Роберт Уильямс

Корень всех зол

И снова — Кейт

Глава 1

Делом, конечно, занялись полицейские — да и как иначе? Сперва, правда, я и не понял, что именно они. Для меня, восьмилетнего, слово «полиция» означало людей в форме, включенные мигалки, наручники, визг тормозов, матовые отблески пистолетных стволов… А вместо всего этого на обычной серой машине приехала усталого вида женщина в строгом костюме, от которой пахло кофе. Женщина сказала, чтобы я называл ее Трейси, но я еще никогда не обращался к взрослым по имени и не мог себя заставить, как ни пытался. Это было все равно что выругаться при маме или спрыгнуть с большой высоты. Несколько раз мне почти удавалось, но губы отказывались складываться как нужно, и в конце концов я стал говорить «мисс» вместо «Трейси». Сперва она меня поправляла, затем, покачав головой, сдалась.

Стук в дверь раздался вечером того дня, когда все случилось. Я знал, что просто так все не обойдется (это было ясно), однако никак не ожидал, что меня будут допрашивать в полиции. Мне задали кучу вопросов; я больше молчал. Не то чтобы я боялся — обращались со мной вполне нормально, не кричали, и вообще ничего такого. Просто когда много говоришь, обычно становится только хуже. Я не хотел попасть в еще большую беду и старался держать язык за зубами, отвечая на все вопросы, что я просто играл. Полицейские не отставали. Они снова и снова возвращали меня к самому началу, пытаясь чуть ли не по секундам восстановить события, так что скоро я уже с трудом соображал. Врать я им, кажется, не врал, но и они, хоть и не лгали мне напрямую, всей правды тоже до поры до времени не говорили. Думаю, они пытались выяснить, что мне известно и не скрываю ли я чего-нибудь, но я в свои восемь уже понимал, когда лучше помалкивать, уже знал, что от слов обычно только хуже. Я и не думал что-то утаивать — это потом я стал скрытным, во всяком случае, так считает мама, и, наверное, отчасти она права. Тогда же я просто старался быть осторожным.

Когда стало ясно, что чего-то важного я не понимаю и все обстоит совсем не так, как мне казалось, у меня был к полицейским только один вопрос. Никто в комнате не обратил на него ни малейшего внимания, и я даже засомневался — вслух я его задал или только подумал? Дождавшись удобного момента, я спросил еще раз, и вновь никакой реакции. Только позже, тем вечером или даже на следующий день, мне наконец все рассказали. Какие-то детали происходящего сейчас уже стерлись у меня из памяти (как-никак времени утекло много), но я хорошо помню, что пришлось надеть с синими шортами школьные ботинки — кроссовки забрали вместе с другой одеждой, что была на мне в тот день, — и чувствовал я себя по-дурацки. Меня привели в пустую комнату с зелеными пластиковыми стульями и серым столом посередине, усадили и наконец ответили на вопрос, который я задавал дважды.

Говорила Трейси, медленно и внятно, а все остальные не отрывали от меня глаз, словно я фокусник и вот-вот выкину какой-нибудь трюк. Я слушал, силясь вникнуть в смысл ее слов. День стоял жаркий. Когда Трейси, закончив говорить, подняла ладони со столешницы, на поверхности остались два влажных пятна, и я смотрел, как они постепенно испаряются. Все в комнате уставились на меня, ожидая моей реакции, и я спросил единственное, что пришло в голову, — скоро ли мне вернут кроссовки. Можно было подумать, я спустил штаны и показал им зад — полицейские отводили глаза, мама начала плакать, а кто-то проговорил: «Вот ведь бесчувственный дьяволенок, а?»

Тем вечером мама усадила меня перед собой и сказала, что я произвел плохое впечатление.

— Ты должен показать, что раскаиваешься, Дональд.

Я обещал постараться. На следующий день я вновь очутился в комнате с зелеными стульями, и, когда мы уселись, Трейси опять начала спрашивать. Ее интересовало, как я понимаю слово «намерение».

— Нам важно понять, Дональд, чего ты хотел, что было у тебя на уме перед тем, как все случилось, и почему потом ты поступил именно так.

Я внимательно слушал ее объяснения, и она повторила слово «намерение» еще пару раз, но у меня, восьмилетнего, оно вызвало только одну ассоциацию — как мы с Мэтью Торнтоном «твердо намеревались» провести всю ночь в палатке у них в саду. Его родители, видимо, считая, что долго нам не продержаться, по очереди следили за нами из окна спальни и оказались правы — мы удрали в дом через какой-нибудь час после наступления темноты и с облегчением забрались в двухъярусную кровать. Ни о чем больше мне это слово не говорило. Я попытался объяснить, что вообще ничего такого не хотел, просто играл на улице, и вдруг это стряслось. Но Трейси мой ответ, кажется, не убедил, она продолжала думать, будто я чего-то недоговариваю, скрываю от нее нечто важное. Став старше, я осознал, что почему-то не вызываю у людей доверия — видимо, это проявлялось уже тогда. В конце концов в полиции решили, что больше у них ко мне вопросов нет, и в участок нас не вызывали. На следующий день я вернулся в школу.

На этом все и закончилось, за исключением того, что теперь раз в неделю меня забирали с занятий и отвозили на другой конец города, в Центр «Улыбка», где я проводил час за играми под присмотром женщины по имени Карен. Я не видел тогда в этом ничего необычного, да и вообще особо не задумывался — просто радовался возможности удрать из школы пораньше. В Центре были свои правила — ни приносить с собой, ни забирать оттуда ничего не разрешалось. Все, что я писал или рисовал, оставалось в комнате, в коробке с моим именем. Маму внутрь тоже не пускали, ей приходилось ждать снаружи, что ее ужасно злило — она не доверяла ни мне, ни им.

— Чем ты там занимаешься? — спрашивала она.

— Просто играю, — отвечал я.

— Тогда играй осторожнее, — говорила она, и я старался, хотя до сих пор не очень понимаю, как это делается.

В комнате были куклы с домиком для них, машинки, фигурки зверей, солдатики, плюшевые мишки, бумага и краски. Если я рисовал, Карен тоже брала кисточку, рассказывая мне, что собирается изобразить, и спрашивая о моем замысле. Если играл в игрушки — она просто наблюдала за мной, иногда интересуясь, что там у меня происходит, и я с готовностью объяснял, что «друга солдатика съел тигр, и солдатик устроил на него засаду в кукольном домике, чтобы отомстить и повесить его зуб себе на шею в память о друге», и прочие глупости. Мне тогда и в голову не приходило, что за мной следят, как за тикающей часовой бомбой, — не начну ли я душить кукол и резать плюшевых медведей. Наверное, полицейских можно было понять, и все-таки, согласитесь, есть что-то подленькое в том, чтобы шпионить за восьмилетним мальчиком, который думает, что он просто играет.

* * *

Когда в первый раз после случившегося я появился в школе, никто из ребят не произнес ни слова — видимо, с ними заранее побеседовали, — но класс так и гудел от сдерживаемого напряжения. Все повторяли вслед за миссис Уолш: «С возвращением, Дональд», а я чувствовал на себе взгляды, жадно выискивавшие во мне какие-то изменения. Видно было, что одноклассников распирает от желания расспросить меня, только сделать это оказалось практически невозможно. Даже на переменках, во дворе, учителей дежурило вдвое больше, чем всегда, и вместо того, чтобы торчать у дверей с кружками кофе в руках, как обычно, они так и шныряли туда-сюда по всему периметру, вдоль и поперек. Никому и приблизиться ко мне не удавалось вплоть до большой перемены, когда тройняшки Хадсон засекли меня на пути в туалет. Я еще даже ширинку не расстегнул, как дверь раскрылась и они, отпихивая друг друга, всем своим мини-отрядом ворвались следом и забросали меня вопросами: «Как все случилось? Тебя теперь посадят? А что твоя мать сказала? А крови много было?» Отвечать мне не пришлось — в ту же секунду внутрь влетел мистер Баркер и, вытолкав нас на улицу, развел по разным углам. Мои крики, что мне правда нужно в туалет, остались без внимания. Учителя не ослабляли бдительности ни на минуту и, как мне теперь кажется, слишком переусердствовали. Несмотря на любопытство, очень скоро другим детям стало понятно, что лучше эту тему не трогать — ни до, ни после, ни во время занятий. Возможно, так меня пытались защитить — хотя, наверное, не только, — но проку от этого было мало. Все и так знали о случившемся и относились ко мне с опаской, а тут еще, стоило мне опять сблизиться с Мэтью, который и раньше был единственным моим настоящим другом, как его оттащили в сторону и принялись выпытывать, не сболтнул ли я ему лишнего. Скоро я стал тем, от кого лучше держаться подальше.

* * *

Сперва я не верил, что в тот день действительно случилось нечто по-настоящему ужасное. Мне казалось, что меня обманывают. Тогда, запрыгивая на велосипед и улепетывая домой, я вовсе не бежал от чего-то жуткого и непоправимого. Я знал, что произошло несчастье, что пострадал другой человек, но у меня и в мыслях не было, что дойдет до полиции. То, о чем рассказала мне Трейси, не укладывалось в голове. Я просто не поверил ее словам. К тому же я как раз достиг того возраста, когда начинаешь смутно понимать — взрослые не всегда говорят правду. Годами меня пичкали байками о Деде Морозе, зубной фее и о том, что от моркови будешь лучше видеть, и все это оказалось чушью. А сказанное мне в клифтонском отделении полиции выглядело не более правдоподобным, чем история о толстяке в красной шубе, который спускается по дымоходу и оставляет детишкам подарки.

* * *

Мне казалось важным вернуться туда, где все случилось, и посмотреть — не найдется ли там чего-нибудь, что подтвердит слова полицейских или, наоборот, укрепит мои подозрения. Если то страшное, о чем мне говорили, правда, на месте не могло не остаться следов.

Попасть туда было не так-то просто — теперь мама не выпускала меня из дома одного, а когда мы шли куда-нибудь вдвоем, то сразу за калиткой поворачивали направо, в противоположную сторону. Хотя все нужное нам располагалось под холмом, сперва мы с четверть мили тащились вверх по Хоторн-роуд, там проулком выходили на Кемпл-стрит и уже потом спускались в город, огибая тот дом, возле которого случилось несчастье. Это занимало у нас лишних минут двадцать, но я и пикнуть не смел. Я ничего не говорил, даже когда мы возвращались откуда-нибудь уставшие и до дома было рукой подать, а приходилось еще делать здоровенный крюк. После того дня, что бы я ни сказал, мама могла в ответ сорваться на крик или удариться в слезы, и я быстро усвоил, что лучше помалкивать. От слов только хуже.

Постепенно у меня созрел план. Нужно дождаться, когда мама ляжет спать, и где-нибудь через час можно будет выскользнуть из дома, прибежать туда и хорошенько все осмотреть. Но в первый раз я заснул и проспал до самого утра, когда мама подняла меня в школу. То же повторилось и на следующий день. Тогда я пошарил по кухонным ящикам, пока мама была в душе, и отыскал старый пластиковый таймер для готовки в виде цыпленка. Услышав, что мама легла, я поставил его на один час и сунул под подушку. Как и следовало ожидать, я опять заснул, но приглушенное жужжанье под головой разбудило меня. Выключив таймер, я прокрался к маминой двери и прислушался. Изнутри доносилось только размеренное дыхание, и мне стало понятно: вот он, мой шанс. Переодеваться я не стал — я ведь ненадолго. Прямо в пижаме, только надев школьные ботинки, я выскользнул из дома с фонариком в руке.

Было около полуночи. Темень стояла такая, какой я никогда не видел, и улица, на которой я вырос, предстала передо мной совершенно незнакомой — как зимой, когда ее укутывал толстым слоем снег. Оглушенный, я на мгновение застыл у калитки, не решаясь потревожить тишину и неподвижность, царившие снаружи, но секунду спустя уже скользил невидимой тенью сквозь черноту и безмолвие. Через несколько минут я был внизу, у дома номер пять. Направив фонарик на тротуар, я принялся искать следы крови. Пятно света перемещалось туда-сюда, выхватывая то кусок дороги, то бордюр; я двигался все дальше и дальше, думая, что ошибся с местом, но темных пятен видно нигде не было. Я поднял фонарик и осветил дорожку к двери дома — тоже ничего. Я не находил этому объяснения. Если то, что мне говорили, правда, крови не могло не остаться. Я поднял глаза от земли и внимательно огляделся кругом. Прямо впереди была дорога, уводящая в город. На противоположной стороне улицы высились богатые особняки, к широким дверям которых вели крутые ступени. Позади, там, откуда я пришел, улица поднималась к моему дому. И наконец, — я завершил оборот — дом, где жил тот пацаненок. Ни малейшего доказательства слов полицейских. Ничто не говорило о том, что здесь случилась беда.

Вне себя от радости, я почти поверил, что взрослые и впрямь морочат мне голову. Я уже хотел вернуться домой, забраться в кровать и еще раз тщательно все обдумать, как вдруг заметил открытки в окне. Одна из них соскользнула по стеклу и перевернулась обратной стороной, так что были видны строчки. Сперва я не собирался подходить к дому, но теперь понял, что должен прочитать, что там написано. Как можно тише я приоткрыл калитку и, стараясь не шуметь, прокрался по дорожке к окну. Прижавшись лбом к темному стеклу, я посветил фонариком и прочел:

«Милые Бекки и Йен, примите наши глубочайшие соболезнования.

Никакими словами не выразить, что мы чувствуем. Он теперь с ангелами на небесах.

Любящие вас,

Эмма, Крис и Имоджен»

В ту секунду это стало для меня реальностью. Я все еще не понимал, как такое могло случиться, зато теперь знал, что мне сказали правду. Повернувшись, я шагнул обратно к калитке, чтобы отправиться домой, но тут сверху ударил свет, и я оказался будто на сцене. Мне бы сразу выбежать на улицу, и только меня и видели, а я, бросившись было в панике к выходу, на полдороге застыл в нерешительности — может, лучше спрятаться у стены? В этот самый момент, когда я торчал прямо посреди участка, в окне второго этажа отдернулись шторы, и я увидел отца того мальчика. Какое-то время он потрясенно смотрел на того, кто две недели назад убил его двухлетнего сына, а я смотрел на него в ответ. Потом я повернулся и побежал.

Глава 2

После всего случившегося я изменился. Мама говорит, что я «ушел в себя», но, по-моему, наоборот, я как раз пытался от себя сбежать. Я называл это «исчезанием» и быстро в нем наловчился. Впервые я проделал это всего через несколько дней после той, последней, беседы в полицейском участке. Теперь, по прошествии времени, я понимаю, что для первого раза задумано было крутовато, но тогда я вообще не особо представлял, к чему стремлюсь, не то что сейчас. Я хотел просто сбежать от маминых истерик и той непроглядной черноты, в которую погрузился наш дом со дня первого визита полиции.

На идею меня натолкнул писатель, побывавший у нас в школе. Он встречался с нашим классом, рассказывал о том, как он сочиняет, о своих книгах… Ни он сам, ни его истории мне особо не понравились, только одна вещь застряла в памяти. Он говорил, что иногда проводит целые дни как будто в другом мире, что, когда он начинает писать и фантазировать, все вокруг словно исчезает, и если дело идет как надо, выдуманное им становится для него более реальным, чем действительность. Я тоже так хотел — хоть ненадолго перенестись, как по волшебству, куда-нибудь подальше отсюда. Пусть я не писатель, но исчезать — мысленно — наловчился не хуже.

В тот первый раз моя кровать была космическим кораблем, и я летел к Нептуну. Я был тогда просто повернут на космосе — и книги в библиотеке брал только про это, и в «Улыбке» рисовал одни звезды и планеты с ракетами, после любого фильма или передачи ходил под впечатлением несколько дней. Помню, мы должны были отправиться на школьную экскурсию к знаменитому телескопу Пилчарда, в который, если повезет, можно увидеть другие галактики. Я буквально считал дни до поездки, а в итоге, когда оставалось уже всего ничего, мы с мамой уехали в другой город. В последний мой день в клифтонской школе мама передала со мной записку с просьбой вернуть сданные за экскурсию деньги. Никогда еще я не испытывал такого ужасного разочарования. Мне казалось, этого просто не может быть — как будто ничего не значит, что я столько ждал и надеялся. Я все думал, что в последнюю минуту кто-то вмешается и восстановит справедливость. Когда ничего не произошло и стало понятно, что гигантского телескопа и далеких галактик мне не видать, я закатил маме концерт.

— Господи, Дональд, неужели это из-за той дурацкой экскурсии? После всего, что случилось, ты переживаешь, что не попал в какую-то несчастную обсерваторию?

Да, именно из-за этого я и переживал. Так нечестно — через пару дней мои одноклассники, которых космос, в отличие от меня, не очень-то и волнует, погрузятся в автобус, а я столько мечтал увидеть звезды, и все зря!.. Ужасно несправедливо, и как мама не понимает?! Сейчас меня самого передергивает — месяца не прошло, как по моей вине погиб маленький ребенок, а я рыдал, что не попаду на экскурсию к телескопу. Но тогда это значило для меня куда больше. Космос приносил мне успокоение. Меня завораживала сама мысль о том, что где-то там, невыразимо далеко от обыденной реальности, движутся огромные каменные или газовые шары планет, что в тот самый миг, когда я сижу в классе, они летят через пространство, такие чуждые всему земному, такие отстраненные. На их фоне все, что происходит вокруг, казалось неважным. Что бы ни случилось тут, внизу, там, наверху, не будет иметь ни малейшего значения. От этих мыслей жить становилось чуть легче. Вот почему я так расстроился, когда не попал на ту экскурсию, только тогда я еще не мог этого объяснить, и мое поведение лишний раз доказало, что я «бесчувственный дьяволенок».

Больше всего из планет мне нравился Нептун, сам не знаю почему. Вообще-то мне все планеты были интересны, но он оставался самым-самым. Другими я тоже, бывало, увлекался на время, однако главное место в моем сердце занимал именно Нептун — может быть, из-за голубой окраски. Голубой был моим любимым цветом, а три — любимым числом. О космосе я знал все — о ракетах, о том, как тренируются астронавты, знал, что они едят, как ходят в туалет, где спят. Я был полностью готов. Мне так не терпелось воплотить свой замысел, что я отправился в кровать на полчаса раньше положенного. Я лежал в постели и не мог дождаться, когда окончательно стемнеет и можно будет начать обратный отсчет до старта. Запуск прошел без сучка без задоринки, и скоро я, покинув орбиту Земли, плыл между планет, маша им рукой. Юпитер, как и писали в книге, поражал своими размерами, кольца Сатурна тоже производили впечатление. Вот, наконец, показался голубой серпик Нептуна — я был почти у цели. Следующие несколько ночей я вновь и вновь переживал это путешествие, сам, без уговоров, рано ложась спать. И прежде чем заснуть, я уносился далеко от Клифтона, от всех его жителей, от того, что случилось. Я натягивал пижаму сразу после ужина и с нетерпением ждал, когда можно будет забраться в кровать.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Дональд? — спросила мама через пару дней.

Я ответил, что все нормально, просто устал, и вчера, и позавчера тоже, вот и все. Как будто что-то припомнив, она кивнула.

— Мне говорили, что такое бывает. Не волнуйся, Дональд, ничего страшного в этом нет.

Я понял, о чем она говорит, хотя и не представлял, почему из-за случившегося должен чувствовать себя усталым. Маму я не стал разубеждать — я был только рад, что не придется ничего ей рассказывать про «исчезания».

Со временем они изменились. Во-первых, космос уже не привлекает меня до такой степени, и мои «исчезания» стали более приземленными, более реалистичными. В следующий раз, например, это будет Лоссимут. Я нашел его в «Атласе мира» — крошечная белая точка на карте, только и всего, но кроме названия и местоположения ничего, в общем-то, и не надо. Я стараюсь прорабатывать детали, беру в библиотеке книги по теме, и все же по большому счету это неважно — проверять ведь никто не будет, а если знаешь, кем хочешь быть и где обычно все проходит нормально. В Лоссимуте я придумал для себя маленький белый домик на берегу моря. Это тихий, спокойный городок — ни юнцов, гоняющих пьяными на машинах, ни толп пешеходов, никто никуда не спешит. Дома многое сделано моими руками — я сам мастерил кухонный стол, сам штукатурил стены, сам тянул проводку. В бухточке неподалеку покачивается на волнах моя светло-голубая яхта, а дома меня дожидаются пес, овчарка, и жена, высокая, с темными волосами и сочными алыми губами, на которых то и дело появляется мягкая улыбка. Меня зовут Джек, я среднего роста, без дурацких накачанных мускулов, а по-настоящему сильный и привлекательный. Но когда женщины улыбаются мне и откидывают назад волосы, я делаю вид, что ничего не замечаю — просто прогуливаюсь с собакой по берегу перед ужином, как обычно, вот и все. Я никогда не забываю о своей чудесной жене, которая ждет меня дома, ждет, когда я вернусь, и я всегда возвращаюсь. Не знаю, что бы я делал без своих «исчезаний». Они помогали мне справляться со всем, позволяли дышать чуть свободней. С ними я почти забывал о том мальчике.

Глава 3

Мы уехали из Клифтона за неделю до экскурсии к телескопу, через несколько месяцев после несчастья. Не знаю, почему мама выбрала Рейтсуэйт — у нас не было там знакомых, и я ни разу не слышал от нее этого названия до того, как она сказала мне, что теперь мы будем жить там.

Вообще-то о переезде она задумывалась, по-видимому, с самого начала, а моя ночная вылазка стала последней каплей. После того случая и повторного визита Трейси мама то и дело проверяла, на месте ли я, не улизнул ли снова куда не следует. Я пытался объяснить ей, почему оказался там ночью, но она не поверила, решив, что я свихнулся и буду и дальше изводить родителей погибшего по моей вине мальчика. Когда она сказала мне, что мы переезжаем в другой город, я не мог понять, для чего. В моем детском черно-белом представлении все было просто — произошедшее признали несчастным случаем, полиция от меня отстала, к тому дому я обещал в жизни никогда больше не подходить, так зачем же нам уезжать? Но мама сказала, что оставаться здесь нам нельзя. Я все равно не понимал; впрочем, тогда я много чего не понимал, не понимал даже, что девчонки чего-то стоят. Теперь-то я знаю, что мама рассудила правильно — другого выхода у нас не было. И хотя само несчастье потрясло ее, я всегда подозревал, что решение покинуть Клифтон ударило по ней сильнее. Она по-настоящему любила этот город и всегда говорила, что здесь она выросла и здесь умрет. Перед самым отъездом она заказала себе место на кладбище возле Уоддингтон-роуд. Это был ее последний телефонный звонок из нашего старого дома.

— По крайней мере, — сказала она, — буду знать, что однажды я все-таки вернусь домой.

А разве нельзя вернуться, когда я стану взрослым и начну жить отдельно? Мысль была, по-моему, вполне здравой, однако мама ответила, чтобы я не глупил и что живой в Клифтон она не возвратится никогда.

— Что, если я столкнусь с ними? С его родителями? Об этом ты подумал, Дональд? — Ее передернуло от одной мысли, и я понял, что для нее все решено — вернется она только в гробу, чтобы лечь в могилу.

Мама никогда не говорила открыто, что я испортил ей жизнь, но мы оба отлично понимаем, что к чему. Слова не нужны, достаточно того, как она громыхает в кухне кастрюлями, запихивая их в шкафчики, с каким ожесточением возит шваброй по полу, который, по ее словам, просто невозможно отмыть. Ни с кем здесь, в Рейтсуэйте, она так по-настоящему и не подружилась, да даже и не пыталась. Никто из тех, кто к нам заходит, ей не нравится; она предпочитает упиваться своим несчастьем. Послушать ее, так все здесь не так — и сам город, и люди. Везде грязь и убожество, и нам приходится жить среди этого. Будь ее воля, она бы, наверное, по каждой улице прошлась своей шваброй.

— Тесный, загаженный, разваливающийся городишко, — так она описывала его тете Сандре на прошлой неделе по телефону. — Только у нас дома, по-моему, хоть какой-то порядок.

На самом деле это неправда. Когда дело касается Рейтсуэйта, мама становится похожа на тех анорексичек, которые, глядя на свое отражение в зеркале, видят один жир. Я пытался спорить, но истинное положение вещей не совпадает с ее внутренним настроем, поэтому мама предпочитает его не замечать. Она и солнце готова заслонить мелкой монеткой, если так будет нужно для поддержания ее легенды. В этом мы с ней здорово отличаемся — она видит лишь то, что ей хочется, а я стараюсь воспринимать все так, как оно есть. Хотя мне и случается ошибаться, по крайней мере, я пытаюсь смотреть на вещи без предубеждения и трезво оценивать мир и людей в нем.

Глава 4

Сейчас мой мир — Рейтсуэйт, а людей вокруг меня не очень много. Мама, конечно, и еще Фиона Джексон из школы — мы иногда встречаемся неподалеку от моего дома, в старом карьере. Но вообще с друзьями у меня швах — я ни с кем по-настоящему не общаюсь и, в отличие от большинства шестнадцатилетних, на вечеринках по пятницам-субботам не оттягиваюсь. В день, когда началась эта история, я не выспался — мне опять снился тот мальчик. За все восемь прошедших лет я не забывал о нем ни на секунду, бывало то лучше, то хуже. Иногда на несколько дней или даже недель мне удается убедить себя, что произошедшее было трагической случайностью: так уж распорядилась судьба, и ничего тут не поделаешь. В удачные дни у меня получается остановиться на этом, не позволяя мыслям заходить дальше. Но в тяжелые периоды я ни на миг не могу отвлечься от осознания того, что убил человека; правда встает передо мной во всем своем неприкрытом ужасе, буквально придавливая к земле. Стоит только подумать об этом, как у меня холодеют руки и ноги и прерывается дыхание. Первые пару лет до такого не доходило, однако чем ты взрослее, тем больше начинаешь понимать, и становится только хуже. В последнее время такие дни следуют у меня один за другим, без передышки, и я уже не помню, каково это — быть счастливым или даже просто радоваться чему-то. Я знаю, конечно, что эти чувства существуют, но не могу представить, что однажды они вновь вернутся ко мне. Зимой, когда от холода зубы сводит и немеют лицо и пальцы, ты ведь тоже знаешь, что четыре месяца назад задыхался от жары, но разве ты помнишь, каково тебе тогда было? Так и у меня с радостью и счастьем.

Я плохо спал в ту ночь и все никак не мог отойти от того, что мне снилось. Вставать в подобном настроении в такую рань не хотелось. Я бы и правда подремал еще, но сна уже не осталось ни в одном глазу, так что пришлось подниматься навстречу новому дню. Школа сегодня не работала — у учителей повышение квалификации, а мама совсем об этом забыла и теперь была не в духе из-за того, что придется целый день терпеть меня дома. Я почти физически чувствовал исходящее от нее раздражение. Даже если я все время проторчу у себя наверху, ничем не выдавая своего присутствия, она и тогда найдет повод для недовольства. После кошмаров у меня и так стискивало грудь, по углам комнаты все еще гнездился страх, грозя навалиться, вцепиться в горло. Я буквально задыхался, мне нужен был воздух, нужна была свобода. Выскользнув через заднюю дверь, я побрел в город. Хотелось оказаться где-нибудь подальше от дома, подальше от мамы. На самом деле, конечно, сбежать я хотел от себя самого, но это немного сложновато, так что я мог только идти и идти куда глаза глядят. За много лет я изучил так весь Рейтсуэйт, побывал в каждом, самом крошечном его закоулке, заглядывал и на окраины — только бы избавиться от мыслей о том мальчике, исчезнуть, отключить сознание.

День стоял солнечный, и другие ребята из моей школы тоже уже начали появляться на улице — вдвоем, втроем, целыми компаниями, болтая, строя планы на нежданный выходной. Сверху, с моста на другой стороне улицы, до меня донесся чей-то неразборчивый окрик, но я был слишком занят своими мыслями и не обратил внимания. В конце концов я добрел до крикетного поля, в которое упиралась Четберн-роуд, и пошел в обход. Поле там на самом деле одно название, до того оно неровное — не знаю, как на нем вообще можно нормально играть. Двинувшись дальше, я начал размышлять теперь уже о другом — почему мое последнее «исчезание», с Лоссимутом, не сработало. Я продумал все до малейшей детали — дом, жена, я видел их как наяву безо всяких усилий. А когда дошло до дела, ничего не получилось — я остался собой. Раньше мне все удавалось даже без такой тщательной проработки, и от мысли, что больше мой разум на этот трюк не купится, становилось тревожно.

Солнце припекало все сильнее, согревая, проникая, кажется, в каждую клеточку — ну, хоть что-то приятное осталось в этом мире. Я уже подходил к густым зарослям кустарника на краю поля и только немного расслабился, как мимо пронесся велосипедист, очень близко, чуть не задев меня рукавом по лицу. От неожиданности я застыл как вкопанный — я ведь даже не слышал, как он подъезжает. Чокнутый он, что ли, так носиться? На звонок нажать не мог? Сердце колотилось, и мне понадобилось с минуту постоять, чтобы прийти в себя, прежде чем отправиться дальше. Едва сделав несколько шагов, я опять остановился — мне почудилось, я слышу пение. На секунду оно затихло, потом донеслось вновь — звук множества тонких голосков дрожал в воздухе, струясь в унисон с мелодией, такой плавной и медлительной, что ее, казалось, можно было поймать сетью. Пение звучало едва различимо, но стоило мне только уловить мотив, как в ту же минуту я будто перенесся обратно в наш школьный зал с вытертыми деревянными полами, бордовыми шторами на высоких окнах и шведской стенкой сбоку. Слов разобрать я не мог, да это было и не нужно — они тут же сами всплыли у меня в голове, естественно и без малейшего труда, как еще недавно образы из моих «исчезаний»:

Мир себе представь, где нет людей,

Где нет домов на улицах

И города пусты.

И некого любить, и не о ком заботиться.

Спасибо тебе, Господи, за семьи и друзей,

Спасибо тебе, Господи, спасибо и аминь.

Из всех песен, которые мы пели в школьном хоре, эта была моей самой любимой. Когда миссис Эклс начинала играть на пианино вступление, у меня к горлу подступал комок. Я становился, как нас учили — плечи развернуты, голову выше, ноги вместе, — и старался изо всех сил.

Поискав глазами источник звука, я увидел за деревьями, ярдах в тридцати от себя, тыльную стену начальной школы Гиллигейта. Я подошел ближе, чтобы лучше слышать, и уселся на чахлую травку. Репетиция, видимо, уже заканчивалась — еще раз прозвучал припев, прозвенели последние высокие ноты финала, и все смолкло. Поток музыки, щедро лившийся из окон во внешний мир, иссяк. Уходить мне не хотелось, и я продолжал сидеть, оглядывая пустой школьный двор и здание, краснокирпичное, старой постройки — над двумя дверями того же цвета красовались надписи вычурным шрифтом «Для мальчиков» и «Для девочек». На игровой площадке — извивающаяся «гусеница» с номерами, квадраты «классиков» и еще парочка каких-то фигур, выцветших настолько, что с такого расстояния толком не разобрать.

Через пару минут дверь «Для мальчиков» медленно приоткрылась, и дети вперемешку — и мальчики и девочки — посыпались во двор. Первыми выбежали совсем малыши, по виду такие крохотные и беспомощные — сложно поверить, что родители отпускают их от себя хоть на секунду. Следом с трудом протиснулась учительница в длинной зеленой юбке, и детишки тут же облепили ее, хватая кто за ногу, кто за руку, бестолково натыкаясь друг на друга, как пчелы после спячки. В окружении всей этой шевелящейся кучи-малы она двинулась по площадке, похожая на возвышающийся над толпой майский шест. Через вторую дверь хлынули дети постарше, у которых были уже иные интересы, и учительница к их числу явно не относилась. На другой части площадки закипела обычная для переменки жизнь.

