Ричард Матесон

Сумасшедший дом

Он сидит за письменным столом. Берет длинный желтый карандаш и начинает писать в блокноте. Грифельный кончик ломается.

Уголки его губ опускаются. Зрачки превращаются в маленькие точки на окаменевшей маске лица. Спокойно, сжав рот в уродливую бескровную щель, он берется за точилку.

Затачивает карандаш и бросает точилку обратно в ящик. Снова принимается писать. Когда он пишет, кончик карандаша снова ломается, и кусок грифеля катится по бумаге.

Неожиданно его лицо делается мертвенно-бледным. Неистовая ярость заставляет содрогаться мышцы его тела. Он орет на карандаш, осыпает его градом проклятий. Он испепеляет его взглядом, полным настоящей ненависти. Ломает его пополам с громким щелчком и с торжествующим видом запускает обломки в корзину для бумаг.

— Вот так! Посмотрим, как тебе понравится там!

Он напряженно застывает на стуле, глаза широко раскрыты, руки трясутся. Он передергивается от безумного гнева, гнев окатывает его внутренности, словно кислотой.

Карандаш лежит в корзине, сломанный и недвижный. Это дерево, графит, металл, резина — все мертво и ничто не сознает направленной на него жгучей ненависти.

И все же…

Он тихо стоит у окна, вглядываясь в улицу. Он дожидается, пока спадет напряжение. Он не слышит шуршания в корзине для бумаг, которое тотчас же обрывается.

Скоро его тело приходит в норму. Он садится. Он пишет авторучкой.

Он садится за пишущую машинку.

Вставляет лист бумаги и принимается стучать по клавишам.

У него крупные пальцы. Он попадает по двум клавишам сразу. Два рычажка сцепляются. Они застывают в воздухе, бессильно повиснув над черной лентой.

Он с негодованием протягивает руку и расцепляет их. Они разделяются, падают обратно на свои места. Он снова принимается печатать.

Ударяет не по той клавише. Проклятия вырываются из него неукротимым потоком. Он хватает круглый ластик и стирает ненужную букву с листа бумаги.

Роняет резинку и снова начинает печатать. Лист бумаги на валике сдвинулся. Следующие слова получаются в строке чуть выше предыдущих. Он сжимает кулаки, не обращает внимания на ошибки.

Машинку заедает. Он передергивает плечами, грохает кулаком по клавише пробела, изрыгая громкое проклятие. Каретка подпрыгивает, звякает звоночек. Он рывком передвигает каретку, и она с грохотом останавливается.

Он печатает быстрее. Сцепляются три рычажка. Он стискивает зубы и хнычет в бессильной злобе. Хлопает по рычажкам с литерами. Они не расцепляются. Он растаскивает их скрюченными трясущимися пальцами. Они распадаются. Он видит, что пальцы испачкались чернилами. Он громко чертыхается, пытаясь зажечь сам воздух яростью к тупой машинке.

Теперь он лупит по клавишам грубо, пальцы падают, словно молот копра. Новая опечатка, он в бешенстве стирает ее. Он печатает все быстрее. Сцепляются четыре рычажка.

Он вопит.

Колотит по машинке кулаком. Вцепляется в лист бумаги и, вырвав его из машинки, раздирает в клочья. Комкает обрывки в кулаке и швыряет шершавый комок через всю комнату. Переводит каретку на место и с грохотом опускает на машинку крышку.

Вскакивает с места и испепеляет ее взглядом.

— Ты дура! — кричит он горестным, полным отвращения голосом. — Кретинка, идиотка, тупая ослица!

Голос его сочится презрением. Он продолжает говорить, он доводит себя до безумия.

— В тебе нет ничего хорошего. Вообще ничего. Я тебя разломаю на кусочки. Расколочу тебя вдребезги, расплавлю, убью тебя! Ты, тупая, кретинская, вшивая машинка!

Он весь дрожит, исходя криком. И думает, где-то в самом отдаленном уголке сознания, не скончается ли он от гнева, не разладятся ли от бешенства все его системы.

Он разворачивается и осторожно выходит. Он настолько вне себя, что не замечает, как крышка соскальзывает с машинки, не слышит легкого позвякивания металла, какое можно услышать, когда литеры стукаются друг о друга.

