Светлана Валерьевна Воинская

Поцелуй Валькирии

1

Gebo — партнерство.

Солнце и луна, исполняя небесный ритуал, все же далеки друг от друга и столь непохожи. В единстве сохраняй свой лик.

Пальцы Адель нашли в кожаном мешочке руну и бросили на постель. Партнерство? Она откинулась на подушки. Под грязным потолком висела люстра с облезлой эмалью, по изогнутым стеблям и цветам из железа ползали насекомые. Ядовитые? Адель равнодушно наблюдала, как они перебирают липкими лапками, как дрожат их медные крылышки. В раскрытое окно врывались звуки оживленной улицы Иерусалима, выжженной солнцем, пыльной, где торговцы смешались с иммигрантами, а бородатый раввин спешил к молитве на велосипеде. Квартал патрулировала группка солдат. Вслед за ревущими автомобилями катил тяжелый броневик — временное перемирие с арабами не влекло окончания войны. Из соседних окон лилась хасидская мелодия, вскоре ее заглушит унылое пение монахов-францисканцев — от Львиных ворот Старого города они начнут ежедневное шествие.

Сентябрьская жара убивала аппетит, но Адель взяла с тарелки куриную шейку. Фаршированная печенкой и луком, она выглядела достаточно съедобно, чтобы, поморщившись, прожевать. Владелец гостиницы придерживался законов кашрута[1], и было немыслимо требовать креветок, крабов или осетра. Реакция на подобный запрос походила на возмущение хозяина мусульманской кофейни, у которого просили выпивки.

Щебетало радио. Услышав первые слова новостей, Адель перевернулась на живот и прибавила громкость.

— Два часа назад представители ООН в Иерусалиме граф Фольке Бернадотт и полковник Андрэ Серотокс убиты террористами. Все мы знаем… — голос захлебнулся в волне помех.

Адель попыталась настроить радио, ловя частоту — приемник шипел на нее, словно гадюка. Отправив в рот еще один кусочек, Адель отметила, что ее аппетит заметно улучшился. Представители ООН расстреляны! Теперь недавние друзья отвернутся от Израиля. Новорожденному государству не исполнилось и полугода, и денежное возмещение семьям убитых разорит его скромную казну. ООН разгневана, пустоголовая общественность будет долго гореть возмущением. Мило. Тонко. Похвально.

С тарелки исчезла еще одна куриная шейка, салфеткой Адель вытерла жир с пальцев и выключила радио. Что-то вынудило ее перестать жевать. Адель замерла и услышала легкий скрип. Звук доносился от двери — кто-то пытался проникнуть в комнату. Она распласталась на постели, натянув до подбородка простыню и сжимая под подушкой «вальтер». Скрип не повторился. Адель более не различала ни шума улицы, ни шипения и треска радио в соседнем номере. Звуки погасли, но в воцарившуюся тишину не вторглось ни единого шороха. Напряжение дошло до предела — инстинкт редко подводил ее. Чужой был рядом.

Минута, другая…Онемевшее тело просило пощады. И вот окружающая пустота вобрала аромат крепкого табака…

— Не притворяйтесь, Адель фон Розенберг. Ритм вашего дыхания подсказал мне, что вы бодрствуете.

Адель медленно села. Посетитель находился в кресле подле кровати, в его пальцах дымила сигарета. Не еврей. Слишком высокий и худой для японца, он удостоил ее учтивым полупоклоном. Адель молчала, ожидая продолжения тирады, но гость не спешил.

— Что привело вас сюда? — вежливо, будто продавщица из ювелирного магазина, поинтересовалась она.

— Не что, а кто. Арийка, которую повесят на первом же гранатовом дереве и которая, — он бросил ироничный взгляд на тарелку, — ест мацу и куриные шеи. У вас есть несколько минут, чтобы собраться.

Скрытое простыней око пистолетного дула неотступно следило за ним. Спортивная рубашка, легкие брюки, фотокамера на шее… Какими опасными могут оказаться туристы!

— Вы здесь, потому что посланец ООН расстрелян, — констатировала она. Лицо японца оставалось непроницаемым. — По-вашему, я давно должна быть в самолете? А мне тут нравится, — голос подвел ее — беспечность получилась неестественной. Неужели ее все-таки заподозрили? Она не учла это. Возможно, выбраться из города окажется несколько труднее, чем казалось прежде.

Ее слова не произвели на гостя ни малейшего впечатления, японец оставался раздражающе спокоен и снизошел только до:

— Ценю ваше самообладание.

— Цель вашего прихода? — напомнила Адель. — Я не знаю толка в беседе. Отвыкла. Так что побыстрее закончим.

— Я собираюсь увести вас отсюда.

Адель устало вздохнула.

— На улицах Нюрнберга, после казни офицеров СС и СА, — произнесла она, как бы между прочим, — устроили настоящий аукцион — продавали веревки, на которых были повешены Штрейхер, Кейтель и остальные. По поверью веревка с виселицы приносит счастье. И от покупателей не было отбоя.

Он не смотрел на нее, разглядывая лампу:

— Веревок продали куда больше, чем потребовалось для казни? — он знал, что угадал, и лениво оправдался: — Я немного знаком с законами спроса и предложения.

— А я была там… — она помнила окаменевшие лица судей, трусливые повадки шакалов-свидетелей, глухие голоса «преступников». Она была там. Неужели японец думал запугать ее?

— А говорили, не можете поддержать беседу… Из вас выйдет прекрасная собеседница. В вестибюле двое шведов рассматривают вашу фотографию — как в парике, — он ткнул пальцем в ее черные локоны, — так и без.

Двое?

«Мышку, серую плутовку,

Заманили в мышеловку.

Эй, собаки,

Плюх и Плих!

Вот вам завтрак на двоих!»[2]

— Я уже слышу их шаги — они на первых ступеньках лестницы.

Адель прислушалась и усмехнулась:

— Видимо, мой слух подводит меня. Так их двое? И нас двое, — Адель даже не пошевелилась, зато позволила себе от души зевнуть. — Можете даже не участвовать, справлюсь одна.

— А если взглянуть в окно, можно увидеть патруль — солдаты караулят у входа в гостиницу. Это ваш предполагаемый эскорт.

Теперь Адель услышала шаги, и напускное безразличие вмиг исчезло с ее лица. Она рывком вытащила из-под кровати сумку, которая всегда была собрана, натянула теннисные туфли и выскочила в коридор. Европейцы не спеша поднимались по лестнице пролетом ниже, обмениваясь шуточками — неужели она ошиблась, и это обычные постояльцы направляются к себе в номер? Японец подтолкнул ее и бесшумно притворил за собой дверь. Адель бросилась по коридору, благо шаги приглушал истертый ковер. Скорее к тому распахнутому в узкий переулок окну! Но почему она должна бежать? Почему поверила словам незнакомца? Адель остановилась и юркнула за угол стены. Двое остановились у двери ее комнаты, словно по пути в свой номер вспомнили забавную историю. Они все еще продолжали разговаривать, когда один из них ударом ноги вышиб дверь. Теперь Адель ничего не оставалось, как последовать за японцем.

Прыгая из окна вниз, Адель неудачно вывернула руку и, приземлившись, поняла, что повредила плечо. Но сейчас думать об этом некогда. У стены японец ожидал ее. Они выскользнули на улицу, к толпе прохожих.

— Насекомые! — раздался крик. — Уберите от меня мерзких тварей! Они падают с потолка!

Адель вспомнила о люстре в своем номере. Привлеченные бранью, солдаты, дежурившие у отеля, кинулись внутрь.

— Дегенераты, — прокомментировала она, не оглядываясь.

Сбоку извилистая улочка уводила через дворы, терялась среди низеньких домов, и Адель выбирала момент, чтобы кинуться туда — отделаться от всех сразу: от патруля, шведов и навязавшегося в спасители японца. Но тот словно заметил, как она замедлила бег и озирается по сторонам в поисках лазейки — его рука стиснула ее запястье, и вырваться без боя теперь оказалось невозможно. Адель выругалась, но японец увлекал ее дальше мимо кафе и лавочек.

Спустя минуту вслед беглецам раздался крик «Расступись!» и по асфальту загрохотали резиновые подошвы. Адель обернулась — впереди погони мчалась парочка потрепанных европейцев, за ними, гремя автоматами — кучка солдат.

Сердце Иерусалима — Старый город заняли иорданцы, и потому он был недоступен иудейскому отряду. У Львиных ворот спутник Адель умерил бег и предъявил арабскому патрулю документы.

— О, вы только посмотрите! — воскликнула она, указывая патрульным назад. — Эти двое вооружены, их преследуют солдаты!

Иорданцы взялись за оружие. В десяти шагах от ворот преследователи остановились — ни одна из сторон не желала спровоцировать конфликт. Встретив направленные дула автоматов, мужчины в штатском выругались и повернули назад, сопровождающие их солдаты отступили. Фигуры японца и немки затерялись среди темных ряс францисканцев — с крестом и пением монахи начинали торжественное шествие по Виа Долороза, дороге скорби, которой Иисус шел на Голгофу. Следуя за паломниками, беглецы миновали мусульманскую улицу со множеством лотков, где торговали клетчатыми платками-куфиями, терновыми венками, кальянами и распятиями. Вскоре они отделились от процессии и скрылись в полутемном зале арабской закусочной.

— Жарко, — платком Адель вытерла шею, промокнула лицо. Выудив из темных кудрей шпильки, стянула с головы парик. Ее светлые, отливающие платиной волосы, были жестоко стянуты в тугой узел на затылке.

Кен выбрал столик и отодвинул для нее стул. Адель машинально села, забыв о его присутствии. Для нее Кен оставался тенью, одним из прислуги или официантской братии. Адель совершенно не интересовало его имя. Возможно, она воспринимала как должное то, что он помог ей.

— Кендзи… Кен Яширо, — закурив, представился он.

Адель кивнула, не утруждая себя запоминанием экзотического созвучия. И Кену оставалось только в молчании наблюдать за ней. Именно так он и представлял немку — по фильмам Марлен Дитрих или Лени Рифеншталь, что-то между андрогеном в мужском платье и сверхженщиной, покоряющей вершины. Адель нельзя было назвать очаровательной — она не могла позволить себе лишней улыбки, озорного взгляда, таинственного взмаха ресниц. От ее красоты веяло стужей. Как от бесценной статуэтки, вокруг которой простирается минное поле. Неуклюжий шаг вперед и…

Благодаря официанту в чалме на столе появились бронзовые вазы с фруктами, корзина ароматного лаваша, чашки и кувшин айвового сока. Заляпанное жиром меню на корявом английском предлагало чечевичный суп, фаршированный брынзой перец, бараньи колбаски и мэнсаф[3]. Адель отказалась, Кен был вежлив и не стал есть в одиночку.

Она словно не видела его — оценивала свое положение. Ей придется достаточно сложно: следовало укрыться, уехать, а дороги, наверняка, перекрыты. Туристы наперечет, языка она не знает. Да еще поврежденное при прыжке из окна плечо, которое стало тихо ныть. Снова прятаться? Ее взгляд остановился на японце.

— Почему в гостинице вы ждали?.. Прошла минута, прежде чем вы заговорили со мной. С какой целью скрипнули замком, если умеете быть бесшумным?

— Ваше мнение?

— Кокетство профессионала, — она скривила губы. — Продемонстрировали, на что способны.

Он усмехнулся, разлил по чашкам сок.

— Легкий способ узнать, с кем предстоит иметь дело. Замок скрипнул — у человека масса вариантов, как поступить.

— И его выбор о многом говорит, — снисходительно подытожила Адель. — Выстрелит в дверь — холерик, затаится за углом — флегматик, скроется через балкон — трус… — Адель скептически пожала плечами, оторвала от виноградной кисти несколько ягод.

Кен допил свою порцию сока, прежде чем ответить.

— Не пытайтесь обмануть меня — вам интересно, как я характеризую ваш выбор.

В серьезных голубых глазах не появилось и тени улыбки.

— Зачем вы появились, вот что мне интересно.

Кен улыбнулся:

— Чтобы вы не сошли с ума от одиночества.

2

Ehwaz — движение. Плющ.

Побеги плюща, стремясь к свету, растут с поразительной быстротой, заполняют щели и приносят гибель деревьям. Приобретая на пути новое, исследуя, делитесь своим достоянием.

В самолете Кен сразу же раскрыл американскую газету, одну из тех, чьи строчки заполнены финансовыми прогнозами и биржевыми курсами. Адель подавила желание задать вопрос и отвернулась к иллюминатору. Что ему нужно? Японец заранее подготовил билеты — был уверен, что она полетит с ним. Значит, там, в гостинице, он просто дождался, когда ситуация усложнится настолько, что у нее не останется иного выхода.

Боль в плече мешала уснуть, но Адель закрыла глаза.

Украдкой Кен разглядывал ее — совершенство, конкретный результат селекционного отбора: точеное лицо, превосходная осанка, фигура спортсменки. Ее происхождение было на редкость чистым — дочь чистокровной немки и офицера, чьи предки воевали под знаменами рыцарских орденов.

Когда Адель вступила в «гитлерюгенд»[4], ей исполнилось десять. Двадцатого апреля, в день рождения Гитлера, в крепости Мариенбург ей повязали красный галстук, и тысяча рук взметнулась в нацистском приветствии. В глазах Адель сияли слезы — последние в ее жизни. Теперь она должна не знать слабости, нежности, быть равнодушной к боли. В ее взоре фюрер ожидал видеть лишь блеск хищного зверя. И она вырастет стройной и резвой, как борзая, гибкой, как кожа, и твердой, как крупповская сталь.

— Кофе? — предложил стюард.

Адель отрицательно качнула головой — не смела преступить заповеди фашистского юношества, в их числе значились отказ от кофе, сигарет и алкоголя.

Искусство, музыка, журналистика, стрелковое дело… В стремлении быть лучшей, побеждать в спортивных состязаниях, в погоне за числом мероприятий Адель доводила себя до изнеможения, и в сорок четвертом в первых рядах солдат-школьников попала на фронт, в отряд «вервольфа» — «оборотней». Именно эти мальчики и девочки отстаивали Берлин, когда никто из кадрового состава фолькштурма не желал драться. Именно ребята из «гитлерюгенд» ловили и казнили дезертиров и отступающих. И после капитуляции Германии «оборотни» продолжали выполнять боевые задания, поскольку не получили приказа об их отмене.

Настороженный взгляд Адель схватывал мелочи нового пространства, новой среды обитания. Поток людей с чемоданами увлекал их за собой через стеклянные двери аэропорта к бесчисленным такси, уносящим приезжих к незнакомой жизни.

После оформления документов Адель отошла в туалет, перед зеркалом оголила ноющее плечо — кожа слегка покраснела. Пустяки, она займется им позже, когда другая проблема — японец — будет решена. Тот дежурил возле двери с ее сумкой в руках. Зачем-то Адель была нужна ему. Возможно, из одной ловушки он сопровождал ее в другую. Пусть в войне его нация поддерживала Германию, это совершенно не означало, что ее спутник не опасен.

Теперь за окошком автомобиля проносились нетронутые войной улицы, в воздухе застыл запах не пороха, а выхлопных газов, в барах и ресторанах звучал джаз. В глазах женщин нет следа пережитых ужасов, они не знали лишений, их пустые головки забиты лишь новостями моды: Кристиан Диор, свежая коллекция, новый образ. Адель провожала взглядом фланирующие вдоль бульваров фигурки с затянутой талией и широкой юбкой. Миниатюрные шляпки, крошечные сумочки, маленькие перчатки — почти игрушечные… В них чудилось что-то детское.

В зеркале над лобовым стеклом ее отражение — отражение времени, которое она не могла покинуть, где осталась навечно. Волосы, уложенные в сетку, лицо, лишенное даже легкого штриха грима, строгий мужской костюм, отсутствие украшений… Лишь шарфик на шее — скупой оттенок женственности. В последний год войны в Берлине нельзя было достать даже чулок — женщины красили ноги коричневой краской, а сзади выводили тонкие полосы, имитируя чулочные швы.

Мимо проносились «бьюики» и скучные «кайзеры», «ситроены» с выпученными, как глаза креветки, фарами, «жуки», вывезенные американскими военными из Германии как сувенир. Кен не отрывался от окна, иногда отмечая что-то в блокноте. Он отвлекся от своего занятия лишь раз — когда Адель попросила водителя доставить ее в приличный отель.

— Пообедаем вместе, — предложил Кен.

— Я не голодна, — она протянула ему деньги — за билет плюс небольшие чаевые за усердие.

— Не нужно бояться меня, — не приняв денег, он уставился в свои записи.

Адель не испытывала страха, она осознавала риск. Ей было необходимо знать причину происшедшего в Иерусалиме, ей следовало изучить ситуацию — тогда она будет в большой безопасности, чем ни о чем не ведая, пусть и вдали от японца. И когда тот повторил водителю адрес, она не стала возражать.

Дверь отворила крошечная женщина в кимоно, расшитом оленями.

— Окаэри насай![5]

Адель кивнула на ее сдержанный поклон и оставила обувь за порогом.

— Томико, — представил хозяйку Кен и прошел в дом.

Японка семенила позади, поймала снятый на ходу пиджак и прижала к груди. Брезгливо, словно в террариум, Адель прошла следом. В гостиной был накрыт маленький стол, и Адель познакомили с домочадцами:

— Мой племянник Ясудзиро, — со скромной улыбкой ей кланялся толстый мальчик. Значит, решила Адель, Томико — сестра Кена. — Уэдзаки, — назвал он очкастого коротышку, склонившегося в три погибели, приветствуя ее.

«Томико, Яса, Эд» — словно заклинание, повторила Адель.

Женщина суетилась, носила бесчисленные угощения, в качестве кулинарного изыска обещала рыбу фугу. Следуя примеру мужчин, Адель уселась на колени, и женщина с учтивой улыбкой вставила в ее пальцы бамбуковые палочки. Рыба выглядела сырой, и, когда хозяйка отлучилась на кухню, Кен поспешил просветить Адель, что при неправильной разделке в мясе фугу появляется яд, в двадцать раз превосходящий кураре. Противоядие до сих пор не найдено, поэтому от кухарки требуется особая внимательность: мышцы рыбы, печень, икру выбрасывают.

— Наша жизнь полностью в нежных руках Томико… Для умирающего от отравления утешением является харакири повара, — насмешливо закончил он.

Имя его сестры успело вылететь из головы Адель, и Кен вовремя назвал его — Томико.

Перламутровые ломтики были выложены в форме бабочки на круглое блюдо, с ним соседствовала тарелка поджаренных плавников и фарфоровая чаша бульона из ядовитой дряни. Адель тяжело вздохнула.

Еда вечерняя, любимый Суп морской!

Когда сияешь ты, зеленый и густой —

Кто не вдохнет, кто не поймет тебя тогда,

Еда вечерняя, блаженная Еда![6]

В качестве закусок предлагались водоросли, морская капуста и пластинки филе осьминога. Адель наблюдала, как каждый из присутствующих отправил в рот по кусочку фугу — видимо, именно так в японце сызмальства воспитывали камикадзе.

— Что нового?

— Наши новости подождут. Расскажи про убийство графа, — помощник Кена поправил очки. — Кому понадобилась его смерть теперь?

Мальчик бросил на вернувшуюся Томико любопытствующий взгляд, но строгий облик матери выражал достоинство скромного молчания, и в ее присутствии ребенок не смел нарушить этикет.

— Бернадотты — королевская семья Швеции, — шепнула Адель толстячку. — Граф Фольке был слишком талантливым дипломатом, склонил Гиммлера к измене. [7] Вот и недоумевают, почему «благородного миссионера» шлёпнули именно сейчас.

Томико сжала губы, а Кен взглянул на Адель.

— Сменим тему. Каникулы закончились, как школа, Яса? Я вижу, ты похудел.

«Яса» — про себя отметила Адель. Мальчишка ловко орудовал палочками, поглощая огромные порции.

— Спасибо, — успел поклониться он, — все в порядке.

Все выжидающе смотрели на круглое лицо Ясы. Неужели отголоски войны не затронули ребенка? Не подвергли насмешкам одноклассников? Не вызвали в отпрысках победителей ненависти к маленькому самурашке? Откровений Ясы так и не дождались.

Извинившись, Адель вышла из-за стола. Она легко нашла кухню, отворила череду шкафчиков и вытащила мусорное ведро. Поверх кучи овощных обрезков лежала ядовитая требуха и колючая кожа фугу. Обернув пальцы платком, Адель подцепила пару комочков икры, завернула и спрятала в карман. Поставив ведро на место, она вернулась в гостиную.

Постелили Адель в одной из комнат второго этажа, на полу. Она забралась под квадратное одеяло, уткнулась в набитую гречкой подушку и блаженно закрыла глаза — она без труда уснет на непривычном ложе. На войне быстро привыкаешь использовать любую свободную минуту для отдыха. Адель потянулась к выключателю лампы-торшера и заметила выглядывающую из-под матраса книгу. То было американское издание Сэй Сенагон «Записки у изголовья». Заботливая Томико не позабыла даже о такой мелочи, как чтение перед сном.

Книги… Адель было семь, когда они исчезли в пламени гигантского костра. Невыносимый жар будто выжег запретные имена на холодном мраморе ее памяти.

— Против классовой борьбы и материализма, во имя народной общности и идеализма я предаю пламени сочинения Маркса и Каутского! — звенел над толпой восторженный голос, и, словно грешные души, взвивался к почерневшему небу дым.

— Против декаданса и морального разложения я предаю огню писания Генриха Манна, Эрнеста Глезера и Эриха Кестнера!

— Против подлости мышления и политического предательства я предаю пламени сочинения Фридриха Фостера! — скандировала сотня голосов.

— Против разлагающего душу преувеличения значимости секса, за аристократизм человеческой души я предаю огню писания Зигмунда Фрейда!

— Против литературного предательства я предаю огню сочинения Эриха Марии Ремарка! — вторила Адель.

Из огня неслись жуткие нечеловеческие крики, страх перед болью, смертью слился в отчаянном зове и проклятии. Ужас проткнул сердце, Адель чувствовала холодную сталь его иглы и не могла пошевелиться, пока стыли руки. Из щелей заколоченного сарая вырывался дым. Голоса горящих людей… Сдирая ногти, они стучали в окна, трясли двери до безнадежного отупения. Детский плач, вторящий рыданиям матерей. Адель стало плохо.

— Зарево служит прекрасным освещением. Можно обойтись без вспышки, — рассуждал фотограф, устанавливая треножник.

Ее стошнило.

3

Laguz — поток. То, что ведет.

Без понимания и оценок погрузитесь в жизнь.

В темноте она включила лампу, поглубже вздохнула, чтобы избавиться от дрожи. Успокоившись, прошла в ванную, ощутив босыми ступнями тепло пробкового коврика. Сняла мокрую от пота рубашку и взошла по ступенькам подиума. Там располагалось глубокое отверстие шириной метр, кое японцы принимали за ванную. Адель включила воду, и ее тело тут же покрылось мурашками.

— Рыбья кровь! Мерзлячка! — шептала она. Несмотря на отличное здоровье, по ночам коченели ступни.

Оказалось, в железной бочке располагались сидя, и находиться в мягком кресле воды было приятно. Рядом стояла вазочка с океанской солью, приглашая зачерпнуть горсть и ссыпать кристаллы в ванну. Пар окутывал лицо и шею, состояние невесомости овладевало Адель.

Выкупавшись, она вернулась в спальню, вытащила из шкафа вязаные носки и байковую пижаму, а из сумки — дорожную аптечку. Наложив на распухшее плечо согревающую мазь, она затянула его бинтом и забралась в постель, темнеющую квадратом посреди прямоугольника комнаты. Концентрированная пустота вокруг. Завершенная. Геометрическое ничто.

Ее часы показывали четыре утра.

Когда в соседней комнате Ясы зазвонил будильник, Адель осилила «Записки у изголовья». Она встала, долго чистила зубы, потом разминалась кувырками на матрасе.

— Где все? — спросила она, спустившись в гостиную — свежая, с идеальной прической, в отглаженном костюме.

— Доброе утро, — кивнул ей Кен. — Яса в школе, Томико в магазинах, Уэдзаки у себя. Чай будешь?

Адель устроилась напротив, присев на пятки у низкого столика. Да, этот мужчина прекрасно овладел английским, одевался с европейской непринужденностью, источал уверенность в собственных силах. Но разве это могло кого-то обмануть? Стоило только поднять взор, чтобы наткнуться на раскосые щелки.

Кен достал из портсигара новую сигарету, щелкнул зажигалкой и взглянул на Адель. Голубые глаза, белые волосы… Глянцевая красота, без изюминки, вдохновения. Всего лишь расчетливо высеченный образец.

— Существует легенда о монахе Бодхидхарме, который, медитируя, задремал, — Кен затянулся, выпустил из уголка рта дым. — Когда проснулся, в презрении и гневе к себе вырвал веки. В том месте, куда он их бросил, вырос куст. Его листья стали заваривать и получили напиток бодрости.

Ни к чайнику, ни к шкатулке с чаем Кен не прикоснулся. Адель выжидающе смотрела на него.

— Попробуй, — Кен придвинул к ней бамбуковый венчик и изящную старинную чашку.

Адель вспомнила, как вела церемонию Томико, и открыла шкатулку. Само действо, совершаемое женщиной, олицетворяло роль, какую отводил ей мужчина — ухаживать, ублажать его — хозяина. Сжав губы, Адель ссыпала растолченный зеленый порошок в чашку, потянулась к чайнику… Кен знал о ее прошлом и, тем не менее, давал понять, в чем видит женское предназначение. Смешно, японец, низшее существо, решил управлять ею! Ошпарившись кипятком, Адель чертыхнулась и, не глядя на Кена, стала ритмично взбивать массу венчиком. На поверхности зеленой жижи таяли пузыри. Соприкосновение фарфора с бамбуком рождало мелодичный звук, низкого тона, приглушенный. Она вспомнила пронзительный звон серебряной ложки, размешивающей в кружке сахар, и поймала себя сосредоточившейся на тихом, непривычном для слуха дуэте. Раздражение ушло.

Поставив чашку перед Кеном, Адель отвела взгляд. За стеклом на открытой площадке балкона росли карликовые деревья, струился искусственный водопад, омывающий крошечную скалу. Над садиком, за балконной решеткой резали пространство четкие линии современных пирамид.

Кен молча затушил сигарету, обернул чашку шелковой салфеткой и пригубил.

— Зачем ты привез меня сюда? — бросила она с иронией. — Ждешь платы за спасение? Кого мне убить? Велевшего бомбить Нагасаки?

Кен поставил чашку, взял ее руку в ладони. Ему стоило чуть надавить на кожу меж тонких пальцев — кисть Адель мгновенно онемела, стала безвольной и мертвой.

— Одним прикосновением я убью человека. Как ты думаешь, я нуждаюсь в помощи женщины?

— С моей стороны было неблагоразумным поселиться здесь. Вызови мне такси, — она встала.

Кен, усмехнувшись, подошел к телефону, набрал номер.

— Сегодня в Нью-Йорк прибыли двое твоих знакомых-шведов, — и назвал диспетчеру адрес.

Он имел в виду тех европейцев, слишком тяжелых для бега по израильским улицам. Адель задумалась.

— Зачем им преследовать меня? — и тут же поймала себя на том, что возобновила диалог.

— Ты не понимаешь? — удивился Кен. — Удивительное самообладание, — и вышел.

Через полчаса такси уносило ее к Манхэттену.

— Художественная галерея, — сообщила она шоферу место назначения.

— Средневековье, ренессанс, современность?…

— Современность, — своими познаниями он вызвал ее улыбку.

Такси нырнуло в поток автомобилей, следующих вдоль набережной Ист-Ривер. Дорогу реки бороздили паромы. Тротуары затопили людские волны, гоня призрачные песчинки чьих-то жизней. Адель заметила чернокожих, латинос — через секунду их поглотила толпа. Итальянские магазины сменяли китайские ресторанчики и прачечные. Асфальтовые параллели устремлялись вглубь ущельями пронумерованных улиц. Такси медленно двигалось по их кишащему дну.

— Нет моря, которое нельзя было бы переплыть, — философски заметил водитель в поисках фарватера.

Адель закрыла глаза и очнулась только, когда шофер окликнул ее, указывая на стены Музея современного искусства. Она попросила дождаться ее. Таксист с любопытством глядел ей вслед — на футляр, болтающийся на плече. Ему понравились ее часы — водонепроницаемая «устрица». И пусть недавно появилась новинка — «субмаринер», старенькая «устрица» осталась легендарной.

Спустя час пассажирка вернулась и небрежно бросила футляр на сиденье — видимо, тот был уже пуст.

— Куда-нибудь перекусить, — оповестила она.

По пути Адель обнаружила художественную лавку, маленькую священную пещеру для адепта. И не могла не заглянуть туда. По углам громоздились большие и складные мольберты, со стен свесились трубочки холстов, овалы палитр и подрамники. На прилавках — номерные кисти: мягкие колонковые, беличьи, из хорька — для акварели, плоские с белой щетиной — для масла. Здесь витал дух творца, манил к тюбикам красок, к темпере, коробкам нежной пастели. Свет и полутень будоражили воображение тайной и волшебством. Мел, известь для грунта, резцы для дерева и глиптики, штихели, валики для линографии казались магическим инструментарием.

Полки заполняли искусствоведческие тома с черно-белыми репродукциями и книги по ремеслу. Почетное место среди них заняли трактаты по анатомии и альбом Дюшена, посвященный человеческой мимике. Основной материал исследователя составляли результаты опытов на сумасшедшем: чтобы добиться мимической реакции, к определенным мускулам его лица ученый прикладывал электроды. Труд Дюшена пестрел фотографиями, где физиономия бедняги под воздействием тока искажалась выражением удивления, радости, боли или презрения.

— Дюшен необходим в библиотеке художника, — хозяин лавки в бархатном пиджаке, с живописной бородой и носом-клювом поманил ее к себе и взял за руку. — Ваши пальцы следует писать, мадемуазель. Писать ценителю. Насколько я понимаю, это пальцы художницы… Какие ноготки! — улыбаясь, он медленно склонял хищную голову к ее руке. Адель быстро выдернула ладонь и выскочила на улицу. Казалось, еще секунда, и он откусит ей палец.

Какие глупые посещали ее временами фантазии, попробовала Адель успокоить себя. Поблизости продавали сэндвичи с копченым лососем и плавленым сыром, стакан наполняли сладким байховым чаем — многим лучше смертоносной фугу и жидкости болотного цвета. На прилавке газетчика свежая пресса пестрела фотографиями убитого Фольке, статьи воспевали его заслуги и благородное происхождение. «Шведская королевская семья в трауре», «Бердатотты оплакивают своего знаменитого родственника», «Весь мир возмущен преступлением израильтян». Адель купила одну из газет — на память.

С едой она вернулась на заднее сиденье такси и сделала неопределенный жест водителю:

— Через час нужно вернуться к музею. — Закончится экспертиза, можно будет забрать чек.

Лицо таксиста выдавало в нем славянина, с гадкой примесью хазарской и монгольской крови. Тем не менее, он прилично управлял машиной, не бранился и не расспрашивал. Странное дело, водитель будто наслаждался — ездой, солнцем, шумом, легкомысленная улыбка блуждала на его губах. Над лобовым стеклом Адель заметила приклеенную фотокарточку с белоснежной яхтой.

— Нью-йоркские таксисты много зарабатывают? — спросила она, надменным изгибом брови скрыв интерес.

— Вы о яхте? — на курносой физиономии засияла щенячья радость. — Мечта! Когда накоплю деньжат… Эх! И айда — в море!

— Как вас зовут? — Адель развернула бумажный пакет с сэндвичем.

— Жердин. Николай. Ник.

— Русский… — усмехнулась Адель. — Я так и подумала.

В музее она пробыла без малого час, а когда появилась, распорядилась:

— Банк «Чейз Манхэттен».

— Я вас разбужу, — пошутил водитель, но пассажирку не тронуло его веселое расположение духа. Плечо ныло, и Адель поморщилась.

Мимо театров и кафе Бродвея такси следовало к деловым конторам Уол-стрит. Из дверей банка она появилась, прижимая футляр к груди.

— Обратно, — всю дорогу в Челси она спала.

Водитель иногда поглядывал в зеркало на сонную пассажирку: из идеальной прически выбилась прядка, камень черт оттаял, разгладился, ожил, твердые губы стали нежными. Беззащитная, словно ребенок, она казалась по-настоящему красивой.

Такси остановилось у дома, но Адель не вышла. Почему она вернулась назад? Теперь у нее были деньги, она могла бы подыскать квартиру… Из окна Адель видела Ясу, которого мальчишки загнали на дерево у подъезда. Толстяк, он медленно карабкался все выше и выше, а дети внизу орали:

— Узкоглазый, только покажись в школе! Только сунься! Сиди на дереве, желтая обезьяна — самое место!

Адель передала Нику купюру, и тот расплылся в улыбке.

— Завтра в девять ты можешь подъехать сюда и заработать еще, — Адель не собиралась каждый день менять шоферов, а от странного нечто под русским именем она знала, чего ждать — только глупого «виляния хвостом». — Мои условия: я не плачу чаевых, но займу весь твой рабочий день, так что простаивать, ожидая клиента, не придется. Время обеда оговаривается.

— Специально для вас приобрету подушку и плед! — восторженно отреагировал таксист.

Адель задумалась: ее расходы на такси оказались непозволительно велики, но разве возможность выспаться не стоила их? Завтра она займется поисками жилья.

Адель прошла к подъезду. Ровесники Ясы кричали, что жиртрес переломает ветки, а Яса демонстрировал чудеса ловкости. Одинаковые в школьной форме, они походили на маленьких солдат. Ей вспомнились колонны юнцов «вервольфа», одетых в черные школьные кителя с золотыми пуговицами. «Волчата» выросли в благоговейном трепете перед танками и самолетами, произносили фамилии Гитлера, Геббельса, Геринга, как имена святых, и шли, отбивая шаг и держа наготове фаустпатроны.

Преследующие Ясу мальчишки, повисев на нижнем суку, прыгнули вниз. Адель, повесив футляр на шею, уцепилась за дупло, перекинула ноги на крепкую ветвь, а оттуда поползла вверх. Из-за боли в плече на левую руку рассчитывать не приходилось, и продвигалась она достаточно медленно.

— Моя мама никогда не позволит себе лазить по деревьям, — неприветливо раздалось с вершины.

Сделав замечание, Яса смущенно отвел глаза. Из его ранца торчал зонт и пакет с шедеврами японской кулинарии — школьный обед остался нетронутым. Вот почему Яса худел.

Адель изучала окна напротив: кухня с яркой пачкой хлопьев на столе и, соответственно, графином апельсинового сока в холодильнике, мягкая мебель гостиной, люстра и телевизор с маленьким экраном, показывающий черно-белые мультипликационные фильмы Диснея, балкон с плетеной мебелью и столиком для чая или кофе, а выше — детская с разрисованным самолетами потолком.

— И часто ты забираешься сюда?

— Каждый день.

Бедному ребенку никак не получается быть, как все, вздохнула Адель. Она спустилась вниз, внимательно оглядела одноклассников. Судя по всему, мама стригла Ясу сама и обувала сына в строгие ботинки. Если Адель посоветует Томико вручать, отправляя в школу, сыну бутерброды, непременно обидит бедную женщину.

Пока она отсутствовала, в дверь квартиры врезали зрачок и новый замок. Неужели это все ради ее безопасности? Квадратная постель исчезла — Томико спрятала ее в шкаф. Центром вакуума ее спальни оказалась коробка, обтянутая тканью. Под крышкой переливались бело-розовые хризантемы кимоно, и Адель коснулась прохладного перламутрового шелка. Она не привыкла к подаркам, она не знала, как реагировать. Какое-то детское воспоминание кольнуло ее, и Адель сжала губы — она не должна позволить себе… Ей не нужно это! По лестнице она сбежала в гостиную. Кен ждал ее.

— Что это значит?

— Добрый вечер, — невозмутимо поздоровался он.

Адель повторила вопрос.

— Как ты думаешь? — насмешливо улыбнулся он, крутя пальцами сигарету.

— Глупая попытка сделать из меня гейшу! Набеленную проститутку!

Кен поморщился.

— Стереотип Запада, — только и бросил он.

Она вспомнила утренний чай. Все указывало на то, что Кен воспринимал ее как глину, как материал, из коего теплыми руками можно сотворить узкоглазую Галатею. Не пройдет!

— Будущее гейши тебе явно не грозит, — прикурив, Кен бросил в идеально чистую пепельницу спичку и, откинувшись на подушку, устремил взгляд в садик за окном. — Это искусство.

— Песенки да танцы? Постельные утехи? Только искусство? Никто не учит ее соблазнять, быть любовницей? Гейша остается девственницей, — насмешливо заключила она.

— Перед посвящением она проходит ритуал, — нехотя ответил Кен.

Адель взяла подушку с прикрепленной спинкой и села напротив.

— Дефлорация, я угадала?

— Угадала.

— И как? — она испугалась собственному вопросу. Зачем провоцировать его? И потом она забывается: низкое удовольствие — болтовня с японцем. Адель угрюмо сдвинула брови.

— Как? — Кен с насмешкой взглянул на нее. Дождалась! — Обряд занимает семь дней. В изголовье постели кладут сырые яйца. Мужчина (он должен быть средних лет, опытен) входит к девушке, предлагает майко[8] лечь и раздвинуть ноги…

Адель затаила дыхание. По его мимолетной улыбке она поняла свою ошибку и задышала ровнее. Глупые обычаи дикого народа, неужели они могут быть ей любопытны!

— Разбивает яйцо, — за пеленой дыма лицо Кена оставалось непроницаемым, — выпивает желток, а белком… смазывает лоно майко, слегка касаясь его пальцами. Потом желает ей спокойной ночи и покидает комнату. На следующий день все повторяется, но касания становятся более чувственными. С каждым разом палец мужчины, смоченный яичным белком, проникает все глубже… На седьмой день… девушка больше не испытывает испуга перед мужчиной, и…

— И..?