Хватило бы двух минут, чтобы определить, кто в нее вписывается, а кто нет. Парочку изгоев я заметил сразу — они играли вместе в уголке, под деревом. Один с давно не стриженной рыжей шевелюрой, шапкой покрывавшей голову, и такими большими глазами, каких я еще ни у кого не видел, — из-за них он казался каким-то испуганным, словно кто-то только что крикнул ему прямо в ухо. И второй, похожий на узника концлагеря, обритый наголо и худущий-прехудущий — он, по-моему, и летом должен был мерзнуть. За исключением этих двоих та часть двора оставалась пустой — только они да дерево. Не знаю, что за дела у них там были, но они не обращали ни малейшего внимания на игры остальных, вопивших и носившихся туда-сюда как оглашенные, а тихо сидели рядышком и что-то оживленно обсуждали. Я еще подумал — хорошо хоть, что они есть друг у друга. Один раз от чьего-то неудачного удара к ним залетел мяч с противоположного конца площадки. Оттуда крикнули, и рыжеволосый, неуклюже махнув ногой, попробовал послать мяч обратно, но даже не попал по нему. Наконец, совместными усилиями, под смех игроков, раза со второго-третьего они с этим справились.

Я перевел взгляд на середину двора, где собрались девчонки. Там царили две принцессы. Вот ведь, еще и одиннадцати нет, а не заметить их уже невозможно. Одна светленькая, другая темненькая, обе просто прелесть какие хорошенькие. Чистенькая форма, блестящие туфельки, волосы убраны в конский хвост — и остальные девочки, не такие красавицы, таким же хвостиком ходят за ними по пятам и ловят каждое слово. Я, по-моему, мог бы просидеть так весь день, наблюдая за общей толкотней и незамысловатыми играми, но прозвучал свисток, и все потянулись длинной вереницей обратно в школу. Дверь захлопнулась за последним, и площадка опять опустела.

Солнце спряталось за облаком, и мои мысли вновь обратились к мертвому малышу из Клифтона. Меня охватило такое уныние, что я не мог заставить себя двинуться с места. Проходивший мимо старик с собакой кинул на меня опасливый взгляд, будто я вот-вот наброшусь на него, придушу поводком, а потом и пса прикончу. Я подождал, пока он скроется из виду — а то и правда решит, что у меня что-то на уме, — и только тогда через силу встал и поплелся мимо крикетного поля дальше, домой. «Исчезание» в ту ночь я даже пробовать не стал — и так было ясно, что не сработает. Я просто лежал и думал обо всех этих детишках — они ведь такие маленькие, такие беззащитные. Так немного надо, чтобы причинить им вред… Меня всего передернуло от этой мысли. Я надеялся только, что за каждым есть кому присмотреть.

Глава 5

О том, что случилось в Клифтоне, я никому никогда не рассказывал и лишь однажды готов был признаться другому человеку. Мама все время твердила, что прошлое нужно оставить за закрытой дверью, и следила как коршун — не нарушил ли я правило. По ее словам, нам повезло, что из-за возраста мое имя не попало в газеты, и ни к чему портить нашу новую жизнь здесь, в Рейтсуэйте, из-за того, чего все равно уже не исправить. Все эти годы я старался держать рот на замке, и только раз чуть не проболтался — Фионе Джексон. Впервые мы встретились вскоре после переезда, когда нам обоим было по девять, и за прошедшие семь лет она нисколько не изменилась — все те же темные глаза, еще более темные волосы, решительное красивое лицо. Только фигура округлилась в нужных местах, что сделало Фиону еще привлекательнее. Наши с ней дома разделяет заброшенный известняковый карьер, обрывающийся шестидесятифутовой отвесной стеной с торчащими из нее клочками травы и даже деревцами. Внизу, во впадине, — лабиринт тропинок, которые могут вдруг упереться в каменную глыбу или вспучиться пологим холмиком. В последние годы карьер здорово зарос, и только кое-где сквозь зелень еще проглядывают серые островки породы.

Мне никогда не удавалось легко заводить друзей, и для меня вообще загадка, как это обычно случается. С Фионой мы подружились из-за карьера — она часто сбегала туда от отца и братьев, а я обычно отсиживался там, когда мама бывала не в духе. Проще было бродить по тропинкам вместе, чем притворяться, что ты здесь один, и за столько лет мы привыкли к компании друг друга. Сейчас она обычно появляется в карьере с сигаретами и плеером. Мы сидим на камне, если тепло, или ходим, когда холодно. Она отдает мне один наушник — хотя после того, как я за каких-то полгода вытянулся на полфута, делить их на двоих непросто. Закурить не предлагает. Не поймите меня неправильно — нас никак нельзя назвать лучшими друзьями. Мы иногда не видимся целыми днями; иногда сталкиваемся в карьере, но ей хочется побыть одной. И все же чаще мы гуляем вместе и болтаем о разном.

Я едва не рассказал ей свою историю из-за ее брата, которого как раз недавно приговорили за нанесение тяжких телесных к двум годам колонии. Фиона была в бешенстве, однако злилась не на судью, а на брата. Она рассказывала, как тяжело с ним жилось, как она все время ждала чего-то плохого и теперь даже рада, что избавилась от него. Руки у нее дрожали, и затягивалась она слишком часто, а я не мог придумать, чем ее утешить. Потом она вдруг ударилась в слезы. Тут я совсем растерялся. Мы стояли буквально в двух шагах от моего дома, она плакала, а я торчал столбом и не знал, что делать. Нет, я понимал, что должен обнять ее, успокоить, но мы за все это время ни разу даже не коснулись друг друга — не мог же я просто шагнуть вперед и прижать ее к себе. Понемногу Фиона отошла и заявила, что пусть и западло так говорить, но теперь ей будет легче дышаться и, может, дома хоть на время все наладится.

— И понимаешь, ведь никому не скажешь, — добавила она с несчастным видом. — Как-то свободней сразу стало — совсем по-другому. Они там все бурчат про судью, про прокурора, я киваю, типа, да, а про себя думаю, что так ему и надо, и нисколько мне брата не жаль, наоборот, только радуюсь, что буду теперь от него подальше.

Она выглядела такой виноватой и усталой, что мне захотелось тоже признаться, рассказать о себе, о том, что случилось в Клифтоне. Слова уже вертелись у меня на языке, готовые хлынуть наружу. Меня так и распирало — наконец-то я смогу с кем-то поделиться, и Фиона поймет, я знал это. Я уже открыл рот и готов был заговорить, как сзади вдруг послышался резкий стук. Мы повернулись — мама стояла у окна ванной и, глядя прямо на меня, жестами показывала, чтобы я шел домой. Фиона сказала, что мне лучше возвращаться, а с ней все будет нормально. Так я и оставил ее там, всю в слезах. Мама еще была в ванной, когда я оказался дома. Я спросил, чего она хотела, но она ответила только:

— Хватит тебе на сегодня гулять, — и продолжила надраивать раковину.

Вечером мы сидели в задней комнате за чтением.

— Тебе нравится Фиона? — спросила мама, не поднимая взгляда от библиотечной книги. Не дав мне времени ответить, она продолжила: — Дональд, ты ведь знаешь, что не должен говорить ей ничего лишнего? Ни в коем случае.

Я кивнул и сказал, что знаю.

— Мы уехали из Клифтона и оставили все это там. Не нужно тащить прошлое сюда.

Она пристально взглянула на меня и смотрела, пока я не отвел глаз. Это было в ее характере — захлопнуть приотворившуюся дверцу и убедиться, что та не откроется вновь.

Глава 6

На следующий день после незапланированного выходного я, как обычно в обед, отправился в школьную библиотеку, но, едва завернув в ведущий к ней коридор, понял, что посидеть там не выйдет — перед входом устроилась Эмма Перманент с вязаньем. Шедший мне навстречу с альбомом под мышкой Том Кларксон помотал головой.

— Сегодня не наш день, Дональд. У них там какая-то встреча или что-то такое, в общем, дверь на замке.

Мне было все равно — не очень-то и хотелось целый час торчать в тишине над книгами. Ноги сами вынесли меня на грязноватую лужайку у начальной школы Гиллигейта. Встав за деревьями, я стал наблюдать.

По сравнению со вчерашним здесь мало что изменилось. Футболисты все так же носились за мячом, две принцессы, взявшись за руки, кружились в каком-то танце, а самые мелкие по-прежнему липли к учительнице. Единственное отличие — тот парнишка, который будто вышел из концлагеря, теперь торчал под деревом один, без своего рыжеволосого друга. С каким-то потерянным видом он бродил вокруг ствола, бормоча себе под нос и почесывая обритую голову. Еще немного понаблюдав за ним, я решил, что хватит здесь ошиваться, когда на другом конце площадки гомон голосов вдруг усилился. Я увидел, что двое футболистов катаются по земле, размахивая кулаками. Весь двор, галдя, приливной волной хлынул туда. Быстрее всех к месту происшествия кинулась учительница, каштановые волосы развевались у нее за спиной. Парнишка под деревом был одним из немногих, кто остался в стороне от общей суматохи. Выйдя из своего укрытия, я подошел к ограде.

— Эй, привет, — позвал я.

Он поднял голову и начал озираться, ища, откуда идет голос. Я помахал рукой и, когда он, заметив меня, махнул в ответ, поманил его к себе. Мальчишка торопливо подбежал к ограде. Форма у него была не новой, выцветшей, с потертым воротником и манжетами — сразу видно, что кто-то носил ее до него. Он уставился на меня, запрокинув голову, чтобы лучше видеть, и сунул палец в перепачканный нос.

— Не надо так делать.

Он послушно убрал руку.

— Как тебя зовут?

— Джейк.

— А где твой приятель?

— Гарри?

— Тот, рыжий.

— Да, он сегодня не пришел.

— Почему?

Он помотал ощипанной головой и пожал плечами.

— Наверное, заболел — съел что-нибудь не то, — предположил я.

— Ага, — откликнулся он.

— Наверное, рыгает сейчас над унитазом, да? — продолжил я.

Джейк рассмеялся:

— Ага, или у него понос и он с толчка не слазит!

— А может, и то и другое, — добавил я. — Сидит на толчке и блюет в ведро.

Джейк так и зашелся, представив друга в таком положении. Отхохотавшись, он вдруг широко зевнул и потер лоб ладонью. Я бросил взгляд на дальнюю часть двора. Учительница, похоже, восстановила контроль над ситуацией — оба драчуна стояли перед ней, набычась, смотрели друг на друга и по очереди пожимали плечами в ответ на ее расспросы. Кажется, она пыталась заставить их пожать руки.

— Сколько тебе лет, Джейк? — спросил я.

— Восемь, — ответил он.

Забияки, видимо, помирились или, по крайней мере, сделали вид — общее возбуждение сошло на нет, другие дети потянулись обратно в эту часть двора и начали возвращаться к своим играм.

— В общем, это, Джейк… — проговорил я, протягивая руку над оградой. — Я Дональд.

Его ладошка в моей, здоровенной, казалась не толще бумажного листка, и я постарался не сдавить слишком сильно.

— Ну, до встречи, — сказал я.

— Ага, до встречи, — повторил он.

Я зашагал обратно в нашу школу. Оглянувшись, я увидел Джейка опять одного под своим деревом.

Глава 7

Мы с мамой всегда активно пользовались библиотекой. В Клифтоне я даже однажды, неожиданно для самого себя, выиграл приз за то, что за летние каникулы больше всех набрал книг по детскому читательскому. Я и не знал про такой конкурс. Меня сфотографировали с библиотекаршей для местной газеты и вручили сертификат на двадцать фунтов стерлингов, который можно было использовать в любом книжном магазине по всей стране. Тогда мне это казалось огромной суммой, но когда дошло до дела, я никак не мог выбрать и с полчаса то хватал какую-то книгу, то вновь откладывал. В конце концов мама фыркнула и утащила меня домой. На следующий день она сходила в магазин одна и вернулась с энциклопедией и атласом. Я был жутко разочарован, мне-то хотелось что-нибудь про космос, про пришельцев, но потом за годы учебы я не раз пользовался обеими купленными ей книгами, так что, наверное, она была права.

Сейчас я хожу в библиотеку после школы — это дает мне возможность поменьше бывать дома и реже сталкиваться с матерью. Делаю там уроки или готовлюсь к очередному «исчезанию». В библиотеке я и встретил Джейка в следующий раз. Он сидел в углу на пластиковом стульчике, с головой уйдя в книгу.

— Привет, Джейк.

Он взглянул на меня, видимо, не узнавая. Мордашка у него была грязная, ему не мешало бы умыться.

— Я Дональд. На той неделе виделись, помнишь?

— А, ага. Привет, Дональд.

— Все путем? — спросил я.

Он кивнул, и я опустился на стульчик рядом, чуть не упершись подбородком в колени.

— Здорово, что уроки кончились, да?

— Ага, — ответил он.

— Вообще всегда здорово, когда они кончаются, правда?

Он засмеялся:

— Ага, здорово.

Я спросил, нравится ли ему учиться, но он, по-моему, даже не понял вопроса. Тогда я спросил, нравится ли ему читать. Тут он ответил сразу.

— Ага. Ужастики.

— Сейчас у тебя тоже ужастик?

— Ага, я их почти все уже тут перечитал.

— А про динозавров?

Джейк пожал плечами. Ну да, наверное, из этого он уже вырос.

— Про футбол?

Он помотал головой. Конечно, про футбол уж точно нет.

— Значит, ужастики.

— Ага, про демонов и привидения и про всякую такую жуть.

— Мне тоже читать нравится. Я много разных книжек перечитал. Это ведь здорово, правда?

— Да, иногда, — ответил он.

— Ну ладно, Джейк, я пойду, наверное. Пока.

— Пока, Дональд, — проговорил он. Меня тронуло, с каким дружелюбием он произнес мое имя.

Джейк часто бывал в библиотеке — торчал один в детском уголке, не отрываясь от своей книжки, или самозабвенно резался в какую-нибудь игру на компьютере. Я иногда доплачивал за него фунт, чтобы он мог поиграть еще, когда бесплатные полчаса истекали. Время от времени ему наскучивало и то и другое, тогда он подсаживался ко мне, и мы о чем-нибудь болтали. Он все рассказывал мне про своего приятеля, Гарри, — что у того дома есть все-все компьютерные игры, и вообще у них семья богатая, а уж на какой машине ездит его отец!.. Рассказывал об учителях — кого любит, а кого терпеть не может. Иногда я помогал Джейку с уроками, или мы просто сидели и читали каждый свое.

Как-то в субботу, когда я толкнул дверь в библиотеку, она не поддалась. Рядом висело объявление: «Библиотека закрыта в связи с прорывом трубы. Приносим извинения за причиненные неудобства. Книги можно оставить в почтовом ящике». Я повернулся, собираясь идти домой, и увидел шагающего мне навстречу Джейка. Сам маленький, ноги как спички, а шпарил он так, что только рюкзачок подпрыгивал за спиной. Увидев меня, мальчик широко улыбнулся и замахал руками.

— Библиотека закрыта, Джейк, — сказал я, когда он поравнялся со мной.

— А-а… — только и сказал он, не поинтересовавшись даже почему.

— Труба лопнула. Там, наверное, все залило, — объяснил я.

— Понятно, — сказал он, кивнув.

— Куда ты теперь, домой? — спросил я.

— Не, пойду на площадку, — ответил он, и мы вместе двинулись по улице.

Стоял тот редкий для Рейтсуэйта день, когда и небо высокое и чистое, и солнце пригревает, так что дома в городе стали даже как будто меньше от нежданного тепла, съежились под ясными взглядами сразу двух нечастых гостей. Дороги и тротуары поблескивали под солнечными лучами, все вокруг ходили в одних футболках и шортах, и я решил, что это даже неплохо, что библиотека закрыта — в такой день нельзя сидеть в четырех стенах. Минут за десять мы дошли до игровой площадки в конце улицы, где жил Джейк. Не площадка, а одно название — просто грязный пятачок на задворках Фокс-стрит. Ни единого человека там не было, даром что суббота и солнышко светит.

Мы покачались на качелях, полазили по «паутинке», еще как-то дурачились, пока Джейку не надоело.

— У тебя там в рюкзаке не книги? — спросил я.

Он кивнул.

— Может, почитаем какой-нибудь твой ужастик?

Он вытащил книжку и протянул мне.

— Я хотел ее сдать. Фигня какая-то. Вообще не страшно.

— А тебе нравится, когда пострашнее? — спросил я.

— Ага, — ответил Джейк.

У меня моментально созрел план.

— Это если твою книжку днем читать, на солнышке, она не страшная. Вот если в доме с привидениями — совсем другое дело.

— В доме с привидениями? — переспросил он.

— Ты был когда-нибудь в таком?

Джейк помотал головой.

— Говорят, в школьном туалете водятся привидения, но я не верю.

— Хочешь увидеть настоящий дом с привидениями?

Он сощурился, глядя на меня.

— А ты знаешь такой?

Я сказал, что знаю, и мы пошли. Джейк так рвался вперед, что пришлось даже взять его за ворот и слегка притормозить.

Насчет дома я ничего не выдумал — имелся такой в городе. Там якобы приключилась какая-то трагедия, и с тех пор в нем, по слухам, водятся привидения. Правда, что это за дом, я так толком и не выяснил. Зато я знал другой, подходивший на эту роль как нельзя лучше, — скажи тебе кто-нибудь, что здесь живет призрак, сразу поверишь. Полуразвалившаяся постройка, о которой я вспомнил, находилась в южной части все того же заброшенного карьера, примерно в полумиле от моего дома, рядом с бывшим подъездом для грузовиков. Она пустовала уже тогда, когда мы переехали в Рейтсуэйт. Стоявшая немного в стороне от дороги, под высокими кронами деревьев, она с каждым годом все больше ветшала, и темными ночами, когда с холмов спускался туман и повисал в воздухе промозглой сыростью, вид у этих заброшенных руин был жутковатый. Раньше здесь жил смотритель, в обязанности которого входило записывать количество вывезенного известняка и следить, чтобы никто не воровал камень по ночам. Когда карьер закрыли, смотритель лишился работы и съехал, и с тех пор никто там не жил. Это и был мой дом с привидениями, который я придумал для Джейка, и я надеялся только, что на солнце эффект не пропадет.

Пока мы шли, я рассказывал Джейку историю настоящего рейтсуэйтского дома с привидениями. В нашей школе она передавалась из поколения в поколение, и ее знали все ребята постарше в городе. Дело было так: некий мистер Лорримор собирался на охоту, очень рано, в полпятого утра. Налил фляжку, уложил свою сумку и стал проверять ружье. В это время наверху проснулась его жена, Маргарет, и решила посмотреть, не забыл ли он взять с собой бутерброды, которые она ему приготовила. Она встала с кровати, потянулась за халатом и уже хотела идти, когда внизу мистер Лорримор, направив ружье в потолок, щелкнул курком. А в стволе оставался забытый патрон, и пуля, пробив доски, попала прямо в миссис Лорримор. Та рухнула как подкошенная и испустила дух. Рассказывают, что, когда приехали «Скорая» и полиция, мистер Лорримор сжимал мертвую жену в объятиях и заливался слезами. Потом ее, прикрытую одеялом, вынесли на носилках, а его арестовали и увезли в участок. Сразу поползли слухи, будто у жены был любовник и мистер Лорримор так ей отомстил, но полицейские, расследовав дело и все замерив, подтвердили, что он говорит правду. В потолке осталась дыра, а пуля могла войти в тело Маргарет под таким углом только снизу. Полиция решила, что тот, кто хотел бы убить неверную жену, не стал бы палить вслепую — авось повезет, и с первого раза попадешь прямо в яблочко. После мистер Лорримор уехал из Рейтсуэйта, и в городе его больше не видели. Кто-то говорит, что из чувства вины, сказал я Джейку, а согласно более популярной версии, он просто не мог жить в доме, где призрак его жены все звал по имени того, другого мужчину.

— Значит, он ее застрелил? Прямо насмерть? — спросил Джейк.

— Насмерть.

— И она стала призраком?

— Да.

— И это туда мы сейчас идем?

— Именно туда.

Он опять припустил чуть ли не бегом.

Я давно не был в жилище смотрителя, наверное, несколько лет — оно слишком далеко от моего дома, на самом краю карьера. Но я помнил, как легче всего попасть внутрь — через заднюю дверь, которую кто-то взломал давным-давно. У изгороди мы немного задержались, оба разгоряченные от ходьбы по солнцу.

— Ну, все еще хочешь войти? — поинтересовался я.

Джейк кивнул, и я открыл калитку. По тропке мы обогнули дом сзади и остановились, разглядывая его.

— Ты как, нормально? — спросил я.

— Это он и есть? Это и есть дом с привидениями? — потребовал подтверждения Джейк.

Я ответил, что да, и, судя по тому, как он смотрел на руины, он мне поверил. Я попробовал взглянуть его глазами и решил, что их вид убедил бы любого восьмилетку. В свои лучшие времена дом был, видимо, белым, но сейчас он торчал перед нами заброшенной серой развалиной, мрачной даже под лучами высоко стоявшего в небе солнца. Я и сам бы, пожалуй, поверил, что здесь водятся привидения.

— Давай зайдем внутрь, — попросил Джейк.

— Ты точно этого хочешь? — спросил я. Конечно, и так было понятно, просто мне хотелось подбавить напряжения.

— Ага. Только ты иди первый.

Подойдя к двери, я изо всех сил налег плечом, и та не сразу, но поддалась. Сделав несколько шагов в прохладную темноту, я немного повременил, потом обернулся на шедший из полуоткрытого дверного проема свет и увидел, что вся уверенность Джейка испарилась. Дернувшись было вперед, он застыл на самом пороге — маленькая черная фигурка на фоне яркого прямоугольника. Полшажочка — и можно нырнуть обратно, в залитое солнцем буйство зелени.

— Тебе вовсе не обязательно заходить внутрь, если не хочешь. — Принуждать его к чему-то против его воли я, конечно, не собирался.

— Я хочу, — ответил он, однако не сдвинулся с места.

— Давай сядем снаружи. Будем читать и просто смотреть на дом, — предложил я.

— Нет, я хочу внутрь, — упрямо сказал он, но ноги отказывались его слушаться, и он так и торчал столбом в дверях.

— Может, возьмешь меня за руку? — спросил я.

Он кивнул. Я вернулся и ухватил его протянутую ладошку.

— Если станет страшно, скажи, и мы сразу уйдем, ладно?

Он опять кивнул, и мы не спеша двинулись по коридору. Джейк нервно хихикнул.

— А ты ее видел? Ну, в смысле, ее призрак? — последнее слово он произнес шепотом, будто боясь, что, сказанное вслух, оно может вызвать привидение.

— Нет, не видел. Не видел, зато слышал, — ответил я.

— И на что было похоже?

Он весь так и подался ко мне в ожидании ответа. Теплая ладошка Джейка крепче сжала мою руку, и я почувствовал, как бьется у него сердце.

— Ну, словно она умирает, — проговорил я. — Я живу на другой стороне карьера и иногда слышу по ночам, как она стонет и завывает. Когда нет ветра, эхо усиливает звуки, и они так и висят в воздухе — словно стая волков воет. Те, кто не знает этой истории, звонили в полицию, но полицейские в конце концов перестали приезжать — все равно ничего не найдешь.

— А может, они и сами испугались? — предположил Джейк.

Он так жался ко мне, что я боялся на него наступить. Чувствовалось, что ему все любопытней и в то же время все страшнее. Я не знал, что победит — двинемся мы в глубь дома или рванем обратно.

— Говорят, даже бывалые полицейские, которые и бандитов всяких ловили, и жмуриков с дорожных аварий повидали, ни в какую не хотели ехать сюда ночью во второй раз.

— Правда? Давай пройдем еще немножко подальше.

Я едва подавил смешок. Мы дошли до двери по левой стороне коридора и, заглянув внутрь, увидели голые, облупленные стены того, что было когда-то комнатой. Здесь было посветлей — яркие солнечные лучи пробивались и сквозь густые заросли кустов в саду, и сквозь пыльные, все в трещинах окна. Джейк, осмелев, выпустил мою руку и шагнул через порог.

— Он ее отсюда застрелил, да?

Я бросил взгляд на потолок — трещин и выбоин там хватало.

— Думаю, да. Видишь вон ту отметину — похоже на след от пули.

Джейк задрал голову. Лицо его расплылось в блаженной улыбке. Страх был забыт — теперь ему не терпелось исследовать дом дальше. Мы прошлись по нижнему этажу — почти везде царило то же запустение. Только в бывшей, по-видимому, кухне сохранилась часть настенных шкафчиков и раковина, а больше ничего.

— Как думаешь, крысы тут есть? — спросил Джейк.

Еще бы, подтвердил я, конечно, есть, и он пришел, по-моему, в не меньший восторг, чем от разговоров о выстреле и призраке. Когда мы добрались до лестницы, Джейк снова оробел и хотел опять взять меня за руку, но я сказал, что сперва пойду один — надо проверить, выдержат ли нас доски. Осторожно пробуя ногой скрипучие ступеньки, я взобрался наверх и крикнул Джейку, чтобы он поднимался следом. На втором этаже были три спальни и ванная — точнее, то, что от нее осталось. Кое-где на стенах каким-то чудом еще держались куски обоев — а может, это стены держались благодаря им. Складывалось впечатление, что толкни любую посильнее плечом, и весь дом развалится. Мы расположились в одной из комнат — я сказал Джейку, что здесь миссис Лорримор и умерла, — сели у стены и стали ждать, не послышатся ли какие-нибудь потусторонние звуки. Когда ничего хоть мало-мальски похожего до нас так и не донеслось, я неожиданно схватил его за плечо.

— Джейк, что сейчас такое было?

— Где? — Он подался вперед, вслушиваясь.

— Да вот же!

— Ничего не слышно…

Тут я обернулся к нему и крикнул: «Бу!» Он заорал на весь дом, так что разнеслось эхо, но почти тут же начал смеяться — ему определенно понравилось. Мы еще немного так посидели, даже не вспоминая про чтение, — Джейка явно больше интересовал настоящий дом с привидениями, чем книжка про них у него в рюкзаке. С полчаса мы болтали, и я выдумывал новые подробности. Потом я сказал, что пора возвращаться.

— Жалко, не получится прийти сюда ночью, — проговорил я, когда мы спускались по лестнице. — Тогда-то она точно объявится и начнет выть.

— А ты думаешь, сегодня она здесь будет?

— По субботам миссис Лорримор всегда тут как тут и вопит громче всего, — объяснил я. — Субботними вечерами ее муж напивался со своими друзьями в городе, а она могла встречаться с любовником. Так что это время она оплакивает больше всего.

— Так, может, вернемся сюда как-нибудь вечером? — спросил Джейк.

Мне не удалось сдержать смех. Даже я не решился бы проникнуть в жилище смотрителя после наступления темноты. Мы двинулись в обратный путь — теперь, когда впереди не ждал дом с привидениями, Джейк уже не бежал со всех ног.

— А ты по субботам после обеда ничем не занят? — спросил я.

Он помотал головой.

— И мама не хватится, если тебя долго не будет?

— К ней Стив приходит, а меня они отправляют гулять до самого ужина, чтобы побыть вдвоем. Может, сходим все-таки туда еще разок?

— В следующую субботу?

Он кивнул.

— Ну, можно, если хочешь.

— Вдруг тогда повезет, и мы ее увидим, — произнес он.

Мы договорились опять встретиться на площадке. Я довел Джейка до конца Фокс-роуд и проследил, чтобы он зашел в свою дверь. Мне тоже оставалось лишь отправиться к себе. Веселье кончилось, и я чувствовал себя подавленным. Впереди меня не ждало ничего хорошего — только мама и ее вечное недовольство. Подходя к дому, я сбавил скорость — в воздухе явственно пахло очередным скандалом, иногда это угадывалось по одному виду нашего жилища. Остановившись шагов за пятьдесят, я пораскинул мозгами. Можно было не пойти домой вообще, но я понимал, что тем только отдалю грозу. Что толку бегать, если потом все равно возвращаться? Тут чем быстрее, тем лучше — как когда тошнит: сунул два пальца в рот, потом почистил зубы и двигай дальше. Я аккуратно прикрыл за собой дверь — не слишком тихо, чтобы не было похоже, будто я хочу прокрасться тайком, но и не хлопая, чтобы не провоцировать мать лишний раз. Из кухни доносились какие-то звуки, и я двинулся туда. Мама стояла у раковины и, наклонившись — плечи выше головы, — терла кастрюлю с таким ожесточением, словно та была шелудивым псом, извалявшимся в грязи.

— У тебя штраф за просрочку библиотечной книги, — не оборачиваясь, проговорила она. — Про рыбаков Шотландии или какая-то еще чушь в этом роде. В извещении написано, что книгу обязательно нужно вернуть, потому что она чуть ли не из Оксфорда и надо отослать ее обратно.

Мама вновь взялась за кастрюлю. Я бросил взгляд на кухонный стол и увидел листок и надорванный конверт.

— И нужно им было выполнять твои дурацкие заявки.

Я смотрел на ее напряженную спину, на двигающиеся взад-вперед сильные руки, и слова вскипали сами собой, а я уговаривал себя не лезть на рожон. Сейчас я поднимусь в свою комнату, и все будет в порядке.

— Ты не можешь открывать мои письма. Это противозаконно.

И понеслось. Мама развернулась и поперла на меня, размахивая руками в мыльной пене — будто две порции сахарной ваты на палочке, — так что только брызги летели. С горящими безумным огнем глазами она принялась распинаться о святом праве матери знать каждую мысль и каждое действие выношенного ею ребенка.

— И тебя, Дональд, это особенно касается, или ты так не считаешь, а? После всего, через что нам пришлось пройти по твоей вине? Уж за тобой-то нужен глаз да глаз! Да как у тебя еще хватает совести меня упрекать?

Боком, боком я начал пробираться к выходу, чтобы укрыться в спальне. Я уже десять раз пожалел о том, что спровоцировал мать. Истерики и вспышки гнева — последнее, что мне сейчас было нужно. Я хотел лишь спокойно посидеть в тишине своей комнаты, вспоминая, как весело было нам с Джейком в «доме с привидениями». И ничего больше.

Глава 8

Доброта очень важна. Я узнал это в раннем возрасте и с тех пор старался не забывать. Я помню, как впервые столкнулся с истинным ее проявлением, когда мне было восемь — еще в Клифтоне, за несколько месяцев до несчастья. Ничто пока не предвещало беды и не омрачало моей счастливой детской жизни — счастливой за исключением вечера среды и утра четверга. По средам я засыпал весь в слезах, потому что в четверг у нас были уроки плавания. Они начались в том году, и все в классе прямо с ума сходили, лезли в автобус, как будто он должен был отвезти нас в парк аттракционов, — ну конечно, чего им бояться, плавать-то они уже умели. А я только-только выучился ездить на велосипеде, зато к бассейну в жизни близко не подходил — для первого урока пришлось даже специально идти в магазин и покупать мне плавки. Шесть недель спустя я оставался единственным, кто все еще бултыхался в «лягушатнике» под присмотром мистера Бауэринга, сопровождающего учителя от школы, и ни под каким видом не соглашался окунуться с головой. Глядя, как другие бесстрашно плещутся в глубокой части бассейна, я просто не мог постичь такой безрассудной храбрости. Я никому не говорил, как сильно боюсь, — не хватало слов, чтобы выразить свой ужас. По средам, ложась спать, я снова и снова представлял, как захлебываюсь, как вода покрывает меня с головой, заливается через нос, через уши, наполняет меня изнутри, и под ее весом я ухожу на дно, подобно кораблю с пробоиной. Каждый раз я боялся, что сегодня меня насильно отправят к остальным, и там, среди общего шума, плеска и суматохи, я наверняка потону, и никто даже не заметит.