Он бреется. Лезвие не бреет. Либо лезвие слишком острое и срезает слишком много.

И в том и в другом случае с его губ срываются приглушенные проклятия. Он швыряет лезвие на пол и пинком отбрасывает его к стене.

Он чистит зубы. Проводит между зубами тонкой шелковой нитью. Нить обрывается. Разлохмаченный обрывок застревает в зубах. Он пытается поддеть его вторым обрывком. Он не может выковырнуть белую нить. Она рвется у него в пальцах.

Он вопит. Он вопит на человека в зеркале, замахивается и в бешенстве швыряет обрывок нити. Тот отлетает к стене. Повисает там и раскачивается на волнах, доходящих от его гневного дыхания.

Он вытягивает из коробочки новый кусок зубной нити. Он дает зубной нити еще один шанс. Он сдерживает свой гнев. Если нить соображает, что для нее лучше, она скользнет между зубами и тотчас же вытащит застрявший обрывок.

Так и получается. Накал спадает. Уровень давления с бульканьем снижается, огонь потух, угли раскиданы.

Однако гнев все еще здесь, стоит в сторонке. Энергия не исчезает никуда — основополагающий закон.

Он ест.

Жена ставит перед ним бифштекс. Он берет нож и вилку, нарезает мясо. Мясо жесткое, лезвие тупое.

Алые пятна загораются у него на щеках. Глаза сощуриваются. Он проводит ножом по куску мяса. Лезвие не причиняет зажаренной плоти никакого вреда.

Глаза его широко раскрываются. От сдерживаемого волнения он каменеет, его трясет. Он смотрит на мясо так, словно предоставляет ему последнюю возможность сдаться.

Мясо не сдается.

Он завывает:

— Черт бы тебя побрал!

Белые зубы стиснуты. Нож летит через комнату.

Входит женщина, от тревоги у нее на лбу залегли глубокие морщины. Ее муж вне себя. Ее муж впрыскивает отраву в свои артерии. Ее муж выпускает на волю очередную порцию животной ярости. Тумана, который ко всему прилипает. Который зависает над мебелью, стекает каплями со стен.

Он живой.

И так происходит и днем, и ночью. Его гнев, словно безумные удары топора, обрушивается на дом, на все, что у него есть. Брызги скрежещущей зубами истерики заволакивают мглой окна и падают на пол. Океаны бешеной, неконтролируемой ненависти бушуют во всех комнатах, наполняют каждую пядь пространства подвижной, трепещущей жизнью.

Он лежал на спине и пристально смотрел в испещренный солнечными бликами потолок.

Последний день, говорил он себе. Эта фраза постоянно вертелась в голове с тех пор, как он проснулся.

Он слышал, как в ванной течет вода. Он слышал, как открылся и снова закрылся шкафчик с лекарствами. Он слышал, как ее тапочки шаркают по плиткам пола.

Салли, подумал он, не бросай меня.

— Я покончу с приступами ярости, если ты останешься, — шепотом пообещал он в пространство.

Однако он знал, что не покончит. Это слишком трудно. Проще всего открыть клапан, проще кричать, разражаться тирадами и нападать.

Он перевернулся на бок и уставился в коридор, на дверь ванной комнаты. Увидел выбивающуюся из-под двери полоску света. Салли сейчас там, подумал он. Салли, моя жена, на которой я женился много лет назад, когда был еще молод и полон мечтами.

Он внезапно зажмурил глаза и сжал руки в кулаки. Она снова навалилась на него. Та болезнь, которая делалась все неукротимее с каждым новым приступом. Болезнь отчаяния и несбывшихся надежд. Она уничтожала все. Она обволакивала горьким дымом все его попытки и начинания. Она лишала аппетита, мешала спать, уничтожала привязанность.

— Наверное, если бы у нас были дети… — пробормотал он и, не успев завершить фразу, уже знал, что причина вовсе не в этом.

Дети. Счастливо бы им жилось, когда бы они наблюдали, как их никуда не годный отец с каждым днем погружается все глубже в пучину лихорадочного самоанализа.