— Тебя это заинтересовало, — протянул Кен.

— Ничуть, — Адель отогнала от лица дым, пытаясь выглядеть равнодушной.

— До мастерства актеров Кабуки тебе далеко! — тихо засмеялся он. — Ритм твоего дыхания поведал, насколько тебе понравились японские обычаи…

В спальне ее прихода ждала суровая Томико. Она прижимала переливающийся шелк к груди и, беспрестанно повторяя «гомен насай», неуверенно буркнула, что кимоно стоит в десятки раз дороже любого платья от Диора.

— Я разделяю ваше мнение, — невозмутимо взглянула на нее Адель, — подобные средства были потрачены Кеном впустую. Покупки должны быть практичными.

С пожеланиями спокойной ночи они раскланялись. Адель сменила бинт, обработала травму мазью. Судя по разлившейся синеве, скорого выздоровления ждать не приходилось.

В комнате Ясы смолкли звуки рок-н-ролла — малыш каждый вечер слушал пластинки: патефон крутил записи негритянских джаз-бэндов и популярного Джонни Рэя. Среди его коллекции шеллака[9] попадались экземпляры из винила, а радиоприемник был настроен на волну ритм-энд-блюза.

Адель медленно спустилась вниз, к кабинету Кена. Нерешительно постучала. Открыл помощник, с вежливым поклоном.

— Где Кен? — смутилась она.

Росточком он был ниже ее, сутулился да еще нагнулся при ее появлении. Гномик на кривых ножках. Как же его зовут?

— Кендзи уехал в аэропорт, завтра в Турине начинаются гонки, — тактично разъяснил гном.

— В Турине? И когда самолет?

— В десять. Не в его правилах — задерживаться.

Значит, дразня ее, Кен прекрасно знал, что спустя минуту уезжать. Адель взглянула на свое одеяние — хризантемы мерцали в теплом свете настольной лампы. Она повернулась и засеменила к лестнице.

— Адель-сан… — услышала она за спиной. — Прошу меня извинить. Под кимоно не надевают трусы — контуры резинок бросаются в глаза, да и справлять естественную нужду неудобно.

Она сжала губы. Чтобы еще раз она позволила себе подобную слабость! Поделом!

— И еще… Кендзи передал, чтобы вы были крайне осторожны. Он еще не успел заняться теми иностранцами, которые интересуются вами.

— Кстати, — она развернулась и вошла в кабинет.

Пустые, обтянутые рисовой бумагой, стены украшал одинокий пейзаж Фудзиямы — кисть художника не тронула и три четверти полотна. Так и в доме пространство было неприкосновенным — минимум мебели, ни одна деталь не перегружает внимание. Она провела ладонью по поверхности холста, ощущая шероховатость фактуры.

— Андо Хиросигэ, стиль укие-э — мир приходящих иллюзий, картинки плывущего мира, — учтиво, но кратко поведал очкарик-гном.

— Не его ли копировал Ван Гог?

— Вы правы. «Сливовый сад Камэйдо» и «Внезапный дождь над мостом Син-Охаси на реке Атака». Разбираетесь в живописи?

— Немного, — отмахнулась Адель. — Занималась в кружке изобразительного искусства.

Ей даже вручали значки — свидетельства побед на конкурсах детских рисунков, фрау-преподаватель, вдохновенная рассказчица, собирала истории из жизни знаменитых художников и потчевала воспитанников.

— Извините, забыла ваше имя…

— Уэдзаки.

Точно — Эд. Взгляд Адель скользнул по скупой коллекции брелков нэцке[10] и низкому столику у окна. Окно! Кен уехал. Ей следует незаметно открыть форточку.

Игнорируя подушку на полу, Адель уселась прямо на столик. Эд переменился в лице. Ей не хотелось сильно обижать человечка, просто отвлечь внимание — она встала и подошла к окну.

— Расскажи мне о Кене. Почему он уехал из Японии?

Эд поправил очки, концентрируясь на сжатом, но информативном рассказе. Дядя Кена был странствующим буддийским монахом, племянник сопровождал его в путешествиях. Они зарабатывали на хлеб, показывая акробатические трюки. Кен прекрасно владел техникой езды под брюхом лошади, на полном скаку перепрыгивал на другую мчащуюся кобылу. Храброго мальчишку заметил какой-то богач-европеец и предложил взять парнишку к себе в качестве наперсника для болезненного и избалованного сына. Дядя согласился, и Кен вырос в достатке. После смерти покровителя Кендзи унаследовал приличную сумму и уехал в Нью-Йорк.

— Пойдемте спать, Адель-сан, — корректно выпроводив ее, Эд закрыл кабинет. Словно именно там хранились сокровища, которые гном оберегал.

— Что же произошло с сыном богача?

— Он женился, занимается политической карьерой. С Кеном сохранил дружеские отношения. Спокойной ночи, Адель-сан.

Адель прошла к себе, сняла злосчастное кимоно, но не легла. Из-за боли в плече она все равно не уснет. Через час она вышла на лоджию и, поежившись от ветра, спустилась по балконной лесенке к окну кабинета. Во время

пространной речи Эда она украдкой отворила форточку, и теперь ей хватило нескольких секунд, чтобы очутиться внутри.

Адель зажгла фонарик, медленно обследовала стены, заглянула за картину. Низкий столик содержал два выдвижных ящичка. В одном Кен держал кисти, краски, множество цветных карандашей и ручек с пузырьком чернил. На дне второго покоился «намбу». Адель стало интересно. Она вытащила пистолет, взвесила в ладони. Тонким стволом и длинной рукояткой он напоминал «парабеллум». Адель заглянула в магазин, сняла предохранитель и обернулась к окну. В одной из квартир соседней башни горел свет. Адель вытянула руку — мушка «намбу» застыла на лысеющем затылке полуночника, склонившегося над бумагами. Прицел делил его череп пополам — палец Адель нажал на курок.

— Паф! — отозвалась она пустому щелчку.

Она бросила пистолет на место, села на подушку у столика. Где Кен мог держать снимки шведов? В том, что фотографии существовали, Адель не сомневалась. Она отбросила подушку, отогнула край татами и стала обследовать деревянный настил пола. Костяшки пальцев азбукой Морза выбивали: «Где ты? Где ты?» и, наконец, обнаружили то, что искали. Адель вытащила несколько дощечек, открыв фонарному свету нишу, вместившую ряд одинаковых папок с иероглифами на корешках. Адель медленно достала одну, перелистала страницы — замелькали чертежи, эскизы, фотографии автомобилей. Вот кроха «Изеточка», итальянская машинка с маленькими деталями. Единственная дверца малышки, точнее передняя стенка кузова, откидывалась в сторону, позволяя уместиться в салоне двум пассажирам. Далее следовали фотографии изящного «купе», где ездоки размещались друг за другом, а вместо двери откидывалась вся крыша. В папке были материалы на «Fiat» и «Astin/Morris», занятых идеей компактного и дешевого автомобиля. Следующие папки посвящались новинкам автомобильных монстров — «Opel», «Jaguar», «Понтиак» и «Бьюик». Адель наткнулась и на план мюнхенского завода «БМВ». Последней Адель открыла папку, содержащую лишь рисунки и чертежи, здесь не было ни единой фотографии. Тексты были написаны по-японски, иногда от руки.

Так Кен уехал на гонки в Турин. Гонки… Воровать секреты изобретателей и испытателей. Дабы поместить новые материалы еще в одну папочку. И на основе собранного, синтезируя чужие идеи, создать идеальный японский автомобиль.

За папками лежала коробка, Адель заглянула внутрь — футляр камеры и горка цветных снимков прекрасного качества. Верхний — портрет двух мужчин с японской закорючкой на обороте. Прежде чем закрыть коробку, Адель вынула миниатюрный фотоаппарат. Приведя тайник в порядок, она осторожно, боясь задеть раму плечом, вылезла на террасу балкона и знакомым путем добралась до своей комнаты.

В темноте она долго не решалась сомкнуть глаз. Что Кен делал в Иерусалиме? Евреи не занимались машиностроением.

4

Mannaz — Я (руна перевернута). Враг внутри.

Чувствуя преграду, не глядите по сторонам в поисков врагов, всмотритесь внутрь себя — враг там.

Утром она поймала на пороге торопившегося в школу Ясу и сунула ему интересующий ее иероглиф.

— «Эдисон», — пугливо пожал круглыми плечами мальчик.

— Я твой должник. Решить задачку по математике, подготовить реферат по истории — обращайся…

Толстяк отвесил церемониальный полупоклон. В ответ Адель присела в комическом реверансе, заставив парнишку улыбнуться.

Томико, одев передник, выносила на балконную террасу матрацы, подушки, одеяла и развешивала их для проветривания. Потом очень красиво готовила чай: для себя — зеленый в изящной керамике, перед Адель любезно поставила стальную кружку, в которой плавали чаинки черного байхового.

Через полчаса зазвонил телефон, и Адель сняла трубку.

— Это Ник.

— Какой еще Ник?

— Таксист. Я внизу, — сообщил он, — звоню из вестибюля.

Адель так и знала — русский не откажется от предложения стать ее водителем, за вчерашний день он хорошо заработал.

— Странная у вас охрана, — пожаловался он. — Спросила документы, записала номер такси. Вы что боитесь грабителей?

Адель вышла из квартиры и вызвала лифт. Вместе с ней в лифтовой кабинке вниз спускался один из соседей, неопрятный американец.

— Это вы живете у япошек? — хмыкнул он сквозь гнилые зубы, нагло разглядывая ее. — Ну и как? Желтолицый, небось, старается, а? И не противно… ну это… с косоглазыми-то?

Адель молча ждала, когда двери раскроются. Почему ей стыдно перед ним, янки — отбросом всех известных рас, выродком? После его слов она стала отвратительна, гадка самой себе.

Усевшись в автомобиль, Адель не ответила на дурашливую улыбку.

— Магазины. Итак, как насчет ночной смены?

Водитель игриво взглянул в зеркало, но лицо пассажирки оставалось бледным и сосредоточенным.

— Порядок! Единственное условие: я не желаю влипнуть в передрягу.

— Не дрейфь, — Адель смежила веки. — Лучше расскажи мне о яхте.

— Боюсь, от моих разговоров у вас начнется морская болезнь.

— Я выдержу.

— Окей. Сорок футов — длина, четырнадцать тонн водоизмещения, 2 метра — осадка, — в каждом слове для Ника заключалось столько чуда, что его голос завораживал. — У «Лунной» три грота, два кливера, три генуи… Когда-нибудь, когда-нибудь…

И сквозь сон Адель слышала заклинания: «камбуз», «ватерлиния», «спинакеры»…

Он высадил ее на Мэдисон-авеню, где рядами вытянулись десятки магазинов — разноцветные кусочки смальты в городской мозаике. В витринах стояли манекены с золотыми лицами; на атласных подушках блестели броши; магическим огнем светились флакончики духов. Меха, тонкое белье и ажурные чулки, пудра и помада, шляпки, украшенные перьями или сеткой с бархатными мушками. В радужной веренице не нашлось места салону Шанель. Полюбившая немецкого офицера, Коко была изгнана из мира моды.

Новая прическа и макияж изменили лицо Адель, покупки уместились в нескольких фирменных пакетах, а на шее болтался кулон из горного хрусталя. Его серебряная крышечка отвинчивалась, открывая маленькое очень удобное углубление.

Неслышный из-за грохота города дождь заливал тротуары, и Адель пряталась под одним из бордовых навесов с эмблемой французского ювелирного дома. Ник выскочил навстречу с зонтом — проявленную расторопность следовало отметить премией.

— Ну, как вы себя чувствуете? Вы бледны…

— Женщиной, — она заставила себя сдержать улыбку. — Вообще, мужчине следует ловить такие моменты — его любимая очень ласкова…

Ник рассмеялся, и Адель спохватилась: подобные разговоры недопустимы, если она желает сохранить авторитет у служащего ей и дисциплину.

— А теперь покажи мне достопримечательности, — угрюмо наказала она.

Но Ник не собирался опускаться с небес на землю:

— Зачем? Ты все проспишь.

Вот и результат. Быстро же он осмелел!

За окном — акварель улиц, прозрачные мазки реки. Ник провез ее по набережной Гудзона, направил машину в кварталы Чайнатауна, где за размытыми дождем стеклами они отведали китайских деликатесов, а дальше — в сторону Маленькой Италии.

Когда стемнело, Адель переоделась в белое сияющее платье — атласная роза распускалась на его корсаже. Адель приспустила короткий рукав, сняла бинт и достала шприц. Таксист, следя за ней в зеркало, выругался. Темнота скрыла, что плечо надулось и посинело. Обезболивающий укол будет в самый раз. Аромат духов заполнил автомобиль, и Нику стало совсем не по себе.

— У гостиницы «Эдисон» ты дождешься моего возвращения, — если бы она улыбнулась, возможно, от сердца бы отлегло.

На углу 47-ой стрит и 8-ой авеню Ник остановился.

— Подай сигнал, если понадобится помощь, — он отвел глаза.

Адель только иронично кашлянула на это геройство, хлопнула оранжевой дверцей и, неуверенно держась на каблуках и ступая по лужам, направилась к гостинице.

«Ищут мышку Плюх и Плих,

Мышка прячется от них.

Вдруг завыл от боли пес,

Мышь вцепилась Плюху в нос!

Плих на помощь подбегает,

А мышонок прыг назад,

Плиха за ухо хватает

И к соседке мчится в сад».[11]

У портье она заказала недорогой номер и прошла в сторону бара, откуда доносились ритмичные звуки рокабилли. Фиолетовый свет прожекторов падал на гитары и контрабас, солист крутил подставку для микрофона, словно девушку, шепча ей в ушко: «Приходи со звездами. Будем танцевать до утра».

Двое шведов обитали у стойки, где бармен в такт мелодии тряс шейкер. Адель приблизилась к импресарио, сунула в его ладонь небольшую купюру, и следующая песня стала ее. «Глубока река, холодна, как твое сердце. Ты покинешь меня, я найду приют на дне — на дне реки, холодной, как твое сердце» — лился из динамиков чужой, совсем не ее, голос. Адель с грустью подумала, что всегда знала: она умеет петь. Она слишком хорошо умела быть кем угодно. Никакой конкретности, ничто.

Яркий свет заставлял прятать глаза. Когда она под аплодисменты спустилась в зал, шведы окружили ее. Их сильные, красивые тела облегали дорогие костюмы. Если бы не акцент, они легко сошли бы за голливудских плейбоев, о которых судачили газеты. В памяти Адель всплыли натренированные фигуры молодых офицеров, облаченных в щегольскую форму — новенькую, еще не затертую, не пропитавшуюся кровью и потом. Их чистые лица, без царапин и щетины. Как хороши они были тогда — в зените славы и мощи! И как тускло поблескивали на фуражках серебряные орлы после…

…Ник ждал ее. Улица давно опустела, из гостиничного бара не доносилось ни звука. Адель открыла дверцу и скользнула в нутро автомобиля, бросив на заднее сиденье фотоаппарат. Заурчал мотор, такси вырвалось в неон улицы.

— Молодой капитан собирается в первое плавание и спрашивает своего деда, бывалого капитана, что нужно взять с собой в море. «Таблетки от тошноты и презервативы — ты же будешь заходить в порты». Капитан и купил в аптеке десять таблеток и десять презервативов, но дед сказал, что этого мало. На следующий день капитан купил еще столько же, но и этого оказалось, по мнению деда, мало. Когда капитан пришел в аптеку в третий раз, аптекарь спросил: «Это, конечно, не мое дело, но если вас от нее тошнит, почему вы ее т…..те?»

Адель не прореагировала. Из-за туши на ресницах непривычно болели глаза, в зеркале гостиницы она заметила покрасневшие под слоем перламутровых теней веки.

— Пока ты пропадала, ко мне подошел блондин и обещал денег, если я назову адрес моей пассажирки.

— Что ты ответил?

— Сказал, что подобрал тебя на Таймс-сквер, но могу сообщить интересующую его информацию позже, когда отвезу тебя домой.

— Он дал свой адрес?

— Да. Держи, — Ник сунул ей клочок бумажки.

Прочтя название улицы, Адель спрятала листок в ридикюль и откинулась на мягкую спинку сиденья. Потом развернула плед в шахматную клетку и укуталась в его чуть колючую шерсть. Он был новый, не знал людского тепла, и потому кололся, защищаясь от неизвестного.

Ник оставался серьезным, ее вылазка не на шутку обеспокоила его, но теперь, когда все закончилось, он позволил себе зевнуть. Тяжелая была вахта.

— Твоя находчивость будет вознаграждена, — пообещала Адель.

— Ну что ты за человек! — покачал головой Ник. — Почему не обратишься к врачу, с такой травмой?

Адель не доверяла врачам и с тоской подумала, что действие обезболивающего давно кончилось, и она чувствует приближение лихорадки.

— Эх! Ты когда-нибудь думала о замужестве? — в его голосе пряталась усталость.

— Не знаю, — вздохнула Адель, не открывая глаз. И тут же поняла, что должна пресекать подобные вопросы. Она дает повод к панибратству, а это недопустимо. Минуту потребовалось ей, чтобы снова расслабиться. По ее лицу скользили янтарные тени.

— Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет! — покачал он головой.

— Такой должна быть женщина?

Неужели ей интересно мнение русского, да при том — водителя?

— Это стихи. Женщина должна быть как Лиля Брик, Любовь Менделеева или Лу Андреас Саломе…. Рядом с такой женщиной мужчина — гений, творец, он непременно достигнет славы. И будет глубоко несчастен…

— Откуда такая начитанность? — усмехнулась Адель.

— Среди русской эмиграции нет рабочих и крестьян. Мой отец мог преподавать в университете.

И вот она дома. Снова проникнуть в кабинет Кена ничего не стоило. Вытерев с горячего лба пот, Адель открыла тайник и положила фотоаппарат на место. Последние кадры пленки были сюрреализмом, заслуживающим места в Музее современного искусства — два спящих обнаженных мужчины, украшенных красным узором свастики, и оставленная среди простыней помада. Когда Кен проявит пленку, то поймет, кто кому представляется гейшей.

В номере шведов она ничего не обнаружила. Тумбочка была заполнена почтовой бумагой, телеграфными бланками и открытками с изображением отеля. Адель выпотрошила мешки для грязного белья, проверила чемоданы, заглянула под подушки и матрасы. Ни одна деталь не указывала на то, кто нанял остолопов. Адель презрительно хмыкнула — и Кен еще запугивал ее! Видите ли, «папочка» займется ими!

У зеркала на комоде покоилась библия с золотой маркой «Эдисон».

«Стыд и срам! Стыд и срам!

Жили Ева и Адам.

Ева пообедала —

Яблочко отведала.

Из-за этого плода

Вышла страшная беда;

Бог, обычно сдержанный,

Выбежал рассерженный

И сказал: — А ну, Адам,

Забирай свою мадам,

Чтоб не крала райские

Яблочки хозяйские».[12]

И все-таки эти двое следили за ней с какой-то целью.

5

Sowilo — целостность.

В силу своей природы Воин Духа уже является тем, кем старается стать. Требуется всего лишь осознать свою сущность и выразить ее, придав форму.

Кен вернулся через два дня. На несколько часов он закрылся с помощником-хранителем Эдом в затемненной комнате, где проявлял привезенную фотопленку, а после ушел в кабинет и не показывался до вечера. Адель чувствовала себя больной и была рада остаться одна. Она сидела на подоконнике и следила за муравьиной тропой, по которой следовали рыжие добытчики. Они терпеливо преодолевали ее ладонь, спокойно шагая дальше, исполненные долга перед отечеством.

Адель вышла на улицу и купила газету с колонкой, подробно освещавшей гонки в Турине. Судя по заметке, новые материалы в тайнике Кена будут посвящены «альфа корсе», «мазерати» и «феррари». Адель запомнила имена гонщиков. Германцев среди них не значилось, а о старте немецких машин на трассах Гран При не стоило пока и мечтать.

Продавец возвратил ей сдачу — он был парализован и скрипел коляской, глазея на Адель сквозь мутные линзы очков. Она огляделась — клерки, полицейские, проповедники. Она впервые оказалась наедине с толпой. В глаза бросились нищие, самодеятельный философ, высматривающий новую жертву, вослед которой кинется, дребезжа: «My frand!» и угомонится, когда получит немного мелочи. На улицах Берлина Адель никогда не видела больных или сумасшедших. Интересно, этих бесполезных и вредных существ здесь стерилизуют?

Она поспешила вернуться. Зеркало лифта отразило ее бледное лицо — оно даже посерело от боли. Последние два дня ее лихорадило, Адель это раздражало, она не могла сосредоточиться, не могла заняться переездом. Все ей мешало. В гэнкан — прихожей, у единственной ступеньки Адель заметила незнакомую пару обуви, как и принято — каблуки глядели внутрь дома. Мужские туфли, большой размер и дорогая кожа. Не запылились — гость прибыл на автомобиле.

Томико, извинившись за неудобства, не позволила ей пройти через гостиную, откуда слышалась сюсюкающая японская речь, и проводила по коридору до лестницы. Адель не поднялась к себе, затаившись на ступеньках. Снова появилась Томико с подносом, опустилась у двери на колени и в такой позе вползла в гостиную. Мужчины за столиком даже не обернулись. В облаке табачного дыма Томико подлила в рюмки саке и, грациозно передвигаясь на коленях, удалилась. Адель успела заметить широкую спину собеседника Кена, судя по всему, обладателя размеров борца сумо. Голос его был недовольным, но Кен не выглядел раскаявшимся. Томико задвинула дверь-фусума[13], и панорама гостиной скрылась от любопытного взгляда Адель.

В ее комнате стоял поднос с тарелочкой разноцветных суши и похожим на маленький чайник соусником. Невидимая Томико позаботилась обо всем. Адель вышла на балкон и свесилась вниз, разглядывая машины на стоянке. Нет, гость не разделял увлечение Кена новинками автомоделирования, ему принадлежал ухоженный серенький ситроен классической модели. Голова ее закружилась, Адель вернулась в комнату, вытащила из шкафа тюфяк и подушку с крупой, надела шелковую пижаму, улеглась и без аппетита принялась за еду. Она не собиралась использовать палочки из фиолетового сандала, макать рыбу в соевый соус, освежать рот кусочком маринованного имбиря. Это не поможет ей одолеть безвкусную пищу.

Голые, перепачканные помадой шведы не исчезали из ее мыслей. Что она пыталась доказать Кену и себе? Что всегда найдет, с кем выспаться? Ее вылазка больше походила на наказание — за ночное унижение в кимоно, за то, что ее, как последнюю шлюху, потянуло к узкоглазому созданию! Может, пробраться в кабинет Кена, достать из тайника фотокамеру и засветить пленку? Нет, ей ничего не хотелось. Пусть видит. С какой стати ее должны беспокоить его чувства и мысли о ней? Что она до сих пор здесь делает? Будто что-то держало ее.

Бесшумно отворилась дверь, и Кен присел рядом.

— Подарок из Италии.

Подарок? Она видела у Томико новую шляпку, Яса хвастался футболкой, а Эду достался итальянский ликер. Неужели и ей? Адель бережно приняла гитару, рассмотрела деку — ни следа от сучка, волокна дерева идеально параллельны друг другу, — пощупала струны, натуральные, жильные, не металлические, уродующие деку трещинами, и не синтетическая леска — изобретение последних лет, прочная, но без души и жизни. Что ж, искусная замена сямисэну![14] В ее силах поправить намерения Кена, следует только пренебрежительно заметить, что он жалует ей инструмент мещан, игру на котором даже не преподают в консерваториях. Или продемонстрировать отвратительный вкус?

— Спеть тебе что-нибудь? — скрестив ноги, она села, перебрала струны. Ей вспомнились летние костры, трогательные юношеские гимны на закате. — Наши знамена веют впереди нас…

С улыбкой ребята засыпали, а наутро — изнуряющий бег, стрельба из винтовок, оказание первой медицинской помощи. Они думали, что это игра.

Ненастроенная гитара дребезжала, пальцы левой руки еле сжимали колки. Адель знала, этой песней она опошлила и прекрасный инструмент, и искусство, которым владели Паганини и Шуберт, Таррега и виртуоз Сеговия. А ведь она могла исполнить одну из транскрипций Гайдна или произведение Вебера.

Когда Адель умолкла, Кен протянул руку к ленте узелка, соединяющего верх ее пижамы.

— Что с твоей рукой? Ты больна?..

Приспустив рукав, он взглянул на ее бинт и то, что он скрывал.

— Ты терпелива.

— Пустяк, — хрипло отозвалась Адель. Несколько лет назад над ее плечом «поработал» прикладом янки, и малейшая травма вызывала месяц неудобств.

— Кто-то тебе кость раздробил немножко — крошки в мышцах.

Кен сел позади, нашел на ее спине какую-то точку и стал массировать ее, словно позабыв о больном плече. Адель безразлично наблюдала за его манипуляциями, тупая боль полностью овладела сознанием. Ее грудь обнажена, ее тела касается японец — но эти мысли не вызывали никаких эмоций. Где брезгливый протест? Она спокойно разглядывала гитару и вдруг поняла: боль почти ушла, а Кен так и не дотронулся до ее плеча. Оно больше не горело, ее всю словно покачивало, и вскоре каждой клеточкой кожи Адель ощутила, как сквозь них протекает прохладный воздух, пронизывает ветерок. Адель следила за своими новыми ощущениями, совершенно позабыв о мучающем ее плече. Волнами накатывало приятное тепло, тело, словно невесомое перышко, парило в воздухе. И сквозь пелену она услышала голос Кена:

— Ты скучала? — его рука погладила ее живот, провела по груди.

— Нет, — по привычке ответила она. Как легко было забыть, кто ее вырастил и кем она воспитана! Как легко было простить и чайную церемонию, и кимоно, и «сямисэн»!

Японец легонько толкнул Адель на постель, в качестве первого трофея оставив себе ее рубашку. Перевернул на живот. Меж ног она почувствовала его пальцы. Настойчиво он гладил Адель сквозь шелк, и она почти не чувствовала, как другая рука касается точек на ее теле. Шея, уши, затылок, спина — в какой-то строгой последовательности, словно исполняя таинственный ритуал.

— Ну же! — нетерпеливо прорычала она и попыталась перевернуться, но сильные руки Кена заставили ее повиноваться.

— Тише, — прошептал он.

Медленно он стянул с нее шелковые штаны, приподнял ее и подложил под живот подушку. Тогда, наконец, Адель приняла его.

В сумерках они бежали к окопам русских, неумело прячась за разбитыми в бою танками. Золотые пуговицы на кителях блестели. Им удалось подобраться значительно ближе, чем отрядам пехоты — оккупанты не решались стрелять в детей. Первым открыл огонь Генрих, он всегда был образцом, и теперь несся зигзагами, хладнокровно держа в памяти инструкции, вызубренные за столько лет. За ним стали стрелять остальные. Бой шел, как их учили — они вели отряд к победе, и взоры врагов помутнели от страха. Потом она увидела Генриха — он упал на колени, захлебываясь кровью. Его ангельское лицо сделалось страшным. Мальчики падали. Адель вспомнила, что надо ползти. Колючая земля царапала китель. Она наткнулась на раненого Зигфрида. «Волчонок» прерывисто дышал — грудная клетка вздымалась, белокурые кудри посерели от дыма и пороха. Он скулил тонко-тонко, воспаленные губы повторяли «muter, muter», из голубых глаз текли блестящие слезы. Жалкий, жалкий «волчонок».

— Адель, чиби[15], ты совсем замерзла, — обнял ее, дрожащую, Кен.

Спозаранку она услышала протестующее нытье Ясы, которого Томико субботним утром тащила в синтоистский храм молиться Фукурокудзю, богу ученой карьеры и мудрости. После душа Адель спустилась на кухню и заварила черный чай. По пути в гостиную застала тренирующегося в маленьком спортивном зале Эда. С коротким криком полуголый человечек совершал немыслимые движения, сражаясь с невидимым противником. Сальто, прыжки, перевороты… Истинная обезьянка. Вдруг Эд вскарабкался по стене и перебрался через всю комнату по потолку. Адель заметила прикрепленные сверху балки, о которые Эд упирался руками и ногами. Поглощенный тренировкой, Эд не обратил на нее внимания. Адель заметила очки, аккуратно оставленные на подоконнике. За время, которое она провела здесь, Адель впервые видела Эда в образе бойца. Первые дни гном запирался у себя — щелкал фотоаппарат, шелестела бумага, звенели рассыпавшиеся по столу детали. Томико вносила ему на подносе еду. Вечерами «алхимик» вылезал из своей лаборатории, с неизменной ручкой за ухом, небритый, в мятой рубашке — проявлять пленку в затемненной комнатке, откуда слышалось его бормотанье. Поймав момент, Томико вбегала в «пещеру», проветривала, убирала постель, выносила мусор и перепачканные чернилами вещи, стирала и гладила, прекрасно осознавая, во что все превратится назавтра. Беспорядка на столе она не касалась — на чертежи и бумаги Эд наложил строгое табу. После отъезда Кена он вдруг взялся отвозить в школу Ясу и забирать его, а теперь…

Когда Адель вошла в гостиную, чай в ее кружке остыл. Она легко присела на пятки напротив Кена. Как обычно, он ждал ее пробуждения, дабы, уделив гостье несколько минут, дотемна исчезнуть в тайной мастерской или гаражах. На миг она почувствовала себя домашней, представила, как запустит в его волосы пальцы, и они обменяются сонными улыбками, а потом она уткнётся носом в выбритую шею с теплым запахом мыла… Мыла, сделанного из морского салата.

Глупости. Неужели ей не смешны подобные мысли? Адель глотнула холодный невкусный чай.

— Что с Эдом?

— Охаё годзаймас, — кивнул ей Кен.

Судя по всему, он желал ей доброго утра. По-японски. Взялся за ее воспитание всерьез?

— Гутен морген, — не поддалась она.

— Уэдзаки получил задание, — Кен стряхнул с дымящейся сигареты пепел.

Адель вспомнила вчерашнего гостя. Видимо, поручение исходило от него — человека-горы. Кто он такой? И в чем состоит поручение, если Эд сам не свой?

— Ты помогала Ясе с математикой и историей…

Адель кивнула. Математика? Занимательный свод формул и уравнений? Да, за пару дней, что Кен отсутствовал, она преподала Ясе несколько задач. «Самолет летит со скоростью 240 километров в час с приказом сбросить бомбы. Цель находится на расстоянии 260 километров. Когда ожидать его возвращения, если бомбометание занимает 8 минут?»

История? У Ясы были трудности с материалом по Древней Греции. В изложении Адель все оказалось так просто. Причина расцвета эллинской цивилизации — в рабстве, рабстве особенном. Рабами становились только барбарос — иностранцы, настолько патриотичные греки любили и были преданы своему народу. Их достижения в искусстве, спорте, философии — естественный результат чувства избранности, свободы и господства, владевших сердцем каждого эллина.

— Я не хотел бы выглядеть неблагодарным. Просто многие исследователи считают, что народ, у которого каждый бог — искусник, обречен творить. И рабство здесь ни при чем, — он мягко улыбнулся, но взгляд был твердым. — Яса поражен твоими математическими способностями. Легко посчитать, сколько у греков муз и покровителей искусств.

В гостиной показался Эд. Чисто одетый, умытый, в очках, только лицо коротышки оставалось серым, глаза болезненно блестели. Он вежливо поздоровался.

— Я взял из твоего кабинета календарь, — сообщил он Кену.

Тот ободряюще кивнул ему.

Адель бросилась наверх. В дверях таинственной «пещеры» Эда ее встретила Томико. Новая стрижка Ясы и купленные Адель модные детские кеды, несомненно, задели материнское самолюбие, но Томико не подавала виду. Она продолжала заполнять странной едой обэнто — коробочку с детским завтраком, старательно следуя японским правилам питания: использовать двадцать четыре вида продуктов. Содержимое обэнто оказывалось в мусорном ведре.

— Мне очень неловко занимать твое время. Культура стыда эллинов, — сконфуженно продолжила Томико нотацию Кена, — не позволяла скульптору создать что-то худшее, чем его сосед. В состязании кроется путь к достижению.

Адель не слушала ее — над кипой бумаг, склянками шурупов, коробками деталей, похоронивших стол Эда, к стене был приколот календарь. Рядом с сегодняшним числом стояла галочка, третье октября заключено в красный круг.

Когда Ник просигналил с улицы, она, не теряя времени, выскочила из квартиры. Шмыгнув в автомобиль, на радостное приветствие и вопрос о курсе следования Адель ответила:

— Охаё годзаймас! Держись в кильватер к серому бьюику, что сейчас появится из гаража, — и натянула парик — копну темных кудрей, сглаживающих резкие скулы.

— Эх! — этот звук, видимо, заменял веселую матерщину. — А может, просто купишь платье, займешься прической, маникюром?

— Платье? У меня уже есть одно — довольно непрактичное приобретение, и потом… Никому не поручу свои руки, — тут же она внутренне отругала себя за то, что поддалась его дружескому настрою. — Я отдаю себе отчет в том, что трачу на тебя слишком много. Я ценю твой профессионализм, Ник. И ничего больше, — произнесла она сколько не для него, сколько для себя.

Не прошло и двух минут, как из гаража показался автомобиль Эда. Такси Ника последовало за ним. Адель полностью доверилась его искусству вождения и могла отдаться размышлениям.

Античность, Греция, расцвет, боги и мифы… А Германия? Безутешная Ниоба, мать множества прекрасных сыновей и дочерей, возгордившаяся потомством и бросившая вызов богам! Твою надменность постигла жестокая кара — дети истреблены, от мала до велика.

— В последнее время я стала сомневаться в своих исторических познаниях. Ведь первым русским государем был германец?

Хотя что об этом мог знать невежественный шофер?

— Ты насчет варягов? — озарился улыбой Ник. — Правда. Они первые князья на Руси. Восточные славяне сами попросили их руководства.

Ах, да, ведь наш папа мог преподавать в университете, усмехнулась про себя Адель. Значит, история о сверхчеловеке, белокурой бестии, установившей господство над тупыми массами Востока, подлинна. Им не лгали.

Она рассеянно следила за автомобилем впереди.

— В Нью-Йорке много душевнобольных, — вспомнила она вчерашнее короткое путешествие на улицу.

— Ты поклонница евгеники?

— Да, — подивилась она его познаниям в очередной раз, — в ряду с Уэллсом, Шоу, Рузвельтом и Черчиллем.

— Уже подсчитала свой IQ? Самый высокий — у евреев и японцев.

— Самый низкий — у африканцев, — дополнила список Адель.

Ник легко поддержал тему морским фольклором:

— Пассажирка пристает к капитану: «А зачем на палубе мачта?». «Видите ли, если у нас кончится уголь, мы воспользуемся ею в качестве шеста, чтобы отталкиваться…». Кстати, о тех, у кого болит душа… — он указал ей на бездомных, спящих прямо на тротуарах — возвратившись с войны, солдаты погибли среди кастрюль и детей. Им было неуютно в семейной гавани, они пристрастились к выпивке, заложили ордена, и в конце концов нищенствовали. Быт легко расправился с непобедимыми героями.

— Эх, странный бьюик у этого парня, — заметил Ник. — С виду старенький, а двигатель внутри другой. Ты заметила, как он резко стартует, какая скорость? Он за секунду набирает сто узлов. Эх, не успеваю.

Город квадратных скал остался позади, автомобиль свернул к Бронксу, а там — к череде двухэтажных особнячков в пригородном стиле и протестантской церквушке. Толстые стены заборов, увитые пожухлой зеленью, неприступные чугунные ворота, скрывающие лужайки, пустые фонтаны и прохладные аллеи. Машина Эда замедлила ход.

— Трави кливер! — шепнула Адель, будто Эд мог услышать.

Такси Ника затаилось за поворотом. Адель видела, как Эд достал бинокль, приложил к очкам и стал вглядываться в окна одного из домов.

Странные делишки обделывала японская семейка в Нью-Йорке. Кто же такой Кен, откуда в Иерусалиме он узнал ее имя? Что связывает его с человеком-горой, если пол своей жизни Кендзи провел в Европе? Почему очутился там, кто научил его скакать, словно циркач, под брюхом лошади? И почему он выбрал для поселения Нью-Йорк, такой враждебный для японцев город. И он ли выбирал?

Адель приготовила блокнот.

— Что это за улица? Ник, тебе виден номер дома, которым так заинтересовался владелец «бьюика»? И каким образом можно узнать фамилию хозяина?

— Я выясню это для тебя.

— Не сомневайся, я оплачу твою услугу, — поспешила уверить его Адель. — Над чем ты смеешься?

— Да так, тебе не понять, — продолжал усмехаться Ник и подозвал проезжающего мимо газетчика-велосипедиста. — Кто живет в том доме?

— Рой Макартур, — ответил тот и, получив монету, покатил дальше.

— Вот видишь — Рой Макартур. Можешь поспать.

Но теперь Адель было не до сна. Солдаты генерала Дугласа Макартура оккупировали Японию: города были разрушены и разграблены, страна оказалась в нищете, у владельцев отняли земли, монополии ликвидировали, военных отдали под трибунал. Что же загадочный гость-гора потребовал от бедного Эда? Мести узурпатору? Убийства сына генерала?

6

Ansuz, перевернутая руна. Прерванная связь.

Если колодец засорен, преждевременно пить его воду, вначале следует заняться его очищением.

Дверь открыл, жуя резинку, Яса. Он и мама уже вернулись из храма. Томико забрала из прачечной блузки Адель, и теперь они покоились на полочках шкафа — выглаженные, сколотые аккуратными булавками и упакованные в бумагу с эмблемой. Рядом на плечиках одиноко висело ее единственное платье — приобретение совершенно непрактичное, а рядом еще хуже — кимоно.

