она.

— Ну, о том, жениться нам или нет. О предложении моей мамы, чтобы мы жили здесь и чтобы я стал чем-то вроде сонаследника Хартеста.

Она осторожно посмотрела на него:

— Я… я не знаю.

— А мне это предложение понравилось. — Он подмигнул ей. — Неплохое. Ты же ведь знаешь, как я люблю Хартест. Конечно, это чепуха, и мы оба понимаем, что это чепуха. Но и представить себе невозможно, что мама могла бы натворить, если бы только узнала. О Максе. А если Фредди узнает… О боже!

— Да, — ответила Георгина. — И представить невозможно.

«Как удачно, — подумала она, — что Кендрик такой хороший человек. А то ведь он мог бы, вполне мог бы воспользоваться тем, что знал».

Спать Георгина легла рано: в тот день она ужасно устала. Но где-то около часа ночи услышала, что плачет Джордж; она с трудом поднялась с постели.

Малыш капризничал; похоже, он опять простудился. Она попробовала покормить его, но он не успокаивался; по-видимому, не был голоден. Увидев, что он совершенно мокрый, она переодела его, облачила во все сухое и чистое и тут обратила внимание, что простынка в его кроватке тоже мокрая. В сушильном шкафу, стоявшем здесь же, в детской, чистой простыни не было; вот черт! Георгина вспомнила, что несколько простынь висели и сохли в прачечной комнате, рядом с кухней, и, накинув себе на плечи одно из детских одеял, взяла Джорджа на руки и спустилась вниз.

Она уже возвращалась назад, была на площадке второго этажа и как раз подумала о том, каким тяжелым становится Джордж, как нелегко теперь его таскать вниз и вверх по лестнице, когда услышала, как открылась дверь. Это был Кендрик, лицо его выражало беспокойство.

— Что-нибудь случилось? — спросил он. — С Джорджем все в порядке? — Малыш теперь сделался предметом его чрезвычайных забот и волнений.

— Все в порядке, — ответила Георгина. — Просто он был мокрый, и мне пришлось спускаться вниз за простыней. Теперь вот несу его назад в кроватку.

— Я поднимусь с тобой. Если можно.

— Конечно, можно. Понеси его, а то он очень тяжелый.

Поднялись наверх, Георгина перестелила кроватку и уложила Джорджа; он довольно улыбнулся и почти сразу же снова заснул. Они постояли рядом с кроваткой, она с одной стороны, он с другой, с удовольствием глядя на ребенка и тоже улыбаясь.

— Отличный он малыш, — проговорил Кендрик. — Здорово ты постаралась, Георгина.

— Мы постарались, — улыбнулась в ответ Георгина и вдруг заметила, что одеяло уже упало у нее с плеч, ночная рубашка распахнулась, груди торчат наружу, а Кендрик смотрит на них так, словно видит впервые в жизни. Она не шевельнулась, и он тоже; но потом он очень медленно протянул руку, мягко дотронулся до одной из грудей, ласково провел по ней кончиками пальцев и стал ласкать ее, постепенно приближаясь к соску, и вот уже его пальцы принялись нежно массировать сосок.

— Осторожно, — шутливо предупредила она и рассмеялась, несмотря на то что всю ее охватило возбуждение и невероятная, нестерпимая радость. — А то тебя может молоком облить, и сильно.

— Мне нравится, — улыбнулся Кендрик, — очень нравится, что ты сама его кормишь. И нравится смотреть, как ты это делаешь. Я в это время чувствую… не знаю… какое-то умиротворение.

Он подошел к ней, взял ее за руку, потом нагнулся и нежно поцеловал прямо в губы.

— Какие-то у нас странные и глупые взаимоотношения, — тихо проговорил он, отступая назад. — Были когда-то любовниками, теперь вот стали родителями такого прекрасного малыша, а сами не подходим друг к другу.

Георгина молчала; ей не хватало храбрости что-нибудь сказать. Она просто стояла и неотрывно смотрела на него.

— А они сильно изменились, твои груди, — сказал Кендрик, — раньше были такими маленькими, просто крошечными. Ты даже переживала из-за этого, помнишь?

— Конечно, помню. Но теперь они трудятся вовсю, и у них хорошо получается.

— И верно. — Кендрик снова дотронулся до одной из грудей, а потом стал ласково поглаживать, слегка массируя пальцем. Георгина не могла больше спокойно это выдерживать и негромко застонала.

Кендрик отдернул руку и встревоженно посмотрел на нее:

— Я что, больно тебе сделал? Они болят?

Она молча покачала головой, все еще боясь произнести хоть слово, взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала и снова положила себе на грудь. Она вся была сейчас в его власти, все ее тело — она чувствовала это — хотело сейчас только его. Кендрик посмотрел на нее удивленно, встревоженно и недоумевающе, потом наклонился и еще раз поцеловал ее, на этот раз уже крепче; его язык поискал встречи с ее, словно спрашивая о чем-то, а рука, погладив и поласкав ее грудь, медленно, удивительно медленно, нежно и ласково двинулась вниз, к животу.

— Подумать только, — почти прошептал он, — этот ребенок был у тебя здесь. — Он вдруг опустился перед ней на колени и принялся целовать ее живот; ладони его легли ей на ягодицы и стали нежно гладить их.

Георгина чуть не потеряла сознание от ожидания, от острых и сильных, похожих на спазмы приступов желания; она посмотрела вниз на Кендрика и опустила руки ему на голову, изо всех сил заставляя себя не шевелиться, стоять неподвижно. Почувствовала, как язык Кендрика коснулся ее, стал нащупывать дорогу, отыскивая в волосах ее клитор; она по-прежнему стояла, стараясь не издать ни звука, а внутри ее все дрожало и как будто рвалось наружу. Георгина откинула голову назад, закусила губу, руки ее беспорядочно трепали его волосы; она ощутила, как в ней нарастал оргазм, как он приближался, быстро, резко, легко, необыкновенно легко. Его язык задвигался энергичнее, дыхание стало чаще и тяжелее — он плотно прижал ее к себе, — все ее тело было в напряжении и каком-то смятении, оно целиком сосредоточилось на том странном, необузданном и быстро нараставшем ощущении, которое он вызвал в ней. Она почувствовала, как ее всю затрясло: ноги ослабели, тело охватил жар, жар и лихорадка. Кендрик на мгновение оторвался от нее, улыбнулся, руки его снова взлетели вверх, подержали ее груди, ласково погладили их, потом так же быстро опустились вниз, и его язык опять принялся дразнить ее, то поглаживая, то слегка нажимая, пока она наконец не вскрикнула от радости и удовольствия, идущих откуда-то из самой глубины и настолько сильных, что они казались почти что болью.

Георгина опустилась на пол; Кендрик по-прежнему стоял на коленях, и она, несколько неуклюже от нетерпения и желания, скользнула прямо на него, быстро и энергично, испытав неописуемое счастье и от соприкосновения с ним, и оттого что мгновенно вспомнила это знакомое ощущение его пениса в своем теле; она села на него верхом и стала двигаться неторопливо, мягко, еще вся во власти удовольствия от только что пережитого оргазма, а он отвечал на ее движения, проникая все глубже и глубже; она почувствовала, как в ней нарастает новый оргазм и как ее возбуждение передается и ему; дыхание у него стало чаще, тяжелее, он все сильнее прижимал ее к себе и вот наконец как будто взорвался в ней, и еще раз, и еще, и она успела уловить этот момент; на этот раз ее оргазм был мягче, спокойней, нежнее, он пришел как ответ на его; и когда все закончилось, они долго лежали тихо и неподвижно на полу в детской, просто улыбаясь друг другу, совершенно не в состоянии что-либо сказать; а над ними спал в своей кроватке их сын.

Потом она заснула долгим и глубоким сном; ей снилось что-то странное, почти мрачное; это были даже не сны, а какой-то сплошной лабиринт. В самом последнем из этих снов, пришедшем к ней уже под утро, она куда-то продиралась, с огромным трудом рвалась к свету, кругом было темно, страшно темно, она была в этой темноте совершенно одна, а Кендрик стоял где-то там, на свету; вокруг нее что-то происходило, в ушах звучали какие-то крики, и, по мере того как она медленно просыпалась, крики эти становились все громче; наконец она услышала, как кто-то выкрикивает ее имя, и тогда окончательно проснулась, выскочила из кровати и метнулась к окну: кричала Няня, высунувшись из соседнего окна, а внизу, под окнами, она увидела коляску, коляску Джорджа, та валялась на боку, под террасой; а вверх по лестнице, мертвенно-бледный, держа на руках ребенка и тоже выкрикивая ее имя, бежал Александр.

С ребенком все обошлось; в том месте на головке, которым он ударился, когда выпал из коляски, вскочила огромная шишка, но доктор Роджерс тщательно осмотрел его, потом отправил в Свиндон на рентген, и все оказалось в полном порядке: не было ни сотрясения мозга, вообще ничего. Наоборот, тот день в конечном счете превратился даже в праздник: у Джорджа прорезался первый зуб. Ближе к вечеру, в то время, когда обычно все пили чай, Георгина поила малыша яблочным соком и вдруг почувствовала под ложечкой что-то твердое, — она присмотрелась повнимательнее и увидела крошечный острый белый выступ. Этот зуб вселил во всех радость и успокоение, и после него день словно бы вернулся в нормальную колею. Когда Джорджа наконец уложили спать, а Кендрик и Георгина уселись в библиотеке, приходя в себя от пережитого утром потрясения, вошел Александр, закрыл за собой дверь, предложил им обоим бренди, и Георгина смогла наконец заставить себя попросить его рассказать во всех подробностях (потому что до сих пор всем было не до этого), что же произошло утром и что он сам тогда видел.

Александр ответил, что он возвращался от конюшен; одна из собак что-то вынюхивала на террасе.

— Она что-то учуяла под коляской, я не знаю что; может быть, Джордж уронил туда печенье или еще что-то, не знаю. Но, в общем, она туда сунулась и, должно быть, слегка подтолкнула коляску — я увидел, как коляска поехала, вначале очень медленно. Терраса, в общем-то, ровная, но ближе к концу есть небольшой наклон, а потом начинаются ступеньки. Все происходило как в каком-то кошмарном сне, медленно-медленно, в подобных случаях всегда кажется, что все происходит как в замедленном кино. Я бежал изо всех сил, но, естественно, не успел; только увидел, как коляска переворачивается и начинает катиться кубарем по ступеням. Это чудо, просто чудо, что с малышом ничего не случилось.

— Господи, а я в это время спала, — проговорила Георгина, — и с чего это я так разоспалась… — Она посмотрела на Кендрика и смутилась, сразу же и вспомнив все, что было ночью, и поняв, почему она спала так долго и так крепко. — Наверное, это Няня выставила туда коляску. Он ведь всегда там спит после того, как в десять утра его покормят. О боже!

— Да, — Александр немного замялся, — боюсь, что это, наверное, Няня.

— Папа, что ты хочешь сказать этим «боюсь»?

— Георгина, она… видишь ли, трудно об этом говорить и трудно это признавать, но боюсь, она все-таки стала уже слишком стара.

— Не понимаю. — Георгина удивленно смотрела на него.

— Дорогая, когда я подбежал к коляске, мне показалось — я очень боюсь ошибиться, но мне показалось, что она не была поставлена на тормоз. Няня забыла это сделать. На нее уже больше нельзя полагаться по-прежнему.

Глава 56

Александр, июль 1987

Не повезло ему на этот раз. Ужасно не повезло. Может быть, если бы он чуть помедленнее бежал, не так быстро добежал бы до коляски… но нет, ребенка из нее все равно выбросило, выбросило на мягкую землю…

Ну что ж, он пытался что-то сделать. И потерпел неудачу.

А ведь задумано было все так умно. Печенье под коляской; голодная собака, которую утром не покормили; отпущенный тормоз; и коляска была поставлена очень продуманно, направлена прямо на ступени. Няня спокойно сидела в детской, Георгина спала — спала после своего омерзительного поведения ночью, неужели она и в самом деле полагала, будто никто не слышал ее вопли, эти ужасные, животные вопли; вначале она прямо с лестничной площадки позвала Кендрика, разбудила его, а потом… потом…

Тот разговор с Мэри Роуз очень расстроил и растревожил его. Одна только мысль, что этот мальчишка будет жить тут, в Хартесте, с Георгиной, с этим ребенком… они все что, считают Хартест гостиницей или чем-то таким, что можно разрезать на части и поделить между собой?! Он столько лет старался, выкладывался как мог, чтобы сохранить имение, сохранить его как единое целое, как свою собственность, сохранить для Макса, — а теперь эта кретинка спокойно предлагает поделить его, ставит имение на одну доску с каким-то банком! Это гнусно, оскорбительно. Ему от этого предложения стало просто физически плохо.

То, что он потерпел неудачу, все сильно осложняет; не стало бы ребенка, не было бы и вопроса о свадьбе. В таком случае Георгина уже не смогла бы пойти на этот брак. Может быть, ему стоило бы, он даже должен попытаться снова? Но нет, теперь надо какое-то время выждать, и подольше, значительно подольше. Но тогда может уже оказаться слишком поздно.

Глава 57

Макс, август — сентябрь 1987

Макс посмотрел в лицо полицейскому. Да, случай самый что ни на есть скверный: лицо у полицейского было молодое, бледное, надменное, слегка рябоватое.

— Доброе утро, сэр. Не могли бы вы мне сказать, сэр, с какой, по вашему мнению, скоростью вы ехали?

— Н-ну… — подумав, осторожно проговорил Макс, — боюсь, что немного быстрее, чем следовало бы, офицер. Извините.

— А как вам кажется, сэр, на сколько быстрее?

— Н-ну… может быть, миль на двадцать?

— Боюсь, что несколько быстрее, сэр. Мы зафиксировали, что скорость была между девяноста четырьмя и девяноста восемью. На протяжении достаточно долгого отрезка пути, сэр.

— О господи, — сказал Макс.

— Да, сэр. Разрешите взглянуть на ваши права, сэр?

Ну вот и нарвался, думал Макс, когда его наконец отпустили и он продолжил путь к Лондону уже на очень благоразумной и умеренной скорости в шестьдесят девять миль. Теперь с него сдерут огромнейший штраф. Да еще кучу денег придется потратить на оплату судебных издержек. Пожалуй, стоит ему избавиться от этого «порше». Полиция их специально выслеживает. Да и вообще, как могла ему прийти в голову такая глупейшая мысль: остаться ночевать в Хартесте, а потом попытаться проскочить в город пораньше, еще до утренних пробок. Одному Богу известно, для чего он это сделал. Ну, Богу, может быть, и вправду известно, но сам он этого сейчас совершенно не понимает. Просто в тот момент, когда принимал это решение, он не подумал как следует. И он знает, почему так случилось. Он был встревожен. Серьезно, глубоко, до потери сна встревожен. По поводу слишком многих вещей одновременно.

* * *

Отчасти его беспокоили дела в «Прэгерсе». Ну, правда, из всего, что его тревожило, эта проблема стояла далеко не на первом месте. По шкале от одного до десяти ее можно было бы обозначить как пятую. Но в банке было сейчас трудно, скверно, атмосфера там становилась все более неприятной. На деятельности оперативного отдела это почти никак не сказывалось, зато ужасно плохо отражалось на Шарлотте. Ее непосредственный начальник, который ей нравился, оказался вынужден уйти с работы; самой ей становилось работать все труднее, — а еще этот гнусный клещ Фредди постоянно дышал ей в затылок. Хотя, в общем-то, от всех этих проблем не свихнешься, они не из числа тех, что грызут постоянно, ежеминутно, выедают душу. Совсем не то, что проблема Кендрика и Георгины и эта идиотская чушь насчет того, чтобы Кендрик жил в Хартесте. Конечно, это не больше чем сумасшедшая идея, которая могла возникнуть только в вывернутых мозгах этой чокнутой бабы; да и сам Кендрик пока еще в обычной своей манере выпендривается с умным видом: дескать, он еще, видите ли, не разобрался и не знает, хочет он жениться на Георгине или нет. Господи, на месте Георгины врезал бы он этому Кендрику как следует, и побольнее. Она, бедняжка, загибается у них у всех на глазах от любви и от своих переживаний, возится совсем одна с этим ребенком, а Кендрику не хватает элементарного чувства приличия принять хоть какое-то решение. И она еще пытается его защищать; даже вчера вечером в разговоре с Максом со слезами на глазах старалась что-то объяснить. Макс часто задавал себе вопрос, удалось ли Георгине прожить хотя бы сутки без того, чтобы не поплакать.

«Ему так тяжело, Макс. Понимаешь, он никак не может решить, какой поступок в этой ситуации был бы правильным. И не может решить, любит ли он меня или… или ее. И если ее, то не будет ли в этом случае нечестным жениться на мне. Понимаешь, он очень честный и благородный человек, в этом-то вся и беда».

Макс отлично видел, в чем суть честности и благородства Кендрика, и с его точки зрения позиция Кендрика выглядела существенно иначе. Похоже, он стремился ухватить максимум везде, где это было возможно: подружка в Нью-Йорке (которая тоже терпеливо ждет, пока он на что-нибудь наконец решится: о чем это, дескать, он там так долго раздумывает?), другая в Англии, растит его ребенка, не жалуется и не требует от него ничего, кроме нескольких ласковых фраз, когда он снисходит до того, чтобы приехать повидаться с ней. Макс с удовольствием помог бы дорогому кузену принять какое-нибудь решение, сказав ему пару теплых слов; но он пообещал Георгине не вмешиваться в их отношения и к тому же опасался, что попытка нажать на Кендрика в каком-то одном направлении приведет к тому, что побудит его сразу же, немедленно начать действовать в другом. А именно в направлении Хартеста и того, чтобы там поселиться. Разумеется, на практике ничего подобного никогда не могло бы произойти, просто не могло; о таком варианте не могло быть и речи, это же очевидно каждому, да и сам Кендрик постоянно повторял, что его дом в Нью-Йорке, что у него и в мыслях нет желания переехать на постоянное жительство в Англию, и Макс был абсолютно уверен, что даже если он и передумает, даже если и согласится жить в Англии (чтобы доставить этим удовольствие Георгине, которая по части национального патриотизма была святее папы римского), то они не будут, совершенно определенно не будут жить со своим ребенком в Хартесте. Господи, Хартест ведь не коммуна какая-нибудь — это же дом, семейный дом, часть имения, которое надо сохранить любой ценой; Хартест принадлежит ему, будущему графу Кейтерхэму, и он сможет поступить с имением так, как сочтет нужным. Вся эта свора дальних и близких родственников со всеми их отпрысками никогда не будет жить в Хартесте, это попросту заведомо исключено, и дело с концом. Сейчас этого не допустит Александр, а в будущем не позволит он сам. Правда — вот при этой мысли его и начинала грызть острая, болезненная тревога, от которой в животе возникали судороги, — Александр обожал Георгину, а теперь еще проникся обожанием и к ее ребенку, стал постоянно всем говорить о том, как чудесно быть дедушкой, видеть продолжение линии Кейтерхэмов и ощущать себя бессмертным. Всякий раз, когда Александр принимался рассуждать на эту тему, Максу казалось, что он сейчас не выдержит и сблюет. Глупая, сентиментальная болтовня; старый дурак явно уже тронулся. Странное какое-то получалось у него бессмертие: если бы его жена не вела себя как потаскуха и не спала со всеми подряд направо и налево, то вообще ни у какой линии не было бы никакого продолжения. Слава богу, слава богу, что Кендрик ничего обо всем этом не знает. Георгина, конечно, наивная и не от мира сего, но, по крайней мере, не настолько глупа, чтобы рассказать ему обо всем этом. Несколько недель тому назад Макс спрашивал ее, они даже немного сцепились между собой на этой почве, и он ей тогда ясно сказал, что идея насчет их совместной с Кендриком жизни в Хартесте — глупость, это совершенно немыслимо.

«Не понимаю, Макс, тебе-то какая разница, ты всегда говорил, что тебе на Хартест наплевать, да ты сюда почти и не приезжаешь».

Макс возразил, что это не так, что Хартест ему очень дорог, что он теперь приезжает сюда часто и даже остается здесь; Георгина заявила, что, с ее точки зрения, заехать раз в месяц на обед — вовсе не так уж часто и что, как ей кажется, Макс просто хвалится Хартестом перед Джеммой и дает той понять, какое ценное приобретение она может заполучить в его лице.

Тогда это сильно расстроило Макса, до сих пор они с Георгиной почти никогда не ссорились. Но он вдруг почувствовал какой-то испуг, почувствовал, что должен спросить ее прямо; а она в ответ посмотрела ему в глаза, выражение лица у нее при этом было какое-то застывшее и довольно суровое, и ответила, что нет, разумеется, Кендрик ничего не знает, это их внутрисемейное дело и посвящать в него посторонних незачем.

Тем не менее его это продолжало тревожить, и чувство тревоги не проходило.

Другим источником тревоги была для Макса Джемма. Скорее даже какой-то ноющей неудовлетворенности, чем тревоги. Он понимал, что Джемма избалована, что она пустая и самовлюбленная девица; впрочем, по части подобных качеств он сам мог бы дать ей немало очков вперед. Макс, однако, только теперь начал сознавать, что под симпатичной, но довольно пресной наружностью у Джеммы не было ни капли настоящей теплоты, доброты, великодушия. Если день у них складывался хорошо, она по-прежнему казалась ему милой и желанной; но если день оказывался неудачным, Макс чувствовал, что терпеть ее не может. И чем дальше, тем больше.

— Макс? Доброе утро, сынок. — Это был Джейк, он звонил из «Мортонса». — Хорошо провел выходные? Как молодая леди себя чувствует?

— Понятия не имею, — сухо ответил Макс. — Не видел ее с пятницы. Уехала с мамочкой в Париж походить по магазинам.

— Мамочке повезло. Кстати, на рынке фьючерсных сделок[51] что-то происходит. Но я тебе звоню не поэтому. Ты бы не мог встретиться со мной в обед? Или после работы? У меня есть тут для тебя одна интересная история.

— Правда? Тогда лучше после работы. Я подъеду.

— О'кей. У «Корни и Бэрроу»?

— Договорились.

Джон Фишер появился на своем рабочем месте бледный как привидение.

— Что стряслось? — спросил Макс. — Перебрал вчера?

Фишер с видимым усилием улыбнулся ему и кивнул:

— Ага. Перебрал.

Было очевидно, что он говорит неправду.

— Пообедаем вместе? — предложил Макс.

— Нет. Не могу, — отказался Фишер. — Не сегодня. Много дел. Извини.

— Как знаешь. А что за дела?

— Так… с одной электрической компанией.

Макс лениво посмотрел внутрибанковскую сводку последних сообщений, надеясь найти там что-нибудь насчет электротехнических компаний. Но в ней ничего не было. Тогда он просто выбросил эту тему из головы. Доллар шел вверх, марка падала, курс фунта стерлингов колебался, и кто-то «кинул» его на самой первой в тот день сделке. Все его волнения и тревоги немедленно отошли на задний план: сейчас надо было думать о других, более важных вещах.

Джейк с самодовольным видом сидел в углу бара, перед ним стояла уже на три четверти опорожненная бутылка марочного шампанского — особенностью «Корни и Бэрроу» было то, что здесь подавали только шампанское.

— Опаздываешь.

— Извини. Неприятности из-за доллара. Как сегодня день, удачный?

— Да. — Джейк налил ему шампанского, Макс выпил, наполнил обоим еще по бокалу, потом заявил:

— Пойду тоже возьму бутылочку. — Он подошел к стойке и заказал еще бутылку такого же шампанского; рядом с ним какой-то японец расплачивался за бутылку «Кристал роуз», которое стоило тут сто фунтов.

— Хорошие времена! — улыбнулся японец Максу.

— Да, — ответил Макс, — очень хорошие. Да продлятся они подольше!

Японец с энтузиазмом закивал, Макс широко улыбнулся ему. Одной из самых приятных сторон работы в Сити было то, что тут каждый человек нес в себе мощный заряд здорового оптимизма. Работая моделью, Макс никогда не сталкивался ни с чем подобным: в той отрасли, похоже, подобрались одни невротики.

— Ну, так что же это за история? — спросил он Джейка, устраиваясь поудобнее в их относительно спокойном уголке.

Вид у Джейка стал еще более самодовольным.

— Появилась пара очень интересных новых небольших компаний по торговле недвижимостью.

— И только-то? — Максу сразу же стало скучно; если Джейк собирается дать ему какую-нибудь наводку, то напрасно, его это совершенно не интересует.

— Да. Занимаются главным образом магазинами и гаражами. На окраинах Лондона. И за его пределами, если моя информация правильна.

— Ну и что?

— Видишь ли, они расплачиваются наличными. За покупку участков, за строительство, за оборудование.

— Ну и что?

— Если верить моей информации, это арабские деньги.

Макс подумал, что информацией Джейка снабжал, по-видимому, кто-то из братьев. Их у него было три, и все они работали в финансовой полиции. Джейк говорил, что на их работе требуются, в общем-то, те же самые качества, что и на его.

— Господи, Джейк, и что тут нового? Мы уже давным-давно знаем и об арабах, и о том, откуда у них наличные. В «Прэгерс» такие деньги поступают навалом ежедневно. Да и кто тебя снабжает информацией? Ты просто слишком начитался триллеров.

— Друг семьи. Как ты бы его назвал. Так или иначе, но эти деньги в «Прэгерс» не поступают. И ни в какой другой банк тоже. Они переходят прямо в кирпичи и раствор.

— Что, прямо в нефтедолларах?

— Нет, конечно; кто-то их обменивает. Но ни на какие банковские счета они не попадают.

— Понятно. Ты хочешь сказать, что это «грязные» деньги?

— Вполне возможно. Даже очень «грязные». Во всяком случае, мой информатор считает именно так.

— А кто он, этот информатор, Джейк?

Джейк постучал себя по кончику носа:

— Никогда никому не говори, кто твой информатор. Скажем так: это государственный служащий.

— Ты хочешь сказать, полицейский?

— Этого я не говорил. Или сказал?

— Нет, Джейк, этого ты не говорил. Ну что ж, все это очень интересно, но какое отношение это имеет ко мне? И почему ты мне об этом рассказываешь?

— Рассказываю я тебе потому, что, на мой взгляд, ты можешь обнаружить тут кое-какие любопытные связи. А учитывая положение в «Прэгерсе», тебе это может оказаться полезным. Насколько я понимаю, деньги эти поступают в Англию в швейцарских франках. И уже тут их меняют на фунты стерлингов.

— Вот черт, — проговорил Макс.

— Совершенно верно. Помнишь, несколько месяцев назад у вас появился какой-то новый клиент? Какая-то компания по производству электроники.

— Черт, — снова повторил Макс. Но потом добавил: — Да брось ты, ради бога, Джейк. В Швейцарии тысячи всяких компаний.

— Я бы на твоем месте посмотрел состав ее правления, — ответил Джейк. — Что я и сделал. Там масса интересных имен, в этом правлении. И далеко не все из них швейцарские. Довольно много и арабских. В том числе есть и некий мистер Аль-Фабах. Он ведь, по-моему, один из ваших клиентов? Точнее, клиентов этого вашего мистера Дрю? Я готов заключить пари, что мистер Аль-Фабах отмывает где-то свои деньги, отмывает, крахмалит и разглаживает, а потом привозит их сюда и тут покупает на них магазины.

— Значит, кто-то должен менять эти франки, — задумчиво произнес Макс.

— Совершенно верно. Поинтересуйся этим, сынок. Я бы на твоем месте поинтересовался. И если обнаружишь что-то такое, будь другом, дай тогда знать.

Больше к этой теме уже не возвращались. Они еще немного выпили и, пребывая в состоянии приятного опьянения, спустились вниз, в ресторан; там вокруг бутылки арманьяка 1939 года ценой в сто сорок пять фунтов сидела довольно шумная компания маклеров.

— Спорят, сколько в бутылке осталось капель, — устало проговорил метрдотель. — Скорее бы уж они ее допивали и уходили.

Один из этих маклеров оказался знакомым Джейка, поэтому его и Макса пригласили присоединиться к спору.

Пари, а потом и игра закончились в одиннадцать вечера; Макс проиграл сто фунтов, Джейк выиграл пятьсот. Джейк предложил поехать в клуб; в итоге они побывали в нескольких. В пять утра вроде бы уже не было никакого смысла возвращаться домой. Макс и Джейк поехали в «Мортонс», свалились там прямо на пол и поспали пару часов, потом с трудом спустились вниз, в ресторан, позавтракать.

— Мне надо купить рубашку, — заявил Макс, — от этой уже просто воняет.

— У меня есть пара запасных в столе, — лениво сообщил Джейк. — Держу там для всяких непредвиденных случаев. Только потом верни.

— Я сделаю лучше, — ответил Макс. — Я куплю тебе новую.

— Молодец будешь, — сказал Джейк.

В «Прэгерс» Макс добрался к восьми часам. Там уже работа кипела вовсю. Шайрин, новая, очень сексуальная секретарша Чака Дрю, мчалась куда-то по коридору с целой стопкой папок в руках; Макс на ходу похлопал ее по симпатичному маленькому задику, как будто приглашавшему поступать именно так. Шайрин обернулась, нахмурилась и вдруг уронила папки.

— Это ты виноват. — Она ужасно старалась, чтобы голос ее звучал сердито.

— Извини. Давай я помогу тебе их собрать.

Он помог ей донести эти папки по коридору, сложил их у нее на столе.

— Ну вот, дорогуша. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, ты только скажи. Слушай, а почему бы нам не заглянуть сегодня после работы в бар? Будем считать это моим извинением.

Шайрин заколебалась. Макс понимал, о чем она думала: о том, что Макс не принадлежит к числу тех, к кому Чак хорошо относится, и еще о том, что он помолвлен с той самой девушкой, изображение которой как раз в этом месяце украшало обложку журнала «Космополитен». Но жадность и тщеславие взяли в ней верх.

— Это было бы мило. Но я не могу сегодня долго задерживаться, у меня встреча с подругой.

— Скажи ей, пусть присоединяется к нам.

В тот вечер одно будто тянуло за собой другое. Макс накачал Шайрин шампанским, долго и пространно говорил ей, что она большая умница и что ей стоило бы подумать о том, чтобы поучиться на маклера, а потом повел ее ужинать в «Лэнган». Зайти после ужина вместе с Максом в «Прэгерс» — он хотел забрать оттуда рубашки, которые купил в тот день себе и Джейку, — она отказалась: неделю назад одна из ее подруг вернулась вот так с одним маклером поздно вечером на работу, и дело кончилось тем, что они занялись любовью прямо на полу.

— По-моему, это не так плохо, — широко улыбнулся Макс.

— Очень плохо, — возразила Шайрин, — ночная охрана все видела по внутреннему телевидению.

В конце концов Макс отвез ее на своем «порше» домой, в Бромли, и в два часа ночи, совершенно измученный, сам свалился в постель; однако мучился он недаром: ему удалось вытянуть из Шайрин, что на следующей неделе Чак должен уехать на пару дней в Цюрих, чтобы побывать в одной новой фирме по производству электроники. А разве Чак не был там только на прошлой неделе, как бы к слову спросил Макс, и Шайрин ответила, что да, был, он вообще часто туда ездит, эта фирма — очень важный новый клиент, а Чак — самый добросовестный, самый добрый и великодушный босс, какого ей доводилось видеть. Каждый раз, когда он ездит в Цюрих, сказала она, Чак привозит ей какой-нибудь хороший подарок. «Мне почему-то казалось, что эта фирма электроники находится в Женеве», — заметил Макс, и Шайрин ответила, что да, в Женеве, но, когда Чак туда ездит, он часто заодно встречается с кем-то в Цюрихе.

Ну что ж, одно сходилось с другим очень точно.

* * *

Он рассказал обо всем этом Джейку, но больше никому говорить не стал. У Шарлотты и без того хватало забот и проблем.

Джейк заметил, что все это очень интересно, но его приятелю нужно что-нибудь несколько более осязаемое.

— Например, твердо знать, что есть счет в банке. Он наверняка что-то делает там с деньгами. Ведь комиссионные за отмывание не меньше двадцати процентов.

— Позанимаюсь еще немного Шайрин, — кивнул Макс.

Джон Фишер с каждым днем выглядел все ужаснее. Объяснять Максу, с чем связаны эти перемены, он не хотел, но как-то в начале сентября заявил, что не может больше всего этого вынести, и подал заявление об уходе. В тот день после обеда Чак Дрю вызвал его к себе; от Чака Фишер вернулся — краше в гроб кладут и, отводя глаза, промямлил, что Чак повысил ему зарплату и он согласился остаться.

— Они что, чем-то тебя шантажируют? — спросил его Макс.

— Не говори глупостей, — буркнул Фишер. Однако последнее время он буквально таял на глазах.

Мысль о том, чтобы устроить вечеринку, поначалу показалась очень удачной. Сама идея принадлежала Максу, а родилась она из одной крупной ссоры, которая произошла у него с Джеммой. Макс сказал, что неплохо было бы устроить какой-нибудь праздник. Джемма ответила, что у них только недавно был праздник, а Макс возразил, что не считает развлечением те стариковские посиделки, которые устроил ее отец, и что надо организовать настоящую, хорошую вечеринку. Например, чтобы отпраздновать его двадцать первый день рождения (эта мысль пришла ему в голову совершенно внезапно, и он, не раздумывая, высказал ее); Джемма заметила, что двадцать один год ему исполнится только в декабре, а отмечать дни рождения заранее плохая примета, — Макс выматерился и заявил, что будет отмечать свой день рождения тогда, когда захочет. Джемма сказала, что ей опротивели его вечные выражения, и Макс отвез ее домой; на следующий день он извинился, однако идея вечеринки по-прежнему казалась ему привлекательной. Хотелось бы устроить настоящий большой вечер, о котором стали бы потом слагать легенды, говорил Макс, — вечер, на котором присутствовали бы абсолютно все. И если Джемма хочет, они могли бы еще раз отметить свою помолвку, он ничего не имеет против, — главное, чтобы состоялся сам вечер. Возможность еще раз публично подтвердить, что она вскоре станет графиней Кейтерхэм, очень понравилась Джемме, и она согласилась.

* * *

Энджи предложила им организовать вечер в ее доме.

— Я была бы только рада. Мне и самой это было бы и приятно и полезно.

Но Джемма, услышав об этом, закатила истерику:

— Это превратится в ее вечер, и к тому же там будет эта жуткая старуха, да и вообще всем это покажется странным.

— Если ты говоришь о бабушке Энджи, даю тебе слово, она будет на вечере, где бы он ни происходил, — ответил Макс, — а если кому-то это покажется странным, так пусть не приходит.

Но Шарлотта тоже сказала ему, что ни его день рождения, ни их помолвку нельзя отмечать в доме Энджи.

— Джемма права. Сделайте вечер на Итон-плейс.

— Не думаю, что Александру это понравится, — возразил Макс. — А кроме того, я буду там все время нервничать, как бы чего не разбили или не испортили.

— Мне кажется, что ему это, наоборот, очень понравится, — настаивала Шарлотта, — и, по-моему, большинство твоих знакомых уже вышли из того возраста, когда блюют в гостиных.

— Хочешь пари? — мрачно проговорил Макс.

Однако Шарлотта оказалась права: Александр воспринял предложение с энтузиазмом и сказал, что разошлет приглашения от своего имени.

Очень быстро все пошло куда-то не в ту сторону. Когда Макс и Джемма закончили составлять список тех, кого хотели бы пригласить, в нем оказалась почти сотня имен; после этого Александр заявил, что раз устраивается такой большой прием, на нем обязательно должны присутствовать члены семьи. Макс согласился с условием, что обязательно пригласят Мелиссу, на что Георгина ответила, что конечно же обязательно, но тогда надо пригласить и Кендрика; отсюда с неизбежностью вытекало, что придется посылать приглашение и Фредди.

— И Мэри Роуз тоже, — категорическим тоном напомнил Томми. — Раз приглашают ее детей, то и она должна присутствовать. Я беру ее на себя. Даже хорошо: будет с кем потанцевать.

Фреду и Бетси тоже послали приглашения, но они отказались, сославшись на нездоровье; по настоянию Александра пригласили также и обоих Данбаров. Макс шумно сопротивлялся их приглашению, заявляя, что если будет Катриона с этой ее лошадиной физиономией, то можно приглашать вообще всю конюшню, что от одного вида Мартина может скиснуть даже карнавал в Рио-де-Жанейро и что если они оба придут, то лучше уж вообще ничего не устраивать. Услышав это, Георгина вдруг вспылила, крикнула Максу, что он грубый и бесчувственный человек, что Данбары во много раз приятнее, чем большинство его ужасных друзей и знакомых, и, вся в слезах, выбежала из комнаты; в конце концов Данбаров пригласили, но они извинились и сказали, что не смогут быть, однако Макс потом много раз задавался вопросом, почему Георгина тогда так расстроилась. Все-таки иногда она бывала очень странной. По-видимому, заключил Макс, все из-за того, что этот проклятый Кендрик никак ни на что не решится. И дал себе слово, что на приеме обязательно поговорит с Кендриком.

Список гостей вырос до ста пятидесяти человек, потом до двухсот. Дом явно становился мал.

Надо было натягивать тент над садом.

— Прекрасно, — обрадовалась Энджи, — устроим там дискотеку и танцы.

Организовать прием решили десятого сентября.

— Все уже вернутся к этому времени из отпусков, — рассудил Макс, — а такие, как Мелисса, еще не разъедутся по колледжам.

Складывалось впечатление, что на вечер придут все лондонские маклеры, а также значительная часть обитателей Слоана. Шарлотта с некоторым содроганием думала о том, как будут сочетаться друг с другом джейки джозефы, коллеги Макса по банку, и подружки Джеммы, которые по большей части работали в художественных галереях или украшали собой всевозможные офисы. Макс посоветовал ей не переживать и не быть такой старомодной:

— Этих девочек надо малость встряхнуть; ничего, они тут пустятся во все тяжкие.

Мортоны-старшие приняли приглашение, но (к облегчению Макса) предупредили, что смогут пробыть на вечере очень недолго: в этот уик-энд они принимали в своем загородном доме целую группу японских финансистов.

Должны были прийти и очень многие из мира моделей: девушки, в том числе и американки, чьи контракты в Лондоне так удачно совпали по времени с предстоящим уик-эндом; почти все фотографы, с кем когда-либо работал Макс, и почти все дизайнеры и журналисты, с которыми он был хотя бы поверхностно знаком; прием приобретал статус открытия осеннего сезона, и все те, кто не получил приглашения, но почему-либо считал, что имеет на него право, поспешно планировали на этот вечер отъезд из Лондона под любым предлогом, чтобы их позор не стал очевидным.

За два дня до приема к Максу с очень смущенным видом подошел Джон Фишер и сообщил, что он все-таки не сможет прийти.

— Прости меня, Макс. Семейные проблемы. Надо быть дома.

— Мать твою, — ответил Макс, — я ничего не имею против того, что ты не придешь, — то есть мне, конечно, жаль, что тебя не будет, — но мне не нравится, что ты мне врешь. Скажи, в чем дело, Джон; может быть, я тебе даже смогу чем-нибудь помочь.

Вид у Фишера был еще более отчаявшийся, чем обычно; он помолчал, потом еле слышно произнес:

— Даже не знаю, что мне делать.

— Я знаю, что тебе делать, — сказал ему Макс. — Сегодня вечером пойдешь со мной, посидим, выпьем, и ты мне расскажешь, что происходит. А то ты таким темпом скоро можешь в ящик сыграть.

Потребовались две бутылки божоле, чтобы Джон Фишер заговорил: как выяснилось, Вернон Блай сильно давил на него, чтобы он сделал некоторые вещи, а когда Фишер отказался, к нему на квартиру заявилась парочка крепких ребят и пообещала переломать ему ноги; когда же он подал заявление об уходе, Чак Дрю вызвал его к себе и пригрозил, что у них против него достаточно материалов, которые они могут передать в управление по контролю над операциями с ценными бумагами и недвижимостью. Чак посоветовал Фишеру не увольняться, потом похлопал его по спине, объявил, что дает ему прибавку, и сказал, что видит будущее Фишера в «Прэгерсе» исключительно в розовом свете.

— О господи! — взвился Макс. — И почему только ты ничего не говорил мне раньше? Можно было бы устроить твою встречу со стариком Прэгером, и ты бы все это ему и изложил. Меня и Шарлотту он слушать не желает; а твой рассказ оказался бы очень кстати. Дай мне слово, что поедешь к нему. На следующей неделе. И тогда тебя снимут с крючка.

— Да, но закон-то я все-таки нарушал, — с отчаянием в голосе проговорил Фишер.

— Пусть тебя это не волнует, — отмахнулся Макс. — А с кем-нибудь из других маклеров такие штуки проделывают?

Этого Фишер не знал, — он ответил, что это не та тема, на которую принято трепаться в мужских туалетах; Макс возразил: он уверен, что подобные вещи проделываются не только с Фишером, и на следующей неделе они вместе во всем разберутся. Фишер заметно приободрился — Макс уже давно не видел его в столь приподнятом настроении; таким он и погрузил его в такси, а сам поехал домой и оттуда сразу же позвонил Шарлотте. Та торопилась в аэропорт встречать Гейба, но обещала, что перезвонит Максу по возвращении и тогда они все обсудят. Однако она так и не позвонила, а наутро пришла на работу сонно-счастливая, очень довольная и с темными кругами под глазами; Макс усмехнулся и заявил, что у нее на уме явно более важные вещи, чем всякие мелкие махинации в банке, и что в таком случае дело может подождать, пока не пройдет намеченный прием.