Ладненько, мучило его сознание, давай-ка взглянем в лицо фактам. Он стиснул зубы и попытался не думать ни о чем. Однако, словно идиот с тусклым взглядом, сознание повторяло те слова, какие он часто твердил сквозь сон не приносящими отдохновения, мучительными ночами.

Мне сорок лет. Я преподаю английский язык в колледже Форт. Некогда я надеялся стать писателем. Мне казалось, это прекрасное место, чтобы писать. Я буду вести занятия часть дня, а писать все оставшееся время. Салли и я познакомились в школе, а потом поженились. Я думал, все будет просто прекрасно. Я считал, что успех неизбежен. Восемнадцать лет назад.

Восемнадцать лет.

Чем, думал он, ты ознаменован прошествие почти двух десятилетий? Время казалось бесформенным комом провалившихся попыток; ночей, полных терзаний; тайн, ответов и откровений, постоянно ускользающих от него. Словно подвешенный кусок сыра, который приводит в неистовство обезумевшую крысу, выписывая крути у нее над головой.

И постепенно разрасталось чувство обиды. Уходили дни, а он наблюдал, как Салли покупает продукты и одежду, выплачивает арендную плату из его жалкого жалованья. Наблюдал, как она покупает новые занавески или покрывала для кресел, и каждый раз ощущал болезненный укол, потому что только удалялся от того, чтобы посвящать все свое время написанию романов. Каждый потраченный ею цент он воспринимал как удар по своим устремлениям.

Он заставлял себя думать об этом. Он заставлял себя верить, будто бы все, что ему требуется для создания шедевра, это время.

Но как-то раз раздраженный студент накричал на него: «Вы просто третьесортный писака, прикрывающийся своей преподавательской деятельностью!»

Он запомнил эти слова. О господи, как хорошо он запомнил тот момент. Помнил холодную боль, пронзившую его, когда слова ударили его в голову. Помнил дрожь и безрассудство, звеневшие в его голосе.

Он поставил студенту неуд за семестр, несмотря на хорошие оценки. Разразился порядочный скандал. Отец студента приехал в колледж. Все они предстали перед доктором Рэмси, главой отделения английского языка.

Это он тоже помнил, та сцена даже могла заслонить собой все прочие воспоминания. Он, сидящий по одну сторону стола для совещаний, напротив разъяренных отца и сына. Доктор Рэмси, поглаживающий бороду, пока ему не начато казаться, будто он что-то бросает в него. «Что ж, — сказал тогда Рэмси, — посмотрим, сможем ли мы разобраться в этом деле».

Они справились с журналом, оказалось, что студент успевает. Доктор Рэмси посмотрел на него в несказанном изумлении. «Н-да, я что-то не вполне понимаю…» Он многозначительно прервал сказанную медоточивым голосом фразу и вопросительно взглянул на него, дожидаясь объяснений.

И все объяснения были безнадежным, провальным и бессмысленным предприятием. Безответственное отношение, сказал он тогда, непростительная бравада, совершенная аморальность. И доктор Рэмси, толстая шея которого налилась кровью, заявил ему, что за столь абстрактные дисциплины, как мораль, согласно учебным планам, в колледже Форт оценок не ставят.

Был сказано и еще что-то, но это он уже позабыл. Он сделал над собой усилие, чтобы забыть. Однако он никак не мог забыть, что теперь должны пройти еще долгие годы, прежде чем он получит собственную кафедру. Рэмси всячески препятствовал его продвижению. Преподавательского жалованья не хватало, счета громоздились горой, и он так и не приступал к своим сочинениям.

Он вернулся в настоящий момент и обнаружил, что вцепился скрюченными пальцами в простыни. Он поймал себя на том, что с ненавистью сверлит взглядом дверь ванной. «Давай! — мстительно выкрикнул его разум, — Вали обратно к своей мамочке! Вот увидишь, как мне наплевать. И почему это — расстаться на время? Исчезни навсегда! Оставь меня в покое. Может быть, тогда я смогу что-нибудь написать».

Может быть, тогда я смогу что-нибудь написать.