Радио в комнате Ясы пропело гимн новому часу, и Адель по привычке сверила время — циферблат на ее запястье мерцал старым золотом, мужской ремешок истерся, но стрелки точно показывали три. Хорошо, что по дороге они с Ником перекусили, и к обеду Адель опоздала. Спокойнее было ощущать себя гостьей, чужой.

Думая об этом, Адель поняла, как сможет проникнуть в кабинет Кена и засветить пленку. Она спустилась на кухню к Томико, там царствовал запах кипящей гречневой лапши. На столе — белый редис дайкон, круглый золотистый лук и хрен васаби. В сушилке — прямоугольная сковорода, пиалы, горшочки — набэ, деревянные крышки и хаси — палочки. В шкафчике — сито из конского волоса и ступки для растирания с кедровым пестиком. В ящике — деревянные лопатки и циновки для придания блюдам нужной формы.

Томико терпеливо шинковала морковь. Адель бродила за ее спиной, вынула нож для суши — бенто, который всегда вызывал ее восхищение острым лезвием из углеродистой стали и ручкой дерева хо, не скользящей в руке, намокая.

— Японская кухня предусматривает что-нибудь простое? Яичницу?

Томико легко вышла из положения — сделала вид, что не понимает трудных английских слов. Порядком надоев своим присутствием, Адель предложила помочь по хозяйству. Ей пришлось преодолеть некоторое сопротивление, Томико избегала ответа, испуганно прося прощения. Но все эти ужимки больше не вводили Адель в заблуждение: Томико абсолютно не страдала неуверенностью в себе.

Адель смело взялась за пылесос, попросила влажную тряпку и принялась за уборку: складывала татами, мыла пол, отряхивала пыль с соломенных обоев, методично продвигаясь из комнаты в комнату — к кабинету. В гостиной к ней подскочил Яса, отодвинул одну из узких деревянных панелей, открывая ее глазам покоящийся на специальных крючках меч.

— Мама всегда протирает в нише.

Адель отложила тряпку и вытащила катану на свет, заигравший на черном лаке ножен, оправленных в серебро. Высвободив меч, Адель изучила резную гарду, не дающую руке соскользнуть с рукояти на лезвие, и сияющую, похожую на волны линию стали. Кен прятал его, поскольку бака гайдзин[16] — американские оккупанты запретили японцам изготовлять и носить мечи, конфисковали семейные реликвии.

— Японские женщины любуются красивым нарядом или цветущей вишней, — назидал Яса, важно надув и без того крепкие щеки. Он забрал у нее катану и положил на место.

Протирая пыль в нише, Адель спросила про отделку рукояти — под натянутым в узоре кожаным шнуром блестел серебряный герб.

— Японские женщины интересуются рецептом приготовления суши, красивой занимательной историей, праздничным зрелищем, — продолжал отчитывать ее самурашка.

— Почему все в этом доме воспитывают меня?

— Так и быть, — снизошел Яса. — Рукоять вырезали из дерева магнолии, покрыли кожей ската, а может, акулы, а после приложили горельеф и затянули шнуром. Я понял! Ты была на войне! — сделал открытие Яса и уставился на нее. — Вот почему спрашиваешь. Ты была на войне, ты многих убила?

— Скорей всего. Не могу вспомнить, как не стараюсь, — уловив в его взгляде сомнение, Адель попробовала оправдаться. — Словно стерлось что-то в моей голове. Видимо, психика так защищает себя. Раз, и амнезия! Но иногда я вижу их во сне.

— Мой отец погиб на фронте. Дядя Кендзи нашел нас с мамой, привез сюда. В Токио во время бомбёшки наш дом сгорел, и мы подались в деревню. А пока дядя Кендзи искал нас, подобрал дядю Уэдзаки — у того не было и горсточки риса, но он предложил починить дяде Кендзи радио. Теперь мы живем здесь, все вместе. А недавно он подобрал тебя.

Адель рассмеялась забавным выводам парнишки. Ее подобрали! Панель скрыла катану, и Адель вспомнила о цели уборки. Не терпящим возражений тоном она потребовала у Томико ключи и отворила дверь кабинета. Томико не собиралась оставлять ее одну и предложила только в ее присутствии слегка протереть пыль с нэцкэ, ничего больше не трогая.

— Фудзияма, — остановилась Адель перед картиной. — Очень хотелось увидеть ее при дневном свете, поглядеть игру красок.

Гребнями-лепестками кратер Фудзи напоминал лотос. Окруженный мрачным лесом с черными кусками лавы меж деревьев, знаменитый вулкан будто соединял земную жизнь и небесное таинство. Что означала эта гора для Кена? Напоминание о стране, какую он почти не знал, или путь, которому он посвятил себя — к вершине?

Томико снисходительно улыбнулась, будто догадалась об истинной причине наведения порядка, и терпеливо ждала, когда она закончит изучение полотна. Ее улыбка заставила Адель вспомнить, что она снова отвлеклась. В целях проветривания Адель открыла форточку, прошлась тряпкой по фигуркам из слоновой кости и вернулась к окну, на глазах Томико затворив его. Закончив работу, Адель двинулась дальше, а японка повернула в замке ключ. Но теперь эта мера предосторожности была напрасной.

— Яичница готова, — спустя десять минут поклонилась ей хозяйка. — Японская яичница! — и указала на бамбуковый поднос в гостиной, где пестрела странная смесь мраморного мяса, лука и яиц.

Адель еле дождалась вечера. Отыграли за стеной саксофон и рояль, замолк оркестр, мембрана зашуршала вхолостую и, выключив патефон, Яса улегся спать. В полночь Адель вышла на лоджию, медленно спустилась к садику гостиной. Следующее окно, в щель которого тихо задувал ветер, — окно кабинета.

— Бессонница?

Адель застыла. Кен приблизился и облокотился на балконные перила. Несколько минут они в молчании разглядывали овальную луну. Адель слушала мелодичный звон колокольчика — подвеску колебал ветер, язычок касался бронзовых стенок — и пыталась привести в норму дыхание. Кен взял ее руку и проводил в гостиную, усадив на подушку перед столиком. Зажег свечи в красных бумажных фонариках, а из недр маленького комода вытащил инкрустированный сундучок. Вскоре на столике расположилась деревянная клетчатая доска и две вазочки: одна с черными, другая с белыми фишками.

— Это рэндзю. Твоя задача — поставить в ряд пять своих камней.

И они начали расцвечивать поле узором. После двух проигрышей Адель удалось, наконец, победить. Свечи истекали воском, мужчина и женщина молчаливо вели длинную партию, предвосхищая каждый ход друг друга.

— Я выиграла, — прошептала Адель.

— Я знаю, — Кен внимательно оглядывал клетки в поисках точки предполагаемого удара.

— Угадал по моему дыханию? Но не знаешь, где… — и белая фишка завершила запутанный ряд, выведя скрытую от глаз линию.

Адель обошла стол, села за спиной Кена и поцеловала его шею, позвонок за позвонком, ее руки сошлись на его поясе, и пальцы расстегнули пряжку ремня. Кен высвободился.

— Ты не хочешь? — возбуждение в ее голосе растаяло, словно ее с головой окатили ледяной водой. Адель встала, нервно разглаживая ткань брюк.

Кен усмехнулся.

— В древности комнаты в японских домах разделяли бумажные перегородки, а женщины заталкивали свои длинные волосы в рот, чтобы молчать во время оргазма — это увековечили гравюры.

— Ты хочешь сказать, что прошлой ночью я кричала? Но ведь не в этом дело, верно? Просто ты не можешь допустить, чтобы начинала я… Чтобы я — женщина соблазняла тебя и ласкала первая! Я права? — Адель и не надеялась на ответ. — К чему ты стремишься? Ты, недостойное, недоразвитое создание? Подчинить? Стать хозяином? Мне?

— Он же стал… — проговорил Кен.

— Кто?

— Гитлер.

Утром Адель достала блокнот и еще раз взглянула на адрес особняка Роя Макартура, где вчера околачивался Эд. Шесть дней назад, перед вылазкой в гостиницу «Эдисон» она долго готовилась, подыскивая наряд и создавая в парикмахерской прическу. В одном из магазинов покупатель помог ей выбрать платье.

— Мне хотелось бы еще раз увидеться с вами, — прощаясь, он протянул ей визитку.

Сейчас Адель достала ее — на бумажном прямоугольничке значился тот же адрес — Северный Бронкс. Дом оказался соседним. Она спустилась в гостиную, набрала номер и назначила Эрику Скараборгу встречу.

7

Ansuz — посланник, знаки.

Своевременное предупреждение — это дар.

Сквозь стекла витрины он видел ее — растерянную, в лабиринте из плечиков и вешалок, юбок и платьев в горошек. Теперь она показалась ему всего лишь куклой с поразительно правильными чертами, чертами манекена: прямой нос, умеренно пухлые губы, стандартная бледность.

Дождь барабанил по его зонту. Сложив его, Эрик вошел в магазин. Мельком оглядел стеклянный прилавок с белыми носочками и широкими поясами. Кинувшуюся к странной посетительнице продавщицу Эрик остановил мелкой купюрой. Адель нравились брюки и классическая блузка, она присмотрела к ним туфли-лодочки почти без каблука. Она обладала чувством цвета — ее выбор пал на оттенки кофе, ореха и меди.

— Доверьтесь безупречному вкусу мужчины, — улыбнулся он, перебирая модели платьев. — Если бы вы согласились разделить со мной ужин, я не смог бы проглотить ни кусочка, будь на вас это… — из череды нарядов он вытянул платье, искрящееся белое.

Перед ней был денди. Адель рассматривала его голубой костюм-тройку, шляпу в тон, идеально подобранный галстук. Мельком отметила ухоженную кожу, капризный рот и безвольный подбородок.

— Освободи вы волосы из плена сетки, я был бы безмерно вам благодарен.

Молча она приняла из его рук платье и исчезла в примерочной. Переоделась она удивительно быстро — прошло не более минуты. Зеркало раздвоило не подвластное пониманию совершенство. Эрик потянулся поцеловать ей руку, но она высвободилась.

— Нравитесь себе?

— Меня устраивает цена, — она придирчиво оглядела себя и вновь скрылась, чтобы вернуть прежний облик. Шестьдесят секунд, и шторка примерочной отдернулась. Расплачиваясь с продавщицей, она бросила ему:

— Я где-то видела вас прежде.

Ему нельзя волноваться, вспомнил Эрик.

— Все мы когда-то встречались. Все мы знаем друг о друге все, — таинственно ответил он.

Она направилась к выходу, и Эрик кинулся вслед:

— Ужин не состоится?

— В другой раз.

Он протянул визитку, пожал ее пальцы, красивые, с коротко остриженными ногтями. Она вернулась в дождь, таксист раскрыл над ней зонт, проводил до автомобиля, отворил дверцу.

К своей машине Эрик прошел прямо по лужам, пачкая брюки. Сел, в изнеможении склонился к рулю, из бардачка достал пузырек, вытряхнул на ладонь таблетку и сунул за щеку — врожденный порок сердца иногда напоминал о себе острой болью. Снова и снова Эрик прокручивал в голове каждое свое слово, каждый ее жест. Он был так близко! Дотрагивался до нее. Она ему улыбалась. Эрика передернуло. Десять дней, как в Иерусалиме убит Фольке. Он не должен забывать об этом. Настоящий Бернадотт не знает слабости, идет до конца. И он уже сделал несколько шагов.

Наутро он заехал в «Эдисон», открыл перед ребятами плоский футляр, вытащил оптическую винтовку.

— В вашем распоряжении квартира напротив.

В такси Адель листала японский словарь. Жена — канай, буквально «внутри дома». Муж — сюдзин, означает «главный человек, хозяин». Не все ли это объясняет? Язык — зеркало народа. Нет, она не согласится быть «внутри дома» и почитать японца за «хозяина». Тем не менее, поправила себя Адель, неделю она живет в его семье и ни разу не задумалась о переезде. А находясь в чужом доме, невольно подчиняешься заведенному там порядку. Скоро она привыкнет, и ни что не покажется ей варварским! Нет, она не позволит себе это. Просто ей понравилось спать с ним, а что это значит? Абсолютно ничего.

Адель бросила словарь на сидение и стала смотреть по сторонам. Сколько окон кругом! Соты, соты окон. В каждом — маленький островок личной жизни, крошечное государство. Она отвыкла, жить в семье тяжело.

Поглядывая на ее хмурое лицо, Ник изрек:

— Эх, в море брызг не миновать.

Адель вышла из такси и направилась к условленному месту, где ждал (она еще раз прочла имя на визитке) Эрик Скараборг. Бродвей горел мириадами лампочек. Спутник уводил Адель все дальше по Великому Белому пути, мимо дансингов, уличных фотографов и нищих саксофонистов.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Я продала картину галерее.

Одно время она была инструктором в автошколе, потом давала уроки игры на фортепьяно. В Нью-Йорке думала заняться преподаванием гимнастики, брать на дом переводы. Из нее вырастили универсала, воспитали идеальную жену, мать и хозяйку. Рукоделие, кулинария, уход за детьми были частью государственной программы. Но в чужом мире не было места для дома, мужа-солдата, детей. Адель оставалась заброшенным к врагам парашютистом.

— Художница? Человек, рисующий иллюзорный, ненастоящий мир? Мусульмане считают живопись грехом, поскольку художник претендует на сотворение мира, на роль Бога, — в светящейся рекламой кассе Эрик приобрел билеты на фильм, громко объявив: — Сдачи не надо!

В кинотеатре шли «Унесенные ветром». Адель отводила глаза и пыталась восстановить дыхание, отстраняясь от происходящего на экране, пытаясь не поддаться внушению. Фильм действовал на нее. Она переставала быть собой, превращалась в слабую чувствительную дуру. Фантазии сводят жизнь к чистой рефлексии, повторяла она про себя. Выразительный надлом музыки, мучительное нытье скрипок заставляли ее страдать. О чем? Она не ведала.

— У человека нет защиты от музыки, — прошептал Эрик. — Не стесняйся слез.

Слезы? Нет, это бред! Это не она вернулась в разрушенную северянами Тару! Адель видела дым и чувствовала запах гари и пыли руин — Берлин взят! Внутри защемило, взмах смычка-скальпеля сковырнул засохшую рану, и обильный поток заполнил пустой сосуд и рвался наружу, смывая искусственные барьеры. Она вспомнила маму, всегда чужую жестокой девочке. Как они презирали родителей, отставших от времени! Маму, которая оказалась вечной. Маму, которой она давно не жаловалась на боль, стыд, страх. Маму, нежный голос которой забыла. Маму, которая ждала ее. Маму, к которой не вернуться.

На улице Эрик взял ее под руку — после фильма Адель чувствовала себя обессиленной.

— Вы обладаете искусством болтовни? Да, да, в восемнадцатом веке ее почитали за искусство, — он продолжал и продолжал.

Адель заметила тир, сверкающий неоновой рекламой. Она хорошо стреляла. В Германии им преподавали военную тактику, подростки метали гранаты, совершали марш-броски с нагрузкой, изучали типы укрытий и картографию.

— Адель, вы совсем меня не слушаете, витаете где-то…

— Эрик, — остановила она его. — У тебя, наверное, много друзей.

— Почему ты так решила? Я произвожу такое впечатление? Я…

— Ты много говоришь, — улыбнулась Адель.

Бродвейский фотограф протянул ей свою визитку — он исподтишка щелкнул их. Можно было представить, в каком виде они получатся на снимке.

— Зайдем? — Эрик указал на маленький зоомагазинчик. — Сентиментальная любовь к животным заменяет нам любовь к людям.

Адель заглядывалась на щенков немецкой овчарки, но Эрик не любил собак. Он купил ей котенка.

— Магические животные идут к водопою каждый раз — иной тропой. Кошка — одно из них.

На прощанье Эрик поспешил узнать, не составит ли она ему компанию в ближайшую субботу.

— Рой Макартур — мой сосед, третьего октября у него день рождения, мы с тобой приглашены. И…

Третьего октября… Вот почему эта дата на календаре Эда отмечена красным кругом. Убийство Роя произойдет в день его рождения.

— Макартур? Знакомая фамилия.

Пространный ответ Эрика вызвал ее улыбку. Болтуны обычно беспомощны.

Вернулся осунувшийся, постаревший за двое суток Эд, и хозяйка поспешила к нему с подносом. Когда Томико снова скрылась на кухне, Адель тихо ступила на порог его «пещеры». Ей хотелось узнать, проявили ли они ту пленку, что была в фотоаппарате.

Только настольная лампа освещала комнату, а Эд устремил глаза в одну точку поверх тарелок с едой.

— Добрый вечер, Адель-сан, — проговорил он, не глядя на нее.

Адель села в углу на подушку, котенок уснул на ее груди. Рядом на тумбочке одиноко стоял деревянный божок с вытянутой от многочисленных раздумий головой, его тельце слегка треснуло. Адель покрутила игрушку в руках — она разобралась на две части, и внутри оказался такой же лысоватый старичок поменьше, в животе которого пряталось еще пять копий.

— Руки не доходят заклеить трещину, — отозвался Эд. — Это Фукурокудзю. На востоке считается, что у человека семь тел: физическое, эфирное, астральное, ментальное и так далее. Комплект фигурок передает эту мысль.

— Похоже на матрешку. Выходит, русские позаимствовали идею?

— Заимствование — путь к развитию, — пожал плечами Эд.

Да, японцы не видели в использовании чужих идей ничего предосудительного. Папки с чертежами в кабинете Кена подтверждали это.

Адель перевела взгляд на непочатую бутыль лимонного ликера — презент из Италии. В тот вечер Кен одарил всех: Яса получил цветастую футболку, а Томико — соломенную шляпку.

Адель молчала, смотрела на застывшего, погруженного в свои мысли Эда, и понимала, что не за информацией о пленке пришла она. Эд мучился, ему предстояло убить человека, возможно впервые. И Адель убеждала себя, что и она, и мальчишки из гитлерюгенда, которые были намного младше Эда, — все однажды прошли через это. Но тем не менее, Адель безмерно жалела его.

— Помните, — усилием воли она изгнала из голоса снисходительность, — когда вы рассказали мне о Кене. Про покровителя-европейца и слабенького ребенка… В тот раз я открыла форточку и ночью пробралась в кабинет. Под татами есть тайник.

— А там лежит фотоаппарат, внутри которого пленка с вашим снимком. Я знаю, — устало проговорил он. — Перед Кендзи я отвечаю за безопасность семейства. Когда вы отправились в «Эдисон», я поехал за вами.

— Мне нужно было выяснить, почему шведы следят за мной.

— Не стройте из себя дурочку, Адель-сан. Вам это прекрасно известно, — судя по тону, спорить было бесполезно. — После я изъял пленку, — Эд отодвинул поднос, снял очки и стал медленно протирать стекла. Он будто не осознавал, чем заняты его руки. Мысли его были далеко, человечка даже не занимала собственная речь. — Женщины всегда доставляют боль, они садисты по природе, а у Кендзи нет времени на переживания. Его жизнь и так насыщена неприятностями.

Значит, умница-гномик сохранил негативы у себя и когда-нибудь использует их, во вред ей. А если он видел, как она вытащила из мусорного ведра немного ядовитой икры фугу? Возможно, что все в этом странном доме обладают искусством бесшумно передвигаться. Судя по всему, Эд не одобрял гостеприимства Кена в отношении нее. Не понимал Кена, отчасти воспитанного европейцами. Не мог взять в толк, что сближало его с немкой.

— Не обольщайтесь, на таких, как вы не женятся, — Эд бессмысленно ковырял палочками в тарелке.

Никогда Адель не думала о браке, но его фраза вызвала какую-то странную реакцию. Ей вдруг захотелось… Она представила себе кольцо, предложение супружества без шутовской улыбки, всерьез. Радость от сознания того, что ты нужна, необходима, тебя выбрали. Вот, что удовлетворяет миллионы. Тебя заметили, ты этим счастлив. Венец твоих стремлений.

Семья — прекрасное средство забыться. Погружаешься в домашние хлопоты, в совместные планы, радуешься общим увлечениям. Вот в чем счастье! В полной амнезии. А одиночество заставляет думать, думать без конца.

Эд медленно встал — странно, кривые ножки еле поддерживали его, усталость словно придавливала тело к полу. Он сел на корточки рядом.

— Вручить кому-то свою судьбу? — усмехнулась она. — Переложить на чьи-то плечи ответственность за свою жизнь, облегчить свою душу? Какое низменное счастье!

— Женятся на милых посредственностях… — на бескровных губах Эда появилась кошачья улыбка. — А от таких, как вы, — его холодная ладонь коснулась ее щиколотки, скользнула под ткань брюк, гладя кожу, — сходят с ума.

— Неплохой тест, — усмехнулась Адель. — Будем считать, я прошла и его.

Непредсказуемыми репликами Эд проверял ее реакции, пытался узнать, что она хочет от Кена, и что Кену ожидать от нее. Например, легкой измены. Проведал об Эрике?

Человечек пожал плечами и вернулся к подносу.

— Я вам говорил, отвечаю за безопасность семьи. Мне нужно быть в курсе.

— В курсе… Хороша ли я в постели? Спроси Кена.

— Зачем спрашивать, достаточно того, что он не повторил свой визит.

Адель улыбнулась, пусть язвительный Эд делал успехи, выискивая прорехи в ее доспехах. Она представила себя, облаченную в латы: ржавый шлем с грязными перьями, заштопанная кольчуга, гнилое древко копья. С каждым днем она становилась все более уязвимой. Почему ее ранят чьи-то слова? Ведь от соленой воды не простужаются, как говаривал Ник.

Зачем Эду, всегда скупому на слова, этот разговор? Адель не верила простому раздражению. Оберегает Кена от нового разочарования? Пустое. Томико уже подобрала ему женушку из своих узкоглазых знакомых, Адель немного мешает общим планам, путается под ногами, но не со зла, не всерьез. Неужели ей дело есть до этой семейки? Вряд ли.

Адель вышла и постучалась к Ясе — в компании ребенка можно немного отвлечься. В комнате оказался Кен, они играли в солдатики. На полу — война в миниатюре. Посреди баталии Адель опустила котенка. Тот сразу схватил в зубы деревянного индейца и уложил лапой фланги самураев.

— Это Блонди.

Яса сразу позабыл о сражении, и Кен покинул детскую вместе с ней. Адель с легким шорохом отворила скользящую дверь в свою комнату.

— Не хочешь ничего сказать мне? — прервала она молчание и отвернулась. Неужели она снова ищет его внимания? Ерунда! Просто на эту ночь ей нужен мужчина. Физиологическая потребность, не более.

— Хочу. Ты боишься спать. Если приснится что-нибудь страшное, попробуй соединить большой и указательный палец на обеих руках. Поможет быстро успокоиться.

Той ночью ей казалось, что он знает о ее теле все, каждую клеточку. Мог убить ее одним прикосновением и заставить упиваться истомой.

Вместо пожеланий доброй ночи Кен слегка склонил голову и закрыл дверь.

— Мата асита[17], - буркнула Адель вслед и подошла к окну. За стеклом властвовала осень. Ночи становились длиннее. Почему ей действительно не заняться по ночам переводами? Потому что. Осталось недолго. Чуть-чуть. У замершей в сугробе девочки из сказки Андерсена осталось только несколько спичек.

Взгляд упал на гитару, одиноко примостившуюся в углу. Теплый цвет дерева излучал невидимое сияние. Адель взяла ее, медленно и осторожно натянула на колки струны, прислушиваясь к звуку. Из бархатного мешочка достала медиатор черепаховой кости и попыталась повторить мотивы, услышанные в районе Маленькой Италии. После двух часов вариаций подушечки пальцев, удерживающих на ладах аккорды, болели с непривычки. Несколько дней музицирования, и они огрубеют. А у нее есть эти несколько дней?

8

Uruz — сила.

Жизнь переполнила старый сосуд, разбей его, и среди глиняных осколков окажется припрятанная драгоценность. Потеря откроет новые горизонты.

Эрик поедал мороженое — в стеклянной вазочке была целая горка с шоколадной глазурью и фисташковой россыпью. Адель от угощения отказалась, и он заказал себе. Смакуя, рассказывал про Макартура. Рой с утра заглянул к нему в гости вместе с девушкой. Та заметила рисунки Эрика и папку прозаических этюдов, увлеклась, а Рой взревновал и поспешил увести любимую. В прошлый раз Макартур невзначай познакомил его со своей подругой-психологом, так она решила писать об Эрике докторскую!

— Адель… — он пощелкал перед ее носом пальцами. — В каких облаках ты витаешь? Знаю, знаю, как тебя заинтересовать. Съездим в одно местечко?

Местечко оказалось в Куинсе, его трудно было найти непосвященному. В сумраке прихожей стоял диван и столик с кипой альбомов, из-за бамбуковой шторки просачивался неведомый запах — смесь застарелого табачного дыма, пивного духа и, возможно, наркотиков. Эрик стянул рубашку, он был неплохо сложен, но летний загар уже сошел, остались лишь пятнышки родинок. Он зашел внутрь, Адель тоже. Маленькую комнатку занимало похожее на стоматологическое кресло с подставкой для руки, табурет и кушетка. На полках выстроились баночки с красками. Из кармана Эрик достал листок тонкой бумаги и устроился в кресле.

— Я уже выбрал орнамент. Кельтский.

Это был крест, крест-лабиринт из одной переплетающейся в узор нити. Лабиринт символизировал Путь и вел к центру, в сосредоточие энергии — нелегкий маршрут к источнику Силы. Крест выражал союз неба и земли, а его лучи — бесконечное расширение сознания. Знал ли Эрик об этом? Или его привлекало только то, что:

— Греческая королева Ольга, король Георг V, будучи еще герцогом Йоркским, и Николай II в молодости — все обзавелись татуировками, — пока он говорил, в комнату зашел мужчина, сел на табурет, изучая рисунок. Немного испуганный пациент наблюдал за его действиями. Тот достал из ящика стола маленькую машинку, вставил иглу, влил тушь и протер плечо Эрика спиртом. Потом натянул резиновые перчатки.

— Этот мастер глухонемой, — нервно улыбаясь, объяснил Эрик. — А в соседней комнате работает старик-виртуоз, и его работ нет в каталоге. Говорят, он обладает великолепным знанием анатомии, и его картины оживают на коже.

С помощью копирки мастер перевел на его плечо контуры рисунка, направил туда свет настольной лампы и включил свой агрегатик — звук напомнил жужжание бормашины. Жало вонзилось в плечо, и Эрик со свистом втянул воздух.

— Я подожду снаружи, — оставила его Адель.

Из прихожей тянулся коридор, Адель прошла дальше и обнаружила еще одну мастерскую. Дверь-фусума бесшумно отворилась. Седой старик работал за столом, засучив рукава. Адель увидела на кальке прекрасного самурая, занесшего сверкающий меч, а на руке мастера — пестрого карпа, каждая чешуйка которого играла полутонами. Он штриховал, и движение мышц заставляло карпа двигаться: спинка лениво изгибалась, длинные ленты плавников колыхались под властью течения, приоткрывались жабры — рыба дышала!

Старик резко повернул узкоглазое лицо и загородил картину, Адель смущено поклонилась и прошептала «сэнсей»[18].

— Позвольте увидеть вас за работой. Это не праздное любопытство.

Старик уверенно подошел к ней, взял за руку и, словно непослушного ребенка, вывел из мастерской. Замок щелкнул. Адель вернулась в прихожую, где слышались стоны Эрика, вытянула из папки листок с примитивным кельтским узором и на оборотной стороне набросала портрет старого японца, а внизу написала телефон, имя и строку «с уважением». Потом вышла на улицу, обогнула строеньице и нашла нужное окно. Сложив из бумаги самолетик, она запустила его в форточку мастерской. Больше ей делать здесь было нечего, Адель поймала такси и поехала в Челси.

Адель вовремя возвратилась домой. В гэнкан она столкнулась в экстравагантно одетой женщиной — та держала за руку сына, вокруг глаза которого расплылся огромный синяк. Работа Ясы, догадалась Адель. Парню было неловко — уставился в пол. А бедный Яса морщился с досады, наблюдая беспрестанные поклоны мамы, традиционно приветственные, извиняющиеся. На американцев подобные жесты вежливости производили неприятное впечатление, те воспринимали их как проявления раболепия, желания что-нибудь выпросить. И Ясе было известно об этом лучше, чем кому-нибудь другому.

Кажется, Томико даже устыдилась появления Адель — она потупила взор, не в силах объяснить постороннему человеку, что делает в их доме незамужняя белая женщина, почему она так уверенно ведет себя.

Адель подскочила к рассерженной мамаше. Не хватало еще, чтобы ее жалобы достигли директора школы.

— Прошу прощения, но мама Ясы не говорит по-английски, — Адель внимательно оглядела необычный костюм дамы, странную прическу и пригласила ее в дом, внимательно следя за тем, чтобы гости правильно оставили в прихожей обувь. Она не ошиблась — в гостиной женщина тут же загляделась по сторонам, и Адель усадила ее на подушку с твердой спинкой.

— Яса, покажи свою комнату… — как ни силилась, она не могла припомнить имя обиженного драчуна, — … товарищу.

Мальчишки с облегчением покинули гостиную. Яса, переваливаясь, нерешительно поплелся наверх — хвастаться перед одноклассником ему было нечем. Извинившись, Адель прошла на кухню.

— Кен велел не пускать незнакомцев в дом, — пробормотала Томико. — Я даже страховым агентам не открываю. Как эту женщину охрана пропустила? Их же строго предупредили.

Не обращая внимания на ее хмурый вид, Адель выложила на стол коробку купленных по дороге пирожных. Хозяйка им явно обрадовалась и с готовностью достала банку черного чая.

— Иэ[19], - Адель поставила на поднос корзинку японских сладостей, старинный чайник, наполненный кипятком, и отправилась угощать гостью.

Вскоре в гостиной раздалось гипнотическое постукивание бамбука о фарфор, и Томико услышала возглас:

— Прелестно! Должна признаться, синяк Майкла — лишь повод заглянуть в настоящий японский дом. Все эти сувениры, вывезенные с островов, у нас смотрятся фальшиво.

— Чем вы занимаетесь? — Адель с интересом оглядела причудливый наряд женщины.

— Чечеткой. Танцую и преподаю степ.

Адель представила маленький зеркальный зал, стоит лишь надеть степ-ботинки и музицировать. Твои ноги — музыкальный инструмент, чувство ритма руководит ими. Стук набоек подчеркивает мотив, создает особые вариации внутри мелодии, выражает настроение: романтическую грусть или бесшабашную удаль.

— Вы возьметесь обучать Ясу?

Степ-танцовщик купается в ритмах, импровизирует и создает комбинации, творит с композитором наравне.

— Пожалуй, возьму. В мальчике уже заложена поразительная непринужденность движения, естественность. Несмотря на вес, он легок, как бабочка. А одна из черт мастерства степистов — раскрепощенность.

В раздражении стиснув тонкие губы, Томико поднялась наверх и заглянула в щель детской. Майкл ползал по полу (из-за котенка татами пришлось на месяц-другой убрать) в полном восторге от коллекции маленьких автомобилей, созданных для Ясы Кеном.

— Я в жизни таких не видел, это модели будущего!

Ближе к вечеру Адель приготовилась к маленькой экспедиции: из пустой комнаты Эда она позаимствовала одну из камер, спустилась в гостиную и дозвонилась до Ника. В трубке послышалось его позевывание.

— На том свете отоспишься! Команде вставать, койки убрать! — Адель тут же осадила себя — она слишком заигралась в его корабельные игры.

— Вода усталости не знает, — вздохнул Ник. — Эх, у меня сегодня был аврал.

Что ж, она сама виновата, Ник принимает работу за дружбу. Следовало вовремя поставить таксиста на место. Разве ее должны волновать чувства какого-то водителя?

— Надеюсь, отдых пойдет тебе на пользу, и подобного больше не повторится, — стараясь придать голосу ледяные нотки, Адель закончила разговор. Но стоило положить трубку, как стало грустно и одиноко.

До места Адель добралась быстро, такси отпустила раньше и прошла переулок пешком. Форточку оставили распахнутой, и она запросто отворила окно и влезла в студию глухонемого. Здесь ничто не интересовало ее, путь был свободен — дверь заменяла бамбуковая шторка, и Адель мигом проникла в коридор, добежала до закрывающей вход в мастерскую фусумы и бесшумно отодвинула ее. Где альбом оживающих картин?

Она отдавала себе отчет, что поступала неблагоразумно. Но если ее что-то интересовало, теперь Адель могла позволить себе удовлетворить маленькую страсть к познанию — детский каприз, в котором когда-то ей жестко отказывали. Ее желания слишком долго были подчинены общим стремлениям.

Луч фонарика высветил стол, набросок на кальке. Адель приблизилась. Ей легко удалось представить, как распускаются на коже черно-красные цветы, как усмехается прекрасный самурай, сверкая взором из-под плавно изогнутой брови. Чуть колышутся складки его одеяния, рукоятку меча сжимают крепкие молодые пальцы, трава прогибается под напряженными ступнями…

Зашуршала фусума, и Адель автоматически согнулась в поклоне. В коридоре горел свет, и человек иронично ответил на ее приветствие.

— Я к мастеру, — буркнула Адель и неожиданно услышала:

— Ноу проблем.

Незнакомец предложил ей выйти. В коридоре ждал его желтолицый напарник — он вежливо снял с ее шеи фотокамеру.

— Прошу! — указал дорогу первый.

Адель бегло рассмотрела их. Приторный запах дорогого одеколона, костюмы a la американский гангстер: та же белая рубашка, черные пиджак и галстук, на лице — темные очки. Во время оккупации японцам, видимо, демонстрировали исключительно фильмы о героях 30-х годов, бесстрашно грабящих банки.

Узкий коридор скоро закончился, превратившись в узкую лестницу вниз. Отсюда слышались звуки музыки и английской речи. Несколько ярких ламп освещали подвал, в углу расположился столик с игральными картами и подносиком, где мерцали фарфоровые рюмки, кувшинчик саке и внушительная бутыль виски. Патефон и радио, стоящие на полу, наперебой горланили, телевизор был выключен.

— Ноу проблем! — пробасил впереди идущий.

Адель увидела мастера — тот работал у стены. Тело его модели, возлежащей на низкой кушетке, от шеи до колен покрывала татуировка: синий тигр выступал из ночного леса, где умолкли птицы и закрыли бутоны цветы. Картина требовала времени, старик наносил ее по фрагментам, и область ягодиц модели заполняли лишь контуры.

— Ну, что с ней делать-то? — ленивые руки ощупали ее на предмет оружия.

На память пришли слова Ника и образы бездомных вояк, погибших среди кастрюль. Вот почему она проникла сюда, почему не скрылась, когда ее застали в мастерской. Ей требовалось всего лишь в очередной раз пощекотать свои нервы, почувствовать себя живой. Не за этим ли она летала в Израиль? И Адель спокойно взирала, как модель поднимается с кушетки, и тигр выпускает когти, изгибает хвост, а полузакрытые глаза животного блестят янтарными зрачками. Старик-мастер безразлично поглядел в ее сторону, будто не узнал. А молодой японец встал во весь рост, и ему подали фотоаппарат.

— Камера то профи! — пробубнил один из сопровождающих.

На столике у кушетки она заметила набор длинных бамбуковых палочек с резцом на конце, которые мастер использовал вместо машинки. Следовало только подобраться поближе.

— Куришь, одзёсама[20]? — подошел к ней японец, и когда Адель покачала головой, крикнул своим: — Вы не поняли меня что ли? Курево!

— Ноу проблем.

Японец закурил. Он не воспринимался обнаженным. Покрытая пестрым рукавом рука потянулась в ее сторону, и Адель отшатнулась — фаланги нескольких пальцев отсутствовали. Происходящее вмиг перестало быть игрой. Противостоять человеку без пальцев? Ее кошмары оживали.

— Симпатичная гайдзин[21], - уродливая рука нехотя коснулась ее щеки. — Гайдзин — журналистка. Мы — люди значительные, а ты хочешь нас в газету. Не серьезно, — и он обратился к подручным. — Музычку-то вырубите — мешает разговору.

— Организуем, — послышалось из-за спины.

Адель не могла отвести от него взгляда. Случайна ли эта встреча или прошлое преследовало ее?

— Гайдзин нравится это? — японец указал на свою черно-синюю грудь.

Татуировка показалась ей страшной — она превратила человека в демона, обожженного жестокостью ада. Адель тут же одернула себя: нельзя допускать, чтобы суеверия властвовали над твоими поступками. И она огрызнулась:

— Написанная акварелью картинка проживет дольше.

— Не спорю, — бес пожал плечами и стал одеваться. — У тебя есть родственники? Я прикидываю, что с тобой делать. Я всегда рад красивым женщинам.

— Трахнуть ее, и все дела, — посоветовал кто-то.

Почему она стоит? Раньше она не позволила бы задержаться дольше. Нет, следует довериться интуиции. Чутье подсказывало Адель, что возможность для активных действий еще представится. Она видела, как японец прикрепил к ноге нож, а под пиджак надел кобуру с «кольтом». Вместе с мастером, на поддержку которого Адель не рассчитывала, они составляли четверку. Несколько дней назад тренировка невзрачного очкарика Эда произвела на нее неизгладимое впечатление, и Адель не думала зря предполагать, каких фокусов можно еще ожидать от япошек.

— Не спортивно рассуждаешь, — японец взял фотоаппарат, снял футляр и стал щелкать. — На память.

Шея, щеки Адель горели. Жгучая волна, нахлынув, не отпускала ее.

— Легко краснеешь? — японец вдруг принял какое-то решение и обратился к старику. — Какусиборо.

Вид мастера был достаточно мрачный, что бы за казнь это ни означало. Адель рванулась, но ее уже волокли к кушетке, на ходу стаскивая одежду.