В тот вечер Максу позвонил из Хартеста Александр: он сказал, что крайне сожалеет, но ему вдруг стало очень плохо. У него сильно разболелась голова, он лег в постель, Няня смерила ему температуру, и оказалось, что у него почти сорок. В общем, похоже, он не сможет присутствовать на приеме. Макс широко улыбнулся, представив себе Няню, сурово стоящую над Александром с градусником в руках, и, подавив в себе чувство большого облегчения, ответил, что, конечно, очень жаль, что Александра не будет, но они как-нибудь справятся и так. Георгина, уже переехавшая на эти дни вместе с Джорджем в дом на Итон-плейс, сразу же забеспокоилась, не вернуться ли ей в Хартест, чтобы ухаживать за Александром, — Макс возразил, что она и без того много сделала для этого старого паскудника и что Няниных заботы и присмотра будет вполне достаточно.

— Да, но… — начала было Георгина.

— Господи, Георгина, ну что еще? — устало вздохнул Макс.

— На Няню сейчас стало уже опасно полагаться. Я тебе об этом не рассказывала, но в начале лета она забыла поставить коляску на тормоз, а в результате с Джорджем чуть было не произошло жуткое несчастье. Вот почему я его и сейчас привезла с собой, а не оставила дома, в Хартесте.

— Странно, — удивился Макс. — На мой взгляд, у нее до сих пор с головой все в полном порядке. Ну да в любом случае Александр ведь не шестимесячный ребенок. Думаю, Няня не отравит случайно его молоко и не выбросит из окна его кроватку. Успокойся, Георгина, и забудь ты обо всем этом. Позвонишь утром и узнаешь, как он там себя чувствует.

Георгина позвонила утром; к телефону подошла миссис Тэллоу и сообщила, что лорд Кейтерхэм пока остается в постели, что у него явно сильная простуда, но она уверена, что беспокоиться не о чем и что она тут за ним присмотрит. Георгина попросила позвать к телефону Няню, и миссис Тэллоу ответила, что Няня уехала на несколько дней, пока тут не будет Джорджа, погостить к своей сестре. Георгина была очень недовольна. С ее точки зрения, заявила она Максу, Няня могла бы остаться и поухаживать за Александром, раз уж он болен; Макс, стараясь не показать вспыхнувшего в нем раздражения, ответил, что если у Няни мозги действительно поехали в сторону, так только лучше, если ее не будет дома. Георгина вздохнула и принялась собирать вещи Джорджа. Ему предстояло ночевать в доме у Энджи, вместе с ее близнецами и их няней.

Георгина и Энджи заявились вместе к семи вечера, сказав Максу, что хотят ему помочь. На Георгине было одно из ее широких, развевающихся белых платьев викторианского стиля, волосы были собраны назад и заплетены в косу, а в нее вплетены белые розы. Выглядела она очень привлекательной, ее туалет сразу же обращал на себя внимание; на вид ей можно было дать лет пятнадцать. Энджи выглядела старше, чем на пятнадцать лет, но тоже способна была приковать к себе взгляды: на ней было плотно облегающее ярко-красное платье с открытыми плечами, отделанное кружевами и блестками, — «Оно от Жака Озгари и даже мне самой показалось несколько дороговатым», — а золотистые волосы были уложены в продуманном беспорядке, так что лицо смотрело будто из светлого пушистого облака. При первом же взгляде на нее Макс решил, что надо будет любой ценой ухитриться не танцевать с ней сегодня, иначе Джемма просто лопнет от ревности.

— Заходите, — пригласил он, — только в доме полный хаос.

Там действительно царил хаос: четыре официанта и швейцар еще не приехали; цветочная гирлянда только что рухнула на пол; Брайан Прафрок, владелец фирмы, обеспечивавшей на вечер закуски и напитки, пребывал в истерике, потому что один из тех официантов, которые уже пришли, предложил поставить волованы с креветками рядом с завитками из копченой лососины, а не в разных местах; диск-жокей успел уже пережечь освещение для готовящейся дискотеки; Джеммы, которая обещала приехать не позже шести, разумеется, еще не было; под тентом на улице было ужасно холодно; а Мортоны позвонили спросить, нельзя ли им приехать немного пораньше, чтобы быстренько что-нибудь выпить, «а потом мы незаметно уедем и предоставим вас самим себе».

— Ты иди переодевайся, — велела Энджи Максу, — только не жди, что я буду развлекать Мортонов, когда они появятся. Георгина, пойди вели официантам, чтобы перестали галдеть, и скажи этой старой проститутке Прафроку, что он может ставить свои волованы как хочет, хоть на собственную задницу, а я пойду организую, чтобы под тентом поставили обогреватели.

Макс, стоя под душем, уже в который раз спрашивал самого себя, как могло случиться, что мысль устроить этот вечер показалась ему когда-то удачной.

* * *

После этого все пошло вроде бы лучше. Подъехали все официанты, а вслед за ними и швейцар, вернулся диск-жокей, привезя с собой своего приятеля-пианиста, а потом появились два здоровенных мужика и притащили огромные промышленные обогреватели.

На пороге возникла Шарлотта, блестящая, но непривычная: темные волосы уложены сзади в шиньон, золотистые глаза сильно накрашены и стали похожи на кошачьи; она казалась очень стройной — целую неделю перед этим питалась одними только апельсинами — и очень шикарной: на ней была белая шелковая кофточка и широкая юбка от Доны Кэран. Макс услышал, как у него из-за спины раздался потрясенный голос Томми.

— Господи, — проговорил он, — господи, как же ты похожа на свою мать!

— Томми, — Шарлотта передала ему свою жакетку, — я уже не раз вам говорила, что предпочитаю не обсуждать эту тему.

— Я ничего и не обсуждаю, дорогая, я просто говорю правду. — Томми улыбался, но глаза у него стали странно грустными. — И к тому же ты сегодня абсолютно великолепна. Заходи, а я постараюсь держаться от тебя подальше.

— Я помогу, — сказала Шарлотта.

— А где же Гейб? — спросил Макс.

— Работает, — ответила Шарлотта. — Иногда я еще себя спрашиваю, что для него важнее — банк или я; но, в общем-то, сама знаю, что банк.

— Правильный парень, — одобрил Макс.

В девять часов вечер стал вдруг раскручиваться вовсю. Машины подъезжали по Итон-плейс непрерывной чередой; гости заходили в дом, проходили в холл, брали бокалы с шампанским, громко восклицали, приветствуя Макса, Джемму, друг друга, Мортонов, которые в отсутствие Александра каким-то образом оказались среди хозяев дома, выстроившихся в цепочку и встречавших гостей, обменивались поцелуями, приходили в восторг при виде массы цветов и платья Джеммы, после чего проходили дальше и вливались в колышущуюся толпу, в тепло и ароматы приема, в его золотистые огни, в его особую атмосферу.

Джемма, очень хорошенькая в иссиня-черном бальном платье из тафты от Анушки Хемпель, появилась уже после восьми часов, крайне расстроенная по поводу своей прически: она хотела, чтобы у нее сегодня вечером были прямые волосы, а Леонард сделал ей завивку. «Сунь голову под душ, и всех делов», — посоветовала Энджи. Джемма бросила на нее яростный взгляд и после этого весь вечер подчеркнуто игнорировала ее. Пристроившись рядом с Максом, она тоже улыбалась, целовалась и радостно вскрикивала, приветствуя подходивших гостей, — до той самой минуты, пока не появилась Опал. До Джеммы доходили всевозможные слухи насчет Макса и этой шестифутовой дочки какого-то африканского вождя; теперь, увидев Опал, она вдруг интуитивно почувствовала, что все эти слухи, скорее всего, правда. Опал была в красных бархатных шортах и в белой шифоновой блузке, абсолютная прозрачность которой открывала чудесный вид на ее великолепные черные груди. Она холодно кивнула Джемме, потом обняла Макса за шею и поцеловала прямо в губы.

— Макс, дорогой! Как я рада тебя видеть! С тех пор как мы перестали ездить вместе, жизнь стала просто серой. И ни от одних съемок я не получала больше такого удовольствия, как от тех, помнишь, когда я лежала в ванне, а ты изображал дворецкого.[52] Мы еще тогда рекламировали какую-то шипучую гадость.

Макс ответил на ее поцелуй, с удовольствием медленно погладил ее сверху вниз по спине, ненадолго задержав руки у нее на заднице, потом так же медленно провел ими вверх.

— Да, кое-что мне тогда удавалось. Познакомься, Опал, это Джемма Мортон.

— Невеста Макса, — быстро добавила Джемма, протягивая руку. — Здравствуйте.

Опал на секунду взяла ее руку и тут же бросила, словно обжегшись.

— Макс, нам надо будет потом поговорить.

— Ну и ну, — протянула Энджи, глядя вслед томно покачивавшейся фигурке Опал, которая неторопливо прокладывала себе путь через толпу; во время неожиданной конфронтации Опал и Джеммы она как раз проходила через холл и все видела. — Не думаю, что они с Джеммой смогут поладить.

— Да, тяжелый случай, — согласился Макс. Он глянул на Энджи и вдруг сразу же потерял всякий интерес и к Джемме, и ко всему остальному. — Ты потрясающе выглядишь. — Нагнувшись, он чмокнул ее и нежно положил ладонь на ее крепкий маленький зад.

Энджи посмотрела на него и сдержанно улыбнулась:

— Макс, если тебе нравится гладить меня по заднице, я ничего не имею против, но тогда это должна быть только моя задница. Она у меня ревнивая, моя задница. И не любит делиться тем, что имеет, с другими. Вроде той шестифутовой модели.

— Что-то с трудом верится, — отпарировал Макс, и, хотя выражение лица у него было веселое, в глазах застыла непонятная боль.

— Риччи! Как я рад тебя видеть! Чудесно, что ты смог прийти. Энджи, это Риччи Бэрнс, парикмахер, он работает только с самыми богатыми и красивыми. Риччи, это моя тетя.

— Если бы все тети были такими! — проговорил Риччи Бэрнс.

Миссис Викс привела с собой Клиффорда: они теперь были помолвлены. На ней было темно-бордовое бальное платье из тафты, расшитое зелеными блестками; она только что сделала себе перманент, поэтому волосы торчали вокруг головы во все стороны наподобие рыжего ореола, и в этот ореол было вплетено огромное количество маленьких чайных розочек. Клиффорда Макс увидел впервые и сердечно потряс ему руку.

— Насколько я понимаю, вы жених миссис Викс. Вам очень повезло.

— В чем именно? — поинтересовался Клиффорд. Он держал в руке стакан с апельсиновым соком и довольно неодобрительно осматривался по сторонам.

Макс подумал, что, наверное, миссис Викс была права, опасаясь, что прием станет для Клиффорда непосильным испытанием.

Кендрик приехал около девяти часов вечера, взгляд у него был какой-то полубезумный. Он быстро проглотил один за другим два бокала шампанского и только после этого отправился на поиски Георгины. Когда она увидела его, ее большие глаза радостно заблестели и вся она вспыхнула от удовольствия. Вот дурочка, вздохнул про себя Макс, и почему только она не может разобраться, что он на самом деле за человек?

Фредди, Мэри Роуз и супруги Дрю приехали вместе, минут через десять после Кендрика. Фредди холодно улыбнулся Максу и довольно вяло пожал ему руку; Чак Дрю, наоборот, несколько раз энергично потряс ее.

— Здорово, что вы нас пригласили, — произнес он с обычной своей улыбкой примерного ученика. — Просто здорово. Это Жанетта, моя жена.

Жанетта казалась образцовой представительницей «Лиги американских жен»: это была идеально отлакированная, обаятельная, очаровательная и восторженная блондинка. Макс подумал, что, если бы он сейчас решился рассказать ей, как у него работает кишечник и какой стул, она бы непременно вежливо выслушала его, а на лице ее отразился бы долженствующий интерес.

— Страшно рада с вами познакомиться, — улыбнулась она. — Нам тут у вас так нравится! Скажите, а где вы заказывали эти цветы, они просто изумительны!

Макс ответил, что они заказывали их у той же самой цветочницы, которая поставляла цветы на свадьбу принца Фердинанда, и отошел, слыша, как она говорит:

— Чак, ты слышал, это так интересно!..

Мэри Роуз оживленно разговаривала с Мортонами, которые пока еще не ушли.

— Чудесный дом, правда? — говорила она. — Хотя, конечно, с Хартестом ничто не сравнится, верно?

Люсинда Мортон довольно холодно заметила, что им пока еще не довелось побывать в Хартесте, хотя, разумеется, она о нем наслышана.

— Не может быть! — удивилась Мэри Роуз. — Ну, мои-то дети там фактически выросли. Они его считают просто одним из домов нашей семьи.

Все уже направлялись ужинать, когда появилась Мелисса со своим новым приятелем, Джонти Хиршем. На ней было черное платье джерси от Джорджио ди Сант-Анджело, так мило облегавшее все изгибы ее упругого молодого тела, что даже очертания промежности проступали на нем совершенно отчетливо, и достаточно ей было слегка наклониться над одним из черных, зеркального стекла блюд с канапе, как становились видны, во всем их великолепии, ее высокие, упругие груди, включая даже соски. Тем не менее выглядела Мелисса неважно: она была бледна и как будто заплакана, на лбу — что-то похожее на ссадину. Она поцеловала Макса, а потом снова, пожалуй с излишне подчеркнутым видом собственницы, взяла Джонти под руку. Джонти был очень худым, с темными, слегка вьющимися, гладко зачесанными назад волосами, а кожа его имела такой вид, словно он уже много месяцев не бывал под солнцем. Одет он был в черную кожу, сапоги на высоких каблуках и курил французскую сигарету.

— Мелисса, дорогая, с тобой все в порядке? — спросил Макс, пристально поглядев на ее лицо. — Что это у тебя с головой?

— На дверь налетела, — весело улыбнулась она. — Макс, это Джонти Хирш. Джонти, это мой двоюродный брат Макс Хэдли.

— Привет. — Макс протянул руку.

Джонти не ответил, не взял он и протянутую ему руку; вместо этого выдохнул на Макса облако табачного дыма, сухо кивнул ему и через его плечо уставился на скопление людей.

— Да здесь просто давка, — бросил он Мелиссе. — Давай быстренько взглянем, кто тут есть, а потом слиняем.

— Не говори глупостей, Джонти, — возразила Мелисса, — прекрасный прием. — Голос у нее был какой-то нервный, взвинченный; она заторопилась вслед за Джонти, который двинулся вперед, не обращая на нее никакого внимания.

— Обаятельная личность, ничего не скажешь, — заметила Энджи.

Шарлотта была в неистовстве: Гейб все еще не пришел.

— Сказал, что задержится самое большее на полчаса. Это нечестно. Это просто нечестно.

Она готова была разреветься.

Георгина уже ревела. Макс обнаружил ее на кухне, она сидела вся в слезах и подъедала оставшиеся на подносах канапе.

— Что случилось?

— Так… ничего. Честное слово.

— Кендрик?

— Н-ну… да. Нет. Только, Макс, не говори ему ничего. Он очень расстроен.

— Макс, это кто, твоя сестра? Та, о которой ты мне столько рассказывал? — На кухне появился Джейк Джозеф. — Давайте-ка я вам принесу что-нибудь перекусить, большего счастья мне, старику, и не надо.

— Ой… нет, честное слово, я не могу… Кендрик собирался… — Георгина говорила все тише, пока не смолкла совсем.

— Ну, тогда мне остается только застрелиться, — мрачно объявил Джейк. — Вы не могли бы мне показать наиболее подходящую для этого комнату?

Макс, несколько ошеломленный, с удивлением увидел, что Георгина слабо улыбнулась Джейку и вышла вместе с ним из кухни; когда они подошли к длинной череде столов, вокруг которых толпились ужинавшие, Георгина уже заметно приободрилась; а когда спустя пару минут Макс снова глянул в их сторону, она даже хохотала.

«Занятная все-таки штука секс», — подумал он.

Томми увел Мэри Роуз от Мортонов и теперь стоял вместе с ней возле одного из столов.

До Макса донеслись его слова:

— Что может быть лучше такого вот семейного вечера?

Мортоны сидели в компании супругов Дрю и Фредди; тот помахал рукой проходившей мимо Шарлотте.

— Ты, кажется, в одиночестве. Я полагал, что Гейб тоже тут будет. Присоединяйся к нам.

— Спасибо за приглашение, — ответила Шарлотта. — Может быть, попозже.

Пианист отыграл «Желтую подводную лодку», как ее написал бы Моцарт (по заказу Джейка Джозефа), и «Круглосуточный рок», как его мог бы сочинить Мантовани (его заказала миссис Викс); музыкант он был действительно классный.

Тут встал Фредди и поднял руку.

— Я бы хотел послушать, — заговорил он в наступившей тишине, не сводя взгляда с Шарлотты и чуть усмехаясь, — «Ты лучше всех» в сочинении Баха. Ну, скажем, как фугу.

Среди собравшихся пробежал вежливый смешок; большинство не поняли, в чем дело, но для тех, кто знал когда-то Вирджинию, знал Шарлотту и Фреда, подобная заявка была не чем иным, как мерзкой семейной шуткой.

— Конечно, — улыбнулся пианист. — Ничего сложного.

Он заиграл. Макс увидел, как Шарлотта допила свой бокал, налила себе еще и в сотый раз за вечер оглянулась на дверь: не пришел ли Гейб. Увидел, как вдруг сразу погрустнела Мэри Роуз, как она почти сердито посмотрела на Фредди. Увидел и то, как Георгина вскочила и почти бегом устремилась из-под тента в дом и как Кендрик бросился вслед за ней.

Георгина уехала, совсем уехала. Как сказал Кендрик, когда Макс настиг его в холле, она сбежала по лестнице, вскочила в такси и уехала.

— Даже не знаю, что и делать. Куда, как ты думаешь, она могла уехать? — Вид у Кендрика был совсем безумный.

— Скорее всего, в дом Энджи, — ответил Макс. — Джордж там.

— А, ну да. Конечно. — В глазах Кендрика читалось явное облегчение. — Подожду немного, а потом позвоню ей туда.

— Обязательно позвони. Но прежде скажи своему братцу, что он негодяй и подонок.

— Я… извини. Я согласен. Это было нехорошо.

— Предельно нехорошо. Да, Кендрик, и еще…

— Да? — Кендрик холодно посмотрел на него.

— Перестань морочить Георгине голову, ладно? Ей уже надо как-то определяться.

— Извини?

— Ты слышал, что я сказал. Перестань играть с ней в эти дурацкие игры. Это нечестно.

— Я не совсем понимаю, какое отношение все это имеет к тебе, — проговорил Кендрик.

— Не понимаешь? Тогда ты довольно бесчувственный человек. Она моя сестра. И я о ней беспокоюсь. Это понятно?

— Послушай, Макс, — лицо у Кендрика вспыхнуло, — мне не нравится твой тон. Я тоже о ней беспокоюсь. И очень сильно.

— С моей точки зрения, все это выглядит несколько иначе, — проговорил Макс. — Это выглядит так, что тебе на нее наплевать. И если ты не способен ни на что решиться, то почему бы тебе, болван ты этакий, не уматывать подобру-поздорову назад в Нью-Йорк?

— Тебя бы это вполне устроило, верно? — язвительно поинтересовался Кендрик.

— Не понял, — сказал Макс.

— Избавиться от меня напрочь. И тем самым устранить возможную угрозу того, что кто-то примажется к твоему наследству.

— Кендрик, ты что, с ума сошел? Я тебя просто не понимаю. — Макс почувствовал, что тоже краснеет от поднимающихся в нем одновременно ярости и страха.

— В самом деле не понимаешь? Тебе разве не говорили, что, если мы с Георгиной поженимся, я должен буду жить в Хартесте? Не могу поверить, чтобы ты об этом не слышал. Георгине эта идея очень нравится.

— Слышал. — Макс пожал плечами. — И отмел эту идею, потому что это полный и явный бред.

— А на мой взгляд, нет, — возразил Кендрик. — Георгина обожает Англию. Обожает Хартест. А я художник. Я могу работать где угодно. Если я женюсь на Георгине, такое решение могло бы быть наилучшим для нас всех. И особенно для нашего сына.

— Брось, ради бога, — ответил Макс. — Уж мне-то можешь этого не говорить. Само собой разумеется, что в Хартесте вы жить не сможете. Это вам не пансионат какой-нибудь. Это дом Алек… дом моего отца. А будет моим. Он переходит вместе с титулом.

— В самом деле? — произнес Кендрик, и выражение лица у него стало осторожное, хитрое, почти лукавое. — И он в самом деле будет твой? Ты в этом нисколько не сомневаешься?

— Разумеется, мой. — Макс почувствовал, что его начинает прошибать пот.

— А я так думаю, — мягко продолжал Кендрик, — что на этот счет могут быть определенные сомнения. Даже почти наверняка будут. Если только… станут известны некоторые факты. Я не копаю в этом направлении, Макс. Не беспокойся, я не собираюсь распространять какие-нибудь неприятные слухи. Но должен тебе прямо сказать, что если я решу жениться на Георгине, то нам было бы очень удобно жить в Хартесте.

— В таком случае я искренне надеюсь, что ты на ней не женишься, — отозвался Макс. Ему было почти плохо, его трясло, но внешне он оставался спокойным. — А теперь позвони-ка в дом Энджи и узнай, приехала ли туда Георгина. Раз уж ты о ней так беспокоишься.

Он подождал, пока Кендрик звонил; Георгина действительно была там.

— Она хочет, чтобы я к ней приехал, — сказал Кендрик.

— Вот и поезжай, — посоветовал Макс. — И можешь не торопиться назад.

Он отправился на поиски Шарлотты. Ему необходимо было с кем-нибудь поговорить. Макс наткнулся на нее на лестнице: она сидела там вместе с Томми, вид у нее был несколько отчужденный, однако Томми все-таки удалось рассмешить ее.

— Томми, можно я уведу у тебя ненадолго Шарлотту? Мне надо с ней поговорить.

— Можно. Только потом верни.

— Обязательно.

— Черт бы побрал этого Гейба! — заговорила по дороге Шарлотта. — Убить его готова. Посмотри на часы, уже ведь почти полночь. Честное слово, я не…

— Шарлотта, заткнись, — прервал Макс.

— Извини?!

— Я сказал, заткнись. У нас возникла большая проблема. Прости, но мне надо обсудить ее с тобой.

Он рассказал ей. Шарлотта слушала внимательно, наконец-то на время позабыв о своей ярости по адресу Гейба.

— Знаешь, — заговорила она, когда Макс замолчал, — сейчас я уже даже не понимаю, как мы могли прежде всерьез считать, что рано или поздно все это не выйдет наружу. Наверное, только потому, что папа нам здорово промыл мозги. Как мы могли игнорировать все это, делать вид, будто никакой проблемы не существует. В определенном смысле я бы даже почувствовала облегчение, если бы все раскрылось.

— Ну а я так определенно нет. Шарлотта, откуда он узнал?

— Думаю, что, скорее всего, Георгина ему сказала. Я даже уверена, что это она.

— Но меня она уверяла, что ничего ему не говорила.

— Да? — переспросила Шарлотта и улыбнулась. — Никогда не думала, что наша милая Георгина способна хитрить. А за ужином я видела, как она болтала о чем-то с этим твоим дружком Джейком. Наверное, это материнство на нее так действует, делает ее жестче.

— Ай, брось ты это, Шарлотта. Главное, что он знает. И явно подумывает о том, чтобы этим воспользоваться.

— Ну, вряд ли он сможет этим воспользоваться. И к тому же я всегда считала его приятным человеком. Единственно только… Господи, а что, если он скажет Фредди?

— Вот именно. Или Мэри Роуз. Или уже сказал.

Она покачала головой:

— Нет. Если бы уже сказал, мы бы знали. Это уж точно. А ты полагаешь, он действительно вынашивает планы перебраться в Хартест?

— Бог его знает. Если хочешь знать мое мнение, так это его привлекает гораздо больше, чем женитьба на Георгине.

— Ну что ж. Возможно, это не такая уж плохая идея.

— Шарлотта, это чертовски скверная идея. И я не намерен с ней мириться.

— Скажите пожалуйста! — Шарлотта смотрела на него весело и немного удивленно. — В нас вдруг проснулся маленький феодал и лорд! Мне казалось, ты презираешь и папу, и титул, и все с ними связанное.

— Не все с ними связанное. — Макс вдруг помрачнел. — А только… Александра.

— Послушай, Макс, мы сейчас все равно ничего не решим. Тебе надо быть хозяином вечера, а я должна…

Она вдруг смолкла: в дверь вошел Гейб. Он посмотрел на нее и произнес:

— Привет. Извини, что я опоздал. Большой спрос на доллар.

— Ах, как интересно. Надо тебе будет с кем-нибудь это обсудить. — Шарлотта говорила подчеркнуто весело и приветливо. — А я ухожу. Спокойной ночи, Гейб. Счастливо, Макс, чудесный был вечер.

— Что это с ней? — спросил Гейб.

Макс внимательно посмотрел на него; но Гейб явно пребывал в искреннем недоумении.

— Джемма, мать твою, спускайся вниз и давай ужинать, — в десятый раз повторил Макс.

— Нет, — отрезала Джемма, — не спущусь. — Она сидела на краю ванны. — Пока ты не пообещаешь, что не будешь больше лапать каждую проходящую мимо тебя бабу. Это же просто отвратительно: вначале эта твоя модель, потом Энджи, а потом уж вообще какая-то уродина с прямыми волосами, я видела, как ты ее лапал.

— Какая уродина? Никогда не лапаю уродин. Ах, это ты о Дженнифер? Она не уродина. Мы с ней уже очень давно знакомы, с Дженнифер. Я за ней присматривал еще в самой первой ее поездке.

— Ей, наверное, очень понравилось, — съязвила Джемма. — Так вот, я не спущусь. Ясно?

— Ну и пожалуйста. Сиди здесь и развлекайся в одиночестве. Никто тебя тут развлекать не будет.

Макс спустился вниз, вышел под тент и подошел к столу, за которым сидел Фредди. Тот с презрительно-высокомерным выражением следил, как Чак и Жанетта Дрю танцевали обычный демократический вальс.

— Мелочь ты пузатая, — проговорил Макс.

— Извини?

— Ты слышал. Жестокая и подлая пузатая мелочь. Как ты смел это сделать? Всех расстроил, всю мою семью. Это же непростительно.

— По-моему, у тебя болезненная чувствительность, — ухмыльнулся Фредди. — Лично для меня это было просто приятное воспоминание, небольшое путешествие в прошлое.

— А попутешествовал бы ты на х… — сказал Макс.

К полуночи гостями овладело танцевальное настроение. Под тентом яблоку негде было упасть: финансовый мир, мир моды и мир журналистики счастливо слились в одну разгоряченную, трущуюся друг о друга массу танцующих. Джейк Джозеф буквально приклеился к какой-то смазливой девице, ладони его плотно лежали у нее на ягодицах. Один из его братьев-полицейских весьма энергично терся животами со служительницей какой-то художественной галереи, глаза у него были закрыты, голова склонена набок. Миссис Викс отплясывала с Томми, а Клиффорд стоял с краю и мрачно смотрел на них. В самом центре пространства под тентом, обнявшись, очень своеобразно танцевали два «голубых» фотографа, а на краю площадки, изгибаясь, тесно сплелись в танце две манекенщицы. Три молодых маклера поливали друг друга из бутылок шампанским. Опал танцевала одна, руки страстно извивались у нее над головой, лицо было искажено, словно в момент оргазма.

— Славные у тебя друзья, Макс, — заметила Энджи.

— Да, неплохие.

— По-моему, пока все идет хорошо, да? С Мелиссой все в порядке, как ты думаешь?

— По-моему, да. Только не особенно заигрывай с этим ее парнем.

— Нет, конечно, гнусный он какой-то тип. А где Георгина?

— Уехала к тебе. И Кендрик тоже.

— Ну, тем лучше для них, — усмехнулась Энджи.

— Там не совсем то, что ты думаешь, — сдержанно ответил Макс. — А посмотри-ка на Мэри Роуз, с каким удовольствием она заговаривает папочку Мортона. По-моему, она его уже практически уговорила открыть картинную галерею.

— Боже, неужели же Мортоны все еще здесь? — пораженно воскликнула Энджи.

— Здесь.

— А где же их дочка?

— Дуется. Вон она сидит, видишь?

— Ты бы лучше пошел потанцевал с ней.

* * *

Уже много-много позже, или так ему показалось, Макс вдруг обнаружил, что танцует с Энджи. Джемма была в объятиях какого-то мужского представителя художественных галерей, и, похоже, ей там вполне нравилось.

— А ты танцуешь как негр, — сказала Энджи, когда музыка сменилась, заиграли что-то медленное и Макс обнял ее и прижал к себе.

— Это как понимать?

— У тебя есть чувство ритма. Фантастическое чувство ритма.

— Ну, — непринужденно заметил он, — негры не только этим славятся. А в другом отношении я как, могу с ними сравниться, по-твоему?

— Сомневаюсь, — засмеялась Энджи. Ее зеленые глаза задорно блестели, вид у нее был весьма самодовольный.

— А у вас в этом смысле большой опыт, миссис Прэгер, да?

— Достаточный.

— Вот как.

Макс крепче прижал ее к себе; он чувствовал, как, даже несмотря на тесные брюки, у него начинается эрекция. Энджи в ответ тоже прижалась к нему, извиваясь всем телом.

— Извини, — проговорил с улыбкой Макс. — Ничего не могу с собой поделать. Это все… музыка.

— Мне нравится.

— Что, музыка?

— Нет, то, как она на тебя действует.

— А-а.

Музыка вновь сменилась; теперь она стала еще медленнее, и вокруг разнесся откровенный в своей сексуальности голос Дилана: «Лэй, леди, лэй…»

Макс еще сильнее прижал Энджи к себе.

— Энджи…

— Да, Макс?

Внезапно Макс почувствовал, что не может больше терпеть и сдерживаться. Выпил он именно столько, сколько ему было нужно: у него было ощущение приятного опьянения, готовности к дерзости и безрассудству, но при этом он сохранял контроль над собой. На Джемму он даже смотреть сейчас не хотел: с ней все было слишком уж легко и просто. Он чувствовал, что хочет Энджи, он хотел ее уже очень давно, так давно, что и сам не помнил, было ли такое время, когда он не испытывал этого желания. Энджи подняла на него глаза, их взгляды встретились: она медленно растянула губы в уверенной улыбке, Макс тоже улыбнулся в ответ.

— А вид у тебя очень самонадеянный, — проговорила она.

— А я себя именно так и чувствую, — ответил он. — Пойдем. Слишком уж долго все это продолжается.

Он был уверен, что она правильно поняла смысл сказанных им слов.

Наверху, в одной из свободных спален, она легла на постель. Макс прикрыл за собой дверь и подошел к ней. Лицо у него было сосредоточенное и серьезное.

— Я этого никогда раньше не говорил, — произнес он, — никому. Позволь мне сказать это тебе, и совершенно честно. Я люблю тебя.

— О господи. — В голосе Энджи послышалось искреннее удивление. — Не может этого быть, Макс. Тебе просто так кажется.

— Нет. Это так. Можно мне снять с тебя это нелепое одеяние?

— Оно очень милое.

— Милое, но нелепое. Без него ты гораздо красивее.

— Макс, оно стоило почти тысячу фунтов!

Он вдруг рассмеялся каким-то необычным, очень счастливым смехом:

— Только ты способна заявить подобное. В такой момент. Наверное, поэтому я тебя и люблю. Ладно, давай я сниму, но немножко. Фунтов на пятьсот.

— Ну хорошо! Расстегни молнию. Она должна стоить около сотни.

Энджи села, повернулась к нему спиной. Он подошел, откинул у нее со спины волосы и поцеловал ее сзади в шею. Шея была теплая, и, казалось, от нее исходил аромат желания, приятная смесь духов и легкого пота. Макс медленно провел губами вдоль позвоночника; потом обнял Энджи сзади за плечи; руки его скользнули под блестящий лиф ее платья, нащупали соски и принялись ласкать их легкими, несильными движениями. Энджи негромко застонала.

— Ты такая красивая, — проговорил Макс, — просто очаровательная.

Он расстегнул лиф, подержал на ладонях ее груди, потом провел руками вниз по телу, с удовольствием ощущая плоский живот, густые спутанные волосы, влажное тепло промежности.

— Какая ты теплая, — выдохнул он, — очень теплая, вся.

Энджи вдруг резко обернулась к нему, на лице у нее было написано откровенное и сильнейшее желание. Она обвила Макса руками и откинулась назад, потянув его на себя. Руки ее скользнули ему под брюки и стали осторожно, ласково, словно озираясь, поглаживать его ягодицы. Макс начал целовать ее, все крепче и крепче, в губы, ища встречи с ее языком; его охватил влажный и горячий жар, он чувствовал, что теряет над собой контроль, и это было необыкновенно приятное ощущение.

Она вдруг выпрямилась и села; плотно облегающее платье было спущено сверху, прическа спутана и всклокочена. Энджи сидела, обнаженная до пояса, и улыбалась. Протянув руку, она принялась расстегивать пуговицы на рубашке Макса, другая рука продолжала шарить у него в брюках.

— О боже, — почти простонал он, нагнулся и стал целовать ее груди, целовать нежно и осторожно, как будто они были очень хрупкие и могли разбиться.

— Я люблю тебя, — снова повторил он.

И тут открылась дверь и вошла Джемма.

Он отыскал ее на кухне; она стояла там среди грязных тарелок и пустых бутылок, подол ее бального платья мок в луже вина на полу, а сама она рыдала, и по лицу ее, как у маленького ребенка, ручьями текли слезы.

— Джемма… пожалуйста… не надо… — Макс умолк. Да и что он мог сейчас ей сказать.

— Убирайся отсюда, пожалуйста, — довольно вежливо проговорила Джемма.

— Джемма, не могу. Ты же понимаешь, что не могу. Я хочу помочь.

— Очень благородно. — Джемма негодующе смотрела на него, ее большие карие глаза все еще были полны слез, лицо покрылось красными пятнами и стало некрасивым. — Он хочет помочь. Лучшая от тебя помощь — это чтобы ты от меня отстал и чтобы я тебя больше никогда не видела. Извини меня, Макс. Мне надо вернуться к гостям.

Макс молча смотрел ей вслед; когда она дошла уже до самого конца коридора, к ней вдруг подошел Джонти Хирш. В руке у Джонти была бутылка виски; он что-то сказал и сделал жест, явно предлагая Джемме выпить. Она глотнула прямо из бутылки и улыбнулась. Хирш опять что-то сказал; Джемма вроде заколебалась, потом вернулась назад в кухню и взяла из шкафа два стаканчика.

— Джемма, — проговорил Макс, — будь осторожна с этим парнем. Он пьян и на протяжении последнего часа непрестанно нюхал кокаин.

— Макс! — Джемма глядела на него с такой неприязнью, что Максу стало даже не по себе: он ощутил неясный внутренний страх, какую-то подступающую слабость и спасовал. — Макс, оставь меня, пожалуйста, в покое, хорошо? Ты ясно показал, что тебя интересуют другие. Вот и занимайся ими, а я себе сама кого-нибудь найду.

— Делай как знаешь, — ответил Макс. Но не двинулся с места, продолжая следить за ними. Он видел, как Джонти налил полный стакан виски и выпил. И сразу же вслед за ним второй.

Потом Джонти снова налил стакан и протянул Джемме. Та, немного поколебавшись, взяла его и быстро осушила. Макс наблюдал, как Джонти рассматривает Джемму, взгляд его скользил по ее телу, пока наконец не остановился у нее на груди. Тогда Макс потихоньку двинулся по коридору в их сторону; они оба не обратили на него никакого внимания, словно не видели его. Макс услышал, как Джонти спросил:

— Так ты, собственно, кто такая?

— Я Джемма Мортон. Мы помолвлены с Максом. С двоюродным братом Мелиссы.

— Нечего тебе с ним путаться, — заявил Джонти. — Он онанист.

Он наклонился вперед и впился Джемме в губы.

— Джонти! — В коридоре появилась Мелисса. — Джонти, пошли! Мы уезжаем.

— А-а, отстань, — отмахнулся Джонти. — Когда я хотел уехать, ты не хотела. А теперь я хочу остаться. Тут вот нашлась очень милая девочка, — он сделал жест в сторону Джеммы, — а все остальное дрянь.

— Джонти! — Мелисса попыталась взять его под руку, он в ответ поднял руку, словно собираясь ударить ее. Мелисса испуганно уставилась на него, однако не отступила.

— Оставь ее в покое! — Тон у Макса был самый угрожающий.

— Пошел на хрен, — огрызнулся Джонти. Он схватил Мелиссу за запястье и вывернул ей руку. Она сморщилась.

Макс вмешался настолько мгновенно, что никто даже не успел заметить, что и как он сделал. Просто Джонти очутился вдруг на полу.

Он несколько мгновений смотрел на Макса, потом встал; рука его скользнула в карман, резко выдернулась оттуда, и он стал медленно, угрожающе наступать.

— Осторожно, — крикнул кто-то, — у него нож!

Мелисса вдруг рванулась и встала между Максом и Джонти, предупреждающе выставив руку вверх. В воздухе блеснула сталь, вслед за ней брызнула кровь, но уже в следующее мгновение Джонти оказался крепко схвачен: руку ему завернули за спину, лицо у него исказилось от боли, а нож упал на пол. Томми Соамс-Максвелл с умением, рожденным в десятках драк в барах, скрутил и обезоружил его, потом изо всей силы двинул ногой в пах. Джонти взвыл.

— Вот и хорошо, — почти спокойно произнес Томми. — Что, не нравится, да? Сейчас еще получишь. Люблю учить таких, как ты, хорошим манерам. Макс, вызывай полицию.

— Я вызвала. — Энджи возникла внезапно, неизвестно как и откуда, и уже склонилась над Мелиссой, лихорадочно пытаясь забинтовать ей руку столовыми салфетками. Однако каждая очередная салфетка мгновенно промокала.

— Наверное, он задел артерию, — проговорил Макс. — Черт, врач у нас в доме есть? — Чувствовал он себя отвратительно. Ему казалось, что все происходит невероятно медленно.

— Вызывайте «скорую», — приказала Энджи. — Быстро. — Мелисса была уже очень бледна, она почти позеленела.

— Слушайте, — вмешался Томми, — надо наложить ей на руку жгут. Макс, подержи-ка этого типа, а я сделаю. Энджи, давай еще салфетки. Рви их вдоль. Так, Мелисса, приподнимись немного, голову опусти между колен, а я тебя перевяжу, надо будет очень сильно завязать, возможно, будет больно, но зато перестанет идти кровь. Вот так. Теперь все должно быть в порядке.

Он улыбнулся, присел с ней рядом, положил ей руку на плечи. Она приподняла голову и слабо улыбнулась.

— Надо лучше выбирать друзей, милочка, — проворчал Томми. — Давай-ка, опусти голову вниз.

— Меня тошнит, — сказала вдруг Мелисса и окатила весь пол вокруг себя. А потом заплакала.

— Где ее мать? — спросил Томми.

— Уехала, — ответил Макс, добавив про себя «слава богу».

— Нет, не уехала, — раздался голос Мэри Роуз, и она вошла в холл. Макс взглянул на нее: Мэри Роуз была очень собранна, очень спокойна. «В критические моменты она всегда здорово держится», — подумал он. Макс помнил, что она держалась точно так же, когда у Малыша произошел инфаркт. — Я пыталась поймать такси.

Полиция и «скорая помощь» приехали почти одновременно; Мелисса сидела, опустив голову на плечо Томми, лицо у нее было совсем зеленое.

Полицейские вывели Джонти. Энджи с некоторым замешательством встретила прямой взгляд Мэри Роуз.

— Тут у нас возникли кое-какие трудности, — проговорила она.

— Да, я вижу, — ледяным тоном отозвалась Мэри Роуз. Она присела рядом с Мелиссой с другой от Томми стороны и посмотрела на него. — Что случилось?

— Ее задели во время драки, — объяснил Томми. — Думаю, что все будет в порядке. Вот уже и «скорая».

Санитары посмотрели на Мелиссу, на ее запястье, обернутое окровавленными салфетками, и поцокали языками.

— Пожалуй, придется накладывать швы, милочка, — сказал один из них. — Подождите, сейчас мы принесем носилки. А кто этот жгут накладывал?

— Я, — скромно признался Томми.

— Отличная работа, — похвалил другой санитар.

— Я поеду с тобой, Мелисса, — заявила Мэри Роуз, совершенно бледная от пережитого.

— Я хочу, чтобы Томми поехал, — пробормотала Мелисса. Ей явно было очень нехорошо.

— Будет лучше всего, если в «скорой» никто не поедет, — распорядился первый санитар. — Поезжайте за нами в какой-нибудь машине. Возможно, нам по дороге придется давать ей наркоз или что-нибудь делать. Ей, должно быть, очень больно. Она что-нибудь пила сегодня?

— Э-э… почти наверняка да, — ответил Макс.

— О господи! — Тон санитара был весьма красноречив.