От этой фразы его замутило. Она больше не имела никакого смысла. Как слово, которое повторяют снова и снова, пока оно не превращается в абракадабру, эта фраза давно уже перестала что-то значить для него. Она звучала глупо, как какое-нибудь дурацкое клише из мыльной оперы. Герой возвещает драматическим тоном: «Господи, может быть, теперь я смогу что-нибудь написать». Чушь!

Однако на секунду он подумал: а вдруг это правда? Может, теперь, когда она уходит, он сможет забыть о ней и действительно засесть за работу? Уйти из колледжа. Уехать куда-нибудь, запереться в дешевых меблированных комнатах и писать.

У тебя на счету сто двадцать три доллара и восемьдесят девять центов, проинформировал здравый смысл. Он сделал вид, будто бы это единственное, что удерживает его на месте. Однако в глубине души задался вопросом, сможет ли он вообще писать где-либо. Часто этот вопрос всплывал, когда он меньше всего ожидал его. У тебя есть целых четыре свободных часа по утрам, явилась зловещим призраком холодная мысль. Достаточно времени, чтобы написать много тысяч слов. Так что же ты не пишешь?

И ответ заплутал в дебрях «если бы» и «ну» и в бесконечных причинах, за которые он цеплялся, словно утопающий за соломинку.

Дверь ванной открылась, и она вышла, одетая в свой лучший красный костюм.

Он вдруг понял, что она носит один и тот же костюм больше трех лет, не покупая себе ничего нового. Осознание этого факта разозлило его еще больше. Он закрыл глаза, понадеявшись, что она не смотрит на него. Ненавижу ее, думал он. Ненавижу ее за то, что она испортила мне жизнь.

Он услышал шуршание юбки, когда она села за туалетный столик и выдвинула ящик. Он так и не открывал глаз, слушая, как жалюзи легонько постукивают об оконную раму от прикосновений утреннего ветерка. Он ощущал запах ее духов, витающий в воздухе.

И он пытался представить, что дом будет пустым все время. Он пытался представить, как приходит домой с занятий, а в доме нет дожидающейся его Салли. Почему-то эта мысль показалась совершенно невероятной. И это рассердило его. Да, думал он, я прирос к ней. Она обслуживала меня, пока я не сделался зависимым от нее в самых насущных мелочах, и теперь страдаю от ложного убеждения, будто не смогу без нее жить.

Он неожиданно развернулся на матрасе и посмотрел на нее.

— Значит, ты действительно уходишь, — произнес он холодным тоном.

Она быстро обернулась и взглянула на него. На ее лице не было злости. Она глядела устало.

— Да, — ответила она. — Я ухожу.

Скатертью дорожка. Слова пытались сорваться с его языка. Он прикусил язык.

— Полагаю, у тебя имеются причины, — сказал он.

Ее плечи чуть дрогнули, и он решил, что это жест усталого удивления.

— Я не собираюсь с тобой спорить, — сказал он. — Твоя жизнь, делай, что хочешь.

— Спасибо, — пробормотала она.

Она ждет извинений, подумал он. Ждет, чтобы он сказал, что не ненавидит ее, как он утверждал недавно. Что он ударил не ее, а все свои искореженные, разбитые надежды. Хочет насладиться зрелищем того, как он топчет собственную веру.

— И на какое же время мы расстаемся? — поинтересовался он ехиднейшим тоном.

Она покачала головой.

— Не знаю, Крис, — ответила она ровно. — Все зависит от тебя.

— От меня, — повторил он. — Все ведь вечно зависит от меня?

— О, пожалуйста, доро… Крис. Я больше не хочу спорить. Я слишком устала спорить.

— Конечно, куда проще собрать вещички и сбежать.

Она развернулась и посмотрела на него. Глаза ее были очень темные и несчастные.

— Сбежать? — переспросила она. — Ты обвиняешь меня в бегстве после восемнадцати лет совместной жизни? Восемнадцати лет, когда я наблюдала, как ты уничтожаешь себя? А заодно и меня. О, не надо делать удивленное лицо. Полагаю, ты прекрасно знаешь, что почти довел до сумасшествия и меня.

Она отвернулась, и он увидел, как задрожали ее плечи. Она смахнула с глаз слезинки.