— Не суетись, — услышала она голос японца. — Как насчет изобретения фирмы «Байер»? Прекрасное обезболивающее. Специально для тебя, одзёсама. «Для героя»! — он усмехнулся собственному каламбуру, но Адель завертела головой. Наркотики — нельзя, запрещено. Она перестанет сопротивляться, только не героин. И ее быстро привязали подтяжками к кушетке.

— Татуировка?

— Тебе же понравилось ирэдзуми мастера, — обнажил желтые зубы гангстер, и его помощники загоготали.

Адель поняла, что человек с отрубленными фалангами не убьет ее. Что же тогда? Татуировка японской шлюхи — на внутренней стороне ног змея, готовая скользнуть внутрь?

Двое подняли с пола патефон и телевизор — видимо, любимые игрушки они таскали с собой, не желая расставаться. Последний достал увесистое портмоне, отсчитал несколько сотен и бросил на столик. Потом взял бутылку, отвинтил крышку и сделал большой глоток.

— Ноу проблем, — послышалось из-за двери, и японец вышел.

Старик выключил трескочущее радио и достал лакированную трубку с крошечной, словно наперсток, чашкой и серебряным мундштуком. Запустил пальцы в табачную пачку, скатал из щепотки рыжий комочек, положил в трубку и закурил.

— Развяжите меня, — обратилась к нему Адель, но мастер не отреагировал.

Слабый аромат подействовал на Адель успокаивающе. Шорох бумаги, продавливаемый карандашом рисунок… Потихоньку Адель попыталась вытащить из узлов руку, немного растягивая резинки подтяжек Старик приступил, и время остановилось. Боль отвлекала, но Адель тянула и тянула запястье, стараясь высвободиться. Мерное постукивание пальца по бамбуковой рукоятке иглы вводило в состояние транса, «каленое железо» острия оставляло свою позорную метку.

— Татуировка — это боль. Эта боль благостная, — шептал старик. — Это процесс рождения, который всегда связан с болью. Мы должны постоянно испытывать боль, ибо все истинное в этой жизни через боль.

Бамбук издавал низкий гудящий звук. Адель чувствовала запах аниса и бергамота. И ее побледневшая кожа — лишь холст, где появится пластичный контур совершенной композиции, а после — богатство оттенков и полутонов. Она станет произведением искусства, с ценником.

Ей почти удалось извлечь из пут кисть. Она чувствовала усталость, лицо покрывал пот. Сколько времени прошло? Когда вырвет руку, схватит со стола резец. Еще немного усилий, и… Услышав голос мастера, Адель замерла.

— Татуировка — это зарок, постулат, принятие на себя ответственности, от которой уже никуда не уйти. Татуировка будет жить с тобой и с тобой умрет.

Она мельком увидела перчатки на маленьких морщинистых руках. Осталось чуть-чуть, Адель медленно принялась распутывать второе запястье. Казалось, она перестала воспринимать действительность, нервные окончания отупели, перед глазами проплывали пятна, мир сузился до темноты. Адель уже только ощущала, что освободила один палец, затем второй… Вернулась боль, откуда-то возник голос Томико, японские слова. Мягкая ладонь смывает засохшую кровь, смазывает рану чем-то холодным. Потом снова старик.

— Делая татуировку, человек вмешивается в то, что сотворила природа, а значит, и в свою жизнь. Татуировка изменяет судьбу.

Ее голос — стон. Она возвращается к боли.

— Твоя кожа хорошо принимает какусиборо.

9

Wunjo, руна перевернута.

Процесс рождения долог и труден, муки сомнений и колебаний овладели разумом, свет и тень еще переплетены. Это испытание. Доверяйте тому, что с вами происходит.

Адель открыла глаза. Она лежала на животе, под ней — знакомый тюфяк, торшер рядом, зажжен. Еще ночь. Она тяжеловато поднялась. Немного кружилась голова, хотелось пить и есть. В ванной Адель жадно пила из-под крана, спина зудела, и она со страхом повернулась к зеркалу — ничего, только царапины. Вернувшись в комнату, Адель осторожно оделась и спустилась в гостиную. В квартире еще спали.

— Погода фюрера, — Адель одернула прямоугольные без складок шторы, которые двигались по карнизу, словно панели. Бумажная ткань пергаментом захрустела в руке. Когда-то печатью солнца[22] отметили все, что ее окружало, и Адель зачарованно наблюдала, как занимался рассвет.

Спустя час к ней присоединился Кен. Он выглядел усталым, в глазах затаилась тревога. Сохраняя дыхание ровным, Адель медленно стала готовить чай. Все получалось легко, ритуал не вызывал раздражения. Поставив перед Кеном чашку, Адель подняла глаза. Она почти опустошена, потому так легко глядеть на него — в ее взоре ничего нет, только его отражение на роговице.

— Нам повезло, что ты не сопротивлялась, — Адель вспомнила, что от подобного шага ее отвлекла только случайность. Возможно, Кен прав, и ее не было бы сейчас в живых, позволь она себе задуманное. — Спина болит?

— Нет, — солгала она и решила придерживаться делового тона. — Тот человек… Кто он?

— Преступник, — он пригубил чай. — Занимается поставками амфетамина для оставивших службу американцев.

Во время войны амфетамином пичкали солдат янки — они долго не чувствовали усталости, таблетки повышали бдительность и подавляли аппетит. Принимая их, боец мог сутками бодрствовать.

— И героина, — вспомнила она.

— И проституток, — Кен равнодушно чиркнул спичкой. — Во время сеанса ты выдержала больше часа, не многие могут подобным похвастаться. Но ты, как уже известно, терпелива. Тем самым, — бесстрастно продолжил он, — ты обрекла себя. Ты что-нибудь слышала о демонстративном связывании? Это зрелище очень популярно в японских борделях.

Она это заслужила — лекцию о плохом поведении и его ужасных последствиях. И терпеливо внимала.

Веревочное искусство вело свои корни от самурайского Средневековья, когда палач искусно связывал пленника множеством узлов и затяжек и потом водил по городу, показывая свое умение. Со временем жестокая забава превратилась в шоу. Немногочисленное количество зрителей занимает крошечный зал, дым ароматных палочек вызывает легкое наркотическое опьянение, а специальная музыка погружает гостей в транс. На сцене мастер демонстрирует длинные веревки из конского волоса, пропитанные обезболивающим веществом. Связывание начинается с женской груди, которую мастер оплетает всевозможными узлами и петлями. Он затягивает узором живот, руки, ноги — до кончиков пальцев. Веревки врезаются в кожу, до крови, и девушка погружается в полусонное состояние. Петля на шее начинает душить ее, жертва постанывает — то ли от боли, то ли от удовольствия — зал завывает. Опутанную, ее медленно на веревках поднимают к низкому потолку — шоу завершается.

— В этом есть что-то от насекомых, — неприятно поразилась Адель.

— Мастер учится своему умению десятилетиями, высшим пилотажем считается, когда он доводит до оргазма и жертву, и зрителей. И тогда, в знак благодарности после сеанса почитатели целуют мастеру руки и ноги.

— Он думал, я журналистка, — уныло проговорила она. Запах его сигареты напомнил о пережитой под дымок крошечной трубочки боли

— «Внук» одного из преступных кланов, сятэй, — беспечно проинформировал Кен. — Скрывается от своих братьев — что-то натворил в очередной раз и неплохо устроился здесь. Боится, что слуги оябуна прознают о месте его нахождения.

Следует подобрать слова благодарности, вертелось в ее голове. Это оказалось мучительней боли. Признать, что нуждалась в его помощи, что не смогла выбраться сама. Спасибо, что пристыдил.

— Как ты нашел меня? — с трудом поинтересовалась она.

— Хари — старый мастер татуировки позвонил.

Она вспомнила бумажный самолетик с наброском портрета и номером телефона, который бросила в форточку. Каким-то образом мастер не оставил красочных следов на ее спине, на свой страх и риск обманул хозяина, пусть и расцарапал пустой иглой кожу.

— Ты убил гангстера?

Кен рассмеялся. Для тех, кто пришел с войны, человеческая жизнь ничего не стоит? Нет, он умеет договариваться. В Японии не воюют с мафией, для японского правительства главное — сохранить контроль над страной, оно закрывает глаза на способы, которыми достигается мир и покой. В народе якудза считается защитником маленького человека от произвола чиновников, во время землетрясений или войны, когда жители оказываются без крова и пищи, на помощь пострадавшим приходят не администраторы, а члены кланов.

— Гомен насай, — опустив глаза, повторила она стандартное извинение Томико.

Кажется, ее каменная физиономия рассмешила его. Все позади, успокоила Адель себя, гордость растоптана.

Он принес ей старинную книгу — «Сюкоден», приключения 108 благородных разбойников с иллюстрациями, где герои изображались опоясанными классическими татуировками. Молчаливый совет не искать приключений, а обратиться за помощью к нему, всеведающему Кену.

— Не побоишься показать мне то, над чем работаешь?

Когда-то ей было любопытно. Теперь — лицемерная форма раскаяния, но ничего лучше она придумать не могла. Ей трудно далось и это. Кажется, голос стал совсем жалким? Бесконечное, бесконечное утро унижения!

— Это работа, а не театр, — видимо, что-то он уловил в ее дыхании. Облегчение? Снова деловой тон, и они чужие, ничего не значащие друг для друга люди. — Хорошо, в твоем распоряжении час.

Кен сделал короткий звонок помощнику — видимо, отослал его с каким-то поручением. Не желал, чтобы тот видел Адель — подобный визит сведет на нет авторитет и дисциплину. Они спустились в гараж, сели в неприметное американское авто и долго ехали молча — Кен позволял ей прийти в себя и расслабиться.

Конструкторская лаборатория находилась на окраине города, в одном из складских помещений мебельной фабрики. Запах масла, бензина, резины и краски властвовал здесь. На стене висели грязноватые комбинезоны, на грубых полках соседствовали стопки технических журналов для любителей автомоделирования и, казалось, все существующие на свете инструменты. Наличествующее мало отличалось от стандартного набора любой авторемонтной мастерской, включая подъемники, станки и шлифовальные машины. Но среди океана коробок с ключами, запчастей и листов железа разместился островок чертежного стола. Из стоящего рядом ведра торчали длинные трубки ватмана и кальки.

А дальше, за перегородкой — семь покрытых чехлами автомобилей. Скелет восьмого грудился у стены, заслоняя картонные макеты.

— Сколько тебе было лет, когда ты собрал первенца?

— Шестнадцать, довольно много, — усмехнулся Кен. — Четыре года я несколько раз переделывал его, но совершенству нет предела, и я взялся за новый. Правда, в последнее время я не могу сосредоточиться на работе.

Адель сдернула с красной и плоской модели ткань. Рядом под чехлом дыбились колеса внедорожника.

— Словно конюшня прекрасных лошадей, разной масти и нрава, но послушных хозяину, — улыбнулась она.

— Ты поэтично настроена сегодня. Покатаемся?

Кен уверенно вел своего любимца. Впервые Адель оказалась за городом и наслаждалась быстрой ездой вырвавшегося на свободу автомобиля, не знакомого с духотой уличных пробок. Появились деревья, открылось небо, не загороженное бетонными великанами, огромное, синее-синее.

— Как твои глаза, — задумчиво произнес Кен.

Синее и пустое.

— Знаешь, мне хочется увезти вас всех отсюда, куда-нибудь к морю.

Адель вгляделась в лицо Кена. А ему тяжело, отчего-то очень тяжело, хоть он и скрывает это.

— Увезти в безопасное место? Брось, я больше не причиню тебе неприятностей. А те шведы, кажется, забыли про меня. Дом твой похож на крепость.

— Ты их не знаешь…

Вместо бардачка Адель заметила шкалу частот. Радио? Такое маленькое? Она попыталась найти волну одной из местных станций, что без труда удалось, и после пятиминутной сводки новостей зазвучало танго.

— Работа Эда, — поделился Кен.

Повинуясь привычке, Адель задремала и проснулась, только когда Кен остановил машину.

— Ты улыбалась во сне, — он распустил ее волосы. — Когда ты спишь, выглядишь настоящей. Это обескураживает. Иди сюда.

И Адель потянулась к нему, обвила его шею. Как уютно на мужских коленях! Спокойно. Запах мыла из хризантем, собранных на острове Хоккайдо. Крепко прижаться к его груди, ощущать его силу, раствориться… Тепло. Хорошо. Мечта.

— Совершенно… — поняла она.

Мужчина и женщина вместе ради чувства полноценности. Краткого мига совершенства.

Неожиданно из проезжающего мимо автомобиля заулюлюкали, засигналили, и Адель отпрянула, оторвалась от Кена.

— В концлагерь, желтая морда! — кто-то из них бросил стеклянную бутылку, и она разбилась о багажник, позади них. — Нечего белых девок трахать!

Ее преследовали и оскорбительные крики, и взгляд Кена, неприятно пораженного ее реакцией. Адель вернулась на свое кресло и уставилась на дорогу, чувствуя, что все каменеет у нее внутри. Кен закурил, развернул машину и поехал назад.

Путь показался Адель нескончаемо длинным, и она то и дело поглядывала на циферблат «устрицы». Наконец показались склады мебельной фабрики. У мастерской Адель поспешно вышла, осторожно захлопнула дверцу и, боясь встретиться с Кеном взглядом, направилась к шоссе, чтобы поймать такси.

— Я свяжусь с Томико, напомню, чтобы растерла твою спину мазью, — Адель обернулась на его спокойный голос и стала разглядывать свежие царапины на красивом багажнике. — Хари дал специальный заживляющий бальзам.

Она кивнула и проголосовала, вслушиваясь, как позади шуршат по асфальту шины, и машина Кена удаляется, затихает в стенах мастерской, и металлическая дверь за ней с урчанием опускается.

Угрюмый, чужой водитель вез ее в Челси. Ник пожалел бы ее, вспомнил морскую байку, от примитивной философии которой ей стало бы легче.

Дома ее ждал букет. Адель попросила вазу, поднялась в комнату и стала расставлять цветы. Улыбка вошедшей Томико взывала о прощении — значит, хозяйка собиралась ворчать:

— В толпе красота погибает. Достаточно одного цветка, чтобы создать икебану. Значит, их прислал не Кен. Эрик. После случившегося Кен не стал бы одаривать ее цветами. Адель протянула Томико несколько роз. Та, выразив благодарность, отказалась и с разрешения отобрала нераспустившиеся бутоны.

Склонившись над вазой, Адель вдыхала свежий терпковатый запах. Удивительно, что ей это приятно, что она испытывает необъяснимое блаженство. Она никогда не любила цветы, и восторги от подаренного букета казались ей глупыми. Теперь она даже пользуется духами…

Эрик. Ведь это он привлек ее внимание к творчеству мастера татуировки. Интересно, он знал о том, что любопытствовать было опасно?

Ближе к вечеру вернулся из школы Яса и привел с собой Майкла.

— Ты выздоровела? Мама просила не тревожить тебя. Высокая температура?

Адель вспомнила, что за сутки, которые она проспала после сеанса «иглоукалывания», Яса не включал патефон — она не слышала музыки.

— Гляди! — Яса на пороге своей комнаты натянул на пухлые, как пирожки, ступни ботинки и заколотил каблуками по полу. — Это ролл, а это… уинг, — демонстрировал он выученные чечеточные па.

Вскоре пожаловал Кен, и Адель спустилась на кухню.

— Мне хотелось бы помочь, — попросила она Томико и взялась за тарелочки — отнести в гостиную, где на маленьком столике сервировался ужин.

— Не надо, — твердо остановила ее Томико. — Даже для того, чтобы расставить блюда на столе, следует знать, как это делается. Например, рыба подается брюхом к трапезнику, голова ее должна быть повернута влево. Расположить ее по-другому — нарушить этикет. Ведь рыбу подобным образом подавали для трапезы перед харакири: головой вправо, а животом — от сидящего за столом самурая. Считалось безнравственным подсовывать живому человеку рыбье пузо, когда он вскоре вспорет свое собственное!

— Вы не из простой семьи, раз чтите древние обычаи, — попробовала Адель смягчить непреклонный нрав хозяйки. — Женщина из деревни вряд ли знакома с такими тонкостями.

Адель покинула кухню и заставила себя пройти в гостиную. Почему она должна ощущать неловкость перед Кеном? С какой стати она допускает подобные чувства по отношению к японцу? Равнодушно взглянув на него, Адель села на колени, готовая к любому нападению с его стороны.

— Ясе очень нравится степ, — Кен погасил сигарету. — Все знали, что он слушает пластинки, ты одна посмотрела дальше.

Милостиво усмехнувшись, Адель перевела дыхание и расслабила напряженные плечи. И тут же поняла свою ошибку, ведь для Кена ничего не значило безразличие, умело нарисованное на ее лице — он слушал ее, легко определяя душевное состояние собеседника по ритму работы легких.

— Но в следующий раз спрашивай дозволения Томико. Она мать, ей хочется принимать участие в судьбе сына.

Ну вот, Кен снова этого добился — Адель превращалась в ребенка, воспитанницу, которую отчитывают на плацу перед строем товарищей. И ее белокурая голова опущена, и щеки пунцовые от стыда. «Маршируй, Розенберг! Час марша!» — объявляют наказание, и она, одинокий маленький солдат, шагает, задирая натренированные прямые ноги в коричневых шортах, описывая квадрат за квадратом и отдавая честь красному флагу с черной свастикой.

В гостиную заглянул Яса, бросил на Адель сочувствующий взгляд — он вернул ее на землю.

— Легко забыть об этике, когда влечет любопытство, — будто и не ей проговорил Кен. — Таков удел бесталанных людей, потомков Сальери. Они заняты постижением чужих тайн, а не собственно творчеством.

Неужели снова завязался Очень Умный Разговор? Да, она забыла об этике, когда пробралась в мастерскую хари. Но она не выкрала ни одного рисунка! И потом она просилась в ученицы, старый мастер отказал ей. А Кен? А ворованные материалы в тайнике? А его автомобили, минирадиоприемник — работа Эда? Она слышала об изобретенных Шокли и Браттейном транзисторах. Как все элементарно! Кто-то говорил, прогресс — дитя войны. Оказывается, порождение шпионажа и воровства. Через пять лет полупроводники станут достоянием человечества, навсегда заменят электронные лампы, принесут создателям Нобелевскую премию. За пять лет многое можно успеть.

Возникла Томико, расставила подносы с кушаньями.

— Этика?! — вскричала Адель. — Я видела документы в твоем тайнике. Ты занимаешься промышленным шпионажем! Почему бы тебе не выкрасть секрет ядерной бомбы, как русские?

Ужаснувшаяся Томико поспешила убраться. Кен промолчал, потом тихо произнес:

— Чертежи в тайнике ни для кого в мире не тайна. Эти автомобили год как выпустили. Виденная тобой подборка — мое учебное пособие, если хочешь. Я не преступал закон, чтобы добыть их. Я слишком хорошо знаю, что такое шпионаж. Слишком хорошо. И не собираюсь обращаться к подобным методам в любимом деле. Это испортило бы мне удовольствие.

Вошедшие Яса и Эд уселись за стол и тем самым легко прекратили спор. У Адель аппетита не наблюдалась, и она обрадовалась, когда Томико подозвала ее к телефону. Звонил Эрик.

— Кто это взял трубку? — изумился он. — Такой странный акцент! С кем ты живешь, с китаёзой?

Словно заподозренная в сожительстве с дикарями, Адель попыталась оправдаться. «Это домохозяйка, — чуть не слетело с ее губ. — Я не имею к ним ни малейшего отношения». И тут же почувствовала себя пристыженной.

— Хочу напомнить про приглашение к Макартуру, — беспечно трепался Эрик.

Соглашаясь, Адель побледнела — Кен все слышал.

10

Hagalaz — разрушающие силы, стихия, град.

Внешнее разрушение — всего лишь попытка вашей измученной души создать для сознания ситуацию, требующую личностного роста, изменения. «Удар судьбы» помогает определить истинный путь.

Утра пришлось дожидаться с книжкой о щедро татуированных разбойниках. Когда рассвело, Адель ненадолго забылась. Ее разбудил шорох. Котенок пробрался в ее комнату, вытащил из кармашка сумки кулон на цепочке и играл с ним, цепляя коготками и откидывая в сторону. Сквозь дрему Адель заметила, как он кусает серебряную крышечку, и тут же вскочила.

— Блонди, нельзя! — она ринулась к испуганному ее криком зверьку и вырвала украшение. Неужели котенок почувствовал запах? Адель проверила плотность крышки. — Глупенький! Надо спрятать подальше, налижешься ненароком…

Адель открыла двери шкафа — ее никогда не беспокоило, произведет ли ее костюм впечатление на других людей. Она одевалась неброско, удобно, со вкусом. Одежды в шкафу было ровно столько, сколько могло поместиться в ее дорожной сумке. Единственное, что она не захватит с собой, если понадобиться уйти — это белоснежное платье да кимоно. Но сейчас, повинуясь порыву, Адель облачилась в бледно-розовый шелк, укуталась в его прохладу и посмотрелась в зеркало. В утреннем свете она сияла! Тысячи тонких лучиков исходили от ее одеяния, кожи, волос…

— Я красива, — пробормотала Адель, но застыдившись, сняла расшитый хризантемами наряд. Они все были красивы — отборная немецкая молодежь, ничем особенным Адель не отличалась.

Надев серые блузку и брюки, она прошла мимо кухни и постирочной, где в корзине для грязного белья лежала школьная форма Ясы: кое-где отошли швы, еле-еле держались пуговицы. Адель поняла, что уже не предложит Томико помощь, не осмелится.

В гостиной Адель увидела ее творение — из крошечного блюдечка, словно стрелы, вырывались голые стебли с розовыми наконечниками. Появился Кен, и она отрешенно наблюдала за неровной спиралью табачного дыма от его сигареты.

— Как спина? — спросил он безразлично.

— Бальзам помог, — в тон ответила Адель.

Интересно, если вынуть из пачки сигарету и закурить, она привлечет его внимание? Как он поступит? Вырвет из пальцев? Будет равнодушно созерцать? Скажет гадость? Легкий способ узнать, с кем предстоит иметь дело, передразнила она Кена про себя. Женщина закурила — у человека масса вариантов, как поступить. И Адель наклонилась, чтобы взять пачку.

Треск — Адель видела дырочку в стекле окна и, прежде чем Кен повалил ее на пол, подумала, что бессонница губительно влияет на реакцию. Ползком Кен бросился к двери и скрылся на лестнице. Адель перекатилась к окну, прижалась к занавескам, всматриваясь в соседний дом-близнец — лучи, отражаясь от стекол, слепили глаза. Она услышала перестрелку внизу, рев автомобиля и выбежала на балкон — машина исчезала за поворотом.

Только теперь ее сердце тревожно забилось — Яса и Томико могли оказаться в гостиной. Еще пара минут, и начались бы сборы в школу. Почему она не съехала, как только узнала о слежке? Как говорил англичанин Вини Пух, никогда не знаешь, что придет в голову пчелам.

Не слушающимися пальцами она набрала номер Ника. Услышав в трубке его сонный голос, она долго подбирала английские слова, чтобы выразить простейшую мысль — попросить найти ей новое жилье. Договорившись, Адель скрылась в своей комнате, будто сквозь пелену слушала упреки Томико, пробуждающей сына. Яса медленно одевался, пока мать упаковывала обэнто. В гостиную они на счастье не заглянули, покинули квартиру вместе, и Адель вздохнула спокойнее.

Кен так и не вернулся, когда в двенадцать у дома показалось такси. Адель поспешно вышла к лифту, на площадке уже стояла дородная дама, и когда двери кабинки открылись, она не вошла вместе с Адель, а только презрительно фыркнула. Адель равнодушно нажала на кнопку первого этажа.

— Потаскуха! — процедила соседка. — Японцы, как их сюда только пустили! Так они еще бордель устраивают в порядочном доме. Водят к себе разных….

За сомкнувшимися дверьми исчезли трясущиеся от возмущения щеки женщины, и Адель пришлось признать, что не она одна стыдится своей связи с японцами — тем часто доводится краснеть из-за своей связи с ней. Можно было представить, как достается Томико при встрече с жильцами.

Усевшись в такси, Адель ощутила абсолютный упадок сил.

— Это далеко?

Ник задержал взгляд на ее бледном лице.

— Восемнадцать миль, вест. Эх! На тонущем корабле один из пассажиров спрашивает капитана: «Далеко ли до земли?». «Одна миля, сэр». «А в каком направлении?». «В вертикальном, сэр».

Адель задернула на окнах шторки, прячась от всевидящего солнца. Шпионы-шведы, ловушка в мастерской хари, выстрел… Период неудач слишком затянулся. Эти события что-то связывало. Возможно, некто всерьез охотится на нее. Но почему? Зачем кому-то убивать ее?

Целый день такси колесило по городу. Нет, она согласилась на первый же вариант, просто не могла возвратиться в Челси. Час за часом мимо проносились улицы, Адель не реагировала на предложения Ника пообедать, а заснуть даже не пыталась. В волосах она обнаружила крошечные стеклянные осколки, которые, словно брызги, разлетелись по гостиной, пропуская кусочек свинца. С наступлением сумерек Адель все же вернулась, собрала маленькую дорожную сумку и пробралась в комнату Ясы.

Мальчик не спал — листал комиксы. Черно-белые Супермен и Бэтмен из кадра в кадр, поделивших страницы, спасали человечество. Урчащий котенок устроился на его широкой шее, вонзая в кожу неокрепшие коготки.

— Охаё![23] — кивнул Яса, когда Адель присела у его матраца, и нахмурился. — Что-то нехорошее происходит, Адель, я чувствую.

— Это просто темная полоса. Скоро она сменится ярким, оранжевым, как у Пикассо, — попыталась она его успокоить, а сама отвела взгляд, терзаемая чувством вины.

— Дядя Кендзи на днях связывался с нотариусом, я видел бумаги в его кабинете, и еще… он продал картину с Фудзи.

Адель закрыла глаза. Вот как Кен договорился с якудза, он обменял Адель на картину, на Фудзияму Андо Хиросигэ! И потом Кен опасается за свою жизнь, оформил нотариальные документы. Не мудрено, находясь с ней под одной крышей.

— Тебе одной я могу показать это, — Яса снял котенка, на четвереньках дополз до шкафчика и вернулся с небольшой шкатулкой. Внутри на бархатной подушечке лежали ордена. Адель вытащила восьмиконечную звезду белого серебра с красной сердцевиной.

— Орден Восходящего солнца. Четвертой степени, — объяснил мальчик, на его круглом лице появилась строгая серьезность, трепетное внимание.

Рядом на бледно-зеленой ленте красовался орден Золотого коршуна — разноцветная эмаль покрывала скрещенные самурайские щиты, мечи, алебарды.

— Третьей степени, — тихо прокомментировал Яса.

На дне шкатулки остались медали — бронзовая с вороном и оловянная с гербом хризантемы.

— Ллойд из параллельного класса приносит на школьный двор хина[24], и на его ошейнике звенят и «Восходящее солнце», и «Золотой коршун», — Яса аккуратно сложил награды и вернул шкатулку в шкаф.

Адель укутала его одеялом.

— Гордись своим отцом, Яса. В тебе — его сила, его смелость. Мама рассказывает тебе на ночь сказки?

— Я же взрослый, — надул губы самурашка.

— Хорошо. Тогда послушай легенду — для взрослых.

Он кивнул. Это была легенда о смельчаках-викингах, погибающих в жестоком бою. Среди воинов, в чаду битвы, где в беспощадном голосе войны слились стук мечей, хрип, звериный рев и стоны, носились валькирии, дочери Одина. Мертвого героя прекрасная валькирия вела на пир к богу. Она открывала ему то, чем он не насладился в прежней жизни, к чему стремилась его душа.

— Так валькирия была проводником?

— И я чувствую ее дыхание. У меня осталось мало времени.

Она спустилась в гостиную. В темноте угадывались контуры скупой мебели, с лоджии доносился тихий звон колокольчика, покачиваемого ветром. Как уютно здесь было при теплом свете бумажных фонариков! Адель заметила белеющую во мраке коробочку на столе. Томико не убрала ее, значит… Это подарок. Подарок ей. Подарок от Кена. Адель не удержалась, опустила на татами сумку и гитару, присела на пятки у столика. Открыла. Ключ. От дома. От его дома. Нашего дома. Адель вздохнула полной грудью. Несвоевременно и глупо! Слишком поздно. Неужели он на что-то рассчитывает? Ключ потеплел в ее ладони, маленький кусочек железа, и почему-то это поразило ее. Остаться?

Она взглянула на соснового карлика за окном. Ее воспитали в отвращении ко всему ненормальному, безобразному. Непобедимые спартанцы бросали дефективных младенцев в пропасть. Шишковатые подагрические веточки… Беспощадное искусство создания уродцев. Почему же она чувствовала боль, его боль? Загубленный образ порождает исковерканную злобную душу. Это деревце ненавидело ее. Адель вышла на балкон, подняла горшок и сбросила вниз.

Когда она вернулась в гостиную, в комнате зажегся свет. У стены стоял Кен. Он показался ей завораживающе красивым: влажные волосы блестели, редкие капли соскальзывали на смуглый торс. Сильные ноги облегали черные шелковые шаровары. Необычная красота, непривычная. Неужели ей, воспитанной арийским эталоном мужской привлекательности, может нравиться это? Значит, она еще хуже, чем думала о себе.

Адель приблизилась и протянула для пожатия руку.

— Я ухожу, — она вздохнула еле уловимый запах мыла. Мыла из лютиков, собранных на склонах Фудзиямы.

Руки он не подал, его глаза были темными. Адель почувствовала вину и разозлилась. Что он ждал от нее? Робкого мурлыканья, извинений в паре с поклонами? Ждал, что она забудет, кто она. Не проще ли…

Кен толкнул ее к стене, и Адель больно ушиблась плечом.

— Снова изображаешь из себя дитя? — прошипел он. — Легкомысленного ребенка! И знать не хочешь об ответственности?

Головой она ударила его по лицу — чуть смазала, но он убрал руки, и Адель ринулась к сумке. Видимо, Кен поставил ей подножку, поскольку она упала на татами. Адель тут же перевернулась и приподнялась на локтях.

— Купил меня за картину? — она расхохоталась, утирая с брови кровь. Пружинисто вскочив на ноги, заняла боксерскую стойку. Поманила его, отвлекая внимание. Кен усмехнулся. Этого было достаточно, чтобы прыгнуть к стене, дернуть панель и сорвать меч, отбросив ножны. Оскорбление? Адель сверкнула глазами. Забыть благоговейный трепет, этикет, строго предписывающий, как держать катану и вынимать из ножен! — Ну же!

Адель размахнулась, круша бумажные фонарики. Кен подступил ближе, увернулся от тычка клинка и быстро ударил по ноге. Она рухнула на колено и не успела среагировать, как Кен больно стиснул запястье, и ее собственная рука, сжимающая причудливую рукоятку, стукнула подбородок. Голова Адель откинулась, затылком она почувствовала упругий татами, и меч угрожающе навис над ее горлом. Кену ничего не стоило чуть надавить…

— Вы, выращенные Гитлером ублюдки, не умеете думать. Вас не научили. Жить не научили, только пустоголово умирать!

— Японец должен бы уважать меня за пренебрежение к смерти, — зло прошептала Адель.

Кен легко вырвал у нее меч, повесил на место и, уходя, выключил свет. Адель лежала одна, не чувствуя, как жжет спину.

У подъезда ждал Ник. Подойдя к такси, Адель отдала ему вещи и повернула обратно к дому. Она нашла место, где разбился горшок, и подобрала искалеченное растение. Ее руки все еще дрожали. Она знала, что в ближайшей цветочной лавке купит земли и глиняный сосуд.

Через минуту опоясанный балконами дом исчез из виду, возможно, навсегда. Ник первым нарушил молчание.

— Угадай, кто мой любимый художник?

Адель поморщилась, ничто не могло расположить ее к беседе.

— Айвазовский, маринист, — устало ответила она.

— Эх, а ты знаешь, буря на его полотне бушует, крутит, ветер клокочет — паруса рвет, а сквозь тучи всегда пробивается лучик света, пусть слабый, но значит — спасение близко!..

Адель кивнула, обернулась пледом и попросила термос.

Через полчаса достигли места. Ник помог донести в новое пристанище сумку и гитару и оставил Адель одну. Ее ожидала обычная кровать, подушка, набитая гусиным пухом, холодный твердый пол, высокий стол и черный чай в пачке. Следовало только купить тапки, чтобы начать жить, как все нормальные люди. Ее окружила пустота. Наутро Адель долго лежала в длинной чугунной ванне, а, одеваясь, повесила на шею хрустальный флакончик.

С улицы посигналили — Ник быстро усвоил ее новый адрес. Ехать никуда не хотелось, но Адель понимала, что должна.

— В «Эдисон», — распорядилась она при встрече. Тот насупился. Вот и ладненько, хоть идиотская улыбка пропала. Потом, словно решив отвлечь его, Адель спросила: — Какие инструменты ты держишь в багажнике на случай поломки?

Ничего он не держал. Если подобное происходило, вызывал аварийную службу. Вначале по неопытности, чтобы не терять времени, занимался дорожной починкой сам. В багажнике лежали и насос, и ключи, и отвертки, и домкрат. Теперь только баллон-запаска да буксировочный трос. Хозяева таксопарка запретили техническую самодеятельность.

— Когда у тебя будет яхта, и в море случится неполадка, ты также будешь ожидать аварийную службу? — казалось, он немного разочаровал ее. — Заглянем в спортивный магазин?

Она всерьез отвлекала его от цели поездки. Будто он забудется среди спасательных жилетов, такелажа и ежегодников приливов.

— Я дождусь тебя в машине, — заявил Ник.

И Адель исчезла в огромном магазине-ангаре, где уместились и катера, и яхты, и оснастка. Потом появилась с небольшим бумажным пакетом.

— Держи.

Ник вытащил на свет пару крошечных, но тяжеленьких дисков. В пакете звенели еще два. Четыре металлические штучки весили около полутора килограммов.

— Грузики?

— Грузики. Для прижатия карт к штурманскому столику.

Удивленный ее выбором, он сунул подарок в бардачок и повез ее в «Эдисон».

Теперь Адель заметила и важного швейцара, и шахматную доску пола, и пальмы, и множество киосков с цветами, сигарами, газетами — все то, что не коснулось ее взора впервые. Из ресторана слышалась игра рояля, в холле витал аромат дорогих духов. Она подошла к портье, назвала фамилии интересующих ее господ.

— Кем вы приходитесь им, мисс?

— Ты… как тебя? — презрительно оглядела она характерную физиономию: нос, губы, подбородок. — Мойша или Соломон, хочешь лишиться должности?

— Извините, мэм, — испугался тот, — такое несчастье! Приезжала полиция. Никто не может понять, как это произошло. Благодарение богу, развеялись подозрения в отравлении — все продукты, меню проверили. Иначе пострадала бы репутация отеля. Наркотиков в номерах не обнаружили. Посыльный узнал, что э…эти врачи…яда не нашли и никаких причин. Оба были вполне здоровы. Одного обнаружили в номере. А другой просто уснул за столом в ресторане. Никаких следов на теле.

— Они умерли вчера вечером, ночью? — спросила Адель.

Надавив определенную точку на коже, Кен мог убить человека.

— Что вы, мэм! Умерли? О нет, мэм! Один парализован, другой онемел.

У Адель вырвался нервный смешок, и она прикрыла ладонью рот, прямо как Томико. В ушах прозвучал вопрос Кена: «Для тех, кто пришел с войны, человеческая жизнь ничего не стоит?»

— Кого они обвиняют?

— Тот, что парализован, молчит, а его немой друг отказывается что-либо писать — будто его руку парализует! — довольный каламбуром, портье захихикал.

Боятся, поняла Адель и показала информатору фотокарточку.

— Этот человек появлялся здесь?

Портье судорожно кивнул.

Адель кинула на стойку мелкую купюру и покинула гостиницу. Пусть шведы выведены из строя, их наниматель жив и здоров и может навредить ей. Но странное безразличие овладело Адель.

11

Dagaz — трансформация.

В каждой жизни бывает момент, который — если он угадан и пойман — навсегда изменяет ее течение.

Когда-то Томико, увидев в шкафу ее белое с вышивкой платье, осведомилась, собралась ли Адель на похороны[25]. И Адель с усмешкой ответила:

— Да.

В субботу Эрик вез ее к Рою Макартуру. День рождения… Адель их не справляла. Что праздновать? Ее приход в мир? А ему стало от этого лучше? У нее не было друзей, которые радовались бы ее присутствию на земле, не было родителей, гордящихся успехами чада.

Назначая встречу, Эрик пожаловался на боль — плечо жег кельтский крест. Адель промолчала.

— Неподходящее настроение для вечеринки, — заметил он по пути, глядя на нее. — Бокал «Дом Периньон» его исправит.

Весь путь она была сосредоточена на дороге, барахтанье Эрика в потоке машин немного развлекло ее. Не раз пришлось крикнуть «Полундра!», когда столкновения с другим автомобилем, казалось, не миновать. Когда «роллс-ройс» остановился у Гудзонского причала, Адель не сразу поняла, что праздник отмечается на яхте. Клинья парусов полоскал легкий ветер, слышалась музыка, на верхней палубе собралась раскрепощенная толпа приглашенных.

Они ступили на мостик, поднялись к гостям. Эрик увлек Адель к танцующим, закружил ее и прижал к себе — в грудь врезался ее хрустально-серебряный кулон в форме рожка. На первом свидании она шутила, что внутри яд.

— Где твой друг? — холодные глаза Адель скользили по лицам гостей.

— Адель… — позвал он. — Адель, ты прекрасно двигаешься, у тебя невероятно пластичное тело, но не забывай, что мужчина ведет. По крайней мере, в танце. Допусти это.

— Хорошо, — ее плечи опустились, жесткая ладонь перестала сжимать его пальцы.