— Тогда мы оба поедем вслед за вами, дорогая, — обратился Томми к Мелиссе. — Не волнуйся, малышка, мы будем ехать прямо за вами. Макс, можно мне взять твою машину?

— Конечно, — кивнул Макс. — У тебя же ведь есть ключи, верно?

— Есть. Пойду возьму пиджак…

Мелиссу положили на носилки и вынесли; Мэри Роуз молча стояла и смотрела ей вслед; потом вместе с Энджи, Максом и Джеммой они вышли к входной двери и остановились там, поджидая внизу у лестницы, пока спустится Томми.

— Представить себе не могу, — проговорила Энджи, тоже бледная и потрясенная, ни к кому конкретно не обращаясь, — что бы только эта семья делала без Томми. Надеюсь, ты понимаешь, Макс, что он фактически спас Мелиссе жизнь, а может быть, и тебе тоже.

Мэри Роуз обернулась и посмотрела на них: они все трое — Макс, Энджи и Джемма — стояли чуть позади нее. Мэри Роуз была очень спокойна, взгляд у нее был внимательный, пристальный.

— Кто он все-таки такой? — спросила она. — Знаете, я ведь не дура. Я же вижу, что его окружает какая-то тайна. По-моему, я имею некоторое право знать.

Макс и Энджи застыли, не произнеся ни слова. Джемма посмотрела на них, переводя взгляд по очереди с одного на другого, и Макс увидел у нее в глазах, прочел на ее лице, что она вдруг открыла для себя, распознала свой шанс, возможность отомстить им за то мгновение, когда она вошла неожиданно в комнату и обнаружила там полуобнаженную Энджи и склонившегося над ней Макса, целующего ее грудь. Макс смотрел на Джемму, видел, как она разъярена и унижена, смотрел и ждал, ждал страшных, разрушительных, ужасных и жестоких слов, твердо зная, что они обязательно последуют, и понимая, что он ничего, абсолютно ничего не может сейчас предпринять, чтобы помешать им. После долгого, показавшегося ему бесконечным молчания Джемма вдруг улыбнулась и еще немного выждала, явно растягивая этот момент и наслаждаясь им, прежде чем заговорить.

— Томми Соамс-Максвелл — отец Макса, — произнесла она. — Так ведь, Макс?

Глава 58

Шарлотта, сентябрь — октябрь 1987

Врач сказал, что, возможно, Бетси сможет полностью поправиться. Возможно. Если они будут за ней очень хорошо ухаживать. Конечно, то, что с ней произошло, крайне неприятно, но для своего возраста она человек крепкий. Полнейший покой, ничем ее не тревожить, и тогда, возможно, все будет в порядке.

— Так что я увожу ее в Бичез, — заявил Фред. — Ей там очень нравится. Это ее дом. Не мой. Будем там просто сидеть и смотреть на океан, пока она не поправится полностью.

— Ну и правильно, — ответил Макс. — Она поправится, я уверен. Передавай ей самый большой привет. Когда ей станет получше, мы приедем вас навестить.

Он положил трубку и посмотрел на Шарлотту:

— Мы им ничем не можем помочь. И незачем сейчас туда нестись с выражением ужаса на лицах. Это было бы нечестно по отношению и к нему, и к бабушке. Чудо, что она вообще осталась жива, бедняжка. Сломать обе лодыжки, да в ее-то возрасте. А заодно еще и потерять сознание. По-видимому, она была без сознания почти целые сутки. Все думали, что так и не очнется.

— Да, — согласилась Шарлотта. — Да, тут мы действительно ничем не можем помочь. — Она вдруг почувствовала себя очень скверно. До нее только сейчас внезапно дошло, сколько же на них свалилось неприятностей, да к тому же одновременно и таких серьезных. — Так что же нам делать?

— Бог его знает. Я думаю, просто жить и терпеть. Ничего другого не остается. — Макс вздохнул и угрюмо посмотрел в окно. — Я вижу только один просвет на горизонте: лишь бы нам удалось как-то добиться того, чтобы выгнали Чака. А так — черт побери! Одни неприятности. Это просто нечестно.

Шарлотта посмотрела на него. Ее всегда бесило, когда Макс воспринимал свалившиеся на него неприятности как нечто нечестное и объяснял их происками какой-то зловредной судьбы.

— Макс, ты ведь сам во всем этом виноват, — не удержалась она, — ты сам втянул себя во все свои неприятности: и с Джеммой, и с Томми, и со всем остальным. Ты же должен это понимать. И если теперь Джемма разболтает обо всём всем журналистам Англии, то так тебе и надо.

Макс молча уставился на нее, потом медленно произнес:

— А ты в душе до сих пор еще староста класса, Шарлотта, да? Все такая же дура, так же любишь командовать и по-прежнему уверена, что ты всегда права… Неужели у тебя никогда не возникают сомнения в самой себе и в том, как ты себя ведешь? На мой взгляд, Гейбу сильно повезло, что он на тебя не купился. — Макс постоял немного, потом двинулся к двери. — Пойду загляну к Энджи. Она, по крайней мере, не занимается тем, чтобы постоянно выносить людям приговоры.

Шарлотта почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы; она закусила губу и принялась рассматривать свои руки с таким вниманием, будто никогда раньше их не видела. Почему-то ей вдруг пришла в голову мысль, что руки у нее действительно до сих пор еще похожи на руки школьницы: без украшений, с короткими, ненакрашенными ногтями. Какой все-таки противный этот Макс. Ведет себя как ребенок, совершенно аморален, абсолютно безответствен. Сам же устроил этот вечер, чтобы отпраздновать свою помолвку, и закончил его тем, что отправился в спальню вместе с Энджи. А уж Энджи… Вот кто не человек, а сплошное беспокойство. Господи, она же действительно неиссякаемый источник всяких проблем. Они друг друга стоят, эти двое.

Зазвонил телефон. Звонила Георгина. Голос у нее был слабый, плачущий.

— Шарлотта? Это я. Можно, я к тебе приеду?

— Разумеется, можно. А может быть, мы лучше вместе съездим в Хартест? Повидаем папу. Сейчас ведь еще только суббота, и самое утро. Хотя у меня такое самочувствие, как будто уже середина будущей недели.

— А как же Гейб?

— Гейб уехал, — коротко ответила Шарлотта. — Обратно в Нью-Йорк. У нас с ним ничего не получится, Джорджи. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. А где Кендрик?

— Он тоже уехал. Похоже, нам с тобой не очень везет в любовных делах, а?

У них оказалось очень много тем для разговора. Георгина тоже была расстроена, даже очень расстроена. Кендрик на вечере в конце концов сказал ей, что принял решение: он не может на ней жениться. Гейл, та девушка, что есть у него в Нью-Йорке, нажимает на него, и ему кажется, что она как раз то, что ему нужно. Именно такая жена ему необходима: она сумеет стать для него опорой и сделает все, чтобы он добился успеха.

— Он прав, — со вздохом проговорила Георгина. — Я и сама вижу, что он прав. Кендрик очень мягкий человек. Если эта… Гейл… сильная и волевая, то такая ему и нужна. Мне, конечно, сейчас очень скверно, все это страшно больно, но я понимаю. Со временем у меня это пройдет. Мне так кажется. И по крайней мере, у меня ведь есть Джордж.

Когда они приехали в Хартест, Александру было уже намного лучше. Фактически он производил впечатление совершенно здорового человека.

— Как-то у меня за сутки все кончилось, — несколько туманно комментировал он. — Мне так жаль, что я не смог быть на вечере. Как там все прошло?

— Ой, прекрасно, — ответила Шарлотта.

В воскресенье после обеда они отправились назад в Лондон. Георгина казалась на удивление спокойной. Она ничего не рассказала Александру о Кендрике, объяснив сестре, что для этого у нее пока просто не хватает мужества.

— Он будет очень сильно расстраиваться из-за меня, я знаю, что будет. А тогда и я сама снова расстроюсь. Скажу через пару дней.

— А насчет Макса и Джеммы?

— Господи, только не это. Он так расстроится. Ты же знаешь, как ему нравится Джемма.

— Ну, — Шарлотта довольно жестко усмехнулась, — Энджи ему тоже очень нравится.

— Не говори глупостей. Макс ведь не собирается жениться на Энджи.

— С Максом я бы ничего не стала исключать, — мрачно сказала сестра.

— Я слышал, Шарлотта, — проговорил на следующее утро, входя в ее кабинет, Фредди, — что возникли некоторые сомнения в правах Макса на наследование? Как интересно.

— Плохо слышал, — холодно парировала она. — Никаких сомнений нет, совершенно.

— Правда? А мне казалось, что незаконнорожденные не могут наследовать титул.

— Макс не незаконнорожденный. И титул он унаследует.

— По-моему, тут ты ошибаешься, — возразил Фредди. — У меня есть один друг, юрист. Я хочу с ним посоветоваться.

— Вот и прекрасно, — заявила Шарлотта. — Посоветуйся, Фредди. А почему, собственно, тебя это так волнует? Ты что, хочешь сам предъявить права на Хартест и на титул?

— Нет, — усмехнулся Фредди. — Мне эта куча проблем задаром не нужна, спасибо. Но мне кажется, что сын Кендрика мог бы предъявить такие права. Хотя, конечно, я могу ошибаться.

— Ты и ошибаешься. И кстати, Фредди, держи свои гнусные измышления при себе. К твоему сведению, существуют законы для защиты от клеветы.

— Если это правда, то законы о клевете тут неприменимы, — сказал Чарльз Сейнт-Маллин, — ты и сама понимаешь. Конечно, единственный человек, который мог бы это подтвердить, — твой приятель Томми Соамс-Максвелл.

— Никакой он не мой приятель, — передернула плечами Шарлотта. — Хотя должна признать, ведет он себя во всей этой истории вполне прилично. Чарльз, каковы все-таки законы насчет наследования? Сможет Макс унаследовать Хартест? И титул?

— Если твой отец этого захочет, то Макс безусловно сможет унаследовать Хартест. Тут все целиком и полностью зависит от него. Он может оставить Максу любую часть имения, какую сочтет нужным, или вообще ничего. Я не сомневаюсь, что он уже сделал какие-то распоряжения на этот счет. Что касается титула, то тут каждый случай очень конкретен, и бывает по-разному. В некоторых случаях, на практике в большинстве, в завещании указывается, что титул наследует старший сын. В других — титул передается старшему ребенку, независимо от того, какого он пола. Конечно, твой отец вполне может передать титул по наследству и незаконнорожденному сыну. Или даже тем уткам, что плавают у вас там в озере. На мой взгляд, самое главное то, что Макс официально зарегистрирован и признан в качестве сына Александра. Притом самим же Александром. Я не знаю юридических прецедентов для подобной ситуации, но мне кажется, потребовался бы сложнейший и очень долгий судебный процесс, чтобы лишить его права наследования.

На работе Шарлотта теперь чувствовала себя отвратительно. Фредди и Чак позаботились о том, чтобы отнять у нее все мало-мальски серьезные дела и обязанности; ее приставили к одному из подручных Чака и фактически низвели на роль рядовой конторской служащей. Дни тянулись долго и тоскливо и доставляли ей только душевные страдания.

— Но я совершенно ничего не могу тут поделать, — говорила она Максу, — остается только терпеть и ждать, когда нам удастся заставить дедушку понять, что тут происходит.

— Если он доживет до того времени, — отозвался Макс. Тон у него был мрачный.

В конце недели позвонила Георгина. Она была взволнована и расстроена. Джорджу нездоровилось. У него почти постоянно было расстройство желудка. Доктора внимательно осмотрели его, однако так и не смогли ничего найти.

— Но он все время хандрит, выглядит таким несчастным, и он худеет. Не знаю, что и делать.

— А Няня что думает?

— Она говорит, что у него режутся зубки.

— Ну, может быть, так оно и есть. Не волнуйся ты. А папе ты уже сказала насчет Кендрика?

— Нет, пока не сказала. Я знаю, как он на это среагирует, и не могу собраться с духом, Шарлотта. Просто не могу.

— Ну, тогда не надо. Пока не говори.

— Пожалуй, я так и сделаю.

Спустя два дня она позвонила снова. Джорджу стало лучше.

— Вот видишь, — сказала Шарлотта. — Няня была права.

Бетси потихоньку поправлялась. Фред говорил, что она еще очень слаба, но все-таки с каждым днем она ела чуть больше, а спала чуть меньше.

— Надеюсь, ты там за ней как следует ухаживаешь? — суровым голосом спросила его Шарлотта.

— Разумеется. С тех самых пор, как это случилось, я от нее не отхожу.

— Может быть, мне приехать навестить ее?

— Думаю, она была бы рада.

— Я съезжу навещу бабушку, — объявила Шарлотта Максу. — На день или два, не больше. Тут, в отделении, я все равно не нужна.

— Хорошо. А с дедом ты намерена поговорить?

— Не думаю. По телефону у него такой голос, что вряд ли он готов сейчас к серьезному разговору. Но может быть, и попробую.

— А Гейба увидишь?

— Не знаю, — ответила Шарлотта, — это зависит только от Гейба.

— В самом деле? — поднял брови Макс.

* * *

Шарлотта заказала себе билет в Нью-Йорк на ближайший понедельник. Когда она сказала Фредди, куда едет и почему, он посмотрел на нее самым холодным и рыбьим из своего арсенала взглядом и заявил:

— Надеюсь, ты не собираешься обсуждать с моим дедом ситуацию в банке и твое положение в нем.

— Он и мой дед тоже, — возразила Шарлотта, — и я буду говорить с ним обо всем, о чем сочту нужным.

— Я бы на твоем месте не стал этого делать, — сказал Фредди. — Я тут набросал проект письма Найджелу Демпстеру и Россу Бенсону Хочешь взглянуть?

Он протянул ей лист бумаги. В письме говорилось: «Уважаемые господа! Я мог бы сообщить вам некоторые сведения о происхождении моего двоюродного брата Максимилиана, виконта Хэдли. Есть основания полагать, что настоящим его отцом является мистер Томми Соамс-Максвелл, проживающий на Понд-плейс, в Челси. Буду рад оказать вам содействие в меру своих возможностей, в случае если вы обратитесь ко мне за дальнейшей информацией».

— Ты дерьмо, — проговорила Шарлотта. — Ты просто мерзкое дерьмо.

— Не беспокойся. — Фредди был сама доброжелательность. — Я не буду отправлять это письмо. Но только до тех пор, пока не узнаю, что ты обсуждала с дедом что-то такое, что тебе не нравится в банке. Договорились?

Шарлотта улыбнулась ему весело и приветливо.

— Фредди! — делано удивилась она. — Не хочешь же ты сказать, будто в банке происходит что-то такое, что не понравилось бы дедушке?

Она получила огромное удовольствие при виде того, как цвет лица Фредди мгновенно сменился с бледного на весьма непривлекательный оттенок багрово-красного.

Перед самым отъездом она позвонила Георгине:

— Прости, я совершенно об этом не подумала. Ты же ведь можешь поехать со мной. Хочешь?

— Ой… нет, — ответила Георгина. — Пожалуй, нет. Я ведь могу там столкнуться с Кендриком. Да и потом, Джорджу что-то опять нездоровится. В четверг повезу его на консультацию к специалистам.

— Джорджи, мне так жаль. Постарайся не очень переживать.

— Я стараюсь, — грустно сказала Георгина.

Прилетев в аэропорт Кеннеди, она пробежала взглядом по барьеру, за которым дожидались встречающие, высматривая Хадсона. Но его не было. Шарлотта вздохнула: она чувствовала себя очень усталой.

Отвернувшись, она стала продираться через толпу в ту сторону, где была стоянка такси, и тут услышала, как кто-то окликает ее по имени:

— Здравствуй, Шарлотта!

Это был Гейб.

Он довольно быстро домчал ее до города на своем двухместном «мерседесе». По дороге Шарлотта молчала; молчал и он, если не считать лаконичного сообщения: он услышал о ее предстоящем приезде от своего отца и сказал Хадсону, что встретит ее сам. Фред и Бетси ждут ее только завтра утром. Вид у Гейба был весьма свирепый, к Шарлотте он даже не прикоснулся.

Когда они подъехали к Греймерси-парк, он поставил «мерседес» на стоянку и произнес:

— Я бы хотел, чтобы ты поднялась ко мне домой.

— Зачем? — спросила Шарлотта. Она понимала, что вопрос самый дурацкий, но все ее мысли были заняты тем, чтобы в голосе не проскочили командные нотки.

— Чтобы я мог переспать с тобой, дура, — ответил Гейб.

— А-а, — протянула Шарлотта. — Ну, тогда пошли. — Последняя фраза далась ей немного легче.

Секс с Гейбом сильно отличался от секса со всеми другими, кого она знала. Так она ему и сказала, когда они лежали потом, несколько отстранившись друг от друга, только держась за руки и изредка целуясь.

— Не то чтобы у меня был такой уж колоссальный опыт, — поспешно добавила она.

— А чем именно отличается? — поинтересовался он. По голосу чувствовалось, что он весьма доволен собой.

— Не знаю… трудно сказать. Он какой-то… очень целеустремленный. Ей часто приходила в голову эта мысль: когда Гейб поворачивался к ней (сняв перед этим часы), то выражение у него бывало в точности такое же, как когда он набрасывался на свой компьютер; в такие моменты на лице у него была написана какая-то свирепая, почти яростная целеустремленность, глаза загорались и темнели, начинали смотреть пристально, испытующе, — чувствовалось, что он твердо знает, чего он хочет, что и зачем делает.

— Ну, ты бы ведь не хотела, чтобы я в этот момент думал о чем-то другом? Например, о работе, а? — Он вдруг рассмеялся. Смеялся он нечасто; как ни странно, но Шарлотте нравилась в нем эта его особенность, она как-то прибавляла целостности его натуре. Шарлотта тоже улыбнулась.

— Нет, конечно же нет. Гейб…

— Да, Шарлотта?

— Гейб, извини, если я… ну, если…

— О господи. — Голос у него был искренне удивленный. — О чем ты? Что ты хочешь сказать?

— Если я… ну, иногда немного как будто командую. Я постараюсь в будущем… быть попроще, поуступчивее.

— Шарлотта, — проговорил Гейб, — вот чего я действительно терпеть не могу, так это простых и уступчивых женщин. Почему я в тебя влюбился, как ты думаешь? Да только потому, что ты такая чертовски своенравная, вот почему.

— А-а, — кротко ответила Шарлотта.

Фред III стал вдруг выглядеть совсем стариком, хрупким и слабым. «По-видимому, это из-за опасения потерять Бетси», — подумала Шарлотта. Сама же Бетси выглядела сейчас гораздо лучше его: к ней почти вернулся прежний цвет лица, и всякий раз, когда заходила сестра, чтобы проверить у нее пульс, давление, осмотреть ноги или поглядеть, как заживают ссадины и шишки на голове (она сильно ударилась, когда упала), всякий раз при виде сестры в глазах Бетси загорался боевой огонек; из всех этих наблюдений Шарлотта сделала для себя вывод, что бабушка чувствует себя лучше и что моральный дух у нее крепче, чем можно было бы предполагать.

Бабушка проводила дни главным образом в солярии: читала, разговаривала с Фредом или вышивала. Шарлотте она очень обрадовалась, сказала, что та прекрасно выглядит, только немного похудела.

— Пока ты здесь, дорогая, мы тебя подкормим.

— Как банк? — спросил ее за обедом Фред. — Все хорошо? С Дрю поладила или как? Этой осенью заберу тебя назад в Нью-Йорк.

— Ты это говоришь уже с весны, — заметила Шарлотта.

Фред сверкнул на нее глазами и налил себе виски.

После обеда Бетси отослала Фреда подремать.

— Несчастье, которое со мной случилось, подкосило его, дорогая, — сказала она, — и, должна тебе честно признаться, я стала от него уставать. Он все время чем-нибудь недоволен. По-моему, было бы гораздо лучше, если бы он ездил в банк хотя бы пару раз в неделю. Но он и слышать об этом не хочет.

После ужина, пока сестра устраивала Бетси на ночь, Фред налил себе и Шарлотте по рюмке арманьяка и закурил сигару.

— Очень она плоха, — сказал он. — Я сильно переживаю за нее. Конечно, мне скучно без банка и хотелось бы наезжать туда хотя бы пару раз в неделю. Но я не могу оставлять ее одну. Во всяком случае, не сейчас. Я ей нужен, ей нравится, что я здесь.

К концу своего пребывания Шарлотта сумела организовать компромисс: с начала октября Фред снова станет два дня в неделю проводить в банке.

— Надо мне навести там порядок, — мрачно проговорил он. — Обязательно надо. Я не вечен. А банк в трудном положении. Надо установить такой порядок, чтобы банк мог функционировать успешно до тех пор, пока ты и Фредди не сможете его возглавить.

— А… Крис Хилл твердо вернулся? — спросила Шарлотта. — Больше не ищет возможностей куда-нибудь перейти?

— Нет, не ищет, — ответил Фред, и по нему было видно, что он весьма доволен собой. — Молодец. Конечно, то, что пришлось дать ему эти акции, не самый удачный выход, я и сам понимаю. А ты, наверное, решила, что я это все плохо продумал, да?

— Да нет, что ты, — возразила Шарлотта.

— А с Фредди вы хорошо ладите? — поинтересовался он после небольшой паузы; лицо его скрывалось за облаком сигарного дыма, как всегда, когда то, о чем он спрашивал, было для него почему-то важно.

— Да, — кивнула она. — Да, хорошо.

— Ну и славно. Я рад, что он приобретает там опыт, в Лондоне. Ему это полезно. В общем, через неделю или около того я вернусь на Пайн-стрит, а потом, когда я там все улажу, мы с бабушкой отправимся в кругосветный круиз. Она об этом всю жизнь мечтала, и я хочу, чтобы она наконец получила такую возможность. У меня уже даже билеты куплены. Я решил, что это будет у нас нечто вроде второго свадебного путешествия. Отплываем пятнадцатого октября.

— Как здорово, — вежливо проговорила Шарлотта.

— Да, я тоже думаю, что будет здорово. Конечно, сам я терпеть не могу эти туристические поездки, но, как я уже сказал, считаю себя обязанным сделать это ради бабушки. Она в свое время тоже кое-что для меня сделала.

— Безусловно, — согласилась Шарлотта.

В воскресенье к ним на обед приехал Гейб. Шарлотта по секрету призналась Бетси, что влюблена в него, и Бетси, которую всегда заводили сообщения о любых романах, настояла на том, чтобы его пригласить. Шарлотта нервничала, не представляя себе, как отреагирует дед, когда узнает, что у нее роман с кем-то из «Прэгерса», но он, напротив, очень трогательно обрадовался, что ее избранником оказался именно Гейб.

— Твой дед был в банке одним из самых первых партнеров, — сказал он Гейбу, — и я хочу, чтобы эта традиция продолжилась. Все эти годы я очень полагался на поддержку со стороны твоего отца. Он очень толковый банкир. Мне его будет сильно не хватать.

Шарлотта и Гейб с трудом могли себе представить, что именно Фреду III будет не хватать Пита Хоффмана, а не наоборот, но оба они и бровью не повели.

После обеда Шарлотта и Гейб отправились прогуляться вдвоем вдоль берега.

— А ты у нас совсем маленькая девочка, голубоглазая и наивная, да? — проговорил он. Тон у него был угрюмый и мрачный.

— Брось ты это, Гейб, бога ради, — ответила Шарлотта. — В тысячный раз тебе говорю, я ничего не могу поделать.

— Зато я могу, — возразил Гейб.

— Что ты хочешь сказать?

— Меня там может не быть.

— Гейб, ты о чем? — спросила Шарлотта.

Гейб повернулся и посмотрел на нее:

— Не знаю, как я смогу работать в «Прэгерсе», когда руководить им станешь ты. Ты и Фредди. Для меня это будет… тяжеловато.

— Не понимаю почему.

— Значит, ты совсем дура. — Голос Гейба был неподдельно сердитый. — Как я смогу работать в банке, пусть даже в качестве партнера, в котором моя… в котором ты станешь председателем? Это же будет невыносимо. Я этого не выдержу.

Он остановился, бросил несколько камешков в набегающие на берег волны. Шарлотта посмотрела на него. Лицо его потемнело и было очень сосредоточенным. Она вдруг улыбнулась, припомнив, при каких других обстоятельствах она видела у него точно такое же выражение. Потом взяла его за руку и потащила в сторону дюн.

— Пойдем. Вон туда.

Он пошел за ней, все еще продолжая сердиться; дойдя до дюн, Шарлотта обернулась, обняла его, притянула к себе и прижалась к нему лицом.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Все остальное не будет иметь никакого значения.

— Будет, — ответил Гейб, — но я тебя тоже люблю.

Он стал целовать ее, жадно, страстно, потом не спеша, но решительно опустил ее на песок.

— Люди идут. — Шарлотта показала в сторону берега, казавшегося бесконечным. — Вон, смотри. — В их направлении медленно, но неуклонно продвигались три, нет, четыре маленькие фигурки.

— Значит, мы должны успеть, пока они не дошли, — заявил Гейб. Он уже лежал на песке рядом с ней, голова Шарлотты покоилась на его согнутой руке, а другая его рука трудилась над молнией ее джинсов. Он расстегнул и приспустил их, Шарлотта чуть изогнулась, приподнимаясь от земли, и выскользнула из них совсем. Песок под обнаженными ягодицами оказался мягким и довольно прохладным.

Гейб расстегнул свою молнию, пенис у него был большой, уже напружинившийся. Шарлотта, свернувшись калачиком, обхватила пенис губами и принялась целовать его, легонько трогая языком, дразнить, то втягивая его ртом, то отпуская. Она почувствовала, как в ней самой быстро и сильно растет возбуждение, как оно словно заполняет ее; дыхание ее участилось. Руки Гейба обхватили ее голову, беспорядочно гладили ее по волосам, она слышала, как он постанывал.

— Я люблю тебя, — проговорил вдруг Гейб и, подтянув ее к себе вверх, перевернул на спину и резко, толчком вошел в нее.

Она выгнулась ему навстречу и ощутила, как в ней растет, с невероятной скоростью и мощью нарастает, приближается оргазм, как он будто прыжками становится все ближе и ближе; она раскинула руки в стороны, вцепившись пальцами в росшую на дюнах траву, и запрокинула голову назад. Откуда-то взлетела чайка, резко, стремительно взмыла ввысь, совсем как наслаждение, которое испытывала сейчас Шарлотта; она проследила за птицей взглядом, продолжая всем телом отзываться, отвечать на движения Гейба; и тут вдруг она пришла, огромная, ослепительно-яркая вспышка радостного, выворачивающего наизнанку удовольствия, и вскрик Шарлотты слился с криком чайки в одну странную, высокую, торжествующую ноту; Гейб стиснул ее в объятиях, и она почувствовала, как его оргазм сливается с ее собственным; потом, когда они лежали, испытывая чудесное удовлетворение и постепенно успокаиваясь, Шарлотта услышала приближающиеся голоса и смех, взглянула в темные, пристально смотревшие на нее глаза Гейба и, счастливая, громко, торжествующе рассмеялась:

— Успели все-таки!

— У меня первый раз так, — сказал Гейб, нежно целуя ее.

— Что ты имеешь в виду?

— Я даже не снял часы, — пояснил он.

Потом они купались, долго ныряли в больших, мягко накатывавших волнах; потом лежали, подставив солоноватые, охлажденные морем тела осеннему солнцу.

— Какой сегодня день! — произнес Гейб. — Какой прекрасный день! — Он улыбнулся, взял ее руку, поцеловал по очереди каждый палец. — Шарлотта…

— Да, Гейб? — отозвалась она и услышала:

— Извини, но я действительно должен идти, очень много работы.

И она не рассердилась и даже не расстроилась, а рассмеялась, громко рассмеялась: оказывается, она его уже очень хорошо изучила, знает и именно поэтому и любит его.

— Какой приятный молодой человек! — сказала за ужином Бетси. — Ты собираешься выходить за него замуж, Шарлотта?

— Не знаю. — Шарлотта старалась, чтобы ее слова прозвучали по возможности более неопределенно, а потом добавила: — Он уже практически женат.

— Дорогая, как же так?! — Бетси была явно шокирована.

— На «Прэгерсе», — засмеялась Шарлотта, и Бетси тоже засмеялась и ответила, что сама она уже давно научилась смотреть на банк как на любовницу, а не как на жену.

— А жена, если она умна, всегда будет смеяться последней.

— Тогда придется мне постараться быть умной, — улыбнулась Шарлотта.

Дела в банке идут очень скверно, сообщил ей Гейб. Крис Хилл в его новом положении, чувствуя себя в полной безопасности, стал самоуверенным, делает что хочет и откровенно и с нетерпением дожидается, пока Фред окончательно уйдет, Фредди вернется, и тогда Хилл сможет практически сам заправлять всеми делами в банке. Бум, которому, казалось, не будет конца; резко и неудержимо раздувавшийся биржевой рынок; ежедневно повышавшийся индекс Доу-Джонса — все это в совокупности создавало вокруг Криса Хилла ореол человека, который неизменно выигрывает. Его авторитет в «Прэгерсе» был непререкаемо высок, число его сторонников весьма внушительно. А с другой стороны, Пит Хоффман, рассерженный и обиженный тем, что равновесие сил в правлении банка сместилось не в его пользу, деморализованный отсутствием понимания и поддержки со стороны Фреда, чувствовал себя слишком уставшим и морально, и физически, чтобы бороться, и просто дожидался, пока подойдет время уходить в отставку.

— Но он ведь будет бороться, правда? — с надеждой спросила Шарлотта. — Если у него снова появятся власть, авторитет, если у него будут акции, он же станет бороться вместе с нами, со мной.

— Не знаю, — ответил Гейб, — честное слово, не знаю.

Она пыталась очень мягко поговорить с Фредом о том, чтобы и Пит тоже получил какую-то долю акций, просто ради восстановления равновесия сил. Фред в менее мягкой форме заявил ей, что она сама не понимает того, о чем берется судить, что он все держит под контролем и сам расставит все по местам. Изо дня в день он продолжал колебаться, с каждым днем старел и слабел, и с каждым днем опасность нарастала.

Вечером, накануне своего отъезда, Шарлотта и дед устроились побеседовать после ужина. Бетси отправилась спать; здоровье ее с каждым днем заметно крепло.

Фред раскурил сигару.

— Как на твой взгляд, что происходит на рынке? — спросил он. — И что думает об этом твой приятель Гейб?

Шарлотте польстило, что дедушка интересуется ее мнением.

— По-моему, он считает, что рынок сейчас достиг наивысшей отметки.

— Вот как? И он думает, что волна должна пойти на спад?

— Н-ну… не совсем на спад. Но он говорит, что повышение не может продолжаться до бесконечности. Индекс Доу-Джонса уже приближается почти к трем тысячам, верно? Это же ужасно высоко.

— Мм. — Фред посмотрел на нее, пожевал сигару. — А что в Лондоне?

— Так же неопределенно. Индекс «Файнэншл таймс»…

— Я знаю, какой там индекс, — нетерпеливо прервал ее Фред. — И знаю мнение Чака, который считает, что процесс роста курсов непоколебим. Но у тебя самой нет ощущения, что этот бум в Англии будет продолжаться не очень долго? Есть там кто-нибудь, кто так считает?

— Нет, — покачала головой Шарлотта. — Все, кого я знаю, уверены, что бум будет длиться бесконечно. Тут очень большую роль сыграла победа тори на выборах: все снова вернулось в привычную колею. А потом, ты же знаешь, как в Сити относятся к Лоусону: его там очень любят, для них он просто мессия.

— Не знаю, не знаю. — Сигара потухла, и Фред некоторое время молчал, раскуривая ее снова. — Есть кое-какие мелкие, но крайне важные признаки. Я на той неделе обедал с Трампом. Он начал продавать те акции, что у него есть, и немало. Что гораздо более существенно, Голдсмит тоже распродает, абсолютно все. Продает все свои акции, дома, всё. Ну, он, конечно, сейчас человек со странностями. Одержим этой проблемой СПИДа. Не знаю. Просто у меня есть ощущение… — Он выпустил облако дыма, за которым совершенно скрылось его лицо. Шарлотта сидела, внимательно слушала и вдруг почувствовала, как по телу ее пробежал холодок. — Просто у меня есть предчувствие, что где-то впереди нас может ждать резкий спад. Мне кажется, рынок сильно перегрелся. И люди стали слишком уж жадными.

— Надо мне что-нибудь предпринимать? — весело спросила Шарлотта, целуя дедушку. — Продавать свои акции или еще что делать?

— Нет, дорогая, не надо. Тебе беспокоиться не о чем. Твое положение вполне надежно. И «Прэгерса» тоже.

Было двадцать второе сентября.

Вернувшись в Англию, она сразу поехала в Хартест. Георгина была в состоянии, близком к помешательству. Джордж не поправлялся. Временами ему становилось немного лучше, потом все начиналось сначала. Выглядел он очень плохо. Это было очевидно даже для Шарлотты. Он сильно похудел, стал очень капризен, кожа у него была сухая и какая-то погрубевшая.

— У него обезвоживание, — с отчаянием в голосе проговорила Георгина. — Бедняжка мой маленький.

Доктор Роджерс сказал, что, если в ближайшие день-два мальчику не станет лучше, придется положить его в госпиталь.

Александр, казалось, тоже пребывал в крайнем отчаянии.

— Он такой молодец, — восторгалась Георгина, — часами гуляет с коляской, старается укачать Джорджа, чтобы он поспал; а тут как-то ночью, когда я не спала и возилась с малышом, Александр услышал, поднялся к нам и просидел всю ночь с нами.

— Что ж удивительного, он очень любит Джорджа, — ответила Шарлотта, — а потом, он ведь все-таки дедушка.

Сам Александр тоже выглядел весьма неважно. Страшно худой, бледный, с кругами под глазами. Как объяснил он Шарлотте, он был очень расстроен из-за Джеммы и Макса:

— Так себя не ведут. Она очень милая девушка. Мне стыдно за Макса, Шарлотта, очень стыдно.

— Ну что ж, — заявила в ответ Шарлотта, — я все это понимаю, но раз уж он не хотел доводить дело до женитьбы, то действительно лучше расстаться. По крайней мере, теперь ясно, что все, кто говорил, будто он женится на ней из-за ее денег, ошибались. Было бы гораздо хуже, если бы действительно было так.

— Я не знал о таких разговорах. — Голос Александра стал вдруг жестким и резким. — А с чего бы ему вообще беспокоиться о деньгах?

— Насколько я понимаю, содержание Хартеста обходится очень дорого, — осторожно заметила Шарлотта, — и…

— Что ты хочешь сказать, черт возьми? — произнес Александр. Взгляд у него внезапно тоже стал очень жестким. — Хартест себя окупает. И всегда окупал. Мне крайне неприятна сама мысль, что Макс может нуждаться в каких-то подаяниях на поддержание имения.

— Ну, папочка, не говори глупостей, — не согласилась с ним Шарлотта. — Разумеется, никакие подаяния ему не нужны. Я не это хотела сказать. Но Джемма была… да и есть… страшно богата, ты же ведь сам знаешь. Мне все-таки кажется, папа, что, наверное, то, что случилось, к лучшему. Макс еще очень молод, слишком молод, чтобы жениться.

— Она на него хорошо влияла, — капризно возразил Александр. — Он стал спокойнее, уравновешеннее. Я так надеялся… ну да ладно, теперь уже ничего не поделаешь.

— Это верно. — Шарлотта ласково поцеловала его.

Он посмотрел на нее и вдруг спросил:

— А твой дедушка ничего не говорил обо мне, когда ты была там?

— Нет, — удивилась Шарлотта, — ничего. Не считая, конечно, того, что осведомлялся о твоем здоровье. А что, он должен был что-то говорить?

— Нет-нет, — поспешно проговорил Александр. — Совершенно не должен.

Было двадцать седьмое сентября.

Глава 59

Георгина, сентябрь — октябрь 1987

Георгина только теперь поняла, что никогда еще в своей жизни не испытывала настоящего страха. Никогда прежде ее не наполняло ощущение такого жуткого, черного кошмара. Перед лицом этого кошмара, перед тем, что происходило с Джорджем, все остальное отступало далеко на задний план, становилось несущественным; просто невозможно было выносить эти ужасные звуки, когда его рвало, когда он кричал от боли, стонал и плакал, невозможно было глядеть на его постоянно худеющее маленькое тельце.

Самое странное было то, что в какие-то дни он чувствовал себя вполне хорошо. Тогда он ел, улыбался, желудок его не выбрасывал пищу обратно. Разумеется, Георгина все еще продолжала кормить его грудью; другую пищу ему давали лишь в очень умеренных количествах, и это были сваренные всмятку яйца, бульон, яблочное пюре, кефир. Все это было из продуктов, выращенных в собственном имении, и готовилось здесь же, в доме; Георгина никогда не допустила бы, чтобы ее ребенка кормили тем, что выпускается на каком-нибудь конвейере.

В последнее время в газетах было столько кошмарных статей насчет того, как сторонники защиты животных отравляли детское — да и не только детское — питание, что Георгина не стала бы рисковать даже и в том случае, если бы жила в одной из этих многоэтажек в Лондоне, а не тут, в Хартесте, где у них были свои коровы, куры, овощи. Готовила она сама, и с каждым днем все более тщательно; держала супы и овощные пюре только в морозильнике; даже Няне и миссис Фоллон не позволяла ни к чему прикоснуться. Иными словами, она старалась соблюдать максимум предосторожностей. И дело было явно не в питании. Разумеется, они проделали все необходимые анализы на аллергию; давали ему пить барий, делали бариевые клизмы, в общем, что только не делали с его бедным тельцем врачи, пытаясь разрешить эту головоломку. Но все их усилия ни к чему не приводили.

— Я так боюсь, что у него может оказаться что-то вроде… что-нибудь действительно ужасное, — сказала Георгина Мартину во время одной из совместных прогулок, которые становились все более редкими, — какая-нибудь страшная болезнь. Что-нибудь наследственное.

— Вроде лейкемии? — Мартин обнял ее за плечи.

— Д-да, — неуверенно ответила Георгина. — Да, что-то вроде.

— Что, врачи высказали такое предположение?

— Нет. Нет, они пока ничего не высказали. Но они хотят еще раз сделать ему анализы крови. Я знаю, о чем они думают.

Из глаз у нее капали слезы, и лицо Мартина казалось ей размытым.

— Я его так люблю, Мартин, так люблю. Раньше я просто не понимала, что такое любовь. Ты не можешь себе этого представить.

— Ну почему же, Георгина, — он ласково улыбнулся ей, — думаю, что могу.

Потом Джорджу, казалось, стало лучше. Несколько дней подряд его не тошнило; он спокойно спал; жадно сосал ее грудь во время кормлений. У Георгины отлегло от сердца. Может быть, все уже позади. Возможно, это просто одна из тех непостижимых, невероятных вещей, которые иногда случаются в жизни, но никогда не находят объяснения.

На ночь она уложила его рядом с собой; он спокойно проспал всю ночь и ни разу не разбудил ее; и утром, когда проснулся, цвет лица у него был почти розовый. Георгина, улыбаясь от удовольствия, выкупала его, хотя и расстроилась слегка из-за его ножек: еще недавно полные, пухленькие, они теперь были тонкие и странно прямые.

— Ну что, малыш, теперь ты поправишься, да? — проговорила она. — Начнешь снова радовать свою мамочку?

Джордж широко и радостно улыбнулся ей в ответ.

Георгина спустилась вниз; на кухне никого не было. Джордж явно хотел есть; она решила подмешать к яблочному пюре немного «фарекса» — детской смеси. Джордж ее очень любил.

Тщательно закрытая баночка с пюре стояла в морозильнике; она приготовила это пюре только вчера. Георгина взяла баночку, смешала с «фарексом» и добавила немного домашнего кефира.

— Вот, дорогой мой, — промурлыкала она, — лапочка ты моя милая, твое самое любимое блюдо.

Джордж улыбнулся, с удовольствием поел, облизывая маленькие губки. Она, замирая от счастья, тоже улыбалась. Это был уже четвертый спокойный день. Малыш поправлялся на глазах.

И вдруг Джорджа вырвало. Страшно, ужасно сильно. Несколько раз подряд. У него явно начались боли: он поджал ножки и громко кричал.

Георгина вызвала врача; потом передумала, схватила сынишку, села в машину и на максимальной скорости помчалась в больницу.

Она подъехала прямо к отделению скорой помощи; дежурившая там женщина держалась надменно и высокомерно.

— Имя? Дата рождения? Вероисповедание?

— О господи! — не выдержала Георгина. — Какая разница, какое у меня вероисповедание?! Ребенку плохо, очень плохо. Пожалуйста, дайте мне его кому-нибудь показать, и побыстрее, прошу вас!

— Покажете, как только будет кому показать, — ответила женщина. — У нас сегодня очень тяжелое утро. Посидите вон там и подождите.

Она сделала повелительный жест рукой в ту сторону, где выстроился ряд стульев. Почти все они были заняты. Вся дрожа, Георгина села. У женщины, которая оказалась с ней рядом, была обожжена рука, — она сидела, стараясь не плакать, вцепившись другой рукой в мужа. Мужчина, сидевший напротив, был пьян; он обмочился и вонял ужасно. Он все время пытался заговорить с Георгиной, а раз или два даже подошел к ней и попробовал пощекотать Джорджа. Георгина резко отвернулась вместе с ребенком в сторону, мужчина выматерился и сел на свое место.