В начале урока мы выходили из раздевалки и выстраивались у бассейна в шеренгу — почти голышом, кто повыше, кто пониже, кто худее, кто крепче, но все равно мелюзга, — а вода серебрилась перед нами, безмолвная, пугающая, грозная, как акула. Миссис Хескет, инструктор, уже ждала нас, чтобы рассказать, чем мы будем сегодня заниматься, и мои худшие страхи подтверждались — придется погружаться с головой. Однако, когда нас начинали делить на группы, мистер Бауэринг потихоньку брал меня за руку и отводил к «лягушатнику», и всякий раз от облегчения я чуть не плакал. Неделя за неделей он пытался придать мне уверенности, подтолкнуть в нужном направлении, а я только все больше боялся, и ему приходилось отпускать меня все раньше и раньше. И ни разу он не потерял терпения, не сорвался. Наконец, после одного из занятий, видимо, поговорив с мамой, он зашел в пустую раздевалку, где я торчал один, присел рядом и сказал, чтобы в конце дня я ждал его у учительской — мы опять пойдем в бассейн.

— Мы с тобой победим этот страх, — пообещал он, похлопав меня по плечу. — Вот увидишь — плавать на самом деле очень здорово.

После уроков, внутренне дрожа, чувствуя себя как приговоренный к смерти перед эшафотом, я занял позицию у коричневой двери. Мистер Бауэринг привез меня к бассейну, заплатил за нас обоих и прошел со мной в раздевалку. Из кабинки он вышел не как обычно, в шортах, футболке и шлепанцах, а в одних только синих плавках. Он был крупным мужчиной, волосы у него курчавились, и такие же темные густые завитки покрывали его руки и торс. Темная полоса шла прямо от плавок, через живот, а на груди раздваивалась, как крылья. Когда он двинулся впереди меня, я заметил у него на спине еще два островка растительности, только посветлее и потоньше — один выше лопаток, другой ниже, — похожие на вшитые под кожу волосяные валики. Было странно видеть учителя почти без одежды, так что я не знал, куда девать глаза, и старался не смотреть на его бугрящиеся спереди плавки — ни у кого из мальчишек в своем классе я такого не видел.

В бассейне в это время почти никого не было — только пара пенсионеров на дальней дорожке неторопливо плавали брассом от бортика к бортику. Когда мистер Бауэринг принялся спускаться по лесенке в глубокой части, страх еще больше захлестнул меня. Я с тоской оглянулся на безопасный «лягушатник», но учитель, заметив, покачал головой.

— Нет, Дональд. Сегодня нам нужен прорыв.

Вот и все, тут мне и конец. Клифтонский бассейн, полпятого вечера, четверг.

Спустившись, мистер Бауэринг погрузился на несколько секунд под воду, потом вынырнул, повернулся набок и тряхнул мокрыми волосами.

— Видишь, Дональд, все просто.

Меня он не убедил. Вниз по лесенке я спускался как на верную смерть, но когда вода уже доходила мне до груди, сзади возник мистер Бауэринг, готовый подхватить меня, если что. Мы начали постепенно — сперва я просто учился держаться на воде, перебирая ногами, потом, когда стало получаться, перешли к плаванию по-собачьи. Я бы все равно предпочел оказаться от бассейна подальше, но с мистером Бауэрингом у меня было как-то меньше уверенности, что я обязательно утону, и понемногу дело у нас пошло. Каждый раз он понуждал меня к чему-то, без чего сам я прекрасно бы обошелся, зато я держался на воде все увереннее. Шесть недель мы занимались с ним после школы, и к концу этого срока я уже переплывал бассейн в глубокой части от края до края и с удовольствием нырял с бортика. Как-то на занятии, перед всем классом, мистер Бауэринг попросил меня прыгнуть с вышки. Когда я вынырнул, все закричали и захлопали, словно какой-нибудь звезде, а главное, весь мой страх ушел, испарился. Так я узнал, что такое доброта, и понял, как важно иногда отдавать себя, свое время и силы другому человеку, как много это может изменить в его жизни.

* * *

На неделе я Джейка ни разу не увидел — маме втемяшилось в голову, что нужно заняться задним двором, и мне пришлось быть на подхвате: выкапывать булыжники с тропинок и вывозить их на тачке, креозотить забор, разбираться в сарае. Сразу после школы мать ждала меня домой — а спорить с ней себе дороже, проще молчать и делать, как сказано. Мне, в общем-то, было все равно. Физический труд отвлекал от лишних мыслей, да и засыпал я, наработавшись, быстрее. Но когда наступила суббота, я не мог дождаться встречи с Джейком. Проснувшись, я почувствовал себя почти счастливым — было так здорово знать, что впереди что-то хорошее. На площадку я отправился за добрых полчаса до условленного времени.

Джейк не появился. Я просидел там на скамейке два часа, а погода была совсем не такая, что на прошлой неделе — солнышко и тишь да гладь. Ветер пронизывал насквозь, так что скоро у меня уже шея не ворочалась, небо заволокло тучами — того гляди пойдет дождь, — а я все торчал на детской площадке в не самой лучшей части города, с полной сумкой детских книжек про привидения, набранных в библиотеке. Чувствовал я себя полным идиотом. Поняв наконец, что Джейк уже не придет, я пару раз прошелся туда-сюда по Фокс-стрит мимо его окон, но так и не понял, есть там кто-нибудь или нет. Потом меня вдруг как ударило — может, он забыл, о чем мы договаривались, и отправился прямиком в дом смотрителя? Я бросился туда, но там было пусто, как всегда, — ни следа Джейка. Когда, сдавшись, я потащился домой, мое раздражение сменилось беспокойством. А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг он попал под один из этих здоровенных грузовиков «Рейтсуэйт кемикал», которые так и носятся с ревом по улицам? Или поругался с матерью, убежал из дома и угодил в лапы к какому-нибудь извращенцу? В общем, я представлял себе всякие ужасы и взвинтил себя до предела. Со мной иногда такое бывает — после Клифтона, после смерти того мальчика. Мысли движутся в одном направлении, и ни о чем другом я уже не могу думать — мне начинает казаться, что повсюду таится угроза, и предотвратить ее невозможно. Я и сам понимаю, что это глупо, однако ничего не могу с собой поделать, ни на что не могу отвлечься. К вечеру воскресенья Джейк у меня погиб уже шесть раз шестью различными способами.

В понедельник, едва прозвучал звонок на большую перемену, я стремглав помчался к начальной школе Гиллигейта, но уже на середине тропинки вокруг крикетной площадки понял, что все мои страхи были безосновательны. В углу под деревом виднелись два знакомых силуэта. Приблизившись, я отчетливо различил рыжие волосы Гарри и тощую фигурку Джейка. Облегчение нахлынуло на меня теплой волной. Подходить я не стал, только постоял чуть поодаль еще немного, чтобы убедиться, что все в порядке. Через пару минут дежурный учитель дунул в свисток, и школьники поспешили обратно к двум красным дверям.

В субботу Джейк, улыбаясь как ни в чем не бывало, подошел ко мне в библиотеке.

— Привет, Дональд.

Я опустил книгу.

— Все нормально, Джейк?

Он кивнул — да, мол.

— А где ты был в ту субботу?

Он задумался, как будто пытаясь вспомнить что-то из далекого прошлого.

— У Гарри.

— Мы же вроде бы собирались в дом с привидениями.

— Пришлось идти к нему.

— Весело было?

Он помотал головой:

— У них пахнет как-то странно, а его мама приготовила спагетти.

— А ты не любишь спагетти?

— Бе-е. — Он согнулся, делая вид, что его рвет, затем вдруг распрямился, вспомнив о чем-то поинтересней. — Давай сейчас пойдем?

— А ты хочешь? Можем заняться чем-нибудь другим.

Но его интересовал именно дом с привидениями и ничего больше. Он сбегал со своими новыми книжками к библиотекарше, чтобы ему их записали, и мы пошли. По дороге я завернул в магазинчик на углу и купил нам пару банок газировки и шоколадок.

Немного побродив по дому в поисках призраков или крыс, мы опять обосновались в комнате застреленной миссис Лорримор. Сказав, что про привидения лучше всего читать там, где они водятся по-настоящему, я сунул Джейку одну из его страшилок, но он хотел, чтобы это сделал я. Мы устроились у стены, он выбрал книгу, и я взялся за дело. Джейк, покончив со своей едой, придвинулся ближе и стал следить, где я читаю. Через пару страниц его голова окончательно уткнулась мне в плечо. Было что-то уютное и умиротворяющее в том, чтобы сидеть вот так, ощущая рядом тепло его тела. Я старался как мог, пробовал разные голоса, и он не смеялся над моими потугами, а только еще сильнее притиснулся ко мне. Когда мы покончили уже со второй книжкой, Джейк спросил, слышал ли я призрак миссис Лорримор после того, как мы были здесь в прошлый раз.

— Да, прямо той же ночью, — ответил я.

Встрепенувшись, он уставился на меня, ожидая дальнейшего рассказа.

— Помнишь, было тепло? Ну вот, я, когда ложился спать, оставил окно открытым, но потом пришлось закрыть — уж очень она завывала. Я такого еще никогда не слышал.

— Прямо как волки, да? — спросил Джейк.

— Как целая стая голодных волков, — подтвердил я.

— И полицейские опять побоялись прийти?

— Даже носа на улицу не высунули.

— А мы здесь и ничего не боимся.

— Да, мы похрабрее других будем.

— Ага, они все слабаки. — Джейк замахал согнутыми локтями, будто крыльями, и закивал головой, как изображают цыпленка, дразня кого-нибудь трусишкой, — такой потешный. Когда он наконец успокоился, я предложил ему выбрать следующую книжку, и мы по-быстрому пробежали еще одну.

Потом мы еще немного побесились возле дома, в бывшем садике — вернее, бесился Джейк, а я за ним присматривал. Сперва он бегал по участку с раскинутыми руками, как самолет, самозабвенно подражая звукам работающего мотора, а я следил, чтобы он не приближался к яме с водой в дальнем углу. Вопреки моим опасениям, его привлекла не она, а высокое дерево в противоположной стороне. На одном из кругов Джейк вдруг заметил его, остановился у ствола и задрал голову, уперев руки в боки. Не успел я и глазом моргнуть, как он уже карабкался по нижним веткам, повисая на руках. Я бросился туда с другого конца участка, крича, чтобы он сейчас же слезал, что это опасно, но он не слушал — ему было слишком весело. Ужасно мне не понравилась такая ситуация — он там, наверху, того гляди сорвется, а я ничего не могу сделать. Я уж хотел лезть на дерево сам и заставить его спуститься, однако побоялся, что он отвлечется на меня и упадет. В конце концов мне удалось уговорить его, хотя и не сразу. Когда Джейк слез на землю, я наклонился, взял его за плечи и, глядя в глаза, попытался втолковать, что так поступать опасно, что нужно вести себя осмотрительнее.

Он так ничего и не понял. Для него мои слова были всего лишь еще одной пустой нотацией.

— Да я все время по деревьям лазаю, — сказал Джейк. — Это весело.

— А когда упадешь, сломаешь позвоночник и тебя парализует, тоже будет весело? — поинтересовался я.

Он, даже не дослушав, помчался опять нарезать круги, бомбя воображаемого врага. Да уж, правду говорят, что за детьми нужен глаз да глаз. Они так и притягивают к себе опасность.

Глава 9

После отъезда из Клифтона я не посещал ни психотерапевта, ни психолога, ни вообще кого бы то ни было. Официальных рекомендаций на этот счет нам не давали, и мама решила, что нечего мне на этом зацикливаться.

— Понимаешь, Дональд, ученые провели исследования. На солдатах, которые вернулись с войны и которым приходилось там видеть и самим совершать ужасные вещи. Те, кто потом ходил по всяким психоаналитикам, рассказывал и переживал все снова и снова, возвращались к обычной жизни медленнее, чем те, кто просто стискивал зубы и двигался дальше.

И на этом — все. Со случившимся было покончено в ту секунду, когда мы переступили порог своего нового жилища в Рейтсуэйте. Вне дома никто ничего не знал, а в его стенах эта тема никогда не затрагивалась. Мы говорили о том дне лишь однажды, после заключительной беседы в полицейском участке, да и то разговор толком не получился. Мама усадила меня за стол в кухне и спросила, глядя мне в глаза:

— Дональд, ты мог хоть как-то предотвратить это? Тот несчастный случай?

Я попробовал потянуть время.

— Я не должен был ехать туда.

— Я о другом. Мог ты сделать что-нибудь, когда уже оказался там?

Я помотал головой.

— Расскажи снова, как все было, — попросила она. — Ради меня, еще раз. И не бойся — кроме нас, здесь никого нет. Тебе ничего не будет.

Ну я и рассказал — все то же самое, что и в полиции. Как я ехал на велосипеде, никого не видел, а потом, когда было уже поздно, тот пацаненок вдруг оказался прямо передо мной.

— Что значит — «вдруг оказался»? — прервала она меня. — Ты мог что-нибудь сделать или нет?

Она смотрела на меня не мигая, но я упорно стоял на своем.

— Я даже не понял, что случилось, пока не поднялся и не увидел его.

Мама глубоко вздохнула и потрясла головой, словно окончательно избавляясь от всех сомнений.

— Ладно, — сказала она. — Плохое случается всегда и повсюду, случалось с тысячами людей до тебя и случится с тысячами после. Лучшее, что ты можешь сделать, — встать, отряхнуться и двигаться дальше.

Она снова взглянула на меня.

— А этот малыш и его мать…

Я ждал, что же она скажет, я уже несколько недель только и думал, что это будут за слова, но так и не услышал их. После долгой паузы мама вновь потрясла головой и обхватила ладонями свою чашку. Больше мы об этом никогда не разговаривали. Маме, по-моему, доставляла беспокойство сама мысль о том, что я могу хотя бы думать о случившемся. Стоило мне вдруг затихнуть, как она искоса бросала на меня взгляд, словно говоря: «Не смей даже вспоминать об этом в моем доме, Дональд».

Переезд в другой город помог — на какое-то время. Пока мы обживались на новом месте, у меня были иные заботы, к тому же приходилось держаться начеку, чтобы не попасть маме под горячую руку. Однако полностью эти мысли не исчезали никогда, да разве и могло быть иначе? Я пытался бороться с ними. Если по телевизору показывали что-то, что напоминало о случившемся, я выключал телевизор. Если такое встречалось мне на улице, я старался не смотреть или выбирал другую дорогу. Когда на подобную тему заходила речь во время урока, я просто не слушал, даже если это грозило мне двойкой или замечанием. Но ничего не помогало. Нельзя перестать думать о чем-то по одному только желанию.

Закрой глаза. Выбрось все из головы. И попробуй не думать о зеленой обезьяне.

Так что мои мысли неотвязно крутились вокруг этого все прошедшие годы, как осы вокруг варенья. Я никак не могу отделаться от них, снова и снова возвращаясь в то утро, снова и снова вспоминая, что я наделал. Я расчесываю болячку все глубже и глубже, до крови, до мяса, и остановиться не получается. Чем старше я становился, чем больше понимал, тем сильнее настигал меня ужас от содеянного. Когда мне было восемь, я знал, что это плохо — как плохо драться и обманывать. И война — тоже плохо. Быть добрым, не жадничать и думать о других, а не только о себе — хорошо. Вот и вся мораль. Тогда я просто не представлял себе по-настоящему, что значит — убить человека. Когда каждую секунду я живу, а он — нет. Я смотрю на небо, глажу собаку, ем торт, бегу со всех ног, пью, читаю, ложусь спать, просыпаюсь, чищу зубы, причесываюсь, встаю, сажусь, а он — нет. И для его родителей все эти вещи — напоминание о том, чего он больше никогда не сделает. Я не осознавал тогда, что каждый миг, что я жив, — он мертв. Не понимал еще, что у него никогда и ничего теперь не будет.

Задумываться обо всем этом я начал только со временем. Сперва я не ощущал такого ужаса, как сейчас. Мне было не по себе, однако истинный смысл содеянного открылся с годами. В хорошие дни мне удается убедить себя, что произошел несчастный случай, в результате которого погиб человек; от меня ничего не зависело. Тогда я еще могу дышать свободно. В плохие дни в голове только одна мысль: «Я убил ребенка», и у меня не получается даже вдохнуть как следует: не хватает кислорода, не хватает всего воздуха в атмосфере, чтобы наполнить мои легкие. Я вижу опасность повсюду — когда кто-то садится в машину или переходит дорогу. Или когда кто-то жалуется, что у него болит голова. Все в моем представлении должно закончиться чем-то ужасным. Я не могу понять, как у меня получилось, уйдя утром из дома, вечером благополучно вернуться обратно. Как с мамой за это время тоже ничего не произошло? Как вообще сотням людей вокруг удалось пережить целый день? Каждый отдельный случай вводит меня в небольшой ступор. В тяжелые периоды душа, тело, руки, ноги, кровь, кости — все наливается черным, чугунным, неотвязным осознанием вины. Несколько месяцев назад я заметил книгу на библиотечном стенде: «Чувство вины: как оно мешает нам жить». Я взял ее и отошел в уголок посмотреть. Там говорилось о том, откуда это чувство берется, о заниженной самооценке, о сковывающих нас рамках и о том, как вырваться из них и вернуть себе радость жизни. Чем дальше я листал, тем больше убеждался — книга написана для идиотов, которым по-настоящему чувство вины вообще не из-за чего испытывать. Почему там не рассказывается, что делать, если из-за тебя кто-то погиб и ты полностью раздавлен этим? Я был в бешенстве. Те несколько секунд, что я нес книгу к своему месту, меня не оставляла жгучая надежда — вдруг и правда поможет, вдруг она позволит мне освободиться. Швырнув бесполезный том на пол, я загнал его ударом ноги под шкаф, поспешил домой и там разрыдался. В тяжелые дни мне кажется, что изнутри я весь наполнен водой и вот-вот уйду на дно, и на сей раз никто, даже мистер Бауэринг, меня не спасет.

А еще ведь оставался ад. Я посмотрел кое-что о нем — на будущее. Вряд ли туда отправляют за все подряд, но уж убийство двухлетнего малыша наверняка должно быть в списке. Несколько недель я мучился неизвестностью и в конце концов решил поискать в библиотеке — лучше заранее узнать, что меня ждет. Библиотекарше, которая помогала мне подбирать литературу, я сказал, что это для доклада.

— Мрачноватая тема, — улыбнулась она. — Не повезло. В следующий раз постарайся получить рай.

Она вручила мне небольшую стопку, и я отправился в читальный зал. Понял я, конечно, далеко не все, однако мне хватило и картинок с языками пламени, горящими грешниками и дьяволом. В одной книге я прочел, что ад — это вечные муки в огне и жбре. В другой говорилось, что, по мнению некоторых, там, наоборот, царят холод и тьма, а еще в одной — что наша Земля и есть ад. С последним я готов был согласиться. Но если ученые не могут решить даже, что такое этот ад, как же мне понять, что меня там ждет? Я сложил всю стопку на край стола и подошел к библиотекарше, которая расставляла книги по полкам.

— А вы верите в ад? — спросил я.

Она прервала свою работу, отложив толстый том, и выпрямилась. Сплетя пальцы, несколько секунд смотрела куда-то в пространство, потом огляделась по сторонам и, убедившись, что рядом никого нет, наклонилась ко мне и проговорила:

— Нет. Не верю. По-моему, это просто чушь.

От нее приятно пахло. Пахло надеждой.

— Спасибо, — сказал я.

— Только в докладе ничего такого не упоминай, — предупредила она.

Я вышел из библиотеки, продолжая думать о том, что она сказала. Просто чушь. Ад — это просто чушь. А ведь она, наверное, целую кучу книг перечитала.

По-настоящему страх не уходит никогда. Можно днями и неделями считать, что все нормально, но на самом деле ужас внутри тебя никуда не девается, он просто утихает на время. Сравнить это чувство я могу лишь с тем, что испытал однажды, когда мне было лет шесть и моя жизнь еще не пошла наперекосяк. Одним теплым летним вечером, когда толком и не стемнело, меня все равно отправили спать. Окно оставалось открытым, и снаружи долетали голоса игравших в футбол ребят постарше и соседей, переговаривавшихся у себя в саду. Даже мама еще не заходила в дом. Я не чувствовал ни малейшей усталости, меня тянуло на улицу, ко всем остальным, и я ворочался без сна, недовольно бурча себе под нос. Потом мне захотелось пить. Я спустился вниз, попросить маму дать мне воды или сока и, может, еще чего-нибудь перекусить. Входная дверь оказалась закрыта — странно, обычно мама оставляла ее распахнутой, когда сидела в саду. Я дернул дверь на себя — и замер перед серебристо-серой звенящей тишиной. Шагнув через порог, я огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Дома стояли темными, в окнах ни единого огонька. Куда все делись? Что случилось с миром? В свои шесть лет я до ужаса перепугался и бросился по улице, крича и барабаня в двери. Я одолел уже полквартала, когда услышал сзади голос мамы. Оглянувшись, я увидел, как она бежит ко мне в одной ночной сорочке, развернулся и со всех ног кинулся навстречу. Она схватила меня в охапку.

— Господи, Дональд, что с тобой? Ты хочешь всех соседей перебудить?

— Все внизу разговаривали, и я спустился попить.

— Сейчас час ночи!

— Но я ведь слышал людей на улице!

— Это было пять часов назад! Ты пять часов проспал!

Я был сбит с толку. Не мог я заснуть! Я же не помнил этого, да мне и вообще не хотелось спать!

Окна зажигались одно за другим, соседи выглядывали на улицу, и мама потащила меня домой, с извиняющейся улыбкой махая им рукой, показывая на меня и пожимая плечами. Я еще не оправился от испуга и замешательства, однако прежний кошмар уже отпустил. Так вот тот ужас, который я ощутил, выйдя на обезлюдевшую улицу, ужас шестилетнего ребенка, решившего, что миру пришел конец и он остался один в темноте, — этот ужас не оставляет меня с самого дня трагедии. Конечно, он не стоит у меня перед глазами все время — иногда отступает, но даже тогда он никуда не уходит, он просто затаился, прячется у меня за спиной. Что еще хуже — прогнать его никому не под силу, и мама, бегущая ко мне по темной улице, не заставит его исчезнуть.

Глава 10

Мы уехали из города не только из-за того, что я забрался на участок родителей того мальчика и мама боялась столкнуться с ними лицом к лицу. Дело было еще и в ребятах постарше, подростках.

Первый раз это случилось всего через несколько дней после трагедии. В начале вечера в дверь постучали, мама открыла, и я из задней комнаты услышал чей-то незнакомый голос. Я ничего плохого и не подумал, но дверь вдруг захлопнулась, а через секунду мама, появившись на пороге, велела мне отправляться к себе в спальню. Голос у нее скрежетал, как наждак по камню, так что я поскорее прошмыгнул по лестнице наверх и юркнул в постель. Стояло лето, и окно не закрывали, так что я слышал, как на улице кто-то переговаривается, и все не мог понять, в чем же дело. Через пару минут я не выдержал, поднялся и выглянул наружу. На тротуаре перед нашим домом тусовалась компания, как мне показалось, совсем взрослых парней, хотя на самом деле им было вряд ли больше, чем мне сейчас. Просто стояли и болтали в душных летних сумерках — двое с велосипедами, некоторые с банками то ли газировки, то ли чего покрепче в руках. Я не увидел в них ничего опасного и не представлял, что они могли сказать маме, чтобы она захлопнула дверь у них перед носом и потом так странно разговаривала. Вдруг один из них поднял голову и заметил меня в окне. Не говоря ни слова, он указал на меня другим, и все повернулись в мою сторону. Реакция последовала неожиданная — кто-то заулюлюкал, кто-то изобразил деланый испуг, и я услышал, как они выкрикнули какое-то непонятное слово. Один из них швырнул пустую банку; она не долетела до окна и упала на живую изгородь, отделявшую наш двор от соседского. В этот самый момент показалась полицейская машина — мама, видимо, бросилась к телефону, прежде чем я успел даже взбежать по лестнице. Выкидывая на бегу свои банки, подростки кинулись врассыпную. Когда полиция уехала и мама разрешила мне спуститься, я спросил, что они сказали ей, но она не захотела говорить. Вымученно улыбнувшись, она потрясла головой и ответила, что они просто глупые мальчишки.

На следующий вечер подростки вернулись опять. В этот раз мама, наученная горьким опытом, не стала им открывать, а сразу же отправила меня наверх, и не в мою спальню, а в ее, окна которой выходили на задний двор. До меня все равно доносились голоса с улицы, хотя я не мог разобрать, перекликаются ли они между собой, или кричат что-то мне. Потом эта компания так и продолжала собираться у нашего дома, но, поскольку больше они ничем не бросались и ничего противозаконного не делали, полиция со временем приезжать перестала.

Все это тяжело подействовало на маму, она ходила как пришибленная, похудела и осунулась, под глазами залегли круги, дыхание стало несвежим. Как-то в пятницу, уже засыпая, я услышал снаружи какое-то шипение внизу, под окном. Сперва я вообразил, что в сад заползла гигантская змея, но потом до меня донеслись сдавленные смешки — опять эти противные подростки. Я хотел пойти сказать маме, затем решил, что не стоит — пусть себе дурака валяют, все лучше, чем ломиться внутрь и доводить ее до слез. На следующее утро мы вышли из дома, собираясь в город, мама повернулась, чтобы запереть дверь, да так и застыла с ключом в руке. Я стоял позади. Не понимая, в чем дело, я шагнул в сторону и увидел выведенную красной краской надпись: «Маньяк-убийца». Ключ в замок так и не попал. Мама схватила меня за плечо, втащила внутрь и, с треском захлопнув дверь, сразу поднялась к себе. Я тоже пошел в свою комнату, лег на кровать, и так, в тишине и молчании, мы пролежали несколько часов. Может быть, мама потихоньку плакала — последнее время с ней это часто бывало. До меня же только спустя время дошло, что маньяк-убийца, о котором говорилось в надписи, — это я и есть.

Что мы не задержимся в Клифтоне, стало понятно, когда к нам как-то зашел мистер Моул. Маму даже до несчастья нельзя было назвать очень дружелюбной, и соседи нечасто к нам наведывались, но мистера Моула мы оба любили, и он, кажется, тоже хорошо к нам относился, несмотря на мамину закрытость и сдержанность. Когда стряслась беда, он приходил к нам спустя несколько дней и заглянул еще раз вскоре после того, как на двери появилась надпись. Мистер Моул был одним из тех соседей, с которыми мама иногда оставляла меня, и я не один день провел у него дома, читая или играя, пока он сидел со своей газетой, мыл посуду или подстригал лужайку. Мне с ним нравилось, я больше всего любил оставаться именно у него, и к нему мы шли в первую очередь, но иногда его не оказывалось дома или он неважно себя чувствовал, так что приходилось отправляться к кому-то еще. Такие дни всегда тянулись долго и нудно. Миссис Армер вечно заставляла меня помогать ей печь и убираться, а еще пыталась научить вязать. У мистера и миссис Сидалл не было своих детей, и они смотрели на меня как на диковинного зверя из зоопарка, который того гляди взбесится и начнет крушить все вокруг. Они не разрешали включать телевизор, а в три часа миссис Сидалл отправлялась вздремнуть после обеда, и нужно было вести себя еще тише, чем весь день до того. Мистеру Сидаллу жена, похоже, наказывала не спускать с меня глаз, хотя он и понятия не имел, что со мной делать и как обращаться. Поэтому мы сидели в гостиной, оба притворяясь, что читаем, а время все тянулось и тянулось, и час, казалось, превращался в десять. Неподвижная тишина у Сидаллов в какой-то степени подготовила меня к дальнейшей жизни в собственном доме после случившегося несчастья.

Зато мистер Моул — с ним все было совсем по-другому. Он не следил за каждым моим шагом, не ходил за мной по пятам. Я мог пойти куда угодно, включить телевизор, когда мне захочется, и смотреть все, что понравится. Когда он работал в саду или прибирался дома, я мог взяться ему помогать, а мог сидеть на диване с книжкой, и он спокойно делал все сам. После обеда, правда, я должен был вместе с ним выгуливать его пса, Грязлика, но мистер Моул всегда давал мне подержать поводок, и обязанность превращалась в удовольствие. Однажды, когда мама прихворнула и уехала на пару недель к тете Сандре, чтобы та за ней ухаживала, я остался у мистера Моула — не пропускать же столько занятий. Отличное было время! Мы питались рыбой с жареной картошкой из ближайшей закусочной, а по вечерам, когда мистер Моул пил пиво, он разрешал и мне добавить немножко в свой лимонад. Я мог ложиться позже, чем дома, и смотреть программы, которые мама в жизни не позволила бы мне включить. Когда эти две недели прошли, думаю, не я один жалел, что надо расставаться.

— Нам хорошо жилось вдвоем, правда, Дональд? — сказал мистер Моул, когда мама вернулась и мне пора было собирать вещи. С ним интересно.

После того как появилась надпись на двери, он принес нам овощей со своего огорода и прошел с нами на кухню, разговаривая преувеличенно громким и преувеличенно бодрым голосом. Я отвечал на его расспросы и все ждал, когда же что-нибудь скажет мама, но она так и не произнесла ни слова, только смотрела на ящик на столе, будто там лежали не капуста с картошкой, а мертвые щенки. Мне показалось, она вот-вот расплачется. Когда стало ясно, что от нее ничего не добьешься, мистер Моул принялся тереть макушку, повторяя: «Ну что ж, ну что ж…» — и скоро ушел. Так я понял, что в Клифтоне мы не останемся. Смерть маленького мальчика, мое ночное проникновение в сад его родителей и банда противных подростков — все вместе сделало жизнь в городе невыносимой в маминых глазах. Как ни добр был к нам мистер Моул, ничто не могло удержать нас здесь.

Глава 11

Постепенно у меня вошло в привычку на большой перемене отправляться к школе Гиллигейта и наблюдать за малышней. В них столько жизни, столько настоящего. Так здорово смотреть, как они весело носятся по всему двору, падают и вскакивают снова, ссорятся и мирятся, — это не то, что просиживать штаны в полупустой библиотеке. В основном я заглядывал убедиться, все ли в порядке у Джейка, но другие мне тоже были интересны. Скоро у меня появились свои любимчики, и я каждый раз проверял, на месте ли они и как у них идут дела. Я помечал их для себя, выделяя по внешности или поведению, чтобы потом расспросить Джейка — что он может о них рассказать.

Придя как-то, я с беспокойством заметил, что Джейк снова один под своим деревом — как в тот раз, когда Гарри болел. Однако, окинув взглядом площадку, я увидел того на другой стороне, вместе с футболистами. Он пытался участвовать в игре, и, хоть проку от него было ноль, его не гнали. И внешне Гарри изменился — это сразу бросалось в глаза. Подстриженные волосы уже не лежали на голове сплошной шапкой, а торчали ежиными колючками. Куртка на нем была новая и кроссовки, кажется, тоже — насколько мне удалось разобрать с такого расстояния. Вообще, выглядел он куда лучше, чем прежде. Как мне ни хотелось подойти к Джейку и разузнать, что к чему, сделать это не представлялось возможным — во дворе дежурили сразу двое учителей, и меня обязательно заметили бы. За неделю мне удалось наведаться туда еще только раз, и картина оставалась той же самой — Гарри бестолково носился среди футболистов, а Джейк торчал под деревом в одиночку.

— Мы поссорились, — признался он, когда мы встретились в субботу. Чувствовалось, что он расстроен — в нем не было и следа обычной живости, и слова из него приходилось чуть ли не клещами тащить. Разговорился Джейк, только когда мы уже оказались в верхней комнате «дома с привидениями». — Он сказал, у меня изо рта воняет.

— Ничего подобного, — заверил я его.

— Правда ведь, не воняет? — Мальчишка посмотрел на меня с надеждой.

— Нисколько, — подтвердил я. — Когда ссорятся, вечно говорят всякую ерунду.

— Он сказал, что от меня вообще всегда воняет и что одежда у меня старье.

— Ну, Джейк, было бы из-за чего переживать. Тряпки они и есть тряпки. Смотри, я ведь тоже хожу черт-те в чем, и ничего.

Джейк внимательно оглядел меня, но не сказал ни слова.