Без обручального кольца он чувствовал себя непривычно, досадное ощущение пустоты отвлекало его. Эрик назвал несколько имен крутившихся поблизости знаменитостей, но они ничего ей не говорили. Что талантливый актер, богатый наследник или модный журналист могли значить для нее? Загорелые, с наклеенными улыбками, готовые раздавать автографы? Вытравленные блондинки с лошадиной дозой абсента в бокале? Неудачливые писаки, подыскивающие себе покровителя? Их вульгарные пирушки обязательно заканчивались эксцессами. Эрик был уверен, сегодня они прыгнут в холодный Гудзон, и у журналистов снова будет готов скандальный материал.

— Пустые люди, глянцевые и скучные! — поделился он. — За хобби прячут свое ничтожество. Вон Лиза, подружка Роя, берет уроки живописи, назвала одну из комнат мастерской и сыпет словечками «этюд», «мольберт», «эскиз».

Саркастических замечаний не избежало и полдюжины гостей, когда в поле его зрения появился Рой, и Эрик кивнул в его сторону.

— Это он? — Адель даже не спросила, а утвердила.

Эрик оставил ее, пробрался к импровизированной сцене и остановил музыкантов. В его руках была перевязанная лентой коробка. Дождавшись, пока глаза всех присутствующих будут устремлены на него, Эрик провозгласил:

— Рой… Я не желаю тебе познать законы бытия, подчинить жизнь божественным ритуалам. Будь государем в «своей стране», богом на своей земле, будь достоин носить корону своей души, своего тела, своего разума!

Насладившись произведенным эффектом, Эрик вернулся к скучающей Адель.

— Мудреная речь, — и было неясно, хвалила она или иронизировала.

Кают-компанию она непременно оценит. Медовые стены, золотая парча, тигровой расцветки пуфики, стеклянные столики и огромное полотно с русалкой над камином. Эрик взял Адель под руку и сопроводил в гостиную.

На диване двое во фраках обсуждали футбол, Хлопковый Кубок, Грин Бей Пэккерс и Чикаго Бирс.

— Первый же ретерн закончился тачдауном! — размахивая руками, делился симпатичный верзила. — Виллис вбежал на тачдаун, пас Джонни Бигу, и повели…!

Эрик не разделял эти плебейские увлечения. Пусть дешевки «наслаждаются» коктейлями, а он закажет официанту шабли.

— Где Карла? — услышала Адель разговор в кружке женщин.

— Лежит с температурой, глотает антибиотики — завтра у нее премьера.

Эрик вывел Адель из галдящего салона полюбоваться на закат, на палубе развернул Адель к себе, поиграл странным кулоном и эффектно запрокинул ей голову. В затишье перед новой песней, среди голосов, ее слуха касался нежный шепот воды. Прозрачно-фиолетовая лессировка облаков скрывала молодые звезды.

— Солнце уснуло. Розовый закат убаюкает море.

Эрик отстранился — экспромт хайку[26] отбил охоту целоваться.

— Где здесь гальюн?

— Что? — опешил Эрик.

— Туалет.

Она отстранилась. Кен никогда не целовал ее, а Томико — Ясу. Видимо, японцы считали подобное проявление близости обычаем варварским. Адель знала, что в череде отмененных американскими оккупантами законов был один, наказывающий поцелуй в общественном месте. Вопиющее нарушение морали каралось штрафом или задержанием.

Адель медленно удалилась, осторожно ступая на каблуках. Что ему сейчас делать с ней, как он поведет игру? Пока он только наблюдал. Иногда задавался вопросом, зачем ему все это. Что он хочет доказать себе? Потом Эрик вспоминал Фольке, и голова начинала раскалываться.

Адель возвратилась в кают-компанию и спросила о времени. В ее распоряжении оставалось девяносто минут. Она отмахнулась от предложенного официантом блюда с ножками каких-то птичек и огляделась.

— Брезгуете? — спросил ее тот самый писатель, о котором неприязненно отзывался Эрик. — Лапки лягушек удались нашим кокам, соус тоже ничего.

— Нет аппетита.

На стойке перед ним лежали крошечный блокнотик и ручка, на пальцах остались следы фиолетовых чернил. Писатель не уберег и манжеты — вблизи запонки появилось темное пятнышко. Адель вытащила из вазочки бумажную салфетку, вооружилась его золотым пером «паркер».

— Из вас выйдет хорошая актриса, — заметил сочинитель. — Я видел, как вы поставили нашего принца на место. А кто вы? Певица, спортсменка, художница, просто подружка?

— Всего понемногу, — из салфетки вышла жаба, вместо мордочки — портрет.

— Правда? — случайный натурщик заметно повеселел. — Знаете, сколько я сменил профессий за свою жизнь? Пятнадцать. Как они, — указал он на кружащихся чайками официантов, — подавал кофе. Побывал вожатым бойскаутов…

С восторженным криком ему на шею бросилась подружка Роя, яркая, рыжеволосая.

— Бойскаутов! Билл, ты прелесть!

Адель заметила браслет тонких шрамов, пересекающих ее запястье. Секунда, и они исчезли под струящимся рукавом. Вот она — удачливая женщина, об уделе которой мечтает любая домохозяйка. И сам кумир не прочь поддержать иллюзию. Модная прическа, лиловое платье, легкий смех… Золотая пыль в ваши глаза! Сияние слепит взоры встречным.

— Знаете, кто в моем отряде лучше всех разводил костер? Я! Даже в сырую погоду! Походы… Может, соберемся? Палатки, а?

Глядя на нее, никто не скажет, что она выживет в невыносимых условиях, что молодость провела в фургончике на колесах. Жизнь учит гуттаперчевости.

— Пойдем, пока тепло? Сама котелки буду песочком чистить.

Билл взглянул на Адель.

— Пойдете? У вас синева под глазами. Когда много работы, надо учиться отдыхать. А Лиза знает толк в развлечениях.

«Лиза, Билл» — попробовала запомнить Адель.

Издалека Адель увидела Эрика — белый пуловер контрастировал с желтым шейным платком в крошечные бирюзовые ромбики. Он держал на уровне лица бокал и водил у его краешка носом, вдыхая букет.

— Люк — наше солнышко, — шепнула ей Лиза, указывая на собеседника Эрика, щеки которого покраснели от гнева, — довольно популярный корреспондент. Люка контузило на войне.

В сторону Эрика оборачивались.

— Гитлер — великий человек, — декламировал он. — Я ставлю его в ряд с Наполеоном и Цезарем.

Адель выскользнула из гостиной, спустилась на нижнюю палубу. До появления Эда остался час. Вечерело. Дамы кутали плечи в песцовые боа и норковые палантины, но ей не грозила простуда. Адель прошла мимо камбуза, где суетились повара. Пора обследовать яхту подробнее.

Вдруг кто-то втолкнул ее в одну из кают. Адель медленно повернулась. Выход загораживал негр. Видимо, один из прислуги или музыкантов. Его зубы и белки глаз блестели, розово-коричневые ладони и жирные пиявки пальцев тянулись к ней. Адель передернуло. Грязь! У камина лежали щипцы, на полке выстроилась коллекция бронзовых статуэток — она представила брызги мозга на своей шее. Ей требовалось нечто иное, дабы не дотрагиваться, не запачкаться.

— Кричи! Зови рыцаря! — издевался туземец.

Что-то его отвлекло. На пороге стоял Рой Макартур.

— Что происходит?

Но гориллообразная тень уже выпрыгнула в коридор. Адель облегченно вздохнула и вспомнила Кена. Он чувствовал каждый ее вздох.

— Кто в море не бывал, тот досыта богу не молился, — повторила она поговорку Ника.

— Да вы заправский моряк, как погляжу. Надо выпить, — Рой провел ее к уединенному бару, усадил на высокий стул и засуетился возле бутылок с напитками. — Эрик не часто навещает меня. Думаю, в этот раз он появился с единственной целью — показать вас. Знаете, он любит спорить на женщин. Видя красивую девушку, он просто не может не создать себе соперника. И предлагает другу пари. Вами он просто дразнит меня! Поэтому я могу позволить себе маленькое предательство — Эрик женат, моя дурочка.

Еще один богатенький отпрыск, который пытается доказать свою пригодность, презирает «удачливые ничтожества» и завидует им. Адель попросила сока, и Рой отвернулся. Предоставленного времени оказалось как раз достаточно. Он протянул ей бокал и выпил свой мартини — до дна.

— Вы окончательно испортили мое мнение об американцах, Рой.

— Но Эрик — швед!

Адель взяла его под руку. У одной из кают Рой споткнулся, и она шепнула:

— Предателей всегда убивали. Ты весь в отца, Рой. Сбросить атомные бомбы, а потом стать лучшим другом Японии, или натравить мерзкое негритянское животное, а потом героически спасти испуганную девушку.

— Как ты догадалась? — шатаясь, Рой упал на полосатую койку с рундуком внутри.

— Оно не закрыло дверь, а насильники так не поступают.

Адель села на краешек постели, оглядывая растянувшееся в неуклюжем положении тело. В ее мыслях был Кен. Знакомство с ним столь похоже на ловко сыгранную Роем эффектную сцену. В обоих случаях ее убеждали в грозящей опасности, и появлялся избавитель. Неужели убийцы-шведы, бесконечно преследующие ее, мыльный пузырь?

Эрик поставил бокал, вышел на покрытую тиком палубу. Зажглись гирлянды фонариков. Его знакомые веселились, он растянул губы в непринужденной улыбке, заставил себя насвистывать мотиву и даже щелкать пальцами. Он отвечал на дружеские объятья режиссеров и кутюрье, похлопывал по плечам спортсменов, подмигивал их спутницам. Адель исчезла. Эрик стал расспрашивать о ней официантов, спустился вниз. Она захлопывала дверь кладовки.

— Привет! — Эрик заметил, что она потеряла цепочку с кулоном.

— Рою стало плохо — переборщил с икрой. Я отвела его в спальню.

— Но это — кладовка…

— Знаю. Я искала дорогу обратно и запуталась в дверях, — Адель прикоснулась губами к его щеке, и по спине Эрика пробежал холодок.

— Нам пора. Скучные, глянцевые люди…

На мостике Адель обернулась. В разноцветных бликах праздничной иллюминации вряд ли кто заметит нового официанта в очках — за стеклами прятались узкие глаза. Но она заметила. Адель хотелось петь и смеяться — она избавила Эда от нервной работы и кошмаров по ночам. Прежде ей никогда не было свойственно самопожертвование. Почему она сделала это? Может быть, ей просто хотелось это сделать? И альтруизм здесь ни при чем? Просто Роя Макартура она восприняла как шанс получить маленькое удовольствие…

У автомобиля задержались. Распахнутое пальто открывало полосу снега — ее платье, которое он сам ей выбрал. В свете фонарей набережной ее бледная шея искусственно сияла. Адель приблизила губы — в ее дыхании Эрик не уловил аромата вина: за весь вечер она не выпила и бокала. От прикосновения он вздрогнул. Грохот и звон стекла раздался среди музыки и веселого гомона. Из иллюминатора кладовки валил дым, что-то с шипением вспыхивало там и гасло.

Адель оглянулась — в ее улыбке Эрику почудилось какое-то детское удовлетворение.

— Рой! Где Рой?! — кричала на яхте Лиза.

Пальцы Эрика словно не слушались — он судорожно рванул дверцу, вышиб бардачок, нащупал пистолет и выкинул трясущуюся руку в ее сторону.

— Ты его убила…

Адель будто не замечала оружия — подняла с асфальта ключи, юркнула в салон. Мотор загудел, и вскоре автомобиль исчез за поворотом.

Такси Ника не спеша плыло в Литл Итали. Тот сам спозаранку приехал к ней, высовываться из квартиры не хотелось, но Адель сдалась на уговоры покататься и послушать игру местных музыкантов.

— Плохое настроение? — поинтересовался Ник.

— Да. Пол ночи я провела на каблуках, — она вспомнила, как дома искривленные обувью ступни никак не могли привыкнуть к ровной поверхности пола.

На сидении рядом лежал экземпляр свежей газеты — сенсационное происшествие с Роем Макартуром вдохновило журналистов на шквал статей. Не зря же он позвал столько репортеров к себе на день рождения. Адель вгляделась в фотографию на первой странице — Рой неплохо получился, правда, бледен, бедняжка.

Адель рассеянно следила за происходящим на улицах, сквозь дрему заметила целующихся гомосексуалистов. После Ночи длинных ножей[27] они испарились из Берлина, где людей третьего пола, официально признанных физиологически неполноценными, преследовал уголовный закон и ожидал расстрел. Немецкие врачи пытались найти вакцину от жалкой болезни, тщетно.

На углу разместился приличный магазинчик музыкальных инструментов. С ее переездами гитаре требовался жесткий кофр. Зима, отопление и солнечные лучи могли испортить инструмент. Ник закрыл машину и отправился за покупками вместе с ней. Сбоку витрины расположился книжный ларек, Адель приметила обложку одного из изданий: «Любовные письма Адольфу Гитлеру», перелистнула вступление. «Моему сахарному сладенькому Адольфу», «Дорогому Ади», «Я могу целовать тебя тысячи раз и оставаться неудовлетворенной!», «Сладчайшая любовь, покоритель моего сердца, единственный мой, дражайший мой, самый истинный и горячий мой возлюбленный…». Ник заглянул через плечо и буркнул:

— Я б для батюшки-царя родила б богатыря.

Адель положила томик на место, с ним соседствовали «Центурии Мишеля Нострадамуса о второй мировой войне». Адель открыла брошюру: «Живет в нем кумир заповедных собраний с паучьим крестом и рогами быка. Безумный кабан изрыгал заклинанья, и славу его проклинают века».

— С миру по нитке — Гитлеру веревка, — усмехнулся Ник.

— А ты уверен, что он мертв? Есть версии, что тогда нашли его бездыханный двойник.

Захлопнув дешевую книжонку, Адель вошла в магазин. Здесь играл патефон, но звуки стихали, когда покупатель касался клавиш рояля или мундштука флейты. Громоздились барабаны, бережно выставлялись скрипки, среди которых, конечно, не обнаружить работ Амати и Гварнери. Легкая рука взмывала со смычком или дирижерской палочкой, взвешивала тяжесть микрофона. Камертоны, губные гармошки… Адель прошла к чернеющим футлярам и чехлам, когда услышала:

— Посмотри-ка, знакомый инструмент!

Адель взглянула в указанную Ником сторону — рядом с банджо сияла ее гитара, вернее, точно такая же. Ник помогал перевозить в новую квартиру вещи, и узнал ее. Адель пристально осмотрела ее деку и струны. Потом приблизилась к продавцу.

— Должно быть, она пользуется у вас большим спросом?

— Не так, как кантри-гитара, — сморщился итальянец. — Здесь, в Америке настоящий инструмент не ценят. Только подумайте, предыдущий экземпляр я отдал китайцу!

Не китайцу, а японцу, поправила про себя Адель. Они вышли на улицу, и она направилась к ближайшим сувенирным лавкам. Среди изделий из стекла и фарфора, клоунов, камей из Неаполя и венецианских масок, оказались и копии соломенной шляпки Томико, футболки Ясы и лимонного ликера для Эда. Адель купила белую длинноносую маску, которую следовало расписать самому, краски и с ближайшей почты отправила Кену «презент из Италии». Куда же он ездил, если не на гонки в Турин?

— Итак, Ник. Ты слетаешь в аэропорты и выяснишь, куда отправлялся господин Кендзи Яширо две недели назад, — и она записала фамилию японца, число отбытия и вручила таксисту несколько купюр.

— Теперь домой?

— Нет. Я немного поброжу, — и, сама не зная, куда идет, Адель направилась вглубь улицы.

— Опасный маршрут! — крикнул вслед Ник.

Адель не ответила. Грабителей она не опасалась.

12

Tiwaz — энергия воина, Воина Духа.

Битва Воина Духа — всегда с собственным Я.

Ник сначала не узнал ее голос, так глухо он доносился из трубки:

— Ник? Приезжай сейчас. Тот адрес, что был на бумажке. Не бойся.

Он даже не понял, отчего так сильно забилось его сердце, почему он надел брюки, свитер и вылетел во двор. Уже в машине осознал это — Адель не повесила трубку, та со стуком упала на пол. Тот адрес он запомнил очень хорошо. Она говорила о бумажке, которую он отдал ей после «Эдисон» — тип из бара пытался вызнать, где она живет.

В какой-то момент Ник поразился своему состоянию — ни одна жилка в его теле не дрожала, на лице застыла стальная маска. Он уверенно, не снижая скорости, обогнул ночные перекрестки, не задерживаясь у светофоров. Только на месте вспомнил, что с собой нет даже дубинки. Вокруг было темно, совсем близко грохотала надземная железная дорога, из канализационных люков вырывался пар. Он выскочил из машины, поискал вдоль дороги что-нибудь вроде палки или кирпича, потом открыл багажник. Баллон-запаска и буксировочный трос. Ни ключа, ни домкрата, которым можно размозжить голову. Почему Адель говорила тогда об инструментах? Грузики! Грузики для прижатия карт к штурманскому столику! Ник рванулся к дверце, нашарил в бардачке пакет. Тяжелые маленькие снаряды, полтора килограмма — четыре штучки. Он зажал их в кулаке.

Тусклый свет на лестничных клетках, он еле разбирал номера квартир. За нужной дверью тихо. Плечом Ник выбил ее и вошел внутрь.

Белое тело Адель лежало на постели. Рана в боку еще кровоточила, заливая ее бедра и простынь. Он был напротив — спал. На столике — склянка, пустой шприц, жгут… Ник отвернулся.

Он бросился к кровати, пнул лежащий на ковре телефон с гудящей трубкой, сорвал с подушки наволочку, прижал к ране. Ник поднял Адель на руки и, толкнув ногой дверь, медленно понес ее вниз, боясь оступиться. Гремели поезда, мчащиеся по железным эскападам. Вдоль стен медленно шествовала стайка собак — бездомные псы заинтересованно оборачивались.

Когда заводил машину, смотрел на ее бледное перламутровое в свете фонарей тело, изнутри наволочку пропитало черным. Очнулась она в дороге, со стоном задрала вверх руку. Ник не смотрел туда — не хотел знать. Ему хватило зрелища потянувшейся вдоль локтя, к плечу и груди черной влажной ленты. Вспомнил, что забыл укрыть ее пледом.

— Я знаю, что мне надо делать, — глухо пробормотала она прозрачными губами. — Сама не раз… — и она стала говорить, говорить с жестокой ухмылкой, словно не лежала она голой на сиденье, словно не оставила на столике садиста-наркомана пальца. Потом Ник понял — ее лицо кривила боль.

Впереди — светящиеся ленты фонарей, удаляющиеся точки красного и надвигающиеся белые — огни фар.

— Не дрейфь. Я выживу. Он левша, не задел ни одного органа.

Адель встретила его в баре какой-то по счету стрит или авеню. Курт сам подсел за ее столик, с ностальгической улыбкой смотрел, как она пьет чай. Блондин. Вот они и нашли друг друга.

— Ты ведь никогда не заказываешь сигареты, виски, чашку кофе?

Он был совершенством, Адель не могла оторвать взгляда от его лица. Ее трясло.

— Коротит? — отметил он с удовлетворением.

Курт взял ее за руку. Адель не помнила, как ехали. Только шелковистость его светлых волос и мерцание хрустальных зрачков.

Когда-то ее пронизывали горящие восторгом взоры девушек, затопивших вокзал. В сорок третьем они устремлялись на поезд в Мюнхен, спешили в дома свиданий Лебенсборна[28]. Там их ждали приехавшие в отпуск офицеры. И Адель солгала, что ей восемнадцать. Она смутно помнила мужчин, с которыми провела несколько ночей. Каких красивых она должна была подарить Германии младенцев! Сверстницы с гордостью делились новостями о своей беременности. Они походили на заговорщиц, объединенных счастливой тайной. У окружающих они вызывали священный трепет. Адель ловила обрывки их торжественного шепота, магических песен о рожденных. Появившиеся на свет дети проходили обряд посвящения у знамени и бюста фюрера, эсэсовский кинжал касался их груди. Зачать Адель не смогла. Бесплодна? В подобном случае ее ожидал позор. После каникул она вернулась в Берлин, откуда вскоре отправилась на восточный фронт.

Она знала, зачем Курт искал ее, знала, почему сопровождает его на квартиру. Это заложено во всех них — ариях. Чистая кровь. Ребенок-полубог. В этом заключалась их жизнь — оставить после себя высшее существо. На углу улицы она прочитала адрес. Курт дрожал от нетерпения, его просто колотило. И она словно издалека слышала свой смех, счастливый смех.

После — никаких ласк. Ее руки он зажал своей одной и вывернул их за головой. Он создавал себе иллюзию насилия. Он делал ей больно. Его возбуждало чувство превосходства, и она уступила. Уступила и впервые почувствовала… Смерть?.. Пронзительный полет… Душа ее вырвалась, освободилась! Потом Адель отрешенно улыбалась, перед ней возникло лицо Кена, задумчивые глаза.

— Больно!!!

Выражение блаженства на ее лице не возбуждало его. Курт заломил ее руки, пока она не вскрикнула, потом стал душить, ее хрипы его не удовлетворяли. Он выплевывал ругательства. Полузадушенную, Курт привязал ее к холодной железной спинке. Он знал, как сделать, чтобы она умирала долго. Покалеченная кисть пульсировала, когда его нож прошел ровно между кишечником и печенью. Ровно.

13

Othala — разделение.

Отступление должно сопровождаться знанием, как и когда отступить, и твердостью, чтобы совершить это.

Сначала на столике появилось черное блюдо с водой, на поверхности плавали кленовые листья. Лежа, Адель могла повернуть голову и смотреть. Их сменил скрюченный, точно запутанная проволока, прутик сосны и банка клубничного варенья от Ника. По ночам Адель садилась и, утопая в подушках, медленно дотягивалась ложкой до краешка — зачерпнуть немного ягод стоило некоторых усилий, забинтованная кисть не могла служить опорой для тела. Потом старая причудливо изогнутая веточка вишни осыпала на салфетку цветы, Адель подходила к окну — среди деревьев прохаживались люди, из-под плащей выглядывали больничные пижамы.

Когда она впервые очнулась, Кен был рядом. Спертый воздух палаты был ароматизирован тлеющими можжевеловыми палочками. Адель не хотела открывать глаза, не хотела никого видеть, тем более — его. Кен тут же все понял. По изменившемуся ритму ее слабого дыхания. Еще минуту он молча держал ее руку, а перед тем, как уйти, пожал.

Под грузом вазочки с икебаной лежала газетная вырезка. Адель не читала ее. Кен или Эд убили отца ее ребенка — другого там быть не могло. Курт принял смерть достойно, как подобает офицеру.

Через месяц ее нахождения в больнице вошедший врач поинтересовался, согласна ли она на аборт. Ее жизнь была вне опасности, а срок беременности позволял. Неужели эти глупцы рассчитывали, что она позволит лишить ее того, ради чего она чуть не погибла? Причисленный к расовой элите Курт обладал правом решать, имеют ли остальные право на существование… Даже она. Этот ребенок стоил тысячи жертв, стоил миллиона их пустых жизней! После выздоровления она задержалась в стенах больницы — лекари опасались угрозы выкидыша, и ей оставалось долго рассматривать свою изувеченную кисть. Она вспоминала мастерскую хари. Японские якудза лишали себя фаланги пальца за каждый проступок. Это знак ей — она позабыла о долге перед Семьей, перед Великой Германией, она должна позаботиться об интересах своего клана, искупить свою легкомысленную беспечность.

После еще одной попытки ее истребить она выжила. Цепь роковых случайностей? Их было слишком много. И причина, ее волновала причина. Видимо, кому-то она здорово навредила.

Пришли ночи, длинные, зимние, страшные. И в ее палате толпятся врачи.

— Мы поможем вам пересесть на коляску, — улыбаются они. — Вам следует посетить процедурный кабинет.

А железное кресло поскрипывает колесами.

— Нет! — в ужасе кричит Адель.

Ее подхватывают под руки, она вырывается, хрипит. В углу кто-то наблюдает за ней. Кто там? Адель выворачивает шею, чтобы увидеть. Перед взором полощется белое полотно врачебных халатов. В углу… Мельком открываются утопленные в линзах глаза, смеющийся рот. Какая дегенеративная, полоумная физиономия! И коляска — скрип, скрип… Она узнает — инвалид, торгующий газетами. Или сумасшедший из альбома о мимике — электроды заставляют его улыбаться, улыбаться, улыбаться… Он приближается, парализованный карлик, медленно натягивая резиновые перчатки.

— Ей следует посетить психиатра, — слышит она сладкий голос. — Ее душевное состояние беспокоит меня. Возможно, эти припадки — признак шизофрении. Психиатр знает, что в таких запущенных случаях делается…

Скрип, скрип…

Адель просыпалась, вглядывалась в пустую темноту, боясь пошевелиться. Она знала, что делается в таких запущенных случаях. Потом сквозь занавески угадывала за окном месяц, белесую ресничку на щеке неба.

— Я хотела бы поговорить с психологом, — утром просит она медсестру и, нервно сжимая кулаки, ждет.

Приятный молодой человек появляется в ее палате, представляется, тепло пожимая ее левую руку, но имя тут же тает в ее сознании.

— Меня волнуют мои сны, — начинает Адель.

— Медсестры сказали мне — на вашем теле много шрамов. Вы участвовали в войне?

— Да.

— Вам приходилось убивать?

— Да, но я не помню. Это тут же исчезает из моей памяти.

Терапевт берет ее руки в свои и осторожно произносит:

— Судя по новым ранениям, война для вас не закончилась, она продолжается? За последние месяцы были ли у вас провалы в памяти?

Что он имеет в виду? Адель уставилась в одну точку, голова закружилась. Она не помнила, зачем ездила в Иерусалим.

— Вы бледны? Мы продолжим завтра, — словно издалека послышался голос доктора.

Что он подразумевал? Неужели она… Что привело ее в Иерусалим?

Вскоре Адель начала самостоятельно двигаться и проводила ночи под горячим душем. Вода стекала по ее изменившемуся телу, с мрачного цвета кафелем сливались покрытые йодом ногти — вынужденная мера, чтобы не заразиться грибком от многоразовых жестких тапок. Адель предпочитала ходить босиком.

Как-то, вытираясь полотенцем, она заметила в зеркале белый контур на плече. Протерев запотевшую поверхность, она приблизилась вплотную и повернулась. На покрасневшей коже выныривал из пучины белый дракон. Откуда это? Ведь от татуировки не осталось и следа.

Рисунок проявлялся, когда кожа меняла цвет. Адель изучила шрам на правом боку, продырявивший кончик чешуйчатого хвоста дракона. Вот почему Курт ударил ее ножом! Она вспомнила. Он вдруг чего-то испугался. Адреналин заставил ее организм прореагировать на истязания. Она всегда быстро краснела. И проявилась татуировка. Возможно, это спасло ее от иных мук — Курт не ограничился бы пальцем.

Ка-ку-си-бо-ро… Адель медленно добрела до администратора, упросила набрать номер и попросить к аппарату Ясу.

— Охаё! — поздоровается она и расскажет, что в углу под ее койкой, чуть выше пола живет серый паук Дроссельмейер. Каждое утро она наблюдает, как меняется его полотно — вязка скрашивает одиночество. Она подставляет ему палец, и Дроссельмейер осторожно взбирается на ее ладонь.

— Это Кендзи. Ясы нет дома, что-нибудь передать?

На миг Адель испугалась, потом взяла себя в руки.

— Это я.

После разговора Адель вернулась в ванную и долго рассматривала своего дракона, корону причудливо изогнутых рогов, движением мышц заставляла его извивать хвост и тонкие усы-ленты, выпускать из лап длинные когти. Огнедышащая рептилия, похититель принцесс и сторож сокровищ, извечное воплощение зла, которое нужно победить. И ее наградили живым гербом, печатью дьявола. По преданию, король нибелунгов, детей тумана и тьмы, доблестный рыцарь Зигфрид победил змея, обрел неуязвимость, отведав жареное сердце дракона, и завладел проклятым сокровищем, обрекая себя на погибель. Или это Ермунганд, что опоясал землю и начал сотрясать весь мир, кусая себя за хвост?

Голос Кена, знакомый и чужой… Он сейчас курит? Почему ей интересно это?

Какусиборо, охотно разъясняет он, невидимая японская татуировка. В разрезы на коже втирается рисовая пудра, и она становится не заметной… до возбуждения, сексуального или вызванного горячей ванной, когда кожа краснеет — тут она проявляется, во всем великолепии. Когда-то какусиборо наносили на тело гейш — им запрещалось обнажать тело, и таким образом они выходили из положения — одевали тело в белую паутину какусиборо или цветную — ирэдзуми.

Кен в гостиной, а Томико нарезает странные овощи или бережно гладит постельное белье, которое изомнется после первой же ночи. Адель смотрела на свой немного увеличившийся живот и понимала, что никогда не вернет то, чем пренебрегла. Обретая, всегда что-то теряешь. Но поступить по-другому она не посмела бы.

— На таких, как вы, не женятся.

Как Эд был прав! В тот раз он был словоохотлив, и любое его утверждение вызывало в ее душе протест. Может, Эд того и добивался. Он ведь умница. Простой анализ ее поведения мог подсказать ему метод воздействия. Унизительное появление в кимоно у дверей кабинета Кена привело к ночному путешествию в отель «Эдисон», предупреждение о слежке — к скорому знакомству с преследователями. Что могло последовать за брошенной фразой: «Ведь Кен не повторил свой визит»? Адель по прогнозу Эда должна добиваться близости, и неужели она дошла до того, чтобы попытаться? А вновь отвергнутая, бросилась к другому — Эрику и в поисках неприятностей забралась в мастерскую хари. Как все до тошноты просто и глупо. Недостойно и омерзительно.

— Вас не научили думать, — звучал в ее голове голос Кена.

Нет, просто прошло четыре года, и она стала забываться. А Курт ей напомнил.

— Вы звонили мужу? — вывел ее из задумчивости вопрос молодого психолога. — Он очень беспокоится о вас. Я поделился с ним своими размышлениями на вас счет. Вы чувствуете себя недоласканным ребенком, вам постоянно требуется тактильный контакт, объятия, близость.

— Неужели? — сарказм в ее голосе остановил излияния врача. — Значит, я не равнодушна к прикосновениям? Так может, уделите мне полчаса в своем кабинете? — она рассмеялась его растерянному виду и процедила: — Ваши лжеизыскания меня не интересуют!

Днем Адель пряталась в больничной часовенке, где могла поспать часок-другой. Сюда приходили родственники оперируемых, и сквозь дрему Адель слышала их молитвы. Витражи отбрасывали мягкий свет, в воздухе не чувствовалось запаха лекарств, сюда не доносилось поскрипывание тележек-каталок.

Ее разбудило слово «вундеркинд». Какая-то женщина причитала на скамейке. Невидящий взгляд, бессвязный лепет. В палате умирает ее сын. Адель села рядом, и та обернула к ней серое лицо.

— Господи, сохрани! — упавший голос набирал силу. — Я не могу поверить! Этого не может быть! Какой-то грипп, где он умудрился его подхватить? Это же грипп, всего лишь грипп, а организм не борется. Послезавтра запланирован концерт в Карнеги-холл! Мой мальчик должен выступать в Карнеги-холл, я всегда знала это. На рождество я подарила ему ноты в зеленом бархатном переплете.

— Сколько ему?

— Восемь. В три года он научился читать, начал писать, — в ее взоре появился восторг. — Я отдала его преподавателям. Всё казалось ему интересно, что не предлагали: языки, математика, скрипка! Он ко всему был способен. И к ботанике, и к географии…

Адель разглядывала женщину как редкий экземпляр насекомого. Мать. Мужеподобная, в странном коричневом платье полувоенного покроя. Она приглаживала короткие темные волосы широкой крепкой ладонью, а под носом Адель заметила квадратик усиков.

— А мягкие игрушки? — тихо напомнила Адель, пристально разглядывая ее.

— Зачем? В его глазах я видела знание о мироздании, ответ на сокровенные вопросы человечества. Я доставала ему головоломки, его логика поражала окружающих, он выигрывал шахматные матчи у взрослых. Его ровесники только начинали говорить, когда сын уже заучивал гаммы.

Ее лицо приковало внимание Адель — столь похожее на то, которое Адель знала лишь по портретам. Еще ей был знаком голос, чью силу и воодушевление несли тысячи германских репродукторов.

— Почему вы не в палате? — испугавшись собственным фантазиям, спросила Адель.

— Я не могу! — в ужасе закричала мать. — Я боюсь. Я не могу видеть… смерть!

Потому что это ее смерть, гибель ее планов, ее триумфа.

Палату Адель нашла быстро. Ребенок лежал один, он всегда был один, маленький старичок. Она поставила на столик горшок с сосенкой и присела на край постели, которая была слишком велика для иссохшего тельца.

— Ты как ангел, — прошелестел он еле слышно. — Ты совсем не похожа на человека.

Ее голос дрогнул:

— Мой друг передал мне книжку. О Маленьком принце.

Адель открыла сказку и стала читать. Зимний день быстро сменил вечер, а сумерки — ночь. Забавные трогательные картинки на страницах… Но взгляд мальчика слишком воспаленный и мутный. Этой ночью Маленький принц исчезнет, улетит на свою планету. Адель пригладила волосы мальчика, наклонилась и губами коснулась влажного лба. Адель прикрыла его веки, и грустные глаза померкли.

— Спи. Отдыхай.

Тихо ступая, она покинула палату. Взрослым всегда кажется, что у детей жизнь впереди, сейчас — только подготовка. Это не правда. Дети живут с рождения.

В коридоре Адель наткнулась на «лжедоктора».

— Вас везде ищут. Вы никогда ни о ком не думаете? Классический пример эгоцентрика.

— Очередной лжедиагноз?

— Вы — человек, который не принимает разнообразие жизни, не принимает иной взгляд, другое слово, даже странную прическу — подобные проявления для вас повод считать людей недостойными существования, — он взглянул на название ее книги и попробовал перейти на понятный ей язык. — Представьте себе избалованного принца, который считает, что другие не достойны существования. Этот принц забыл, что другие — тоже принцы.

— И он станет убивать принцев?

Перед глазами Адель возник газетный заголовок «Королевская семья Бернадоттов скорбит о своем родственнике Фольке, погибшем в Иерусалиме».

— В совершенно запущенном случае Но почему он? Это может быть и принцесса.

— Нет, — словно сама себе проговорила Адель. — Принцесс в этой сказке нет. Есть роза с шипами, — она обернулась к нему. — Спасибо, доктор. Вы мне разъяснили кое-что.

И она медленно пошла к себе.

В начале апреля она поняла, что готова.

— В марину[29]? — поспешил узнать при встрече Ник.

— Нет, — Адель назвала адрес Эрика.

Ник бросил на нее задумчивый взгляд, но ничего не сказал.

— Ты осуждаешь?

— Один умный человек сказал: «Какое бы решение вы не приняли, попав в беду, вы можете быть уверены, что на берегу всегда найдется тот, кто придумает, как вы должны были действовать».

Полуостров ледяных глыб с аккуратной сеткой стрит и авеню, шум. Адель вновь окружила многоликая скука города.

— Почему ты не возвращаешься на родину? — спросил Ник. — Море большое, а вода в нем — никуда!

— По той же причине, что не еду в марину. А ты?

— С того дня, как я тащил тебя к машине, я все думаю об этом. Мне не дают покоя бездомные собаки, которых я встретил тогда. Особая каста бродяг, судьбой им уготовано держаться вместе.

— Как цыганам и евреям, — мрачно усмехнулась Адель. — Может, потому ты и помогал мне? — и тихо добавила: — Я знаю, что Кен платит тебе деньги. Ты стал двойным агентом.

Ник почесал затылок.

— Эх! — выдохнул он. — Умная ты баба! Ты права. Это случилось после слежки за быстрым «бьюиком». Видимо, водитель нас заметил. Японец, с которым ты жила, хотел знать, что с тобой происходит. Он не зря беспокоился о тебе. Однажды я чуток приболел и не повез тебя куда-то ночью, а с тобой, видимо, приключилась неприятность, поскольку твой мужик чуть меня не убил потом.

Адель равнодушно глядела в окно. Ее не должно беспокоить прошлое. Ее волновало только то, что может в будущем помешать ей — с этим спешила она разобраться.

— Помнишь, я просила тебя выяснить в аэропортах, куда он летал? Скажи мне. Я знаю, Кен потребовал тайны. Но ты ведь выяснил? Я все равно больше не вернусь к нему. Можешь передать. И его теперешняя слежка за мной ни к чему.

— Он летал в Стокгольм. Зря ты так… В твоей ситуации, — он оглянулся на ее живот, — я не бросался бы кавалерами. Японец женится на тебе, где ты еще найдешь такого?

— …такого дурака?

В Бронксе они проехали мимо особняка Роя — несмотря на жару, все окна были закрыты и зашторены. Что произошло с сыном Макартура? Подался в заграничное путешествие? Она плохо помнила, что случилось на яхте в его день рождения.

Дверь отворила консьержка, она вежливо проводила Адель в библиотеку. В полумраке небольшой комнатки мерцали новенькие корешки книг. Здесь были «Немецкий студент» Ирвинга, «Поворот винта» Генри Джеймса, Брэм Стокер и «Тень» Дрейка, Генри Хаггард — «Она» и сочинения Лавкрафта. Коллекция не обошлась без Уильяма Гаррисона Эйнсуорта с его «Оборотнем», «Кораблем-призраком» и Мэри Шелли. Похоже, она находилась в гостях у любителя пощекотать свои нервы, пребывая в полной безопасности. В жизни Эрика отводилось почетное место искусственному страху.