Некоторое время спустя Джорджа снова вырвало. Она вытерла его смятыми бумажными салфетками. Запах был ужасно неприятный. Джордж плакал не переставая, непрерывно сжимал и разжимал от боли маленькие кулачки. Георгину охватила паника, слепая, нерассуждающая, тисками сжимающая сердце.

Она встала и снова подошла к столу дежурной.

— Пожалуйста, — попросила она, — пожалуйста, направьте меня к кому-нибудь. Я очень беспокоюсь.

— Все беспокоятся, — нравоучительно произнесла женщина, — придется вам подождать. Доктор должен уже скоро освободиться. На мой взгляд, у вашего ребенка ничего серьезного нет.

Джорджа снова вырвало, после чего он, похоже, потерял сознание.

Георгина лихорадочно пыталась нащупать его пульс, но ей это никак не удавалось. Головка с абсолютно белым личиком безжизненно свесилась вниз. Он еще дышал, но Георгине казалось, что дышать ему осталось недолго.

— Бедняжечка, — пробормотал пьяный. Он снова подошел и попытался потрепать Джорджа за подбородок.

— Оставьте его в покое! — Георгина почти кричала. — Оставьте его, понимаете!

Все, кто ждал своей очереди, уставились на нее, но ей было уже наплевать. Она вскочила и решительно пошла вперед по коридору, всматриваясь в отгороженные занавесками кабинки.

— Интересно, куда это вы направились?! — Дежурная устремилась вслед за Георгиной. — Подобным образом вы все равно ничего не добьетесь.

— А если буду сидеть там и ждать, то тем более ничего не добьюсь, — огрызнулась Георгина. Казалось, она еще никогда в жизни ни к кому не испытывала такой ненависти, как к этой женщине. И если бы могла, испепелила бы ее одним своим взглядом. — Вы дура, жуткая дура, — проговорила Георгина, не узнавая собственного голоса. — Отстаньте от меня.

Она отдернула первую попавшуюся занавеску; там врач-индиец бинтовал руку какому-то мальчику. Врач с некоторым интересом посмотрел на Георгину, не обращая никакого внимания на яростные протесты дежурной.

— Пожалуйста, взгляните на моего ребенка, — взмолилась Георгина. — Пожалуйста. Мне кажется, что он умирает.

— Да, вид у него не очень здоровый, — согласился врач. — Надеюсь, вы потеряли не слишком много времени. Знаете, задержки бывают фатальны.

Пораженная Георгина открыла рот и закричала.

Джордж не умер. Его оставили в больнице для обследования; в тот день его больше не тошнило, но чувствовал он себя очень плохо, его мучил сильный понос, пульс у него был слабый. Георгина кормила его грудью, укачивала на руках, переживала, тряслась от страха, ощущала свое полнейшее одиночество и страстно хотела только одного: пусть она сама будет как угодно болеть, страдать, мучиться от боли, лишь бы только Джордж снова стал здоровым, крепким и веселым.

В тот вечер, когда она уже окончательно потеряла счет времени, в больничном отделении вдруг появился Александр; он тащил большую сумку.

— Чистые одежки для него, — сказал Александр. — Как он?

— Плохо, очень плохо. — Георгина разрыдалась.

— Выглядит он не так уж ужасно, — возразил Александр. — По крайней мере, тут он спит.

— Да, я понимаю. Но он такой слабенький. И совсем обезвоженный. И пульс у него совсем слабый. Его даже хотели положить под капельницу. — Она с трудом сдерживала рыдания.

Александр сел напротив, не сводя глаз с малыша. Потом вдруг проговорил:

— Кендрик бы должен быть здесь. С тобой. Помогать тебе.

— Папочка, — Георгина была слишком измучена и расстроена, чтобы думать сейчас о том, какое впечатление произведут ее слова, — папочка, между мной и Кендриком все кончено. Не будем мы ни жениться, ничего. Прости меня. Я должна была сказать тебе это раньше.

Очень странно, говорила она потом Шарлотте, но именно с той ночи пошло настоящее выздоровление Джорджа. На следующий день его выписали, она отвезла его домой, и его больше не тошнило, перестали мучить боли, он больше не плакал, начал прибавлять в весе и хорошеть.

— Я ожидала какого-нибудь очередного обострения, но ничего так и не случилось. Просто удивительно. Такое впечатление… будто это было как-то связано с тем, что я наконец сказала папе насчет Кендрика, сняла эту тяжесть со своей души.

— Какая тут может быть связь, — ответила Шарлотта, — это же совершенно невероятно.

— Я понимаю, что невероятно. Может быть, мое беспокойство как-то передавалось Джорджу? Как ты думаешь?

— По-моему, вряд ли, — пожала плечами Шарлотта, — да это теперь и не важно. Джордж снова здоров. Вот что самое главное.

— Да, конечно, — улыбнулась Георгина, — это действительно самое главное.

Глава 60

Макс, октябрь 1987

— Господи, как же ты потрясающе выглядишь! Я даже готов сделать тебе предложение. — Голос у Макса был низкий и, казалось, дрожал от чувств.

— Ой, Макс, честное слово! — Шайрин, вместе с которой он ехал в лифте, сверкнула на него глазами из-под длинных ресниц. — Не говори глупостей.

— Я и не говорю. Платье у тебя восторг. Абсолютный восторг. — Он наклонился к ее уху, бросив осторожный взгляд на бесстрастные лица других пассажиров лифта. — У меня от одного твоего вида уже стоит как столб.

— Ой, Макс, — снова повторила Шайрин. — Замолчи, пожалуйста. И к тому же это не платье, а костюм. — Она самодовольно оглядела свою черную жакетку и черную же юбку. — Я его купила в «Нексте». Такой стиль называется «девушка из Сити».

— И жемчуг отличный, — продолжал Макс. — Очень удачно дополняет.

— Тебе правда нравится, да? Это мне Чак подарил на день рождения. Специально привез из Гонконга.

— Хороший он парень, Чак, — сказал Макс. — Господи, как же я ему завидую! Зайдем после работы в бар, Шайрин, а? — Он опять наклонился к ее уху. — У меня есть для тебя кое-какие новости от моего знакомого в «Мортонсе».

— О-о-о… да. — Шайрин заметно оживилась. — Да, Макс, конечно. Встречаемся где всегда?

«Где всегда» был у них бар «Фенчерч колони»; Макс пообещал Шайрин, что постарается помочь ей войти в мир биржевых маклеров, и в процессе такого содействия они уже четырежды встречались в этом баре.

Разумеется, вступление в биржевой мир было чистейшей фикцией; для проформы Макс поинтересовался у Джейка, насколько реальна такая возможность, и Джейк очень торжественно ответил, предварительно довольно долго постучав себя по носу, что подумает, чем он сможет быть тут полезен. Один раз он даже как-то поприсутствовал на встрече Макса с Шайрин и пространно описывал ей, что такое жизнь маклера, насколько она, Шайрин, понравится и будет интересна, какие перспективы может открыть перед ней такая работа в будущем. В обмен на эти рассуждения, на (как полагала Шайрин) содействие ей в карьере и на несколько бокалов шампанского Шайрин простодушно потрепалась о том, что происходит в лондонском отделении «Прэгерса» вообще и между Чаком и Фредди в частности. Конечно, на самом деле все это имело двойное дно: и они понимали, что Шайрин не такая уж простушка, и она сознавала, что Макс и Джейк это понимают; но, пока внешне все выглядело наивно и бесхитростно, совесть у каждого из них могла оставаться спокойной.

— Господи, — проговорила она в тот вечер, усаживаясь в кресло и одергивая свою даже не мини-, а микро-юбочку, чтобы на миллиметр-другой скромно прикрыть бедра, — господи, ну и денек у меня сегодня выдался!

— В самом деле? — спросил Макс, наполняя ее бокал.

— Честное слово. Сейчас назревает одна крупная сделка, ты ведь знаешь «Бреттс»; это фирма, которая занимается поддельными драгоценностями…

— Да, конечно, — кивнул Макс, — Фредди еще к ним очень благоволит.

— Точно. И мне очень нравится этот Барри Бретт, он ко мне так хорошо относится. Знаешь, обещал подарить мне, когда приедет на следующие торги, золотую цепочку с жемчугом, они такие делают. Надеюсь, не забудет. Ну, так или иначе, но они приобрели большую долю в «Лэнгли»; это, знаешь, одна такая шикарная ювелирная фирма. Настоящий наезд на нее устроили, — с самодовольным видом прибавила она.

— Боже, Шайрин, ты уже успела освоить наш биржевой жаргон, да? — польстил ей Макс.

— Ну, достаточно ведь просто слушать, и уже можно многому научиться. Так вот, акции «Бреттса», разумеется, сразу же подскочили, но и все остальные тоже…

— Разумеется, — вставил Макс.

— И теперь они бы хотели приобрести «Лэнгли», но за ней охотится какая-то другая фирма, американская, а поэтому цена акций поднялась еще выше, и «Бреттсу» не хватает свободных средств, чтобы пробить свое собственное предложение.

Весьма довольная собой, она откинулась на спинку кресла.

— Ну и?.. — спросил Макс. — Господи, какая же ты умница, что смогла все это запомнить, — поспешно добавил он. — Даже не представляю себе, как тебе это удалось.

— Н-не знаю, — немного запнувшись, ответила она. — Но в чем я твердо уверена, так это в том, что Чаку очень хочется, чтобы сделка досталась «Бреттсу», и сегодня он и Фредди весь день висели на телефоне, стараясь им как-то помочь.

— Мм! — задумчиво произнес Макс. — А какая сумма нужна Бретту?

— Макс, — вдруг резко сказала Шайрин, — Макс, мы встретились, чтобы поговорить о моей карьере или чтобы обсуждать сделки Чака?

— Боже мой, Шайрин, извини, пожалуйста! Конечно же, о твоей карьере. Послушай, я разговаривал с этим моим приятелем, Джейком, ты его знаешь. Он говорит, что в данный момент у «Мортонса» никаких вакансий нет. Помнишь, в конце лета у них там что-то стряслось, и они теперь несколько перестраховываются. Но похоже, все уже в порядке, Джейк говорит, что вроде бы в «Сити-корпс» должны скоро набирать людей, и он там замолвит за тебя словечко.

— Да-а, — протянула Шайрин. Похоже, она была разочарована. — Мне казалось, что у тебя с ним была более определенная договоренность.

— Она достаточно определенная, — возразил Макс. — Не знаешь — не говори. Если Джейк Джозеф тебя порекомендует, место ты получишь. Никто тебя не обманывает. А кстати, не пойти ли нам чего-нибудь поесть? А то, если я еще немного выпью, я просто свалюсь тут под стол.

— Да, было бы неплохо, — одобрила Шайрин. — Давай опять в «Лэнган», если можно?

— Конечно, можно, — отозвался Макс.

Он одарил ее самой располагающей своей улыбкой, той, которая еще совсем, казалось бы, недавно помогала продавать многие-многие тысячи рубашек, джинсов, маек и даже спортивных трусов. Господи, какая тогда у него была легкая и приятная жизнь! И как только его угораздило влезть во всю эту кашу?!

— Триста пятьдесят миллионов фунтов, — с набитым ртом говорила Шайрин; она как раз пережевывала копченую лососину. — Я только что вспомнила, именно столько.

— Что именно столько? — переспросил Макс. Его голова за минуту до этого была занята размышлениями о том, достанет ли ему смелости заявиться к Энджи в — сколько же тогда будет? — в час ночи и попытаться забраться к ней в постель. Пожалуй, нет. Она строга насчет таких вещей.

— Столько нужно Бретту. Чтобы приобрести «Лэнгли».

— Но это же куча денег.

— Да, — ответила она, бесхитростно прижимаясь к нему под столом ногой, — но ведь сейчас не проблема достать любые деньги, верно? Даже такие?

— Это верно, — согласился Макс.

Было пятое октября.

— Ты никогда ничего не покупала в «Бреттсе»? — спросил Макс у Энджи.

Они лежали в просторной постели после необыкновенно удачного секса; Энджи повернулась к нему, в ее зеленых глазах застыло искреннее изумление.

— Разумеется, нет. У них там одни подделки. А что?

— Так… просто любопытно. Мне тут моя подружка Шайрин кое-что о них порассказала.

— В общем-то, как фирма они работают вполне неплохо. Цепь магазинов на торговых улицах, своего рода ширпотреб.

— Да, но они собираются приобретать «Лэнгли».

— Неужели? Могут поднять себе цену, и сильно.

— Да, я понимаю. Но для них это дорогое удовольствие. Как мне сказали, триста пятьдесят миллионов.

— В наше время это не деньги, — ответила Энджи.

Было седьмое октября.

Он и в самом деле влюбился в Энджи. Тут и спорить было не о чем. Любил ее по-настоящему. Любил в ней все. Любил ее ангельское строгое личико с огромными зелеными глазами, ее стройное, жадное, откровенное тело, ее тягу к развлечениям и удовольствиям и ее ясный и жесткий прагматический ум, ее личную мораль, весьма хитрую, изворотливую и в то же время по-своему честную; все любил. Ему только очень хотелось, чтобы и она тоже полюбила его.

Макс был уверен, что даже если он доживет до ста лет, то и тогда ни за что не забудет тот вечер и тот прием. Их безрассудный, опрометчивый побег в спальню; потрясение и боль, что испытала тогда Джемма; ее последующее громогласное заявление и то, как оно было сделано; Мелиссу, которую пришлось отправить в госпиталь; как потом все разошлись — Джонти забрали, Томми уехал, гости и все остальные тоже разъехались; затем наконец-то уехала и полиция, предварительно кропотливо собрав подробнейшие показания свидетелей; как потом он отвез молча плакавшую Джемму домой, к ее родителям, и оставил там, бормоча какие-то беспомощные и бесполезные извинения; и как после всего этого они остались наконец с Энджи вдвоем, одни во всем доме, потрясенные, протрезвевшие и пришедшие в себя, измученные, но странно возбужденные, оживленные.

Энджи повернулась к нему и как-то совсем обыденно спросила: «Ну и что же мы теперь будем делать?» — а он очень серьезно посмотрел на нее и ответил вопросом на вопрос: «Пойдем наверх?» — и она тоже так же серьезно поглядела на него, взгляд у нее был необычно прямой и откровенный, и сказала просто: «Да». Он взял ее за руку и повел наверх; они вошли в ту же самую спальню, в которой уже были раньше. Энджи остановилась, не сводя с него пристального взгляда, потом подошла к нему и стала целовать, осыпать ласковыми, нежными, сладкими поцелуями, ее тело все крепче и крепче прижималось к нему, руки все сильнее и сильнее сжимали его в объятиях. Вдруг она резко отпрянула, широко улыбнулась и проговорила: «Пора уже расстегнуть эту стофунтовую молнию, Макс»; он расстегнул до самого конца, и она выскользнула из облегавшего ее платья, сбросила его на пол и вдруг предстала перед ним полностью, совершенно, ошеломляюще обнаженная. Макс давно уже думал об Энджи и столько раз воображал ее обнаженной, что вряд ли должен был теперь чему-либо удивиться; но тем не менее при виде ее он испытал настоящее потрясение, настолько сильное, что и сам бы не поверил раньше в свою способность переживать подобные ощущения при виде обнаженной женщины, пусть даже и Энджи. Его мгновенно охватило желание, оно ошеломило, оглушило его, пронзило внутренней дрожью — так хороша была Энджи, тонкая, стройная, идеальных пропорций, с плоским животом и узкими бедрами, но с роскошными крупными загорелыми грудями, на которых выделялись большие и темные торчавшие вверх соски, с густыми зарослями рыжеватых волос в паху.

Макс шагнул к ней; он вдруг почувствовал себя необыкновенно сильным. Взял в ладони ее груди, наклонился и начал целовать, водя языком по соскам и вокруг них. Почувствовал, как соски напряглись, стали еще тверже; он нежно и мягко погладил Энджи по спине, плавно опуская руки вниз, пока они не дошли до ягодиц, таких твердых, таких сильных. Макс всегда заявлял, что чувственность женщины можно определить по ее ягодицам: чем они тверже, чем более упруги, тем сильнее и сексуальный аппетит. У Энджи ягодицы были очень твердыми и очень упругими.

— Раздевайся, негодник, — проговорила вдруг Энджи. — Я уже дольше не вытерплю.

И пока он срывал с себя рубашку, брюки, трусы, она подошла к постели, легла на спину, заложив руки за голову и слегка раздвинув ноги, и неотрывно смотрела на него.

— Господи, — произнесла она, — о господи, — и больше ничего, он уже был на ней, обнимал ее; в душе он страшно боялся, как бы не осрамиться, как бы не получилось так, что он не сумеет доставить ей то удовольствие, какое бы ей хотелось, и в то же время он так отчаянно желал ее, так сгорал от этого желания и нетерпения, что ему с трудом удавалось сдерживать себя и заставлять свое тело делать то, что оно должно, обязано было делать.

— Стоп, — сказала она неожиданно. — Погоди. — Она уложила его рядом с собой и принялась с улыбкой рассматривать, уважительно, почти задумчиво задержав взгляд на его пенисе, а потом медленно, очень медленно села сверху и нежно опустилась на него, очень плавно, очень-очень осторожно; она была изумительно, восхитительно влажной и обхватила его плотно и крепко, — он ощутил, как она надвигается на него, почувствовал ее чудное, сладостное тепло. «Лежи тихо, — приказала она ему, — не шевелись». И он подумал, как странно прозвучали эти слова, настолько твердо и официально, и как странно, что они исходили от нее; разумеется, он не мог, просто не в состоянии был лежать тихо и не шевелиться, он почти сразу же начал двигаться, все сильнее и энергичнее, то отдаваясь ее упругому, радостно встречавшему его сжатию, то отступая, ощущая, как в нем возникают какие-то мощные, неодолимые волны, как они поднимаются откуда-то из глубины и рвутся наружу, на свободу, как они передаются и ей и увлекают за собой Энджи, его любимую Энджи.

Потом, уже много часов спустя, он произнес:

— Энджи, я тогда тебе совершенно серьезно сказал. Я люблю тебя. Это в самом деле так, я знаю.

А она ответила:

— Да ну, Макс, не говори ты этого, какая чепуха, тоже мне, нашел кого, ну как ты можешь меня любить? — Она улыбнулась, но улыбка у нее получилась какая-то горькая.

— Я правда тебя люблю, — повторил он, — именно что нашел и действительно люблю. Больше всего на свете. Я в тебя влюбился, еще когда мне было только шестнадцать и я тебя увидел в самый первый раз, тогда, во время обеда в «Рице». А ты помнишь?

— Да, помню. — Зеленые глаза Энджи внезапно повлажнели. — Мы тогда с Малышом только начали открыто появляться на людях, было страшно приятно, что можно быть вместе, что не надо больше без конца прятаться и скрываться, и он вдруг мне говорит: «Посмотри, вон мой племянник, видишь, с той красавицей».

— И о чем ты подумала? Что сказала? Или ты не помнишь?

— Помню, что сказала, хотя, может быть, мне и не стоило бы тебе этого говорить. Я сказала ему: «Да он и сам настоящий красавец». И о чем подумала, помню: что ты, должно быть, испорченный и самонадеянный маленький негодник. И я оказалась права.

— Ничего подобного, — возразил Макс. — Это нечестно, просто нечестно. — Он искренне, неподдельно обиделся.

— Именно так. Все честно, — отрезала Энджи. Она вдруг натянула на себя простыню. — Мне холодно.

Макс вздохнул. Атмосфера близости, любви и тепла оказалась нарушенной.

— Выходит, я для тебя ничего не значу? — спросил он. — Ты просто развлекаешься со мной. Так, да? Я у тебя всего лишь очередной мужчина на ближайшую неделю?

— Не надо, Макс, — тихо попросила Энджи. — Не надо все портить. Мы же еще только начали. Конечно, ты для меня что-то значишь. Разумеется. Но я еще сама не знаю, что именно и насколько это для меня важно. У меня все еще больно на душе, Макс. Я помню Малыша. Дай мне время.

— Извини, — совершенно искренне произнес он. — Я забыл об этом. Я дурак. Извини, ради бога.

— Ничего, — ответила Энджи. — И никакой ты не дурак.

С тех пор они стали очень много времени проводить вместе. Если бы у Макса была возможность сделать все по-своему, то он бы вообще все время проводил только с Энджи. Но такой возможности у него не было.

Энджи заявила, что ей нужна свобода, что она хочет сама распоряжаться своим временем, ей дорога ее независимость. У нее есть фирма, которую она и так забросила, есть близнецы, которых она забросила даже в еще большей мере, и что она в данное время просто не может посвятить всю себя, целиком и полностью, их взаимоотношениям.

Он встречался с ней два или три раза в неделю, и встречи эти проходили хорошо. Очень хорошо. Им было интересно и весело друг с другом. Энджи говорила, что с того самого времени, когда Малыш был еще молодым, ей никогда не было так интересно и весело, как теперь. Максу это было приятно.

Его перестали волновать — он даже сам не понимал почему — Фредди и Мэри Роуз, Хартест и Александр. Вся эмоциональная энергия, которую он не расходовал на работу, доставалась Энджи. Они постоянно ходили в рестораны, на танцы, в театры, а иногда заказывали из индийского ресторана что-нибудь на дом и смотрели видео. А еще они занимались сексом. Часто и подолгу. Макса изумляли и внушали даже некоторый благоговейный трепет и изобретательность Энджи, и ее аппетит, и просто то удовольствие, которое она получала в постели (а также и в машине, и в парке, и под душем, и в гостиной, а один раз — этот случай ему особенно запомнился — даже в театральной ложе). Макс всегда считал себя настоящим жеребцом, опытным мужчиной, которому гарантирован успех у женщин. Но в обществе Энджи он вдруг обнаружил, что по сравнению с ней он просто зеленый новичок. Однако до каких бы высот близости, безумства, экстаза они ни поднимались во время секса, потом, когда все кончалось, Энджи всякий раз моментально как бы душевно отстранялась от него, уходила в себя, воздвигала какие-то внутренние преграды, снова превращалась во вполне самодостаточного и «закрытого» человека.

Когда-нибудь, говорил себе Макс, когда-нибудь он сумеет добиться того, чтобы в какой-то очередной раз этого не случилось.

Однажды вечером, вскоре после того ужина с Шайрин в «Лэнгане», Макс пригласил Энджи в «Риц».

— Вспомним старое, — сказал он.

Ресторан был забит; казалось, все лондонские рестораны в то время были постоянно забиты, даже по будним дням, даже в понедельники. А был как раз понедельник. Понедельник, двенадцатое октября.

Они отлично поужинали; когда они сидели уже за второй рюмкой арманьяка (и Энджи успела высказать любопытное предположение относительно того, как она употребит применительно к Максу тот арманьяк, что стоит у нее дома), Макс бросил взгляд в зал и вдруг увидел Фредди, направлявшегося вместе с кем-то в сторону туалета. Мужчина, шедший рядом с Фредди, выглядел молодо и броско; Макс подумал, что это, наверное, и есть Брайан Бретт.

— Прости, — сказал он Энджи. — Природа требует.

Он поспешил вслед за Фредди и вошел в дверь туалета как раз вовремя, чтобы успеть заметить, как тот свернул в сторону писсуаров. Макс стрелой рванулся в одну из кабинок и запер за собой дверь. Вскоре до него донесся голос Фредди:

— Порядок, Брайан. Теперь можно и назад, к нашим дамам.

— Порядок. А симпатичная она женщина, эта миссис Дрю.

— Правда, а? Повезло Чаку.

— Действительно повезло. Послушай, Фредди, пока мы тут одни, должен тебе признаться, что у меня сейчас туговато с наличностью. Я прикидывал, мне понадобится что-нибудь порядка… ну, скажем, шестидесяти сверх обычных кредитов. Есть ли кто-нибудь… в общем, ты не мог бы что-нибудь посоветовать?

— Господи, какая чепуха, — ответил Фредди. — Нет проблем. При такой сумме мы можем сами выступить поручителями. Не волнуйся ты об этом, Брайан.

— Великолепно. Разумеется, когда мы провернем это дело, то я не сомневаюсь, каждый из нас будет в выигрыше.

— И я не сомневаюсь.

— Шестьдесят, — проговорил Макс. — Шестьдесят чего, как ты думаешь? Тысяч? Сотен тысяч?

— Не-а. — Энджи мотнула головой. — Миллионов.

— Да. Пожалуй. Это же куча денег. Для банка такого размера, как наш, поручиться за подобную сумму… И я уверен, что это не единственный случай. Фредди страшный жадюга. Все о своих комиссионных думает.

— В наше время это не такие уж большие деньги, — сказала Энджи.

Было двенадцатое октября.

— Шайрин, — спросил Макс, — до тебя не доходили в последние дни разговоры о закулисных кредитах?

— Да, конечно. — Шайрин беспечно махнула рукой. — Об этом постоянно говорят. Фредди очень любит этим заниматься.

Было тринадцатое октября.

— Мне кажется, — говорил Макс Шарлотте, — Фредди раздает больше кредитов, чем позволяют активы банка. Я даже уверен, что он это делает. Надо сообщить об этом дедушке. И быстрее.

— Невозможно, — ответила Шарлотта. — Дед отправляется в круиз. Во второе свадебное путешествие, как он его называет.

— Когда?

— Гмм… завтра.

— По-моему, надо попытаться.

— Ладно.

Шарлотта дозвонилась до Фреда III. Макс сидел рядом и слушал.

— Дедушка? Это Шарлотта. Послушай, мне надо с тобой поговорить. Что? Да, я знаю, что завтра ты уезжаешь, я хотела вам пожелать хорошего и интересного путешествия и… послушай, я знаю, что ты занят, но это важно. Дедушка, выслушай меня, ты должен это знать. Это касается Фредди. Он… дедушка, пожалуйста. Ну пожалуйста, послушай. Он… он выдает слишком много кредитов. В том числе и из средств самого «Прэгерса». Ну, я не знаю точно, но все это очень серьезно. Нет, это я знаю точно. Я не могу тебе описать все подробности…

что? Нет, дедушка, пожалуйста, не надо этого делать, не надо. Пожалуйста. Это не…

Она посмотрела на Макса, лицо у нее было растерянное и озабоченное.

— Он отключил меня и разговаривает сейчас с Чаком. Ну, теперь нам достанется.

Было четырнадцатое октября.

Чак устроил им разнос. Довольно вежливо, но очень твердо. Под конец он подчеркнул, что, едва только Фред III окончательно уйдет в отставку, та доля акций банка, которой располагает Шарлотта, уже не будет иметь нынешнего ее значения, а потому Шарлотте лучше бы заранее научиться поступать так, как ей говорят.

— Я не могу вас уволить, — заявил ей Чак, — но вполне могу сделать вашу жизнь очень малоприятной. На вашем месте я бы не высовывался.

Было пятнадцатое октября. По радио прошло несколько сообщений о признаках паники на нью-йоркской бирже. Никто не обратил на них особого внимания.

Несмотря на обеденный перерыв, Макс сидел на своем рабочем месте; тут-то и позвонили из газеты «Дейли мейл». До них дошли слухи, заявил звонивший, что граф Кейтерхэм на самом деле не является отцом Макса; не хотел бы Макс что-нибудь сказать по этому поводу?

Макс ответил, что все это полная чепуха, что сказать он ничего не хочет, и посоветовал им проконсультироваться у их собственных юристов насчет того, что говорится в законах о клевете.

С мерзким ощущением он повесил трубку и отправился к Шарлотте.

— Похоже, — провозгласил он, стараясь, чтобы слова его прозвучали непринужденно и весело, — что кот вырвался из мешка.

— Какой кот? Макс, ты о чем?

— По-моему, у Фредди состоялся разговор с Найджелом Демпстером.

— Что?!

— Ну, он ведь нас предупреждал, — сказал Макс.

— Я поговорю с Чарльзом.

Чарльз ответил, что в их положении самое лучшее — это хранить полное молчание.

— Ничего не говорите. Вообще ничего и никому. И скажите Александру и Томми, чтобы они тоже ничего не говорили. Подать в суд вы не можете, поскольку слухи соответствуют истине, а кроме того, это могло бы повредить еще и Георгине с Шарлоттой. Поэтому просто пересидите, пока буря не стихнет.

На протяжении следующих суток они не раз и очень ярко, отчетливо, живо вспоминали эти его слова.

В тот вечер Макс, Энджи и Шарлотта купили на ужин мясо с кэрри и, поглощая его, старались убедить себя в том, что у Найджела Демпстера и без них хватает о чем писать. Шарлотта попыталась дозвониться до Гейба, но его не было на месте.

— А он знает? — как бы между прочим спросил Макс.

— Нет. — Шарлотта не стала ничего уточнять.

Потом они посмотрели программу вечерних новостей и прогноз погоды, скорее по инерции, нежели из интереса; ночь, обещали синоптики, будет несколько ветреной. Шарлотта уехала довольно рано и, вернувшись домой, легла спать. Энджи и Макс тоже отправились в постель, поговорили там и уснули, так и не занявшись любовью.

— Никогда бы не поверил, что такое возможно, — пробормотал, уже засыпая, Макс, уткнувшись Энджи в волосы. — Не та уже у тебя хватка, не та.

— С моей хваткой все в порядке, — еще более сонным голосом откликнулась Энджи. — Было бы что хватать.

Макс проснулся от какого-то невероятного шума: в воздухе стоял непонятный вой, за окном гремело так, словно там все рушилось. Он встал, выглянул в окно и ущипнул себя: спит он или нет. Росшие вокруг площади платаны согнулись почти до земли, с трудом цепляясь за нее корнями; в воздухе парил, в самом прямом смысле этого слова, какой-то большущий, судя по всему металлический, лист. Это оказался сорванный ветром щит дорожного указателя — в конце концов он вонзился в дерево и, переломившись, упал. По асфальту было разбросано что-то непонятное и темное, похожее на большущих черных крыс, — Макс не сразу сообразил, что это разметало мусорные контейнеры. Вдоль улицы неслись тучи пыли; в воздухе летали газеты и полиэтиленовые пакеты, запутываясь в ветвях сломанных и упавших деревьев. Нигде не было видно ни одной человеческой фигуры. Макс посмотрел на часы: было два часа ночи. Он помчался к окнам на тыльной стороне дома — посмотреть, что делается в саду; через два дома от них упало большое дерево, которое так и лежало теперь, подмяв на своем пути все заборы; крыша пристроенной к дому оранжереи — гордости и радости Энджи — была разнесена вдребезги другим упавшим деревом; половину кустов вырвало с корнем, часть из них запуталась в кронах сломанных деревьев, а часть вообще унесло неизвестно куда.

— Энджи, — прокричал Макс, вбегая в спальню, — Энджи, проснись! На улице кошмар что творится. Настоящий конец света. Вставай!

Энджи мгновенно вскочила с постели:

— Что случилось? С малышами все в порядке?

— Не знаю, — ответил Макс.

— Пойду посмотрю.

Наверху, на четвертом этаже, близнецы спали как ни в чем не бывало, абсолютно не реагируя на то, что происходило в природе; их няня ошеломленно и неподвижно смотрела в окно: казалось, ужас приковал ее к месту.

— Света нет, — проговорила она. — Я пробовала. Энджи, у нас есть свечи?

— Конечно. Сейчас принесу. Я только заскочу вниз и посмотрю, как там бабушка.

— Миссис Викс там нет, — сообщила няня, — она у… у своего знакомого.

— О господи! — воскликнула Энджи. — Надеюсь, с ней ничего не случилось. А что такое, что происходит?

— Я же тебе сказал, конец света, — ответил Макс.

Утром они увидели, что конец света все же не настал. Однако то утро стало началом конца очень многих других, не таких масштабных вещей.

Телевидение не работало, но радио действовало, и все программы были заполнены сообщениями о последствиях самого сильного за последние сто лет урагана, пронесшегося над Англией; скорость его могучих разрушительных порывов в отдельных местах доходила до ста двадцати миль в час; нанесенный им ущерб с трудом поддавался оценке; в некоторых частях страны были выкорчеваны целые леса; в Брайтоне ветром с пляжа подняло тонны гальки, и она повышибала в округе все окна и двери; повозки, прицепы, фургоны и даже небольшие грузовики поднимало в воздух и крутило, как детские игрушки; шоссейные и железные дороги оказались перерезаны упавшими деревьями; были и погибшие. Катастрофы подобного масштаба в Британии с ее, в общем-то, мягким климатом, пожалуй, никогда прежде не случалось.

Телефон у них не работал; Макс прошел по Пикадилли, непривычно пустой, пронизанной одновременно и ветром, и солнечными лучами, и воспользовался телефонами-автоматами в «Рице». Он позвонил в Хартест; ответила Георгина, голос у нее был бодрый. У них сломало несколько деревьев вдоль Большой аллеи; деревянный домик, что был на озере у лодочного причала, в самом прямом смысле подняло в воздух; на террасе ветром свалило пару каменных статуй, а с конюшни сорвало полкрыши, но в целом им повезло, особых разрушений и потерь у них не было. В доме у Мартина и Катрионы разбило несколько окон и сорвало почти всю крышу. Александр провел всю ночь на ногах, сильно нервничал, беспокойно ходил по дому, волновался о том, выдержит ли шиферная плитка и что будет с куполом над Ротондой, с высокими окнами на первом этаже, но ничего не пострадало, и теперь он успокоился и вместе с Мартином расчищал с помощью дисковой пилы аллею.

Шарлотта даже не слышала, что ночью был ураган.

Миссис Викс и Клиффорд спали — «Надеюсь, в разных комнатах, — заметила Энджи, — они ведь еще не поженились», — однако Клиффорда разбудил грохот разбитого полуподвального окна с задней стороны дома: туда угодил поваленный ветром металлический контейнер для мусора. Клиффорд с огромным удовольствием откликнулся на вызов стихии и принялся запускать свой домашний генератор. Потом он говорил, что та ночь напомнила ему немецкие налеты в годы войны, когда он был руководителем отряда гражданской обороны.

Макс выпил в ресторане кофе, а потом решил дойти от «Рица» до «Прэгерса». Улицы были по-прежнему непривычно пусты: метро и пригородные поезда не ходили, машин почти не было видно. Сотни шоссе и дорог вокруг Лондона были все еще забаррикадированы поваленными деревьями, и люди в самом прямом смысле слова оказались в своих домах, как в ловушках.

Макс вдруг с ужасом вспомнил, что обычно именно в этот день появляется колонка Демпстера. Он купил газету и трясущимися руками развернул ее. Ничего. Поначалу он испытал огромное облегчение, но вслед за тем его снова охватило сильное беспокойство. Ведь будет еще завтра, а потом придет другой день, и еще, и еще…

Макс не спеша прошел по Сейнт-Джеймс-роуд и подошел к «Прэгерсу». В отделении никого не было. Он воспользовался личным ключом и вошел внутрь; лифт не работал, поэтому на четвертый этаж ему пришлось подниматься пешком. Там было пусто и мрачно, и эта атмосфера вселяла какой-то непонятный страх, предчувствие беды. Не горела ни одна лампа, ниоткуда не доносилось ни звука. Было холодно.

Он вошел в помещение операционного зала — ни один из компьютерных экранов не светился.

— Вот черт! — громко выругался Макс.

Пройдя по коридору, он медленно спустился вниз по лестнице на второй этаж. Этаж руководства: здесь были кабинеты Чака и Фредди. Ну что ж, быть может, пустота в отделении окажется ему чем-нибудь полезной.

Дверь в кабинет Чака была заперта; естественно, так и должно быть. Конечно, у Шайрин наверняка есть ключ, но ее на работе не было. Наверное, не может выбраться из своего Бромли из-за завалов на дорогах. Макс искренне надеялся, что с ней самой ничего не случилось: Шайрин ему, в общем-то, нравилась.

Он подергал дверь кабинета Фредди. Она оказалась незапертой. Макс осторожно, медленно приоткрыл ее. Чудесно. Теперь он сможет просмотреть файлы Фредди и…

— Доброе утро, Макс. — Это был Фредди. Он улыбался Максу своей обычной холодной улыбкой. — Маловато нас тут сегодня. Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо, — ответил Макс, разозлившись и на себя за то, что так глупо попался, и на Фредди, заявившегося вдруг на работу. — У тебя дома все в порядке, как я понимаю?

— Да. Только сад немного пострадал. А у тебя?

— Так… ничего страшного. — Ему не хотелось вдаваться в подробности, чтобы Фредди не пронюхал, где он провел ночь.

— А как в Хартесте? — спросил Фредди. — Ничего не пострадало? Ты еще не говорил со своим… с лордом Кейтерхэмом?

Макс очень холодно посмотрел на него:

— Нет, его не было дома, он расчищает завалы. Но я разговаривал с сестрой, с Георгиной, она сказала, что все в порядке. Спасибо, Фредди, что ты так беспокоишься.

Макс вернулся назад в «Риц» и попытался дозвониться до «Мортонса». Там никто не ответил. Он решил доехать до Сити. Некоторые автобусные маршруты работали, ему удалось доехать до Ченсери-лейн, а дальше он пошел пешком. Бедствие вывело людей из обычного сдержанного состояния, и большинство встречных были настроены дружелюбно, общительно, даже стремились поговорить; но когда он дошел до Флит-стрит, то увидел людей, вполне обычных, даже респектабельного вида, которые растаскивали из разбитых витрин магазинов обувь, джемперы, рубашки. Странно и неприятно было видеть, что англичане способны заниматься грабежом. До «Мортонса» Макс добрался примерно к одиннадцати часам; там никого не было, поэтому он зашел в кафе «Коутс», где сидела небольшая компания, состоявшая по большей части из маклеров, и очень неторопливо, с видимым удовольствием завтракала. Они сказали ему, что сидят тут уже давно и через некоторое время собираются в очередной раз проверить, не заработали ли компьютеры. Джейка среди них не было.

К середине дня некоторые маклеры приступили к работе; но, по их отзывам, в тот день деловая жизнь в Лондоне практически остановилась. Макс пообедал в компании пары друзей, они немного выпили, а потом, уже около трех часов дня, он решил съездить домой, на Понд-плейс. Царившие повсюду тишина и пустота начинали действовать ему на нервы. Ему становилось от них как-то не по себе. Возле собора Святого Павла с ним поравнялось такси; Макс остановил его и сел. В такси работало радио. За первые несколько часов работы нью-йоркской биржи, говорил голос диктора, индекс Доу-Джонса упал больше чем на сто пунктов. Это самое крупное падение, которое когда-либо происходило на протяжении одного дня, продолжал скучный и бесстрастный голос диктора. Вот так эта новость и проникла тогда в Лондон. Самая большая и важная новость. Крупнейшая новость о настоящей катастрофе.

Было шестнадцатое октября.

Уик-энд прошел спокойно. Телефоны заработали. Утром в субботу Энджи позвонила знакомому строителю и попросила его прислать людей починить крышу оранжереи. Сама она, Макс и близнецы уселись в машину и присоединились к огромному числу других людей — казалось, на улицы выехала в ту субботу добрая половина населения города, — устремившихся посмотреть, что стало с лондонскими парками. Зрелище было грустное и малоприятное. В воскресенье Шарлотта заявила, что едет в Хартест. Макс отправился с ней. Там тоже картина была грустная В парке вырвало с корнем не меньше сотни деревьев, и они так и лежали там, где упали, похожие на умирающих динозавров. Александр был страшно расстроен. Он любил свой парк и каждое дерево в нем и теперь с совершенно несчастным видом бродил по Большой аллее, оплакивая каждую потерю. Убивался он и из-за домика на озере: домик этот, рассказывал Александр, построил еще его дед, и вся жизнь Александра прошла с ним рядом. В конце концов подобные сетования вывели Макса из себя: он гораздо больше сочувствовал Данбарам, которые остались практически без крыши над головой. Георгина предлагала им на время, пока будут чинить крышу их дома, переехать в Хартест, но Катриона и слышать об этом не хотела. Георгина сказала, что сама не вполне разобралась, что было тому причиной: природная застенчивость Катрионы или же просто ее ощущение, что нельзя бросать свой дом. Так или иначе, но, как заявил Александр, он был рад, что Данбары не приняли этого приглашения.

А потом снова наступил понедельник. Понедельник, девятнадцатое октября. В газете «Мейл», в колонке светских новостей и сплетен, о Максе по-прежнему ничего не было. На работу он приехал рано. Он чувствовал себя взвинченным и раздраженным, сам не понимая почему. Когда включились экраны компьютеров, Макс даже заморгал, считая, что тут какая-то ошибка. Все экраны светились красным цветом. Повсюду был один только бесконечный красный цвет. Вернон Блай бросился к торговой стойке, от его обычного глупо-самодовольного вида не осталось и следа, на лице была написана откровенная паника, черты заострились.

— Рынок упал на сто двадцать пунктов, — потрясенно проговорил он, и голос его звучал словно из загробного мира. Обычно падение составляло пять, в крайнем случае десять пунктов.

Макс почувствовал, как его самого прошиб пот; он бросился к телефону и набрал номер Джейка; тот был спокоен, даже почти доволен.

— Я же тебе говорил, — сказал он, — сколько раз говорил: то, что происходило на рынке, должно было когда-то кончиться. Единственное, что сейчас можно делать, это продавать. Как можно быстрее. И молиться, чтобы на нас поскорее свалилась дохлая кошка.