— А больше ты ни с кем не мог бы подружиться? — спросил я.

Тут он разревелся, безудержно, по-детски, сотрясаясь всем телом. Слезы в три ручья, пузыри из носа… Мне оставалось только приобнять его и дать ему выплакаться. Он прижимался горячей мордашкой к моей груди, будто пытаясь зарыться в меня. Я гладил его по спине, говорил, что все хорошо, но это не помогало — ему просто нужно было как следует поплакать и утешиться. Когда он наконец успокоился, я спросил, сказал ли он маме.

— Она все у себя в комнате сидит. Стив больше не заходит, вот она и переживает.

— Вы с ней прямо два сапога пара, — пошутил я.

Джейк кивнул. Слезы принесли ему облегчение, он как-то даже слегка повеселел. Я решил, что после такого всплеска эмоций ему лучше побыть на свежем воздухе, и мы отправились в заросший садик у дома. Там мы немного поиграли, как будто я зомби и хочу поймать Джейка, а ему надо от меня убегать — в общем, было весело, но когда пришло время идти домой, он опять притих.

Мы шли обычной дорогой, но, не дойдя до Фокс-стрит, Джейк вдруг свернул и зашагал к главной улице.

— Эй, ты куда? — окликнул я его.

Он притормозил и обернулся.

— Нужно купить жареной картошки с рыбой. На ужин.

Ясно.

— Значит, вы сегодня с мамой этим ужинаете?

— Нет, я себе. Сегодня суббота, значит, она пойдет прошвырнуться и есть не будет.

— А с кем же ты останешься, если она уходит?

— Ни с кем. Да все нормально, я не против. Надо же ей хоть иногда отдыхать.

Я поймал себя на мысли, что таким, как она, нужно вообще запретить иметь детей. Расставшись с Джейком, я двинулся к себе домой, где меня ждал обычный безмолвный субботний вечер — я и мама, каждый за своей книгой. Вот только читать у меня в тот день не особо получалось — я все думал об этой женщине, все пытался понять, что она собой представляет. Кем надо быть, чтобы вот так просто выставить ребенка на улицу и велеть раньше пяти не возвращаться? Все, что я знал от Джейка, — что ей двадцать шесть, живут они вдвоем, и по вечерам, когда она идет развлекаться, он остается один. Заочно она мне уже не нравилась, но я понимал, что спешить с выводами не стоит. Всегда нужно давать людям шанс — мало ли как может оказаться на самом деле. Нельзя заранее осуждать человека, не зная о нем всего. Совсем потеряв интерес к чтению, я предложил маме сыграть в домино, но она только отмахнулась и вновь погрузилась в свою книгу. Я оставил ее за этим занятием и пошел спать, хотя было еще рано.

В следующую субботу мне представилась возможность увидеть мать Джейка своими глазами. Я сидел в библиотеке, когда он зашел вернуть книги. Он подбежал поздороваться, но надолго не задержался — снаружи его ждала мама, он помогал ей с покупками. Я подождал пару минут и вышел следом, отправившись за ними в город. Вот, значит, в кого Джейк такой тощий — та тоже была кожа да кости, щупленькая, как какая-нибудь олимпийская гимнастка. Выглядела она не старше некоторых моих ровесниц, и я сперва даже подумал — может, у Джейка есть сестра, о которой он забыл мне рассказать? Жиденькие прямые волосы свободно падали ей на спину, одета она была в серый спортивный костюм с надписью «Секси» на спине, однако форма явно не соответствовала содержанию. Я старался держаться подальше, чтобы Джейк не увидел меня и не окликнул, но идти за ними по пятам было и необязательно — он говорил мне, что они всегда закупаются в дешевых магазинчиках на пятачке за зданием мэрии.

Мы еще даже не дошли до места, мне и этого хватило, чтобы увидеть, какая из нее мать. Джейк мог убегать вперед, без присмотра переходить оживленные перекрестки, идти по самому краю тротуара, почти вплотную к мчащимся грузовикам и легковушкам — она бо`льшую часть времени болтала по телефону и не обращала на сына ни малейшего внимания. Пару раз она на него рявкнула, когда его уносило уж совсем неизвестно куда, но в основном он был предоставлен сам себе, пока не пришло время тащить сумки. На обратном пути Джейк слишком сильно махнул одной, и половина покупок высыпалась на землю, прямо в канаву. Мамаша обернулась на шум, посмотрела, покачала головой и пошла себе дальше. Джейку пришлось собирать все одному. Наконец, сунув в сумку последнюю упаковку, он вприпрыжку бросился догонять мать, ушедшую далеко вперед.

Я вернулся в библиотеку, но злость, переполнявшая меня, не давала ни на чем сосредоточиться, так что в конце концов я отправился домой. Позже тем вечером, поразмыслив над увиденным еще раз, я подумал — ну а чего от такой ждать? То, что Джейка никто не встречал из школы, что он вечно один торчал в библиотеке и по субботам тоже оставался предоставлен самому себе, уже о многом говорило. Ясное дело — родила ребенка слишком рано и не знает, что с ним делать. Как ни противно то, что я увидел, я был даже рад. По крайней мере, теперь известно, чему придется противостоять.

Глава 12

Моим любимым «исчезанием», помимо того первого, с Нептуном, была Айова. В Айове меня звали Роланд Харри, и я держал собственный хозяйственный магазинчик. Идею я почерпнул из фильма, который учительница по английскому, миссис Лайон Дин, как-то заставила нас посмотреть под самый конец занятий. Не помню, как он назывался, да и в сюжете мне толком разобраться не удалось из-за общего нытья и дуракаваляния. Помню лишь, что там рассказывалось про какую-то необъятных размеров толстуху и ее семью, которые жили в маленьком городке в американской глубинке. У одного из сыновей было не все в порядке с головой, и он любил залезать на вершину водонапорной башни, а старшему брату каждый раз приходилось его спасать, снимать оттуда, в общем, возиться с ним. И даже когда он сердился и злился на выходки брата, чувствовалось, что он все равно его любит. Вот это мне понравилось, но меня заинтересовал не только сам сюжет, но и пейзажи — бескрайнее синее небо, прямые, уходящие вдаль дороги, необозримые желтые поля и тихие пыльные улочки городка. Он казался таким уютным, таким мирным — место, где можно родиться, прожить всю жизнь и умереть, не столкнувшись ни с какой бедой, если только самому ее не искать. Где, сидя вечером на веранде и наблюдая, как солнце опускается к горизонту и безмятежный день подходит к концу, знаешь, что то же будет завтра, и послезавтра, и всегда.

Мой хозяйственный магазинчик из этого «исчезания» находится на главной улице, в самом центре городка. У нас продают все, что только можно себе представить: швабры, ведра, молотки, гвозди, отвертки, кисти, краску, замки с петлями и так далее. Магазинчик старый, пыльный, с длинными рядами высоких полок, разделенных полутемными проходами, со скрипучими дощатыми полами. Самые разнообразные товары, какие только могут кому-то пригодиться, заполняют все доступное пространство. В тех редких случаях, когда чего-то не оказывается в наличии, это можно заказать — есть у нас такая услуга. В будни я работаю один, лишь в обед заезжает моя жена, Люси, привозит мне бутерброды. Мы перекусываем вдвоем прямо за прилавком, болтаем о всякой всячине. Потом она возвращается домой. По выходным торговля идет бойчее, и я нанимаю в помощь одного парнишку, который доносит клиентам покупки до машины, а я только консультирую да отыскиваю нужное на полках или на складе.

Первое время, пока «исчезание» еще не потеряло своей свежести и новизны, это место было просто великолепным. Я с наслаждением забирался в кровать и переносился в глубь Америки, к своему белому домику с верандой, к своему магазину на центральной улочке сонного городка, к спящей у меня под боком жене, к гуляющему по комнате теплому ветерку, к свернувшейся у нас в ногах собаке. Просто само совершенство — видение было таким ярким и несло такой покой, что, одно из немногих, срабатывало даже днем. За ужином с мамой, проходящим в полном молчании, или в один из тяжелых дней, когда все мои мысли возвращались к погибшему мальчику, достаточно было просто подумать об Айове, и я, по крайней мере ненадолго, получал передышку. Однако со временем любое «исчезание» приедается, истощает свой ресурс, остается лишь пустая оболочка. Можно сколько угодно пытаться вернуться туда, вновь и вновь искать в нем успокоения, но как прежде уже не будет, а потом оно и вовсе перестанет срабатывать. Тебя опять с треском вышвыривает в реальность, и приходится ждать, когда по какому-то наитию удастся создать в воображении новое прибежище.

Глава 13

Потихоньку мы с Джейком начали обустраивать свой «дом с привидениями». Точнее, обустраивал я один и только ту комнату наверху, в которой, как думал Джейк, была застрелена миссис Лорримор и где мы с ним читали и вообще проводили бульшую часть времени. Я присматривал все, что плохо лежало, и быстро наловчился утаскивать к себе всякую всячину. В школе как раз ремонтировали класс музыки и много чего повыкидывали, так что я, как сорока, просто хватал все подряд. Потом я подметил мусорный контейнер у одного из особняков на Истхем-стрит — это улица примерно в миле к северу от карьера, самая престижная в городе. Лужайки перед домами там такого размера, что их нужно подстригать на самодвижущейся газонокосилке, похожей на маленький трактор, а гаражи величиной с небольшой дом. Все детишки щеголяют в фиолетовой форме частной школы Гринхерст и с учениками обычных школ не пересекаются, да и в городе их не увидишь. На самой Истхем-стрит тоже никогда не встретишь тех, кто там живет, — только собачников из других районов, которые ведут своих питомцев на прогулку в лес и лишь глазеют по пути на роскошные особняки. Тот контейнер я заметил случайно, когда шатался по улицам. Он стоял у окончания длинной подъездной дорожки и был заполнен вещами, которые мусором ну никак не назовешь. Я присмотрел там себе кое-что и вернулся с наступлением темноты. Но когда дошло до дела, мне все-таки стало как-то не по себе. Я стоял и пытался убедить себя, что раз эти вещи выбросили, значит, они никому не нужны. И все же я чувствовал себя почти вором… однако никто не заорал из окна, не погнался за мной, да и у меня в любом случае была двухминутная фора — пока там хозяин добежит от двери дома. Побыстрее убравшись с Истхем-стрит, я припустил по тропинке через лес, ведущей прямиком к карьеру, — так меньше шансов наткнуться на кого-нибудь по дороге, и до места я добрался без приключений. Впрочем, если бы кто и увидел здоровенного оболтуса, несущего в потемках торшер на плече, вряд ли сказал бы хоть слово — а то еще этим же торшером и приложит.

К следующему приходу Джейка в комнате стояли старые школьные стулья, белый пластиковый столик, прикроватная тумбочка, чтобы хранить всякую всячину, и торшер — электричества у нас, конечно, не было, но он как-то вписывался в общую обстановку, с ним комната казалась уютнее. Джейк пришел в восторг, и мне стоило немалого труда ближе к вечеру вытащить его оттуда и отвести домой. Правда, так уже бывало и раньше. Последние несколько недель он при наших встречах всегда вначале как-то хмурился, потом понемногу вновь становился самим собой, а к концу дня, когда наступало время расходиться, опять притихал. Я думал, это из-за матери — ну, тут легко понять — или в школе что-нибудь, но он на мои расспросы только мотал головой. Я уж решил, что ему просто надоело торчать тут со мной по субботам и он бы лучше отправился куда-нибудь в другое место, однако, когда я осторожно намекнул на это, он опять помотал головой. Я испытал облегчение — по крайней мере, куксится он не из-за меня. Все же было видно: что-то не так. Как ни пробовал я его разговорить, он только сильнее замыкался, и чем больше я настаивал, тем крепче он сжимал губы. Поняв, что принуждением ничего не добьюсь, я решил просто поднять ему настроение, вернуть того беззаботного паренька, каким он был в начале нашего знакомства. Каждую субботу я пытался придумать что-то особенное, готовился всю неделю, соображал, что еще могло бы заставить его улыбнуться. Я начал планировать, чем мы будем заниматься, как раньше планировал свои «исчезания». Да это и было почти то же самое, только теперь там присутствовал еще Джейк, и местом действия служил реальный дом, а не нечто воображаемое. Я покупал пончики, конфеты, иногда пирожные. Один раз попробовал принести с собой футбольный мяч — может, если Джейк немного попрактикуется, ему удастся произвести впечатление на школьной площадке и они с Гарри снова будут играть вместе. Но тут, что называется, слепой вел незрячего — у нас едва получалось пасовать друг другу; я видел, что ему это доставляет не больше удовольствия, чем мне, так что скоро мяч полетел в кусты, а мы отправились наверх и сели читать очередную страшилку. Только и книги в последнее время уже не особо спасали. Я оказался в тупике, и проблема заключалась в том, что мне не к кому было обратиться за помощью. С вопросом «Отчего на восьмилетнего мальчишку нападает хандра?» не пойдешь ни к маме, ни в библиотеку. Я понимал, что должен сам найти на него ответ, и единственный способ, который приходил на ум, — проследить за Джейком и постараться выяснить, что к чему.

Глава 14

Все бы, наверное, оказалось проще, если бы я чаще имел дело с трудностями и неурядицами других людей, но кроме маминых истерик, которые по-прежнему оставались вне моего разумения, ни с чем подобным я особо не сталкивался. У меня не было друзей, обремененных проблемами; честно говоря, у меня вообще почти не было друзей. Со временем я привык считать себя человеком-невидимкой. Может, мои «исчезания» проходили так успешно, что я и вправду стал потихоньку стираться из реальной жизни? Иногда у меня возникало подобное чувство. Мама говорит, что я не из тех, к кому люди тянутся, что я как дротик, который не втыкается в мишень, как магнит, который только отталкивает. По ее словам, это у нас семейное, однако мне такое положение вещей кажется несправедливым: ее-то одиночество полностью устраивает, а меня иногда просто сводит с ума. Иногда мне хочется чего-то большего, чем книги, «исчезания» да дурные мысли, — хочется шума голосов вокруг, веселья, которое заглушало бы все остальное. Но ничего такого у меня никогда не было. И порой мне становится одиноко — да и как иначе? Правда, почти сразу после переезда в Рейтсуэйт я встретил Фиону — уже удача, — но мы иногда не видимся по целым дням, а когда встречаемся, можем не переброситься и словом, просто бродим по карьеру с ее наушниками в ушах, слушая музыку — каждый свой канал. В школе мы вообще почти не общаемся. Я знаю, что она считает меня странным, как и большинство остальных; впрочем, ее это не волнует — наверное, потому, что она и сама выпадает из своего окружения. Фиона слишком умна для своей семьи, для отца, для придурков-братьев, так что они почти не разговаривают. К ней много кто набивается в друзья — она очень красива, — но ей плевать. Она просто плывет по течению и при первой же возможности сделает отсюда ноги. Она выжидает, она уже на низком старте, а там только мы ее и видели.

Кроме нее мне мало и редко с кем удавалось подружиться. Когда мы переехали в Рейтсуэйт, я меньше года проучился в начальной школе Сент-Эдмунд, а потом перешел уже в старшую. Про первую я почти ничего не помню, кроме того, что она была на другом конце города — во всех остальных свободных мест не оказалось. И учителя, и одноклассники отнеслись ко мне вполне нормально, но все они друг друга знали уже сто лет, а я пришел за каких-то несколько месяцев до окончания, поэтому чувствовал себя не в своей тарелке и держался скованно, так что настоящих друзей не завел.

В старшей школе, правда, дела поначалу пошли неплохо — может быть, потому, что там все оказались новичками и прилагали больше усилий, чтобы сойтись поближе. На какое-то время у нас сложилась компания из трех человек — я, Льюис Джонсон и Нэтан Пирс, — и несколько месяцев мы были прямо не разлей вода. Льюис, как и я, любил книги, и мы постоянно встречались в библиотеке на большой перемене. Из всей параллели нас таких оказалось только двое парней, и понемногу мы сдружились. Нэтан переехал в Рейтсуэйт через пару месяцев, в первый же свой день в школе тоже зашел в библиотеку, наткнулся на нас и быстро стал третьим членом группы. Мы всегда были вместе, начали даже понемногу выбираться за пределы читального зала в поисках того, что еще могла нам предложить школьная жизнь.

Сперва все шло здорово, однако постепенно я начал чувствовать себя лишним, слабым звеном нашей компании. Льюис и Нэтан жили по соседству, а я — на другом конце города. Выходные и праздники они проводили вместе, оставались друг у друга на ужин и с ночевками. Они обменивались между собой дисками с музыкой и компьютерными играми, потом обсуждали их, а я иногда был просто не в курсе, о чем идет речь. По правде говоря, я вообще никогда не чувствовал себя с ними по-настоящему свободно. Они понимали друг друга с полуслова, смеялись одним и тем же шуткам, мгновенно улавливая смысл, а до меня не всегда доходило сразу — погруженный в свои «исчезания», я не успевал вовремя вынырнуть из них. Я нарушал общий ритм. А уж когда все мои мысли крутились вокруг погибшего по моей вине мальчика — в такие дни, я знал, со мной и вообще невесело и толку от меня в компании мало. Было и кое-что еще. Нэтан и Льюис всегда носили все новое, с иголочки, и дорогое — аккуратные надписи на груди слева, ни в коем случае не бросаясь в глаза, тем не менее четко давали понять, что вещь стоит немало. Сразу становилось ясно — деньги в их семьях водятся, не то что у нас. Из моей одежды бульшая часть была куплена на рынке или в тех же магазинчиках, в которые ходили Джейк и его мать. Не то чтобы я жаловался, тряпки меня особо не волновали, но, когда мама говорила, что по виду мои вещи не отличишь от фирменных, я знал, что это не так. Дешевку всегда распознаешь издалека.

В гостях у своих друзей я побывал только однажды. Мы все спланировали, суббота намечалась грандиозная. Обедать мы собирались у Льюиса, а ужинать — у Нэтана. Дома у обоих оказались новенькими, отдельно стоящими коттеджами, хоть и в разных концах того района, но практически неразличимыми на вид, и даже пахло в них одинаково. Еще никогда меня не окружало столько новых вещей разом, идеально сочетающихся друг с другом, и каждая на своем месте. То же и в комнатах у ребят — я знал с их слов, что они сами выбирали и мебель, и цвет стен. Помню, у Нэтана я увидел полку с книгами, гордо выставлявшими напоказ невыцветшие и неполоманные корешки. Я взял полистать одну, вторую — никаких библиотечных штампов. При входе в оба дома требовалось снимать обувь и оставлять у порога. Я на это совсем не рассчитывал, и через дыры в носках у меня выглядывали пальцы. Никто ничего, конечно, не сказал, но я уже ненавидел это место, где приходилось сверкать продранными носками и ставить свои старые дешевые кроссовки рядом с их, новенькими и дорогими. Даже с матерями мальчиков я чувствовал себя не в своей тарелке — обе были такие жизнерадостные, приветливые, только что из поездки по магазинам, с кучей сумок, из которых они вынимали дорогущие подарки и раздавали налево и направо, как будто сейчас Рождество. А хуже всего оказалось у Нэтана за ужином. Мы ели спагетти болоньезе, и его родители тоже с нами. Перед ними стояли бокалы с вином, а у нас по большому стакану кока-колы со льдом и лимоном, как в ресторане. Я раньше никогда не пробовал спагетти — мама такого не готовила, — было вкусно, но я все не мог взять в толк, как с ними управляться. Остальные ловко наматывали их на вилки, и лишь у меня ничего не получалось. Отец Нэтана, заметив мои мучения, сказал:

— Та еще задачка, верно, Дональд? Бери пример с меня — я этих скользких мерзавцев просто режу.

Он принялся кромсать свои спагетти, и это, конечно, было здорово с его стороны — так притворяться, — но я только почувствовал себя еще глупее из-за того, что даже есть, как они, не умею. Когда после ужина я поднялся, утонув ногами в пушистом ковре, мне хотелось погрузиться в него еще глубже, провалиться совсем. Весь день я чувствовал себя как актер на сцене, который не знает, ни в какую пьесу он попал, ни тем более своей роли. Для меня было облегчением, когда вечером отец Нэтана наконец отвез меня домой. После этого мы с Нэтаном и Льюисом стали общаться все меньше, я опять вернулся в библиотеку, они присоединялись ко мне реже и реже, и в итоге с общего молчаливого согласия нашей дружбе пришел конец — без лишних слов и истерик. С тех пор за исключением Фионы никого рядом со мной особо и не было. За последние четыре-пять лет я не могу вспомнить ничего, кроме тишины нашего дома, где я сидел с вечно молчаливой матерью и гнал от себя мысли о случившемся в Клифтоне, стараясь укрыться от них в созданных моим воображением местах. Появление Джейка все изменило.

Глава 15

С годами мама все больше погружается в молчание, и только когда оно уже переполняет ее изнутри, все, оставшееся невысказанным, неотвратимо выходит криками и воплями. Поводом может стать что угодно — счет выше обычной суммы, упавшая с сушилки и разбившаяся тарелка. Любая мелочь пойдет в топку, но нужна еще искра, и это всегда я. Оторвалась ли у меня эмблема от школьной формы, или я забыл помыть чашку, или помыл, а полотенце на место не повесил — мама мгновенно налетит коршуном, и уж тогда остается только занять оборонительную позицию и выжидать, пока она выплеснет всю ярость. Любые слова в свою защиту бесполезны — они лишь подольют масла в огонь и обернутся против тебя. Надо ждать и терпеть, терпеть и ждать. Выдохнувшись, мама отправится к себе в комнату и выйдет на следующий день, снова молчаливая и поникшая и с таким выражением на лице, будто я украл деньги у нее из кошелька.

Она не всегда была такой. В Клифтоне, я помню, она порой подпевала какой-нибудь песенке по радио, включая его на полную катушку. Теперь же радио дни напролет бормочет бесконечные новости, ворчливые голоса обсуждают экономику и политику, а то канал классической музыки с унылыми струнными концертами наводит тоску, да мама еще все убавляет громкость, пока звук не становится похож на грустный шепот старичков куда-то в бороды. Может быть, она так стремилась к тишине, чтобы вовремя услышать приближение новой беды, чтобы знать в следующий раз, чего еще от меня ожидать, прежде чем в дверь постучит полиция.

По четвергам она пишет в свой дневник, и это самые безмолвные вечера из всех безмолвных вечеров. Вскипятив чайник, она раскрывает тетрадь на чистой странице и подносит ручку к бумаге. Ставит дату вверху слева и дальше без устали исписывает четыре листа подряд убористым почерком, почти не прерываясь, чтобы подумать. Мне в этот дневник нос совать запрещено, и я понятия не имею, где мама его прячет, хоть и до смерти хочу узнать, что за новые слова ей удается находить каждую неделю. Я знаю, что она несчастна, но не представляю, как можно целый час мусолить одно и то же: «Мне плохо. Ненавижу Рейтсуэйт. Дональд испортил мне жизнь». Единственное, что способно помешать потоку ее мыслей, это шум. Когда она пишет, то кажется, даже часы тикают слишком громко, а жители городка по ту сторону холмов чересчур громко шелестят страницами книг. Как-то она накинулась на меня за то, что я соплю как паровоз, поэтому по четвергам я стараюсь не выходить из своей комнаты, чтобы ее не раздражать.

Вот в такой вечер я заметил в карьере Фиону, голова которой мелькала между деревьями и кустами. Я был только рад предлогу удрать из дома и через несколько минут присоединился к ней. Заметив меня, она вытащила из ушей наушники, и мы зашагали рядом, болтая о школе. В разговоре возникла пауза, и я хотел уже спросить, как ее брат в колонии, но она опередила меня.

— А я вас видела, Дональд. С тем парнишкой. Пару раз, когда вы сюда приходили-уходили.

Я, сам не знаю почему, почувствовал виноватое покалывание в затылке, добежавшее до кончиков пальцев. Я растерянно кивнул — да, мол, было дело, — но понятия не имел, что сказать.

— Кто он? — спросила она.

Тут меня вдруг понесло, и я, неожиданно для себя, начал вдохновенно и убедительно врать, да так, что сам почти верил в свою ложь. Мол, парнишку зовут Джейк Додд, и знаю я его по литературному клубу рейтсуэйтской библиотеки. У нас там две группы, и из старшей, подростковой, к каждому прикрепили по участнику из младшей, чтобы мы на них влияли, помогали им развиваться, рекомендовали книги, которые сами они ни за что не прочитают. Мне достался Джейк, мы вроде как подружились, и с его матерью я познакомился, ну и она просит присмотреть за ним иногда, когда ей нужно отлучиться. Объяснение получилось таким до скуки правдоподобным, что Фионе и в голову не пришло усомниться. Когда я закончил, она сказала, что мне прямо медаль нужно дать. Мы двинулись дальше, и она начала рассказывать, как была у брата.

— Знал бы ты, как там воняет, Дональд. Все эти мальчишки в оранжевых комбинезонах — никто там толком не следит, чистые они или грязные. Я старалась ни к чему не притрагиваться, но все равно, как домой пришла, сразу в душ полезла.

— На тебя там, наверное, все глазели, — ляпнул я, не подумав. Меня еще не отпустил мандраж после вопроса о Джейке.

Фиона резко остановилась.

— Да, Дональд, некоторые прямо в открытую пялились, даже не стесняясь. Хоть бы моргнули, когда я на них смотрела. Один как уставился, только я вошла, и через всю комнату за мной следил, пока я напротив брата не села. Так и чувствую на себе его взгляд. Терпеть не могу, когда глазеют, а это вообще был ужас. Еще ведь не знаешь, за что они там, что натворили…

Ее передернуло, и она зашагала дальше, взяв меня под руку, как-то очень по-взрослому. В первый раз она прикоснулась ко мне, и хоть я знал, что это ничего не значит, мне все равно было приятно. Позже, лежа в кровати, я подумал, что не стану я в субботу встречаться с Джейком, как обычно, и к его школе постараюсь не ходить. Пусть малышня резвится сама по себе, ничего с ними не случится. Джейк обойдется и без моего присмотра, а я займусь новым «исчезанием». Пойду в библиотеку, возьму «Большой атлас мира» и поищу какое-нибудь подходящее место.

Но в субботу после обеда я снова сидел на лавочке игровой площадки, поджидая Джейка. Я просто не мог так его подвести. Мысль о том, что он появится, а меня нет, и он на целый день останется совсем один, слишком меня угнетала. И, как выяснилось, я правильно сделал, что пришел. Едва он показался, отыскивая меня взглядом, мне сразу же бросилась в глаза красовавшаяся у него над правой бровью здоровенная шишка размером с хорошую сливу и того же цвета. Мы не пошли к «дому с привидениями» — Джейк выглядел слишком усталым, так что мы остались сидеть на лавочке. Он сказал, что блямбу ему поставил Гарри — залепил в драке, Джейк ударил его в ответ, потом они накинулись друг на друга, в общем, кончилось тем, что их обоих наказали. Я спросил, из-за чего же они подрались. Джейк пожал плечами. Просто подрались, и все. Он зевнул во весь рот, и я заметил круги у него под глазами, которые явно не были синяками.

— Джейк, ты что, не выспался?

— Да, когда мама уходит, я не очень хорошо сплю.

— Тебе не нравится оставаться одному?

— Ну, днем нормально, а ночью не очень-то, когда ее нет.

— Она что, на всю ночь уходит?

— Иногда. Ничего. Она со мной поговорила и сказала, что телефон у нее всегда с собой.

Телефон у нее, видите ли, всегда с собой! Просто нет слов.

— И давно она стала так надолго задерживаться?

— Стив к нам перестал заглядывать, вот после этого. Сперва она все у себя в комнате сидела, а потом начала выходить по вечерам прошвырнуться — в пятницу и в субботу. Иногда и в четверг тоже.

Я еле сдерживал душившую меня злобу. Взяв наконец себя в руки, я спросил, как насчет сегодня.

— Да, по субботам она всегда в «Компашку» ходит, — подтвердил Джейк.

— Та «Компашка», что на Велл-гейт?

Он кивнул. Долго мы вместе в тот день не пробыли — я отправил его домой пораньше и велел прилечь и постараться заснуть, на случай, если потом опять не получится.

Глава 16

Фасад паба «Компашка» на Велл-гейт, облицованный коричневой плиткой, втиснулся между обувным магазином и цветочным. За входом в него виднеется темный коридор, а уж что там дальше, мне неизвестно — мама смотрит на подобные заведения с неодобрением, и я не припоминаю, чтобы она хоть раз в них бывала. За последнее время несколько пабов в городе закрылись и стоят теперь с серыми решетками на окнах, однако эти, в центре, еще работают и всегда готовы принять посетителей. Я устроился в сторонке, примостившись на ступеньках у входа в кабинет дантиста. Отсюда были видны «Красный Лев» и «Фургон» вверх по улице, прямо напротив «Компашка» и дальше — «Пес», «Замок» и ресторанчик «У Ромеро». Я прихватил с собой книжку, зная, что ожидание может затянуться, но уже минут через двадцать после моего прихода начали появляться первые клиенты, и чтение пришлось отложить. Движение, как я понял, в основном было односторонним, от «Красного Льва» к «Замку» со всеми остановками. Вереницы людей передо мной переходили из паба в паб, перебрасываясь на ходу словами, проталкиваясь через толпу. Курильщики появлялись из дверей и исчезали, одалживали один у другого огоньку, о чем-то разговаривали, собираясь в кучку, которая то постепенно таяла, то разрасталась вновь. Мне приходилось следить во все глаза, чтобы не пропустить мать Джейка.

Вообще-то наблюдать за кипучей жизнью городского центра субботним вечером было здорово. Я только слюни глотал. Вот чем занимаются по выходным нормальные люди. Не сидят с библиотечной книгой, слушая радио, из которого еле шелестит классика — как будто оркестр играет в пещере за холмом. Не бросают сердитые взгляды на занавешенные окна, через которые доносятся громкие голоса с улицы. Нет, они и есть эти голоса. Мне все здесь нравилось. Красивые женщины в блестящих платьях, на каблуках, с уложенными в роскошные прически, глянцево поблескивающими, прямо-таки переливающимися волосами. Уверенный шаг, сияющие носочки туфелек устремлены только вперед — сразу видно, их обладательницы знают, что им нужно. Ночная жизнь текла вокруг, завораживая меня.

Я прождал около часа, когда увидел наконец мать Джейка, идущую по дороге. Она шла одна и, в отличие от большинства, пропустив первые два бара, завернула сразу в «Компашку». На ней было платье и туфли на высоких каблуках, на щеках румяна, губы подкрашены, но притягательного блеска, как другим женщинам, это ей не придавало. Хотя оделась она так же, ничего не вышло. Подводила худоба — она вся была сплошные кости и выглядела в таком наряде ощипанной и жалкой. Она и в подметки не годилась прочим красоткам, что прогуливались под руку, смеялись и без тени смущения открыто рассматривали мужчин. Похоже, они получали такое удовольствие, словно гуляли на каком-нибудь голливудском бульваре, а не на улочке маленького городишки субботним вечером. Мать же Джейка семенила по тротуару мелкими шажками, судорожно прижимая к груди сумочку, смотря под ноги и только время от времени поднимая глаза. Кому как не мне симпатизировать неудачникам в дешевых шмотках, но в этот раз я не ощущал ни сочувствия, ни жалости. У меня перед глазами сразу вставал Джейк — поужинав несчастной картошкой фри с рыбой, лежит, наверное, в кровати, забрался с головой под одеяло и воображает себе всякие ночные ужасы, призраков и вампиров.