— Это н-не просто из-за того, что ты меня ударил, — проговорила она. — Ты все время повторял это вчера вечером, когда я сказала, что ухожу. Неужели ты думаешь, что это было бы важно, если бы… — Она сделала глубокий вдох. — Если бы это означало, что ты разозлился на меня? Будь это так, я могла бы терпеть побои хоть каждый день. Но ты же ударил не меня. Я для тебя пустое место. Я для тебя никто.

— Ну, перестань говорить такие…

— Нет, — перебила она. — Этот как раз та причина, по которой я ухожу. Потому что мне невыносимо наблюдать, как ты с каждым днем все сильнее ненавидишь меня за что-то… в чем я не виновата.

— Мне казалось, ты…

— Ничего больше не говори, — сказала она, поднимаясь.

Она поспешно вышла из комнаты, и он услышал ее шаги в гостиной. Он уставился на туалетный столик.

«Ничего больше не говори?» — переспросило его сознание, словно она все еще была здесь. Нет уж, мне есть еще что сказать, много всего. Ты вроде бы не сознаешь, чего я лишился. Ты вроде бы не понимаешь. У меня были надежды, о боже, какие у меня были надежды. Я хотел писать прозу, от которой люди бы застывали, разинув рты. Я собрался рассказать им то, что им требовалось знать больше всего на свете. Я хотел поведать им это знание так, что они и не заметили бы, как им открылась истина. Я собирался создавать бессмертные шедевры.

А теперь, когда я умру, я просто стану покойником. Я заперт в этой вгоняющей в тоску деревне, погребен в техническом колледже, где люди с восторгом таращатся в грязь, даже не догадываясь, что у них над головой светят звезды. Но что я могу сделать, что я могу?..

Поток мыслей прервался. Он обвел несчастным взглядом ее флакончики с духами, пудреницу, которая вызванивала мелодию песенки «Вечно» каждый раз, когда открывали крышку.

Я буду помнить тебя всегда. Вечно.

В сердце моем будет образ твой. Вечно.

Слова детские, комичные, подумал он. Однако горло его сжалось, и он ощутил, что его бьет дрожь.

— Салли, — произнес он. Но так тихо, что едва расслышал сам.

Прошло некоторое время, он встал и оделся.

Пока он натягивал брюки, ковер под ним заскользил по полу, и ему пришлось схватиться за шкаф, чтобы не упасть. Он посмотрел себе под ноги, сердце тяжко колотилось от всепоглощающей ярости, которую он научился исторгать из себя за доли секунды.

— Будь ты проклят, — пробормотал он.

Он забыл о Салли. Забыл обо всем. Он хотел поквитаться хотя бы с ковром. Он бешеными пинками загнал его под кровать. Гнев нахлынул и прошел. Он покачал таловой. Я болен, думал он. Он подумал о том, чтобы пойти к ней и сказать, что он болен.

Рот его сжался, когда он вошел в ванную. Я не болен, подумал он. Во всяком случае, не телесно. Это разум мой болен, а она делает ему только хуже.

В ванной после нее все еще было влажно и тепло. Он немного приоткрыл окно и засадил в палец занозу. Приглушенно обругал окно. Поднял голову. «Зачем, собственно, шептать? — спросил он себя. — Чтобы не услышала она?»

— Черт бы тебя подрал! — заорал он на окно во весь голос. Он кусал палец, пока не вытащил из него микроскопическую щепку.

Дернул дверцу шкафчика. Дверцу заело. Лицо его налилось краской. Он дернул сильнее, дверца стремительно распахнулась и ударила его по запястью. Он крутанулся на месте, хватая себя за запястье, с болезненным шипением откинул голову назад.

Он стоял там, с затуманенным от боли взглядом, и глядел в потолок. Он смотрел на трещину, которая, безумно извиваясь, бежала по потолку. Потом он закрыл глаза.

И начал ощущать что-то. Нечто неуловимое. Нечто зловещее, Он задумался об этом. Да чего там, это, разумеется, я сам, решил он. Сказывается моральное дряхление моего подсознания. Оно вопит изнутри меня: «Ты должен быть наказан за то, что отправляешь свою несчастную жену в объятия ее мамаши. Ты не мужчина. Ты просто…»

— Слушай, заткнись, — сказал он.