В среде биржевиков и финансистов существует старое и мрачное поверье, что если на рынок ценных бумаг упадет дохлая кошка, то рынок этот скоро подскочит. Между моментом, когда кошка падает (в этот момент цены достигают самых низких своих отметок), и последующим взлетом рынка как раз и можно сделать самые большие деньги.

Макс начал продавать. Но этим занимался не он один. Рынок падал все ниже и ниже, летел в какую-то черную дыру отчаяния. Кошка в тот день явно пребывала в коматозном состоянии.

Курсы всех акций упали на четверть. Некоторых — наполовину. А в отдельных случаях даже и на целых семьдесят процентов. Маклеры сидели перед экранами, стараясь как-то сдержать разлив моря красного цвета. Но все их усилия были тщетны. На рынке царила вопиющая, кошмарная, неслыханного масштаба паника, резко усугубляемая еще и тем, что у многих маклеров таяли, превращались в дым и их собственные состояния. День только начался, до обеденного перерыва было еще далеко, но многие из них уже сидели за своими столами, обхватив голову руками, с полным отчаянием на лицах, и просто не брали уже трубки трезвонивших телефонов. Некоторые молча, не веря собственным глазам, сидели, вперившись взглядом в экран, и наблюдали, как летят вниз курсы на нью-йоркской бирже.

К концу того дня совокупная стоимость всех акций на лондонской бирже уменьшилась примерно на одну восьмую.

В тот вечер Томми и Макс отправились ужинать в пиццерию на Фулхэм-роуд. В ней было полно народу, и все оживленно обсуждали катастрофу на бирже. Слыханное ли дело, говорили все, за один только день биржевой рынок потерял то ли три, то ли четыре миллиарда фунтов! Похоже, никто не воспринимал происшедшее всерьез: это была просто очередная глава в увлекательной повести о легко достающихся больших деньгах; немного острых ощущений, только и всего. Возвращаясь назад, они уже в машине услышали по радио: на Уолл-стрит падение за день составило пятьсот пунктов.

— Господи, — проговорил Макс, — не может этого быть. Пятьсот пунктов! Да нет, не может быть, чтобы пятьсот.

Но это было действительно так.

Катастрофа шла вслед за солнцем, перемещавшимся над миром с востока на запад. Утром обрушилась токийская биржа, следом за ней гонконгская. После новых падений курсов на лондонской бирже опять пришла очередь нью-йоркской. К вечеру вторника совокупная стоимость акций, представленных на лондонской бирже, уменьшилась на двадцать процентов. Некоторые финансисты, входившие в число самых богатых в мире, потеряли абсолютно все; из-за приостановки операций на гонконгской бирже австралийские рынки понесли умопомрачительные убытки. Руперт Мердок за один только день потерял семьсот миллионов долларов. Роберт Холм разорился полностью. Все оценки и прогнозы высказывались теперь только в превосходной степени. Джон Филан, председатель нью-йоркской биржи, говорил о развале всей финансовой системы Запада. Джимми Голдсмит предсказывал конец света.

Появились различные теории, пытавшиеся как-то нащупать причины происходящего: одни объясняли все тем, что рынки ценных бумаг просто были сильно перегреты; другие говорили, что биржевой рынок всегда включает в себя как взлеты, так и падения, и потому за феноменальным его взлетом неизбежно должен был последовать соответствующий, столь же феноменальный спад; третьи утверждали, что, по крайней мере, начальная фаза спада объясняется распространением операций, осуществляемых по компьютеру, когда простое падение курса на пару процентов отражается на экранах всего мира сигналами к продаже; четвертые полагали, что благодаря компьютерам возросла скорость осуществления биржевых операций, а потому и паника теперь тоже распространяется гораздо быстрее, чем это было во времена до Большого бума; пятые обращали внимание на то, что если до Большого бума существовали специальные люди, которые вправе были объявлять временную приостановку операций и тем прекращать случаи панических распродаж, то теперь всякий подобный контроль над ведением биржевых операций оказался утрачен. Но каковы бы ни были действительные причины этого, рынок продолжал падать и падать, и казалось, что остановить эту нараставшую лавину обвалов некому и нечем.

Дохлая кошка ненадолго объявилась: в Нью-Йорке это произошло в середине вторника, в Лондоне — вечером того же дня. Пошли разговоры о том, что руководство нью-йоркской биржи ведет консультации с Белым домом о возможной приостановке операций. Приостановки не произошло, однако под воздействием этих слухов биржевой курс поднялся в среднем на двести пунктов; но страхователи сделок, стремясь защитить своих инвесторов, тут же начали лихорадочную распродажу фьючерсов, и курс снова упал еще ниже, чем был до этого.

К среде то, что поначалу казалось острым ощущением, потрясением, чем-то сродни фантазии, превратилось в жесткую действительность. Сотни тысяч людей оказались разорены. Макс увидел Фредди Прэгера; тот сидел с пепельного цвета лицом за своим рабочим столом, его трясло, он беспрерывно курил, отказывался уходить домой и только теперь начинал осознавать полную меру того, чем обернулась для «Прэгерса» его деятельность.

В те выходные Томми позвонили из «Дейли мейл». И Максу тоже. Он перезвонил в Хартест; к телефону подошла Няня.

— Няня, вам сюда могут звонить из газет, — сказал Макс.

— Уже звонили, — ответила Няня.

— О господи. И что ты ответила?

— Ответила, что твоего отца сейчас нет. И что если им там нечего делать, кроме как звонить нам, то пусть поищут себе другую работу.

— Няня, ты просто чудо.

* * *

В понедельник Фредди и Чак улетели в Нью-Йорк.

А в газете появилась заметка:

«МАКС: ЧЕЛОВЕК-ТАЙНА

Ходят постоянные слухи в отношении происхождения Максимилиана, виконта Хэдли: утверждается, будто лорд Кейтерхэм на самом деле не является его отцом. Виконт Хэдли, работающий маклером в „Прэгерсе“, американском банке, принадлежащем его деду Прэгеру никак не прокомментировал эти слухи, сославшись на свою занятость в свете последних событий на бирже; а лорда Кейтерхэма не удалось вчера застать в родовом имении, которое располагается в Уилтшире.

Лорд Хэдли, довольно заметная личность, на протяжении нескольких лет работавший фотомоделью, был до недавнего времени помолвлен с Джеммой Мортон, юной дочерью Ричарда Мортона, короля биржи; в последнее время лорда Хэдли часто видят в обществе миссис Анджелы Прэгер, вдовы покойного дяди виконта, „Малыша“ Прэгера. Миссис Прэгер, возглавляющая собственную компанию по торговле недвижимостью, на протяжении многих лет поддерживает тесные отношения с этой семьей.

В уик-энд не удалось связаться и с мистером Томми Соамс-Максвеллом, живущим в одном доме с виконтом Хэдли».

Макс позвонил Энджи.

— Дерьмо разлетелось по белу свету, — сообщил он.

— Я знаю. По-моему, могло быть и хуже.

— Вполне. Могли и на первой странице напечатать.

— Продолжайте молчать, — посоветовал Чарльз. — Это единственное, что может вам помочь.

Максу позвонил Джейк Джозеф:

— Что это до меня доходит, сынок? Не зря я всегда говорил, что в тебе есть что-то от бастарда. Похоже, я был прав.

— Куча дерьма, — ответил Макс. — Чистейшей воды вымысел, только и всего.

— Ну разумеется, — проговорил Джейк. — Надеюсь, все это не относится к происхождению твоей шикарной сестрички.

— А иди ты к черту, — раздраженно огрызнулся Макс.

Позвонил Томми, чтобы сообщить, что он получает от всего происходящего колоссальное удовольствие, и спросил, не стоит ли ему придумать специально для прессы какую-нибудь историю.

Макс ответил, что если Томми это сделает, то может считать себя трупом. Голодная смерть будет ему в таком случае обеспечена.

Позвонили еще несколько человек. Макс решил воспользоваться рецептом Няни. Похоже, это помогло.

Макс повел Шайрин пообедать в «Риц».

— Как это интересно, все, что о тебе пишут в газетах, — щебетала она, с любопытством глядя на него. — А откуда пошла эта история?

— Понятия не имею. — Макс пожал плечами. — Но ты ведь и сама знаешь, верно говорят: не верь ни одному газетному слову.

— Да, — согласилась Шайрин, не сводя с него взгляда, в котором вдруг появилась некая вкрадчивость, — но ты тоже знаешь, что есть и другая поговорка: дыма без огня не бывает.

Макс задумчиво посмотрел на нее:

— Если пообещаешь, что никогда никому не проболтаешься, я тебе скажу, с чего все началось.

— Макс, ну разумеется, обещаю.

— Это очень, очень старая история, она продолжается уже много лет. У нас была одна слабоумная служанка, которая стала вдруг всем говорить, будто бы я приемный ребенок. Время от времени эта история и всплывает.

— Но почему?

— Я же тебе сказал. Она была слабоумная. И отец уволил ее. Наверное, она думала таким образом отомстить ему. И постоянно твердила об этом. Вот и все. Только никому об этом не рассказывай.

— Ну, Макс, ты же знаешь, что не расскажу.

Макс подлил ей еще шампанского, похлопал по руке и сменил тему разговора.

— Очень похоже, — сказал он, — что лондонское отделение «Прэгерса» всплывет пузом кверху.

— «Бреттс» явно прогорел. А для Фредди он был всего лишь одним из подобных делишек, — сказал Макс Шарлотте. — Вот Фредди и отправился выкручиваться. Посмотреть, что и как можно еще спасти. Пока нет Фреда.

— Ну, вряд ли им удастся многое сделать, — возразила Шарлотта. — Фред не дурак.

— Они могут выиграть время. Нью-йоркское отделение «Прэгерса» неплохо вышло из этой передряги. Я только что говорил с твоим приятелем Гейбом. У них огромные резервы, и они не пострадали сколько-нибудь серьезно. Мне кажется, Чак постарается перевести какие-то суммы из Нью-Йорка в Лондон, чтобы покрыть потери.

— Этого он никак не сможет сделать. Во всяком случае, без того, чтобы не стало известно деду.

— Возможно, и сможет. Ведь у Криса Хилла есть доступ к резервам. Он, несомненно, вправе разрешить подобный перевод. Разумеется, дед очень скоро узнает об этом. Но, как я понимаю, они, по крайней мере, выиграют время.

— Надеюсь, не слишком много, — ответила Шарлотта.

Когда вечером Макс уже собирался уходить с работы, снизу ему позвонила дежурившая в приемной девушка:

— Тут пришли несколько журналистов. Как мне с ними поступить?

— Не обращайте на них внимания, — посоветовал Макс.

Он отправился к Шайрин.

— Внизу журналисты, — предупредил он, — не отвечай ни на какие их вопросы, хорошо? А то твои фотографии мгновенно появятся во всех газетах.

— Разумеется, не буду, Макс.

Потом он позвонил Няне и велел ей отключить в доме все телефоны.

На следующий день в «Мейл» и в «Миррор» на внутренних страницах появились фотографии Шайрин и заметки; в «Мейл» она была озаглавлена «Сплетни под лестницей», а в «Миррор» — «Месть служанки».

Чарльз высказался с осторожным оптимизмом: по его мнению, если газеты купились на подобную историю, то никакой более серьезной информации у них попросту нет.

Няня кипела от возмущения, заявила, что Макс мог бы ее предупредить, но что она и миссис Тэллоу разговаривали с репортерами очень твердо и сообщили, что служанка, о которой идет речь, ушла от них двадцать лет назад.

— Я же тебе говорил, чтобы ты им не отвечала, — сказал Макс.

— А я хочу отвечать, — возразила Няня. — Мне и миссис Тэллоу это очень нравится.

— Ну ладно, — смиренно согласился Макс. — Только, пожалуйста, Няня, не говори им больше ничего, ладно? И Александру тоже не говори.

— Об этом не беспокойся, — ответила Няня.

Шайрин извинялась, но делала это несколько вызывающе дерзко.

— Они обещали, что не станут ничего писать, что им нужна просто общая информация, для собственной ориентировки.

— Не важно; я ведь тебя просил с ними не разговаривать. Ну Шайрин, честное слово!

— Извини, Макс.

Макс широко улыбнулся ей:

— Ладно. Когда-нибудь сочтемся.

Он обнаружил, что произошло нечто странное: теперь, когда случилось то, чего он так долго страшился, когда сомнения в отношении его происхождения вырвались наружу и об этом стали писать, говорить, сплетничать, спорить, ему самому все это стало вдруг совершенно безразлично. Теперь, когда он мог черным по белому прочесть все это в газете, проблема его происхождения, как ни странно, начала вдруг казаться ему надуманной, невероятнейшей глупостью.

Он почти что не то чтобы радовался всему происходившему, но явно получал от этого немалое удовольствие. Постепенно расцвечивал историю с уволенной служанкой, украшал ее дополнительными подробностями и даже почти по-настоящему расстроился, когда всеобщий интерес к ней заглох.

— По-моему, — заявил он Шарлотте, — привидение изгнано.

— А по-моему, — хмыкнула она, — ты спешишь с выводами.

Фредди и Чак вернулись через три дня. Выглядели они усталыми, но заметно приободрившимися. И, кроме того, на лицах у них читалось еще что-то — неясное, но такое, что сразу же не понравилось ни Шарлотте, ни Максу.

— Такое впечатление, как будто у них против нас что-то есть, — сказала Шарлотта. — Я боюсь.

Прилетели они в середине дня; сразу отправились в «Риц», долго там обедали, потом еще некоторое время сидели в зале заседаний правления и выпивали. В шесть вечера Чак зашел в операционный зал.

— Пойдем, — позвал он Макса, — присоединяйся к нам, выпьем.

— Извини. У меня вечер занят, — бодро отказался Макс.

— Это важнее, — с обычной своей искусственной улыбкой проговорил Чак. — Думаю, ты согласишься, когда узнаешь, в чем дело.

Макс отправился вместе с ним в зал заседаний, испытывая не больше чем легкое беспокойство. Ему не верилось, что Чак и Фредди могли располагать против них чем-то действительно серьезным. Шарлотта была уже там, и вид у нее, как и у Макса, был бодрый.

Войдя, Чак повернулся так, чтобы оказаться лицом к Максу и Шарлотте.

— Садитесь, — пригласил он. — Наверное, вам доставило массу неприятностей то, о чем пишут в газетах.

— Не особенно, — отмахнулся Макс. — Все это уже умерло естественной смертью. Мне интересно, как они вообще раскопали эту историю.

— Понятия не имею, — ответил Чак. — Налить?

— Нет, — ответил Макс. — Спасибо.

Чак пожал плечами:

— Зря, может пригодиться. Шарлотта, а тебе?

— Нет, спасибо, — в свою очередь отказалась Шарлотта. — Э-э… все в порядке?

Чак посмотрел на нее невиннейшим взглядом и одарил обаятельнейшей улыбкой.

— Абсолютно в порядке. А почему должно быть иначе?

— Н-ну… нам казалось, что возникли кое-какие трудности. После краха на бирже.

— Естественно, у нас есть трудности. Они у всех сейчас есть. Но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Нет никаких причин для серьезного беспокойства.

Взгляды Шарлотты и Макса встретились. Им удалось перевести нужные суммы, говорил ее взгляд. Крис Хилл с ними заодно.

— Вот и хорошо, — проговорила она. — Я очень рада.

— Так ты уверена, что не захочешь выпить? — спросил Чак.

— Абсолютно, а что? — Шарлотта была озадачена.

Чак пожал плечами:

— Ну ладно. Значит, будешь глотать, не разбавляя? Без запивки? И без валиума?

— Чак, — вмешался Макс, — что глотать? Давай ближе к делу.

— Хорошо. Это касается твоего дома, Макс. Точнее, дома твоего… твоего отца.

Макс ощутил, как его вдруг пронзило тревожное предчувствие.

Черт возьми, какое отношение ко всем их делам имеет Хартест?

— Да?

— Он ведь очень любит этот дом. Верно?

— Верно, — раздраженно ответил Макс. — Дом прекрасный, и к тому же это родовое гнездо.

— Э-э… ну да. То есть это означает, что дом принадлежит семье и все такое?

— Да, разумеется.

Чак покачал головой, его карие глаза излучали глубочайшее сожаление.

— Извини. Но это не так.

— Прости, не понял? — Макс был слишком потрясен и к тому же застигнут врасплох, чтобы отреагировать умнее.

— Я говорю, это не так. — Чак улыбнулся и уселся на ручку большого резного кресла, стоявшего на председательском месте. — Извини меня, но ты ошибаешься. Будучи там, в Нью-Йорке, я внимательно изучил дела и состояние банка. Некоторые из этих дел весьма сложны. У вашего деда есть в активах очень любопытные приобретения. Например, ранчо в Венесуэле, которое стоит сейчас многие миллиарды. Целое состояние в швейцарских франках. И кое-какая собственность в Англии.

— Какая? — выдохнул Макс. Ему вдруг стало очень нехорошо. Фредди стоял возле окна, смотрел на него и улыбался своей жуткой ледяной улыбкой.

— Хартест-хаус, — произнес Чак, — так ведь он, кажется, правильно называется? — принадлежит банку «Прэгерс». Конечно, как у вас в Англии говорят, это не ахти какие деньги. Но в данный момент нам может помочь любая мелочь. В общем, если вы не сумеете немедленно выплатить мне… дайте-ка посмотрю, какая там сумма… да, шесть миллионов фунтов стерлингов, я буду вынужден выставить дом на торги. Я забираю его в залог.

Александр сидел за столом в оружейной комнате, обхватив голову руками.

— Это все произошло много лет назад, — говорил он, — очень много лет назад. Тогда еще была жива ваша мать. Дом разъедала гниль, во всех капитальных стенах, и надо было заново перестилать крышу. Фред одолжил мне денег. Это было чисто официальное соглашение, ни на что другое я бы не согласился.

— И дедушка тоже, — мрачно добавил Макс.

— Наверное, нет. Ну, так или иначе, но в последнее время дела пошли плохо. Имение себя не совсем окупало. И я несколько… задержался с выплатой этого кредита.

— На сколько именно? — Голос у Шарлотты был непривычно резкий.

— Н-ну… я ничего не платил… примерно три последних года.

— Три года! Папа, но это же огромный срок!

— Да, я понимаю. Простите меня. Дорогая, не смотри на меня так.

— Извини. Просто нам бы следовало об этом знать, вот и все.

— Да, наверное. Но я не хотел вас тревожить. В прошлом году я ездил к Фреду, поговорить с ним. Он… он очень доброжелательно ко мне отнесся. Честное слово. Сказал, что я могу вернуть эту сумму, когда сумею. И как сумею.

— Что-то на дедушку это совсем не похоже. — Шарлотта недоверчиво покачала головой. — И?..

— Н-ну… я предполагал вернуть. Разумеется. Как только мои дела поправились бы.

— А они до сих пор обстоят неважно, да?

— Да. Боюсь, что так.

— А существовал ли какой-нибудь письменный документ? Я имею в виду, вы подписывали что-то во время вашей прошлогодней встречи? С дедом?

— Э-э… нет. Не совсем. В то время он не очень хорошо себя чувствовал.

— Вот черт! — проговорил Макс.

— Папа, — сказала Шарлотта, чувствуя, как всю ее охватывает холодная дрожь, — а есть у тебя копия закладной или какого-то другого документа? Что-нибудь такое, что я могла бы показать своему знакомому юристу?

Лицо Александра приобрело свое обычное беспомощно-рассеянное выражение. Шарлотте показалось, что сердце начинает у нее куда-то проваливаться.

— Нет. Да. Я не знаю. А это важно?

— Да, папа. Думаю, что важно. Но я уверена, что все можно как-то решить. Я хочу сказать, дедушка никогда не позволит им забрать у нас имение за непогашенный кредит. Это просто смешно. Мы же все-таки одна семья.

— Дедушки нет, — заметил Макс, — он совершает второе свадебное путешествие. Ты что, забыла?

— Не говори чепухи, Макс. Сейчас ведь все-таки уже тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год на дворе. Можно связаться даже и с человеком, который находится где-нибудь посреди океана.

— Будем надеяться. — Тон у Макса был мрачный.

Они начали разбираться в бумагах. Тут царил полный кошмар: если бумаги Вирджинии были в идеальном порядке, то бумаги Александра — в столь же идеальном беспорядке. Счета от ветеринара валялись вместе с копиями распоряжений банку, отчеты от его биржевого маклера — вперемешку с письмами детей, когда те учились в школе. Наконец, затратив на поиски весь уик-энд, они нашли нужный документ. Шарлотта отвезла его показать Чарльзу Сейнт-Маллину.

— Ты сама-то его читала? — спросил Чарльз.

— Читала. Я просто надеюсь, что, может быть, я что-то неправильно поняла.

— Боюсь, что ты поняла все верно.

Соглашение, заключенное когда-то между Фредом III и Александром, не было обычным оформлением залога под кредит. В нем прямо указывалось, что в случае, если Александр не сможет выплатить оговоренные суммы в соответствующие сроки, его дом переходит в собственность банка.

— Иными словами, угрожая вам, Чак Дрю стоит на юридически обоснованных позициях. Одной только выплаты просроченных платежей будет недостаточно. Но в вашем распоряжении есть двадцать восемь дней, — объяснил Чарльз. — Столько времени им понадобится для оформления ордера на владение имуществом. Так что не все еще потеряно окончательно.

— Дедушка просто старый негодник, — возмутилась Шарлотта. — Не могу поверить, чтобы он все это сделал сознательно.

Она была очень встревожена и расстроена.

Они отправили Фреду факс прямо на теплоход, который должен был находиться в то время где-то неподалеку от берегов Фиджи, — маловероятно, что там ему могут попасться на глаза английские газеты, подумала Шарлотта, — с просьбой позвонить им насчет залога Хартеста. Прождав целые сутки и не получив никакого ответа, Шарлотта послала второй факс, на этот раз с пометкой «срочно».

Час спустя позвонила Бетси. Слышимость была на удивление хорошая.

— Бабушка, как я рада тебя слышать! Как поездка?

— Превосходно, дорогая. Я себя чувствую так, будто мне снова семнадцать лет.

— Ну и чудесно. А как дедушка?

— Вовсю наслаждается жизнью. Организовал школу игры в покер, а кроме того, полон решимости выиграть чемпионат по метанию колец.

— Это тоже чудесно. Э-э… бабушка, а можно мне переговорить с дедушкой?

— Нет, дорогая, извини. — Голос у Бетси стал несколько смущенный. — Твое письмо его немного рассердило. Он оставил строжайшие указания, что с ним можно связываться только в случае чего-то действительно из ряда вон выходящего. Во время этих событий на бирже он целыми часами сидел на телефоне, а потом заявил, что хватит и что оставшуюся часть путешествия он хочет провести спокойно.

— Но, бабушка, у нас самая настоящая чрезвычайная ситуация. Мы можем лишиться Хартеста.

— Да ну, дорогая, это несерьезно.

— Можем, бабушка. Пожалуйста, скажи ему, очень тебя прошу. Это все очень сложно, я могу тебе объяснить, если хочешь, но мы действительно можем его лишиться.

— Ну что ж… возможно, тебе действительно лучше поговорить с ним самим. Попробую уговорить его, чтобы он тебе позвонил.

Они сидели и ждали, но звонка от Фреда так и не последовало.

Прошли еще сутки.

— Что же нам делать? — Шарлотта посмотрела на Макса. — Нельзя же насильно заставить его с нами переговорить.

— Пошлем еще один факс?

— Пожалуй, стоит попробовать. Давай подумаем, как составить.

Шарлотта и Макс потратили на составление письма (которое должно было пойти за подписью Шарлотты) несколько часов, стараясь, чтобы текст его звучал убедительно, но не безапелляционно; чтобы он был пронизан чувством обеспокоенности, но не производил впечатления истерического; чтобы он содержал в себе упрек по адресу Фредди и Чака, но ничего бы им не инкриминировал. Закончили они выражением своей уверенности в том, что Фред, несомненно, не хочет, чтобы его внуки лишились Хартеста всего лишь из-за очевидных административных недоразумений.

— Надеюсь, теперь все будет в порядке, — нервно проговорила Шарлотта, когда они наконец отправили факс.

— Наверняка, — согласился Макс.

Но ничего подобного не случилось. Фред прислал им в ответ крайне сердитое послание, где обвинял Шарлотту в том, что она страдает паранойей, Александра — в полной неспособности вести дела («Я его предупреждал, когда он приезжал ко мне, что надо наконец навести во всем порядок») и всех их вместе — в нытье и лицемерии. «Если вы действительно так озабочены тем, чтобы сохранить свой дом, то почему бы вам наконец не сделать то, что следовало сделать уже много лет назад, а именно — вести дела так, чтобы дом сам оправдывал свое существование. Передайте его в общественную собственность. Я поручил Крису Хиллу и правлению, чтобы они этим занялись в мое отсутствие. Уверен, они не допустят, чтобы вы оказались на улице. Дайте мне возможность спокойно провести оставшуюся часть отпуска».

— О боже, — ахнула Шарлотта.

— Вот черт! — выругался Макс.

Георгина разрыдалась.

— Чего я не могу понять, — говорила Шарлотта, — так это того, почему дедушка ведет себя так по-макиавеллиевски. Ему-то самому что во всем этом нужно, господи? Почему он хочет сделать так, чтобы Хартест пошел с торгов?

— Мне кажется, — медленно произнесла Энджи, — что он просто не любит Александра. По-моему, он подозревает, что Вирджиния была с ним несчастна, а кроме того, я думаю, что вся эта ситуация вокруг Хартеста — то, что Александр отказывается передать его в общественное владение, настаивает на том, чтобы дом оставался родовым гнездом, когда на самом деле у него нет средств этот дом содержать, — все это просто приводит Фреда в ярость. Малыш рассказывал мне, что Фред был вне себя, когда Александр попросил у него денег на крышу и на перекладку стен. Он еще тогда говорил Александру, что от дома надо избавляться. Александр отказался, просто категорически, наотрез отказался, и все, и между ними произошел тогда крупный скандал. Для меня до сих пор тайна, почему дедушка в конце концов все-таки уступил ему.

— Хотел бы я это знать. — Макс яростно молотил воздух кулаком, словно боксерскую грушу. — И хотел бы я раньше знать, что это чертово имение заложено. Я даже не думал о такой возможности, ни на секунду не допускал ее.

— Никто не думал, — ответила Энджи. — Даже Малыш считал, что Фред просто дал Александру эту сумму. Из-за Вирджинии. Она тогда так переживала, что даже снова запила из-за этого.

— Гнусный старый мерзавец, — процедил Макс.

Чак Дрю заявил Максу, что у него есть покупатель на Хартест.

— Платит наличными. Мой клиент, мистер Аль-Фабах. Он себе подыскивает что-нибудь в Англии. Уже давно этим занимается и считает, что Хартест подошел бы ему идеально. Я даже собирался позвонить твоему отцу и договориться с ним о том, чтобы мистер Аль-Фабах в этот уик-энд заехал бы посмотреть. У него уже есть интересные планы в отношении этого имения.

Макс представил себе Хартест. Он вспомнил, как необыкновенно удачно стоит дом, в самом центре окружающего его парка, словно в центре маленького, защищенного и спрятанного от внешнего мира королевства. Вспомнил, как много раз сам он стоял на холме, у начала Большой аллеи, смотрел оттуда вниз, на дом, и воспринимал это как нечто данное, само собой разумеющееся, просто как дом, место, где живешь, где о тебе заботятся, куда можно привести друзей, чтобы похвастать перед ними, — и ему вдруг стало бесконечно стыдно. Макс как будто бы увидел свой дом заново: вспомнил, как именно он стоит, словно выгравированный на фоне окружающего его неба; какой он изысканный, грациозный, как будто приглашающий зайти в него; выдержанный в идеальных пропорциях, с ведущими ко входу широкими ступенями изящно изгибающейся парадной лестницы, с высокими окнами, с колоннами вдоль фасада, с большим куполом над Ротондой, словно бы устремленным прямо в небо; Макс вспомнил парк с пасущимися в нем многочисленными оленями, вспомнил черных и белых лебедей на озере, вспомнил их родовое знамя — голубой стяг с изображенной на нем головой взрослого оленя, вспомнил, как этот стяг полощется на ветру высоко над деревьями. Вспомнил ту тишину, прохладу и спокойствие, которые охватывают, стоит только открыть высокие парадные двери и войти в дом; вспомнил Ротонду с ее парящей лестницей и вдруг совершенно живо, ясно и отчетливо увидел, как по этой лестнице ему навстречу с улыбкой спускается мама; вспомнил, как сам он, возвращаясь из школы, взбегал по этой лестнице, мчался дальше по коридору, а потом, уже по другой лестнице, взлетал наверх, в их детские, к Няне, вспомнил, как оказался однажды вместе с Александром в оружейной комнате — тогда это была самая любимая его комната во всем доме, маленькая, темная, пропахшая кожей, деревом, собаками, да, это было как раз в тот день, когда ему исполнилось двенадцать лет и Александр тогда подарил ему первое в его жизни настоящее ружье. Макс вспомнил приемы, что устраивались в Хартесте: ужины для огромного числа гостей, летние приемы в саду, танцевальные вечера, дружеские обеды после охоты, просто разные встречи, и всегда дом служил для них не только великолепным фоном, но был подлинным прибежищем английской сельской жизни с ее мягким, неторопливым, веками не меняющимся ритмом. Вспомнил Макс и Аль-Фабаха во всей его безграничной вульгарности: с этими его облаченными в черные балахоны, похожими на ворон женами, с его проститутками в духах и туалетах от Шанель, с его непременными длинными лимузинами, телохранителями, золотыми кольцами на пальцах, с его тускло поблескивающими маленькими черными глазками; Макс подумал о том, что этот вот человек наложит свою лапу на Хартест, переедет туда и станет там жить, и ему стало физически плохо. И тогда Макс впервые посмотрел на Хартест теми же глазами, какими смотрел на свое имение Александр: впервые увидел в нем нечто бесконечно ценное, бесконечно для себя дорогое, нечто такое, что необходимо любой ценой защищать от всех посягательств.

— Надо как-то положить всему этому конец, — решительно сказал он Шарлотте. — Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать. Наверняка есть кто-то, кто мог бы нам помочь.

Глава 61

Шарлотта, ноябрь 1987

Все, разумеется, решили, что она обратилась к нему сама. Никто никогда так и не поверил, да и вряд ли кто мог поверить, что она налетела на него совершенно случайно, на Пайн-стрит, выходя из банка после ничего не давшего разговора с Крисом Хиллом, во время которого она пыталась добиться, чтобы исполнение решения по Хартесту было отложено. Даже когда вся эта история оказалась уже давно позади, и тогда Шарлотте никто не верил. Да и с чего бы всем им ей верить? То, что она говорила, казалось в высшей степени невероятным. Но тем не менее было правдой.

— Шарлотта! — воскликнул он тогда. — Шарлотта, как я рад тебя видеть! А почему ты плачешь? Что случилось?

Она подняла на него глаза и, вместо того чтобы плюнуть ему в лицо и без обиняков высказать все, что она о нем думает, — как не раз обещала себе Шарлотта поступить, если еще когда-нибудь встретится с ним, — она вдруг почувствовала, что тоже рада его видеть, что ей просто приятно увидеть человека культурного, дружелюбного, от которого не исходит никакая угроза; и поэтому она улыбнулась и проговорила:

— Ой, Джереми, я тоже рада тебя видеть!

Аль-Фабаху очень хотелось купить Хартест. Страшно хотелось. Он уже дважды приезжал осматривать имение, каждый раз на лимузине, в сопровождении Чака Дрю, новой девицы и целой машины охранников, которые оставались на улице, пялились на дом, бродили по парку, перекрикивались между собой, громко хохотали и бросали в озеро камни.

Шарлотта не верила в успех своей поездки в Нью-Йорк, но у нее было такое ощущение, что ехать все равно надо.

— Вряд ли нам удастся убедить Криса Хилла; но если с ним даже не поговорить, не попросить его, тогда уж заведомо ничего не удастся.

Разговор состоялся, но убедить Криса Хилла не удалось.

— Простите меня, Шарлотта, — заявил он, глядя на нее так, словно перед ним было какое-то мерзкое насекомое, — но я уже не могу дольше все это откладывать. Лондонское отделение «Прэгерса», как вы знаете, понесло во время биржевого краха значительные потери, и с моей стороны было бы недопустимо не принять меры, которые могли бы способствовать восстановлению его положения.

Крис Хилл при ней позвонил в Лондон; Чак Дрю сказал ему, что мистер Аль-Фабах располагает необходимыми средствами и желал бы ускорить оформление сделки. Он устал жить в гостиницах и мечтает обзавестись собственным домом.

— Рабочие хотели бы приступить к переделке дома примерно через неделю, Шарлотта, — сообщил Хилл. — Надеюсь, вы не станете создавать ненужные и бесполезные препятствия.

Шарлотта вышла из его кабинета, громко хлопнув дверью.

Спустилась вниз, вышла на улицу. И тут столкнулась с Джереми Фостером.

— Пойдем, дорогая, — ласково сказал он, — может быть, мне удастся тебя немного приободрить. Как насчет чая?

Шарлотта, сама того не желая, слабо кивнула (причиной этой слабости стали внезапно остро вспыхнувшие в ней физические воспоминания).

Джереми повел ее в «Плазу», в Пальмовый зал, и угостил потрясающим чаем со сливками, который она, неожиданно для себя самой, проглотила буквально залпом, как голодная волчица, — а потом, еще более неожиданно для себя самой, не только перестала плакать, но и разговорилась, начала подхихикивать и вообще почувствовала себя намного лучше. Она уже успела позабыть, что Джереми всегда влиял на нее подобным образом: он умел очаровать, обаять, рассмешить и развлечь, расслабить ее до какого-то беззаботного, почти безрассудно счастливого состояния. Потом, когда спустя довольно длительное время они спохватились, оказалось, что уже почти шесть часов, поэтому они перешли в Дубовый бар, взяли бутылку шампанского, и она стала рассказывать ему о Хартесте, об арабах, о том, как все это для нее невыносимо, совершенно невыносимо, и если бы только, господи, если бы только Фред был сейчас здесь, всего этого не было бы или, по крайней мере, могло не быть; и Джереми спросил ее, сколько ей нужно, чтобы выпутаться из всей этой истории и спасти Хартест, удержать его хотя бы до возвращения Фреда, а она ответила, что шесть миллионов, и Джереми спросил чего — долларов или фунтов, она ответила, что фунтов, — и тогда он сказал ей, что эти деньги у нее уже есть, просто в память о добром старом времени, а еще потому, что ему жаль, страшно, ужасно жаль, что тогда все так получилось, что он по ней очень скучал и что, оказывая ей подобную услугу, он надеется добиться того, чтобы они хоть изредка виделись: пусть она ему возвращает по десять фунтов в день или даже в неделю, но приносит их сама, возможно, даже в студию; а она ответила, что нет, нет, ни в коем случае, она не может принять от него такие деньги; он возразил, что чепуха, она просто обязана их взять, для него это не деньги, совсем не деньги, ну или очень небольшие деньги, он лишь несколько недель тому назад очень крупно заработал, продав (исключительно благодаря совету ее деда) огромное число акций в тот период, когда их курс на рынке был еще максимальным, и надежно припрятав вырученные суммы в самых разных и совершенно безопасных местах. А вслед за этим он добавил (увидев ее лицо и правильно поняв его выражение), что, само собой разумеется, она может нисколько не сомневаться ни в нем самом, ни в его мотивах, он не выдвигает никаких требований или условий, ну разве только чтобы они оставались друзьями и изредка приходили сюда пить чай со сливками. Теперь, сказал Джереми, он стал совершенно другим человеком, у него нормальный, очень здоровый брак, сейчас они ждут появления еще одного маленького Фостера, а кроме того, до него доходили слухи о ее очень глубокой привязанности к одному весьма симпатичному молодому человеку из «Прэгерса», и он надеется получить приглашение на свадьбу.

— Если хочешь, можешь рассматривать мое предложение просто как деловое, — заявил он. — Скажу юристам, они подготовят любые документы, какие пожелаешь, а когда Хартест снова станет твоим, уже надежно и бесспорно твоим, тогда сможешь подумать, когда и как ты со мной рассчитаешься.

В конце концов Шарлотта сдалась, будучи не в состоянии противиться перспективе того, чтобы Хартест стал надежно и бесспорно принадлежать ей, а точнее, Александру — и ему не грозили бы никакие опасности со стороны мистера Аль-Фабаха, Чака Дрю, Фредди Прэгера или даже ее деда.

А потом, выпив больше половины той бутылки шампанского, расслабившись и словно немного поглупев от чувства облегчения и от счастья, она выходила вместе с ним из гостиницы, выходила в самом прямом смысле, то есть проходила через дверь на улицу, Джереми обнимал ее одной рукой за талию, она смеялась, шутила с ним, поцеловала его сначала в одну щеку, потом в другую, а затем машинально бросила взгляд вниз: там, у самой первой ступеньки лестницы, ведущей к входу, стоял и смотрел на нее Гейб Хоффман.

Ссора между ними произошла страшнейшая. Худшей Шарлотта не могла даже и припомнить. Гейб обозвал ее проституткой, уличной девкой и заявил, что для него их взаимоотношения кончены; она в ответ заявила, что он просто помешался на собственной ревности и самонадеян сверх всякой меры и что если он думает, будто она станет продолжать отношения, в которых взаимному доверию попросту не отводится вообще никакого места, то ему нужно срочно и серьезно лечиться у психиатра.

В таком духе, обмениваясь бесконечными оскорблениями и словно крутясь в каком-то водовороте взаимной злобы, они скандалили друг с другом на протяжении нескольких часов подряд; в конце концов Шарлотта, устав до изнеможения, отчаявшись и не чувствуя от ярости уже никакой боли, просто повернулась и ушла.

Как-то после обеда Шарлотта сидела в своем маленьком кабинете в банке, стараясь не думать о том, как сложится в будущем ее жизнь — будь то с Гейбом или без него, — и надеясь только на то, что в один прекрасный день тоске и отчаянию, с которыми была сейчас неразделимо связана ее работа, придет конец; и тут зазвонил телефон. Звонили из Нью-Йорка, на проводе был сам Фред III.

— Шарлотта. Быстро приезжай сюда, хорошо? И захвати с собой Макса. — Дед говорил так, будто находился на другом конце Лондона, а не по ту сторону Атлантики. — Я хочу знать, что, черт побери, у вас там происходит.

— Дедушка! А я думала, что ты еще путешествуешь.

— Нет, я от этого устал. Жуткие люди. Одни старики. Я просто не мог больше их всех терпеть. И к тому же бабушка беспокоилась о тебе и этом вашем доме. Совершенно напрасно беспокоилась, как я понимаю.

— Да, — ответила Шарлотта, — все в порядке.

— То, что я об этом узнал, мне не нравится. И до меня, Шарлотта, доходит и кое-что другое. Что мне тоже совершенно не нравится. Я жду объяснений.

Шарлотта ответила, что он их получит.

Они с Максом заказали себе билеты на следующий же день. Но перед этим поговорили с Джоном Фишером.

— Ты с нами? Если ты нам понадобишься.

Джон Фишер вначале покраснел, потом побледнел. Потом подтвердил, что да, с ними.

— Мы тебе позвоним, — пообещала Шарлотта.

* * *

Фред сидел в старом своем кабинете; он загорел, посвежел и выглядел отлично. Он только что закурил очередную сигару и теперь с удовольствием пожевывал ее.

— Садитесь. — Он жестом показал на кресла для посетителей возле своего стола, как будто Макс и Шарлотта пришли к нему с другого этажа, а не пролетели только что три тысячи миль. — Кофе хотите?

— Да, пожалуйста, — сказала Шарлотта. — Как бабушка?

— Отлично. Лучше и быть не может.

— Это хорошо, — подал голос Макс. Фред свирепо сверкнул в его сторону глазами.

Они подождали, пока кофе был заказан, принесен и разлит по чашкам.

— Ну, так, — заговорил Фред. — Давайте начнем с дома. Правда ли, что Джереми Фостер дал тебе деньги, чтобы погасить задолженность? Что ты ходила к нему плакаться?

— Нет, — ответила Шарлотта.

— Что?!

— Я не ходила к нему плакаться, и он не давал мне денег. У нас с ним деловое соглашение, и…

— Ах, вот как? И как же ты собираешься вернуть такую сумму? Боже мой, Шарлотта, неужели ты начисто лишена здравого смысла?! Вначале ты компрометируешь себя и доброе имя банка, становясь любовницей одного из основных клиентов…

— Дедушка, это не…

— Молчи. У тебя была связь с Джереми Фостером. Это не лезет ни в какие ворота. Ни в какие. А теперь, когда все только-только стали об этом забывать, ты ее опять восстанавливаешь.

— Дедушка, но это не так!

— Да неужели? Я слышал, и из достаточно надежного источника, что тебя видели выходящей вместе с ним из гостиницы «Плаза». По-моему, такое поведение довольно опрометчиво.

— Да, но…

— А после этого я узнаю, что ты сдаешь подписанный им чек на шесть миллионов фунтов стерлингов. Это просто непостижимо, Шарлотта. Я приказал Чаку Дрю перевести эти деньги обратно на счет Фостера. Мне они не нужны.

— Что?! Что ты сделал?