Я продолжал следить за дверью паба: люди входили и выходили, а мать Джейка все не появлялась. В половине двенадцатого ручеек посетителей понемногу двинулся вспять — кто ловил такси и уезжал, кто присоединялся к растущей толпе «У Ромеро». Веселье понемногу стихало, и я не представлял, куда могла подеваться та, за которой я следил. Только когда улицы уже почти совсем опустели и даже в ресторанчике осталось всего несколько человек, а я практически уверился, что просмотрел ее, она наконец вышла из «Компашки» со здоровяком в черной рубахе и с волосами, убранными в конский хвост. Обернувшись к двери, тот заложил ее металлической полосой и навесил замок. Вдвоем они зашагали по направлению к площади, на которой располагалась библиотека. Я двинулся за ними. Женщина прильнула к своему спутнику, с улыбкой подняв к нему голову и глядя на него во все глаза, словно невесть что увидела. Тот в ответ уронил ей на плечо громадную ручищу, наверняка тяжеленную, как бревно. Шли они не торопясь, спешить им было уже некуда, и я довел их до самого дома в не самом благополучном квартале. Я прождал минут двадцать, стоя на другой стороне улицы и думая о Джейке, совсем одном в пустом темном жилище на Фокс-стрит, когда к дому стали подтягиваться еще люди с бутылками и пивными банками. Изнутри послышалась музыка, и я понял, что это надолго.

Мне не хотелось пугать Джейка, однако иного способа привлечь его внимание придумать не удалось. Камешки я выбирал поменьше, но лицо у него, когда он отодвинул занавеску и выглянул во двор, все равно было бледным от страха. Высыпав остатки своих метательных снарядов, я махнул ему рукой, давая знак спуститься к задней двери. Через минуту он открыл мне, и я проскользнул внутрь. Кажется, я его разбудил — его слегка покачивало, и весь он был теплый со сна, с припухшей заспанной мордочкой. Мы прошли в гостиную, уселись на диван, и Джейк потянулся к выключателю, но я остановил его. Он взглянул на меня без тени мысли в глазах — по-моему, вообразил, что я ему снюсь.

— Я гулял по городу, — начал объяснять я, — и увидел, что твоя мама пошла в другое место, ну и решил зайти проверить — как ты тут один.

— Ты видел маму?

— Да, она еще в городе и, похоже, возвращаться пока не собирается.

— А еще ночь? — поинтересовался Джейк, и я лишний раз выругал себя за необдуманное появление среди ночи. И чем я теперь лучше его мамаши?

— Первый час, — ответил я, — до утра еще долго. Мне поэтому и не хотелось, чтобы ты оставался тут один. Вдруг испугаешься.

— Мне не нравится оставаться одному, — подтвердил он.

— Только слушай, Джейк, маме обо мне не говори. Она, наверное, и так переживает, что бросила тебя тут, а узнает, что пришлось кому-то другому тебя проведывать, еще больше расстроится. Мы ведь не хотим ее расстраивать, правда?

Он кивнул. Я не знал, о чем еще говорить, и мы продолжали молча сидеть рядом, будто на неудачном свидании. В который раз я пожалел, что пришел. Наконец он спросил:

— Мы пойдем в дом с привидениями?

Вот ведь я все-таки идиот! Притащился! Надо было сперва посвятить его в свои планы. Вместо того чтобы успокоить, только зря растревожил.

— Нет, — сказал я, — в дом с привидениями сейчас идти слишком поздно. Давай-ка лучше отправляйся обратно в кровать.

Мы пошли через холл к лестнице. Джейк еле плелся, и по дороге я успел как следует все рассмотреть. Надо отдать должное его матери: в доме, насколько я мог увидеть в темноте, было, по крайней мере, чисто, зато ни единой картинки, ни одного цветка, вообще ничего, что придавало бы жилищу хоть какой-то уют. Наверху оказалось светлее — на площадке горел плафон, и у Джейка лампочка тоже осталась включенной. В его спальне порядка не наблюдалось, но его мать упрекнуть было сложно — мальчишки есть мальчишки. Когда он забрался в кровать, я присел рядом на краешек матраса и огляделся. Мало что в комнате указывало на то, что она принадлежит ребенку, — если бы не разбросанная одежда, и не догадаешься. Ни игрушек, ни книжек. Только когда Джейк повернулся у меня за спиной, устраиваясь поудобнее, я заметил рисунки, висевшие у него над кроватью. Увидев один из них, я почувствовал, как в горле встает комок, — в самом центре были изображены мы с Джейком в верхней комнате «дома с привидениями». Одно, белое и здоровенное, как раз витало над нами.

— Это мы? — спросил я, показав пальцем.

Джейк, обернувшись, посмотрел и кивнул.

— Да, в доме с привидениями.

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, было приятно увидеть у него на стене такую картинку — раз он ее нарисовал, это для него что-то значит, — а с другой, мне не особо нравилось то, что наш совместный портрет торчит на самом виду.

— Здорово вышло, Джейк, — похвалил я. — У тебя талант.

Он свернулся под одеялом калачиком, обхватив себя руками, и пробормотал:

— Спасибо.

— Можно, я его возьму на пару дней? Хочу сделать себе копию.

— Да, бери. Ты побудешь здесь?

— Мне дождаться, пока ты уснешь?

Кивнув, он сунул в рот большой палец и буквально через несколько секунд затих. Я не думал, что в таком возрасте еще сосут палец. Убедившись, что Джейк спит, я подоткнул ему одеяло получше и снял рисунок со стены. Другие я тоже сдвинул, чтобы пустое место посередине было не так заметно, бросил последний взгляд на Джейка и вышел. Свет на площадке я оставил, спустился по лестнице на первый этаж, пробрался через темную кухню и выскользнул в заднюю дверь. Я здорово хотел спать, но все же решил проверить, что творится в доме, куда пошла мать Джейка. Там так и гремела музыка, изнутри доносились громкие голоса. Какая-то парочка, выскользнув из двери, прошмыгнула за угол дома, держась за руки и хихикая. Я не стал им мешать и побрел наконец домой. К себе в спальню я попал не раньше двух часов ночи. Я знал, что предстоит выволочка от мамы, но меня это как-то не очень волновало. За то, что важно для тебя, нужно уметь постоять.

Глава 17

Однажды я уже струсил, когда надо было проявить твердость. Тот случай до сих пор не дает мне покоя; после него я решил, что всегда буду стараться поступать правильно, чего бы это ни стоило.

Я всегда любил животных, но мама не позволяла мне никого заводить. Она говорила, что от них одна грязь.

— А от кошек нет, — возражал я, — кошки чистые.

— Если животное инстинктивно закапывает свои отходы, это еще не делает его чистым, Дональд, — отвечала она. — Сам подумай, где они шастают и в чем у них лапы. А потом будет скакать по всему дому, когда никого нет, — и на кухонный стол запрыгнет, и на твоей подушке спать уляжется. Они же везде лазят!

Так что чем-то вроде домашнего питомца для меня был только пес мистера Моула Грязлик, с которым я иногда гулял. Его мама и на порог не пускала, и я понимал, что ее не переубедить. Но когда я нашел котенка, у меня сперва мелькнула глупая мысль — может, если я принесу его домой, удастся ее уговорить… На самом деле она, конечно, просто раскричалась бы и велела мне немедленно от него избавиться, но это было еще до того случая, и надежда пока не превратилась для меня в пустое слово. Вдруг, думал я, мама увидит котенка и смягчится. Однако домой я его так и не принес. Дело в том, что нашел я его не один, а с Рисом Эйтоном.

Я гонял на велосипеде по пустырю, думая, чем бы занять день, когда появился Рис. Он жил в одном из новых домов наверху Хоторн-роуд и учился на класс старше. Хотя в школе Рис никогда со мной не заговаривал, по выходным и в каникулы мы время от времени сталкивались на улице и вместе шатались там и сям, пока он не начинал строить из себя невесть что — тогда я потихоньку сматывал удочки.

Он был из богатеньких. Его отец ездил на серебристой спортивной машинке самой последней модели, и летом они, бывало, проносились вдвоем по дороге — с опущенным верхом, оба в солнечных очках, глядя прямо перед собой с таким видом, будто им принадлежали все дома на нашем пригорке. У Риса всегда водились деньги — как раз подвернулся грузовичок с мороженым, и он взял себе рожок с шоколадными хлопьями и банку газировки. Мы бросили велосипеды и уселись, прислонившись к углу гаража. Рис принялся за свое мороженое и напиток. Для развлечения мы швыряли камнями в мусорный бак у одного из гаражей напротив. Рис злился — я попал уже дважды, а он все мазал и мазал. Он ненавидел проигрывать, тем более кому-то вроде меня. Доев мороженое, Рис поднялся — мол, вот теперь я возьмусь всерьез. Но тут я попал в третий раз, терпение у него лопнуло, и он принялся швыряться камнями в меня. Было больно, я просил его перестать, но он делал вид, что это просто игра, еще и обозвал меня плаксой. Я уже хотел схватить велосипед и дать деру, когда до нас донесся слабый жалобный писк откуда-то из-за гаражей. Рис сунул оставшиеся камни в карман, и мы пошли разведать, что к чему. Пока мы туда дошли, звук прекратился. Покрутившись на месте, мы ничего так и не обнаружили и собирались уже уходить, когда писк повторился, где-то прямо у моих ног. Я встал на четвереньки и увидел в высокой траве серого котенка. Он сидел примерно в футе от гаражной стены, неподвижно, как статуя, обернув хвостик вокруг лап. Рис тут же опустился рядом со мной и протянул руку, чтобы его погладить, но не успел дотронуться, как получил острыми когтями. Отдернув ладонь, он поднял ее к лицу — маленькая ранка пузырилась крохотными капельками крови.

— Вот злобная тварь, — пробормотал Рис.

— Он, наверное, просто напуган, — возразил я. — Видать, маму потерял.

Рис окинул котенка взглядом.

— Ошейника на нем нет. Думаешь, дикий?

К нам иногда забредали дикие кошки с полей и лугов и копались в мусоре на задворках.

— Скорее всего, — сказал я.

Рис наклонился и снова протянул руку. На этот раз коготок вонзился еще глубже. Вскрикнув от боли, Рис со злости пнул котенка ногой. Тот отлетел, ударился о стену и остался лежать на земле, оглушенный.

— Не трогай его! — крикнул я.

— Я ему покажу, — прошипел Рис, оттолкнув меня.

Поднимаясь, я увидел, как он сморгнул выступившие на глазах слезы. Вид у него был такой, будто ему досталось не меньше котенка. Посмотрев на ранку, кожа вокруг которой наливалась красным, он ударил ногой в стену и выкрикнул какое-то незнакомое мне слово. Я понял, что дальше будет только хуже и пора сматываться, и стал потихоньку отступать к велосипедам. У меня еще оставалась мысль поскорее избавиться от Риса, а потом вернуться посмотреть, что с котенком, и, может быть, даже забрать его к себе и спасти.

— Пойдем, — проговорил я. — Тебе нужно домой, промыть руку.

— Ну нет, так легко он не отделается. — Рис поднял ладонь, словно там у него была разверстая рана. — Не будь идиотом, Дональд.

Он швырнул в меня камешек и двинул в плечо.

— Мало ли на кого эта тварь могла еще наброситься? А если бы это был мой младший братишка?

Видел я его брата — кудрявый четырехлетка с большой головой и толстыми руками-ногами. Еще неизвестно, кто бы кого сильнее напугал, котенок его или он котенка.

— И вообще, бродячие кошки только заразу разносят. Мне, может, придется уколы в руку делать. Может, даже в больницу положат. — Рис снова пнул гаражную стену. — Нужно с ним покончить, пока он еще на кого-нибудь не напал.

Вытащив из кармана камень, Рис швырнул его в котенка. Тот пытался ковылять на непослушных лапах, однако удар оказался слишком силен, и он все еще не мог оправиться.

— Давай, тащи еще камней, — приказал мне Рис. — Что, мне одному все делать? Надо положить этому конец.

— Ему же больно. Давай уйдем. Нам влетит. — Я услышал хныканье в своем голосе, и Рис тоже наверняка его ощутил. Он повернулся ко мне.

— Ему больно? Это мне больно! Тебе что, какой-то шелудивый бродячий котяра дороже друга?

Он снова ударил меня по плечу, уже сильнее, и, обхватив за голову, начал тереть по макушке камнем, пока я не расплакался.

— Иди и притащи еще камней, — велел Рис, приближая свое лицо к моему и дыша на меня сладковатым холодом от мороженого.

— Лучше не надо, — проскулил я.

— Тащи еще камней! — повторил он.

Когда я не двинулся с места, он толкнул меня, и я упал. Мы начали бороться, но Рис был гораздо сильнее. Встав коленями мне на руки и удерживая запястья, он собрал харкотину и плюнул мне прямо в лицо.

— Иди и притащи камней!

Я побрел в обход гаражей, на ходу, как мог, вытирая слюну рукавом. Мой велосипед лежал на земле. Бросив взгляд вдоль улицы, я увидел крышу своего дома и окно спальни. Я был готов уже задать стрекача, когда сзади появился Рис. Вывернув мне руку так, что казалось — сейчас переломится, — он прошипел:

— Хочешь, чтобы я всем рассказал, какой ты ссыкун, Дональд?

Он отпустил меня, и я, зачерпнув горсть камней с гравийной дорожки, последовал за ним обратно. Я молился про себя, чтобы котенок убежал, но он был все там же. Даже когда Рис со всей силы запустил в него первым камнем, я еще думал, что смогу как-то остановить это.

Несколько месяцев спустя, уже после гибели маленького мальчика, вернувшись в школу, я услышал краем уха ходившие обо мне сплетни. Рис рассказал всем о случившемся, только перевернул все с ног на голову — якобы это я хотел убить животное, а он пытался остановить меня. По его словам, я размозжил котенку голову здоровенным булыжником, а потом бросил тельце в ручей. Всего несколькими днями раньше никто бы Рису не поверил, но теперь, когда в глазах других я стал чудовищем, про меня были готовы выслушивать любые небылицы. За пару суток я превратился из обычного мальчишки, который не может даже за себя постоять, в убийцу детей и котят. В маньяка-убийцу.

Глава 18

Вернувшись домой под утро, я вскоре был разбужен мамиными воплями — она обвиняла меня в пьянстве, наркомании и во всем, что только приходило в ее затуманенную гневом голову. Я старался отмалчиваться, однако односторонняя схватка маму не удовлетворила. В конце концов я тоже взорвался, и мы начали орать друг на друга, пока не охрипли и не исчерпали все возможные аргументы. Когда мы закончили, нас обоих трясло. У мамы даже не хватило сил как следует хлопнуть дверью. Опустошенный, я повалился на кровать, где и провел весь день, не прикасаясь к книгам и наплевав на уроки. Из головы никак не шел Джейк.

В понедельник я перехватил его по дороге из школы на Пикап-стрит, у входа в парк.

— Вернулась она?

Он застыл на месте, удивленно на меня уставившись. Я слишком поторопился, нельзя же так, без предисловий. Нужно успокоиться. Иногда я чересчур погружен в свои мысли и забываю, что все остальные не могут следить за их ходом. Я зашагал рядом с Джейком, расспрашивая его о школе. Он радостно сообщил мне, что футболисты наконец решили прогнать Гарри, и тот вернулся обратно под дерево с поникшими ежиными колючками на голове и в истершихся кроссовках. Так что оба теперь снова проводят время вместе, болтают и играют, а главное, Гарри больше ни разу не сказал, будто у Джейка воняет изо рта или что одежда у него старье. Я был рад за Джейка, правда рад, но в то же время не мог отделаться от мысли, какой же свиненок этот Гарри — так вести себя с другом. Сперва бросил его, чтобы присоединиться к футболистам, а потом, когда им надоел, приполз обратно. Однако мне приятно было видеть Джейка хоть капельку более счастливым, похожим на прежнего себя. Дослушав про Гарри, я сделал новую попытку.

— Так значит, твоя мама вернулась домой тогда, в воскресенье?

— Да, вернулась. И мы с ней потом ходили ужинать в закусочную, — ответил он.

— Когда же она пришла?

— Почти к обеду и сразу спать легла. Потом встала, сказала, что умирает от голода, и повела меня в закусочную. Я ел гамбургер.

На какое-то время повисло молчание, и Джейк добавил:

— Нет, все нормально. Я ничего.

Я знал, что он врет. Он старался вести себя по-мужски, не показывать, что боится, и я гордился им, но одурачить меня ему не удалось.

— Это неправильно, Джейк. Ты же понимаешь, она не должна тебя бросать. Ты ведь еще ребенок.

Он ответил не сразу.

— Мне не нравится оставаться одному. Днем ничего, а ночью, когда темно и всякие звуки, не очень. Хотя я оставляю в комнате свет, вокруг-то все равно темнота, и страшно — что там может быть такое.

— Ну, ночью легко испугаться того, на что днем и внимания не обратишь, — сказал я. — Где-то стукнет — когда светло, ты и не задумаешься, что там, а в темноте всякое может померещиться, правда? Например, что за дверью монстр. — Пытаясь рассмешить Джейка, я состроил зверскую рожу и затопал ногами, словно поднимающееся по лестнице чудище.

Джейк даже не улыбнулся.

— Я ночью все думаю про того человека, который застрелил свою жену через потолок, там, в доме с привидениями, — как будто он внизу, подо мной, и сейчас поднимется и застрелит меня. Когда мамы нет, я иногда свет во всех комнатах включаю, но все равно страшно. Наверху мне кажется, что он внизу, а внизу слышу какой-нибудь шум сверху и думаю, что он там меня поджидает.

Я полный идиот. Сам напугал.

— По-моему, ты очень храбрый, — сказал я, положив руку ему на плечо.

Мы уже подходили к его улице, и пора было расставаться. Я спросил, где нам лучше встретиться в субботу — на площадке или в библиотеке, и мы сошлись на первом, условившись о времени. Шагая домой, я по дороге думал, что же делать с Джейком.

Когда я вернулся, мама по-прежнему была не в духе; ее злость и недовольство отравляли все вокруг. Ее бесило и если я слишком много торчал дома, и если пропадал чересчур надолго, — найти тонкую грань между тем и другим всегда стоило мне больших трудов, в последнее время я и пытаться перестал. В таком настроении ей все равно не угодишь. Даже если просто сидеть и молчать, ее и это будет выводить из себя, да и все остальное тоже, ничего тут не поделаешь. Птичка защебечет во дворе — хлопок дверью, сосед через два дома присвистнет у себя в комнате — рассвистелся, чтоб его. Раньше я как-то терпел, ходил на цыпочках, старался не провоцировать мать понапрасну… Теперь терпения у меня уже не оставалось. Я был сыт всем этим по горло — можно подумать, в целом мире никто, кроме нее, не чувствует боли, грусти, отчаяния и одиночества. И вообще, со всеми одолевавшими меня мыслями мне было не до мамы. Она завела шарманку, не успел я войти, так что пять секунд спустя я уже пулей вылетел через черный ход. Захлопнутая дверь отрезала ее голос, но лишь на мгновение — створка тут же распахнулась, и вслед мне полетели вопли и обещания всевозможных кар. Я, не оборачиваясь, как можно быстрее зашагал прочь. Плевать на ее угрозы — пусть потерпит до четверга и запишет их в свой гребаный дневник. Я не мог там оставаться — мне нужно было подумать, а как тут думать, когда она сидит в своем углу, исходя злобой?

Я вдруг понял, что делать. Мысль ударила меня внезапно, как снежок в лицо. Надо поговорить с Фионой.

В карьере ее не оказалось — именно тогда, когда она больше всего была мне нужна. Есть выражение, что пока смотришь за чайником, он не закипит — ерунда, конечно, смотри не смотри, вскипит одинаково, — но вот когда позарез надо с кем-то встретиться, то ни за что просто так с ним не столкнешься, это уж как пить дать. Тогда я решил пойти к ней домой. Последний раз я заходил к ней сто лет назад, но сейчас мне было просто необходимо ее увидеть. Я спустился в карьер, выбрался с другой стороны, потом полем, через изгородь, и пять минут спустя вышел на Солтхилл-роуд, перед выстроившимися в ряд шестью десятками домов. Все они раньше принадлежали муниципалитету, выглядели совершенно одинаково, и я никак не мог вспомнить, в котором живет Фиона. Я бродил туда-сюда, и тут мне повезло — я заметил перед одним из домов британский флаг, потрепанный и выгоревший, что называется, видавший виды. Отец Фионы вывесил его несколько лет назад, когда по соседству поселилась семья каких-то азиатских эмигрантов. Те давно уже съехали, а флаг оставался на прежнем месте, хотя и пребывал в довольно жалком состоянии — белая полоса посерела, крест из красного превратился в бледно-розовый и расползся, потеряв форму.

Уже стоя перед дверью, я вдруг заколебался. Дом никогда не выглядел гостеприимным, да и с прочими членами семьи я отнюдь не горел желанием встретиться. Но я просто должен был поговорить с Фионой. Я постучал и тут же принялся повторять про себя: «Пусть она сама откроет, пусть она сама откроет, пусть она сама откроет…» Однако вместо Фионы на пороге появился ее младший брат, Тайлер. Оглядев меня с ног до головы, он откусил от горбушки, которую держал в руке. «Чего тебе?» — поинтересовался он, жуя. Последний раз Тайлер видел меня несколько лет назад и теперь, похоже, понятия не имел, кто перед ним. Я спросил, дома ли Фиона, и он ухмыльнулся во весь рот, показав хлебную жвачку, похожую на картофельное пюре. «А-а, хахаль», — проговорил он и, крикнув сестру, исчез в комнате. Дверь захлопнулась. Я услышал голос Фионы, ругнувшейся где-то наверху, и через несколько мгновений ее ноги застучали по ступенькам. Выглянув, она велела мне подождать, на секунду заскочила обратно и выбежала уже в своем длинном пальто. Дернув за собой дверь, зашагала рядом со мной. Я успел ее разглядеть, пока она спускалась с крыльца, и сперва она показалась мне немного усталой. Но тут же, стоило ей выйти на солнце, как у меня ком встал в горле — такой невероятно красивой я ее еще не видел. На ней были джинсы и под пальто — рубашка в красно-синюю клетку. Мне хотелось спрятать это совершенство красоты, скрыть за каменной стеной, чтобы ничто плохое не могло коснуться его. Мы шли под лучами предвечернего догорающего солнца, и, хотя еще не похолодало, Фиона все ежилась и обхватывала себя руками. У меня мелькнула мысль, что, как бы там ни было дальше, я всегда буду помнить этот момент — мы идем вдвоем от ее дома, я и Фиона, прекрасная как никогда, солнце светит нам в спину, город перед нами замер в тишине и неподвижности, будто Бог нажал на паузу и одних лишь нас это не коснулось.

Я спросил Фиону, как она, и она ответила, что все нормально, только вот «от одного дебильного братца отделаешься, так теперь другой туда же». Я сказал, что мне жаль, но она лишь плечами пожала.

— Вот ты, Дональд, — почему ты не такой придурок, а? Почему ты не хватаешь меня за задницу, не пьешь, не дерешься и вообще не ведешь себя как полный кретин?

— Потому что тогда мама меня просто убила бы, — честно признался я.

Расхохотавшись, Фиона снова взяла меня под руку. Мы пошли по Уоддингтон-роуд прочь от города, к реке. Дорога там поворачивает влево, потом вправо и наконец выходит к Ходдейлу, текущему по городской окраине и дальше, за пределы долины. По виду, правда, и не скажешь, что перед тобой водяной поток — он больше похож на обычную грунтовую дорогу, изгибающуюся среди полей. Даже когда мы подошли ближе, различить движение воды едва удавалось — таким медленным было течение. Преодолев перелаз через изгородь, мы зашагали вдоль берега.

— Ну же, Дональд, в чем дело? — нарушила молчание Фиона. — Что у тебя стряслось?

Не успела она проговорить эти слова, как позади нас через узкий мост с ревом пронеслась машина и завизжала на повороте покрышками. Чуть не подпрыгнув от неожиданности, мы обернулись, но увидели только виляющий из стороны в сторону удаляющийся зад машины. На мосту застыла женщина с дочкой — автомобиль, похоже, пролетел прямо рядом с ними. Девочка от пережитого страха разревелась, уткнувшись лицом в мамину юбку. Женщина тоже выглядела потрясенной, однако пыталась ободрить ее и увести с моста туда, где дорога расширялась и появлялся тротуар. Девочка не разжимала рук, женщине пришлось оторвать их силой, схватить ее в охапку и унести прочь. Убедившись, что они обе благополучно покинули мост, я подошел к краю воды, набрал камней и принялся со всей силы швырять их в реку.

— Все нормально, Дональд? — спросила сзади Фиона, последовавшая за мной. Я кивнул, не прерывая своего занятия.

— Ты какой-то напряженный.

Именно таким я себя и чувствовал — напряженным, сжатым как пружина. Слишком много энергии, и неизвестно, куда ее девать. Я, кажется, добежал бы сейчас в один дух до самого Клифтона — и не мог двинуться с места. Мне не хватало воздуха, меня постоянно как будто вот-вот должно было вырвать — то же ощущение боли, паники и желание покинуть собственное тело. Я хотел рассказать Фионе о случившемся в Клифтоне, о том, что я убил маленького мальчика и не сразу даже начал по-настоящему переживать из-за этого — ведь это вышло не нарочно, и мне сказали, что теперь он на небесах, вот я и успокоился. Хотел, чтобы она поняла — я не зарыдал, не завыл, не затрясся в истерике, когда узнал о его смерти, не потому, что я плохой; я просто не представлял, что наделал. Не мог представить. А потом мы сбежали оттуда, и мама не желала ничего вспоминать, и мы никогда не вспоминали, ни разу, ни единым словечком. А теперь, после стольких лет молчания, мне хотелось кричать о том, что случилось, пока не охрипну, хотелось пройти по главной улице городка, вопя: «Я УБИЛ РЕБЕНКА, Я УБИЛ РЕБЕНКА», снова и снова, пока все не услышат, пока не останется никого, кто бы не слышал. И еще меня тянуло рассказать Фионе о Джейке, поговорить с кем-нибудь о нем, о том, какой это замечательный мальчишка, но всем наплевать, никто как будто и не видит, что происходит. Однако самым большим моим желанием было поделиться с другим человеком, каково это — жить словно в скафандре, где ты заперт, не можешь двинуть ни рукой, ни ногой, и со временем тебя только сжимает и сплющивает, пока ты не превратишься в самую крохотную из сотни вложенных друг в друга матрешек, что спрятаны в коробке, похороненной глубоко под землей на заднем дворе дома, в котором никто никогда не жил. Мне хотелось рассказать Фионе, как мне плохо и что хорошо я не чувствовал себя уже очень давно. Я остановился и повернулся к ней.

— Пора возвращаться.

Она посмотрела на меня молча, и мы вместе двинулись обратно к мосту и к Уоддингтон-роуд. Когда мы дошли до ее дома, Фиона взяла мои ладони в свои.

— Дональд, если тебе нужно будет поговорить, приходи. Я знаю, это не так-то просто, но ты все равно приходи и расскажи мне обо всем.

Она порывисто обняла меня, и я обнял ее в ответ, и это ощущение близости, и запах ее волос были лучшим, что случалось со мной за многие и многие годы. Я сморгнул непрошеные слезы; мгновение спустя нас уже разделяла закрытая дверь.

Домой я не пошел. Я отправился обратно в город, к начальной школе Гиллигейта. Подойдя к ограде, я окинул глазами двор — без мечущихся туда-сюда детей он выглядел совершенно незнакомым. Я постарался представить их — Джейка и Гарри под деревом, футболистов на другой стороне площадки и скачущих повсюду девчонок, — но у меня никак не получалось мысленно наполнить жизнью это безмолвие. От пустоты места мне сделалось только тоскливее, и я ушел. Дойдя до улицы, где жил Джейк, я бросил взгляд на его дом, однако и там не было заметно ни малейшего движения. Ноги пронесли меня через весь город, и в конце концов я вновь оказался в карьере, без сил, с гудящей от напряжения головой. Я улегся под деревом и, глядя на пустой карьер, принялся думать о Джейке. Постепенно мои мысли перекинулись на того мальчика из Клифтона.

Ему было два с половиной года. Он жил с мамой и папой у подножия Хоторн-роуд, в доме пять. Мы жили наверху, в семьдесят пятом. После случившегося его родители разошлись — немногие браки выдерживают такое. Да и вообще развод сейчас обычное дело, так что еще неизвестно, как бы у них сложилось дальше, независимо от трагедии. Они очень любили своего малыша — это я знал точно. Я встречал их, всю семью, в парке на качелях или у маленькой горки — один из родителей усаживал ребятенка сверху, другой ловил внизу, а тот верещал от восторга. Мы не общались ни до, ни после случившегося. Я думал, они придут, чтобы услышать от меня, как все произошло, но им мою версию, видимо, рассказали в полиции. Ну а потом, после моего ночного появления в саду, ждать их, конечно, уже не стоило.

Интересно, как они сейчас живут. Наверное, винят во всем себя. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Так должно быть. Хоть часть вины должна лежать на них. Сколько бы я ни размышлял, всегда возвращаюсь к одному и тому же — как они допустили, чтобы малыш выбежал на улицу? Почему не уследили за ним, почему ослабили внимание? Полагаю, из-за этого они потом и развелись. Кто-то из них считал, что на другом лежит бульшая ответственность, и в конце концов обвинения разрушили их брак. Может, и друзей настоящих у них после этого не осталось, и даже просто рассказать хоть единой живой душе о том случае они не смели, боясь осуждения. Если и так, поделом им. Жестоко, я знаю, но порой мне хочется быть жестоким. Годами произошедшее разрушало меня изнутри, и такие мысли на какое-то время помогали — давали надежду, что я смогу справиться с последствиями, что логики и здравого смысла достаточно, чтобы не дать этому ужасу поглотить меня. Однако стены разума не настолько крепки, чтобы выдержать такую осаду. Однажды ты проснешься среди ночи и обнаружишь, что они расползаются, как жидкое картофельное пюре. Иногда тебе будут сниться сны — и остановить их не в твоей власти. Иногда тебя может скрутить утром, едва ты продрал глаза и еще не успел приготовиться. И после каждой атаки на то, чтобы отстроить стены заново, требуется все больше времени, и ты уже знаешь, что это не в последний раз, тебе становится все труднее держаться на плаву, и ты начинаешь задумываться — а стоит ли оно вообще того? Стоит. Фиона — стоит. И Джейк тоже. Точно. Его мать не понимала, что каждый шаг мог оказаться для него последним, ей и в голову не приходило, что живой ребенок мог стать мертвым в одно мгновение. Что мы каждую секунду на волосок от гибели. Я очень рано узнал это — смерть необязательно подкрадывается к тебе под старость, смерть не таится, терпеливо ожидая в неведомых глубинах, куда ты соскользнешь сам в конце долгой-долгой жизни. Смерть всегда рядом с нами, здесь и сейчас. Детям и котятам она угрожает не меньше, чем дряхлым старикам. Она не исчезает даже в самый солнечный день и никогда ни одного из нас не оставляет. Оливер Томас — вот как звали того мальчика, которого я убил.

Постепенно опустились синие сумерки, деревья зачернели в сгущающейся темноте. Я совсем окоченел, пора было возвращаться домой. Войдя через заднюю дверь, я сразу поднялся прямо к себе. Я нарочно шумел, чтобы показать, что пришел, но мама даже не появилась из своей комнаты и скандал устраивать не стала. Уснуть я и не пытался. Нервы у меня были взвинчены до предела, голова грозила вот-вот лопнуть, словно банка с газировкой, которую долго трясли. Я не мог нормально дышать, воздух отказывался поступать в легкие. Мысли никак не желали улечься, они бешено гнались друг за другом, цепляясь и сталкиваясь. Все ужасно запуталось, так что я не знал, с чего и начать.