В круге бархатного от зеленого абажура света располагалось мягкое кресло с брошенным на спинку галстуком. Полутень скрашивала царивший здесь беспорядок: заставленные стопками беллетристики подоконники, пыльные сувениры, дешевая курительная трубка и старые билеты на «Носферату» и «Руку мумии». Телефонный провод делил одну из стен пополам, в середине его прикрывала уродливая чеканка. Из-под груды фантастических журналов с рассказами Хаббарда о существах-мутантах, порожденных атомной радиацией, Адель вытащила альбом с репродукциями Босха, Гойи и Дюрера и тяжеловато опустилась в кресло.

Когда Эрик вошел, он задумчиво оглядел ее. За время, что они не виделись, к власти пришел Гарри Трумэн, в Японии завершился суд над военными преступниками, Израиль и Египет заключили перемирие, а ООН приняла Всеобщую декларацию человека. Адель приятно пополнела и не снимала с левой руки перчатки, поверх которой носила старые часы.

— Адель… А я искал тебя все это время. Где ты пропадала? Та вспышка на набережной… Ну помнишь? Я тогда подумал… — Эрик отмахнулся. — Неважно! Временное помутнение разума. Я так рад…

Непроизвольно ее руки сжались в кулаки. Нет, остановила Адель себя. Ей следовало во всем разобраться. Когда появится дитя, сделать это будет сложнее. Ей нужно освободиться от налипшей на нее лжи.

— Именно таких слов я от тебя и ожидала, Эрик, — похвалила она. — Я хочу уехать. Когда ты возвращаешься в Швецию?

14

Isa — лёд.

Зима — время скрытого развития, предшествующего возрождению. Сбросьте, отпустите прежнее, очиститесь от старого, и придет оттепель. Покориться — означает проявить мужество и мудрость.

В аэропорту Стокгольма их встретила мать Эрика Ингрид, некрасивая женщина со звонким голосом учительницы.

— Как ты узнала о моем приезде? — неприятно пораженный, застыл ее сын.

— Твоя нью-йоркская домохозяйка предупредила меня. Как хорошо, что ты…

Тут Адель взяла Эрика под руку. Еще в самолете он заметил ее новое платье, точнее то, что оно подчеркивало — Адель была беременна! И теперь на лице Ингрид отразились все охватившие ее подозрения.

— Приятно познакомиться, — Адель протянула руку и представилась. — Адель, близкий друг Эрика. Он много о вас рассказывал. Не посоветуете ли, где мне остановиться?

— Ингрид, — попробовал Эрик что-то объяснить. — Это не совсем то, что ты…

Но мать не обратила на его попытку внимания, щеки ее покраснели, в глазах засияли слезы. Ей пришло в голову разместить наглую девицу подле себя, где будет удобнее следить за ней.

— Поживите пока у меня, Адель, — решительно произнесла Ингрид и попробовала смягчить тон. — Дом слишком большой для меня одной, подходящая комната найдется.

Но слово «скандал» не выходило из ее головы.

— Я согласна, — сладко улыбнулась Адель.

Эрик не мог сдвинуться с места. Какое ужасное недоразумение! Или это Адель… Не она ли подстроила этот звонок домохозяйки, посоветовав той известить Ингрид? Да нет, невозможно! А если… Лучше бы ситуации остаться нелепой случайностью. Иначе выходит, что его мать, ни о чем не подозревающая мать, оказалась в заложниках.

— Мне кажется, что лучше… — подал он голос.

— Лучше? — взвизгнула Ингрид. — Лучше и придумать было нельзя!

Эрику стало страшно. Возле цветочного ларька начался приступ аллергии, и он заставил себя пробормотать несколько слов — предупредить Адель:

— Прости, — он спрятал лицо в платок. — Экскурсовод из меня прескверный, и я не смогу познакомить тебя с моим родным городом.

Прощаясь, он беспрестанно сморкался, за темными очками пряча слезящиеся глаза.

Часом позже провожая в отведенные для нее покои, Ингрид смущенно заметила, что ремонт в доме не делали очень давно.

— К сожалению, у Эрика нет на это времени. А дело все-таки мужское. Хорошо, хоть садовника прислал, — Ингрид обнимала серую кошку и снова засюсюкала: — Ах, ты моя славная девочка.

— Сколько ей?

— Шесть лет. А выглядит, как котенок, правда? Ребеночек мой ласковый!

— Вы не разу не вязали ее?

— Никак не решусь. Мне некогда возиться с потомством.

Спальня Адель выглядела удручающе: потрескавшаяся на окнах краска, подранные «котеночком» обои, скрипящий паркет, пыль, которую не замечали слуги. Старый абажур изгрыз клест, когда-то гостивший у Эрика-подростка.

Когда Ингрид отправилась к себе, Адель выглянула в коридор. Мать Эрика медленно брела, шепча себе под нос:

— Скандал! Скандал! — причитала она. — А если Бернадотты узнают, если Кристина узнает?… — Ингрид задохнулась от ужаса и захныкала. — Почему я? И младенец. Боже!

Адель тихо прикрыла дверь.

Ночью к ней скреблась кошка, которая не умела открывать двери и ныла в коридоре. Адель лежала на свежих хрустящих простынях, перелистывала рукопись Эрика — короткие оригинальные рассказы, написанные в пору юношеского увлечения галлюциногенами. С момента их создания прошло около десяти лет, но Эрик любил демонстрировать неискушенным грани своей неординарности. Когда устали глаза, Адель провалилась в сон.

Пленный был привязан к стулу, оставшемуся последним из сожженной для обогрева мебели. Кто-то из ребят, пытая француза, отсек ему палец, и теперь тот голосил.

— Пианист, — перевел Вальтер.

Эхо криков рикошетом отскакивало от стен бункера. И они, грязные, голодные, вскрывали добытые у француза консервы окровавленным ножом. В лесу, куда вели провалы тоннелей, похоронены Отто и Рихард, Адель помнила неопрятные волоски на их не знающих бритвы нежных щеках. Они смогли слегка забросать их мерзлой землей, и вороны каркали в кленовых вершинах. Адель носила мундир убитого снайпера с пыльными дубовыми листьями на погонах и ожерелье из вражеских армейских жетонов, ее ногти почернели, кожа стала шершавой, а в волосах ползали вши. Мальчики избили Питера — он опустошил флягу с алкоголем и спрятался в конференц-зале, закрыв тяжелую дверь и набрав комбинацию цифр, но замок заржавел. Теперь блевал в углу. А пианист, такой чистенький, брызгал слюной.

— Понял, что обречен, — комментировал Вальтер. — Говорит, склеп. Поначалу дергался. Говорил, дети. Я ему объяснил, что наиболее жестокие и циничные преступления совершают дети. Дети не знают, что такое предел.

Француз надломлено смеялся и выплевывал:

— Гитлер капут, дегенераты! Вас, ублюдков, вырежут! А мамочек ваших оттрахают евреи! И ты, сука, будешь еврейской подстилкой.

Через секунду он замолк — Адель пропорола ему селезенку. Потом на коленях стояла у стула, глядя на свесившуюся окровавленную руку. Часы на запястье продолжали свой ход, и Адель сняла их. Традиционно первые часы вручали отроку родители — как символ наступления зрелости, когда тот сам начинает отмерять собственное время. Вот она и повзрослела.

Адель проснулась, хватая ртом воздух, и сцепила большой и указательный пальцы на правой руке, проделать то же с левой, беспалой, она не могла. Четыре утра показывала ее «устрица».

За завтраком Ингрид развлекала ее болтовней. Адель узнала о букинистической лавке, которую Ингрид хотела открыть, о ворах, забравшихся в дом и вытащивших из бельевого шкафа спрятанные золотые украшения.

— Сама я сахара не употребляю, но где-то на кухне у меня сохранились пакетики — однажды я летала самолетом на похороны, — и служанка, действительно, принесла пожелтевшие пакетики с эмблемой авиационной компании.

Ингрид не задавала вопросов о ее муже, не стыдила ее и не сочувствовала. Ингрид пребывала в полной уверенности в том, что она носит ребенка Эрика. В глазах Ингрид был вопрос, чего блудная девка добивается: судебного разбирательства, сенсации, денег? Ну уж нет, от Эрика ей ничего не получить! И Адель с аппетитом ела — она не собиралась разочаровывать Ингрид в ее подозрениях.

— Где вы познакомились с Эриком? В Нью-Йорке?

— Он подошел ко мне в магазине и позвал на свидание, — мило улыбнулась Адель.

После завтрака Адель решилась осмотреть дом. Он был огромен, но жилыми оказались только несколько комнат. Остальные использовались как кладовки, где пылились бесформенные груды книг для мифической букинистической лавки, коробки с детскими игрушками и одеждой, которые обязательно пригодятся потомкам Эрика.

Старые датские газеты пестрели военными карикатурами Бидструпа. Одна из них звалась «Цена мира»: красивая женщина на диване закрыла лицо руками — плачет, рядом стоит Гитлер — поправляет галстук, внизу текст:

«Чехословакия: Ты нарушил свое обещание!

Гитлер: Не плачь из-за этого, крошка, я дам тебе еще одно».

Почему-то Адель совсем забыла, что Ингрид датчанка.

Адель обнаружила удочку, спустилась в заброшенный сад, где в траве терялись пурпурно-лиловые крокусы и желтые нарциссы. Усатый садовник сжигал прошлогоднюю листву. Видимо, он был дилетантом в садоводстве, поскольку устроил костер рядом с тропинкой. Эрик, нанимая прислугу, явно жалел денег.

— Господин… — нахмурилась Адель. Ингрид же называла ей имя усача!

— Эстен, — кивнул ей тот.

— Клод Моне в саду Живерни сочетал маки с голубыми ирисами, а фиалки обрамлял желтой лакфиолью. Выделял тень под деревьями, — рукой Адель указала под кроны лип, растущих вокруг, — высаживая под ними цветы синие и фиолетовые. Он любил закат и подчеркивал его красоту — в западной части сада росли золотисто-оранжевые. На границе сада были сиреневые — Моне добивался углубления перспективы — вдали все предметы приобретают легкий голубоватый оттенок. Ему не важен был сорт, только окраска.

— Этот садовник…Клод… работал у вас? Видно, просил большие деньги, — вступил в диалог Эстен.

Адель попросила у Эстена лопату и накопала червей. «Садовник» Моне написал портрет своей мертвой жены, позабыв об экспериментах с цветом и художественных находках.

За домом было солнечно и пахло тиной. Адель присела у окруженного сухим камышом пруда. Она думала о сыне. Ребенок еще в больнице виделся ей уже взрослым, мальчиком лет семи. Адель не могла представить его красным морщинистым комочком с воспаленной пуповиной. Она будет гордиться им. Она знала, что жизнь большинства — вырасти, выучиться, жениться, сделать карьеру, размножиться, обеспечить старость — не его схема. Его сила потребует концентрации на достижении одного конкретного результата, истинный масштаб которого он даже вряд ли сможет представить.

Она улеглась на молодую траву и стала тренировать пресс. Теперь она не боялась, что шов разойдется, а ей нужны сильные эластичные мышцы. Стрекоза спустилась на ее колено, подрагивая нежно-голубым тельцем и черной сеткой прозрачных крыльев. Возможно, это первая народившаяся этой весной в Стокгольме стрекоза. Потом она метнулась к воде и неудачно присела на плавающую веточку. Один миг, и существо погибло.

Вечером позвонил Эрик и долго говорил о «Заратустре». Высказываемые идеи не могли шокировать Адель, и Эрик тут же изменил тактику и попробовал нападать на гордеца-автора.

— Ты знаешь, как поймать Слонопотама? — спросила она.

— Что? — опешил ее чересчур серьезный собеседник.

— Слонопотам будет гулять, мурлыкая себе под нос песенку и поглядывая на небо — не пойдет ли дождик, вот он и не заметит Очень Глубокой Ямы, пока не полетит в нее, а тогда будет уже поздно.

Эрик прокашлялся и, помолчав, заметил, что через пару дней у Ингрид день рождения. Может, подсказать идею подарка? На раскопках Помпеи в одном из домов обнаружили напольную мозаику «неметеный пол» — на нем изображались брошенные ломтики фруктов, овощи, цветы. Подобный декор в доме утолит страсть Игрид к беспорядку.

Но вместо саркастического предложения Адель посоветовала:

— Она мечтает о ремонте. Можно тайком отделать прихожую.

— Прихожую? — некоторое время он колебался, потом неохотно согласился: — Руководи, я пришлю чек.

И назвал сумму, более чем благоразумную. Адель знала цену деньгам, но подобная скупость всегда оказывалась соседом трусости. Вернее, ее наследницей. А трусливые люди обычно опасны.

Ночью Адель достала из сумки книжку о Пеппи Длинном Чулке, она купила ее в аэропорту в подарок Ясе. Страниц через сто Адель заснула, улыбаясь.

15

Berkano, перевернутая руна.

Внешние препятствия — всего лишь противодействие собственного Я. Изучите произошедшее, свою роль, свои потребности и надобности других. Не идете ли вы наперекор нуждам других?

Когда убили последнего из мальчишек — Вальтера, Адель выбралась подземным тоннелем в окрестности, ночью прокралась в разрушенный город, прячась от русских патрулей и армейских джипов, передвигающихся среди развалин. На ней были башмаки, успевшие натереть ноги, шерстяное платье, снятое с убитой женщины. Дыру от пули на груди прикрывал шарф. Адель переночевала на лестнице в одном из сохранившихся домов, а с утра отправилась продавать часы-устрицу. Она нашла лавку часовщика, тот долго рассматривал через лупу выгравированные на обороте французские слова.

— Откуда они у тебя?

— Нашлись.

Часовщик отреагировал спокойно — время такое, когда каждый занимается мародерством. Русские и американцы вывозят шубы, картины и старинную меблировку. Немецкие дети снимают с убитых вещи.

— Сколько тебе лет?

— Хватает, — огрызнулась она. — Покупаешь?

— Ты умеешь готовить?

В квартире на втором этаже оказалось пятеро ребятишек, среди них — худенькая неулыбчивая девочка Эльза, хозяйка странного семейства. Часовщик подобрал сироток на улице, с того дня они вместе учились смеяться. Адель помнила расстроенное пианино и «Шутку» Баха в четыре руки, бумажные снежинки на окнах и луковицы в горлышках склянок, выстреливающих зеленью к солнцу. В январе Эльза запекала в пироге боб, и нашедший его принимал почести бобового короля, а весной гадала на дольках огурцов: немного соли и пива, и станет ясно, какого урожая ждать — поднимется ли пена, густая ли? В канун лета шли к реке, мальчишки пускали выскобленные из дерева фрегаты, а Эльза учила плести венки.

— Чем ты так восхищаешься? Что в них такого? Ну цветы, ну красивые, ну пахнут… И это все? — смеялась над ней Адель.

Эльза подобрала незабудку.

— Когда Господь создал мир и дал название всем творениям, то случайно забыл назвать один маленький цветочек. Тогда этот цветочек приблизился к трону Господа и попросил и его не забыть и дать ему имя. На это Господь Бог ответил: «Тебя Я не забуду, не забудь ты Меня. Пусть отныне имя твое будет Незабудка!»

Она оставила Адель у воды и медленно двинулась к мосту, откуда сбросила венки — соломенный и плетеный из барвинка. Быстрое течение понесло их к Адель, ей только следовало поймать. Доставить удовольствие ребенку и выудить кольцо вечнозеленого барвинка? Эльза будет рада, ведь по поверью Адель в этом году выйдет замуж. Или не окрылять надеждой, поймать соломенный? Адель схватила длинную ветку, но сухой венок ускользнул. Оставалось ждать символ скорого супружества.

— Где он? — крикнула она.

Эльза ревела на мосту, Адель со смехом бросилась к ней. Глупая игра!

— Это я виновата! Неудачно кинула. Его приткнуло к берегу.

— Ерунда! Попробуем еще! Сейчас достану.

— Нельзя! — надрывалась плачем девчонка.

Адель пожала плечами. Нельзя так нельзя. С обычаем не поспоришь.

— Ты не понимаешь! — напустилась на нее Эльза. — Это значит!

— Я никогда не найду жениха?

Эльза отвернулась и глухо прошептала:

— Ты умрешь в этом году.

— Обещаешь? — хотела пошутить Адель. Эльза была верна обрядам, знала все праздники, запомнила от бабушки и матери песни и сказки. В ее хрупком тельце сосредоточилась память веков. Казалось, что древняя старуха-ведунья плачет над убогой глупой судьбой Адель.

— Да ведь это ты истинная германка, — обняла ее Адель. — Берегиня моя.

Наутро Адель выбралась в город — поглядеть на зелено-багровые шпили соборов, пурпурную чешую крыш, на стальные ленты мостов, возле которых целый день проводят рыболовы. Море омывало острова Стокгольма, солнечными зайчиками сияло в окнах и фасадах дворцов Гамластан[30], свежим соленым ветром врывалось в легкие. Уличные портретисты использовали красно-коричневые грифели сангины, увлажняли карандаш во рту, выводя абрис незнакомой мордашки. Ателье, ремесленные мастерские, антикварные лавки, старинные погребки, где под низкими сводами чадили масляные лампы, а деревянные скамьи манили мягкими яркими подушечками…

Она побывала у врача, купила упаковку витаминов. На площади квартет исполнял тему из «Парсифаля», и Адель прислонилась к стене, закрыв глаза. Она так давно не слышала Вагнера! Мифический воин Парсифаль, воспитанный в неведении оружия, который не знает, зачем убил священного лебедя… Адель положила ладонь на живот. После изгнания и странствий он возвратится усталым и израненным рыцарем, обретшим высший смысл, достойным испить чашу Грааля.

Она подыскала обои благородной расцветки, люстру и заказала портьеры.

— Я хочу посмотреть на Королевский замок, — и что-то в ее голосе заставило шофера взглянуть в зеркальце над лобовым стеклом. От ее «лева руля девяносто градусов», «так держать!» водителю было не по себе, а после «пришвартуйтесь здесь» он смотрел на пассажирку, как на сумасшедшую.

Перед Адель высилась мрачная, серая крепость, где на троне восседал живой мертвец Густав Адольф Пятый. Старику девяносто лет, он пережил шведскую знаменитость — угря Пэтти. Пойманная в Саргассовом море, рыбина протянула в аквариуме зоомузея восемьдесят восемь лет.

Адель застала торжественную смену караула у ворот и сверила время. Пора было возвращаться.

У Ингрид намечалась поездка к подруге, что оказалось очень кстати. Рабочие трудились целый день, Адель подключила нерадивых слуг, и к вечеру холл преобразился. Когда Ингрид вернулась, дом был погружен во тьму, и хозяйке объяснили, что временно отключили электричество. С помощью подсвечника Ингрид добралась до гостиной.

— Что-то случилось? — поинтересовалась Адель, глядя на ее заплаканное лицо.

— У Виктории умер Перси, — разрыдалась она. — Я всегда так переживаю… когда происходит такое… Перси, такой милый пудель. Я не смогу заснуть!

Вечерние слезы плавно перешли в утреннюю истерику.

— Я больше здесь не хозяйка! — словно будильник, раздался в коридоре крикливый голос Ингрид. — Как вы смели! Мои зелененькие обои будили столько воспоминаний. Уберите эти ковры, всасывающие пыль! Хотите из меня астматика сделать? Здесь стало темнее и меньше пространства. Мои зелененькие обои…

Салатовые, про себя поправила Адель. Ведь Ингрид понравились оливковые стены и тонированный под красное дерево паркет. К чему эта сцена? Обнародовать, что Адель здесь только гостья? Она везде только гостья.

Она старалась, действительно старалась. Глупая, опять решила попробовать себя в роли хорошей девочки. Но осчастливить других невозможно, им не нужна твоя помощь. На самом деле людское счастье в том, чтобы ничего не менялось. Отныне с благими намерениями следует покончить.

От пронзительной сирены Ингрид хотелось скрыться, и Адель прошла на кухню. Вчера она обсудила с кухаркой список блюд и теперь наблюдала за стряпней. Обычно еда у стряпухи выходила столовая. Ингрид не могла оценить гастрономический шедевр, и повариха ленилась. Не хватало только порционных сладостей, чтобы, как в лагере Гитлерюгенда, начать сушить на батарее куски черного хлеба с солью.

Адель уже три раза спрашивала имя поварихи и тут же забывала, в четвертый было бы неудобно, и Адель молча надела фартук и уселась на табурет.

— Бенедикт! — раздался крик Ингрид. — Все готово?

Вот и ответ. Пышная Бенедикт творила елебрад — суп из пива: бросала в пиво лимонную корку, доводила до кипения и вливала в кастрюлю болтушку из муки, молока и яиц, сдобряла душистую смесь солью и перцем. Мягкие руки Бенедикт смешивали крошку кукурузных хлопьев, яйцо, мясной фарш, молоко, приправляли перцем, солью, мускатным орехом и измельченным чесноком, лепили небольшие тефтели, которые шипели в масле, пока она готовила соус.

Адель так и сидела с ножом и картофелиной на доске, не смея оторваться от лицезрения этого действа.

— Вы бы перчатку сняли, — добродушно заметила Бенедикт.

— Она мне не мешает, — Адель поспешно стала нарезать овощи. Перед ней лежали яблоки, стоял кривобокий кувшин. Что-то побудило ее задрапировать скатерть, составить композицию и отойти. Бенедикт только качала головой, наблюдая беспорядок и смешную задумчивость молоденькой госпожи.

— Когда ваш муж навестит нас? Он дипломат?

Адель взглянула на нее — даже кухарку беспокоила ее одинокая беременность.

— Нет, он военный. Летчик, полковник. И сын тоже будет военным.

Услышав звонок, Бенедикт улыбнулась:

— Кто-то пришел, фрекен. Встречайте.

В ее голосе слышался упрек бестолковой девице. Адель не хотелось покидать кухню, но вежливость требовала выйти в прихожую. У дверей помогали снять плащ первой гостье, пожилой аккуратной женщине.

— Ты только посмотри! — воззвала к матери Ингрид, указывая на обои и люстру. — В моем доме уже распоряжаются.

Адель заметила, как засуетились слуги вокруг бабушки Эрика. Та вручила дочери подарок и протянула Адель теплую ладонь для пожатия. Тонкий аромат духов, со вкусом подобранный к фигуре современный костюм, умный взгляд… Как подобная женщина могла произвести на свет такое ничтожество? Ведь Фрэнсис Гальтон доказал, что талантливые, совершенные люди рождают талантливых и совершенных, высокоценные гены улучшают родословную.

София поднялась по лестнице, тоскливо оглядела захламленные залы, перевела взгляд на унылый, старящий Ингрид халат, но ни слова неодобрения не сорвалось с ее губ.

— Перестань возмущаться, — бросила она Ингрид. — Девочка беременна, ее тянет обустроить гнездо. Дорогая, я приехала за вами, — обратилась она к Адель. — Поживете денек у меня. Одевайтесь.

Усаживаясь в комфортабельный «вольво», Адель помахала рукой молчаливому садовнику. Ей не терпелось покинуть дом. Меж тем, бабушка Эрика все более вызывала ее восхищение. Как умно она увезла ее! На день рождения к матери непременно приедет Эрик с женой, и София избегала неприятностей.

— Какой срок? Месяцев семь?

Адель кивнула и попыталась стряхнуть с одежды серую кошачью шерсть.

У ворот они поравнялись с автомобилем очередного гостя.

— Это Густав, — София приспустила стекло.

Из машины показался пожилой улыбчивый Густав, он склонился к окошку Софии и поднес очаровательный букет.

— Поздравляю мать именинницы. Это ваш праздник. Отмучились, явили на свет…

София подала для поцелуя руку, представила спутницу. И Адель стала свидетельницей краткого разговора о погоде, прекрасной внешности и тому подобном. Но интонации Густава, теплый взгляд заставили ее почувствовать себя лишней. Они хотели уединиться, а Адель явилась стражем официальности и этикета.

Простились. «Вольво» тронулся и выехал за ворота, а Густав все еще стоял и смотрел им вслед. Он приехал к Ингрид только ради Софии, чтобы побыть с ней немного рядом, поняла Адель.

— Густав — археолог, — возобновила прервавшуюся беседу София. — Он часто бывает на раскопках в Италии, финансирует несколько экспедиций. Год назад его сын с невесткой погибли в авиакатастрофе, — и потом, как бы между прочим, добавила. — После смерти короля Густав займет трон.

Адель бесстрастно глядела в окно. Отец отправится в Риддархольм, а сын — в собор Святого Николая.[31]

16

Perthro — скрытое.

Полет орла, устремленный ввысь, поднимает вас над течением обыденной жизни. Внешнее не имеет никакого значения, с высоты полета оно покажется совершенно иным, истинным.

Когда достигли пригорода, Адель узнала историю рождения Эрика. В роддоме Ингрид заразила его стафилококком, и врачи считали состояние ребенка безнадежным. София добилась, чтобы ей разрешили круглосуточно находиться в боксе, куда поместили младенца, и месяц спустя жизнь Эрика была вне опасности.

— Еще раз мы переволновались, когда Эрик решил отправиться добровольцем на фронт. Швеция сохраняла нейтралитет и в первой войне, и в недавней. Но Эрик… Нам стоило нервов отговорить его от затеи биться против солдат Гитлера.

Адель вспомнила яхту, пунцового от гнева Люка и Эрика, громогласно дискутирующего о величии Гитлера, и взоры толпы, обращенные к нарушителю всеобщей гармонии. Мелкая вода громче шумит.

— Но самое страшное, что довелось нам пережить, это когда Эрик наглотался таблеток. Ингрид вошла позвать его — по радио началась любимая передача Эрика, а он спит. На столе — пустой пузырек и записка «Кристина, прощай!».

На память Адель пришли слова Ясы: самурай, погружая оружие в брюшную полость, должен был разрезать её так, чтобы окружающие могли увидеть внутренности делающего сэппуку и тем самым «чистоту помыслов» воина. Живот разрезался дважды, сначала горизонтально от левого бока к правому, затем вертикально от диафрагмы до пупка. Таким образом, цель — самоубийство вполне оправдывалось средством — харакири; после этого страшного ранения остаться живым было уже невозможно.

По озеру Меларен скользили старинные пароходики, направляясь в бухточки многочисленных островов. В заливах удили лососей. Адель чувствовала отчетливый запах бензина, раздражающий ее ноздри, как и едкий аромат герани в доме, и тошнотворный — готовящейся на кухне свинины. Мир запахов вторгся в ее жизнь. Она поняла, что становится животным.

Автомобиль нырнул в лес, мелькнул дорожный знак, извещающий водителей о возможном появлении лосей, над крышей проносились тугие, готовые лопнуть, коконы почек и пунктирная зелень лиственниц.

— Ты была когда-нибудь в замке? — поинтересовалась София.

Перед внутренним взором Адель мелькнули древние стены Гроссинзее, обители рыцарства. Победа в войне обеспечила бы ей путь в школу Орденсбурген, где особый педагогический состав вел подготовку нацисткой элиты. Юнкерам преподавали атлетику, скалолазание, бокс и планеризм, они прыгали с парашютом, совершали пробежки на лыжах, а верховая езда позволяла дать ощущение полного господства над живым существом. Следовало отучиться два полных курса, чтобы быть допущенным к урокам военного дела. Адель же пришлось с этого начинать.

— Нет, я никогда не была в замке.

Машина пересекла мост, и Адель поняла значение вопроса Софии, только когда из-за деревьев показались крыши Дроттнигхольма с куполами башен по бокам.

— В переводе со шведского это место называется «Остров королевы», ты видишь творение архитекторов королевы Гедвиги Элеоноры.

«Вольво» двигался мимо раскинутых у подножия дворца парков с бронзовыми скульптурами и фонтанами. По дорожкам бродили туристы.

— С начала месяца замок открыт для экскурсантов.

Обогнув парковые ансамбли, автомобиль въехал на двор. Адель потянулась открыть дверцу, но София удержала ее. Следовало дождаться, пока шофер поможет дамам выйти. Тут же к Софии кинулся человечек в форменной одежде.

— Мадам! Неполадки с фонтаном Геракла! А в театре на репетиции повредили декорации кабинета. Что же до кожаных обоев из Валленштейна…

Адель поняла, ее привезли не на экскурсию. София была управляющей, кастеляншей Дроттнигхольма. По пути к дверям она отдавала распоряжения, в том числе об обеде на двух персон.

— Теперь до сентября полно работы, — словно извиняясь, проговорила София.

Они заглянули в один из залов с академическими сюжетами картин по стенам и черной скульптурой Аполлона в центре. Адель погладила каменные ступни, обвитые нефритовыми ремешками сандалий.

— Нравится?

— Красивы пальцы.

Ее идеалом остались титаны Арно Брекера — мускулистые и угрюмые, напряженные, источающие силу и агрессию, люди-боги. По случаю победоносного завершения войны Брекер должен был оформить триумфальную арку в Берлине. Увы!

— Твое лицо — классический лик статуи, тебе никто этого не говорил?

София провела ее в мастерскую реставраторов, где на столах сгрудились склянки растворителей, масла и скипидарного лака, стаканы со шпателями и мастихинами, лупы, микроскопы и специальные лампы.

— Эрик сказал, ты — художница.

И Адель почувствовала, что София желает устроить экзамен. Ее представили мастерам, и те стали демонстрировать работы: заплатанный с оборотной стороны холст, скрывающий мелкие трещины — кракелюры, картину, покрытую беловатой пленкой. Заплесневелый лак? В замке неважно соблюдались условия консервации, было слишком сыро. На одном из полотен Адель заметила явные «утраты», их пропитают воском и заретушируют.

— Какую технику вы применяете, примитивистов? — и не дождавшись ответа, она улыбнулась. — Хотя красочный слой, судя по всему, начала XIX века и вряд ли позволяет это.

Мастер поощрительно кивнул, вытирая грязные руки.

— Дублирование или перенос[32] делать приходилось?

— Пока нет, но все впереди — консервация здесь неудовлетворительна, — заметил он больше для Софии, чем для нее. — Общее вздутие, осыпание грунта нас минуло, как и более тяжелые случаи. Пока минуло, — добавил он для хозяйки.

Кажется, та убедилась в познаниях Адель, поскольку не собиралась более задерживаться в реставраторской. Но теперь Адель не торопилась, медленно переходя от полотна к полотну. С парадного портрета одного из шведских монархов снимали верхний слой пожелтевшего лака. София тут же просветила гостью, что перед ней лик основателя династии Бернадоттов, короля Карла XIV Юхана, в миру Жана-Батиста Бернадотта.

— Французское имя? — Адель позволила взять себя под руку и увести.

Оказалось, первый Бернадотт был французом, к тому же не дворянином от рождения, а всего-навсего солдатом, дослужившимся в королевской армии до звания сержанта. Но Французская революция одарила его погонами генерала, а Наполеон — погонами маршала. После смерти бездетного шведского принца, Бернадотта пригласили занять трон Швеции и не ошиблись в выборе кандидатуры. Карл Юхан много сделал для поощрения образования, развития сельского хозяйства, укрепления финансов и восстановления престижа страны.

— Когда он умер, на его груди обнаружили татуировку: «Смерть монархам!», — София улыбнулась. — Эрик сказал мне, что одну из своих картин ты продала музею.

— Это был Шагал, а не я. Лилово-оранжевый петух и люди, — солгала Адель.

— Петух у евреев символ искупления. Откуда она взялась у тебя?

— Нашлась на войне, — еще раз солгала Адель.

Наконец, они отправились в жилое крыло.

— В людях искусства есть что-то детское. Они живут по своим законам, совершенно бесполезно взывать к их разуму, — вздохнула София. Видимо, пыталась определить, с какой стороны подойти к Адель, как заставить ее уйти из жизни Эрика.

В маленькой уютной столовой был сервирован обед, и они отведали горохового супа, сельди и картофельного салата. К чаю на скатерти разместились вазочки с конфетами и отваренными сухофруктами: курагой, черносливом и изюмом, среди которых попадались обжаренные дольки грецких орехов.

— Я коллекционирую чаи, какой будешь? С бергамотом, шиповником, липой…

— Зеленый, — неожиданно для себя попросила Адель.

София взглянула на нее внимательней.

— Давно у меня никто не спрашивал зеленого, — казалось, ей хочется о чем-то узнать. — Я разделяю твое желание. Пойдем в гостиную.

В коридоре Адель заметила прикрученный над входом в спальню турник, его можно было принять за пустующий карниз для портьеры.

После чаепития София указала ей на диван с кучкой разнообразных подушечек, вышитых гладью. Адель чувствовала себя насытившейся и с удовольствием устроилась на мягком ложе, где так сладко было бы уснуть.

— Этот диван волшебный, мои гости его обожают, он усыпит любого, — достав с полки фотоальбом, она присела рядом.

Первые страницы были посвящены ее покойному мужу. Казалось, София могла часами рассказывать о его пейзажах, участии в шахматных соревнованиях, увлечениях радиотехникой и плотницким делом — комнату украшали изумительные шкафчики работы деда Эрика. Не собственные успехи, руководство замком составляли предмет ее гордости, а муж. Быть может, в этом истинное счастье женщины?

— Он обожал дочку.

И Адель сразу вспомнила невзрачное существо Ингрид, ее обиженно надутые губы, при разговоре обнажающие неправильный прикус больших зубов. Та о муже упорно умалчивала.

Далее следовал разворот, отданный снимкам старого короля. По словам Софии, когда-то он был прекрасным игроком в теннис. На новом листе появился утренний знакомый Густав, с засученными рукавами копающийся в земле.

— Раскопки в Италии, — прокомментировала София. — Как-то, ему уже исполнилось пятнадцать, он провел лето с киркой и лопатой в пригороде и обнаружил гробницу железного века.

Она с грустью разглядывала лица на следующей фотографии — погибших в разбившемся самолете кронпринца и его жены Сибиллы. Рассказала о бедняжке Леннарте, лишившегося права на престол из-за женитьбы на плебейке Карин. Ему запрещалось появляться на официальных семейных торжествах, как и Сигварду, окольцованному дочерью немецкого торговца. Они прошли через множество унижений. Чего только стоила замена королевского паспорта на обычный, где вместо «Его королевское высочество принц Швеции Сигвард» стояло слово «господин»! В Каннах «господин» Сигвард случайно встретился со своим дедом-королем и сестрой, те отвернулись, будто не заметили его.

София перевернула страницу.

— Фольке… был…

Адель знала о погибшем в Иерусалиме Бернадотте все. Президент «Красного Креста» во время войны организовал обмен военнопленными и спас около двадцати тысяч заключенных из немецких концлагерей. Переговоры с Гиммлером, дипломатия в Палестине сделали его чрезвычайно популярным, настоящим героем.

— Убийство приписывают экстремистам из группировки Исхака Шамира, — вздохнула София.

Адель спрятала ироничную улыбку.

На снимке играющие мальчик и девочка… И София пристально смотрит на нее. Значит, на фотографии маленький Эрик и его будущая жена. Любовь началась в песочнице. Но что это за персонаж на третьем плане, изучает парочку из-за дерева? Не отводя взгляда от лица соглядатая, Адель спросила:

— Когда умер отец Эрика?

— Восемь лет назад.

София оставила Адель дремать на диване, а сама отправилась в кабинет, в другую часть замка. Вечером она повела Адель в расположенный в крыле Дроттнигхольма старинный театр. Оперные спектакли начнутся через несколько дней, а пока велись репетиции. В зале горел приглушенный свет, хозяйка и гостья спустились мимо пустых зрительских кресел к сцене.

— Этим декорациям двести лет, — София по ступенькам взошла на деревянный помост и исчезла за полотном с перспективой уходящей вдаль средневековой улицы. Вдруг живописная картина, словно фусума, отодвинулась, представив пейзаж — в глубине сцены выросли настоящие деревья.

Адель прошла туда, где сложное переплетение подъемных и рычажных механизмов напоминало внутренности гигантских часов.

— Это машина «ветра», а это — «гром», — знакомила ее София с древними театральными эффектами.

У Адель не выходила из головы фотография с детьми. Она осознала, что в этой пьесе ей отведена посредственная роль. Сюжет определен давно, и не она его автор. Каждый знает свои реплики, а ее слова — невпопад. Она с усмешкой дернула свисающий канат, опрокидывая спрятанный под колосниками длинный дубовый ящик с перекатывающимися внутри чугунными шарами. Ба-бах! Они получат свой гром!

17

Algiz — тростник.

Эта руна — зеркало для Воина Духа, того, кто вовлечен в битву с самим собой. Об опасности его предупредит шорох осоки или тростника. Испытывая страдание, понаблюдайте за ним, задержите на нем свое внимание. Это предупреждение.

На прощанье София подарила ей коробку духов, она вынула их с одной из полок, где сгрудились ненужные ей самой презенты. И Адель еще раз восхитилась умом Софии.

— Tack! — поблагодарила Адель по-шведски. У нее всегда были неплохие способности к языкам.

София посадила ее в свой автомобиль, и куполообразные крыши башен, фонтаны и статуи парков остались позади. По дороге Адель заметила слежку и улыбнулась. Наконец-то!

Во время краткой беседы Софии и Густава она услышала слово «Бирка». Маленький городок Бирка находился на одном из островов озера Меларен. Пересев на пароходик, Адель легко достигла крупнейшего кладбища Севера Европы, где викинги оставили древний город и курганы с утварью, оружием, а иногда с умерщвленными рабами. Раскопки велись здесь с конца прошлого века, и за границей города был разбит палаточный лагерь студентов Упсальского университета, открывших археологический сезон. Неподалеку стоял миниатюрный бульдозер, призванный снимать грунт тонкими, не более десяти сантиметров, пластами. Площадь раскопов поделили на квадраты с разделяющими их бровками, тут и там виднелись высотные отметки для нивелировки, треноги теодолита и нивелира, а в углу — постоянно увеличивавшаяся куча земли. К отвалу направлялись ребята с носилками, их блестящие спины обгорели на весеннем солнце.

Адель заметила человека, склонившегося над чертежом. Был он в шортах и белой гимназической кепке с лирой над козырьком.

— Где мне найти его высочество?