— Ты слышала. Эти деньги возвращаются назад.

— Но это невозможно. И к тебе это не имеет никакого отношения. Дедушка, это нечестно.

— По-моему, это абсолютно честно, и ко мне это имеет самое непосредственное отношение. Я не позволю компрометировать репутацию своего банка. Для меня почти непостижимо, что ты считаешь вполне допустимым принять подобную сумму от одного из самых крупных наших клиентов. Должен тебе сказать, что мои надежды на тебя и мое доверие к тебе сильно поколеблены.

Макс сидел совершенно бледный. Некоторое время он молча смотрел на Фреда, потом произнес:

— Дедушка, давайте поговорим и о другом доверии, которое, возможно, тоже поколебалось. Поговорим для начала о вашем внуке. Вам известно, что его деятельность принесла «Прэгерсу»? Поставила банк на грань разорения, вот что. Вам известно, что он давал гарантии под такие суммы, которые не имел никакого права гарантировать, и все это только ради того, чтобы поддержать те сделки и тех клиентов, в которых он лично был заинтересован? Вам известно, сколько «Прэгерс» потерял во время этого краха? Сколько потерял сам банк, не из-за того, что теряли компании — наши клиенты, а сам, без всякой необходимости? Порядка ста миллионов.

— Да ну, господи, — ответил Фред. — Я проверял наш портфель. Чепуху ты говоришь.

— Вы хотите сказать, что сто миллионов сейчас на месте? Тогда поинтересуйтесь, что здесь в то время происходило, — возразил Макс. — У меня есть сильное подозрение, что тогда переводились очень крупные суммы.

— Поинтересуюсь. — И Фред ткнул пальцем в кнопку аппарата внутренней связи. — Попросите Криса Хилла зайти ко мне, хорошо? Надеюсь, ты сможешь подтвердить сказанное, — повернулся он к Максу, — иначе против тебя могут быть выдвинуты очень неприятные обвинения. И не думай, будто тебе поможет то, что ты мой внук. Не поможет.

Вошел Крис Хилл; он выглядел очень спокойным и очень хорошо владел собой.

Да, сказал он, тогда действительно были сделаны переводы определенных сумм в Лондон. Все это было в пределах его полномочий, а цель переводов заключалась только в том, чтобы поддержать лондонское отделение в самые трудные дни после краха на бирже. Возможно, Фредди действительно рисковал чуть больше, чем следовало бы, но это только от избытка энтузиазма. Нет, по его мнению, Фред не обнаружит никаких серьезных нарушений в ведении любого из находящихся в банке счетов.

— Обнаружишь, — заявила Шарлотта, когда Крис Хилл вышел. — И много. На маклеров оказывали нажим, их даже шантажировали. У нас есть свидетель. Один из этих самых маклеров.

— Ах, вот как? Наверняка ваш приятель?

— Да, он наш приятель, — заявил Макс, — но он начал работать в «Прэгерсе» задолго до того, как мы с ним познакомились. Если хотите, я вас соединю с ним по телефону, прямо сейчас. Он вам сам скажет.

Фред посмотрел на Макса, и во взгляде его впервые появилась неуверенность. Потом он ответил:

— Может быть, позже.

— Дедушка, — продолжала Шарлотта, — в отделении происходит очень много нехорошего. Честное слово. Мошенничество, неблаговидные дела и еще всякое другое, чего ты бы никогда не потерпел. Закупаются огромные пакеты акций, чтобы вздуть на них цены, прежде чем эти акции начнут покупать клиенты; служебная информация используется для заключения личных сделок. И мы думаем, что даже… — Она вдруг испугалась того, что собиралась сказать, и смолкла.

— Даже что?

— Ну… то же самое, только в еще больших масштабах.

— А вы там чем все это время занимались? Что-то я почти не слышал, чтобы вы как-то влияли там на ход дел.

— Дедушка, меня не допускают практически ни к чему. Я занимаюсь рядовой конторской работой. — Она посмотрела на него и попыталась улыбнуться. — Честное слово. Мне там пришлось… тяжко.

— Ага, — проговорил Фред. — Ну вот наконец и добрались.

— Прости?

— Ты просто ревнуешь к другим. Чувствуешь себя обиженной. Очень хорошая основа для всяких опасных фантазий. О господи, Шарлотта, ты меня потрясаешь. Все это просто жалко. Пора бы уже тебе немного и повзрослеть.

— Дедушка, это не фантазии. Пожалуйста, поговори с Джоном Фишером. Пожалуйста.

— Ах, с Джоном Фишером. Это и есть тот ваш маклер, которого шантажировали?

— Да.

Фред заколебался. Потом ответил:

— Нет, не думаю, что это нужно. Мне и так все ясно. По-моему, вам обоим лучше убираться отсюда. Возвращайтесь в Лондон. Не знаю, что я насчет вас решу. Насчет вашего будущего. Мне надо подумать. И скажите этому вашему отцу, чтобы он вытряхивался из Хартеста. Имение возвращается на торги.

— Дедушка, ты не можешь так поступить! Не можешь! Это же его дом! — Шарлотта рассердилась на себя, почувствовав, как к глазам у нее подступают слезы.

— Почему это не могу? Насколько я помню, у него есть довольно приличных размеров особнячишко в Лондоне. На улице он не окажется. А теперь будьте добры, извините меня, у меня еще очень много работы.

— Что, по-твоему, они могли сделать? — спросила Шарлотта. — Каким образом вернули назад эти деньги?

Такси везло их в аэропорт Кеннеди. После всего пережитого Шарлотта была в состоянии какого-то отупения. Она понимала, что должна была бы сейчас злиться, выходить из себя, испытывать ярость, но ничего подобного она не чувствовала. Даже встреча с Гейбом Хоффманом в коридоре, когда он с каменным лицом взглянул на нее, повернулся на каблуках и ушел, никак ее не задела. Макс, бледный как смерть, сидел с ней рядом; с того момента, как они уехали с Пайн-стрит, он молчал и заговорил только сейчас:

— Бог их знает. Бог их знает. Могу попытаться выведать у Шайрин. Но какой смысл? Он же слепец. Чокнутый.

— Он опасен, — сказала Шарлотта, — и все это положение в целом опасно.

— Для кого? Только не для нас. Насколько я понимаю, наши часы в качестве сотрудников «Прэгерса» сочтены. По крайней мере, все это может нас больше не волновать.

— А как же Хартест? Это-то нас должно волновать.

— Я не думаю, что он сможет заставить нас вернуть деньги.

— Только при условии, если они уже оприходовали чек, — заметила Шарлотта.

— Вот черт, — проговорил Макс.

Чак Дрю не оприходовал чек. Улыбаясь самой обаятельной, выражающей крайнее сожаление улыбкой, он сообщил им, что ввиду крайней занятости никак не смог сделать этого раньше. А теперь Фред прислал специальное распоряжение, требуя, чтобы чек был отозван.

— Я бы категорически не хотел ставить под угрозу отношения банка с самым важным нашим клиентом, — заявил Чак, — и ваш дедушка тоже придерживается на этот счет очень ясной и жесткой позиции. Наши отношения с мистером Аль-Фабахом также оказались в последнее время несколько напряжены, так что если он увидит, что приобретение Хартест-хауса становится теперь все-таки возможным, то нам тем самым удастся одной сделкой умаслить сразу много шестеренок.

— Надо нам что-то делать. — Макс был полон решимости. — Мы просто обязаны. А то придется подавать заявления на пособия по бедности. Я хочу поговорить с Шайрин. Она — наша последняя надежда.

* * *

Он позвонил Шарлотте домой спустя два часа, голос у него был очень возбужденный.

— Мне кажется, мы его накрыли.

— Как? Почему? — спросила Шарлотта.

— Деньги, по-видимому, были возвращены за счет отзыва ранее предоставленных кредитов, отказа от выплаты дивидендов и тому подобных штучек.

— И что это значит?

— Это значит, что это были деньги швейцарской компании.

— О господи! Как тебе удалось выяснить?

Он немного помялся:

— Только не говори Энджи. Мне пришлось пообещать Шайрин, что я свожу ее на уик-энд в Париж. Вместе с ее мамочкой.

— Ну, Макс, ты даешь!

— Все это хорошо, — заметила немного позже Шарлотта, — но как нам сделать так, чтобы дедушка всему этому поверил?

— Придется попросить мою маленькую птичку немного попеть. Ей он поверит.

— С чего бы это?

— Просто потому, что она не понимает истинного значения того, о чем говорит.

— А как тебе удастся заставить ее разговориться?

— Есть у меня одна идейка, — ответил Макс.

Шарлотта сидела и слушала, как Макс разговаривал по телефону с Джейком Джозефом. Макс уговаривал Джейка найти для Шайрин место маклера, помощника маклера, кого угодно, пусть даже всего только на неделю, обещая, что если Джейк сумеет это сделать, то он, Макс, будет готов ради него на что угодно, абсолютно на все, чего Джейк потом ни пожелает.

— Она не дура, — все время повторял Макс, — она очень неплохо соображает. У нее может даже очень хорошо пойти такая работа. Черт возьми, Джейк, от этого сейчас зависит все. Я потом по гроб жизни буду тебе обязан. Вложу все свои деньги только в «Мортонс». Добьюсь для тебя членства в клубе «Амбассадор». Свожу тебя в Париж вместе с Шайрин и ее мамочкой. Ну пожалуйста. Ради нашей дружбы. Перестань упрямиться, черт тебя подери, я же знаю, что ты можешь это сделать!

Наконец, после тридцати подобных увещеваний, Макс вдруг широко улыбнулся в трубку.

— Ты просто герой. Да, не сомневаюсь. Да, устрою тебе с ней ужин. Целых десять, если хочешь. Да. Спасибо тебе, Джейк. Ты настоящий друг.

Он положил трубку и измученно, но торжествующе улыбнулся Шарлотте:

— Порядок. Он предложит ей место маклера-стажера при нем самом. Говорит, что его за это могут выгнать, но я сказал ему, пусть не волнуется, мы возьмем его в «Прэгерс».

— Макс, у тебя не то положение, чтобы обещать кому бы то ни было место в «Прэгерсе»!

— Будет то, когда все это закончится.

— А с кем этот твой приятель мистер Джозеф — должна сказать, мне он, в общем-то, понравился — хочет поужинать?

— С Георгиной, — ответил Макс.

— С Георгиной?! Не может быть!

— Да. Говорит, что она самая сексуальная девушка, какую ему доводилось встречать. Говорит, что стоит ему только о ней подумать, как у него сразу же начинается эрекция.

— Н-да, — проговорила Шарлотта. У нее вдруг резко испортилось настроение.

Когда Макс сказал Шайрин о том, что договорился о месте для нее в «Мортонсе» и что в порядке благодарности с ее стороны он хочет, чтобы она слетала с ним вместе в Нью-Йорк и поговорила бы с его дедушкой, Шайрин бросила на него из-под своих длинных черных ресниц довольно трезвый и проницательный взгляд и заявила, что не понимает, почему она должна это делать, и что если он ждет от нее предательства по отношению к Чаку, то напрасно.

Макс ответил, что если она этого не сделает, то с работой в «Мортонсе» может ничего не выйти, на что Шайрин возразила, что это обыкновенный шантаж. Ничего подобного, убеждал ее Макс, это обычная сделка, и он искренне надеется, что она не упустит первую же сделку, которую ей предлагают заключить. Шайрин объявила, что ей надо подумать.

— Она поедет, — заверил Макс Шарлотту.

На следующий день они втроем отправились в Нью-Йорк. Когда они появились на Пайн-стрит, Фред III отказался принять их и велел передать, чтобы они убирались назад в Лондон; но, когда вечером того же дня Фред вернулся домой, на 80-ю Восточную улицу, там, наверху в гостиной, его поджидала вся троица вместе с Бетси. У Бетси на лице было написано самое грозное выражение, и она сразу же заявила Фреду, что если он не выслушает того, о чем хотят рассказать ему Макс, Шарлотта и их очаровательная знакомая, то она, Бетси, уйдет из дому.

Фред нашумел на нее: не ее, дескать, дело вмешиваться в то, в чем она совершенно не разбирается, но в ответ услышал, что в людях она разбирается получше, чем он, и если уж на то пошло, она гораздо больше доверяет Максу и Шарлотте, нежели Чаку Дрю и Фредди.

— От тебя требуется только одно, — настаивала Бетси, — выслушай их.

— Ничего подобного, — возразил Макс. — Единственное, что нужно, — это чтобы вы задали Шайрин несколько вопросов. Но я вам скажу какие именно.

— Я не очень понимаю, мистер Прэгер, о чем тут идет речь, — проговорила Шайрин и поднялась, протягивая одну руку Фреду, а другой одергивая юбочку, стараясь прикрыть ею свой маленький зад, — но я страшно рада с вами познакомиться.

Фред взглянул на нее, и всем сразу же стало ясно, что он готов ей поверить. Он уселся, закурил сигару и обратился к Максу:

— Ну ладно. Назови мне первый вопрос. А дальше я уже сам.

— Спросите Шайрин, — сказал Макс, — откуда взялись те деньги, которые Чак возвратил в банк после биржевого краха.

Фред спросил Шайрин; и Шайрин ему рассказала.

Глава 62

Энджи, ноябрь 1987

Разумеется, все это было чистейшей воды безумием. Абсолютно дурацким сумасшествием. Энджи лежала в постели, глядя перед собой в темноту, и предавалась размышлениям по поводу этого своего сумасшествия. Ничего более нелепого, дикого, ничего более противоречащего той холодной логике, которая обычно руководила всеми ее поступками, ей не могло бы присниться даже в самом невероятном сне.

Макс предложил ей выйти за него замуж, и она не ответила ему «нет». Правда, она не сказала и «да», но ей определенно хотелось бы так сказать.

Это было уже просто смешно. То, что она делала, оказывалось непостижимо даже для нее самой. Ну ладно, пусть она его любит. Это и вправду было так. Она очень долго боролась с этим чувством, подавляла в себе эту любовь. На какое-то время ей удалось убедить себя, что их отношения — только секс, и ничего больше; она просто хотела его, вот и все. Но потом она переспала с ним, и еще раз, и еще, еще, еще; всякий раз это доставляло ей удовольствие, но больше того, с каждым разом ей было с ним все лучше и лучше, и в конце концов она вынуждена была признаться себе, что тут действительно был не один только секс. Она любила его. Да, он был избалованным, испорченным, самонадеянным, трудным, много требовал, но она все равно его любила. Она постоянно о нем думала. Постоянно хотела с ним быть. И с этими своими желаниями она тоже пыталась бороться: с самого начала, после самой первой их ночи, после того приема, заявила ему, и заявила твердо, что его переезд к ней абсолютно исключен, что он сможет проводить с ней не больше пары вечеров в неделю; а потом, о господи, потом выяснилось, что ей самой этого становится мало. Она выкладывалась изо всех сил в остальные вечера, встречаясь с другими мужчинами, ужиная с клиентами или играя со своими сыновьями (с которыми теперь, когда они немножко подросли и перестали быть просто вечно плачущими и ноющими паразитами, ей становилось все приятнее и интереснее). И в общем-то они проходили неплохо, эти остальные вечера, но под конец любого из них она вдруг ловила себя на мысли: как хорошо, что завтра, или послезавтра, или через два дня она снова увидит Макса.

Уик-энды тоже проходили намного веселее, интереснее, когда они были вместе. А без него уик-энды в Лондоне или даже в «Монастырских ключах» ничем особым не отличались. Ее друзья в основном стремились проводить конец недели со своими семьями. Мужья отправлялись к своим женам. Разведенные мужчины посвящали эти дни детям. А те мужчины, что оставались свободны, были какие-то не такие. Чтобы провести с мужчиной уик-энд или даже просто целый день, мужчина должен быть что надо. Но одним не нравился Лондон. Другие не любили деревню. Третьим были несимпатичны ее дети. Максу же нравился и Лондон, и сельская местность, и, похоже, ее ребята. Поэтому уик-энды с ним всегда были приятны и доставляли ей радость.

С Максом было легко и весело. Так же легко и весело, как когда-то с Малышом. Время, которое они проводили вместе, доставляло удовольствие им обоим. И тогда, когда вместе с ними были ее мальчишки, и без них. Ему ничего не стоило посадить их в машину, отвезти в Алтон-тауэрс и потратить на такую прогулку целый день. Или три раза подряд объехать с ними сафари-парк в Виндзоре, каждый раз с одинаковым и искренним энтузиазмом строя рожи обезьянам. Или просто просидеть с ними весь день напролет, на одних бигмаках и молочных коктейлях с клубникой, снова и снова крутя по видику одни и те же мультики. А с другой стороны, ему ничего не стоило уговорить ее няню остаться и проработать все выходные (добивался он этого тем, что предоставлял на эти дни в ее распоряжение свой «порше»), а самому в это время свозить Энджи в Париж. Или в Милан. Или провести сутки подряд в постели, смотря порнофильмы, выпивая неимоверное количество шампанского, время от времени не брезгуя наркотиками и выясняя, сколько раз удастся каждому из них за это время кончить. Любое из всех этих развлечений доставляло ему удовольствие. И невинные игры, и порочные забавы. Энджи все эти годы помнила слова, сказанные ей когда-то Александром насчет того, что существуют два вида удовольствий. Тогда он и сам проявлял больше интереса к радостям и удовольствиям.

Ну что ж, Макс был достаточно молод, чтобы тоже предаваться таким поискам. Ему был всего лишь двадцать один год. Господи. Двадцать один. Что она делает? Ей тридцать девять, а она завела безумный и очень серьезный роман с мальчиком, который в полном смысле слова несомненно годится ей в сыновья. Но в этом-то, с другой стороны, и заключалось все дело: у них был не просто роман, не обычная связь. С такими-то вещами она бы справилась, и потом, это было бы очень удобно, приятно, даже модно. Ей и сейчас нравилось ходить с Максом по ресторанам и клубам, нравилось, что о них двоих говорили и сплетничали, что на них пялили глаза, нравилось сообщать присутствующим на какой-нибудь вечеринке, сколько лет ей и сколько ему. А тогда бы… Никаких проблем, никаких обязательств, ничего, — одно только удовольствие. Развлечения и секс. Это было бы великолепно.

Но ограничиваться только этим ей же самой никак не удавалось. Ей пришлось в конце концов осознать, насколько сильно она скучает по Максу, когда его не бывает рядом. Пришлось признаться самой себе, что она ревнует, когда он бывает с кем-то еще, а не с ней. Что ждет свиданий с ним со страстью и нетерпением, которые ее саму удивляют и даже пугают. Что стоит ему только войти в ее дом, в комнату, прийти в компанию или куда-то еще, где в тот момент находится она, и улыбнуться ей этой своей ленивой и сексуальной улыбкой, как сердце у нее заходится от радости и желания.

Ну ладно. С этим все ясно. Она его любит. Это она готова признать. Она в него влюблена. Ей приходилось влюбляться и раньше. А что, разве нет? Ну хорошо, пусть не часто. Так у нее было с самым первым ее мальчиком. Правда, тогда она была еще очень молода. С Малышом. На протяжении многих, очень многих лет. И… с кем еще? С тем фотографом? Нет. С этим парнем из банка? Господи, нет конечно. Вообще-то, она влюблялась нелегко. И даже не любила этого. Влюбленность лишала ее самоконтроля. Наверное, если не считать Малыша и того, самого первого ее мальчика, то ближе всего она подошла к настоящей любви с Александром. Старина Александр, как же он тогда ей нравился! Ну, она сама виновата, сама все провалила. Сказать, что после случившегося ничто уже не смогло оставаться между ними по-прежнему, значило бы ничего не сказать. Теперь он явно ощущал в ее присутствии сильнейшее смущение и замешательство, избегал ее, старался не оставаться с ней вместе в одном помещении. Иногда Энджи спрашивала себя, не боится ли он, что она может проболтаться. Рассказать кому-нибудь о его постыдной тайне. Она никому не говорила об этом. И никогда не скажет. Абсолютно никому, ни Максу, ни Томми, никому. О таких вещах лучше всего не упоминать, не касаться их, не тревожить, — пусть это знание покоится в могиле вместе с Вирджинией.

Бедняжка Вирджиния. Несчастная женщина. И почему только она не ушла от него?

Иногда Энджи спрашивала себя, а не было бы лучше, если бы дети все узнали. Вместо того, чтобы считать свою мать кем-то вроде проститутки. Но тогда кем бы они стали считать своего отца? Если бы все узнали? Каким-нибудь чокнутым? Или еще того хуже? Нет уж, лучше оставить все так, как есть. Да и особого выбора у нее все равно нет. А кроме того, кажется, они все-таки сумели как-то всё пережить и приспособиться. Конечно, каждому из них была при этом нанесена душевная травма; но, с другой стороны, кому когда удавалось прожить жизнь без таких травм? Каждому приходится узнавать что-то для него неприятное, болезненное и учиться жить дальше с этим знанием. А у этих ребят к тому же более чем в достатке всего того, что позволяет компенсировать подобные душевные травмы.

Господи, до чего же все они избалованы и испорчены! Когда они дружно начинали плакаться и стонать по поводу своих проблем, ей стоило немалого труда не выйти из себя, не взорваться. Почему-то они искренне и глубоко убеждены, что имеют от рождения право на все: на состояния, прекрасные дома, влиятельные должности. Во всем этом есть что-то жалкое. Максу хоть она начала вправлять немного мозги; но все остальные… девушки — так просто безнадежный случай. Особенно Георгина: она, видите ли, мать-одиночка. Подумаешь, какая важность! Все постоянно делают ей комплименты, льстят, говорят, как она хорошо справляется со всем одна. Да у этой «одной» огромнейший дом, прислуга, семья, которая ее любит и поддерживает. Энджи могла бы немало порассказать ей о том, что значит справляться со всем действительно в одиночку. Может быть, у Георгины хоть выйдет что-нибудь с этим приятелем Макса, Джейком; он вроде парень продувной и напористый. Джейк был без ума от Георгины. Он воздвиг ее на пьедестал, а сам стоял внизу, у подножия, и молился на нее. Похоже, особой пользы ему это не приносило. Георгина по-прежнему оставалась изысканно далека от него. Надо будет сказать Максу, чтобы он посоветовал Джейку сшибить Георгину с этого пьедестала. Ее надо затащить куда-нибудь и просто как следует трахнуть. Этот парень — как раз то, что ей нужно. Веселый, заводной, практичный, сексуальный; для нее он куда лучше, чем мечтательный лунатик Кендрик. Но тот все же продемонстрировал, что обладает некоторым здравым смыслом, и сделал выбор в пользу своей волевой нью-йоркской девицы, которая будет теперь вести его по жизни. Правда, Энджи не представляла себе, что Александр воспримет Джейка как партнера для своей самой любимой дочери. Ну и Александра тоже не мешало бы хорошенько встряхнуть. Уж он-то больше всех остальных склонен жить в мире мечтаний и иллюзий.

Как, впрочем, и Шарлотта. Она, черт ее побери, выросла с серебряной ложкой во рту, даже с двумя: тем наследством, что ожидало ее по линии Кейтерхэмов, и тем, что ждало ее со стороны Прэгеров. Ну ладно, она все-таки умела вкалывать и что-то соображала в реалиях экономической жизни. Но при одной мысли о том, что она может все это потерять, Шарлотта впала тогда в дикую ярость. Конечно, теперь вроде бы ветер подул в другую сторону. Для нее все обернулось хорошо. Она снова оказалась на своем троне: опять в Нью-Йорке и в любимицах у самого Короля. Со временем сорок процентов акций банка будут принадлежать ей. Но похоже, она потеряла Гейба.

Он немедленно ушел из «Прэгерса», как только услышал о Шарлотте. Заявил, что для него немыслимо оставаться в банке, где она будет занимать более высокое положение, чем он сам. Организовал теперь какое-то собственное дело, и можно было не сомневаться, что оно пойдет весьма успешно. Макс говорил, что у Гейба потрясающая репутация. Ему всего тридцать два года, а он уже звезда. Серьезная звезда. Шарлотта будет круглой дурой, если все-таки упустит его.

Какое-то время назад ходили разговоры и о возможности перевода Макса в Нью-Йорк тоже. Эти разговоры и до сих пор ходят. Но пока Макс остается в Лондоне. Фред, напустив предварительно тумана, спросил как-то у Макса, что тот думает о банке и как видит собственные роль и место в нем. Макс ответил, что ему нравится работа маклера, а о таких серьезных вещах, как роль в банке, он пока даже не думал. В общем-то, его роль должна была, конечно, заключаться в том, чтобы стать графом Кейтерхэмом, но до этого, похоже, было еще довольно далеко. Однако он сказал Энджи, что в отношении Хартеста она ошибается. Одна мысль о возможности потерять имение крепко перепугала его. Теперь имение принадлежит ему уже наверняка. Фред списал долг, поэтому имение Макс получит. «Какой же ты жадюга», — сказала ему в ответ Энджи, — но сказала она это с мягкой, прощающей улыбкой.

Фредди навлек на себя ужаснейший позор: его не уволили, но перебросили в операционный отдел, на обычные торговые операции. Ему было сказано, что он обязан заново заслужить себе место под солнцем и что путь к этой цели будет для него весьма нелегок. Таково было решение Фреда, и, надо признать, решение мудрое. Но Фредди было обещано, что его простят. Этот старый самодур продолжал вертеть семьей, как хотел. Он уже начал говорить, что Фредди просто сбили с пути истинного, что он молодой, впечатлительный, честолюбивый. А пока председателем банка сделали Пита Хоффмана. Он, безусловно, был одним из «своих». Криса Хилла и Чака Дрю уволили. И это было хорошо.

* * *

Энджи посмотрела на часы. Было уже почти шесть. Это сколько же времени она пролежала так без сна! Что-то она стала в последнее время очень плохо спать. От этого накапливалась усталость и возникало совершенно непривычное для нее ощущение, когда начинало вдруг не хватать энергии, выносливости. «О господи, — подумала Энджи, включая свет и беря последний номер журнала „Татлер“, — ну что же мне все-таки делать?»

Во время завтрака она позвонила Томми. Ей необходимо было с кем-нибудь поговорить, она уже просто не могла больше носить в себе все, что накопилось у нее на душе. Более прагматичного человека, чем Томми, не было в целом мире — на его фоне сама Энджи казалась себе просто заурядным романтиком.

— Томми? Мне нужна помощь.

— Дорогая! Я в твоем полном распоряжении. Сейчас буду.

Он появился с озабоченным видом и с довольно хлипким букетом роз.

— Большего не могу себе позволить. Хочешь настоящий большой букет, давай деньги.

— Томми, ну что ты, право, — ответила Энджи. — Ты и так проявил крайнюю любезность. А о деньгах сейчас я и думать не могу.

Она сделала ему кофе.

— А ты сама разве не будешь? — спросил он.

— Нет. Я сейчас кофе не пью. Только чай.

— Что это с тобой случилось? Раньше ты его разве что внутривенно не принимала.

Энджи рассказала.

В тот вечер Макс пришел домой с каким-то настороженным видом. Он притащил букет роз, гораздо более объемистый, чем обычно. Энджи подозрительно посмотрела на него:

— С чего это ты вдруг?

— Извини, — проговорил он, — но я как тот голубь, который возвращается в свою голубятню.

— То есть?

— Обещай мне, что не будешь слишком сильно сердиться. Я просто целый день думал об этом и решил, что должен все-таки набраться мужества и сказать тебе.

Сердце у Энджи застучало вдруг как-то очень тяжело и очень больно. И словно переместилось почти под самое горло. Неожиданно для самой себя она села. Все ясно, он от нее уходит. Нашел себе какую-нибудь молоденькую и влюбился. Ну что ж, по крайней мере, это решает все проблемы. И не надо ей будет целые ночи напролет изводить себя…

— Ладно, Макс, — проговорила она, — давай не крути, выкладывай. В чем дело? Что ты хочешь мне сказать?

Макс посмотрел себе под ноги, потом снова поднял глаза на нее:

— Я… я должен буду отвезти Шайрин в Париж. Я ей это обещал, и теперь она требует, чтобы я расплатился по счету. Ее вместе с ее мамочкой. В эти выходные. Извини меня, пожалуйста. Но такова была сделка, которую мы с ней заключили, когда она…

Энджи откинула голову назад и расхохоталась; смеялась она довольно долго. Никогда в жизни она не чувствовала себя так легко и до головокружения свободно.

— Господи, Макс, да я знаю. Помню. И конечно же ничуть не возражаю. Это самое малое, что ты можешь для нее сделать. Как она сейчас там, в «Мортонсе»?

— Неплохо, — ответил Макс. Вид у него был довольно унылый. — Джейк говорит, что она прирожденный маклер. У нее все прекрасно получается.

— И хорошо. Мне было бы очень жаль, если бы она там провалилась.

— Угу. Мне тоже. Так ты действительно не возражаешь?

— Да конечно же нет. Как Джейк, он еще Георгину не изнасиловал?

— Отлично, и пока еще нет.

— Пригласи его на выходные в Хартест и запри их вдвоем в конюшне или еще где-нибудь. Должно помочь.

— Мм… — Макс явно сомневался. — А ты думаешь, что они и вправду подходят друг другу? Эта парочка?

— Да. По-моему, великолепно подходят. Редкостно.

— Ладно. Я их подтолкну. Хорошая мысль. А ты тоже приедешь?

— Нет. Твоему папе это не понравится.

— Энджи… я тебя давно уже хотел кое о чем спросить. Мне это всегда было любопытно.

— О чем? — осторожно поинтересовалась Энджи.

— Н-ну… ты когда-нибудь… с Александром… я хочу сказать…

— Макс! — Предположение было настолько абсурдно, что она снова громко расхохоталась. — Господи, Макс, честное слово. Если бы ты только знал!

— Что знал?

— Ну… насколько неприемлема для него была бы сама эта мысль, — поспешно ответила она. — Послушай, Макс, я должна с тобой поговорить. Садись, молчи и слушай.

Он сел, не сводя с нее взгляда. В его глазах читалась озабоченность, почти страх. Сердце Энджи сжалось от любви к нему. Черт побери! Проклятая любовь. От нее одни только проблемы.

— В чем дело? — спросил он. — Что-нибудь случилось?

— Да. Нет. Не знаю, может быть.

— Энджи, ты говоришь какими-то загадками.

— Я знаю. Извини. Но я посоветовалась с Томми, и он говорит, что я должна сказать тебе. Прямо сейчас.

— Сказать мне о чем? — Макс заметно побледнел.

— Н-ну… это довольно деликатная тема.

— Какая именно? Господи, Энджи, это совсем на тебя не похоже.

— Я знаю. — Она еще немного поколебалась, потом набрала побольше воздуха. Его реакция на то, что она сейчас скажет, и решит сразу все. Раз и навсегда. Сразу же даст ей понять, как она должна будет поступить. — Макс, дело в том, что я беременна. Твоим… твоим ребенком.

Наступила долгая тишина. Макс молча, не мигая смотрел на нее. Он побледнел еще сильнее. Потом отвернулся, встал, подошел к окну, поглядел на улицу.

Энджи почувствовала, как сперва ее пронзила острая боль, а потом вдруг охватила, стала душить все усиливающаяся паника.

— Ну ладно, — сказала она. — Давай на этом и кончим. Я знала, что не надо было тебе об этом говорить. Прости меня, Макс. Давай забудем об этом. Это моя большая ошибка. Очень большая.

— Энджи, — проговорил Макс, медленно оборачиваясь, на лице его по-прежнему не было еще никакого выражения, однако голос дрожал и стал каким-то странно глубоким. — Энджи, ничего более дикого я еще в жизни не слышал. Честное слово. Просто смешно. Бог знает, что все станут говорить.

— Ну, — она вдруг рассмеялась, — я ожидала любой реакции, но только не такой. Так что ты все-таки хочешь сказать, Макс? Каков твой ответ?

— Я хочу сказать, что это все решает, дура ты несчастная. Раз и навсегда. Мы сможем пожениться. И надо сделать это как можно быстрее. Я не хочу, чтобы в роду Кейтерхэмов опять появились незаконнорожденные отпрыски.

Глава 63

Александр, ноябрь 1987

Это было настолько ужасно, что он даже заболел. И теперь постоянно чувствовал себя плохо. Только подумать. Макс женится на этой потаскушке! И как спокойно они ему сообщили! Уселись на диване там, в библиотеке, рядышком, улыбаясь, и Макс еще держал ее за руку!

Нет, чтобы она, эта Энджи, которую его жена подобрала где-то в Ист-Энде и пригрела из чистой благотворительности, чтобы эта Энджи поселилась теперь тут в качестве графини Кейтерхэм! Просто омерзительно! Господи, и о чем только думает этот Макс? Ей же впору быть его матерью. Не говоря уже обо всем остальном, она не сможет обеспечить ему наследника. Об этом они явно не подумали. И к тому же она совершенно не тот человек, который нужен. Нужен Максу, нужен Хартесту. Конечно, она по-своему приятна, одно время она ему даже очень нравилась. Но она заурядна, вульгарна, невежественна. У нее никакого вкуса. Достаточно только взглянуть на ее дом в Лондоне — на эти ковры с ворсом по щиколотку, на эти ужасные модные драпировки, — чтобы сразу же стало понятно, во что она превратит Хартест. Да она станет тут бедствием не лучше арабов. Возможно, даже и хуже. Господи, какой-то сплошной кошмар. Стоило ему только избавиться от одной угрозы, от перспективы того, что тут поселится этот ужасный тип Кендрик, как перед ним сразу же вырастает новая.

Неприятности. Скандалы. Что-то в последнее время их стало чересчур много. Александра отчасти забавляло, отчасти сердило то, что все вокруг полагали, будто бы он не читал этих заметок в прессе. Похоже, все они считали его кем-то вроде слабоумного. Его тревожили и эти заметки, и такое отношение к нему; хотя и не так сильно, как встревожила его угроза Фреда III подать на газеты в суд. Позвонить ему вот так вот прямо через Атлантику и спросить, что, по его мнению, они должны предпринять! Когда каждому известно, что лучший способ общаться с прессой — это ничего вообще не говорить. Ну, с Фредом он справился. А заодно добился и того, что Хартест теперь находится в безопасности, его положение надежно. Они все считают его идиотом. Наивным и рассеянным идиотом. Что ж, возможно, так даже и лучше, в противном случае ему могло быть гораздо труднее. Но иногда ему приходит в голову мысль, с каким бы удовольствием он им все рассказал. Он и расскажет, обязательно расскажет. Когда-нибудь.

Но не сейчас. Прежде он должен разобраться с этой женитьбой Макса. Господи, ну почему Макс порвал с Джеммой? Такая милая, такая подходящая девочка. Александр действительно был искренне обрадован, когда она появилась. Она так полюбила Хартест, полюбила Макса; и выглядела она как раз так, как надо, и сама была тем человеком, который здесь нужен.

Глупый мальчишка, полный идиот: это же абсурд какой-то, то, что он затеял.

Нет, этого никак нельзя допустить.

Глава 64

Энджи, Рождество 1987

— Давай встретим Рождество здесь, — проговорила Энджи. — В «Ключах». Мне бы этого очень хотелось. Тут было бы так здорово.

— Ладно, — ответил Макс. Он лежал, положив голову на ее пока еще впалый живот, и вид у него был крайне умиротворенный. — Только подумать, Энджи, что он уже там, внутри. Мой сын. Потрясающе.

— А может быть, твоя дочь. И потом, не только твой. Он и мой тоже.

— Не-а. Это мальчик. Я знаю. А если девочка, тогда сделаем еще одну попытку.

— Макс, я уже немного старовата для того, чтобы давать начало целым династиям. До сих пор не могу поверить, как я этого-то ребенка допустила. Терпеть не могу беременность. И маленьких детей тоже терпеть не могу. Я же тебе говорила, этот будет последним.

— Ладно, там поглядим. А ты не думаешь, что, может быть, лучше в Хартесте? Я имею в виду, встречать Рождество.

— Нет, не думаю, — отрезала Энджи. — Александр пока еще не очень свыкся с этой новостью. Насчет нас. Я как-то… в его присутствии не очень хорошо себя чувствую.

Макс пожал плечами:

— Ну ладно. Останемся тут. Тут хорошо. Я не против. А насчет Александра ты ошибаешься. Наоборот, он очень обрадован. Просто счастлив. Он мне сам об этом говорил. Со слезами на глазах. Старый паршивец. Боюсь, он в последнее время действительно малость спятил. У него не все дома.

— Да, — согласилась Энджи, — пожалуй, ты прав. Но все-таки он очень приятный. Он и мухи не обидит.

— Ну разумеется, — проговорил Макс. Похоже, он был шокирован самой возможностью предположить обратное.

* * *

Они должны были пожениться на Новый год. В Мальборо, в бюро гражданской регистрации, в присутствии только членов семьи. Энджи все еще пребывала в состоянии потрясения. Не только из-за внезапно обнаруженной беременности, хотя и это само по себе было достаточной причиной.

— Вы — чистый случай того, что в медицине называют синдромом последней минуты, миссис Прэгер, — сказал ей врач. — Жены, которые уже в возрасте, обычно стараются уверить нас, что это последний зов матери-природы. Медицинская наука не может ни подтвердить, ни опровергнуть этого, но, в общем-то, факт, что довольно много детей рождается именно на сороковом году жизни их матерей. И, кроме того, противозачаточные таблетки с низкой дозировкой очень часто дают сбои. Стоит не принять один раз, и вы уже в опасности; пропустить два приема — и вы уже определенно рискуете.

Последнее было верно, она тогда как раз пропустила два приема. Вначале в тот вечер, когда они устроили празднество, а потом и на следующий день, со всеми его переживаниями и волнениями, с тем возбуждением, что овладело ею, потому что она наконец-то, после очень и очень долгих ожиданий, оказалась в постели с Максом. Но все равно, даже и со скидкой на все эти обстоятельства, подобная промашка была совершенно не в ее духе: жесткая целесообразность, управлявшая всей ее жизнью, должна была автоматически не допустить ничего подобного. «Что-то я распустилась, — заявила она Максу, — пора брать себя в руки».

А потом тот почти лихорадочный пыл, с каким встретил Макс ее слова о будущем ребенке, — Энджи ожидала с его стороны в лучшем случае осторожно выраженного удовлетворения, но уж никак не доходящего почти до экстаза счастья и настойчивого требования стать его женой. Она призывала его предварительно хорошенько все обдумать, говорила, что не следует торопиться, что им обоим надо еще свыкнуться с самой мыслью о ребенке, что Макс должен абсолютно ясно отдавать себе отчет в том, какими мотивами он руководствуется. Макс ответил, что она просто дуреха и что он абсолютно во всем уверен; спустя две недели, на протяжении которых каждый день был заполнен бурными заверениями в любви, она сдалась, потому что сама хотела этого брака больше всего на свете, согласилась и сказала, что свадьбу можно будет устроить сразу же после Рождества. Сейчас она слишком неважно себя чувствовала; и потом, нужно какое-то время, чтобы всех оповестить. Пока они никому не говорили о ребенке, считая, что само известие об их браке станет для всех достаточным шоком, и со вторым, таким же, можно пока не торопиться. Пусть все свыкнутся с первой новостью.

Александр отреагировал достаточно мило: правда, с обычной своей неопределенностью и уклончивостью, но был явно доволен, порассуждал о том, как прекрасно, что она теперь в полном смысле слова станет членом их семьи, и нежно поцеловал ее. Георгина тоже отреагировала в целом хорошо: она была несколько более сдержанна, но произнесла небольшую и приятную речь; говорила, как чудесно видеть Макса таким счастливым и что Энджи, на ее взгляд, тоже заслуживает своего счастья в жизни. Шарлотта же была нескрываемо потрясена и пришла в ужас. Она выдавила из себя улыбку, произнесла несколько вежливых слов, поздравила их обоих и, просидев с натянутым выражением лица не больше десяти минут, поспешно ушла, сославшись на то, что ей надо сделать срочный звонок в Нью-Йорк. Вид у нее был откровенно расстроенный; Энджи разрывалась между ощущением своей собственной обиды и желанием по-дружески взять Шарлотту за руку и заявить, что да, у тебя есть все основания расстраиваться, я по меньшей мере странная пара для Макса, и я бы на твоем месте тоже страшно переживала. Но Энджи не стала этого делать: она чувствовала себя слишком счастливой.

За три дня до Рождества Энджи сидела в «Монастырских ключах» и, дожидаясь возвращения Макса из Лондона, заворачивала в праздничную упаковку приготовленные подарки, когда раздался телефонный звонок. Звонил Александр.

— Энджи, дорогая моя! Я понимаю, что прошу слишком многого, но не могли бы вы заехать ко мне сегодня после обеда? Или где-нибудь ближе к вечеру, около шести? Мы бы посидели, выпили, и мне просто очень хочется вас увидеть.

— Александр, я бы с удовольствием приехала, но я страшно занята. Рождество, сами понимаете.

— Да-а. — Голос у него стал какой-то заметно разочарованный… нет, хуже: глубоко расстроенный. — Ну что ж. Ладно. Извините. Просто я… меня кое-что беспокоит, Энджи. Наверное, это все глупости, но мне бы хотелось поговорить с вами об этом. Ну да ладно. Я понимаю, что вы заняты. Особенно перед Рождеством. Одинокая жизнь сделала меня эгоистом. — Теперь голос у него дрожал, был почти плачущим.

— Александр, я… — начала было Энджи.