Глава 19

Проблемы с дыханием начались у меня в десять лет. Мы не так давно переехали в Рейтсуэйт, и все произошло вдруг, без предупреждения — ничто не предвещало подобного. Посреди ночи я проснулся, чувствуя, что задыхаюсь, что не в состоянии сделать даже глоток воздуха. Это было ужасно. Сквозь застилавшую мой разум панику я пытался выстроить мысли: я не могу дышать — для дыхания нужен воздух — воздух снаружи. Распахнув окно спальни, я высунулся в ночной холод… И ничего не изменилось — хотя кислорода вокруг было сколько угодно, у меня не получалось вдохнуть даже самую капельку, протолкнуть через рот и нос дальше, в грудь. Я тонул без воды, захлебываясь сам в себе. Стоило мне понять это, как моя паника многократно усилилась. Я ринулся в мамину комнату и ударил по выключателю, крича: «Я не могу дышать, я не могу дышать!» Не успела она опомниться, как я скатился по лестнице, раскрыл дверь и выскочил на улицу. Упав на четвереньки, я судорожно разевал рот, хрипя и все пытаясь глотнуть хоть немного воздуху. Мама, выбежавшая за мной следом, ухватила меня за плечи и подняла. Взяв мое лицо в ладони и глядя мне в глаза, она сказала, чтобы я успокоился и перестал паниковать. Я не понимал, что она говорит: при чем тут паника, когда я умираю! «Я не могу дышать, — просипел я, — я сейчас умру». Мама ответила, что уже вызвала «Скорую» и надо пока подождать в доме, а не мерзнуть на улице. Она завела меня внутрь и добавила: по телефону сказали, чтобы до приезда «Скорой» я выпил стакан теплого молока. «Выпил молока?» Я был в недоумении. Как же я буду пить, если я даже дышать не могу? Мама усадила меня и заставила опустить голову, зажав ее между коленей, а сама поставила греться молоко в кастрюльке. Мы просидели за кухонным столом с полчаса, прежде чем я понял, что никакой «Скорой» не будет, что помощи ждать нечего. За эти полчаса я каким-то образом вспомнил, как дышать. Меня все еще била дрожь, страх не отпускал, но легкие действовали. Когда я допил молоко, мама отвела меня наверх, уложила в кровать и сказала, что мне нужно успокоиться. «Нельзя так себя накручивать, а то и жить не захочется», — добавила она. Я неподвижно вытянулся под одеялом, застыв в ожидании неминуемой смерти, которая могла вернуться в любой момент. Однако ночь прошла, и к середине следующего дня я начал уже забывать о случившемся, о том, какой ужас мне пришлось пережить.

Через две недели это случилось снова и пару дней спустя — опять. Потом приступы пошли так часто, что хотя бы сутки без них воспринималось как благо. Каждый раз я был уверен, что вот теперь действительно умираю; предыдущие приступы только подводили меня к концу, а сейчас он неизбежен. Но мама мне не верила. Она говорила, что это последствия произошедшего в Клифтоне, реакция психики, что мой разум обманывает меня и мне просто нужно успокоиться. «Стресс порой действует на организм странным образом», — добавляла она. Мне ее слова казались полной чушью. Не придумал же я, что не могу дышать — я действительно не мог, воздух не шел в легкие. При чем тут стресс — что-то не так с моим телом, и, если ничего с этим не сделать, я умру. После долгих просьб мама наконец согласилась отвести меня к врачу, взяв обещание, что я не стану ничего говорить о Клифтоне.

— Скажешь им хоть словечко, и они сразу полезут копаться у тебя в голове, заставят рассказывать, как это было да что ты чувствуешь. Снова все разбередят, и станет только хуже.

Я не собирался упоминать о Клифтоне, у меня и мыслей таких не возникало. Я хотел только, чтобы мне помогли снова дышать нормально и спасли от смерти.

Доктор, старичок с белой бородой, напоминал Деда Мороза.

— Так что тебя беспокоит, Дональд?

— Он говорит, что не может дышать и боится умереть, — ответила за меня мама.

— Это правда, Дональд? Ты думаешь, что умираешь?

Я кивнул.

— Давай-ка тебя осмотрим.

Он попросил меня снять рубашку и стал слушать через стетоскоп — сначала грудь, потом спину.

— Вдохни, пожалуйста, поглубже, Дональд.

Потом он прижал мне язык деревянной лопаточкой и посветил в горло, а затем в уши. Потом велел дуть изо всех сил в пластиковую трубку и записал результат. Потом померил мне пульс и давление и велел сделать двадцать прыжков «ноги вместе, руки по швам — ноги врозь, руки вверх» и десять отжиманий.

— Как у тебя сейчас с дыханием?

— Нормально, — ответил я. — Но иногда бывает по-другому. Иногда я не могу дышать.

Он что-то напечатал у себя на компьютере, затем повернулся ко мне.

— Ну, Дональд, с тобой все в порядке. Ты вполне здоровый десятилетний мальчик, ничем не хуже других.

Меня охватило отчаяние, к глазам подступили слезы. Если даже доктор мне не поверил, от кого тогда ждать помощи? Заметив мое состояние, он наклонил голову набок.

— Я хочу задать твоей маме несколько вопросов, Дональд. Ты не против?

Я кивнул головой.

— Такое тревожное состояние для него характерно?

— Да, иногда бывает, — ответила мама.

— А в последнее время могло что-нибудь это спровоцировать?

— Мы только недавно переехали. Он пошел в новую школу.

— Дело в переезде, Дональд? Ты скучаешь по друзьям?

Он так ничего и не понял. Я даже и отвечать не стал.

— Серьезная перемена для ребенка его возраста. Тем более такого впечатлительного. Ему нужно время, чтобы привыкнуть. Увидите, через несколько месяцев он будет носиться по городу, словно родился здесь и вырос. Физически с ним все в полном порядке, проблем со здоровьем нет никаких. Пусть играет в футбол, бегает по улице — ему нужно куда-то расходовать энергию. Так устанет за день — забудет, что якобы умирает.

Доктор улыбнулся нам обоим, и мама поднялась, чтобы идти.

В тот же день приступ застал меня уже в школе. Охваченный ужасом, я сказал миссис Саттон, что не могу дышать. Она отвела меня в учительскую, дала коричневый бумажный пакет, чтобы я дышал в него, и позвонила маме, но та отказалась за мной прийти, заявив, что мы были у врача и тот ничего у меня не нашел. Я только прикидываюсь, чтобы привлечь к себе внимание, и меня нужно просто вернуть в класс. Миссис Саттон не стала этого делать — она налила мне стакан воды и оставила до конца урока сидеть возле учительской все с тем же бумажным пакетом. После того дня я всегда носил его с собой, не выходил без него из дому. Я был уверен, что только он в состоянии спасти мне жизнь.

Лишь годы спустя я узнал, что страдаю от панических атак. Слова одной женщины, услышанные по радио, заставили меня замереть на месте. Она описывала в точности то же самое, что происходило со мной, и слова «паническая атака» как нельзя лучше определяли тот ужас, который я испытывал. Я бросился в библиотеку искать книги по теме. Там их оказалась целая полка, и я начал с той, которую брали чаще всего: «Освободите свою жизнь от паники» Сью Коттерилл. Атаки не прекращались, но я научился лучше справляться с ними, книга действительно помогла. И все же угроза исчезла не до конца, она всегда где-то рядом — даже если приступ не повторялся уже несколько недель, ты знаешь, что он только затаился и ждет своего часа. Чуть ослабишь защиту, чуть только поверишь, что ты в безопасности, как он вдруг набросится на тебя и оставит потрясенным и измочаленным. Одного я никогда не понимал — откуда эти панические атаки берутся у других людей? Со мной все понятно, но с какой стати от них страдают домохозяйки, бухгалтеры и поварихи из школьной столовой? Не совершил же каждый из них что-то до такой же степени ужасное, как я. Так почему из нормальных людей они превращаются в жалких дрожащих слизняков?

Глава 20

Наконец я принял решение — Джейку нужна моя помощь. Маме я заранее сказал, что в субботу пойду к Тому Кларксону — мы хотели посмотреть кое-какие фильмы, и я останусь у него ночевать. Она взглянула на меня с подозрением.

— Что еще за Том Кларксон?

— Парень из моего класса по английскому.

— А пить где-нибудь в парке вы не будете?

Я помотал головой.

— У него есть несколько новых фильмов, он позвал меня посмотреть.

— Я думала, кино тебе не очень-то нравится.

То есть это ей оно не нравится и она не хочет, чтобы оно нравилось мне. По ее мнению, все фильмы слишком шумные, слишком глупые и слишком жестокие.

— Нет, я люблю фильмы, — ответил я.

Она посмотрела на меня с сомнением, но спорить больше не стала, и дело было сделано — я мог провести субботнюю ночь вне дома. Днем мы встретились с Джейком на площадке, и я объяснил ему, что от него требуется.

С собой я прихватил небольшой пакет с шоколадным печеньем и газировкой — неизвестно, что там у них в доме есть из еды и питья. Скользкий момент возник, когда я уже собирался уходить. Мама заявилась ко мне в комнату и потребовала телефон Тома Кларксона — вдруг что-нибудь случится. Я быстро сориентировался и сказал, что у них только мобильные и номеров я не знаю. В конце концов я записал ей улицу и номер дома, молясь про себя, чтобы ничего срочного не произошло.

Вечер, душный и влажный, предвещал бурю. Хотя до захода солнца оставалось еще несколько часов, от нависших над городом кучевых облаков сделалось темно. Я шел по улице, когда из-за холма донеслись отдаленные громовые раскаты, и я подумал о городе, из которого мы уехали восемь лет назад, — побывала ли уже гроза там. Стоявшая весь день жара к этому времени обычно спадала, но сейчас тучи не давали ей уйти, и она по-прежнему висела над улицами. Я вдруг почувствовал беспокойство. Напряжение, разлитое в воздухе, добавилось к тому, что сводило мои плечи, — еще немного, и мной овладел бы приступ паники. Пришлось сделать несколько глубоких, размеренных вдохов, только тогда он отступил. Когда я уже подходил к центру, упали первые тяжелые капли, и мне пришло в голову — не изменит ли это планы матери Джейка, не передумает ли она выходить из дома? Да нет, вряд ли. Кажется, загулы и толстошеий здоровяк в черной рубашке были ей слишком нужны. К тому же дождь все никак не мог пролиться из туч по-настоящему. Капнет чуть-чуть, поморосит и затихнет. В семь я уже устроился все на тех же ступеньках и принялся ждать. Скоро улица начала наполняться людьми — я даже узнал пару лиц с прошлого раза. Женщины на ходу поправляли наряды, натягивая верхнюю часть и одергивая низ. Мужчины, несмотря на близящийся дождь, были в футболках или рубашках с коротким рукавом. Загорелые бицепсы размером с голову младенца бугрились, едва не разрывая ткань. Я бросил взгляд на свои, тощие как макаронины, — неужто и у меня когда-нибудь такие будут? Как-то не верилось.

Мамаша Джейка на сей раз появилась раньше, я заметил ее уже около половины восьмого. На ней было другое платье, но прижатая к груди сумочка и быстрая семенящая походка остались прежними. Едва ее затылок скрылся в темном коридоре «Компашки», я встал и двинулся прочь.

С каждым шагом настроение у меня улучшалось. Возвращаться домой не нужно, весь вечер впереди. Мы отлично проведем время — что Джейк захочет, то и будем делать, а потом он сможет вовремя лечь и как следует выспаться. По крайней мере, встанет назавтра бодрым и отдохнувшим. Шум на улицах стих, все либо веселились в центре, либо коротали вечер дома. Свежий ветерок наконец пробился сквозь плотную завесу облаков и гулял по городу, приятно обдувая шею и проникая под рубашку. Спину, мокрую от пота, начинало холодить. Через пятнадцать минут я уже оказался на Фокс-стрит, свернул на гравийную дорожку позади домов и двинулся к двору Джейка. Тихонько притворив за собой калитку, я остановился и прислушался. Окна у соседей были раскрыты настежь в надежде на приток свежего воздуха, но ветер еще не настолько разгулялся, чтобы забраться внутрь с улицы. Из дома справа доносились обычные для субботнего вечера звуки телевизора — смех, аплодисменты, восклицания, потом на долю секунды — тишина, сменяющаяся громкой рекламой. Я чувствовал себя в безопасности — за высоким забором меня не было видно, если только никто не смотрел из темного окна спальни прямо туда, где я стоял. Но кому нужно торчать там субботним вечером, разглядывая чужой двор? В несколько шагов я преодолел пространство до заднего крыльца и нажал на ручку. Дверь, однако, не поддалась. Я попробовал снова, нажав сильнее, — она все равно не открывалась. На секунду я разозлился. Я ведь говорил Джейку! Ему только и надо было, ничего не сказав матери, отпереть замок после ее ухода, и дело в шляпе! «Не будь дураком, — одернул я себя, остывая. — Он всего лишь ребенок». Лечь спать он еще не мог, слишком рано, так что я принялся стучать и стучал, пока за дверью не показалась маленькая, искаженная матовым стеклом фигурка. Замок щелкнул, дверь открылась, и я проскользнул внутрь.

Гроза разразилась только в полночь. То, что она собирается, чувствовалось — тучи нависали все ниже, напряжение в воздухе росло и рано или поздно должно было прорваться, как это случалось с мамой после долгого молчания. Я стоял у окна темной комнаты наверху, глядя, как сгущаются тучи, любуясь величественной картиной, а Джейк спал крепким сном в своей кровати. Под крышей дома ни гроза, ни дождь нам были не страшны — но, как оказалось, только до первого раската грома. Ударило так, словно сама земля раскололась, и Джейк немедленно вскинулся, будто чертик из коробочки.

— Что такое?! — Глаза у него стали огромными, как у его приятеля Гарри.

— Гроза, — ответил я, — гром. Будет шумновато. Испугался?

По его виду было ясно, что да, еще как. Я отошел от окна, присел на краешек кровати и сказал Джейку, чтобы он ложился, что бояться нечего. Тут громыхнуло снова, на всю улицу. Взглянув на лицо Джейка, я понял, что он мне не поверил. Его можно было понять — я сам такого грохота никогда не слышал, восьмилетнему, наверное, и вовсе могло показаться, что наступил конец света. Нужно было его чем-то отвлечь — при панических атаках, например, это самое главное. Я начал рассказывать все, что знал о грозе, объяснил, что гром, хоть и кажется жутким, всего лишь звук, сопровождающий молнии, а они — просто разряд атмосферного электричества. Помогло, по-моему, не очень — мальчик лежал, переводя круглые от страха глаза с потолка на окно и обратно, с ужасом ожидая очередного раската.

— Джейк, а ты не пробовал представлять себе разное — как будто видишь сны наяву? — спросил я.

Он не слушал, он был слишком поглощен тем, что происходило снаружи. Я взял его руки в свои и посоветовал ему закрыть глаза и постараться дышать размеренно. Потом спросил, кем он хочет стать, когда вырастет.

— Космонавтом, — ответил Джейк, не задумываясь. Прямо как я.

— Отлично. Представь, что ты несколько месяцев тренировался, выдержал все испытания и идешь к космическому кораблю со шлемом от скафандра в руке. Вот ты внутри, пристегнутый…

Снова ударил гром, заставив Джейка вздрогнуть. Я велел ему не открывать глаза и сосредоточиться на рассказе.

— Ты в корабле, Джейк, начинается обратный отсчет. Потом ты слышишь рев двигателя, корабль дрожит, и вот ты отрываешься от земли и устремляешься в небо. — Он вцепился в мои пальцы. — Корабль продолжает вибрировать, стоит страшный гул, тебя всего трясет, голова как будто вот-вот взорвется, и вдруг наступает тишина и спокойствие — ты в космосе.

Комнату осветила молния. Я продолжал:

— Ты отстегиваешь ремни и плаваешь в невесомости. Переворачиваешься, как в замедленной съемке, загребаешь руками и ногами, словно вокруг вода.

Потом я начал описывать планеты, мимо которых он пролетал, Землю, превратившуюся в тусклую голубую точку вдали. Глядя на Джейка, я видел себя восемь лет назад, в кровати — космическом корабле, уносившем меня далеко-далеко от всего, от чего я так отчаянно пытался сбежать. Гроза понемногу уходила, и хватка пальцев Джейка ослабла, а лицо разгладилось. Гром уже не обрушивался раскатами, а только ворчал в отдалении. Я начал делать паузы в описаниях, Джейк не реагировал, и скоро я убедился, что он крепко спит, вытянувшись на спине. Я выпустил его руки и уложил их по бокам. Я, тоже утомившись, кое-как устроился у него в ногах, думая просто полежать рядом с закрытыми глазами — вдруг гроза возобновится, — но усталость одолела, и я сам не заметил, как уснул.

Проснувшись, я нервно взглянул на часы. Была уже половина шестого, гроза давно кончилась, и светило солнце. Приподнявшись, я уселся на кровати рядом с Джейком и осторожно потрепал его волосы. Он заворочался и простонал что-то спросонок. «Джейк, — позвал я, и он, приоткрыв глаза, сощурился на меня. — Джейк, уже утро, светло, мне надо идти». Он кивнул и сунул палец в рот. «Теперь ты не забоишься один?» — спросил я. Он кивнул еще раз, глаза у него закрылись, и он снова погрузился в сон. Я нагнулся и легонько поцеловал его в лоб, ощутив тепло сонного тела. Еще раз посмотрев на неподвижную фигурку, я подумал: а если бы я не пришел — что бы он делал, оставшись с грозой один на один? Мне не хотелось уходить, но я все же потащился по ступенькам в холл, на выход, думая по дороге, куда бы податься до того, как можно будет вернуться домой. Я толкнул дверь в кухню — и увидел перед собой ее, мать Джейка; она спала, сидя у стола, уткнувшись лбом в скрещенные запястья. Воздух в комнате был кислым и спертым. Я замер на месте, пытаясь обуздать охватившую меня панику. Прежде чем я успел решиться на что-то, женщина подняла голову, на мгновение уставившись на меня мутным взглядом, и вновь уронила ее на руки. Я боялся сделать хоть шаг, не зная, чего ждать дальше. Не могу сказать, сколько я так простоял, ловя малейшее движение. Больше она не пошевелилась. Попятившись, я выскользнул обратно в холл, как можно осторожнее открыл переднюю дверь и так же тихо прикрыл ее за собой. Потом я рванул по Фокс-стрит со всей возможной скоростью, прочь от дома Джейка, от него самого, от его матери.

Домой я пойти пока не мог — не было даже шести. Возвращение в такую рань вызвало бы подозрения — сейчас, после всего случившегося, только маминых расспросов мне не хватало. Забежав в «дом с привидениями», я закрыл дверь и привалился к ней спиной. Сердце колотилось, ноги были как ватные. Я никак не мог отдышаться и прийти в себя. Оказавшись здесь в такое время, один, я чувствовал себя странно. В грязном, обветшалом коридоре старого и заброшенного дома, где давно никто не жил, каким-то образом ощущалась уютная, особая предутренняя безмятежность. Я тихонько поднялся в нашу комнату и свернулся под пластиковым столиком, призывая к себе сон, но тот никак не шел.

Усталость взяла свое после обеда. Я сказал маме, что пойду наверх почитаю, и провалился у себя в комнате в тяжелое забытье. Проснулся я через пару часов — разбитым и с самыми мрачными мыслями. Видела меня мать Джейка или нет? То есть она, конечно, смотрела прямо на меня, однако соображала ли она хоть что-то? Я слышал, как ребята в школе хвастались, что ничего не помнят из вчерашнего, так напились, но не знал, насколько их словам можно верить. Вот если бы самому хоть раз в жизни попробовать, что это такое и правда ли память отшибает начисто…

Глава 21

Продавец в магазине даже не взглянул на меня, кладя в пакет выпивку. Я и не ждал, что он спросит документы, из-за роста все обычно считают меня старше, но тут, по-моему, и какому-нибудь карапузу отпустили бы спиртное. Я отнес пакет в «дом с привидениями», уселся на стул и открыл первую банку пива. Всего я их купил восемь и еще бутылку джина — если не хватит, можно сходить за добавкой. Банку я прикончил быстро и ничего не почувствовал, поэтому решил попробовать джин. Однако это было все равно что пить горящий бензин, и пропихнуть его в себя получалось, только смешивая с пивом. Вот теперь меня, наконец, накрыло, однако я не стал останавливаться на достигнутом — мамаша Джейка, когда я ее видел, была в полном отрубе, так что мне еще догонять и догонять. Много времени, правда, не потребовалось. Я помню, что пошел в карьер, помню, как кричал на луну: «Эй, ты, серебряная морда!» — и мне казалось, что это ужасно весело. Где рассек руку и как разбил коленку, не помню. Помню, что пытался проскользнуть в свою комнату, меня поймала мама, начала орать, а я все не мог прекратить смеяться, и она влепила мне затрещину. Как меня рвало из окна спальни, опять не помню, но это точно было, потому что на следующее утро мне пришлось все оттирать, от одного вида и запаха меня снова стошнило, и теперь я убирал уже свежую рвоту вместе со старой. А главное, я так и не приблизился к ответу — могла вспомнить обо мне мать Джейка или нет. Единственное, что я выяснил, — на следующее утро после попойки чувствуешь себя так, будто тебя отравили, и хочется лечь и умереть.

* * *

Неизвестность меня убивала. Я бы скорее согласился сидеть сейчас в полиции и отвечать на вопросы, чем вот так торчать у себя в комнате и вздрагивать от звука каждой проезжающей машины, думая, что это за мной. В школу я не пошел — не доплелся бы даже до ворот, меня бы опять начало тошнить; мама и то не стала настаивать. После обеда я все еще чувствовал себя паршиво, но мне было необходимо узнать, что происходит. Я решил перехватить Джейка на пути домой и расспросить, не говорила ли его мать чего-нибудь. Голова у меня работала плохо, я ошибся со временем и оказался у его школы, когда уходили уже самые последние копуши, а Джейка давно и след простыл. Я поспешил по его обычному маршруту — может, все-таки догоню, может, он задержался на площадке, — но идти быстро не получалось, с каждым шагом в голову словно вонзался гвоздь, а желудок подступал к горлу, так что пришлось сбавить скорость, а то и вовсе не дошел бы. Уже собираясь свернуть на Фокс-стрит, у самого дома Джейка я увидел полицейскую машину — прямо перед входом, ни малейшей надежды на ошибку. Меня резко качнуло в противоположную сторону, словно я опять был пьян. По Уоддингтон-роуд я двинулся к реке, туда, куда мы ходили с Фионой несколько дней назад. Торопливо сойдя с дороги, я вышел полем к берегу, добрался до излучины, где течение все пыталось стесать выступ, и рухнул на траву. Я лежал без единой мысли, глядя, как вода ударяется о камни и нехотя огибает их. Облака мошек роились низко над водой, мерцая, словно помехи на экране телевизора. Какая-то бурая рыба выпрыгнула из воды и, зависнув на мгновение, плюхнулась обратно. Проторчав там, наверное, часа два, я наконец поднялся и в странном спокойствии зашагал через город домой. Я как будто достиг крайней точки. Вечер стоял теплый, и все высыпали на улицу в самом благожелательном настроении. Собаки дружелюбно обнюхивали меня, проходя мимо, соседи мирно беседовали друг с другом через изгороди между палисадниками, окна и двери повсюду были настежь. Эта картина напомнила мне, что я, в сущности, люблю Рейтсуэйт. Что он был добр ко мне. Уже подходя к дому, перед тем как завернуть за угол, я вновь почувствовал, как страх закрадывается в душу, однако полицейской машины перед нашей дверью не было, и стало понятно, что у меня еще осталось немного времени на свободе. Я поднялся прямо к себе в комнату и лег спать пораньше. Но прежде чем отключиться, успел подумать, что, наверное, быстро такие вещи не делаются. Мать Джейка никогда прежде меня не видела, а сам он, если подумать, не знал точно, ни где я живу, ни даже моей фамилии. Рано или поздно, я был уверен, за мной придут, но пока они меня еще не вычислили.

Глава 22

Наступил четверг, а ничего не происходило. Я терялся в догадках. Я знал, что пуля уже выпущена и летит; когда же она ударит в меня? Я утратил аппетит, четыре дня почти не притрагивался к еде и вздрагивал от любого шороха, от малейшего звука. В библиотеке Джейк не появлялся, и в конце концов я решил покончить с неопределенностью и подставиться под пулю самому — только бы уже поскорее. Я занял позицию на тихой улочке на его пути из школы и ждал там, почти готовый к тому, что он появится в сопровождении полицейских и с рыщущими в воздухе вертолетами. Однако он шел как всегда — один, придерживая рюкзак за лямки и подавшись вперед, быстрым, пружинистым шагом. Издали заметив меня, Джейк прибавил шагу, и мне невольно стало приятно, что он рад нашей встрече. Я крикнул: «Привет, Джейк» — и, когда мы поравнялись, зашагал рядом, подлаживаясь под его походку. На мой вопрос, что делала полиция возле его дома, он недоумевающе сощурился, словно речь шла о чем-то, что было сто лет назад.

— В понедельник, после школы. У ваших дверей стояла полицейская машина, — напомнил я.

Тогда он, кажется, понял и закивал.

— Это из-за того случая. Они и меня расспрашивали.

— Из-за какого случая, Джейк? О чем они тебя спрашивали?

— Спрашивали, видел ли я что-нибудь необычное.

— И что ты им ответил?

— Что ничего не видел.

— Это твоя мама вызвала полицию?

Он помотал головой.

— Нет, соседка, миссис Холт.

— А почему она их вызвала?

— Она все плакала. У нее много чего вынесли, но она говорила, ей не денег жалко, а того, что не вернешь — писем от мужа и всякого такого.

— Так ее что — ограбили?

— Ага. Она сказала, что не чувствует себя теперь дома в безопасности. Сидела у нас и плакала.

— Поэтому к вам полиция и приехала?

— Да, они спрашивали, что у нее украли.

Я был готов его обнять.

— Джейк, а твоя мама ничего не говорила утром, после того, как я ушел? Что она меня видела?

Он мотнул головой.

— Значит, ничего такого в воскресенье она не говорила?

— Не, она себя плохо чувствовала, у нее живот крутило, и она весь день в своей комнате просидела, а вечером мы телевизор вместе смотрели.

— И про то, что кто-то чужой в доме был, она не спрашивала?

Он опять помотал головой. То есть она так напилась, что и не заметила постороннего, который провел всю ночь в их доме с ее восьмилетним сыном. Овца тупая. Дальше я с Джейком не пошел, решив все же не рисковать, а повернул домой. Впервые за последние несколько дней я почувствовал, что голоден.

Глава 23

В следующую субботу я решил сходить утром в библиотеку вместе с мамой — нужно было как-то налаживать отношения после всего случившегося. Нам не помешает провести немного времени вдвоем за привычным занятием, а с Джейком я условился встретиться только днем, на площадке. Не то чтобы я такой уж добрый, просто после той пьяной ночи мама со мной почти не разговаривала, и жить так, в еще большем молчании, чем раньше, становилось невыносимо — по сути, я заботился прежде всего о самом себе. Я ждал от нее холодной реакции, но она, стоило мне предложить пойти с ней, сразу кивнула. По дороге я узнал, в чем причина такой покладистости. Я даже переспросил, думая, что не расслышал, однако мама подтвердила свои слова четко и ясно. Она заказала полчаса Интернета с десяти; потом нас попросят, так что нужно поторапливаться.

— Ты этим и займешься, Дональд, — сказала она. — Я в нем не разбираюсь.

Почему я так удивился? Дело в том, что она не видит толку в компьютерах, особенно в библиотеке. После того как их установили, мама написала возмущенное письмо в городской совет — сколько можно было купить книг на потраченные деньги, разве не для этого нужна библиотека? Как оказалось, недавно она слушала передачу по радио, где обсуждали вторжение в личную жизнь, и разговор свернул на Интернет.

— Там сказали, что все улицы во всех городах сфотографировали, и их можно увидеть прямо на экране. Каждый дом, как будто ты сам там стоишь.

Сердце у меня упало.

— Не хочу я на них смотреть, — пробормотал я.

Мама злобно на меня уставилась.

— Ну так придется, потому что ты будешь мне помогать. По-моему, это самое меньшее, что ты можешь сделать. На Хоторн-роуд заглядывать не будем, так что не глупи. Я просто хочу увидеть город.

Оставшийся путь мы молчали. Дело было не только в Клифтоне, мне не нравился Интернет в целом, становилось как-то неуютно от мысли, что все где-то сохраняется — не исчезает бесследно, не проходит, а запечатлевается навсегда. Сеть раскидывает свои щупальца во все стороны, разрастаясь, захватывая больше и больше, — словно собирает все в одну кучу, которую уже некому будет запалить. Но что самое главное — там была мемориальная страничка в память об Оливере Томасе. Я заглянул туда только однажды — он смотрел на меня с экрана, улыбаясь: вверху его имя, ниже — четыре снимка короткой и счастливой жизни. И надпись: «Мы будем всегда любить тебя и никогда не забудем». Под ней даты рождения и смерти, между которыми такой крохотный промежуток, что сердце разрывается. Возможно, были и еще странички, заметки в новостях и прочее, но этого мне узнать уже не довелось — в тот момент я выключил компьютер и больше ничего в Интернете не искал. И вообще в него не выходил.

В библиотеке мы устроились перед монитором, и мама передала инициативу мне. Через пару минут она уже сидела, подавшись вперед и прижав ладонь ко рту, — мы шли по Клифтону, по Мур-лейн.

— Стой, стой, — проговорила она несколько секунд спустя. — Смотри, магазинчик Джексона все на том же месте и совсем не изменился. А вон, справа, ювелирный, один в один, как был.

Она почти уткнулась носом в экран, рыская взглядом туда-сюда.

— Давай на Кинг-стрит, — скомандовала она, и мы, повернув за угол, медленно двинулись вперед. Потом я показал ей, что можно изменять направление обзора и смотреть прямо на дома и магазины. Бросив взгляд на часы, мама покопалась в кошельке, достала еще фунт и велела мне заплатить у стойки. Когда я вернулся, она сказала, что хочет увидеть весь центр и потом — как сейчас живут прежние друзья и недруги.

Сперва мы отправились к дому Уотсонов на Кросс-лейн:

— Надо же, они так и не заменили гаражные ворота!

Следующими были Фарнхеды с Деласси-стрит:

— Занавески новые и входная дверь.

Когда на одном из фото появилась идущая по левой стороне дороги старая миссис Армер с покупками, мама вообще еле справилась со своими чувствами. Мы пробежались почти по всем улицам городка; потом я показал ей, как управляться с мышкой, ввел адрес и вышел, сказав, что подожду снаружи. Мама появилась через некоторое время, уголки глаз у нее поблескивали, и она как-то нетвердо держалась на ногах.

— Да, — сказала она, — словно в прошлое заглянула. Клифтон, родной мой Клифтон.

Обратно она шла притихшая и дома тоже ни разу не повысила на меня голос и даже не разворчалась, когда я ускользнул сразу после обеда.

Глава 24

Зато Джейк весь был какой-то надутый, раздражительный и угрюмый — совсем как мама, когда на нее находило. В «дом с привидениями» мы не пошли, так и торчали на площадке. Джейк с самого начала как будто был готов вот-вот расплакаться, и слезы действительно хлынули, когда он споткнулся и упал. Я видел, что это не от боли, но из-за чего на самом деле — он не говорил. Его односложные ответы, несчастный вид и нежелание поделиться со мной, чтобы я мог ему помочь, в конце концов начали меня раздражать. Можно подумать, у других не бывает проблем. И мне что — больше делать нечего, как только тратить на него свою субботу? Я много чем мог бы заняться — у меня книг полно непрочитанных, мама все пристает, чтобы я сарай покрасил, или, может, в карьере сейчас Фиона гуляет… А я здесь, с ним, стараюсь изо всех сил, чтобы все у него было в порядке. Я пытался его чем-то отвлечь, но ничего не помогало — что бы я ни предлагал, Джейк мотал головой, пока у меня не иссякла фантазия. В конце концов мне надоело все брать только на себя; к тому же он выглядел таким несчастным, что я спросил — может, ему лучше пойти домой? Но он ответил, что мама хочет побыть одна, в тишине и спокойствии, поэтому остаток дня мы провели в лесочке за площадкой, тяготясь обществом друг друга. Я не раз подумал, что нытья и кислых гримас мне и так хватает, стоило из-за них сюда приходить. Джейк беспрерывно спрашивал, сколько времени, и когда я наконец сказал ему, что уже пять, он припустил домой, такой же понурый, как и вначале.