Он вымыл руки, лицо. Провел пальцем по подбородку. Пора побриться. Он осторожно открыл дверцу шкафа и вынул опасную бритву. Поднял ее перед собой и взглянул на лезвие.

Рукоятка разболталась. Он быстро уверил себя в этом, когда бритва раскрылась, будто по собственному желанию. Он вздрогнул, увидев, как лезвие выскочило и заблестело в свете вмонтированной в шкафчик лампы.

Он смотрел в зачарованном оцепенении на сверкающую сталь. Потрогал края лезвия. Какое острое, подумал он. От малейшего прикосновения останется порез. До чего же жуткая штука.

— Это моя рука.

Он невольно произнес эти слова и внезапно сложил бритву. Это была его собственная рука, должна была быть. Не могло же лезвие выскочить само собой. Это все больное воображение.

Но бриться он не стал. Он положил бритву обратно в шкафчик со смутным ощущением отсрочки приговора.

И плевать, если кто-то считает, будто бы бриться нужно каждый день, бормотал он. Я не желаю рисковать тем, что у меня соскользнет рука. Лучше купить безопасную бритву. Эта не для меня, я слишком издергался.

Внезапно, вызванная этими словами, у него в голове всплыла картина его самого восемнадцатилетней давности.

Он вспомнил свое свидание с Салли. Вспомнил, как рассказывал ей, что спокоен, как покойник. Ничто меня не тревожит, уверял он. И на тот момент это была чистая правда. Еще он вспомнил, как говорил ей, что не любит кофе, что ему достаточно одной чашки, чтобы не заснуть всю ночь. Что он не курит — ему не нравится ни вкус, ни запах. Хочу оставаться здоровым, говорил он. Он вспомнил свои точные слова.

— И что теперь?.. — бормотал он своему исхудалому и потрепанному отражению.

Теперь он каждый день пьет кофе литрами. Пока тот не начинает булькать у него в желудке черной лужей, и спать он способен не больше, чем летать. Теперь он курит одну за одной, оставляя на пальцах никотиновые пятна, пока в горле не начинает першить и саднить, пока он не лишается возможности писать карандашом, потому что руки ходят ходуном.

Однако все эти стимуляторы все равно не помогали ему творить. Заправленная в машинку бумага оставалась чистой. Слова не приходили, сюжет умирал, не родившись. Характеры персонажей ускользали от него, издеваясь и насмехаясь над ним из-за завесы бездарности, с которой они были созданы.

А время уходило. Оно мчалось быстрее и быстрее, будто бы избрав его для высшей меры наказания. Его, человека, который начал ценить время до такой степени болезненно, что вся его жизнь пришла в упадок, а сама мысль о быстротечности жизни доводила до исступления.

Пока он чистил зубы, он пытался припомнить, когда эти приступы бешенства начали овладевать им. Однако определить это не было никакой возможности. Они начались где-то там, во мгле, сквозь которую ничего не было видно. С одного раздраженного слова, со злобного подергивания мышц. Со взгляда, полного неукротимой враждебности.

Вот оттуда, подобная разрастающейся амебе, и начиналась его извращенная, направленная не в ту сторону эволюция, в которой он сейчас достиг апогея: ожесточенный, издергавшийся человек, который находит единственное утешение в ненависти.

Он выплюнул белую пену и прополоскал рот. Когда он ставил на место стакан, тот треснул, и острый осколок впился ему в руку.

— Проклятье! — выкрикнул он.

Он крутанулся на пятках и сжал кулак. И тотчас же разжал, когда осколок еще глубже вошел в ладонь. Он стоял со слезами на глазах, тяжело дыша. Подумал о том, что Салли слышит его, в очередной раз получая звучное доказательство того, что у него шалят нервы.

Прекрати сейчас же! — приказал он себе. Ты никогда не сможешь ничего сделать, пока не укротишь эти приступы бешенства.

Он закрыл глаза. На мгновенье задумался, почему у него такое ощущение, будто бы все это начало происходить с ним только в последнее время. Как будто бы некая мстительная сила завелась у него в доме, вселила неукротимую жизнь в неодушевленные предметы. Угрожает ему. Однако мысль была безликой, мимолетной тенью в плотной толпе мыслей, марширующих перед его внутренним взором, замеченной, но не оцененной.