— Нет, нет, не надо обо мне беспокоиться, — перебил он. — Простите меня, дорогая. Вам и ехать-то далеко. Просто я… а, ладно, ничего.

— Александр, ну конечно же, я приеду, — торопливо проговорила она. — Мне самой тоже хочется вас увидеть. Заодно привезу вам подарок к Рождеству. А Георгина дома?

— Да. Да, должна быть дома. Она, правда, собиралась сегодня вечером на ужин к Данбарам, но, не сомневаюсь, будет вам рада.

— Вот и хорошо. Послушайте, я смогу у вас быть примерно… через два часа, это удобно? Мне надо тут кое-что закончить, а потом посмотреть, чтобы с детьми было все в порядке. Сейчас они уехали на утренник. Как только вернутся, я тут же выезжаю.

— Огромное вам спасибо, Энджи. Я вам необыкновенно признателен. Жду вас, дорогая.

В Хартест она приехала примерно в половине седьмого вечера. Необходимо было проезжать через Мальборо, а движение там оказалось просто ужасное. Сворачивая с основного шоссе на узкую извилистую дорогу, что вела к Хартесту, Энджи обратила внимание, что топливный указатель у нее почти на нуле. Надо было раньше заправиться. Ну да ладно. Теперь уже все равно поздно, ничего не поделаешь.

Александр поджидал ее на ступенях парадной лестницы; вид у него был усталый, но при ее появлении лицо приняло ласковое и приветливое выражение. Энджи взбежала по лестнице, поцеловала его и сразу же вручила подарок:

— Счастливого Рождества, Александр.

— Вам тоже. Какая красивая упаковка! Входите, дорогая моя. Хотите чего-нибудь выпить или чаю?

— Я думаю, лучше чаю, Александр. Мне же еще ехать обратно.

— Хорошо. Мистера и миссис Фоллон сегодня нет, так что всем заправляю я сам. Пойдемте на кухню, я приготовлю.

Вслед за ним Энджи прошла в просторную кухню. Она вдруг, непонятно почему, очень ярко и живо вспомнила, когда и при каких обстоятельствах впервые побывала на этой кухне: это произошло, когда Вирджиния вся сияла от счастья, что у нее родилась Георгина, когда Александр был еще молод и удал; когда Шарлотта была маленькой девочкой в высоких красных сапожках; теперь ей казалось, что все это было много-много лет тому назад.

— А Няня здесь? — спросила Энджи.

— Няня уехала в Свиндон проведать свою сестру, что-то у той там не в порядке. На все рождественские дни.

— Так, значит, вы тут остались совсем один?

— Да. Ну конечно, еще Георгина с Джорджем. Они сегодня вечером у Данбаров, я вам говорил, но, вообще-то, они будут здесь. А завтра приедет Шарлотта. Сахар положить?

— Да, пожалуйста.

Александр пить чай не стал. Вместо этого он щедро плеснул себе виски.

— Ну что ж, — предложил он, — давайте пойдем наверх, в библиотеку.

Там он уселся в одно из больших старых кожаных кресел, что стояли возле камина; Энджи устроилась в другом.

Наступила тишина.

— Александр, — заговорила Энджи, — Александр, я…

Он перебил ее:

— Наверное, вы сочтете не слишком умным с моей стороны, что я так беспокоюсь насчет вас и Макса. Но я ничего не могу с собой поделать. Макс…

— Очень молод, — вставила Энджи.

— Да. И впечатлителен. Конечно, я очень рад тому, что он наконец остепенится. И очень рад, что его выбор пал на человека, которого все мы хорошо знаем и любим. Но…

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — произнесла Энджи. — Что я вполне гожусь ему в матери.

— Совершенно верно. — Он немного смущенно улыбнулся ей.

— Вы не первый, кто так говорит.

— Не сомневаюсь. Видите ли, я просто беспокоюсь, что… ну, пройдет несколько лет…

— Да, естественно. Я бы тоже беспокоилась. Если бы он был моим сыном. Я и сейчас беспокоюсь. Но мы говорили с ним об этом. И решили, что не станем увиливать от этой проблемы. Тогда, когда она возникнет; и если возникнет.

— Понимаю. Ну что ж… это уже хорошо. Что вы об этом подумали. — Он налил себе еще виски. — Но есть ведь и проблема детей. Я не уверен… о господи, это очень деликатная тема…

— Не такая уж она деликатная, Александр. На ваш взгляд, я слишком стара, чтобы иметь детей. Чтобы обеспечить Хартесту наследника. Так?

Он совсем смутился.

— Н-ну… да. Пожалуй, так.

— Видите ли… — Она сделала небольшую паузу, все еще не до конца уверенная, стоит говорить ему об этом или нет. — Видите ли, как это ни поразительно, но я еще не настолько стара. Мы пока… никому еще не говорили. Но… я беременна. Уже сейчас. Наследником Хартеста. Должна признаться, для меня самой это несколько неожиданно. А в общем-то, я не так уж и стара. Мне пока еще даже нет сорока. Хотя уже и очень близко. Надеюсь, вас эта новость обрадует. — Произнося все это, Энджи глядела на огонь; теперь она снова повернулась к Александру и на какое-то мгновение застигла его врасплох. У него на лице было какое-то странное, отчаянно-неистовое выражение: крайнее удивление, даже потрясение, почти… что же это было? Ужас? Нет, пожалуй, все-таки что-то не столь сильное. Но все равно какое-то сильнейшее, почти яростное чувство. Пожалуй, это был… да, это был страх. Как странно. На мгновение, всего лишь на мгновение, но Энджи и сама ощутила непонятный страх. Это выражение тут же прошло, исчезло настолько быстро, что Энджи даже подумала, не почудилось ли ей; Александр тепло улыбнулся и простер к ней руки.

— Энджи, дорогая моя, вот это действительно прекрасная новость. Поздравляю от всей души. Что ж, одно из самых больших моих сомнений теперь отпало. Думаю, это стоит отметить шампанским. Ничего, что вам потом вести машину. По такому случаю вы обязательно должны выпить. Мы оба должны. Потом вы можете со мной перекусить, что-нибудь легкое, сэндвич или еще что. И все будет в порядке. Или… — он опять обеспокоенно взглянул на нее, — или вам нельзя шампанское?

— Да нет, думаю, можно. — Пить ей совершенно не хотелось, но она так обрадовалась тому, как он прореагировал на ее слова, была так тронута проявленным им теплом, что не нашла в себе сил отказаться. — С удовольствием.

— Посидите здесь, дорогая. Я пойду принесу. Это недолго.

Вернулся он улыбающийся, с подносом в руках; с хлопком открыл бутылку, налил ей бокал.

— А вы сами разве не будете, Александр?

— Н-ну… знаете, я ведь пил виски. Не вполне сочетается одно с другим. Разве что самую малость. За здоровье малыша надо выпить.

Он налил себе — действительно самую малость, отметила Энджи, — и поднял бокал.

— За наследника! За моего внука!

— За наследника, — повторила Энджи. Ощущала она себя несколько глуповато. Довольно быстро осушив бокал, она снова протянула его Александру, заметив при этом, что он свой только пригубил и больше не трогал.

— А как вы себя чувствуете? И когда… когда должен появиться ребенок?

— В июне, — поспешно ответила она. — Мы поженимся через неделю. Так что все будет по закону. И он будет абсолютно законнорожденный.

— Разумеется. — Александр снова улыбнулся. — Я вижу, вы ждете мальчика?

— Да. Но знаете, это мы сами так себя убедили. Просто нам очень хочется, понимаете? Чтобы был мальчик.

— А как вы себя чувствуете?

— О… прекрасно. Лучше, чем когда у меня были близнецы.

— Это хорошо.

Энджи вдруг почувствовала, как комната стала слегка вращаться вокруг нее. Она явно выпила слишком много и слишком быстро. Вот черт. Почему-то ей все это начинало не нравиться. Что-то как будто мешало. Хорошо бы, если бы Георгина была дома. Или хотя бы миссис Тэллоу.

Она несколько нервозно улыбнулась Александру.

— Что-то у меня голова закружилась. Слишком много шампанского. А нельзя мне поймать вас на слове насчет того сэндвича?

— Конечно. Сейчас принесу. Посидите тут и отдохните. Простите меня, дорогая. — Вид у него опять стал озабоченный. — Если хотите, я вам и кофе сделаю.

— Это было бы чудесно. Спасибо.

Она посидела некоторое время, листая какой-то сельскохозяйственный журнал и стараясь убедить себя в том, что она не настолько пьяна, как ей кажется. Теперь она вдруг к тому же почувствовала себя нехорошо, и вдобавок у нее страшно разболелась голова. И стоило ей только чуть-чуть ослабить контроль над собой, как комната вокруг начинала немного раскачиваться. Не надо ей было пить это шампанское, не надо. Она сделала глупость, большую глупость, что выпила. Хотя прежде, когда она ходила с близнецами, у нее никогда не возникало из-за шампанского никаких проблем. Да, но ведь теперь она стала старше. Наверное, следует вести себя осторожнее. «А смогу ли я вести машину?» — подумала Энджи. Может быть, лучше позвонить Максу и попросить его за ней заехать. Она взглянула на часы: было почти восемь. Макс уже должен с минуты на минуту быть дома. Она подошла к телефону и набрала номер «Ключей»; ответила ей няня.

Макса не было дома, но да, конечно, она передаст ему, чтобы он позвонил Энджи в Хартест, как только приедет. Энджи снова уселась в кресло, решив, что надо попытаться расслабиться и отдохнуть часок-другой. Если потом она почувствует себя лучше, то поедет сама.

Вошел Александр, неся поднос с сэндвичами, бутылкой минеральной воды и кофейником.

— Ну вот, это должно вам помочь. Лососина. Подойдет? Больше я ничего в холодильнике не обнаружил.

— Прекрасно, — ответила Энджи. — Мне как раз ее и хотелось.

Она молниеносно проглотила три бутерброда, запив их двумя стаканчиками воды; комната стала качаться не так сильно. И ощущение тошноты тоже отступило.

— Теперь вы выглядите получше, — улыбнулся Александр. — Вам, наверное, надо подкормиться.

— Я и так ем за двоих, — тоже улыбнулась Энджи.

Оба замолчали. Потом он проговорил:

— Энджи, есть еще кое-что. Я…

Энджи глубоко вздохнула. Ну вот оно, то самое. Почему-то она почувствовала себя незащищенной, ей было трудно говорить об этом с прежней прямотой, откровенно. Она подалась к Александру и положила руку ему на колено.

— Александр, не надо. Не нужно вообще об этом говорить. Я понимаю, для вас тот день должен был показаться сплошным кошмаром, он и меня с тех пор преследует. Простите меня ради бога. Но я никогда никому ничего не говорила и никогда не скажу. Честное слово. Клянусь вам.

Александр взглянул на нее, и по его лицу разлилось выражение непередаваемого недоумения.

— Простите?

На Энджи снова накатил приступ головокружения, но она не обратила на него внимания. Надо избавиться от этой проблемы, высказать все и забыть, оставить ее в прошлом, чтобы она не отравляла больше их жизни.

— Александр, я говорю о том утре, когда вы сказали мне о… о своей… об импотенции.

Ну вот. Она произнесла это слово. Высказалась.

— Простите? — снова повторил Александр.

— Не надо, Александр, не нужно делать вид, будто ничего не было. Честное слово, не нужно. Вы мне сами тогда это сказали, я отнеслась к вашим словам с пониманием и просто хочу вас уверить: что касается меня, то ничего этого не было. Я ничего не знаю. И никогда не скажу ни Максу, ни кому другому. Пожалуйста, не беспокойтесь на этот счет.

Александр кивнул. Взгляд его принял свое обычное, рассеянно-неопределенное выражение. Он был явно потрясен тем, что Энджи заговорила на эту тему. Но по крайней мере разговор был уже начат.

— Да, — произнес он, — да. Хорошо. Спасибо.

— Вы, вообще-то, хотите обсуждать эту тему?

— Нет, — ответил он. — Нет. Нет, не думаю.

Наступило долгое молчание. Потом Александр снова взглянул на нее, и лицо у него внезапно изменилось. Теперь оно не было рассеянным; напротив, стало резким и очень напряженным.

— Так, значит, вы знали? — спросил он. — Правда знали?

— Александр, ну конечно же знала. Вы ведь сами мне сказали.

Снова наступила очень, очень долгая пауза. Потом он заговорил, и голос его звучал странно, как будто отрепетированно.

— Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил. Конечно, я сам сказал.

Еще одна долгая пауза, потом он произнес:

— Пожалуй, я бы действительно хотел поговорить об этом. Может быть, это окажется чем-то полезно. Знаете, я никогда об этом не говорил. С тех самых пор… после Вирджинии.

Она увидела, что в его глазах появились слезы; он посмотрел в окно, на парк, залитый холодным лунным светом. Энджи сидела не шелохнувшись, молча и ждала.

— У меня всегда… все получалось с проститутками, — проговорил он. — С женщинами, которые были мне безразличны. Похоже, у меня именно тот случай, который считается классическим. Фрейд называет это потребностью в униженном сексуальном объекте. Это тот случай, когда чувственная линия и линия любви оказываются рассогласованы, резко расходятся друг с другом. Знаете, на эту тему я мог бы прочесть вам многочасовую лекцию. — Он несколько застенчиво улыбнулся ей. — Я делал очень много попыток лечиться. Некоторые из методов лечения просто кошмарны. И ничего мне не помогло.

— Ни разу?

— Ни разу. Наверное, именно поэтому я так одержимо полюбил Хартест. Он стал для меня эпицентром всех моих фрустраций, всей моей любви. Если уж я не мог иметь жену, детей, то у меня оставался хотя бы Хартест.

— Понимаю, — проговорила Энджи. Комната вроде бы снова начала слегка покачиваться.

— Но я хотел иметь жену. Хотел детей. Должен был иметь детей. И тут я встретился с Вирджинией. И влюбился в нее сразу же. Бросил один только взгляд на нее и влюбился. И все словно перевернулось. Я готов был ради нее на все. Абсолютно на все. И если бы возникла необходимость, то действительно сделал бы что угодно. Я молился на нее, Энджи, честное слово, молился. Хотите верьте, хотите нет.

— Верю, — тихо ответила Энджи. Голос у Александра стал теперь монотонным, но каким-то совершенно неотразимым.

— Она была для меня всем: всем, чего я хотел, в чем я нуждался, всем, что было нужно Хартесту. Она была красива, образованна, обаятельна, интересна; и она была очень хорошим человеком, Энджи. Действительно хорошим. Добрая. Чуткая, заботливая. И она тоже любила меня. Я знаю, что любила.

— Наверное, — отозвалась Энджи, не сводя с него взгляда.

— И вот я это сделал. Сделал непростительную вещь и женился на ней.

— Зная?

— Зная. Я снова бросился к врачам, к психиатрам, ко всем, я надеялся, молился. Но… да, я все знал. Не могу вам сейчас объяснить, на что я тогда надеялся. Я и до сих пор этого не понимаю. Просто стараюсь больше об этом не думать.

— Александр, но почему же она не догадалась? Как она могла оказаться настолько наивной, глупой? Я просто не понимаю.

— Она была очень молода, — прямо ответил Александр. — Еще девственница. Это же все происходило много лет назад. И никакой сексуальной жизни у нее не было. Такому человеку, как вы, это очень трудно понять…

— Да уж, конечно, — ехидно заметила Энджи.

— Я вам говорю чистую правду. Рассказываю, как это случилось.

— Случилось… что?

Александр отпил еще глоток из своего бокала.

— Я… мне удалось ее обмануть. Я сказал ей, что не хочу с ней спать, пока мы не поженимся. Я был очень пылок. Хотя и по-своему. Видите ли, желание-то я ведь испытываю, именно этого никто и не понимает.

— Вот как.

— Должен сказать в свое оправдание, — продолжил он, и на лице его появилось вдруг почти веселое выражение, — что ей очень хотелось стать графиней Кейтерхэм. Сама мысль об этом доставляла ей огромное удовольствие. Знаете, она ведь раньше постоянно жила в тени Малыша. А ей надо было почувствовать, что она сама по себе что-то значит.

— Вот как. Ну что ж, это я могу понять. Тень вокруг него была большая, вокруг Малыша.

— Ну вот… так мы и поженились. Я не хочу вдаваться дальше в подробности. Но она была ко мне очень лояльна. Не ушла от меня. Родила наших детей. Я сейчас думаю, что, наверное, она меня и вправду любила.

— Александр, когда вы говорите, что она родила ваших детей… что тут было на самом деле? Вы что, подталкивали ее на поиски… отцов?

— Да.

Простота и прямота его ответа потрясла Энджи; ей вдруг снова стало нехорошо. Где-то в глубине дома послышался телефонный звонок.

— Простите, — проговорил Александр, — я пойду отвечу.

Вернулся он улыбающийся.

— Это моя мама. Звонила, чтобы… поздравить с наступающим Рождеством.

Упоминание о Рождестве привело Энджи в чувство. Она посмотрела на часы. Уже почти половина десятого. Почему-то ее вдруг охватил озноб; озноб и страх, она сама не понимала почему. И почему до сих пор не вернулся Макс, почему он не позвонил?

Александр продолжал о чем-то рассказывать. Он снова подлил себе в бокал. Энджи заставила себя сосредоточиться и внимательно слушать то, что он говорил.

— А вы знаете, Вирджиния ведь была алкоголичкой.

— Да, — тихо проговорила Энджи, — я знаю.

— Это ведь я, наверное, ее до этого довел. — На глазах у Александра опять появились слезы.

Энджи посмотрела на него. Пожалуй, тут ей сказать было нечего.

— И никто, Энджи, никто в целом мире не знает обо… обо мне. Кроме вас. И Няни.

— Няни?!

— Да. Она все знала. И о моем браке, обо всем. Конечно, она все это понимала по-своему, в ее манере, крайне упрощенно. Но она никогда никому ничего не говорила и не скажет. Никогда. Она меня любит, а кроме того, она мне обещала, и обещала Вирджинии. Которую тоже очень любила. — Тут он почти вызывающе посмотрел на Энджи. — Вы знаете, она, Вирджиния, меня ведь и в самом деле любила.

— Я вам верю, — кивнула Энджи.

Он вздохнул:

— Было бы ужасно, Энджи, если бы кто-нибудь обо всем этом узнал. Ужасно. Я немного забеспокоился, когда начали появляться все эти сообщения в газетах. Знаете, Фред Прэгер грозился подать тогда в суд. Но я… в общем, мне в конечном счете удалось убедить его не делать этого.

— А мы все думали… нет, ничего. — Энджи была удивлена.

— Я знаю. Вы думали, будто мне неизвестно, что пишут в газетах. Разумеется, я знал. Я ведь не дурак. — Глаза его внезапно стали совсем другими: теперь взгляд их был настороженным, хитрым.

— Ну, Александр, никто ведь и не считал вас дураком. А… как вам удалось убедить Фреда?

— Я просто сказал ему, что могут стать известны некоторые вещи насчет Вирджинии. О которых я вынужден буду сказать. Если меня действительно начнут преследовать. И сказал ему, что буду чувствовать себя спокойно, только если Хартест окажется в полной безопасности.

— Ах, вот оно что. — Энджи опять почувствовала приступ тошноты. Господи, какой же он злой, порочный человек. Лучше бы уж он ничего ей больше вообще не рассказывал. Она заставила себя улыбнуться. — Ну, так или иначе, Александр, я ничего никому не скажу. Обещаю вам. Я и раньше не говорила. Даже Малышу.

— Правда? — Голос у него был какой-то бесстрастный, почти чужой.

— Правда. И никогда этого не сделаю.

Опять наступила очень-очень долгая пауза. Александр сидел молча и только неподвижно смотрел на нее. Энджи почувствовала, как у нее в душе нарастает паника. Она вдруг ощутила себя в ловушке, в кошмарной ловушке. Надо убираться отсюда. И поскорее. Внезапно она поняла, что давно уже протрезвела и вполне в состоянии сама вести машину.

— Александр, я должна ехать. Уже очень поздно. Можно мне от вас позвонить?

— Да. Конечно. Не могли бы вы только оказать мне вначале одну огромную услугу?

— Разумеется.

— Видите ли, я обещал заехать к Данбарам за Георгиной. Ее машина сломана. Что-то случилось с электрооборудованием. Это недалеко, всего пара миль отсюда. Но боюсь, я сегодня довольно много выпил, и мне не стоило бы садиться сейчас за руль.

— Конечно, я заеду. — Энджи испытала облегчение при одной мысли о том, что наконец-то уедет из этого дома. — Только, видите ли, у меня почти кончился бензин. Осталось только-только, чтобы добраться до дому. Можно мне съездить за Георгиной на вашей машине?

— Да, пожалуйста. — Похоже, он тоже почувствовал при ее словах облегчение. — Очень хорошая мысль. Машина стоит прямо перед домом. Старый «бентли». Он вам понравится. А я позвоню в «Ключи» и скажу, что вы выезжаете.

— Энджи, здравствуйте. Заходите. Какой приятный сюрприз. — Дверь ей открыла Катриона Данбар; Энджи приветливо улыбнулась ей, подумав про себя, какой некрасивой кажется Катриона и как могли бы исправить это впечатление другая прическа и немного косметики. И почему только некоторые женщины не хотят сами для себя палец о палец ударить?

— Я приехала за Георгиной и Джорджем. Надеюсь, я не слишком рано, но мне пора ехать домой, а Александр сегодня вечером выпил немного лишнего.

— Как мило с вашей стороны. Проходите. Георгина еще здесь, они там беседуют с Мартином.

Энджи прошла вслед за ней в гостиную; у комнаты был все тот же вид, свойственный загородным домам весьма состоятельных англичан, к которому Энджи давно уже привыкла, но которому не уставала постоянно поражаться: вид тщательно оберегаемой и культивируемой захудалости.

— Здравствуйте, Энджи, — встретила ее Георгина. — Вы хорошо себя чувствуете? Что-то вы очень бледная.

— Да, хорошо. Просто немного устала. Собирайся, Георгина, нам надо ехать.

— Мартин, — проговорила Катриона, — предложи Энджи что-нибудь выпить.

— Ой, нет, честное слово, — поспешила отказаться Энджи. — Мне еще возвращаться в «Ключи», а это довольно далеко.

Георгина усадила Джорджа на заднее сиденье «бентли», а сама устроилась рядом с Энджи.

— Очень рада вас видеть, — вежливо проговорила она, — но… почему вы здесь?

— Твой отец позвонил, попросил меня заехать. Он… хотел поговорить.

— Он мне ничего не сказал о том, что собирается вас пригласить.

— Н-ну… он был в каком-то странном настроении. Надеюсь, сейчас оно изменилось к лучшему.

— Хорошо, если так. Энджи, можно мне вас кое о чем спросить?

— Конечно.

— Похоже, вы единственный человек, который способен разговаривать с папой. И… как, на ваш взгляд, на него может подействовать, если бы я… захотела уехать из Хартеста и… пожить немного в Лондоне, вместе с Джорджем?

— А это как-нибудь связано с Джейком Джозефом?

— Мм… возможно.

— Думаю, что твой отец прекрасно это переживет. Знаешь, он далеко не такой слабый и беспомощный человек, каким притворяется.

— Энджи… спасибо вам огромное. И мне кажется, очень здорово, что у вас с Максом так все получилось. Честное слово.

— Приятно, что хоть кто-то этому рад, — рассмеялась Энджи.

Когда они подъехали, Александр поджидал их на ступенях лестницы. Он улыбался. Георгина чмокнула его и побежала вместе с Джорджем в дом.

— Увидимся на Рождество.

— Энджи, большущее вам спасибо, — произнес Александр. — Я звонил в «Ключи», разговаривал с няней. Сказал, что вы уже выехали.

— А Макса не было?

— Насколько я понимаю, нет.

— Ну ладно. — Вот негодник. Опять с кем-нибудь пьянствует. Только такого мужа ей не хватало. — И вам спасибо, Александр. За… хороший вечер. Звоните, если опять захочется поговорить.

— Обязательно. — Он поцеловал ее на прощание, на мгновение задержав на ней чрезвычайно пристальный взгляд; потом вдруг обнял ее и крепко прижал к себе. — Я вас прошу, Энджи, ехать очень осторожно. У вас усталый вид.

Глава 65

Александр, 1980

— Я тебя прошу, Вирджиния, ехать очень осторожно. У тебя усталый вид.

Она действительно выглядела ужасно усталой. Слишком усталой для того, чтобы отправляться сейчас в такую дальнюю дорогу, в Хартест, а там, когда приедет, еще возиться с раздраженными, не желающими слушаться детьми. Да и ему нужно было бы, чтобы она осталась. Надо было все как следует обсудить, решить, что они станут делать, что скажут. Он не совсем представлял себе, что может произойти потом, после; но, на его взгляд, тут могло быть несколько вариантов. У него, однако, в данном случае выбора не было. Он должен был действовать достаточно быстро.

Но пожалуй, это и к лучшему. Теперь уже не оставалось места для опасений, страха, нерешительности. Это надо было сделать, быстро и осторожно. Пока она разбирала наверху свой багаж и решала, что брать с собой в Хартест, а что оставить. Единственная опасность заключалась в том, что она могла бросить взгляд за окно, на улицу. Пока был бы поднят капот. Но тут он всегда мог сказать ей, что проверял масло и закреплял провод: несколько дней назад обнаружил, что тот болтается.

— Если зажжется эта сигнальная лампочка, не обращай внимания, — предупредил он ее, — там какая-то неисправность в проводке. Я записался на текущий ремонт, на пятницу. Давно уже пора, все сроки пропустили. Вообще-то, Вирджиния, надо бы тебе получше следить за своими машинами.

— Да, Александр, — устало ответила она.

Он сказал ей, что сам приедет на следующий день. Попросил поцеловать за него детей, передать им привет; и пусть она скажет им то, что сама найдет нужным. Поцеловал ее на дорогу, обнял, крепко прижал и держал так довольно долго: он боялся, что может чем-то выдать себя, проявить слабину. Она подняла голову и удивленно посмотрела на него. Тогда он заставил себя улыбнуться и отпустил ее. Больше ему ничего не оставалось делать. Действительно ничего.

Он посмотрел, как ее «гольф» медленно двинулся вдоль улицы, помахал ему вслед, улыбнулся. Но огни машины казались ему размытыми из-за застилавших глаза слез.

Александр вернулся в дом и стал ждать.

Единственная настоящая опасность заключалась в том, что тормоза могли отказать раньше времени.

Глава 66

Энджи, декабрь 1987

Энджи нажала на газ сразу же, едва только отъехала от дома и въехала на Большую аллею. Чувствовала она себя почему-то ужасно гнусно, ее снова начало немного подташнивать. Нервное расстройство у Александра явно гораздо серьезнее, чем она раньше думала. Несомненно, всякое столкновение с реальностью вызывает у него серьезнейшие нарушения душевного равновесия. Сегодняшний их разговор, да и вся встреча в целом оказались для нее самой очень трудными, даже пугающими. Энджи просто не представляла себе, что же теперь ей следует делать дальше.

Надо с кем-нибудь поговорить. Может быть, с Максом. Или с Шарлоттой. У Шарлотты такой здравый и трезвый ум. Но что она сможет им сказать? Что их отец… кто? Сумасшедший? Но сумасшедшим он не был. Очень запутавшийся, с огромной внутренней душевной напряженностью человек — да; но не сумасшедший в прямом смысле слова. Конечно, никакой опасности он ни для кого не представляет. Но у нее сложилось впечатление, что ему остро необходима помощь.

Энджи вдруг зазнобило, она включила отопление своего «БМВ», включила радио. У нее было такое ощущение, словно она попала в самый центр какого-то кошмара, и ей хотелось выскочить отсюда, убежать. Ну что ж, по крайней мере, она едет домой. Назад, в «Монастырские ключи», к детям, к Максу. Погода заметно ухудшилась. Дорогу покрыл ледок, вокруг поднимался легкий туман. Она решила позвонить домой и лишний раз сказать им, что уже едет. Ей показалось, что от такого звонка ей самой станет легче, она не будет чувствовать себя так, словно ее кто-то преследует. В самой верхней части Большой аллеи, там, где дорога поворачивала и входила в лес, Энджи остановила машину и взялась за телефон; вот черт, похоже, телефон не работал. Она потрясла его, понажимала на разные кнопки, но ничего не изменилось. О господи. Если теперь у нее кончится по дороге бензин, она действительно влипнет. Энджи подумала, не вернуться ли ей назад в Хартест, но потом отказалась от этой идеи. Не было никакого смысла.

Она медленно тронулась и взглянула на указатель бензина: стрелка была уже почти на нуле. Малыш в свое время часто говорил ей, чтобы она возила с собой запасную канистру. А она возражала ему, заявляя, что всегда найдется мужчина, у которого будет с собой запасная канистра. Но сегодня, похоже, ей такой не попадется. Вот на щитке замигала какая-то лампочка; она мигала все чаще и ярче. Что же это за сигнал? Наверное, предупреждение, что кончается бензин. Вообще-то, не мешало бы ей научиться получше разбираться в собственной машине.

Ничего, все должно быть в порядке. Она уже много наездила с бензоуказателем, твердо замершим на нуле. Не сейчас, не в последнее время, а еще когда была молодая и у нее вечно не было денег. Тогда она носилась как на крыльях и только молилась, чтобы все кончилось хорошо. Один раз она осталась совсем без бензина, это произошло в Америке, на автостраде, идущей вдоль тихоокеанского побережья; на ней тогда было платье с низким вырезом, и стоило ей только остановиться, как у нее почти мгновенно оказался полный бак. Но сейчас все иначе: ночь, Уилтшир, туман, да и платья с вырезом на ней нет. Она… о господи, что-то машина идет слишком быстро. Шестьдесят пять миль. Нет, у нее и в мыслях не было так гнать. А впереди спуск, на котором всегда дует очень сильный ветер.

— Сосредоточьтесь, миссис Прэгер, — проговорила она вслух. — Думайте, что делаете.

Глава 67

Александр, декабрь 1987

То, что Энджи остановилась и он это увидел, — вот что нарушило какое-то странное равновесие у него в душе и вывело его из оцепенения. До этого момента все повторялось в точности так же, как и тогда: грусть расставания, поцелуй на прощание, напутствие ехать поосторожнее, кажущиеся из-за слез размытыми задние огни машины. И ясное понимание того, что это необходимо. Когда он услышал, что ей все известно, это лишь дополнительно укрепило его в его решимости. Он и представления не имел о том, что она знает. По-видимому, все случилось в тот жуткий день, когда у него произошел нервный срыв. Наверное, она тоже была тогда при этом. Он сам этого не помнил, но это единственно возможное объяснение.

Разумеется, она клялась и божилась, что никогда никому не расскажет. Ну а что другое ей оставалось делать в подобном положении? Естественно, он ей не поверил. Не мог поверить. Не мог идти на такой риск. Особенно после того, как между ними произошел подобный разговор. Конечно, в определенном смысле глупо, что он позволил себе разговориться. Но и прекрасно: какое он испытал после этого чувство облегчения! Нет, он действительно не мог поступить никак иначе. У него не было другого выбора, как не было его и тогда, с Вирджинией. Все это было грустно, очень грустно, потому что Энджи ему по-своему нравилась. Все они рано или поздно начинали ему нравиться. В этом-то и заключалась вся суть. Ужасная, унизительная суть. Энджи влекла его к себе. Вопреки всему, он находил ее обаятельной. Эта жуткая, вульгарная коробочка с подарком, которую она привезла; в общем-то, очень мило с ее стороны.

С машиной Энджи он сделал, в принципе, то же самое, что и с машиной Вирджинии. Правда, на этот раз все было сделано не настолько незаметно, но тоже очень умно. То, что он сделал тогда с «гольфом», было верхом совершенства. Он закачал в тормозную систему воду. Так что, как только тормоза нагрелись, вода быстро испарилась. И поршень тормозного цилиндра сжимал уже не жидкость, но воздух. Очень эффективный способ торможения, особенно когда машина идет на большой скорости по автостраде. Бедняжка Вирджиния. У нее не оставалось ни шанса.

С «БМВ» ему пришлось потруднее. Красивая машина, броская, как и ее владелица. Но он сообразил, что можно сделать. Он долго изучал эту машину, планировал все очень тщательно, много дней, даже недель. Практиковался на машине Георгины. Возле каждой из резиновых трубок тормозной системы он приспособил со стороны шасси по гибкому бритвенному лезвию. И всякий раз, когда машина делала поворот, лезвия врезались в трубку и часть тормозной жидкости вытекала на дорогу. По пути из Хартеста масса поворотов. Будет просто чудом, если она останется жива.

Но, увидев, что Энджи остановилась, он вдруг вспомнил. Его куртка: она осталась в машине. Он вышел из дому в куртке, но потом она стала ему мешать, не давала возможности работать быстро; он снял ее и бросил на заднее сиденье. Конечно, он бы вспомнил об этой куртке и убрал ее оттуда, если бы подготовка не заняла у него больше времени, чем он рассчитывал: одно из лезвий почему-то не подходило, не садилось в паз достаточно плотно, грозило сломаться, и ему пришлось сходить за другим. А потом, когда он увидел вдали на дороге свет фар возвращавшегося «бентли», то просто быстро захлопнул дверцу и взбежал по ступенькам. Нет, конечно же, он вовсе не запаниковал; он вообще никогда не паникует. Он оставался предельно спокоен. Просто ему пришлось поторопиться. Вот и все.

«Однако, — подумал Александр, — пожалуй, стоило бы как-то вернуть эту куртку». Была все-таки некоторая вероятность того, что машину осмотрят, начнут задавать вопросы, что это за куртка и почему она там. Особенно если найдут в ее кармане пару небольших отверток.

Ну что ж, он еще может ее догнать. Очень легко. «Бентли» без труда обойдет ее на шоссе; к тому же «бентли» лучше держит дорогу, а ему самому, в отличие от Энджи, хорошо знакомы каждый изгиб, каждый поворот.

Можно будет сказать ей, что его обеспокоили ее слова, он решил проверить указатель бензина и тогда-то и оставил куртку в ее машине. Она очень торопилась попасть поскорее домой и поэтому не станет терять время на расспросы и раздумья. А потом… Потом будет уже не важно. Ее уже не станет. Она будет далеко. Надежно далеко. И от Макса. И от Хартеста.

Александр поколебался еще какое-то мгновение, не больше. Потом сбежал по лестнице и вскочил в «бентли».

Эпилог

Весна 1988

Энджи

Ребенка она тогда потеряла. В те долгие ночные часы, пока они дожидались с Томми в приемном отделении скорой помощи, а Макс занимался этими жуткими делами, связанными со смертью Александра и всеми ее практическими последствиями, Энджи ощутила вдруг вначале слабую, потом все более нарастающую и наконец сильную дергающую боль в спине, — потом у нее начались судороги, потом открылось кровотечение. Врачи пытались как-то остановить его, но все было бесполезно: на следующий день, ближе к вечеру, у нее произошел выкидыш.

Она ревела, ревела не переставая много часов подряд не только от горя, но и от пережитого потрясения; Макс тоже плакал, он стоял у изножья ее кровати, лицо у него внезапно и резко осунулось и постарело, он смотрел на Энджи, не прикасаясь к ней, и только постоянно повторял, что он ее любит, что случившееся ничего не меняет, что у них еще будут дети.

Но оба они понимали, что это неправда.

В ту ночь, когда погиб Александр, Энджи и Томми проговорили много часов подряд. Томми тогда остался с машиной, пока Энджи и Макс ездили в Мальборо, в полицию. Потом, пока они сидели в госпитале, он сказал ей, что обнаружил заведомо искусственную неисправность в тормозах ее машины, добавив, что он все починил.

— А ты знаешь, что в твоей машине была куртка Александра?

— В моей машине?! Нет, конечно, не знаю.

— Наверное, он ее забыл. Видимо, поэтому он и помчался за тобой. Я бросил ее назад в «бентли».

* * *

Оба они тогда согласились, что обо всем этом никому другому совершенно незачем знать, никакой пользы от этого быть не может. Александр был страшно пьян, его машина разбилась — такое объяснение, несомненно, даст полиция, и оно всем покажется естественным и понятным. Они проговорили тогда очень долго; у Энджи было поначалу такое чувство, будто она все еще находится в каком-то жутком, кошмарном сне, но потом оно сменилось ощущением медленного пробуждения и возвращения к некоторому успокоению и нормальности.

— Да этот тип был просто психопат, — заметил Томми после того, как выслушал ее страшный и грустный рассказ о совместной жизни Александра и Вирджинии и они вместе распутали и восстановили тщательно сплетенную паутину его замысла убить Энджи, — и, как все психопаты, был ужасно умен. Он ведь продумал все, до последней мелочи. Тебя отправил за Георгиной, ее собственная машина, скорее всего, спокойно стояла в гараже. Дома никого нет: ни Няни, ни супругов Тэллоу. Знаешь, мы ведь звонили, и он нам ответил, что ты уехала.

— В котором часу?

— Н-ну… что-то около девяти.

— О боже. А мне он сказал, что это была его мать. Я терялась в догадках, почему вы не звоните.

— Ну, так или иначе, мы решили поехать тебе навстречу. Был ведь такой туман. Подумали, что ты должна быть уже где-нибудь недалеко от дома. Потом позвонили опять, уже из машины, и Георгина ответила, что ты разговариваешь с Александром на улице, перед домом. После этого мы забеспокоились. И поехали дальше. Телефон твоей машины не работал.

— Я знаю. Наверное, он… и с ним тоже что-то сделал.

Энджи передернуло. Она все еще не опомнилась от потрясения и чувствовала себя так, словно ей продолжало что-то грозить. Она держала Томми за руку, вцепившись в нее, будто это была последняя нить, связывавшая ее с жизнью, с реальностью. Потом проговорила:

— Но он ведь не был психопатом. Безусловно, не был. Он производил впечатление очень приятного человека, Томми, очень мягкого и… и грустного. Я его даже по-своему любила, честное слово.

— Ну да, такого же мягкого и грустного, как черная мамба,[53] — ответил Томми. — Большинство психопатов чаще всего ведут себя как вполне приятные люди. Что их отличает, так это полнейшее отсутствие чувства вины.

— Томми, но почему он хотел меня убить? Что я ему сделала? Неужели же только из-за того, что я знала… о нем?

— Возможно. А могла быть и какая-то совершенно другая причина. Быть может, ему не нравилась сама мысль о том, что ты выйдешь замуж за Макса.

— Но он вел себя так, что… казалось, он очень рад этому.

— Дорогуша, какая же ты наивная. Психопаты — ребята хитрые и коварные. И жуть какие умные.

— Томми… а может быть, он и Вирджинию убил, как ты думаешь? Тогда, много лет назад?

— Он мог, — ответил Томми. — Вполне вероятно.

— О господи! А потом…

Она рассказала ему о разговоре Александра с Фредом насчет Вирджинии.

— Ты прав. Он умен. Ужасающе умен. А потом, помнишь эту странную историю с ребенком Георгины, когда он болел? Может быть, и это тоже Александр как-то устроил?

— Вполне может быть. Хотя, с другой стороны, одному богу известно почему.

Энджи снова передернуло.

— А мне повезло, правда?

— Очень повезло.

Томми внимательно посмотрел на нее:

— Не думаю, что будет какая-нибудь польза, если обо всем этом узнает кто-то еще, верно? По-моему, нам стоит держать язык за зубами, тебе не кажется?

— Разумеется. И очень крепко. — Энджи тяжело вздохнула.

— С тобой все в порядке? — спросил Томми.

— Да, все в порядке. Знаешь, мы, Виксы, крепкие.

И тут она почувствовала боль.

На Новый год она отказалась выходить замуж за Макса. Сказала ему, что некрасиво делать это так быстро после гибели Александра, но настоящая причина заключалась, конечно же, в другом. Она это понимала и была уверена, что и Макс понимал тоже.

После того как случился выкидыш, она вернулась к себе домой, и он тоже приехал к ней. Он был мягок, нежен, грустен. Говорил ей, что любит ее, и она отвечала, что тоже любит.

В те самые первые дни к ней часто приходила непрошеная мысль, как было бы ужасно, если бы Александр и в самом деле был его отцом, если бы и в нем, возможно, были заложены те же опасные, смертоносные гены.

Энджи была сильным человеком, но на протяжении нескольких недель после катастрофы ее мучили кошмары, в том числе и такие, от которых она просыпалась с криком: ее снова и снова преследовал голос Александра, негромко и нежно говоривший ей, чтобы она ехала поосторожнее, что у нее усталый вид; и тот, кто говорил это, твердо знал, что намеренно отправляет ее на верную смерть.

Жуткая ирония заключалась в том, что Макс, похоже, постепенно проникался почти столь же одержимой любовью к Хартесту: от поначалу беззаботного, даже безразличного отношения к имению он как-то незаметно, но очень естественно перешел к интересу и привязанности к нему, начал настаивать на том, чтобы проводить там каждый выходной, весьма подолгу говорил об имении и его делах с Мартином и Георгиной, — все это и стало причиной одной из их первых настоящих и крупных ссор. Как-то в очередной уик-энд Энджи заговорила о том, что ей не хочется туда ехать; Макс возразил, что она просто изобретает причину на пустом месте; она ответила, что вовсе не на пустом, что там холодно и неуютно; Макс спросил, не посоветует ли она ему, что там необходимо сделать для тепла и уюта; и она высказала некоторые предложения вроде того, чтобы покрыть полы комнат коврами, сделать при каждой спальне свою ванную, вставить хотя бы в некоторых комнатах вторые рамы на окнах; и Макс просто взбесился. Она в ответ тоже совершенно вышла из себя и заявила ему, что он самонадеянный тип, мерзкое отродье, одержимый идеей собственного мавзолея. То, что она именует мавзолеем, возразил он, на самом деле один из прекраснейших домов Англии, и он очень любит этот дом. Ночью, в постели, они тогда помирились; но та ссора стала лишь самым первым эпизодом в целой веренице ей подобных.