Когда я вернулся, мама выглядела по-прежнему притихшей — наверняка еще вспоминала Клифтон и то, что там оставила. Я поднялся к себе, чтобы как следует все обдумать. С Джейком явно что-то творилось. Лежа на кровати, я вдруг понял: дело не только в том, что он был расстроен — он и со мной держался совершенно по-другому, холодно и как-то пренебрежительно. Он все время куда-то ускользал от меня, приходилось следить за ним в оба. Один раз я его все-таки потерял — он удрал в тот самый лесок, — и только потом обнаружил сидящим за деревом. Чем больше я думал об этом, тем больше понимал — он вел себя так, будто пытался показать, что я ему надоел. Я почувствовал себя словно в школе, когда тебе не рады в компании и хотят спровадить, и все переглядываются между собой, а ты не въезжаешь, потом замечаешь эти взгляды, до тебя доходит, и так паршиво становится!.. Вот и сейчас внутри у меня все похолодело — Джейк больше не хочет со мной дружить.

Вечером, перед тем как заснуть, я снова перебрал все в уме и постарался себя успокоить — Джейк, конечно, переживает из-за чего-то, но это необязательно связано со мной. Дома или в школе что-то не в порядке. Он еще ребенок, к тому же впечатлительный, да и тяжело ему сейчас; надо вести себя по-взрослому, а не устраивать истерики на пустом месте. Нужно узнать, в чем дело, — наверное, тогда я смогу помочь.

В понедельник на большой перемене я отправился к школе Джейка и стал дожидаться, когда все высыпят на игровую площадку. Я должен был увидеть, как он, отошел ли хоть немного. Наконец он появился из красной двери, за ним — Гарри, они помчались к своему дереву и принялись там прыгать и хохотать во все горло, веселые, как никогда прежде. От уныния Джейка не осталось и следа. Гарри что-то шепнул ему на ухо, и тот прыснул, словно невесть что смешное услышал. Гарри еще что-то добавил, притянув его к себе за плечо, и Джейк вообще закатился. Значит, с этим мелким придурком ему весело. Весело с рыжим лупоглазым балбесом, который бросил его и сбежал к футболистам. Я старался не злиться на Джейка, но сдержаться было трудно. Я о нем забочусь, трачу на него время, устраиваю все в «доме с привидениями», прихожу к нему ночью, чтобы он не боялся, а теперь ему, значит, все это надоело. Он, наверное, еще надо мной же и смеется со своим Гарри — над глупым старым Дональдом, у которого нет настоящих друзей.

Обратно на занятия я уже не пошел, а отправился в наше убежище. Усевшись на стул, я увидел рядом бутылку с джином, в которой еще оставалось немного, и несколько банок в пакете на полу. Судя по своему состоянию, я думал, что выпил все, а оказалось, тут хватило бы еще на один заход. Но я не хотел затуманивать мозги, наоборот, мне нужна была ясная голова, чтобы разобраться в происходящем, понять, что к чему. Я начал медленно, по крупицам восстанавливать каждый эпизод и постепенно нашел ответ. Сперва все было отлично, Джейку нравилось дружить со мной, нравились мои истории, нравился дом. Когда они разругались с Гарри, а мамаша ушла в загул, моя забота тоже оказалась к месту. Все изменилось после того, как вернулся Гарри, отвергнутый компанией футболистов. Мысли у меня в голове запрыгали. В ту ночь, когда я пришел к Джейку, чтобы он не боялся, он оставил дверь закрытой. Я ведь пять раз сказал ему днем, чтобы он ее не закрывал, а если это сделает мама, отпер бы замок. Он, конечно, еще маленький, но ведь не дурак же. И потом, когда я подкараулил его на улице — спросить, видела ли его мать меня в кухне, — он, едва заметив меня, рванул вперед. Я-то решил, что он обрадовался и спешит навстречу, а на самом деле он пытался от меня улизнуть. И в лес, где он прятался за деревом, его не просто так понесло, он специально выбрал момент, когда я отвернулся, чтобы скрыться. Теперь до меня дошло, в чем дело. Джейк рассказал Гарри обо мне и о «доме с привидениями», тот придумал какую-нибудь гадость и все испортил. Я был уверен в этом.

Всю неделю во мне росла злость. Сперва она бешено колотилась в груди, потом ядом растеклась в крови и не желала уходить. Мне-то казалось, я наконец нашел что-то чистое, искреннее, доброе. Маленький мальчик, которому нужен был друг. Я не думал таким образом исправить случившееся в Клифтоне — оно было здесь ни при чем, я старался помочь самому Джейку, хотел сделать для него что-то хорошее. Я по-настоящему полюбил его — с ним было весело и вообще здорово. Но теперь все пошло наперекосяк. Я решил, что не стану тратить на него следующий выходной. Отправлюсь в холмы неподалеку и буду мотаться там вверх-вниз по склонам, пока не выдохнусь.

Я правда собирался сесть на пригородный автобус, однако, когда пришла суббота, почему-то снова торчал на площадке, дожидаясь, когда появится Джейк. Вместо того чтобы сидеть на лавочке, как обычно, я укрылся под деревьями. Мне повезло — его матери, видимо, опять захотелось «тишины и спокойствия» со своим новым дружком, и скоро голова Джейка высунулась из-за кустов у входа. Убедившись, что все чисто, он зашагал к «паутинке». Я хотел тут же подойти к нему, но на горке катались двое детишек с родителями. Пришлось ждать — не хватало мне еще переполоха, если Джейк бросится от меня наутек. К счастью, скоро один из детишек ударился головой, расплакался, и семья, подхватившись, ушла.

Джейк сидел на самой верхушке «паутинки». Когда я появился, взгляд у него сделался утомленный, словно у усталой мамаши при виде неугомонного карапуза.

— Привет, Джейк, — сказал я.

— Ага, — отозвался он.

— Есть мысли, чем заняться?

Он пожал плечами.

— Я вообще-то домой собирался.

— Ты ведь только что пришел.

Снова пожатие.

— Тогда жалко, — проговорил я. — А то я тебе хотел рассказать, что видел в доме с привидениями на прошлой неделе.

— Правда? — спросил он без малейшего интереса.

— Я был там один, сидел в нашей комнате и видел ее, женщину-призрака. Прямо лицом к лицу.

Он еще делал вид, что ему скучно, но я уверен, мне удалось его хоть немножко заинтересовать. Однако продолжать я пока не стал — пусть сам хоть что-нибудь скажет. Должна же и от него какая-то инициатива исходить.

— Не мог ты ее видеть, — со всем возможным скептицизмом заявил Джейк.

— Еще как мог. Прямо зашла вот так в комнату, остановилась, взглянула на пол, потом повалилась на колени и как завоет. Я так напугался, что выскочил из комнаты, по ступенькам — и бежать.

— Что, правда видел?

— Я тебе говорю, нос к носу столкнулся.

— А она тебя видела?

— Ей не до меня было. Она тут же на пол упала и давай стенать.

— Наверное, на место, где ее убило.

— Да, точно, в том самом углу, куда пуля попала.

— И ты испугался?

— У меня прямо кровь в жилах застыла, Джейк. Такие она жуткие звуки издавала — я в жизни ничего подобного не слышал. Да ты сам бы струсил.

— Нет, я бы нипочем не испугался.

Теперь уже я изобразил сомнение.

— А потом ты туда ходил? Видел ее еще? — спросил он.

— Ну нет, я туда больше ни ногой.

Повисло хрупкое молчание. И наконец:

— Может, вместе пойдем?

— Ладно, только, чур, не кричать — кто знает, что она может сделать, если услышит. Нам нельзя себя выдавать.

— Я не буду кричать, — пообещал Джейк. — Что я, маленький, что ли?

Мы покинули площадку и направились прямиком к «дому с привидениями». По дороге я пытался завести разговор, но Джейку было неинтересно. Он явно хотел добраться до места, убедиться наверняка, что никакого призрака там нет, и отвязаться от меня. Оставалось только надеяться, что в нашей комнате он вспомнит, как весело нам было раньше, и все станет по-прежнему, совсем как в первые дни.

День стоял серый и пасмурный, будто уже наступил декабрь, и дом под деревьями выглядел еще более мрачным и заброшенным, чем всегда, — словно там и впрямь водились привидения. Во мне, впервые за несколько дней, затеплилась надежда.

— Давно мы сюда не приходили, правда? — спросил я как можно дружелюбнее, но Джейк ничего не ответил.

Внутрь он вошел первым, я — за ним. В коридоре было темнее, чем обычно, однако мальчика это не остановило — он бесстрашно двинулся вперед сквозь полумрак. Перед входом в комнату, правда, Джейк все-таки на долю секунды едва уловимо замешкался, потом шагнул на середину, осмотрел все четыре угла, отыскивая несуществующее привидение, и обернулся ко мне за объяснением.

— Нужно дать ей время, — сказал я. — Не появится же она только потому, что нам так захотелось.

Джейк снова оглядел комнату.

— По-моему, никого ты не видел, — бросил он.

— Может, сядем пока и подождем? — предложил я. — Я взял с собой книжки, чтобы время быстрей пролетело.

— Я книжки больше не читаю.

— Как это не читаешь? Что за глупости?

— Так и не читаю. Книжки скучные.

Я все равно начал вынимать их, чтобы хоть чем-то заняться. Мне совсем не понравилось тупое, упрямое превосходство, с которым он говорил со мной — как какой-нибудь придурок из школы.

— По-моему, никаких привидений здесь нет и не было, — сказал вдруг Джейк. — Ты все наврал, чтобы затащить меня сюда. — Глядя прямо на меня, он добавил: — И вообще ты странный.

Секунду мы смотрели друг на друга, потом он, подстегивая себя, бросил:

— Гарри говорит, ты, наверное, из тех плохих людей.

Повисла мертвая тишина, будто эти слова поглотили все звуки. Я шагнул вперед, и лицо Джейка исказила гримаса страха. Он бросился мимо меня к двери и, прежде чем я устремился следом, был уже на середине лестницы.

Я на ставших вдруг ватными, холодных и негнущихся ногах двигался слишком медленно. Когда через заднюю дверь я выскочил в сад, Джейка и след простыл. Метнувшись к изгороди, я увидел его — синий джемпер так и мелькал в карьере, мальчишка мчался во весь опор, вверх-вниз по крутым взгоркам. Я выбежал за ним и, взобравшись на самую высокую вершину, которая была поблизости, крикнул, чтобы он перестал валять дурака и возвращался. Ответило мне только отразившееся от стен карьера эхо. Потом я снова увидел синее пятно — джемпер маячил среди камней не хуже фонарика, — и бросился за ним.

Джейк, когда я нашел его, прятался в кустах. У меня хватило ума не кинуться туда сразу же, я остался снаружи и принялся уговаривать его выйти, заверяя, что это все полная чушь, что я никогда не сделал бы ему ничего плохого, и как он вообще мог такое подумать. Ответа не было, и я добавил, что, если понадобится, я тут и весь день, и всю ночь простою. Но ему удалось застать меня врасплох — выскочив из кустов, он лягнул меня ниже колена, прямо по кости, и опять пустился бежать. Я рухнул как подрубленный, однако на сей раз среагировал быстрее и уже через пару секунд, хромая, бросился за ним, но скоро потерял в лабиринте дорожек. Он мог прятаться за любым из холмиков, и я двинулся обратно к своему наблюдательному пункту на вершине — посмотреть, не увижу ли его где-нибудь. Опять окликнул его и опять не получил ответа. Я начинал паниковать — все зашло слишком далеко. Снова и снова я обшаривал взглядом весь карьер, но Джейка не находил. Когда я наконец заметил его, меня прошиб холодный пот. Мальчишка висел в десяти футах над землей, карабкаясь, словно паук, по северной стене, пытаясь удрать во что бы то ни стало.

Меньше чем через минуту я очутился рядом и крикнул, чтобы он немедленно спускался. Джейк не ответил, его внимание было поглощено тем, куда ступить и за что ухватиться. Он правда здорово лазил по деревьям и пока справлялся неплохо, однако до верха все равно нипочем бы не добрался, это же не по веткам карабкаться, и я принялся звать его, уговаривая вернуться. Он по-прежнему не откликался, забираясь все выше и выше. Мне стало страшно — Джейк не понимал, что если поскользнется и упадет, от него мокрое место останется. Просто в силу возраста еще не мог представить себе, что будет, если грохнуться с верхотуры на камни. У меня перед глазами так и стоял Оливер Томас — уже умирающий, когда я уходил от него. Мысль о нем погнала меня следом за Джейком. Но я успел подняться только футов на пять, когда тот оглянулся и, увидев меня, в страхе метнулся вверх, едва не сорвался и испустил душераздирающий вопль. Я тут же спрыгнул на землю.

— Все, Джейк, все, — крикнул я, — я стою на месте. Лезь осторожнее, не торопись.

Однако он остановился совсем — левая нога неудобно вывернута, руки вытянуты над головой. Я услышал отчаянный плач.

— Я застрял! Я сейчас свалюсь!

— Джейк, я иду! Ты не упадешь! Стой на месте, не двигайся! Смотри на стену прямо перед собой!

Но он тут же взглянул вниз и снова придушенно заверещал от страха. Я полез по стене, спеша изо всех сил, крича, чтобы он успокоился и не боялся. Сейчас доберусь до него, думал я, сниму оттуда, и он поймет, что я не плохой, что я хотел ему только добра. Может, тогда все наладится.

— Джейк, смотри на стену прямо перед собой и держись крепче!

— У меня голова кружится! — отозвался он. — Все плывет! Я сейчас упаду! Правда упаду!

Он опять издал отчаянный крик. Я торопился как только мог, карабкаясь, взбираясь по стене, подтягиваясь на руках. Еще чуть-чуть, и я был бы рядом. Но тут снова послышался крик. Мгновением позже Джейк пролетел прямо мимо меня, ударился о стену ниже и, отброшенный, упал боком на дно карьера.

Я оставался рядом, пока не приехала «Скорая» — только отлучился к телефону, потом сразу прибежал обратно и больше уже не отходил. Я взял Джейка за руку; он попытался было приподняться, однако закричал от боли, его вырвало, и в рвоте я увидел кровь. Он выглядел в десять раз хуже, чем Оливер Томас тогда, много лет назад, и я сказал, чтобы он не вставал, а сам то и дело поднимался посмотреть, не едет ли «Скорая». Но стоило мне только привстать, как Джейк начинал плакать, и я снова наклонялся к нему. Наконец, я услышал окликавшие нас голоса и закричал как можно громче: «Мы здесь! Мы здесь! Мы здесь!», в третий раз уже на бегу, удирая оттуда, стараясь не слушать плач Джейка. Последнее, что я помню, — как он приподнимает голову, ища меня взглядом, вокруг на земле кровь, и в мыслях у меня: все-таки я был прав — когда такое случается, следы должны остаться.

Глава 25

Купив билет, я сел в автобус. Не помню, как я ехал; в себя я пришел, только когда мы оказались где-то, где было темно и ничего не видно, и водитель заглушил мотор. Тот, остывая, еще потарахтел некоторое время и затих. Я вылез вместе со всеми и из автовокзала вышел на улицу. Хотя я видел все это на фотографиях и по телевизору, раньше мне тут бывать не доводилось; я вообще ни разу не был в большом городе. Я проходил мимо магазинов, мимо сплошь остекленных зданий и старинных домов. Повсюду толпились люди, совсем не как в Клифтоне или в Рейтсуэйте. Всего казалось слишком много, и я вернулся на автовокзал. Но и здесь стоянки следовали одна за другой, на каждой какие-то знаки с буквами и цифрами, и я никак не мог в них разобраться. Я спросил у мужчины в светоотражающем жилете, какой автобус идет в Клифтон, а он ответил: «Все на табло, все на табло» — и указал в сторону огромного плексигласового экрана, торчавшего прямо из дорожного полотна. Я застыл перед ним, однако номера автобусов, города и время отправления кружились у меня перед глазами, словно стая мошкары. На секунду мне показалось, что я сейчас отрублюсь.

— Стоянка «Д», милый. Час двадцать.

Я перевел взгляд на женщину средних лет, не понимая ни слова из того, что она мне говорила.

— Автобус в Клифтон, милый. — Она указала куда-то за мою спину. — Стоянка «Д». Час двадцать.

— Спасибо вам, — проговорил я. — Спасибо.

Не знаю, что творилось у меня с лицом, но она коснулась рукой моего локтя и, повторив: «В час двадцать, милый», потянула за рукав в нужном направлении и только потом пошла к своему автобусу.

Через час я увидел обвитый плющом мост над железной дорогой, потом заброшенный амбар в поле, велосипедный магазин в конце выстроившихся в ряд домов — смутные, полустершиеся напоминания о прошлом, которого уже не существовало. Понемногу улицы и здания становились все более знакомыми, я начинал узнавать места, по которым мы проезжали, и наконец автобус остановился в центре Клифтона. Я сошел и двинулся на Кемпл-стрит. Я хотел подойти к дому с той же стороны, что и тем утром, когда все случилось. У начала Кемпл-стрит я отыскал проулок, выводивший прямиком на Хоторн-роуд. Он выглядел таким же, как я его запомнил, — сквозь серый гравий прорастали трава и бурьян. Выйдя на улицу, я будто снова оказался в своем детстве, которое все это время только и ждало моего возвращения. Я пошел мимо домов — мистера и миссис Доусон, Джексонов, старой миссис Армер. Какие-то из них изменились, другие остались прежними. Говорят, когда вырастаешь, все как будто становится меньше, чем было раньше. Для меня все здесь было таким же, не съежилось ни на дюйм. И вот я уже стоял перед номером семьдесят пять. Я заметил пристройку над гаражом — еще одна спальня или кабинет. Или игровая — у некоторых и такое бывает. Двери и окна новые, но узнать дом, наш дом, все равно можно. Я отвернулся и двинулся дальше, мимо домов миссис Франклин, мистера и миссис Сидалл, мистера Моула, мистера Тэйлора. Следующие я уже не помнил, иногда даже не узнавал на вид. Чем меньше становились номера, тем больше замедлялись мои шаги. И вот, наконец, — девять, семь, пять. Всматриваться я начал от девятого — просто на всякий случай. Уставившись в землю, я обшаривал глазами все вокруг. «Ну же, — крутилось у меня в голове, — ну же. Что-нибудь, хоть что-нибудь». Я прошел взад-вперед раз и еще раз, однако тот, восьмилетний, я оказался прав. Пятен крови нигде не было.

Глава 26

Два совершенно различных воспоминания остались у меня о том дне. Оба они сформировались и запечатлелись в памяти как нечто абсолютно реальное и в то же время зеркально противоположное, будто левая и правая ладони. В обоих я еду на велосипеде — это неизменная часть, я и мой велосипед. К тому времени он уже год как был моим, но мне все еще с трудом верилось, что у меня действительно есть свой собственный велосипед. В первом воспоминании я катался ранним субботним утром по пустырю за домом, и каждый раз, когда перед моими глазами возникал гараж, где произошла история с котенком, меня мучила совесть. Тогда я решил выбраться на улицу. Здесь было не так весело — ни ухабов, ни рытвин, да и места маловато, зато ничто не напоминало о плохом. Мне разрешалось уезжать не дальше дома шестьдесят пять, чтобы мама видела меня из окна. Кроме того, там жил наш знакомый — мистер Тэйлор. Однако именно за его домом склон набирал крутизну, и можно было как следует разогнаться. Пару раз я уже пролетал дальше на скорости, и ничего не случалось. С каждой новой попыткой, осмелев, я мчался все быстрее. Войдя во вкус, я не вцеплялся в руль мертвой хваткой, когда он начинал ходить ходуном, и не жал на тормоза, а наоборот, держал ладони свободней, и все толчки и сотрясения гасились, отзываясь лишь приятно щекочущей дрожью в локтях. Я взглянул на часы — дома я должен был быть только через десять минут. Как раз хватит, чтобы скатиться. Нужно использовать шанс по полной и впервые в жизни спуститься до самого конца Хоторн-роуд. Вполне успею туда-обратно, прежде чем мама меня хватится.

Я стартанул от нашего дома, изо всех сил налегая на педали, домчал до шестьдесят пятого и с этого места уже перестал крутить ногами — колеса катили под горку так быстро, что я за ними все равно не успевал. В половину седьмого я слегка притормозил — там тротуар уходит влево, и если двигаться на полной скорости, сразу вылетишь на дорогу. Дальше снова прямо, нужно только поработать педалями как следует, и мчишься как угорелый. Когда я наехал на него, я уже начал потихонечку замедляться — приближалось оживленное шоссе. Несся я, конечно, еще ого-го, как вдруг у калитки слева мелькнула белобрысая головенка, и почти сразу он оказался у меня под колесами. Выпустив руль из рук, я перекувырнулся, так что небо и земля пару раз поменялись местами в моих глазах, и с размаху сел на асфальт, сложившись почти пополам. Ошеломленный падением и болью от удара, я попробовал подвигать руками-ногами — все вроде бы было в порядке, ничего не сломано. Я поднялся, лицом к противоположной стороне дороги — богатые особняки со ступеньками перед входом слегка плыли у меня перед глазами. Посмотреть, что же случилось, сразу не вышло — сперва я, потеряв ориентацию в пространстве, повернулся не туда, и передо мной возникло шоссе. Наконец, мне удалось обернуться в нужном направлении, и я увидел лежащего на тротуаре ребенка: белые волосенки, синий комбинезончик, розовые босые ножки. Мой велосипед валялся рядом. Я подбежал и, встав на колени, откинул волосы с глаз малыша. Открытые, они смотрели удивленно-сосредоточенно, будто он пытался что-то понять. Я поднял его, поставил на ноги… Малыш повалился вперед и обхватил ручонками мои колени. Плакать он не плакал. Я нагнулся к нему, он потянулся обнять мою голову, и я тоже горячо обнял его. «Как ты? Ничего не болит? С тобой все нормально?» — спрашивал я, заглядывая ему в лицо и лихорадочно осматривая с ног до головы. Я отодвинулся назад, чтобы окинуть взглядом его всего, и он плюхнул свою ладошку мне на нос, будто на кнопку звонка. Еще раз обняв малыша, я взял его за руку и повел к открытой калитке. Он держался крепко и по дороге только раз оступился, и еще при дыхании слышался какой-то сип, будто у него астма, но в остальном все выглядело совершенно нормально — никаких синяков или порезов. Ладошка у него была теплая-теплая. Пока мы шли, я все трещал как сорока: «Так ничего не болит? Вот я на тебя налетел! Видал, как я в воздухе перекувыркнулся?» Дверь дома — красная, с серебристым почтовым ящиком — оказалась приоткрыта. Я хотел постучать, когда сверху донеслись рассерженные крики. Их там было двое, и орали они громче мамы в самый худший ее день. На меня обрушился поток слов, которых я раньше даже не слышал, но инстинктивно понял, что это очень плохие слова. Я протянул руку к двери, дожидаясь, когда те двое хоть на секунду перестанут бушевать, однако едва замолкал один голос, тут же взвивался другой, а потом и оба сразу. Когда наконец наступило затишье, я едва успел стукнуть один раз, как женщина завизжала, будто ее рвали на куски, и постучать снова я уже не решился. Малыш тем временем как-то обмяк, ткнувшись головой мне в ноги. Я развернул его и усадил на крыльцо, прислонив спиной к стене у самой двери. Опустившись на колени, взял его ручки в ладони. Он улыбнулся мне. Я сказал: «Прости», — и он улыбнулся снова. Голова его упала набок, глаза закрылись, хотя он по-прежнему улыбался. Тут я услышал, как на лестнице загрохотало, и в страхе бросился прочь. Добежав до велосипеда, я запрыгнул в седло. Руль был свернут на сторону, но мне как-то удалось приспособиться, я налег на педали и, крутя их с бешеной скоростью, рванул вверх по склону. Надо было успеть, пока мама не заметила, что я заехал дальше, чем она разрешила.

И другое воспоминание, такое же четкое. Только я проснулся, мне захотелось порисовать. После завтрака я взял карандаши, краски и устроился за кухонным столом. Под бумагу я, как положено, постелил старую газету и принялся за дело. Но, потянувшись кисточкой к баночке с водой, стоявшей слишком далеко, я как-то неловко ее задел, и та опрокинулась. Я бросился вытирать, однако мама услышала стук и тотчас примчалась из гостиной. И сразу же — я-то и не заметил — увидела, что мутная вода залила лежавший на столе кошелек. Мама схватила его, но с него текло, и она бросила кошелек обратно, потом сделала три стремительных шага в мою сторону, влепила мне пощечину и, крикнув, чтобы я убирался с глаз, расплакалась. «Она-то чего ревет», — мелькнуло у меня в голове. Щека пульсировала от боли, вспухая и наливаясь тяжестью. «Вон отсюда! Вон! Вон!» — завизжала мама, когда я не двинулся с места. Оставив на столе все как было, я вывалился через заднюю дверь, схватил велосипед и покатил сам не знаю куда. Меня колотила дрожь. Хотя встречный поток воздуха охладил горевшую кожу, я все еще не оправился от шока и ехал еле-еле, вихляя рулем. Мама в первый раз так меня ударила. Когда наконец удалось собрать мысли вместе, во мне начала подниматься злость. Я нарочно проехал дальше шестьдесят пятого дома, нарушая мамин запрет. Подумаешь, пролил воду — да что с ее кошельком случится! За что она меня так? И она же еще и плачет! Я мчался вниз по Хоторн-роуд, почти не трогая педалей, меня и без того несло по склону, разгоняя все сильнее. Почти в самом низу я разозлился всерьез, и мои ноги бешено заработали. Щека горела, ноги наливались свинцом, и я летел, летел все дальше от этой суки! Набирая скорость, я вдруг заметил малыша — он выбежал из калитки прямо на середину тротуара — и вместо того, чтобы ударить по тормозам и остановиться, я еще сильнее налег на педали: вжих, вжих, вжих — и врезался в него на полном ходу. Надолго я не задержался — бросив взгляд и увидев, что крови нет, я снова вскочил в седло, и через несколько секунд меня там уже не было.

Глава 27

Что из этих двух воспоминаний правда, что нет, я не знаю до сих пор. Мне было тогда всего восемь, и я так часто воспроизводил случившееся у себя в голове, так много думал, снова и снова, что уже не могу докопаться до истины. О том, что произошло потом, я знаю, мне рассказали. Малыша нашла мать. Она заметила, что входная дверь открыта, вспомнила об Оливере, выскочила наружу и увидела его сидящим на крыльце, у стены. Он хотел подняться ей навстречу и тут же упал. Видимо, на «Скорой» не включали сирену — я ее не слышал, и мама тоже, — ничего удивительного, так рано в субботу машин на дорогах мало. Мне не сказали, когда он умер — в машине, в больнице или его не стало, когда я еще не преодолел и полдороги домой. От чего — да, говорили: от внутреннего кровотечения. Удар был таким сильным, что он получил слишком серьезные повреждения и просто не мог выжить. Это не укладывалось у меня в голове. В обоих своих воспоминаниях я как будто врезался в маленький холмик, в твердый валун, так что сам полетел с велосипеда, и даже руль у меня сорвало. Как могло что-то настолько крепкое снаружи оказаться таким хрупким изнутри? Неужели человек так неудачно устроен? И ведь ни капли крови, ничего, что можно было бы заметить… Как же так? Здоровый, коренастенький двухлетний малыш просто вдруг раз — и умер.

Сейчас, восемь лет спустя, я вновь посмотрел на землю, но крови нигде так и не увидел. Никаких следов случившегося. Только обратив внимание, как кто-то смотрит на меня из окна соседнего дома, я пришел в себя и понял, что сам не знаю, сколько там простоял. Я зашагал обратно вверх по Хоторн-роуд — мимо изгиба тротуара, в гору, номера домов вновь начали понемногу приближаться к пятидесятым-шестидесятым. Я не думал о том, что дальше; я не думал вообще ни о чем, просто шел к своему старому дому.

Подняв глаза, я увидел какого-то человека, который, опершись на зеленую деревянную калитку и выставив наружу крепкие, мускулистые руки, смотрел на меня. Приблизившись, я узнал мистера Моула. Неужели еще жив — он и тогда казался мне ужасно старым! Но вот он, стоит передо мной и на вид все такой же. Дойдя до него, я остановился. Некоторое время мы глядели друг на друга, потом он сказал:

— Неужто малыш Дональд Бейли из семьдесят пятого?

Я был выше, и ему приходилось задирать голову.

— Малыш, да уж! — повторил он с улыбкой.

В доме тоже все осталось по-прежнему, разве что ковер другой. Я вспомнил, что мистер Моул каждый год подновлял дом внутри, но всегда придерживался одних и тех же цветов, так что обстановка не выглядела ни слишком старой, ни совсем новой, будто с иголочки.

Мы сели в гостиной с чаем. Я огляделся.

— А Грязлика нет?

Мистер Моул покачал головой:

— Умер вскоре после того, как вы уехали. Я подумывал завести другого пса, да так и не решился.

Он подул на свою чашку.

— Как мама?

— Нормально.

— Передавай ей от меня привет.

В холле пробили часы. Набежавшее облачко закрыло солнце, и в комнате потемнело.

— Она знает, что ты здесь?

Я помотал головой.

— Так я и думал. — Он покивал. — По-моему, зря она так тебя тогда утащила. Я все понимаю, но, по-моему, это было неправильно.

Я уставился в пол. Сейчас, восемь лет спустя, рядом наконец был кто-то, кто знал о случившемся и, возможно, не отказался бы поговорить об этом, но я не мог заставить себя сказать ни слова — пусть все останется там, в прошлом.

— Сколько же тебе стукнуло, Дональд? — Он наклонил голову набок и прикрыл один глаз, подсчитывая в уме. — Пятнадцать?

— Шестнадцать, — ответил я.

— Шестнадцать!.. Ну и как ты живешь? Что нового? Почему решил приехать?

Я не знал, что ему отвечать. Перед глазами у меня был только Джейк, лежащий на дне карьера, и пятно крови, в ушах стоял крик мальчика при падении. Повисло молчание, потом мистер Моул вдруг встрепенулся.

— Подожди-ка немножко, Дональд.

Он поднялся наверх, и я услышал, как он ищет там что-то, открывая дверцы шкафов и выдвигая ящики. Несколько минут спустя мистер Моул появился со старой пластмассовой моделькой космического корабля, которую нес на вытянутых руках, будто собирался вручить мне орден. На морщинистом лице играла широкая улыбка.

— Помнишь, Дональд? Помнишь, как ты его любил?

Он передал модель мне, и я, взяв, повертел ее перед глазами. Это был шаттл «Колумбия», подарок на день рождения, моя любимая игрушка. Я всюду таскал ее с собой и буквально не выпускал из рук.

— Откуда она у вас?

— Когда последний раз ты оставался у меня — незадолго до того, как вы уехали, — то пришел с ней, как всегда, и я поставил ее на сервант, чтобы не сломать ненароком. И потом ты про нее забыл — твоя мама вернулась раньше времени и куда-то спешила. Я все собирался занести, а тут вы вдруг уехали, и никто толком не знал куда. Вот она и лежала у меня все это время.

— И вы ее не выбросили?

Он пожал плечами.

— Как же я мог? Ты так ее любил, у меня просто духу не хватило бы. Да я и забыл о ней, вспомнил пять минут назад.

Я повертел модельку в руках. Вот она действительно стала меньше. Я запомнил ее большой, длинной, тяжелой — как будто в ней и правда была вся начинка космического корабля в миниатюре. Сейчас же я держал легенькую дешевую игрушку, выцветшую и старую.

— Ты целый год, как приходил, всегда ее с собой притаскивал. И книги про космос, помнишь?

Я помнил. И первое свое «исчезание» на Нептун, куда я бежал с Земли, — тоже. И как я смотрел из окна спальни в ночное небо, зная, что звезды, которые я вижу, возможно, давно мертвы, и все же не понимая, как это, не веря, что это на самом деле так.