— Его высочество отменил поездку, — почесывая небритые щеки, он продолжал вносить в план пометки о структуре и окрасе слоев, наличии золистых или угольных пятен. — А сегодня как раз будет посвящение.

Посвящение в археологи? Студенты-первокурсники, впервые стершие в кровь руки и почувствовавшие песок на зубах, на грани солнечного удара, пройдут дурацкую тайную церемонию, и экспедиция станет для них или единственным опытом, или образом жизни.

— Много новичков?

— Пионеров? Пять чел, — и он заорал: — Археолухи, перерыв!!!

В квадратах побросали лопаты и кайло, вылезли наверх: кто — перекурить, кто — в хозяйственную палатку за водой. Футболки, купальники, кеды.

— Сколько раз мне мама в детстве говорила — учись, сынок, а то всю жизнь лопатой махать будешь! — развлекал группу один из студентов. Редкая юношеская щетина на загорелом лице, выгоревшие на солнце светлые волосы, голубые смеющиеся глаза. Он напомнил ей шутника Вальтера.

Вниманием Адель завладела боевая девчушка в майке и шортах, подчеркивавших сложение ее натренированного тела.

— Кто за дровами? Я сегодня готовлю, — по-мальчишески бодро она ударила «Вальтера» по обгорелому плечу. Тот состроил комичную гримасу жуткой боли, все расхохотались, а девушка отправилась в хозпалатку.

— Вы не могли бы, — улыбнулась Адель «Вальтеру», — показать, где работает его величество.

Юноша провел ее по бровкам, но ни разу не восхитился ее способностью удерживать равновесие. В свое время Вальтер воспринимал как должное ее меткую стрельбу, выносливость, храбрость. Если бы было иначе, он не рассказывал бы ей анекдоты, просто не замечал.

— Вы, наверняка, слышали, что в начале войны в Средней Азии обнаружили гробницу Тамерлана, победителя Золотой Орды. Предсказатели говорили, что трогать кости нельзя — на волю будет выпущена война. Саркофаг вскрыли за месяц до вторжения в Советский Союз, а в ночь на начало войны потревожили скелет. Вы не боитесь найти что-то подобное?

— Ящик Пандоры? Ничуть, — рассмеялся он.

— Его высочество требователен в качестве профессора?

— Его пунктик — зачистка. Мы берем в руки веник, а ведь подметать землю — все равно, что мыть воду. Не имеет смысла подметать против ветра, — Адель поняла, что это начало очередной археологической шутки, — но опасно заметаться и по ветру, если тот дует в сторону соседнего квадрата — можно неудачно наткнуться на кайло[33].

Адель рассматривала местечко, облюбованное Густавом. Перед ее глазами возник заголовок статьи: «Несчастный случай на раскопках. Принц Густав погиб, придавленный плитой гробницы». Должно произойти что-то вроде «нападения партизанов Исхака Шамира».

Неожиданно рядом возник человек, от его подозрительного взгляда Адель напряглась. Казалось, он читал ее мысли. Она медленно направилась к лагерю. Девушка, заинтересовавшая Адель, находилась у умывальника, пытаясь щеткой вычистить грязь из-под ногтей. Потом юркнула в хозяйственную палатку. Адель последовала за ней. Кавалергард-девица отбирала продукты, вскрывала ножом тушенку, банку паштета для бутербродов, достала пачку макарон и котелок.

Адель с необъяснимым трепетом наблюдала за ней. Та уронила алюминиевые кружки и выругалась.

— Вам помочь?

Студентка оглянулась, в холодном взгляде Адель заметила превосходство и презрение к ее манере одеваться — на Адель был широкий сарафан, в складках которого ее живот был почти незаметен. Конечно, девочка предпочитает брюки, шорты и рубашки.

Чуть поодаль места, где под парусиновым тентом располагались складные стулья и столики, сдвинутые в ряд, девушка занялась костром. Адель видела, как ловко она обложила газетный лист щепками и тонкими ветками, сверху соорудила шалашик из небольших поленьев. Огонь завладел деревянной конструкцией мгновенно. Адель помогла принести запасы и порезать хлеб.

Студенты давно вернулись в раскопы. Им суждено найти костяные коньки или прогнившую обувь с шипами для передвижения по льду — зимой Меларен замерзал, и древние купцы везли меха по озеру. Или обнаружат затвердевшие кусочки смолы, которыми люди неолита заделывали щели в своих лодках, а на смоле — отпечатки пальцев, порезы каменных ножей. А может, эллиптические линзы из горного хрусталя — первые телескопы, выкраденные разбойниками-норманнами из Византии.

— Пионерами могут быть только студенты? Люди постарше не присоединяются к вам?

— Отчего же. Господин Юхансон — живой пример, — скупо бросила она, указывая на того самого типа, что помешал ей изучить нужный квадрат.

Этот новичок не археолог, решила Адель.

— У него получается?

— Лентяй, — неохотно отозвалась девушка.

— Где его палатка?

Когда из лесочка вернулись дровосеки, по лагерю разнесся клич: «Археолухи, обедать!» Все расселись за столиками, мальчишки жадно накинулись на еду. В скорости поглощения пищи пионерам не уступали «старики» — те, кто уже не помнит количества своих экспедиций. Вкус тушенки вызвал у Адель галлюцинации. Ей начинало казаться, что мальчишки обвешаны оружием, что хлеб имеет привкус опилок, и она знает, какая смерть ждет каждого из них.

За чаем вспоминали посещение местного «синематографа», где шел исторический фильм, и «аборигены», сидя в первых рядах, громко ругали и историю, и придурков-археологов, которые лопатят их город. После сеанса начальник экспедиции громко воззвал: «Господа археологи! На выход!» И с потрепанных кресел встали пятнадцать страшно загорелых людей — глаза трех болтунов чуть не повылезали от ужаса.

Справа нареченный Вальтером шепотом выяснял у одного из «стариков», приходилось ли тому находить золотые артефакты.

— Было дело, — кивнул бородач.

— И сколько же находок?

— Да так… восемь-девять.

— Что-то я у тебя дома ничего подобного не видел, — провоцировал мальчишка.

Оскорбленное лицо собеседника выразило нечто в духе: «Да как ты мог такое подумать! Да я ради науки…».

— За тобой следили? — продолжал докапываться «Вальтер».

— Да нет, в ямке-пещерке я тогда один был.

— Значит, совесть?

Старик покачал головой, чем привел «Вальтера» в абсолютное недоумение.

— Так что же?

— Как тебе сказать… Знаешь, что делаешь, когда находишь золотое изделие?

— Ну?

Глаза старика округлились, из глотки вырвался нечеловеческий душераздирающий крик:

— ЗОЛОТО!!!!!!

— Н-да… — ухмыльнулся Вальтер.

Старик же грустно добавил:

— И так восемь раз.

Адель находилась напротив господина Юхансона. Похоже, его не интересовали байки археологов, он мрачно ел. Встав из-за стола, она поблагодарила за гостеприимство и попрощалась. Палатка, на которую ей указала девушка, стояла в стороне от других. Адель мигом добралась до нее, забралась внутрь и устроила обыск. Спальник, рюкзак, сверток непромокаемого плаща, фонарь. Когда у входа раздалось покашливание, она как раз нащупала блок патронов в одном из карманов куртки.

В палатку, пригнувшись, вошел Юхансон и уселся на корточки.

— Вы не любитель археологии! — рука Адель в потайном кармане куртки наткнулась на что-то твердое. Она спрятала находку в складках сарафана.

— Вон отсюда!

Адель выскочила, прошла мимо кирок, металлоискателя, гитары. По дороге к бухте смогла, наконец, ознакомиться с результатом своих изыскательских работ. Удостоверение королевской охраны. Если телохранитель находится здесь, значит, сам Густав боится покушения. А кое-кому известно, что он боится.

Пока ждала пароходика, думала о ребятах. Вальтер, Генрих, Отто… Вот они появились, наяву. И она освобождена. Больше они не приснятся ей. Она больше не испытывала этой потребности. Ей есть, на что опереться.

18

Einwaz — защита, отвращающие силы.

Мы не столько те, кто делает, сколько те, кто решает. Когда решение чисто, действие не требует усилий, потому что его поддерживает и усиливает Вселенная.

В прихожей она встретила Ингрид, та со злорадным удовлетворением кивнула на свежие царапины, появившиеся на новых обоях. Ни о каком наказании киски, естественно, не могло быть и речи.

— За вами заезжал Эрик, планировал вечер в ресторане.

Почему же так глупа дочь, когда столь умна мать? Адель выглянула в окно. Сетка изогнутых ветвей исполосовала большую оранжевую луну. Отсюда Адель не могла увидеть, стоит ли у ограды преследовавшая ее от Бирки машина. Потом открыла дверь своей спальни — на полу лежал раздавленный сверчок Паганини, по ночам завораживающий Адель своей музыкой. Пока она отсутствовала, кто-то побывал в комнате и обследовал ее вещи. Адель подняла трупик насекомого, включила настольную лампу — в зазубренных угловатых лапках Паганини остался комочек свежего чернозема.

Ночь она посвятила мыслям об Эрике и его жене Кристине. Иногда казалось, что если бы рядом был Кен, он все просто объяснил бы ей. Во сне они играли в рэндзю, где в ряд белыми камешками становились погибший кронпринц, женатые Сигвард и Леннард, убитый Фольке. Пятым камнем, завершающим игру победой, был Густав.

В три часа ночи она вышла из спальни и пробралась в одну из комнат, превращенных в чулан. Здесь отводилось место для старых игрушек Эрика. Адель открыла первую коробку и стала выуживать на свет барабан, деревянное ружье, плюшевых зверей и клоунов, надеваемых на руку. Наконец, она нашла то, что искала. Самодельный автомобиль из жести, искусно выкрашенный, с позаимствованными у других гонок деталями. Машина будущего.

Утром позвонил Эрик — уговаривал не обижаться на выходки матери и остаться. Похоже, он всерьез испуган ее отъездом и долгим отсутствием. Боится потерять ее из виду?

Адель отправилась в Королевский замок. Она подмигнула провожающему ее взглядом садовнику и немного неуклюже, придерживая живот, забралась в такси.

Над дворцом развевался королевский штандарт, у дверей застыли гвардейцы в нарядной голубой форме с лампасами. Группки экскурсантов поднимались по ступенькам парадной лестницы, и Адель влилась в их разноцветную толпу. Их провели в библиотеку, где стеллажи и антресоли пополнялись веками. Шведские короли, люди весьма образованные, посещали ее ежедневно, и каждый день их ждал накрытый стол с кофе и печеньями.

— Как часто бывает здесь наследник? — спросила Адель.

— О, он сформировал свою коллекцию, в основном это известные научные труды по археологии.

— Можно взглянуть?

Ей указали на уголок близ окна, где на нескольких полках стояли книги Густава. Корешки некоторых были довольно потрепанны, их частенько открывали. Адель обернулась — экскурсовод была занята туристами, хранитель зала дремала, охраны не видать. Адель вытащила книгу и стала листать, засекая время. Когда ее проступок заметили, прошло две минуты. Вполне достаточно.

Далее зевакам предложили осмотреть Большой Зал Совета, где проходят совещания правительства с Его Величеством. Комнату по диагонали пересекал огромный стол, а его центр — ряд книг: конституция, своды законов, справочники. На стене Адель увидела знакомый портрет первого Бернадотта и вспомнила, что под парадным костюмом на его груди вытатуирован призыв «Смерть монархам!». Это показалось Адель символичным.

Она задержалась у картины, слушая разговор охраны.

— Ты слышал, Бертиль отравился. С утра его уже заменили новичком. А Леонида разжаловали. Причем, это явный заговор. Придрались к какому-то пустяку. Еще одного неопытного дуралея в Королевских покоях я не переживу. И любопытны, черт их возьми, изучают территорию!

Адель прошла в Галерею Карла XI, где организовывали торжественные обеды. Экскурсовод бегло объясняла, что подготовку к подобным церемониям начинают как минимум за неделю: расстилают ковры, сервируют стол на сто пятьдесят персон, расставляя приборы при помощи специальной линейки, выравнивают по веревке стулья. После обеда приглашенные отдыхают в соседней гостиной — незримая черта разделяет комнату на две части. В одной располагается король, в другой — гости, и дворецкий поочередно вызывает избранных для беседы.

— Исповедуйтесь, сын мой, — раздался из-за деревянной решетки знакомый бархатный голос.

— Отец, я совершил ошибку — привез эту женщину сюда. В тот момент мой разум помутился. Она опасна. Она что-то задумала. Я это знаю и прошу поддержки.

— Поддержка будет оказана тебе. Но до чего довела тебя жадность, Эрик! Ты поселил ее у матери, пренебрегая безопасностью.

— Только не в доме, отец. Дом неприкосновенен, пожалуйста. Вне дома.

— Все устроится, сын мой. Бог на твоей стороне.

На парковой скамейке Адель наблюдала за играющими у каруселей и песочницы детьми. Ее мальчик тоже будет дергать девчушек за бантики, следить за паровозиком, мчащимся по железной дороге, устраивать гаражи под стульями?.. Она предрекала ему высокую цель, а жизнь, подчиненная идеалу, лишена детства. Дисциплина не отводит на это времени.

Как-то Яса поделился с ней своими первыми воспоминаниями: ударяющуюся о стены люльку, страх и напряжение от сотрясений, лямки, на которые его подвешивали, и толкали… Чтобы не ушибиться о стену, он выставлял вперед ладони. Тяжелый шар, катящийся на него, и его руки уже готовы к защите от грозящего удара. Под водой… Он задерживает дыхание и по лицам наверху понимает, что выныривать еще не разрешено. Боль, его приучают выворачивать суставы. Когда погиб отец, заниматься с ним перестали. В Америке схватились за голову — Яса стал неуправляем, хулиганил, крал деньги, покупая несметные кучи игрушек, бегая по аттракционам, поглощая бесчисленные булочки и мороженое. И лишь строгий взгляд матери иногда напоминал о долге, который правит жизнью каждого японца. Кен никогда не предлагал ему тренироваться, но однажды Яса сам пришел в маленький зал. В школе с ним никто не мог справиться в мальчишеской драке, в бассейне говорили, что у него жабры, он легко лазил по деревьям, несмотря на вес.

— О вас справлялся Эрик, — уведомила ее Ингрид.

Эрик? Эрик начал догадываться, что за змею беспечно пригрел на своей груди. Она была довольно опасной и ядовитой, усмехнулась Адель.

— Как называется то дерево? — задержалась она у окна. — Красивое, листва распускается не зеленая, а рыжевато-бурая.

Одна из ветвей была сухой, ее длинные и тонкие белые прутья, словно волоски седины, облагородили рыжую шевелюру.

— Не знаю, спросите Эстена. Кстати, передайте, чтобы отпилил мертвую ветку.

После ужина, сервированного на потертом фарфоре — жалких остатках разномастных тарелок, Адель занялась книгой, одной из пылящихся в завалах Ингрид. Глухо прожужжали-прозвенели ходики, пустые качели бронзового маятника двигались за мутным стеклом. Серой кошке на диване виделись тревожные сны, она вздрагивала и тонко пищала. Адель приласкала ее на коленях, и киса тут же выпустила когти, не нарочно, чисто от удовольствия.

— Мы с тобой одной крови, — произнесла Адель.

Книга посвящалась истории шведской королевской семьи. На внутренней стороне обложки — гравюра с генеалогическим древом Бернадоттов, и Адель внимательно рассмотрела ее. Карандашиком она вычеркнула разбившегося в самолете кронпринца, женатиков Леннарта и Сигварда, из-за любви лишившихся права на престол. Заштриховав имя старого короля, она поставила крест на Густаве — тот сам подозревал о готовящемся покушении, но поделать ничего не сможет, как Фольке не успел предотвратить собственную гибель. Кто-то планомерно чистит королевскую семейку. Как это связано с охотой на нее? После смертей короля и наследника трон перейдет младшему сыну Густава Евгению, а если что-то случится — брату Густава принцу Вильгельму. Адель захотелось навестить их, и стоило только упомянуть имя Вильгельма, как Ингрид звонко затараторила.

В молодости флегматичного принца Вильгельма женили на русской княжне Марии Романовой, дочери князя Павла Александровича. Старый король подарил молодым супругам путешествие по Востоку, в одной из экзотических стран Мари встретила французского герцога Монпансье, опытного охотника на тигров, и увлеклась. Она оставила и мужа, и четырехлетнего сына Леннарта, попросту сбежала. Разразился большой международный скандал, окончившийся разводом. В Первую мировую войну Мари отправилась на фронт сестрой милосердия, а вернувшись в Петербург, обвенчалась с князем Путятиным. Вспыхнула революция, Мари чудом спаслась, ее отец был расстрелян, а родившийся от второго брака младенец умер в дороге. В Париже русская герцогиня стала вышивальщицей в доме моды Шанель. С Путятиным Мария рассталась, утомившись содержать и оплачивать карточные долги бездельника. Переехав в Нью-Йорк, она превратилась в советницу по моде в универмаге. Потом сделалась фоторепортером — купила автомобиль, исколесила всю Европу и стала снабжать французские журналы путевыми заметками. Мария опубликовала книгу мемуаров, в Буэнос-Айресе выпустила свои духи. В эмигрантских кругах ее величали «Золушка Романова». Ныне великодушный шведский король выплачивает ей пожизненную пенсию. Когда постаревшая сумасбродка впервые увидела сына, велела Леннарту называть себя Мари.

Подобная история не помешает занять трон бывшему супругу Мари.

— Леннарт, их единственный сын, кажется, женат неравным браком? — то есть у Вильгельма нет наследника. Вот что будет помехой. — А Карл, герцог Кристианстад? — прочла она имя третьего из братьев.

— Каждую среду он посещает гольф-клуб…

В назначенный день она отправилась в клуб, где потребовала на прокат набор клюшек и резиновые мячики. Судя по всему, ее приняли за эксцентричную богатую американку, поскольку разговаривали с ней исключительно по-английски. Возможно, они впервые видели беременную женщину в своих стенах и на лужайках. Тем не менее, ей пришлось непозволительно дорого заплатить за это впечатление.

Седую голову Карла она заметила издалека. Он был младше Густава и, судя по заинтересованному прямому взгляду, каким он окинул ее немного раздавшуюся фигуру, любил женщин. Подойдя ближе, она улыбнулась из-под полей белой панамки:

— Сэр, вы кажетесь мне единственным джентльменом здесь. Можно посмотреть, как вы играете?

— Вы заплатили приличную сумму, фрекен, чтобы просто посмотреть? — он был не прочь пофлиртовать.

— Глядя, я буду учиться, — она взглянула на простирающееся впереди поле.

Карл рассмеялся, давая понять, что она его не обманет, и он сразу догадался: ее интерес вызван не гольфом, а мужчиной. А говорят, у беременных умеренный сексуальный аппетит!

— Тогда начнем! — бодро заявил Карл и, положив оранжевый мячик на деревянную подставку, вытащил из ее мешка длинную клюшку. — Это вуд номер один или драйвер, — он вложил «вуд» ей в руки, обнял сзади и показал, как следует ударить. — Фрекен, ваши духи… Если не ошибаюсь, «Tabu»?

Крепко держа клюшку, Адель размахнулась. Мяч взвился в воздух и улетел довольно далеко.

— У вас очень сильный удар для женщины. Вы можете убить корову, как Робинсон, который попал мячом ей в голову, находясь от бедного животного в ста ярдах. Вы уверены, что никогда не играли? — он ударил по своему белому мячику, вложил клюшку в мешок, и они отправились к месту приземления.

По дороге Адель узнала, что первой женщиной — гольфером была Мария Стюард. Шотландскую королеву обвинили в том, что она играла в гольф спустя несколько дней после убийства ее мужа. А сама игра появилась в Древнем Риме, ее называли «паганика», в результате войн она попала в Британию. Хотя на первенство в изобретении данного вида спорта претендуют и китайцы, заявляя о восточном прадеде гольфа — игре «гуй ван».

Лунка была отмечена флажком, и второй удар для Адель трудностей не составил. Поле наказывало игрока за каждую ошибку. Неточный удар, и мяч попадает в высокую траву, меж деревьев или в песчаную ловушку, где придется поломать голову, чтобы выручить мячик из беды — правила запрещают рвать ветки и траву или касаться клюшкой песка. В распоряжение игрока предоставлялось шесть ударов — с их помощью он должен добраться до очередной лунки.

Карл попеременно вытаскивал номерные клюшки: большеголовые вуды, плоские айроны, вертикальные паттеры, пока они прошли семнадцать полей и достигли грина[34].

— Вы из тех людей, у которых все легко получается, из везунчиков, — Карл демонстрировал, как следует легонько толкнуть мяч, чтобы тот покатился по коротенькой травке и очутился в лунке.

— А я человек из другого мира, — Адель благополучно повторила маневр, чем еще раз доказала, как она удачлива. — Мне доступно то, что невозможно для вас. И наоборот, где вам легко, для меня — смерть. Что вы видите, глядя на эту клюшку?

— Клюшку, — пожал плечами Карл.

— А я пять способов вас убить, вырытую яму, картину на песке, засов на двери, вытащенного из норы зверя и солнечных зайчиков.

Карл задумчиво кивнул.

— Поздравляю с выигрышем, завтрак — за мой счет.

Они поели на веранде клуба, наблюдая, как мячи перелетают через искусственные овражики и водоемы. У клумбы порхала леопардового окраса бабочка.

— Привет! — к их столику подсел молодой человек, ее ровесник, с любопытством разглядывая собеседницу отца. У Адель не осталось и тени сомнения, что перед ней отпрыск Карла, настолько они были похожи.

— Мой племянник Михель, — представил Карл.

Михель невольно задержал на лице Карла взгляд, и Адель все стало ясно. Ингрид, когда рассказывала о втором брате Густава, перечислила детей Карла: трех дочерей и маленького сынишку, которому на днях исполнилось девять. Можно было вычеркнуть Карла из списка претендентов на престол — современная мораль не потерпит незаконных детей короля. Карл будет вынужден подписать отказ от прав наследования трона. Кто же остался? Евгений, сын Густава, мистически настроенный, бодрствующий по ночам. Стоило проверить и его.

Адель попрощалась, и когда спускалась с веранды, услышала:

— Твоя работа? Я видел ее живот! Ты мне готовишь еще братика или сестричку?

— Я же всегда говорил, что запланировал оставить на земле минимум десять своих копий. Но в данном случае работа, как ты выразился, не моя, кто-то меня опередил! — и Карл захохотал.

Все эти Бернадотты, Глюксбурги, Саксен-Кобургские и Виндзоры представляли собой ничто иное, как символический образ Семьи для человечества. Семья с большой буквы. Близкое каждому с доисторических времен. Кто подымет руку на святое?

19

Ingwaz — плодородие.

У вас достаточно сил, чтобы достигнуть завершения, выйти, из состояния «куколки». Одновременно с избавлением от старого вы освободитесь от напряжения и неуверенности и сможете приступить к новому начинанию.

— Господин Эстен! — приблизилась Адель к садовнику. — В городе сегодня открывается цветочная выставка. Если желаете, можете составить мне компанию.

Мужчина кивнул и отправился переодеться, вскоре они уже катили на его черном автомобильчике.

Выставочный павильон окутывал стойкий цветочный запах. Адель поморщилась, она совсем забыла про свою болезненную реакцию на подобные раздражители. Главное, держаться подальше от герани. Вход украшал водопад плюща, радужная дорожка из роз, петляя, уводила мимо лотков с ворохом лент и бантов, вееров гофрированной бумаги и зеркальной фольги, пленки. Репродуктор мурлыкал «Вальс цветов» Чайковского.

Эстен молчаливой тенью следовал за ней. Указатель ориентировал, куда следовать, и ее спутник двинулся к прилавкам с садовым инструментом и оборудованием для теплиц.

— Встретимся, где продают семена и луковицы, — и Адель затерялась среди благоухающих цветочных пирамид и фонтанов. С потолка свисали светящиеся люстры из ромашек и гвоздик, корзинки с сухими колосьями, пожухлыми соцветиями и оранжевыми фонариками физалисов, стены заполняли живые коллажи. «Не зайдете ли ко мне в сад? Я бы хотел, чтобы мои розы на вас посмотрели» — гласила вывеска одного из флористов. В уголке неподалеку бутонами вывели китайскую пословицу: «Если у вас осталось всего две монеты, на одну купите кусок хлеба, на вторую — розу». Возле ведер со срезанными цветами Адель остановилась.

— Какой растерянный взгляд! — усмехнулся благообразный старичок, владелец скромного выставочного закутка.

— Не знаю, что мне нравится, — объяснила Адель. — Многообразие слепит.

— Выберите из этих, — предложил он.

Адель обошла вазы. Возможно, раньше она бы отобрала розы — холодные, надменные, сейчас ей нравились тюльпаны.

— Цветок гибкий, не гнется под напором жизненных трудностей, — улыбнулся старик. — Он кажется простым, но полон загадок. В его глубине — неугасимый свет, надежда на лучшую жизнь. Лилия? Чувствует себя королевой. Достоинство, гордость, утонченность… Герберы? Любовь к ее плотной лепке, покою фигурки — поиск твердой опоры, детская незащищенность. Вот я и узнал вас.

— Я думала о себе иначе, — вздохнула Адель и обернулась на оживление и легкий шум, поднявшийся за ее спиной. Садовники шептались, указывали в сторону человека с темными волнистыми волосами до плеч. Он любовался композициями из хризантем, проходящие мимо легко кланялись, и до слуха Адель донеслось: «принц Евгений».

Так вот он какой, таинственный меланхолик! Адель не сводила с него глаз. Неужели он ищет здесь магические травы? Акацию, священное растение масонов, или вереск, чтобы курить при гадании? Может быть, мелиссу, рождающую вдохновение? Евгений, оглядев стенды, выбрал затейливый, украшенный гирляндами прилавок. К нему тут же подскочили газетный репортер, фотограф и устроители выставки.

— Ваше высочество, просим вас составить букет! Мы решили отвести отдельный зал, чтобы знаменитые гости могли оставить там творения своих рук.

На секунду Евгений задумался, потом принял какое-то решение и приступил к составлению букета. Тот вышел довольно странным.

— Нарцисс, — комментировал старичок. — Иберийка, японский колокольчик, ornithogalum umbellatum, лилия-мадонна, анемона, скабеоза.

Щелкнул фотоаппарат.

— Букет получился столь скромным, — давал интервью принц, — что годится только для церкви.

Журналист захлопнул блокнот, поблагодарил его высочество за оказанную честь, толпа стала расходиться. Адель подошла ближе, глаза принца остановились на ней. Евгений побледнел, потом отвернулся и стал пробираться между ведер с цветами, опрокинул одно и быстро направился к выходу. Он узнал ее, поняла Адель и бросилась следом, но ее предплечье сдавила чья-то железная пятерня. Адель обернулась. Эстен!

— Нам нужно в отдел семян, — не отпуская ее руку, он поплелся в обратную сторону, волоча ее за собой мимо горшков с папоротником, пальмами и кактусами, мимо зала керамики.

Перед прилавком с яркими пакетиками, рассадой, луковицами и черенками Эстен остановился. Следовало что-то купить. Вот саженцы жасмина, любимого цветка Клеопатры, семена камелии, известного украшения куртизанки, и ландыша, капелек душистого пота богини охоты. Но Адель не могла думать ни о чем ином, кроме цветочного ансамбля Евгения.

На следующее утро газеты украшали фотографии принца со странным букетом.

В четверг дети и девушки раскрашивали лица, надевали платки и длинные юбки и ходили по домам, собирая угощения. Когда-то весну считали временем нечистой силы, которая разносила порчу и вред по всей земле. Адель прогуливалась у дома принца Евгения, рассчитывая, что мистика вечера повлечет какие-то действия с его стороны. Но нет, на холмах зажигали костры, чтобы отпугнуть злых духов, в небо запускали ракеты и петарды, имитируя стрельбу по летающим ведьмам, а Евгений заперся в четырех стенах. Готовился к чему-то более достойному внимания принца?

В пятницу она окунулась в круговорот уличных ярмарок с березовыми вениками, украшенными разноцветными перьями, яйцами, наполненными шоколадом и карамелью. Близилась Пасха, а за ней — Вальпургиева ночь, когда веселящиеся толпы соберутся на холмах вокруг костров, будут петь, угощаться засоленной накануне красной рыбой с укропом. Пламя отпугнет ведьм и поприветствует тепло весны.

Два дня бездействия внесли в душу Адель лихорадочное ожидание, сродни нетерпению. В нищих на улицах она признавала воинов, загубленных тишиной бюргерской жизни. Что она искала? Откуда это легкое возбуждение, как перед боем? Адель медленно осознала источник своего беспокойства. Ей требовался новый заряд адреналина. Этот заряд, если постараться, можно растянуть на две-три недели. Если постараться… Ее потребность походила на зависимость от наркотика, поняла Адель. Вот почему ей трудно найти себе место, почему ее магнитом притягивает эта история. Раньше целью была победа, теперь влекло само средство, а сознание искусственно находило повод.

20

Kenaz — раскрытие, огонь.

Темнота рассеивается, достаточно света, чтобы увидеть, что пациент на операционном столе — вы сами.

Утром субботы Адель заметила движущуюся вслед ее такси машину, это успокаивало. Последнюю неделю было слишком тихо, подозрительно тихо. Но море так же глубоко в штиль, как и в шторм.

Такси двигалось не спеша, улицы субботним утром нехотя пробуждались. Снова Гамластан, шпиль ратуши с тремя золотыми коронами. У церкви Святого Николая — толпа подростков: мальчики в синих костюмах и девочки в белых строгих платьях. Под звуки органа стройными рядами они входили в кирху, у каждого — букет цветов и толстая свеча. Адель последовала за ними и села на прохладную скамью, среди празднично одетых родственников. Церковь украшали нарциссы и белые тюльпаны. Дети выстроились возле алтаря, где горели свечи и стояли накрытые атласом сосуды вина и дароносица, полная гостий — плоских кусочков хлеба с изображением креста.

Адель слушала торжественный голос епископа в белой альбе. Обряд посвящения, конфирмации когда-то прошла и она, только на ее шее алел галстук. И ее готовил свой «пастор» по катехизису «Майн камф».

После проповеди отроки один за другим подтверждали верность обетам, данным крестными родителями при их крещении. Возложенная рука священника наделяла Духом, особым даром силы и благодатью. Глаза всех устремлены на тебя, щеки горят, сердце бьется часто-часто. Наконец! Ты инициирован, с этого момента ты больше не ребенок. Благословляя, прелат поднимает руку вверх ладонью, еще секунда, и его уста изрекут: «Хайль Гитлер!».

Тихий смех. Хихикают старшие братья и сестры, родители знаками показывают чадам вытащить из карманов руки. Полумрак наполняет густой гул органных труб. Зигфрид, который погиб в первом же бою, умел вести игру на клавишах педали без участия рук. У него это получалось поразительно быстро, мощь органа нарастала, Зигфрид вводил пальцы рук, скользящих по клавишам мануалов. Кто-то переворачивал страницу нот на пюпитре, и каскад звуков низвергался в пространство, опустошая их души и головы. Святая пустота!

После литургии церковь опустела — семьи отправились на праздничную трапезу, конфирмантов ждали подарки — амулеты, молитвослов. У епископа вертелась счастливая мамаша, напоследок она покрестилась, и Адель повторила ее жест левой рукой: так же прижала мизинец к большому пальцу, кончиками двух остальных дотронулась до лба, груди, левого и правого плеча.

Потом епископ заметил ее.

— Благослови вас Господь, дитя мое. Скоро Пасха.

— Я хочу исповедаться…

— Слушаю, фрекен.

— Я зачала вне брака… сверхчеловека…полубожество… Я убивала. Их много, — она не сводила глаз с иконы Спасителя, которого Чемберлен[35] признал арийцем. — Отпустите мои грехи. Помолитесь за упокой Густава Адольфа, Сибиллы, Фольке и…

— Вы лютеранка? — остановил ее преподобный. — У нас нет практики молитвы за усопших.

— Я не крещеная, Примориус! Крещение — ведь символ смерти… Смерти, погребения и воскресения. Конец прежней жизни и начало новой. Звучит заманчиво. Крестите меня!

— Не оскорбляйте дом божий! Вон! — он вытянул указательный перст в направлении дверей.

Адель сняла перчатку с изуродованной руки.

— Примориус, ты отличаешься от меня лишь этим.

— Йонас! Йонас! — орал епископ. — Она сумасшедшая!

Тут же подбежал прислужник в черном сюртуке с белым галстуком и проводил Адель до боковой двери, у которой был припаркован черный автомобильчик.

«Доктор Лютер дорогой

Замахнулся кочергой:

Черт ему привиделся.

Лютер разобиделся,

Крикнул: — Эй, католики!

Все вы алкоголики!»[36]

Ребром ладони прислужник ударил ее по шее сзади и втолкнул в маленький салон, но Адель успела заметить невдалеке машину следопыта, который все эти дни наблюдал за ней.

В квартирке было тесно, и через полгода Адель собрала вещи. После нехитрого ужина в ее честь она зашла в часовую мастерскую Гюнтера, лысоватого и маленького.

— Ты частенько заглядывала сюда. И не для пустой болтовни. Тебе нравится эта картина, — он указал на холст на стене, которым она любовалась и сейчас. — Вот, — Гюнтер достал ее «устрицу». — Я не продал их, оставил. Хорошие часы.

Всегда молчаливый, Гюнтер вдруг заговорил. Рассказал про гестапо, и как попал туда с еще несколькими совершенно обычными людьми вроде сапожника или булочника, никогда не позволивших себе сопротивляться официальной власти. Их долго избивали, и никто не мог понять, за что. Утром привели в комнату без окон, где на цепях висел окровавленный человек, его лицо было разбито, глаза заплыли, худое тело качалось в обрывках одежды. Он был словно распят в воздухе. Им сказали, что отпустят их, прямо сейчас. Если они ударят его по лицу. Всего только раз. Пощечина. Да, ладонь перепачкается чужой кровью, но ее легко смыть. Они будут свободны. Отказ — расстрел.

Сапожник бросился на следователя, с кулаками и ругательствами, его убили тут же — пулей в глаз. Булочник сразу же отправился во двор, где стены день за днем красились в цвета фашизма — свежей крови и старой — черной. Гюнтер один нерешительно подошел к распятому. Его товарищ бросился к его ногам, умоляя не совершать грехопадение, и был застрелен. Невероятным усилием Гюнтер заставил себя. Он шлепнул человека по щеке, и неожиданно тот открыл глаза и посмотрел на него.

— Я слышал, как следователь объяснял своему помощнику-офицеру, что мы, серые, ни в чем не замеченные людишки, опасны тем, что у нас нет страха перед завоеванием. Нас следовало растоптать, но как? Они были правы, меня уничтожил мой стыд, мой грех.

Он мог не продолжать, Адель все поняла — почему дети-сироты, почему кроткое добро. Мука облагородила его рабское сердце.

Гюнтер снял со стены картину и отдал ей.

Тем снимком с букетом Евгений давал понять своим, где все случится. Если сложить первые буквы названий выбранных им цветов, получится Николас. Цветы годятся для церкви, пояснил он. Вот Адель и наведалась в кирху Святого Николая.

В подземелье ей принесли оставшиеся от причастия облатки и пасхальные яйца. Кончилась последняя неделя земной жизни Христа, оплакали его мученическую смерть и радуются воскресению, как символу надежды на счастливую жизнь.

Несколько месяцев назад она поднималась с Кеном на Голгофу, спрятанную под сводами храма, где властвовала пустота, где Адель пыталась почувствовать… Что? Как это — умирать? Нет, она знала. Как умирать божеству, сыну бога! Но ощущала только ветер.

На границе ее вещи распаковали. Тут были русские, американцы и поляки. Многонациональная таможня, еще не поделившая все от и до.

— Я узнал ее, — прошептал один другому и отвел товарища в сторону, так что Адель слышала только отголоски бурной речи. — Да никто из нас поначалу не мог руку поднять на девочку. Белые волосы… Ангел. Только ангел смерти. С холодными глазами. Ангел, уносящий лучших из нас.

Все похолодело у нее внутри. Адель вспомнила венок из барвинка, запутавшийся в береговой траве. Ее вели куда-то, без чемоданчика и документов, далеко, за заборы. Звук защелкнувшегося затвора. Ее ждет короткая автоматная очередь.

Честь повелевала держаться мужественно, и это оказалось нетрудно — достойно принять смерть. Но в таком случае она обречена, она уже сделала выбор. Холодный неподвижный взгляд, гордо расправленные плечи — это признание. Перед ними дитя Гитлерюгенда! И ей не выжить. Заставить себя! — решилась Адель. Нужно заставить себя! Что стоит изобразить обычную деревенскую девчонку, жалобно захныкать? Она призвала на помощь образ Эльзы, несчастной, рыдающей на мосту малышки Эльзы с мокрыми веснушчатыми щеками. Эльзы, которая по-матерински перекрестила ее на дорогу. Адель взглянула на небо. Такое же. Такое, какое отражала река, уносящая соломенный венок.

— Им легко умирать, — услышала она. — Ничего не было в их жизни, с чем бы жалко было расстаться. Родителей их лишили, вырастили одиночек, без привязанностей. Ради чего ей жить?

Он был прав. Она сбежала от Гюнтера, лопоухих мальчишек и Эльзы с серебряным крестиком на тонкой шейке, как только осознала, что они становятся ей дороги.

Адель опустила голову. Под ее грубыми подошвами, покрытыми жидкой грязью, лежала раздавленная незабудка. «Я тебя не забуду, не забудь ты меня», — вспомнила она, и глаза стали жечь безжалостные слезы.

Она услышала крик:

— Постой! Это не может быть она. У нее Шагал. Оранжевый петух. Грубая копия, но… Разве мог быть у нее Шагал? Стой же!

И вновь чемоданчик, выпотрошенное белье, скрученный холст, под слоем акварели скрывающий Картину. Оранжевый петух смывался обычной водой.