Спустя еще несколько недель ссоры между Энджи и Максом стали происходить все чаще: он настаивал, чтобы она выходила за него замуж, она продолжала отказываться. Макс начал обвинять ее в том, что она его не любит; она отвечала, что ей нужно время. Единственным местом, где они оставались по-настоящему счастливы, была постель.

Потом он как-то вернулся домой очень поздно, уже за полночь, пьяный; но гораздо существеннее было то, что держался он уклончиво.

Энджи поняла, что это значило. Что он был с кем-то еще. И хотя это причинило ей боль и некоторое время она чувствовала себя ужасно плохо, но она испытала и облегчение. Он должен был рано или поздно повзрослеть и уйти от нее, перерасти свою любовь к ней, — и это единственное, что в конечном счете могло оказаться спасительным и для него, и для нее.

В ту ночь она приняла важнейшее решение: она заявила ему, что, по ее мнению, он должен уйти от нее и либо вернуться на Понд-плейс, либо переехать на Итон-плейс. Чтобы ускорить события, она устроила больше шума, чем ей самой хотелось. Заявила, что не намерена терпеть его в своем доме, если он собирается путаться с другими.

С ее стороны это было мужественным поступком; но она понимала, что если бы только проявила чрезмерное благородство, если бы сказала ему, чтобы он чувствовал себя совершенно свободным и поступал так, как ему хочется, то он бы остался с ней еще надолго просто из чувства вины.

Конечно, это сработало не сразу; его мучили угрызения совести, он извинялся, говорил, что никогда ее не оставит. Но несколько недель спустя снова явился очень поздно, и тогда она просто выставила его из дома.

На протяжении очень долгого времени после этого она чувствовала себя предельно несчастной. То есть для нее долгого времени. Нескольких недель.

Потом Томми, милый и дорогой Томми пригласил ее как-то на ужин, одно потянуло за собой другое, и очень скоро она стала чувствовать себя намного лучше.

Георгина

Она по нему очень тосковала. Просто ужасно. Из всех троих именно она любила Александра наиболее сильно, и он в ответ тоже любил ее больше, чем остальных, — и она это знала. А потому тосковала по нему и горько оплакивала его. Ей казалось почти невероятным, что она его никогда уже не увидит; не будет следить за ним, когда он, слегка сутулясь, бродил по дому и по имению, которые так любил; не увидит больше его глаз, с такой любовью смотревших на нее каждый вечер за ужином с противоположного конца стола; не услышит, как к ней обращается его голос, всегда вежливый, предупредительный, как будто она не его дочь, а какая-нибудь высокая гостья.

Его похоронили на маленьком кладбище возле часовни, рядом с Вирджинией и маленьким Александром; на надгробии была простая надпись: «Александр. Граф Кейтерхэм. Любимый муж Вирджинии, отец Максимилиана, Шарлотты и Георгины». Ему бы это понравилось. Он бы остался доволен. В этой надписи было сказано все.

Некоторое время она пожила в Хартесте, вместе с Няней и Джорджем, стараясь свыкнуться со своим новым положением и обдумывая, что же ей теперь делать дальше. Джордж тоже скучал без Александра: тот всегда очень хорошо к нему относился, играл с ним, брал его с собой на прогулки по парку.

Она испытала облегчение, когда Макс и Энджи отложили свою свадьбу (хотя, конечно, ей было и грустно за них, и очень жаль, что у них погиб ребенок), — но при том горе, которое она переживала, ей было бы предельно тяжело участвовать в торжествах и пытаться делать вид, будто она счастлива и радуется вместе со всеми.

Потом, по мере того как проходили неделя за неделей, дела у Макса и Энджи явно разлаживались, они все чаще ссорились друг с другом, и Георгина начала надеяться, что, может быть, эта свадьба не состоится вовсе. Она не чувствовала никакой вины за свои мысли; каждому ведь и так было понятно, что идея подобного брака — чистейшее безумие. В те дни Георгина прониклась к Энджи большей симпатией, но они по-прежнему не особенно ладили друг с другом, а кроме того, Максу явно нужна была не такая жена, как Энджи.

Мартин держал себя изумительно: очень мягко, с огромным пониманием. Он, в принципе, мог бы, думала иногда Георгина, как-то проявить свое отрицательное отношение к тому, что она была постоянно расстроена и несчастна. Но он ничего не выказывал, предоставив ей возможность выговориться, перебрать все мыслимые варианты того, как и почему все это произошло.

— Не надо мне было его отпускать, — снова и снова повторяла Георгина, — я ведь знала, что он много выпил, я должна была остановить его. А я этого не сделала. Но, так или иначе, почему он поехал? Зачем ему это понадобилось?

Мартин возражал, что ей не за что винить себя, что в любом случае она не смогла бы его остановить. Наверное, Александр решил, что Энджи что-то забыла, или сам хотел что-нибудь ей сказать. По словам Георгины, когда Александр сорвался с места, машина Энджи только-только скрылась из виду. Он явно думал, что сможет легко догнать ее.

А потом, когда машину Энджи занесло, он резко взял вбок, чтобы не столкнуться с ней; по-видимому, Энджи ехала слишком быстро, раз она с такой силой влетела в боковое ограждение. Георгине очень трудно было удержаться и не считать Энджи хотя бы отчасти виновной в случившемся. Но был туман, туман и лед на дороге, и Энджи говорила, что Александр сигналил ей и мигал фарами, и это ее отвлекло. Именно поэтому ее и занесло: она на несколько мгновений перестала следить за дорогой. Энджи снова и снова повторяла, что она понятия не имеет, почему Александр поехал за ней; но перед тем, как расстаться, они обсуждали планы на предстоящее Рождество, и она кое-что предложила. Может быть, он что-то внезапно вспомнил, захотел немедленно это ей сказать. Или передать через нее что-нибудь для Макса. Но все это, полагала Георгина, было совершенно не похоже на Александра; и какая же в таком случае ужасно нелепая смерть — из-за планов на праздники! Но, судя по всему, истинных причин случившегося ей так никогда уже и не узнать. Надо с этим смириться. Несомненно, однако, что Энджи была крайне расстроена происшедшим и что перед этим она и Александр распрощались самым теплым образом. Георгина прекрасно помнила последние слова, сказанные Александром, когда машина Энджи еще только отъезжала от их дома, а он стоял и смотрел ей вслед:

— Какой же она приятный человек. Очень приятный.

Макс

Для него это было очень трудное время. Трудное во всем.

Он страшно переживал смерть Александра. Искренне горевал, чувствовал себя виноватым. Ужасно было и то, что Энджи потеряла ребенка. Его ребенка. Их ребенка. Макс не плакал уже очень давно, но тут не выдержал и разрыдался от одной только мысли, что его сын так и не появится на свет, не вырастет, не будет любить его. По существу, это ведь тоже была человеческая смерть.

А Энджи стала просто невозможной. Ну ладно, поначалу он еще был готов делать скидки, идти на уступки. Конечно, для нее все случившееся было тяжелейшим несчастьем, она до сих пор переживала шок от гибели Александра, да и физическое ее состояние было очень неважным. Для нее та ночь стала кошмарным испытанием. Но все-таки у Макса создалось впечатление, что во всем происшедшем было нечто странное, нечто такое, о чем Энджи ему не сказала. Чего ради Александр за ней гнался — да еще так, что разбился? Почему сама Энджи ехала так быстро? Вначале она сказала ему, что у нее вроде бы отказали тормоза, но потом стала говорить, что ее занесло. Как-то все это не очень хорошо между собой согласуется. Вообще ничего в этой истории между собой не согласуется. По-видимому, правды он никогда не узнает. Он спрашивал Энджи, не поссорилась ли она перед этим с Александром, не преследовал ли он ее для того, чтобы попытаться как-то помириться, исправить положение; но Энджи ответила, что они не ссорились. Макс должен был признаться себе, что поначалу у него были некоторые подозрения и насчет того, что вообще делала в тот вечер в Хартесте Энджи; но она была так искренне изумлена этими подозрениями (когда немного оправилась от пережитого и узнала о них) и так решительно настаивала, что понятия не имеет, почему Александр бросился за ней вдогонку, что Макс в конце концов прекратил попытки что-либо выяснить: видимо, вся эта история так и останется нераскрытой, неразрешимой загадкой. Для каждого из них. Александра не стало; у Макса его смерть вызвала сильное и незнакомое ему ощущение — потери, несчастья; но он сумел убедить себя в том, что постоянное копание в происшедшем, попытки найти какую-то разгадку не принесут ничего хорошего.

Александр явно находился тогда в состоянии сильного смятения: чего стоит, например, одна эта история с телефонными звонками, когда он сказал, что Энджи уехала, а она и не думала уезжать. Но, мысленно прокрутив в голове события того дня бесконечное число раз, Макс просто не в состоянии был поверить, что может существовать какое-то иное объяснение, кроме смятения. Энджи пережила ужасные моменты, но, слава богу, осталась жива. Она ведь тоже могла бы погибнуть.

Томми держался молодцом; славный он все-таки парень, старина Томми. На следующий после катастрофы день он занимался массой практических дел, съездил во все необходимые места, проследил за тем, чтобы отбуксировали с места аварии и починили машину Энджи, ухаживал за самой Энджи… Господи, он оказался с самого начала абсолютно прав в отношении Томми, а они, все остальные, сильно в нем ошибались. Вопреки некоторому сопротивлению Шарлотты, Макс предложил Томми перебраться на Итон-плейс. Они этим домом не пользовались, а если кому-то понадобится, так там еще полно места. Томми был очень доволен, хотя и сказал, что он бы все-таки предпочел Хартест. В душе, сказал Томми, он джентльмен и создан для загородной жизни. Макс посоветовал ему позабыть про душу и быть благодарным за то, что у него есть возможность изображать из себя джентльмена.

После того как Энджи его выставила, Макс вернулся на Понд-плейс, обдумывая, что ему делать дальше. Он не хотел жить на Итон-плейс вместе с Томми: ему не нравился тот дом, да и просто хотелось пожить одному, самостоятельно. Хотя бы некоторое время.

Чувствовал он себя очень несчастным. Он понимал, что случившееся к лучшему, что из их брака почти наверняка все равно ничего бы не вышло; однако, несмотря ни на что, он по-прежнему любил Энджи. Любил ее очень сильно. Жизнь без нее казалась ему пустой, холодной, бессмысленной. Ну ладно, пусть он встречался с парой девиц, пусть даже переспал с одной из них. Но ведь все это было сущей чепухой — и уж совершенно никак не означало, будто он разлюбил Энджи, был готов уйти от нее, собирался окончательно с ней расстаться. Макс искренне удивился тому, что она отреагировала столь решительно. Возможно, она любила его не так сильно, как он ее. При этой мысли ему становилось больно, у него начинало ныть сердце.

Работа — вот что было действительно хорошо, что давало ему сильнейшее утешение. Макс любил «Прэгерс». Любил его все больше и больше. Когда ему удавалось заключить удачную сделку, он до сих пор получал от этого такое же удовольствие, как и в самый первый день работы в банке. А теперь добиваться таких сделок становилось все труднее: полоса легких удач закончилась. Понятно, конечно, что нельзя оставаться всю жизнь маклером — им можно, пожалуй, поработать лет до тридцати, не больше. Да нет, даже меньше. Но были ведь и другие вещи: слияния, поглощения, манипулирование деньгами и людьми — то, чем была сейчас так одержима Шарлотта, — и все это обладало неодолимой притягательной силой. Одно гигантское казино. Кто же это сказал? Ах да, та симпатичная подружка Шарлотты, Крисси Форсайт. Красивая девчонка. Ноги великолепные. Надо будет с ней увидеться, когда случится снова быть в Нью-Йорке. Раз уж ему не суждено стать женатым человеком.

Фред заявил ему, что со временем он получит долю в акциях «Прэгерса», а может быть, и возглавит лондонское отделение. Максу хотелось этого. Хотелось так же, как хотелось секса. Это было чисто физическое чувство. У него даже яички болели от этого желания. К тому же осуществление обещаний Фреда означало бы, что у Макса появятся деньги. Настоящие деньги. Которые можно будет вложить в Хартест.

Ему не важно было, во сколько обойдется содержание имения: теперь он был готов вложить туда любую сумму, лишь бы только сохранить его для семьи, спасти от Национального треста,[54] от наступления того дня, когда имение наводнили бы туристы, а у ворот стали бы продавать входные билеты. По крайней мере, в этом отношении Макс полностью разделял чувства Александра и был в точности на него похож: такой же собственник, столь же агрессивный в защите своей собственности. Сохранение имения Макс рассматривал как памятник, который он обязан соорудить Александру. Макс был счастлив наблюдать, какое количество средств поглощал Хартест, и был предельно благодарен Фреду, который в виде жеста полного и окончательного примирения с его стороны полностью отказался от причитавшегося ему долга и освободил имение от залога, хотя Макс и не совсем понимал, почему Фред так поступил. Но это произошло даже еще до того, как погиб Александр. Энджи сказала, что Макс должен быть благодарен за этот жест и не пытаться ни до чего докапываться, и Макс с ней согласился. Однако Фред категорически предупредил, что любые будущие финансовые потребности должны будут покрываться только за счет возможностей самого имения.

Бедняга Фред. Во время их последней встречи, когда Макс и Шарлотта специально приезжали к нему в Нью-Йорк, он выглядел сильно постаревшим и очень слабым. Из него ушло почти все его самохвальство.

Так или иначе, но Хартест принадлежал теперь Максу. Он был его, без тени сомнения. Макс сам прочел то, что написал Александр, выражая свою последнюю волю: «Я завещаю Хартест-хаус со всем, что в нем находится, со всеми относящимися к нему землями, владениями и титулами моему наследнику Максимилиану Фредерику Александру Уэллесу, виконту Хэдли». Слова завещания были выбраны очень тщательно и умно. Макс прочел это и громко рассмеялся от радости и удовольствия.

Фактом, однако, оставалось то, что он был несчастен. Очень несчастен. Вот, например, только накануне он позвонил Энджи, предложил сходить куда-нибудь поужинать, сказал, что это не более чем приглашение, никаких обязательств, просто он по ней соскучился. А она отказалась, сославшись на смехотворную причину: что очень устала и хочет пораньше лечь спать. У Макса осталось впечатление, что она в тот момент была не одна. Уже. Для него было непостижимо, как только она так может.

В последнее время Макс стал просыпаться рано; он сделал для себя вывод, что это у него возрастное. В один из таких дней он встал, отправился на пробежку, вернулся и уже стоял под душем, когда зазвонил телефон. Вот черт. Семь утра. И кому понадобилось звонить ему в такой час?

— Макс Кейтерхэм, — произнес он в трубку. Он пока еще не совсем свыкся с тем, что он уже не Макс Хэдли.

— Макс? — переспросил чей-то голос. Голос был с явным американским акцентом. — Макс, это Опал. Я только что прилетела в Лондон. Мне страшно жаль, что так получилось с твоим отцом. Послушай, ты сегодня в середине дня свободен? Может быть, пообедали бы вместе? Я знаю, что ты женатый человек или почти женатый, но все равно была бы очень рада тебя увидеть.

Макс живо представил себе Опал. Он вспомнил ее невероятно длинные и стройные ноги, полные груди, ее потрясающую шею, маленькую головку с туго собранными волосами; вспомнил ее удивительный хрипловатый смех и ее ненасытный аппетит. И вдруг почувствовал себя намного лучше.

— Я не женат, Опал, — сказал он, — и даже не «почти». Давай пообедаем. Я закажу столик в «Капризе» на час.

— Прекрасно, — ответила Опал, — но мне жаль, что у тебя все расстроилось со свадьбой.

— Да нет, — проговорил Макс, — ничего страшного.

И понял сам, что это истинная правда.

Шарлотта

«У всех остальных все в полном порядке», — раздраженно думала Шарлотта. Макс порасстраивался из-за Энджи, и довольно сильно, но теперь чувствовал себя превосходно и, насколько она понимала, снова окунулся там, в Лондоне, в свою прежнюю жизнь.

Георгина говорила, что Энджи поначалу тоже сильно переживала все случившееся, — правда, Шарлотта в этом несколько сомневалась. Ну, может быть, она и переживала из-за того, что теперь не станет леди Кейтерхэм и хозяйкой Хартеста, но чтобы из-за чего-то другого — это маловероятно. По мнению Шарлотты, чувства Энджи были не глубже лужицы в сильную засуху. Она жила моментом, отлично умела его ловить, и если и способна была кого-то любить, то только самое себя. А Макс никак не мог всего этого понять. И Малыш в свое время тоже, разумеется. Оба они попались на один и тот же старый трюк: на беременность. Господи, и как только этой женщине все сходило с рук? А еще Георгина говорила ей, что Энджи встречается с Томми Соамс-Максвеллом. Вот уж парочка, которая подбиралась прямо на небесах. Или, точнее, в аду. Макс очень удачно отделался. И, судя по всему, сам уже начинал это понимать.

Гибель Александра до сих пор оставалась для Шарлотты загадкой. И, насколько она знала, для Георгины тоже. Что он делал, почему гнался за Энджи в тумане, по обледеневшей дороге, когда только что перед этим они провели вместе несколько часов? Это было абсолютно непостижимо. Шарлотта пыталась выспросить Энджи, как до нее это делали и Георгина, и Макс, но Энджи твердо держалась того же, что говорила всем. Она понятия обо всем этом не имеет; она может только предполагать, что, вероятно, он внезапно что-то вспомнил; а возможно, он и вовсе ее не преследовал. Похоже, она сама искренне недоумевала и искренне переживала случившееся, но все равно Шарлотту ее объяснения не удовлетворили. Она осталась в уверенности, что Энджи что-то знала. Не обязательно что-нибудь подозрительное, но что-то она все-таки знала. Шарлотта допрашивала ее так долго и с таким пристрастием, что в конце концов Энджи расплакалась, и Макс потребовал, чтобы Шарлотта оставила ее в покое. Шарлотта отступила, как отступали в таких случаях в их семье все, это уже стало своего рода традицией; но оставшиеся без ответов вопросы продолжали ее мучить. Она не могла примириться с тем, что существует такое, чего она никогда не узнает. Ее мозги были не так устроены.

В конце концов не кто иной, как Няня, отчасти примирил ее с этой реальностью.

— Перестань терзаться, Шарлотта, — заявила она, — ты похожа на собаку, которой не дали кость.

— Дали, Няня, — автоматически ответила Шарлотта.

— Нет, не дали, — возразила Няня. — Нет там никакой кости. — И добавила: — В конце-то концов, твоя мать умерла. Так гораздо лучше.

Шарлотта поняла, что хотела сказать Няня: лучше не то, что обоих ее родителей больше нет в живых; лучше просто оставить все как есть, в покое.

Она поцеловала Няню и обещала, что постарается последовать ее совету.

Чарльз Сейнт-Маллин заявил, что, по его мнению, Шарлотте нужно предпринять какие-нибудь конструктивные шаги, для того чтобы скрасить свое одиночество в Нью-Йорке, а для начала протянуть если не оливковую ветвь, то хотя бы листок Гейбу Хоффману. Шарлотта ответила, что она лучше умрет; Чарльз поцеловал ее и заметил, что подобным образом никому еще ничего скрасить не удавалось.

Но по крайней мере в «Прэгерсе» дела у нее шли прекрасно. Теперь она стала вице-президентом и работала весьма успешно. У нее была своя команда, насчитывавшая одиннадцать человек, и она руководила ими если и не всегда тактично, то, во всяком случае, мастерски и добиваясь должной отдачи. Пит Хоффман был о ней самого высокого мнения. Как и Фред III, у которого вдруг снова откуда-то взялись силы, и он опять стал приезжать в банк по меньшей мере дважды в неделю, обычно к середине дня, и подолгу сидеть на работе, вмешиваясь в дела всех отделов, вынуждая людей тратить массу времени зря, а потом возвращался домой и заявлял Бетси, что не представляет себе, во что превратится банк, когда он окончательно уйдет в отставку.

Фредди старался выжать из довольно паршивого места, на которое угодил, максимум возможного и держался на удивление неплохо: он понял, насколько ему повезло, когда его не выгнали из банка вообще, а потому примирился, по крайней мере на какое-то время, со своим положением и просто работал изо всех сил. Все его убеждали, что рано или поздно его восстановят как минимум в качестве младшего партнера, что Фред уже высказывался в том смысле, что, дескать, Фредди сбили с верного пути, воспользовавшись его чрезмерным честолюбием; однако Фредди держался и действовал так, будто совершенно не верил подобным разговорам. Он стремился нагнать упущенные время и возможности, пока дедушка еще не ушел в отставку, и по нему было видно, что эта гонка дается Фредди очень нелегко.

Мэри Роуз, с которой Шарлотта время от времени виделась, ни разу больше не упоминала о слухах насчет происхождения Макса. У Шарлотты было не лишенное проницательности подозрение, что Фредди ради своего собственного будущего приказал ей держать язык за зубами. Но Мэри Роуз вообще в последнее время несколько смягчилась: у нее вышла очередная книга — об истории французских обоев, — ставшая одним из бестселлеров года в области работ по искусству, и прекрасно развивался роман с ее издателем.

Шарлотта же чувствовала себя несчастной. Одинокой и несчастной. В свои двадцать шесть лет она ощущала себя в социальном плане полнейшей неудачницей. Ну, вообще-то, не совсем в социальном: у нее были сотни друзей и знакомых, она постоянно куда-нибудь ходила — на вечера, приемы, в клубы, на всевозможные открытия и благотворительные мероприятия. У нее было несколько весьма преданных поклонников. Пожалуй, даже наоборот: в социальном плане она пользовалась полнейшим успехом. Так… в чем же тогда было дело? В несостоявшейся личной жизни. Да, именно в этом. Она сама обрекла на неудачу самое главное, что начинало складываться в ее жизни; и обрекла тем, что бросилась в случайные отношения, поставившие под угрозу все ее будущее.

Время от времени они сталкивались где-нибудь с Гейбом: на различных мероприятиях, благотворительных акциях, в ресторанах. В таких случаях он ей холодно кивал, один раз как-то даже поздоровался. Он организовал собственную финансовую компанию, сразу же добившуюся большого успеха; обзавелся несколькими очень крупными и важными клиентами; его имя постоянно было у всех на слуху.

— Но он несчастлив, — сказал как-то Шарлотте Пит Хоффман, застав ее после обеда за чтением статьи о Гейбе в «Форчуне». — Он тоскует по тебе. Знаешь, у него до сих пор никого нет.

— Какой позор! — мило улыбнулась ему Шарлотта. — Ничего, я уверена, со временем он кого-нибудь найдет.

Как-то в конце апреля, когда дни начали становиться уже заметно длиннее, Шарлотта сидела в своем кабинете, просматривая скопившиеся непрочитанные журналы, и взгляд ее случайно остановился на одной маленькой заметке. Гейб Хоффман, говорилось в ней, по слухам, обхаживает Майкла Браунинга из компании «Бай-Hay»,[55] чтобы заполучить к себе счет ее издательского подразделения. Переговоры на эту тему продвинулись уже достаточно далеко, и Браунинг заявил репортеру журнала, что, по его мнению, они с мистером Хоффманом смогут успешно сотрудничать.

Шарлотта прочитала заметку несколько раз, и с каждым разом красные точки, возникшие у нее перед глазами, становились все больше, сердце билось все сильнее, и все ощутимее становилось охватившее ее удушье. Этот Гейб Хоффман! Решил украсть Майкла Браунинга у нее, у «Прэгерса». Это издательство всегда держало свой счет у них. Пит Хоффман специально поручил именно этот счет ее заботам. Для Браунинга это была новая сфера деятельности. А Гейб просто хочет продемонстрировать свои возможности и полагает, что сумеет перетянуть этот счет к себе. И как только он смеет. Как смеет! Негодяй. Так себя не ведут. Не ведут. Всем известно, что у «Прэгерса» с Браунингом особые и очень хорошие отношения. Честно говоря, ее удивлял и сам Майкл Браунинг. Господи, каким же грязным стал мир в наше время! Грязнее, чем когда-либо за все время после той катастрофы на биржах.

Она посидела так некоторое время, все сильнее и сильнее наливаясь гневом; и наступила минута, когда она почувствовала, что не может больше так сидеть, что должна что-то сделать. Она набрала номер Хоффманов и попросила соединить ее с Гейбом.

— Добрый день! — ответил заученно-приятный голос секретарши. — Приемная мистера Хоффмана.

— Пожалуйста, соедините меня с мистером Хоффманом! — потребовала Шарлотта.

— Могу я узнать, кто его спрашивает?

— Можете. Шарлотта Уэллес.

— Одну минутку, пожалуйста. — В трубке наступила долгая тишина, потом снова послышался голос секретарши:

— Боюсь, мистер Хоффман сейчас занят. Могу я попросить его вам перезвонить?

— Нет, — ответила Шарлотта. — Нет, не можете.

И швырнула трубку. Ее всю трясло.

Она торопливо соображала. Гейб сидит практически через улицу от нее, в небоскребе Всемирного торгового центра. Она просто пойдет к нему сама. И заставит ее принять. Когда она окажется там, он уже не сможет отказать. Или она будет скандалить до тех пор, пока он не согласится.

Она встала, натянула жакет, схватила сумочку и тронулась в путь: сбежала вниз по лестнице, выскочила на Пайн-стрит, немного прошла по ней, свернула на Бродвей, перешла его и оказалась на просторной площади перед зданием Всемирного торгового центра. Шарлотта задрала голову и посмотрела снизу вверх на небоскреб. Мерзавец, ничтожество! Он думает, что если устроился там наверху, так он в недосягаемости. Ну так ничего подобного! Ничего подобного.

Она вошла. Контора Хоффманов располагалась на шестьдесят четвертом этаже. Каким-то образом ей удалось прорваться наверх, но там она натолкнулась на непробиваемую стену приемной службы. Дежурившая там девушка, переговорив по телефону с секретаршей Гейба, ответила, что она ужасно сожалеет, но мистер Хоффман не может никого принять. Он ужасно занят.

— Дайте-ка я сама поговорю, — произнесла Шарлотта, выхватывая у нее трубку. — Здравствуйте. С кем я говорю? С секретарем мистера Хоффмана? Так вот послушайте. Это Шарлотта Уэллес. Будьте добры передать мистеру Хоффману, что если он меня сейчас же не примет, то я разденусь догола прямо тут, в приемной, и начну орать. Да, совершенно верно. Спасибо.

Она положила трубку, мило улыбнулась сидевшей за стойкой девушке и стала ждать. Буквально через полминуты появилась еще одна девушка. Судя по ее лицу, она заметно нервничала.

— Мисс Уэллес?

— Не совсем так, — ответила Шарлотта. — Но в общем-то, да, это я.

— Я боюсь, мистер Хоффман…

Шарлотта расстегнула жакетку и сняла ее. Потом сбросила с ног туфли. Смерила девушку взглядом и начала расстегивать блузку.

— Одну минутку, пожалуйста, — поспешно проговорила девушка и схватилась за телефон.

— Гейб? Мне кажется, вам лучше принять эту леди. По-моему она немного взволнована. Да. Хорошо. Да. Я так и сделаю. Пойдемте сюда, — обратилась она к Шарлотте.

Девушка повела ее по коридору. Контора Хоффманов была небольшой, всего в полдюжины кабинетов, и все они располагались вдоль заканчивающегося тупиком коридора, вместе образуя нечто вроде загона для скота.

Секретарша подвела Шарлотту к самой последней двери и открыла ее.

— Гейб! Вот она, — нервно заявила девушка и молниеносно исчезла, явно не желая оказаться сейчас между шефом и его посетительницей.

Гейб поднял взгляд от стола. Лицо его было искажено от ярости.

— Как ты смеешь! — заговорил он. — Врываешься сюда, устраиваешь скандал, терроризируешь моих сотрудников. Это возмутительно! Пожалуйста, уходи немедленно. Или я распоряжусь, чтобы тебя выставили.

— И он еще осмеливается рассуждать о том, что возмутительно, а что нет! — вскипела Шарлотта. — А сам?! Крадешь моих клиентов. А ты как смеешь?! Вот что действительно возмутительно. И возмутительно, и неэтично.

— Ничего неэтичного в этом нет, — возразил Гейб. — Уолл-стрит всегда так работала. У каждого из нас есть право на клиентов друг друга. Господи, Шарлотта, пора бы уже и повзрослеть.

— Чепуха, — отрезала Шарлотта. — Нечего пудрить мне мозги, Гейб. В таких случаях, как этот, никто себя так не ведет. И я тебя просто не понимаю. У Майкла Браунинга с нами совершенно особые отношения, а твой отец…

— У кого?

— У Майкла Браунинга.

— Шарлотта, должен признаться, это я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь, — произнес Гейб.

Судя по всему, он не врал. Шарлотта молча посмотрела на него. Потом протянула ему вырезанную из журнала заметку:

— Правда не понимаешь? Ну, на, посмотри. Вот, видишь… что тут говорится… обсуждает возможности сотрудничества… переговоры продвинулись уже достаточно далеко.

— Шарлотта, — в темных глазах Гейба появилось нечто похожее на искорки смеха, — Шарлотта, тебе никогда не приходилось сталкиваться с тем, что журналист способен все перепутать?

— Гейб, не выкручивайся.

— Шарлотта, не охочусь я ни за каким Браунингом. Это новый счет, в банке отца. У меня все-таки есть некоторые представления о приличиях. Господи, этот гребаный дурак-репортер перепутал двух Хоффманов. Ты что, сама этого сообразить не могла? Позвони ему, если мне не веришь.

— А-а, — протянула Шарлотта. Ей вдруг стало немного не по себе. — Ну, тогда ладно. Но по-моему, тебе должно быть понятно, почему я поверила этой заметке. И рассердилась.

— Совершенно непонятно, — возразил Гейб, — и мне кажется, что тебе стоило бы передо мной извиниться. Прямо сейчас.

— Ах, вот как? Это за что же?

— За то, что ты не проверила прочитанное. За то, что устроила дурацкую сцену. За то, что поставила меня в неудобное положение.

— Если ты считаешь… — начала Шарлотта.

— Нет, не считаю. Я знаю. Знаю, что ты слишком упряма, слишком самонадеянна и слишком глупа, чтобы хоть раз в жизни извиниться. Я это узнал уже давным-давно. Просто успел подзабыть, насколько упрямой, самонадеянной и глупой ты можешь быть.

Шарлотта молча, не отводя взгляда, смотрела на него. Гейб поднялся, вышел из-за стола, подошел к двери, которая была сейчас у Шарлотты за спиной, и распахнул ее. Понять выражение его лица было невозможно.

— Забыл и то, как твои глупость и самонадеянность влияют на меня. Насколько иногда они могут вредить делу.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — заметила Шарлотта.

— Пойдем со мной, — сказал Гейб. — Пожалуй, надо тебе кое-что объяснить.

Он схватил ее под руку и повел, правда не слишком предупредительно, назад по коридору. Там, в другом конце, была массивная дверь с табличкой «Конференц-зал». Гейб распахнул ее. В зале было темно, его освещал только слабый апрельский вечерний свет, проникавший с улицы через большие длинные окна. Гейб втолкнул ее внутрь, вошел сам и громко хлопнул дверью.

Она обернулась к нему, вся кипя и задыхаясь от ярости.

— Шарлотта, — проговорил он, — поскольку без моей помощи ты никогда не станешь менее упрямой, самонадеянной и глупой и поскольку эти качества обязательно серьезно повредят тебе в будущем и помешают добиться успеха, то я чувствую себя просто обязанным что-нибудь предпринять. Так вот, слушай. Послушай, что я тебе скажу, дура несчастная. Я буду стараться переманивать у тебя клиентов и буду заниматься этим до тех пор, пока мне самому это не надоест. И очень надеюсь, что ты тоже будешь переманивать клиентов у меня. И в тот день, когда мы оба перестанем этим заниматься, мы, скорее всего, окончательно потеряем друг к другу всякий интерес.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — несколько неуверенно повторила Шарлотта. — У меня к тебе и так нет никакого интереса.

— Есть, еще как есть, — раздраженно сказал Гейб. — И раз уж мы заговорили о твоих интересах, не будешь ли ты так добра сказать мне, встречаешься ли ты еще с твоим приятелем Фостером?

— Ах, оставь, ради бога, — ответила Шарлотта. — Я с ним никогда не «встречалась», как ты выражаешься. Во всяком случае… с тех самых пор. Ты просто одержим этим.

— Может быть, — негромко произнес он, — но мне было очень трудно не стать таким одержимым. — Он замолчал и уставился на манжеты своей рубашки, яростно крутя что-то на запястье.

— Я ухожу, — заявила Шарлотта, несколько запоздало стараясь заставить свой голос звучать собранно и по-деловому. — У меня еще масса дел.

Она повернулась к двери.

— Шарлотта, не уходи, — попросил Гейб. — Пожалуйста.

— Боюсь, я не могу тут больше задерживаться, — холодно проронила она и сразу же удивленно вскрикнула: — Гейб, дверь закрыта!

— Знаю, — сказал Гейб. — Я сам ее запер.

— Тогда отопри, пожалуйста. Господи, Гейб, что это ты там делаешь со своими манжетами?!

Она внимательно посмотрела на него и тут только обратила внимание, что он улыбался ей, улыбался как-то по-особенному; и она, вопреки своей сильно сопротивлявшейся воле, тоже улыбнулась ему в ответ.

Потом взгляд ее упал на стол, и тут она поняла, чем он там занимался, почему возился со своими манжетами.

Он снимал часы.

Примечания

1

Черная патока, сырье для производства сахара. — Здесь и далее прим. перев.

2

Конфедерация — одиннадцать южных рабовладельческих штатов (Алабама, Арканзас, Флорида, Джорджия, Луизиана, Миссисипи, Северная Каролина, Южная Каролина, Теннесси, Техас и Виргиния), отделение которых от Соединенных Штатов в 1860 и 1861 гг. стало прологом к Гражданской войне 1861–1865 гг. между Севером и Югом.

3

Дословно: «На пляже», «На побережье».

4

1 фут равен 12 дюймам, что соответствует 30,48 см.

5

Право на получение доходов с определенной суммы или из определенного источника (в данном случае — с миллиона долларов), но без права распоряжения самим источником дохода.

6

Игра слов: название фирмы в английском написании — «VIP Bedrooms», где VIP — Very Important Person — «очень важное лицо» и, соответственно, «Спальни для очень важных лиц»; но в данном случае VIP — еще и английские инициалы имени Вирджиния Ирэн Прэгер.

7

В 1959 г. — самый высокий небоскреб Нью-Йорка.

8

Разновидность игры в слова.

9

Само имя «Вирджиния» означает «девственница».

10

Один из наиболее привилегированных в США клубов; ведет свое начало от объединения молодых предпринимателей.

11

Донн Джон (1572–1631) — английский поэт и священник.

12

Прежнее название международного аэропорта в Нью-Йорке, ныне носящего имя Джона Кеннеди.

13

Карл II (1630–1685) — король Англии в 1660–1685 гг.

14

Невозделанная земля, покрытая кустарником.

15

Джинджер Роджерс — американская актриса. Во многих фильмах снималась с Фредом Астером, создав с ним оригинальный стиль дуэтного танца, основанного на виртуозном техническом мастерстве.

16

Милая уродина (фр.).

17

Район Нигерии, ставший в конце 60-х годов зоной гражданской войны и, как следствие этого, чудовищного голода.

18

Шантильи — провинция на севере Франции, славящаяся изготавливаемыми там кружевами.

19

Здесь: «Это меняет дело» (фр.).

20

Одна из туристских достопримечательностей Ирландии, камень в замке Бларни, графство Корк: по преданию, поцеловавшие этот камень обретают способности к красноречию, умение произносить медоточивые речи, удачно льстить — обычно все это с целью обмана или получения какой-то выгоды. Само слово «blarney» означает «сладкая, но низкая лесть».

21

Название «Уотери-лейн» можно перевести как «Мокрая улица».

22

Игра слов. «Ham» — часть ляжки с прилегающей к ней ягодицей, «Hamish» здесь: «неопытный, некомпетентный любовник» (жарг.).

23

У каждого старинного шотландского рода свой рисунок клетчатой ткани, из которой шьются килты.

24

Килт — шотландская клетчатая мужская юбка, в старину служившая одним из знаков принадлежности к определенному роду.

25

1 стоун равен 14 фунтам.

26

Имеется в виду заграничный паспорт; внутренних паспортов в Англии нет. Слово «паспорт» вообще означает в западноевропейских языках только и исключительно «документ для поездки за границу» (изначально и дословно: «пропуск на право выхода из порта в открытое море»).

27

«Dusty» означает «пыльный», «мелкий», «неинтересный», «серый».

28

В Англии — первый рабочий день после Рождества, официальный праздник, когда принято, чтобы хозяева делали подарки своим работникам, домашней прислуге, дворникам и т. п.

29

«Hertz», «Avis» — крупнейшие фирмы по прокату автомобилей, располагающие сетью своих прокатных пунктов почти по всему миру.

30

Название ресторана «Parrot House» может быть переведено как «У попугая».

31

Один из районов Нью-Йорка.

32

Марка зажигалки, дорогая и престижная.

33

Томми откровенно врет. Он познакомился с Вирджинией в 1966 г. Эррол Флинн скончался в 1959 г., Хемингуэй — в 1961 г. Рита Хейворт и Ава Гарднер, голливудские звезды 40-50-х гг. были к тому времени дамами в возрасте.

34

Царица саввеев (или сабеев) — жителей страны Савы, предположительно находившейся в южной Аравии и всегда управлявшейся женщинами. По преданию, царица Савская отличалась невиданной красотой и умом и даже специально совершила поездку в Иерусалим, где подвергла самого царя Соломона испытанию своими загадками, которое он выдержал весьма достойно (3 Цар. 10).

35

«J», одна из букв латинского алфавита.

36

WASP — (произносится «уосп») — White, Anglo-Saxon, Protestant — «белый, англосаксонского происхождения, протестантского вероисповедания»: указывает на происхождение данного человека от первых англо-ирландских (в противовес первым немецким) поселенцев в Америке; в разговорном языке примерно соответствует понятию «стопроцентный американец».

37

Опубликованная в 1813 г. трилогия английской писательницы Джейн Остин (1775–1817), одной из первых давшей прекрасные описания быта и психологии английской провинции.

38

То есть примерно к пяти часам вечера.

39

Игра слов: по звучанию сходно с «cowee» («теленочек»).

40

Игра слов: «to be born on the wrong side of the blanket» (дословно примерно соответствует выражению «родиться не под тем одеялом»), то есть «быть незаконнорожденным».

41

Венки из ветвей остролиста считаются в Англии одним из рождественских украшений.

42

Авторская неточность. Малыш знакомил Энджи со своими родителями, когда она только что приехала в Америку. — Прим ред.

43

Джекки Коллинз — популярная американская писательница.

44

Полный текст последней строфы «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше» (1-е Послание к коринфянам, 13: 13).

45

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская медсестра. Участница Крымской войны 1853–1856 гг. Создала систему подготовки кадров среднего и младшего медперсонала в Великобритании. Международным комитетом Красного Креста учреждена медаль ее имени. — Прим. ред.

46

Перевод наш. В переводе «Макбета» В. Корнеевым (см.: Шекспир У. Макбет. М., ХЛ, 1988, том 2) слов, близких по смыслу к цитируемой автором строке — «Now screw your courage to the striking point», — нет.

47

Сити (то есть «город») — центральная и историческая часть Лондона, имеющая к тому же особый политико-правовой статус, родившийся из разграничения суверенитета и прав городской автономии и расположенной на территории города королевской власти. По площади эта часть Лондона занимает всего одну квадратную милю, откуда и название.

48

Простенькая детская карточная игра.

49

«Журнал для невест».

50

Выпускник Итонского колледжа, одной из старейших, наиболее известных и привилегированных частных школ Англии, готовящей своих слушателей к поступлению в университет. Итон — маленький городок на Темзе недалеко от Лондона.

51

Фьючерсные сделки — вид биржевых операций на товарной и фондовой биржах. Состоят в заключении контрактов на куплю, продажу и оплату товаров или ценных бумаг через определенный срок, но по ценам, зафиксированным при подписании контракта.

52

Игра слов: «butler» — «дворецкий», но и, в более старом значении, «виночерпий».

53

Ядовитая африканская змея.

54

National Trust в Англии: организация, выкупающая у владельцев собственность, представляющую национальное достояние, и использующая ее чаще всего как музеи, туристские объекты и т. п., в том числе с привлечением бюджетных ассигнований.

55

«Buy Now» (англ.) — «Покупай немедленно».

Content

Пенни Винченци
Греховные радости

Благодарности

Главные герои

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава з

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Эпилог

Примечания