— Я всегда думал, что ты станешь космонавтом, — проговорил мистер Моул, с улыбкой глядя на меня.

Я кое-как улыбнулся в ответ.

— Ну, ты ведь останешься на ужин?

Я не успел ответить, как он поднялся и направился на кухню. Минуту спустя донесся стук ножа о доску. Откинувшись на стуле, я закрыл глаза и вдохнул запах комнаты. Этот дом был самым счастливым местом в моей жизни, но я чувствовал, что, оказавшись в нем теперь, я только разрушаю это ощущение.

Когда я сидел за столом, пытаясь пропихнуть в себя хоть кусочек, мистер Моул спросил:

— Дональд, не хочешь позвонить маме? Дать ей знать, где ты?

Я мотнул головой.

— Это ведь нехорошо, правда? — Он улыбнулся.

Я попытался улыбнуться в ответ, но у меня не вышло.

Мистер Моул вымыл посуду, и я хотел уже уходить — у меня как раз возникла мысль, куда двинуться дальше, — однако он сказал, что сейчас приготовит мне спальню. Сразу дала о себе знать усталость, ноги у меня буквально подогнулись, и я плюхнулся обратно на стул. Я лег рано и проспал почти до полудня. Когда я наконец спустился вниз, мистер Моул буквально силой усадил меня завтракать и, оставив одного, сам отправился поработать в саду. Поев, я вышел следом и стал помогать ему, совсем как много лет назад. Когда время близилось к четырем, я сказал, что мне пора — нужно еще кое-куда зайти.

— Дай маме знать, что с тобой все в порядке, Дональд. Она наверняка места себе не находит.

Я кивнул, и мистер Моул проводил меня до забора. Мы пожали руки — прямо как в кино, — он прикрыл калитку, оперся на нее так же, как вчера, свесив наружу кисти, и смотрел мне вслед, пока я спускался по Хоторн-роуд, направляясь в центр городка.

В библиотеке мне сказали, что нужно доехать автобусом до местечка, которое называется Хетерсби, а оттуда — мили три пешком. Вообще-то в основном туда ездят на машине. Автобус тащился еле-еле, петляя зигзагами между деревушками и поселками и простаивая на каждой остановке минут по десять, хотя почти никто в него не садился. Наконец водитель повернулся ко мне и буркнул:

— Приехали, Хетерсби.

Стоило мне только выйти, как я увидел то, ради чего сюда приехал. Пропустить это сооружение было сложно — оно одно возвышалось над горизонтом такой громадой, похожее на исполинскую спутниковую тарелку. Снизу его поддерживали ажурные металлические конструкции, из центра прямо в небо торчала антенна. Телескоп Пилчарда, наконец-то я до него добрался. На телескоп он не походил совершенно. Я зашагал вперед.

Оказавшись у входа, я миновал парковку и по знакам добрался до бюро экскурсий. Я взялся за ручку двери, но та была закрыта. Появившийся мужчина в форменной куртке и с рацией сказал мне, что они работают только до пяти; можно просто пройтись до основания телескопа и обогнуть его вокруг по дорожке. Ворота запирают в восемь, так что у меня есть сорок минут. Он показал мне, куда идти, и я двинулся в ту сторону.

Так поздно никого из посетителей уже не было. Я стоял в одиночестве, задрав голову вверх. Вдоль дорожки торчали выцветшие щиты, рассказывающие о Томасе Пилчарде и названном в его честь телескопе, я задерживался у каждого, однако не мог ничего понять — слова просто отказывались складываться во что-то осмысленное. Я вновь взглянул на телескоп, но перед глазами у меня был только лежащий в карьере Джейк. Ноги у меня подогнулись, и я опустился на скамейку. Вскоре где-то захрипел громкоговоритель: «Через десять минут мы закрываемся, просьба к посетителям покинуть территорию». Я осмотрелся по сторонам и заметил невдалеке дощатый сарайчик под деревьями. Укрывшись за ними, я стал ждать. Через несколько минут появился охранник с рацией. Прошел, насвистывая, по дорожке, свернул к будке и заглянул внутрь. Возвращаясь обратно на тропинку, он нагнулся и поднял из травы маленького плюшевого мишку, повертел в руках, сунул в карман куртки и удалился. Лязгнули ворота, заработал двигатель, донесся шум отъезжающей машины.

Переместившись в сарайчик, я уселся на пол и стал смотреть на телескоп, огромный и безмолвный. Где-то там, высоко-высоко, заканчивалось небо и начинался космос со звездами и планетами. Где-то там вращался вокруг своей оси Нептун — так же, как и всегда. Понемногу опускались сумерки, темнело — сперва постепенно, потом громадный силуэт телескопа начал стремительно исчезать из виду. Заснул я куда быстрее, чем думал, но спал плохо — мне виделись падающие и искалеченные дети. Утром, разбуженный пением птиц, я чувствовал себя еще хуже, чем после того, как мне сказали о смерти Оливера Томаса.

Наконец появился охранник, вновь обошел вокруг телескопа по дорожке и минут через десять отпер ворота. Через полчаса начали прибывать посетители. Первыми оказались мужчина с маленькой девочкой, которую он держал за руку. Они подошли к охраннику, и мужчина принялся что-то объяснять, поглаживая застенчиво молчавшую девчушку по голове. Охранник нагнулся и, достав из кармана мишку, протянул ей. Та, просияв улыбкой, схватила игрушку и прижала к груди, покачивая. Взрослые засмеялись, пожали друг другу руки, и отец с дочкой, по-прежнему крепко обнимавшей мишку, двинулись обратно к парковке. Я подождал, пока появились еще посетители, выбрался из будки и зашагал к выходу. Никто не обратил на меня внимания, и я, миновав ворота, пересек парковку и вновь оказался на дороге. Куда идти дальше, я не знал.

Глава 28

Зачем я вообще выпросил у мамы этот велосипед? Обычно я не приставал к ней с подобными вещами и не капризничал, знал, что дорогие покупки нам не по карману. Много мне было и не надо — я воспринимал как чудо уже то, что можно набрать в библиотеке целую сумку книг, причем совершенно бесплатно. Все изменилось, когда в семь лет я решил, что мне непременно нужен велосипед. Я понимал, что шансы невелики, что у нас, скорее всего, нет на него денег, но я никогда еще ничего не хотел так сильно. Я только о нем и говорил, так что мама напрягалась уже от одного этого слова. Видимо, она поделилась с кем-то из знакомых, потому что однажды после обеда мы отправились в дом другого мальчика, постарше, и мне предложили попробовать сесть на его велосипед — подойдет ли он мне. Велосипед был для меня великоват, даже если опустить седло до упора, и все же не настолько, чтобы отказаться вообще, тем более что просили недорого. Мама сказала, что мы берем, но велосипед остался пока за закрытой дверью гаража — я должен был получить его только в свой день рождения. Меня заранее распирало от восторга — грязные, засаленные наклейки на раме и потертые ручки не имели никакого значения. Старый, слишком большой — все неважно. Велосипед, настоящий велосипед будет моим! Я наконец перестал донимать маму и только с нетерпением ждал дня рождения — сильнее, чем всех предыдущих.

Когда он наконец наступил, я вскочил утром, готовый выбежать на улицу и помчаться на своем велике так, чтобы ветром взъерошило волосы, затем поднять его на дыбы, резко затормозить на гравийной дорожке за домом, брызнув щебенкой из-под колес. Но так сразу не получилось — сперва мама усадила меня за стол, завтракать.

— Чем быстрее съешь, тем быстрее получишь свой подарок, — сказала она.

Я заработал челюстями изо всех сил, вгрызаясь в тост, а она пока, сидя напротив, настраивала фотоаппарат. Мне следовало что-то заподозрить, уже когда она с ним в руках отправилась за мной в холл, где стоял накрытый велосипед. Я начал приподнимать чехол и застыл на полдороге, увидев новенькие антрацитово-черные шины, серебристо поблескивающие спицы и сияющую алым раму. Ни пятнышка ржавчины, ни царапин, ни наклеек — все безупречно. Я таращился, наверное, с минуту. Мама наконец не вытерпела: «Ну что же ты, Дональд!» — и сама стащила ткань до конца, открыв ярко-красный новехонький «Рали». Я стоял как громом пораженный — таким она меня и сняла, с круглыми от удивления глазами, будто я невесть что узрел. Следующая фотография была сделана, видимо, немного погодя — на ней я уже слегка пришел в себя и гордо держу мой собственный новый велосипед за руль, улыбаясь до ушей.

Конечно, все ребята моего возраста давным-давно раскатывали на великах. Отчасти поэтому и мне так хотелось попробовать. Я смотрел, как они проносятся туда-сюда по улице, мчась наперегонки под окрики соседей и гудки машин. Выглядело это ужасно весело и здорово. Но мне как-то не приходило в голову, что ездить на велосипеде нужно уметь, что надо этому еще научиться. Я просто видел пролетающих мимо моего окна мальчиков и девочек и хотел так же, думая, что достаточно сесть в седло, и дело в шляпе. Так что первый восторг от подарка быстро сменился разочарованием — я понял, что совершенно не умею с ним обращаться. Я вывел велосипед на дорожку за домом, сел на него, а что делать дальше — не имел ни малейшего понятия. Подняв одну ногу, я поставил ее на педаль, затем поднял вторую, но первая в тот же момент очутилась опять на земле, не давая мне упасть. Так повторялось минут, наверное, двадцать. Поехать казалось чем-то таким же невозможным, как вдруг взять и полететь. Я вернулся в дом и спросил маму, как это делается, однако та лишь пожала плечами — ее участие в чуде было окончено.

После обеда я догадался вытащить велосипед на дорогу перед домом и, отталкиваясь от бордюра левой ногой, нажимать на педаль одной правой. Так мне удалось хоть немного продвинуться вперед — уже достижение. Осмелев, я начал делать пару вращений педалями, приподнимая и вторую ногу — я ведь знал, что в случае чего бордюр рядом. К концу дня я кое-как, вихляя рулем, проезжал те же два оборота, но уже без поддержки. Я торчал на улице, пока с гудением не зажглись фонари и мама не затащила меня домой. Я буквально повалился на кровать, зато знал, что здорово продвинулся по сравнению с тем, что было утром. К вечеру следующего дня я преодолевал, хоть и не совсем по прямой, добрых несколько ярдов. Как разворачиваться, я пока не представлял; если мне надо было ехать в противоположную сторону, приходилось слезать и передвигать велосипед. Но со временем пришло и это. Великий был момент, когда мне наконец удалось сделать полный круг, не касаясь ногами земли!.. Я отправился на пустырь, в который упиралась дорожка у нас за домом, и поехал, так медленно и постепенно выворачивая руль, что окружность в итоге получилась размером с площадку для крикета. Уверившись в своих силах, я заворачивал все быстрее и круче, пока не закружилась голова и не пришлось сесть на землю, дожидаясь, когда пройдет. Две недели спустя я умел с шиком резко тормозить и вставать «на козла» не хуже любого другого.

Все лето я буквально не слезал с велика. Уезжать далеко мне не разрешали, так что в основном я болтался вверх-вниз по дороге, не дальше шестьдесят пятого дома, да на пустыре за домами. Что случилось с велосипедом потом, точно не знаю — с собой в Рейтсуэйт мы его не повезли, но чтобы он остался там, в Клифтоне, я тоже не помню. Правда, его забирали в полицию — может быть, так и не вернули. Может, он так и стоит где-нибудь среди других улик, покрываясь пылью и ржавчиной, с выцветшей биркой на руле.

Глава 29

Будь я сейчас в Айове, встал бы спозаранку, выгулял перед работой собаку, позавтракал бы с Люси — яичница, кофе, апельсиновый сок. Потом сел бы в свой пикап и отправился в магазин. Там отворил бы дверь в пахнущий нагретым деревом и пылью зал, сделал бы себе еще кофе и взялся за счета на кассе. В полицейском участке Рейтсуэйта таких приятных запахов не водилось. Мы сидели впятером — двое полицейских, человек в костюме, мама и я — в маленькой, очень жаркой комнате. Вопросы задавал один из полицейских.

— Какие отношения связывали вас с Джейком?

— Мы дружили.

— Шестнадцатилетний парень и мальчик восьми лет?

Я кивнул и произнес:

— Да. — Голос был как будто не мой — слишком высокий и какой-то скрипучий.

— И ты не видел в этом ничего предосудительного?

— Нет, не видел.

— Ты понимаешь, что значит «предосудительное»?

Я снова кивнул.

— Ты проводил много времени на детской площадке недалеко от его дома, так?

— Да, иногда.

— Ты ведь слишком взрослый, чтобы торчать в таких местах, разве нет?

Я промолчал.

— Почему именно на этой площадке? Она почти в двух милях от твоего дома.

— Я хожу по всему городу. Бываю в разных местах.

— И на все детские площадки заходишь?

— Нет. Просто хожу по разным улицам.

— Шестнадцатилетние и восьмилетние обычно не заводят между собой дружбу.

Я не знал, что ответить.

— Ты подошел к нему или он к тебе?

— Не помню.

— Но кто-то из вас должен был заговорить первым? Сегодня первым из нас двоих заговорил я. Кто это был тогда — ты или Джейк?

— Мы просто однажды разговорились в библиотеке. Я часто видел его там, и мне казалось, что ему одиноко. Его мать им не занималась, не заботилась о нем.

— И тогда им решил заняться ты? Стал заботиться о нем?

— Да, вроде того. Время от времени.

— Значит, первым заговорил все-таки ты, когда тебе показалось, что ему одиноко?

— Может быть. Я точно не помню.

— Разве у тебя нет друзей твоего возраста?

— Почти нет.

— Почему?

Я подумал о Нептуне посреди огромного, безмолвного пространства.

— Не знаю, — ответил я.

Глава 30

— Как он упал?

— Я пытался помочь ему слезть, но он запаниковал, потерял опору и упал.

— Джейк говорит, что ты гнался за ним.

— Да, но потом, когда он застрял на той стене, я пытался ему помочь.

— Почему ты за ним гнался?

— Я хотел просто отвести его домой. Он не понял, испугался и начал от меня бегать.

— Джейк сказал, что ты затащил его в дом, чтобы показать привидение, и он пытался сбежать, а ты бросился следом.

— Он сам хотел посмотреть на привидение.

— Которое ты выдумал, чтобы заманить его в дом.

Мама закрыла лицо руками. Почему я не живу один, на вершине высокого холма? Я мог бы спать на чердаке — поближе к небу, к космосу.

— Я придумал его — для Джейка. Чтобы ему было интересно.

— Мы побывали внутри и видели вашу комнату.

— Скажите, с ним все в порядке?

— Это ты все там устроил? Стол, стулья?

— Я не украл их.

— Но это ты принес их туда?

— Да.

— Для чего? Что вы с Джейком там делали?

— Читали.

— Читали?

— Да. Иногда. Страшные истории. Они ему нравились.

— Ты приводил восьмилетнего мальчика в заброшенный дом за две мили от его собственного, и вы с ним читали там страшные истории?

— Да.

Полицейский смотрел на меня, не спуская глаз.

— С ним все в порядке? — повторил я.

— Его выписали из больницы. Но он еще не совсем оправился, ушибы и травмы пройдут нескоро.

— Вы не могли бы передать ему, что я прошу у него прощения?

— За что ты просишь у него прощения, Дональд?

— За то, что из-за меня он упал и поранился.

— И все?

— Еще за то, что напугал его.

— Чем ты его напугал?

— Он просто навоображал себе всякую ерунду.

— Какую ерунду?

Зря я это говорю.

— Он услышал от друга, что я, наверное, плохой человек.

— В каком смысле «плохой»?

— Я не знаю. Но Джейк больше не захотел со мной дружить.

— И ты из-за этого разозлился?

— Нет, не разозлился. Мне стало обидно.

— Ты погнался за ним. Шестнадцатилетний парень приводит восьмилетнего мальчика в заброшенный дом, чтобы показать выдуманное им привидение, и когда тот в страхе убегает, бросается за ним и вынуждает лезть по отвесной шестидесятифутовой стене. Что прикажешь думать об этом, Дональд? До какой же степени он был напуган?

— Все было не так.

— А как все было?

Что бы я ни сказал, стало бы только хуже.

Глава 31

Хуже и правда стало, когда выяснилось, что я провел ночь в доме Джейка. Я им об этом не рассказывал, но они, видимо, снова поговорили с мальчиком и узнали от него. Днем за нами с мамой приехала полицейская машина, и нас опять отвезли в участок.

— Ты действительно вломился к нему и остался в его комнате?

— Я не вламывался. Ему было страшно одному.

— То есть ты опять заботился о нем? Помогал ему?

— Да. Он сам хотел, чтобы я с ним остался.

— Он говорит другое. По его словам, ты появился однажды вечером, постучал в заднюю дверь и заставил его впустить тебя.

Я покачал головой. Все было не так.

— Ты заставлял его?

— Нет. Он сам меня впустил.

— Он сказал, что боялся тебя, боялся, что иначе ты не уйдешь.

Я не знал, чему верить. Если бы я мог поговорить с Джейком напрямую. Мне вовсе не казалось тогда, что он напуган.

— Спросите его о грозе. О той ночи, когда была гроза. Он боялся грома и молний, и я остался с ним. Со мной он смог опять заснуть.

— Сколько раз ты приходил к нему по ночам?

— Два раза.

— Два раза?

— Да.

— И ты не видишь в этом ничего предосудительного? Вот так заявиться ночью к восьмилетнему мальчику и торчать у него до утра?

— Но он оставался один. Мать постоянно бросала его одного.

На секунду он ослабил напор:

— Тебе не следовало действовать самому. Во всяком случае, не так. Нужно было сказать кому-нибудь.

— Я просто приглядывал за ним. Старался ему помочь.

— Ты пользовался тем обстоятельством, что он оставался один?

Я помотал головой.

— Я просто старался доставить ему удовольствие.

Полицейский взглянул на меня с сомнением. Казалось, он все никак не мог прийти к выводу, кто перед ним.

— Каким образом?

— Я читал ему, приходил к нему, когда он оставался один, и дом ему нравился, а иногда мы играли снаружи.

— И ему это доставляло удовольствие?

— Думаю, да. Иногда.

— Ты делал что-нибудь еще, чтобы доставить ему удовольствие?

— Я покупал ему газировку, конфеты. Шоколадки. Играл с ним, читал ему.

— Я говорю о другом, Дональд.

Он уставился на меня, не мигая, и я старался смотреть так же в ответ, но не выдержал и опустил глаза.

— Нет. Ничего больше я не делал.

Под его взглядом я почувствовал себя так, будто и вправду трогал Джейка где только можно и нельзя.

Глава 32

В этот раз одними надписями на дверях и орущими под окном подростками не обошлось. Я вообще старался покидать дом как можно реже — в школу я все равно не ходил, — но не век же сидеть в четырех стенах. Я не знал, что там с расследованием, дело дожидалось рассмотрения, и мне просто необходимо было найти способ отвлечься, сбежать от всего этого, так что я отправился в библиотеку за каким-нибудь новым чтением. Добрался я туда без приключений, но внутри, в месте, где бывал на протяжении многих лет, вдруг почувствовал себя неуютно. Поспешно набрав книги, я зарегистрировал их через автомат и побыстрее ретировался домой. Проходя мимо людей, ощущая на себе их взгляды, я знал, что они, скорее всего, обо мне думают. Мне отчаянно хотелось выкрикнуть им — все, о чем они слышали, все, что им говорили обо мне, все это неправда! Но нет, это не поможет, остается только терпеть — пусть их глазеют и думают что хотят. Сторонясь оживленных улиц, я стал пробирался окольными путями.

Когда я дошел до середины проулка позади Лайм-стрит и от дома меня отделяло всего ничего, за спиной вдруг послышался шум бегущих ног, и прежде чем я успел повернуться и как-то прикрыться, на мою голову обрушился удар. Били чем-то твердым и тяжелым, и, хоть боли я сперва не почувствовал, меня швырнуло на землю. Нападающих оказалось двое, один продолжал лупить меня своей дубинкой или что там у него было, а второй принялся пинать меня ногами. Я сжался в комок и попытался закрыть голову руками, но это было все равно что прятаться от грозы, застигшей тебя на вершине холма, — бежать все равно некуда и остается только ждать, пока она пройдет. Сперва мне было страшно, а потом уже все равно. Через какое-то время я отрубился. Когда я пришел в себя, они исчезли, но я не чувствовал своего тела. Потом я, наверное, потерял сознание снова; следующее, что я помню, — склонившаяся надо мной женщина успокаивающе поглаживает меня по руке, приговаривая:

— Не бойся, милый, это я, Сара, из двенадцатого. Лежи смирно, не двигайся. Я позвонила в «Скорую».

Она подала мне стакан воды, но я не мог понять, где мои губы, а где стекло, то и другое ощущалось одинаково. Когда меня переносили в машину, Сара, извиняясь, сказала, что поехала бы со мной в больницу, но ей нужно встретить детей из школы, и сделать это больше некому. Я не успел даже поблагодарить ее, как двери «Скорой» закрылись.

В приемном покое все старались не садиться близко ко мне — не знаю, во что я вляпался, катаясь по земле в этом проулке, но воняло от меня ужасно. Все тело болело чем дальше, тем больше. Грудь жгло огнем, всю левую сторону охватывал попеременно то жар, то ледяной холод, сменяя друг друга за считаные секунды, правая рука не действовала — я был уверен, что что-нибудь сломано. Как только меня привезли, мое общее состояние оценила медсестра, включив в очередь на прием, и потом два часа пришлось ждать осмотра врача. Наконец мужчина в синих брюках и халате, назвав мое имя, провел меня по коридору к кровати и задернул за нами штору. Он принялся спрашивать, сколько пальцев он показывает, рисовать пальцем у меня на лбу фигуры и символы и тоже спрашивать, что это. Потом я должен был сказать, какой сейчас год и месяц. Потом меня раздели, осмотрели и отправили на рентген. Когда я вернулся из рентгеновского кабинета, подъехала полиция, чтобы задать мне несколько вопросов, но мне не хотелось с ними говорить. Я узнал того, кто лупил меня по голове — это был брат Фионы Тайлер. Полицейским я сказал, что ничего не видел — на меня напали сзади, и я никого не успел разглядеть.

Про то, что я потерял сознание, я врачу тоже не говорил, и меня, перевязав, отправили домой. У меня были сломаны два ребра и два пальца на правой руке плюс все тело в синяках. Когда я наконец увидел свое лицо в зеркале, оно оказалось распухшим как подушка, так что черты расплывались и наезжали друг на друга. Мне сказали, что это еще ничего, при такой площади кровоподтеков могло быть хуже. Боль все не отпускала. Мне дали таблетки, но они не помогали, подействовала только двойная доза. После перевязки врач распорядился, чтобы мне вызвали такси, но у меня не оказалось с собой денег. Когда я сказал, что пойду пешком, мне не позволили, и, поскольку приехать за мной было некому, меня снова подвезли на «Скорой». Я просил остановить за пару кварталов от дома, не желая попасться на глаза маме, но женщина-парамедик сказала, что они должны доставить меня прямо до двери. Все же мне повезло — мама не видела подъехавшей машины, и я, незаметно проскользнув в дом, сразу улегся в кровать. Когда на следующий день я спустился к завтраку, мама едва вымолвила: «О господи, ты только посмотри на себя» — и заплакала. Чувствовал я себя ужасно — снова ей страдать из-за меня. Ее, конечно, не били, но это было почти то же самое. У меня, по крайней мере, оставались мои «исчезания», с помощью которых я мог скрыться от всех. А мама из-за меня потеряла Клифтон, а теперь и Рейтсуэйт тоже. Куда ей теперь деваться?

У меня же была на уме одна идея. Она пришла ко мне, когда я возвращался на автобусе обратно в Рейтсуэйт после ночи, проведенной у телескопа Пилчарда. Она возникла у меня в голове целиком и сразу, как всегда бывало с лучшими из «исчезаний». Стояло чудесное утро, все вокруг улыбались, тут и там в автобусе между женщинами завязывался разговор, утихавший, когда они выглядывали в окна и любовались холмами и деревушками, мимо которых мы катили. Люди на улицах, выгуливавшие собак или отправлявшиеся за покупками, на ходу приветствовали друг друга и казались полностью довольными своей жизнью. Каждый там, где он и должен быть, и делает то, что и должен делать. Вот тут я и понял, куда исчезну в следующий раз, понял, куда мне двигаться дальше.

Глава 33

Сперва я хотел повидать Джейка. Я знал, что делать этого не стоит, что мне могут грозить большие неприятности, но я должен был убедиться, что с ним все в порядке, что мне сказали правду. Я дожидался за деревьями у школьного двора. Время я опять перепутал, и мне пришлось простоять минут десять, прежде чем площадка начала наполняться детьми. Наконец я увидел Джейка. Их компания выросла — кроме него и Гарри, появился еще один, третий парнишка, на вид такой же охламон, как и Гарри. Погода недавно поменялась, после нескольких месяцев тепла впервые похолодало, и эти двое были в куртках, а Джейк по-прежнему в одном джемпере. Не знаю, имелась ли у него вообще верхняя одежда, — я ничего другого на нем не видел, но что-то же к зиме ему понадобится. Ну, может, учительница обратит внимание. Их место все так же оставалось возле дерева в углу двора. Они сразу отправились туда и принялись резвиться, весело болтать, смеяться, пихаться — в общем, все у них было отлично, и я порадовался за Джейка. Только когда те двое бросились куда-то бегом, а он поспешил следом, я обратил внимание на его ногу — он слегка подволакивал ее, словно не мог нормально оторвать от земли. Из-за этого Джейк не поспевал за друзьями, но не похоже было, что ему больно, да и вообще что он чувствует какое-то неудобство. Лучшего подтверждения, что он жив и практически здоров, я не мог и желать. Понаблюдав за ним еще минуту или две, я ушел оттуда и направился через весь город к «дому с привидениями». Уже с дороги я увидел, что полиция побывала там не зря — все окна были забраны решетками. Сзади то же самое — решетки на двери и окнах. Снова попасть внутрь я не мог.

Глава 34

Единственным человеком, с которым я еще хотел увидеться, была Фиона. Отправиться к ней домой я не мог из-за ее брата, в школу я по-прежнему не ходил, так что оставалось не спускать глаз с карьера. Наконец я заметил ее там, внизу. Я не знал, как она отреагирует на мое появление, но мне было важно поговорить с ней. Я позвал ее, однако она в своих наушниках не услышала и продолжала удаляться от меня. Когда я догнал ее и тронул за плечо, она чуть не подпрыгнула и резко обернулась ко мне.

— Дональд, чтоб тебя! Напугал до смерти!

— Извини.

— Какого хрена ты так подкрадываешься?!

— Извини.

— Господи, ну у тебя и вид.

— Было еще хуже.

— Что же они с тобой сделали!

— Я не знал, захочешь ли ты теперь со мной разговаривать.

— О чем ты вообще думал, Дональд?

— Я не делал ничего плохого.

— К нам приходила полиция, мне задавали вопросы, а я даже не знала, что отвечать.

— Я ничего такого не делал, — повторил я.

— Я тоже в это не верю.

— Только вот все остальные думают именно так.

Она вытащила пачку сигарет и протянула одну мне. Я взял, и мы двинулись по тропинке. Остановились мы, только когда дошли до дальнего, отвесного склона карьера.

— Откуда он упал? — спросила она.

Я показал пальцем.

— Охренеть…

— Говорят, тут теперь поставят ограждение — чтобы больше такого не случилось.

Надолго мы там не задержались — меня мутило от одного вида. Когда мы зашагали обратно, я стал рассказывать ей о Клифтоне и о мальчике по имени Оливер Томас. В конце концов мы дошли до моего дома, сели в кухне, и я продолжил. Я выложил ей все — и о двух сохранившихся у меня воспоминаниях, и вообще все, что только мог. Мама была в соседней комнате и наверняка знала, что происходит, но даже не попыталась остановить меня.

Глава 35

После того как я повидал Джейка и Фиону, я был готов. Тем вечером, когда я решил, что пора, я отправился к себе в спальню в обычное время, но раздеваться не стал и свет оставил включенным. В полночь, дождавшись, когда мама уснет, я выскользнул из дома. На чистом, ни облачка, ночном небе группками теснились яркие звезды. Я дошагал до Лайм-стрит и как можно тише опустил открытку со словами благодарности в почтовый ящик дома двенадцать. Затем прошел в обратном направлении к Истхем-стрит, от которой отходили подъездные дорожки к роскошным особнякам. Срезал путь через лесок — так же я таскал мебель в «дом с привидениями» — и двинулся поверху к отвесной стене карьера. Обрыв отделяло от дороги высокое проволочное ограждение, чтобы никто не сорвался, однако я заранее все разведал и нашел дыру, через которую мог забраться внутрь. Продираясь сквозь заросли, я заметил под деревьями строительный вагончик. Раньше я его здесь не видел. Я тронул дверь, но она оказалась заперта. Устроившись рядом с кромкой пропасти, я пару часов сидел, попивая пиво — у меня было с собой несколько банок. Я не стал доводить себя до такого же состояния, как в прошлый раз, — просто хотел слегка притупить чувства. Ночь стояла чудесная, всюду царили мир и спокойствие, не хуже, чем в любом из моих «исчезаний». Поднявшись, я подошел к краю и взглянул вниз, в густую черноту у меня под ногами. Ни дна и вообще ничего не было видно. У меня начала кружиться голова, и я отступил назад. Я подумал о Джейке и об Оливере и решил, что постараюсь выкинуть из головы обоих. Я посмотрел поверх карьера на наш ряд домов вдалеке — горело только мое окно, единственное пятнышко света. Я вдруг понял, как легко ушел оттуда, — я уже оказался так далеко от мамы, что сейчас не услышал бы ее голоса, даже если бы она кричала.

В сумке у меня была одежда, в кармане деньги, которые я вытащил у мамы из кошелька, — не очень много, но на дорогу должно хватить. Первый автобус проходил через город в половине девятого; в шесть я покинул карьер, боясь опоздать. Когда мы отправлялись из Рейтсуэйта, в автобусе сидело всего три человека, но когда он подъезжал к автовокзалу, люди ехали уже стоя, держась за поручни и стараясь не попадать друг на друга на крутых поворотах. Наконец-то автобус остановился, открыл двери и выпустил пассажиров. До пересадки был еще час, и я прогулялся по широким центральным улицам. Хотя на этот раз я чувствовал себя намного лучше, большой город по-прежнему меня пугал — люди повсюду сновали туда-сюда на огромной скорости, словно носясь наперегонки, и я все время оказывался у кого-то на пути. Я изо всех сил старался никому не мешать, но, куда бы я ни шел, обязательно попадался кому-нибудь под ноги. Боясь не найти дорогу обратно или пропустить свой автобус, я не стал уходить далеко и гулял не слишком долго.

Было примерно без четверти одиннадцать, когда я постучал в дверь. Никто не ответил. Я присел на крыльцо дожидаться хозяина, надеясь, что он не уехал куда-нибудь отдыхать. Через пару минут мне показалось, что за домом щелкают садовые ножницы. Подхватив сумку, я двинулся к боковому входу и прислушался — звук точно шел из сада, хозяин был там. Скрипнув калиткой, я двинулся вдоль стены и наконец увидел его в дальнем конце участка — стоя на коленях, с закатанными рукавами, он подрезал какие-то кусты.

— Мистер Моул, — позвал я.

Из-за нервозности мой оклик получился слабым, и на таком расстоянии он ничего не услышал. Тогда я прочистил горло и снова произнес его имя, уже громче.

Благодарности

Я благодарю:

Энтони Харвуда, Джулиана Луза, Кейт Мюррей-Браун, Алекса Боудена, Джима Ли, Джеймса Макграта, Джулиетт Томлинсон и всех-всех в издательстве «Фабер».

Content

Роберт Уильямс
Корень всех зол

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Благодарности