И спаситель-пограничник.

— Я тоже узнал вас. Но война кончилась, — он медленно повторил: — Война кончилась.

Только не для нее.

21

Nauthiz — необходимость, боль.

Исследуйте тень внутри вас, притягивающую в вашу жизнь несчастье. Росту предшествует очищение. Боль и трудности заставляют нас вглядеться в собственное Я.

«Цап-царап сказал мышке:

Вот какие делишки,

Мы пойдем с тобой в суд, я тебя засужу.

И не смей отпираться,

Мы должны расквитаться,

Потому что все утро я без дела сижу».[37]

Ребенок внутри нее не должен бояться, пусть они были в черных масках, а из глазниц мерцало холодное равнодушие или блеск лихорадочного возбуждения. Адель искала ненависть — ошибалась: из-за ненависти погибают куда реже. Трусость и безразличие творит зло. Капюшоны скрывали волосы, но из-под плащей иногда показывались лацканы дорогих костюмов.

Судьи находились по ту сторону длинного стола, Адель — в готическом кресле с резными химерами на спинке и подлокотниках. Древний кирпич стен с ржавыми потеками, глубокими трещинами кое-где хранил следы стершихся фресок. Позади размещалась самая изысканная часть зала — небольшая лестница из добротного покрытого лаком дуба, ведущая к виселице. Ритуальных кинжалов не предусматривалось, все здесь носило оттенок цивилизованности.

Преподобного Примориуса она отличила сразу, он носил на груди тяжелый серебряный крест и, похоже, взял на себя труд стать ее обвинителем. Среди судей непременно должен быть наследник, мистик Евгений, вот кто получит несказанное удовольствие.

Примориус приступил к речи.

— Антихрист уничтожен, многие его слуги погибли.

Например, бригаденфюрер Карл Мария Виллигот, чья фамилия переводится как «бог воли». О нем, соратнике отца — офицера СС, поведал «волчатам» в бункере Отто. Во время визита в германские войска католической миссии кардинал, будущий папа римский Пий XI, побледнел, когда ему представили офицера Виллигота, ведь «бог воли» — синоним понятия «падший ангел». Впервые герб этого рода с двумя свастиками запечатлели рукописи XIII века. Из поколения в поколение Виллиготы передавали загадочные таблички с древними письменами. Предложения уничтожить проклятые рукописи Виллиготы отвергали, словно ожидая заветного часа. Еще в средневековье на семью было наложено папское проклятие. И Виллиготу грезились религиозные практики, он составил мантры для вызывания таких грез. Виллигот утверждал, что владеет родовой памятью, которая позволяет помнить события тысячелетней давности. В СС его звали «Распутиным Гиммлера», он был последним в проклятом роду.

Или геополитик профессор Хаусхофер, посвященный в тайный японский орден Зеленого Дракона, перед которым открылись двери буддийских монастырей в Лхасе. Во времена первой мировой войны он дослужился до генерала, коллеги считали его ясновидящим, поражаясь способностям Хаусхофера анализировать военные операции. Он посещал Гитлера, оказавшегося в тюрьме после Пивного путча. За год до окончания войны его сын, поэт Альбрехт, был убит, при нем обнаружили загадочные стихи: «Следовало оттолкнуть демона в его темницу. Но отец сломал печать, не чувствуя дыхания лукавого, и выпустил в мир демона». Два года назад профессор убил жену и покончил с собой согласно ритуалу самурайской чести.

Адель вспомнила Нюрнберг, теперь и она разделит участь казненных офицеров. Те же бесстрастные маски. Она начала узнавать их. Один прикладывал к глазницам платок, скрывая аллергические крокодильи слезы. Охранник, что стоял рядом, прятал руки — чернота под ногтями выдавала его. Совсем недавно он рылся в земле и компосте, облагораживал запущенный сад. А тот лик с длинным носом, сувенирный экземпляр?.. Адель задрожала.

— Но земля все еще полна его слуг, они плодятся!

Примориус намекал на ее беременность, в его представлениях ее чистый ребенок являлся демоном.

Ее животное, усилившееся обоняние различало сладость туалетной воды, ацетон нервного пота, слабый, но успокаивающий аромат табака и мыла с экстрактом мимозы. Казалось, каждый рецептор, нерв ее цепляющего за жизнь организма вбирал любой звук, запах, холод сквозняка, прозрачной вуалью скользнувшего по ногам.

— Вновь готовятся захватить власть над миром, воздействуя на слабые умы через оккультные общества!

Он имел в виду Орден нового храма, который образовал партию НДСАП, и первым пунктом устава коего было деятельное участие в возрождении расовой чистоты и моральной возвышенности германцев. И его великим магистром стал Гитлер. Адель узнала об этом из газет.

— Оккультизм! — маска не гасила возмущение. Оратор без лица пытался убедить подобных себе кукол. Театр. Как в Дроттнигхольме, со старинными декорациями. — Оккультизм!

На уроке истории они, школьники, изучали эпоху Возрождения: оккультизм разрушил средневековую картину мира, подготовил почву для развития естествознания. Позднее магнетизм, гравитация и гипноз отошли в сферу науки. Тот же Бомбастус фон Хохенхейм, известный как Парацельс, воспринимал болезнь как нарушение гармонии между микро- и макрокосмосом. Как можно клеймить то, что не открыто тебе, невеже!

Адель чувствовала себя грязной, а оттого неуверенной. Стыдилась того, в чем неповинна! Почему ей не дают умереть человеком? Гордо? Несправедливость захлестнула Адель, встала комком в горле.

— Близится новый конец света!

План войны предусматривал захват очагов угасших цивилизаций: хазарского каганата, где ныне находился Сталинград, священной вершины Эльбруса и район Цхинвала, где прежде располагалась Валгалла — священное место успокоения душ нордических героев, немцы нанесли удар на Москву — Третий Рим, падение которого, по пророчествам отцов церкви, стало бы сигналом к приходу Антихриста. Теперь газеты кишели подобными заголовками.

— Снова покушаются на Святое копье!

Рихард, некоторое время живший с родителями в Вене, видел сокровище в музее. Как-то ночью в летнем лагере Гитлерюгенда он шепотом рассказывал, что Копье выковал прямой наследник Каина каббалист Финеес. Копье Судьбы невозможно сломать, затупить, оно наделено чудесной силой. Тот, кто владел им, держал в руках судьбу мира. Именно им римский легионер пронзил бок распятого Христа, для одних оно стало святым, ибо сократило мучения Иисуса, для других — символом зла. Копьем обладали Константин Великий, германский вождь Аларих, победивший Рим, Теодорик, заставивший отступить царя гуннов Атиллу, и Карл Мартелль, победивший мусульман, а также Генрих Птицелов, Отгон Великий и австрийские императоры. После Аустерлицского сражения Копье пытался захватить Наполеон. Немудрено, владельцу оно даровало неограниченные силы. После аншлюса Австрии Копье Власти, наконец, досталось Гитлеру. Но Фридрих Барбаросса умер через несколько минут после того, как обронил Копье, переправляясь через реку, а Гитлер застрелился спустя восемьдесят минут, как его талисманом овладели американцы.

— Демоническая музыка, взывающая к темным сущностям, погружает их в транс!

Завораживающие мелодии «Лоэнгрина» и «Майстерзингеров», великий Вагнер… Школьными группками их водили в оперный театр. «Ты чувствуешь восторг, Адель?» — спрашивала фрау учитель. «Чувствую», — отвечала она.

Примориус мрачной птицей кружил вокруг нее.

— Язычница!

Печать христианства не коснулась их, детей нового времени. Они праздновали день летнего солнцестояния и поклонялись огню. Их старшие братья в Палестине, пещерах Лабрадора, Альпах собирали древние рунические письмена, их отцы организовывали экспедиции в тибетские монастыри, восстанавливали культы и ритуалы, магические способы воздействия на сознание.

Ее казнят как революционерку, поняла Адель, как повстанца против христианского мира.

— Ты убила Густава Адольфа и Сибиллу — подстроила авиакатастрофу, подготовила расстрел евреями Фольке, ты планируешь убить наследника!

— Нет!

— Что ты делала в Иерусалиме? Ты была там в сентябре!

— Я не помню, я ничего не помню!

Вот она — разгадка! Ее преследовали мстители клана Бернадоттов. Двое шведов во главе израильского отряда бегут за ней. «Ты действительно не понимаешь, почему за тобой охотятся? Прекрасное самообладание!» — усмехается Кен. «Не стройте из себя дурочку, Адель-сан. Вам прекрасно известно, почему за вами следят», — слышит она гневную реплику Эда. И Эрик многообещающе шепчет: «Старик-японец обладает древним искусством, его картины оживают на коже». И пуля дырявит стекло и врезается в стену, совсем близко. И она глядит на пустой, вычищенный слой за слоем квадрат археолога Густава и представляет, как на его мертвое тело осыпается земля. И она стоит в библиотеке королевского дворца и сует любимую книгу Густава на место, краем глаза отмечая, что хранитель зала ничего не подозревает о ее новом содержимом.

— Я ничего не помню.

Примориус тянул к ней руку с крестом. Неужели в нем спрятана игла, как в ведьмовских процессах? Адель увернулась.

— Ты истребляешь Семью! Королевскую семью. Потому что у тебя нет собственной. У тебя никого нет. Ты сошла с ума, Адель. Из-за того, что все твои родные погибли. Из-за того, что еще ребенком тебя лишили их, забрали тебя от них. И ты ненавидишь семьи.

Она почувствовала, как намокла мятая ткань сарафана — отошли воды. Скоро начнутся схватки.

— Это неправда, неправда, — перед ее взором неожиданно возник негр, тянущий к ней свои страшные пальцы и усмехающийся: «Зови рыцаря!». И она тихо позвала: — Тасукэтэ! — Адель беспомощно вглядывалась в черные маски, потом закрыла глаза. «Жалкий, жалкий волчонок».

На миг она забыла о Примориусе, тот пытался коснуться крестом ее обнаженного плеча. Холодные ладони Адель прижала к пылающим щекам. Ее шея покрылась пятнами, на коже спины обвинитель отчетливо увидел…

— Сатана! — в ужасе затрясся епископ. — Ведите! Быстрее ведите ее!

Адель схватили и повели к дубовым ступеням.

«И на это нахалу

Мышка так отвечала:

Без суда и без следствия,

Сударь, дел не ведут. —

Я и суд, я и следствие. —

Цап-царап ей ответствует. —

Присужу тебя к смерти я.

Тут тебе и капут.»

Адель взошла на деревянный помост, ей связали руки. Петля касалась ее щеки. Среди масок она единственная, у кого осталось лицо, отрешенно думала Адель. Петля медленно затянулась круг горла. Веревочное искусство, насекомьи игры… Адель смотрела на них сверху — на нерешительно копошащихся или застывших от ужаса клоунов. У потолка она заметила темные ниши и закричала:

— Евгений! Я знаю, вы здесь, принц. Процесс снимают на кинопленку. Можете быть уверены, они заставят вас отказаться от престола! — она видела, как один из судей вскочил с места и приказал соседу проверить помещения. Слуга бросился вон.

Рядом возник Примориус, он сорвал с ее шеи кулон.

— Ты будешь его убийцей!

Принца тут же схватили, Адель видела, как в его рот всыпают содержимое ее кулона, а он пытается вырваться.

22

Thurisaz — ворота.

Представьте, что стоите перед воротами на вершине горы. Вся ваша жизнь осталась позади и внизу. Перед тем, как идти вперед, вспомните прошлое — все, что привело вас сюда. Окиньте это взглядом и отпустите, а теперь — шагните за ворота.

По лабиринту катакомб ее потащили к камере, толкнули к нарам. Адель легла и отвернулась к стене, чтобы сосредоточиться на своей боли. Один из судей присел на край постели и распустил ее светлые волосы. Внезапно боль отпустила ее, будто ушла совсем.

— Эрик, можешь снять маску, — почему-то ее голос такой же, как обычно. Ни муки, ни стона. Холодный расчет владеет сознанием — разобраться со всем, что отвлекает ее. Побыстрее разделаться. — Теперь на твоем пути к трону стоит только Густав.

— Умненькая девочка, — он перебирал локон за локоном, играл ими, и Адель чувствовала холод его пальцев. — У меня к тебе какая-то болезненная привязанность. Я очень бережно относился к тебе, ведь моя жена тоже беременна, в такой период мужчины поистине трогательны. Но ты сама все испортила, — он гладил ее по волосам. — Зачем ты полезла во все это?

— С берега океан не поймешь, — неопределенно ответила она. — Мы впервые встретились в магазине, и твое лицо показалось мне знакомым. Через некоторое время я вспомнила, где мы виделись. В Иерусалиме. За два дня до убийства Фольке, — она говорила быстро, чтобы успеть до новой схватки. Схватка! Борьба с самой собой, со своим ребенком. Она устала драться. — Двое шведов последовали за мной в Нью-Йорк, неожиданно появляешься ты — организатор слежки. И вскоре у меня появилась твоя фотография — бродвейский фотограф некстати запечатлел нас рядом.

Ее догадки подтвердил портье «Эдисона», когда она показала ему карточку:

— Этот человек появлялся здесь?

Тот кивнул.

Она клюнула на искусство мастера татуировки и попала в смертельную ловушку, выстрел в окно должен был завершить дело. Адель чудом избежала пули. Все это время она терялась в догадках, зачем Эрику ее жизнь. Вопросы привели ее в Стокгольм.

Еще в больнице кое-что прояснилось. «Представьте себе избалованного принца, — говорил доктор, — который считает, что все другие недостойны существования. Но он забыл, что все другие — тоже принцы».

После бабушка Эрика София ненароком просветила ее: лучшие кандидатуры на шведский престол убиты или женаты на хорошеньких простушках. Остался Густав. Бах! На Бирке, среди раскопов Адель представила, как осыпается земля, погребая в разрытой археологами яме изуродованное тело принца. И что будет дальше? Ей захотелось это выяснить. Брат Густава Вильгельм не имеет наследника — Леннарт женат по любви, у другого претендента Карла незаконнорожденный сын, а Евгений по замыслу должен отказаться от трона ввиду участия в убийстве беременной немки. Происшествие планировалось запечатлеть на кинопленку.

Фольке слыл умнейшим человеком современности, он быстро понял причину череды удачных смертей и скоропалительных браков и был убит.

Отделив светлые прядки, Эрик обвивал ими свои пальцы, переплетал спиралями и косами кельтского узора — креста на своем плече.

— Ты догадалась о Кене?

О Кене София нечаянно подсказала ей. Все разъяснил фотоальбом и детский снимок. Маленький Эрик играет с будущей женой Кристиной, а из-за дерева за ними наблюдает мальчик, его глаза сощурены от солнца… Или это глаза японца? В памяти всплыл рассказ Эда: Кена приютил какой-то богач, взявший мальчика-трюкача в наперсники избалованному сыну. Адель решила проверить догадку и перерыла старые игрушки Эрика, среди которых нашла грубую копию созданного Кеном автомобиля, точнее его несовершенный прообраз.

Все стало на свои места. Пытались убить не ее! С самого начала следили за Кеном, преследовали в Иерусалиме, в Нью-Йорке, ее пленением заманивали к якудзе, стреляли в окно. Вот почему Яса увидел в его кабинете нотариальные документы — Кен пытался все продумать на случай своей смерти.

— Поразительно, ты ждешь ребенка и моя жена тоже — даже здесь мы с Кеном соперничаем.

Адель не собиралась ему объяснять, кто отец ее сына.

— Я так измотан, мои нервы уже не выдерживают этого напряжения. Неприятности растут как снежный ком. После авиакатастрофы вдруг взялся Фольке, после Фольке — Кен, теперь ты… и потянула за собой Евгения. Когда же все это кончится? — и сам ответил: — Скоро это прекратится, и начнется спокойная волшебная жизнь. У меня родится сын, я стану отцом и каким отцом! Сын будет гордиться, восхищаться своим папой. А папа никогда не будет обижать, оскорблять, унижать сына. Не будет наперсников-слуг, только и рвущихся любым путем завладеть симпатией всего семейства, ухватить долю наследства. Я допущу к нему только друзей его круга… Все будет хорошо, Адель. Все будет хорошо.

— Не нужно прощаться со мной, — Адель выдавила улыбку. — Я не умру. В королевской библиотеке я оставила для Густава письмо.

Эрик затряс ее плечи.

— Где? — потом ухмыльнулся. — Я выпотрошу все полки!

Адель перестала дышать — ее тело сжалось, несколько минут она ничего не видела и не слышала, погруженная в боль. И когда та отпустила, заговорила скорее:

— Помнишь, нас сфотографировали на Бродвее? Неделю назад я отправила карточку твоей жене. С той поры за мной везде следует ее детектив — моя охрана. Я знала, если со мной что-то произойдет — он непременно сообщит Кристине. Детектив видел, как меня втолкнули в машину у собора. Скоро твоя жена будет здесь.

Адель надеялась, что под маской Эрик побледнел.

— Кристина? Ее не пропустят. Она не сможет попасть сюда.

Да, та самая Кристина, которая десять лет назад пожалела его после попытки самоубийства. Все было неплохо рассчитано. Ингрид вовремя вошла в спальню, чтобы позвать сына на любимую радиопередачу, да и доза снотворного вовсе не была смертельна. Записка «Кристина, прощай!» наделала много шума. И девушка из хорошей семьи Кристина выбрала Эрика, а не Кена.

— Нет, Адель. Все должно кончиться хорошо. Я так устал! Все прекратится, вот увидишь.

— Кен здесь, — прошептала она. — Я подарила ему венецианскую маску с длинным носом, он перекрасил ее в черный цвет. Я узнала ее.

Там, в зале, когда отошли воды, она в отчаянии произнесла: «Тасукэтэ!»[38], и карнавальная маска кивнула ей.

Щебень заскрипел под ногами Эрика. Ушел? Убьет ее? Все равно. Лишь бы оставили ее одну, наедине с болью, не мешали. В голове возник голос старого хари:

— Эта боль благостная. Это процесс рождения, который всегда связан с болью. Мы должны постоянно испытывать боль, ибо все истинное в этой жизни через боль.

Адель словно видела себя со стороны. Вот она садится за столик в европейском ресторане Иерусалима под мелодичный шепот фонтана и хрустальные звуки арфы, оглядывает декор, посетителей. Веселый разговор за соседним столиком, благоухание цветов. Адель отказывается от карты вин, открывает меню, официант подобострастно кланяется. По углам — отгороженные резными панелями диваны, она замечает броско одетого мужчину — тот вдыхает букет прозрачного вина, скользит взглядом мимо. Теперь Адель узнает его. Эрик. Перед глазами пробегают строчки меню, за их кружевом — уголек в полумраке ресторанной кабинки. Собеседник Эрика стряхивает с сигареты пепел.

— Например, эта, беленькая. Ты на кон ставишь долю наследства, я — слово, что Кристина не узнает о моих изменах. Тебе ведь не хочется, чтобы она была несчастна? Ты ведь до сих пор любишь мою жену? — Эрик попробовал вино. — Хочется меня убить? Молчание у японцев означает согласие или отрицание? Или бродяжка, которого приютил мой отец, выполнит обещание? Клятву, данную на смертном одре — что оградит меня от неприятностей? Ты верен слову?

— Тебе виднее, — коротко бросил японец.

— Кстати, зачем ты приехал? Хотя можешь не говорить. Ведь у Фольке мания преследования, ему повсюду мерещатся снайперы. И он позвал Кена, домашнего любимца… Который умеет рассчитать эффективность удара в зависимости от времени дня! Так как тебе беленькая? Пари? Правда, арийский тип лица теперь не в моде…

Эрик любил спорить на женщин, и Кен знал об этом. Но сейчас дело было в ином.

— Читаю твои мысли, — продолжил Эрик. — Узнав о моих изменах, Кристина, наконец, избавится от меня, — он улыбался. — Развод? Разве я могу допустить это? Моя политическая карьера не позволяет. Кристине жить со мной до гроба. До гроба. Освободиться друг от друга мы сможем, только… овдовев! — в его смехе слышалась угроза.

Адель медленно без аппетита ела салат, когда мужчина, любитель ярких акцентов в одежде, остался за столиком один. Через полчаса к нему присоединились двое евреев, неодобрительно глянувшие на белый костюм, привлекающий внимание. Адель услышала имя — Исхак. Исхак Шамир.

Назавтра убили посланника ОНН, члена шведской королевской семьи. И в своем номере Адель слушала радиоприемник.

Эрик прекрасно знал, на кого указал Кену. На арийку, которую повесят на первом же гранатовом дереве, — прекрасный кандидат на роль убийцы посла ООН. Почему Кен засомневался? Почему отбил ее у отряда израильтян? Своим выбором он подставил себя под удар. Отныне он стал опасен Эрику.

Ночь и боль не кончались, святая Вальпургия не могла помочь Адель. Ведьмы собрались на горе Броккен, устроили вечеринку. Перед Адель проплывали события последних месяцев.

Вместо Турина Кен полетел в Стокгольм, к Густаву. Он заметил слежку, но не мог рассказать наследнику то, что знал, и просто советовал увеличить охрану и подобрал телохранителей.

Мог ли японский ребенок оказаться в шведской королевской семье случайно? Ребенок, который умеет бесшумно передвигаться и убивать нажатием пальца. Не странно ли, что после десятка лет на чужбине он легко отыскал в разрушенном Токио свою сестру, наладил связи с человеком-горой и получает более чем конфиденциальные поручения? Что, встретив Адель в Иерусалиме, быстро разузнал ее настоящую фамилию? Его вырастили для шпионажа. И он прекрасно знает, что такое долг. У Кена тоже не было детства. Он до сих пор играет «в машинки», играет по-своему, отказываясь от привычных для него методов постижения секретов. Это испортило бы ему удовольствие. Он слишком хорошо знает, что такое шпионаж. Слишком хорошо.

Она забыла сказать Эрику, вспомнила Адель. В кулоне она всегда держала снотворное. И принц Евгений не погибнет от ее руки.

Яхта. На полосатом капковом[39] матраце спит Рой, и она копается в стенном шкафу, среди тельняшек, непромоканцев, откидывает за ненужностью зюйдвестку[40]. На тело Роя натягивает женское платье, а на голову — свой темный парик, что комочком уместился в декоративной сумочке. По обиженно надутым губам проводит помадой. Вот новость для журналистов, веселящихся палубой выше! Сын славного генерала — трансвестит! Но следует подстраховаться. В кладовке, занятой свернутой надувной лодкой, водолазными костюмами, снаряжением приготовили коробочки петард — осталось устроить маленький фейерверк. Ба-бах!

Под дулом пистолета она стоит на набережной, игрушечным взрывом выбило стекло иллюминатора, и внутри дымит и мерцает. На яхте царит паника, и узкоглазому официанту лучше убраться восвояси. Адель не желала, чтобы ему снились кошмары. После дня рождения Рой Макартур стал избегать общения с прежними друзьями и бесцельно колесит по свету — Эду за ним не угнаться.

Где-то рядом Адель услышала голос, появилась Кристина, бледная и худая. Адель узнала ее, смотрела на ее плоский живот и думала о жестокой фотографии, присланной неделю назад. Отвернулась. Неужели опять? Неужели опять она приносит с собой смерть? И ей захотелось кричать.

Зачем женщины, рожая, кричат? От этого что-то изменится? Боль — месть тела душе. Наконец оно властвует сознанием! Человеческое оставляет тебя. В безумии и одиночестве.

— Тужься! — слабым голосом требует Кристина. — Сильнее! Давай!

Откуда-то из недр Адель вырывается звериный рык. Что это? — потрясена спрятавшаяся душа. Клич победителя?

— Молодец! Все.

Краем зрения Адель наблюдает, как уносят что-то выпавшее из нее. Она стягивает через голову окровавленный сарафан — ее живот белый и плоский. Сколько времени она лежала так с открытыми глазами, закутавшись в колючее шерстяное одеяло, не чувствуя тела, не зная ни одной мысли, в пустоте? Она обнаружила себя в больнице. Перед тем, как проститься, Кристина сунула ей за щеку таблетку.

— От лактации.

Кристина серьезна, все у нее получается на редкость правильно и логично, отрешенно реагировала Адель. От лактации. От лактации.

— Ты должна все понять, — продолжает принцесса твердо. — Эти несколько страшных часов перед родами… У ребеночка не выдержало сердце, он же недоношенный совсем.

Отказало сердечко…

Кристина прекрасно держит себя в руках. И Кен любит ее. Может быть, теперь у них что-то получится. Но…

— Вам далеко до мастерства актеров Кабуки, — Адель послушно проглотила таблетку. От лактации. И закрыла глаза. Пусть остаются в своей сказке, среди королевичей и принцесс, в замках и дворцах, обладая чудесными вещами и дружа с волшебниками.

Когда она проснулась, Кен был рядом. Спертый воздух палаты был ароматизирован тлеющими можжевеловыми палочками. Адель не открывала глаз, но о ее пробуждении Кен уже знал. По изменившемуся ритму ее слабого дыхания. Еще минуту он молча держал ее руку, и Адель пожала ее.

23

Fehu — владения.

Этот знак призывает изучить суть приобретения и выигрыша. Внимательно приглядитесь — заключается ли ваше благополучие в богатстве и собственности или во владении самим собой и укреплении воли?

«Mitsouko» — «Тайна» в переводе с японского. Синди благоухала, в аромате Жака Герлена переплелись таинственное эхо жасмина, розы, персика, оттенки амбры, волнующих специй и дубового мха. Маленький комплимент не заметили. Хитрость не удалась.

Синди вышла из стеклянных дверей нью-йоркского офиса «Мицубиси Моторс Корпорейшн», где так и не смогла встретиться с руководителем построенного в Америке очередного японского завода. Кендзи Яширо некогда общаться с журналистами. Конечно! В его намерениях — захват автомобильного рынка США. А в уме Синди зрел план будущей статьи.

Четверть века назад Япония захлебывалась послевоенной разрухой, теперь — на каждом углу их корпорации. Правительство и Конгресс стонут — японцы активно скупают американские промышленные фирмы. Неужели вскоре экономика Капитолии попадет в полную зависимость от японских кейрутсу?

Десять лет назад на американские прилавки хлынул поток дешевых и качественных товаров из Японии, и президенту Кеннеди пришлось призвать свой народ покупать отечественное: «Be American — buy American». Теперь даже официальные государственные лица после отставки регистрируются как агенты японских корпораций, среди них помощники президента и сенаторы. Японцы поддерживают кандидатов в предвыборных компаниях! Что это? США проиграла экономическую войну?

Улица, свидетель их поражения, наводнена «Honda», «Nissan», «Mazda» и «Toyota». В магазинах царят товары марки «Sony».

Что до «Мицубиси», после войны предприятие выпускало только грузовики и автобусы. Но в пятидесятом мистер Яширо переезжает из Нью-Йорка в Токио. И неожиданно корпорация занялась выпуском легковых машин.

У фотогалереи миссис Яширо Синди захлопнула дверцу автомобиля. На асфальте расположилась парочка «детей цветов». Лохматые, в бусах, рваных широких джинсах, они бренчали на гитарах и тихо пели. Синди покосилась на их босые ступни и вошла под своды галереи.

По слухам, мадам около сорока. Муж очень балует ее: купил яхту, нанял русского капитана, бывшего таксиста, предоставил немалые средства на открытие галереи, чтобы женушке не было скучно. На прошлой неделе Синди ее не застала — мадам летала в Париж на первый показ коллекции Кензо, молодого японского модельера.

Белые, пастельно-зеленые, бурые стены маленького лабиринта с множеством черно-белых и цветных работ окружили журналистку.

— У Адель талант находить людей! — слышится возле очередной картинки. Знакомый до боли голос! Так и есть, ведущая теленовостей.

Среди публики легко узнать популярных лиц. И им не скучно здесь. Каким-то образом посещение выставки стало в среде элиты правилом хорошего тона.

Синди нашла секретаря, назвала себя. Та указала на дверь кабинета хозяйки, и Синди постучалась. Гостиная, да и только! Светлые кресла, стеклянные столики, прекрасно подобранные цветы в утонченных вазах. Кувшин с лимонадом. И только за легкой портьерой пряталась крошечная комнатушка с письменным столом.

Мадам сидела на мягком диване в платье цвета топленого молока, открывающем ее прекрасную загорелую спину. Синди поежилась — занавески теребил сквозняк, а госпожа Яширо совсем не беспокоилась о простуде. Она запросто бросила известных гостей. Беспечность или к тому есть повод? У низкого столика Синди заметила девочку лет десяти — та перебирала небольшие деревянные пластинки с выжженными знаками. Темные прямые волосы опускались на ее плечи. Девчушка обернулась и сверкнула черными раскосыми глазами. Дочь. Юри.

Ее мать, блондинка, не сводила глаз с телеэкрана, где шведский король-археолог Густав обнимал внучатого племянника. Говорили, молодой Ади станет его преемником. Его воспитывала строгая мать — принцесса Кристина и дед-король, отец же принял священный сан и, кажется, недавно стал епископом. Адольфа готовили с младенчества. Наследник учился, служил в армии, авиации, на флоте. Вникал в деятельность госаппарата, заводов, научных учреждений и судов. У бедного принца не было детства. А какой он хорошенький, белокурый, само совершенство! С каким достоинством держится!

Синди бросила взгляд на застывшую фигуру мадам Яширо. Та, услышав шаги, обернулась. Синди поразилась сходству, перевела взгляд на телевизор… Но мадам успела нажать кнопочку на темном пластмассовом управлении, которое держала в руках. Экран погас.

— Угощайтесь, — придвинула она вазочку кураги с орехами, и Синди заметила бежевую перчатку на левой ее руке, а поверх — изящные часики. Неужели те самые, кварцевые? Изобретение японской корпорации Seico. Небывалая точность хода — плюс-минус пять секунд в год!

Мадам подошла к дочери, погладила ее по голове. Та собрала рассыпанные кусочки дерева в кожаный мешочек и туго затянула шнурок.

Синопсис

Иерусалим, 1948 год. Террористами расстрелян посол ООН, член королевской семьи Швеции Фольке Бернадотт. В номер гостиницы к героине романа Адель проникает японец Кен, который сообщает ей, что ее преследуют двое шведов. Адель — немка, воспитанница Гитлерюгенда, еще девочкой ее обучили убивать. Японец помогает ей бежать от преследующих ее шведов и израильтян — те устроили настоящую охоту. Кен и Адель прилетают в Нью-Йорк. По дороге ей не удается избавиться от назойливого японца, она не доверяет ему. Но Кену удается развеять ее опасения, и она остается в его квартире, где знакомится с жизнью в японской семье. Узнает историю Кена: богач-европеец подобрал мальчика и взял в семью, чтобы у избалованного сына был компаньон — умный, смелый, физически развитый ребенок, после смерти попечителя Кен приехал в Нью-Йорк и занялся конструированием автомобилей. Развиваются сложные и странные отношения между Адель, арийкой, и Кеном, представителем «низшей расы» по понятиям Адель. В душе молодой женщины происходит постоянная борьба между той, какой ее воспитали — холодной, черствой, жестокой, и непосредственным восприятием мира — полным женственности, дружелюбия, тепла, стремления создать семью.

Шведы идут за ней по пятам. Случайно Адель знакомится с Эриком, который начинает ухаживать за ней. Но она не подозревает, что цепь трагических случайностей: она попадает в лапы к банде якудза, выстрел в окно, происходит с подачи Эрика — племянника убитого в Иерусалиме Фольке Бернадотта. Адель покидает квартиру Кена, не желая подставить под удар членов его семьи.

В состоянии безысходности, бродя по улицам города, Адель встречает Курта — ее копию, арийца. Именно с подобным мужчиной — «высшим созданием» «запрограммирована» Адель дать Германии потомство — «чистое существо». Но за личиной ангела — блондина с голубыми глазами прячется маньяк-убийца, который не может не убивать, которого лишили поля боя, и Адель в его объятиях становится не подругой, союзницей, а врагом и жертвой. Она выживает, и в больнице воспринимает свои ранения и беременность как должное, а будущего ребенка как человека-полубога. Но до его рождения она должна закончить все свои дела, разобраться с преследователями, чтобы ничто ей не мешало. Из больницы она едет к Эрику, и тот увозит ее в Стокгольм. Но Адель рушит его планы, самостоятельно входя в жизнь его семьи — королевской семьи Швеции. Одного за другим посещая его родственников, она узнает, что лучшие претенденты на престол погибли или женаты на «простушках», тем самым закрыв себе дорогу к трону. Король слишком стар, сегодня-завтра умрет, его наследник опасается покушения.

В одну из своих поездок она попадает в ловушку — религиозная секта устраивает над ней суд, как над преступницей и демоном, оставшимся от войска Гитлера-дьявола. Перед казнью она понимает, что целью действа является не расправа с ней, а отлучение от трона одного из претендентов. Один из «судей» — сын наследника, и происходящее — только компромат, записанный на кинопленку. Ее слова вносят неразбериху и панику, казнь откладывают. У Адель начинаются преждевременные роды, рядом находится Эрик — один из «судей». Адель обвиняет его в организации всех убийств, в том числе — смерти в Иерусалиме Фольке Бернадотта, в котором до сих пор подозревали ее. Именно Эрик стремился занять трон и не выбирал средств для достижения цели. Именно он был тем избалованным сыном, которому его отец подобрал компаньона — маленького японца Кена. Кен стал любимцем королевской семьи, и в Иерусалиме оказался не случайно — Фольке ожидал нападения и поделился с Кеном своими опасениями. А Эрик нашел прекрасного кандидата на роль подсудимого за убийство Фольке — Адель, воспитанницу Гитлерюгенда, фашистку, которую в Израиле растерзают на месте. Засомневавшийся в ее виновности Кен тут же подставил себя под удар — отныне именно он, а не Адель, стали мишенью для Эрика. Адель, попав к якудзам, была только приманкой. И выстрел в окно имел иную цель.

К роженице приходит жена Эрика, недавно пережившая выкидыш (Адель винит в этом себя), и принимает роды. Она объявляет, что ребенок родился недоношенным и умер. К Адель приходит Кен, который присутствовал на суде, но Адель не понимала — друг он ей или враг. И она остается с ним.

Через двадцать лет они вместе, растят дочь, и только по телевизору Адель может увидеть нового наследника престола — сына ушедшего в монастырь Эрика и его жены, блондина с голубыми глазами, который так похож на Адель.

Примечания

1

Кашрут определяет правила питания людей, исповедующих иудаизм. По кашруту между мясной и молочной трапезой должно пройти не менее 6 часов, и в пищу нельзя употреблять мясо беспозвоночных обитателей моря.

2

В. Буш. «Плих и Плюх»

3

баранина с рисом в сметане

4

«Гитлерюгенд» — «Гитлеровская молодежь», молодежная нацистская организация военизированного типа, главный кадровый резерв НСДАП. Была создана декретом 01.12.1936. Принадлежность молодежи к «Гитлерюгенд» была обязательной.

5

Добро пожаловать домой!

6

Л. Кэрролл. Алиса в стране чудес.

7

Бернадотт Висборгский, граф Фольке (1895–1948), в качестве руководителя Международного Красного Креста в 1945 году был посредником между союзниками и Гиммлером для прекращения военных действий. Гитлер, узнав об этом, приказал арестовать Гиммлера за измену. После войны Фольке Бернадотт был назначен ООН послом в Израиль для ведения переговоров об окончании войны между евреями и иорданцами.

8

майко — девушка, проходящая обучение искусству гейши.

9

шеллак — хрупкий материал, из которого до войны изготовлялись музыкальные пластинки.

10

В традиционной японской одежде не было карманов, поэтому необходимые мелочи — набор для каллиграфии, коробочки для лекарств, ключи японцы подвешивали на шнурке к поясу. Грузик, который не давал шнурку с вещицей выскальзывать из-под пояса, назвали нэцке.

11

В. Буш. «Плих и Плюх».

12

Детский немецкий фольклор. Перевод Л. Гинзбурга.

13

фусума — скользящая стенка, раздвигая которую можно две комнаты превратить в залу

14

сямисэн — музыкальный трехструнный инструмент. Гейши подыгрывали себе на нем, исполняя песни.

15

маленькая

16

бака — идиот, гайдзин — иностранец

17

до завтра!

18

мастер

19

нет

20

принцесса

21

иностранка

22

древнеарийский символ солнца — свастика

23

привет!

24

хин — японская порода собак

25

белый цвет у японцев — траурный

26

хайку — лирическое японское трехстишие.

27

в ночь 28.06.34. были расстреляны гомосексуалисты, в том числе соратник Гитлера Эрнст Рэм

28

Лебенсборн — организация, созданная в 1936 для выведения хорошего арийского потомства матерями расово полноценного происхождения — как замужними женщинами, так и одиночками. Лебенсборн — родильные, детские дома.

29

Во время морских путешествий яхты заходили в марины для пополнения запасов воды и пищи.

30

Старый город

31

Церковь Риддархольм — усыпальница шведских королей, собор Святого Николая — место коронации.

32

Перенесение холста — снятие оригинального холста и перенесение красочного слоя на другую основу, что позволяет предотвратить его вздутие. Новый грунт придает красочному слою единство и гибкость. Метод используется в редких случаях, когда по-другому спасти картину нельзя.

33

кайло — самый тяжелый археологический инструмент

34

грин — последний участок земли при игре в гольф.

35

Хьюстон Сюарт Чемберлен (1855–1927) представитель расовой теории, английский писатель и философ.

36

Детский немецкий фольклор. Перевод Л. Гинзбурга.

37

Л. Кэрролл.

38

Помоги!

39

капок — волоски из внутренности баобабовых плодов. Капок не гниет, поэтому употребляется для набивки подушек и матрацев.

40

зюйдвестка — непромокаемый головной убор с широкими полями.

Content

Светлана Валерьевна Воинская
Поцелуй Валькирии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Синопсис

Примечания