Он вынул из ладони осколок. Завязал темный галстук.

Потом вышел в столовую, поглядев на часы. Уже десять тридцать. Половина утра прошла. Больше половины того времени, когда он мог бы сидеть, пытаясь создать ту самую прозу, от которой все застынут и разинут рты.

Теперь подобное происходило чаще, чем ему хотелось в этом признаваться даже самому себе. Он спал допоздна, выдумывал неотложные дела, занимался чем угодно, лишь бы оттянуть ужасный момент, когда придется сесть за машинку и попытаться пожать хоть какой-то урожай с пустыни собственного ума.

С каждым разом делалось все труднее. И с каждым разом он злился все сильнее и ненавидел все больше. И не замечал до сих пор, когда стало уже слишком поздно, что в Салли нарастает отчаяние и она больше не в силах выносить его злость и его ненависть.

Она сидела за кухонным столом и пила черный кофе. Она тоже пила гораздо больше кофе, чем раньше. И, как он сам, пила его черным, без сахара. От этого нервы расшатывались и у нее. И еще теперь она курила, хотя начала курить всего год назад. Она не получала от сигарет никакого удовольствия. Она вдыхала дым глубоко в легкие, после чего быстро выдыхала. И руки у нее дрожали почти так же сильно, как у него.

Он налил себе чашку кофе и сел напротив нее. Она начала вставать из-за стола.

— В чем дело? Тебе уже невыносим даже мой вид?

Она села обратно и глубоко затянулась сигаретой, зажатой в руке. После чего затушила ее на блюдце.

Он ощутил тошноту. Ему хотелось выбраться из этого дома немедленно. Он казался ему чужим и странным. У него было такое чувство, будто она отказывается от всяких притязаний на дом, будто она отступает. Прикосновения ее рук и любовное отношение, каким она одаривала каждую комнату, — все это было взято обратно. Все это лишилось своей осязаемости, потому что она уходила. Она бросала дом, и он переставал быть их домом. Он очень остро ощущал это.

Сгорбившись на стуле, он отодвинул от себя чашку и уставился на желтую клеенку на столе. Ему казалось, что он и Салли застыли во времени, что секунды растягиваются, словно гигантские тянучки, пока каждая из них не превращается в вечность. Часы тикали медленнее. И дом превратился в другой дом.

— Ты каким поездом едешь? — спросил он, прекрасно зная, что есть только один утренний поезд.

— В одиннадцать сорок семь, — ответила она.

Когда она сказала это, он ощутил, как его живот намертво приклеился к позвоночнику. Он охнул, настолько сильна была физическая боль. Она подняла на него глаза.

— Обжегся, — поспешно пояснил он, и она встала и поставила свою чашку с блюдцем в раковину.

Почему я так сказал? — думал он. Почему я не мог сказать, что мне больно, потому что меня переполняет страх при мысли, что она меня покидает? Почему я все время говорю то, чего говорить не собирался? Я не такой уж плохой. Однако каждый раз, когда я заговариваю, я все выше возвожу вокруг себя стену из ненависти и горечи, из-за которой в итоге сам не могу вырваться.

Словами я соткал себе саван и скоро под ними же себя похороню.

Он смотрел ей в спину, и грустная усмешка кривила его рот. Я могу еще думать о словах, когда от меня уходит жена. Как это печально.

Салли вышла из кухни. Его сознание вернулось к своему брюзгливому монологу. Вот в какую игру мы играем. Гонка за лидером. Ты выходишь с высоко поднятой головой, с высокомерным видом, оскорбленная сторона. Предполагается, что я должен следовать за тобой, плечи поникшие, полный раскаяния, изливающий поток униженных извинений.

Снова осознав свои мысли, он напряженно застыл за столом, все его тело подрагивало от ярости. Он заставил себя расслабиться и закрыл глаза левой рукой. Он сидел так, пытаясь в тишине и темноте справиться с горем.

Оно не проходило.

И тогда сигарета сильно обожгла ему пальцы, и он выпрямился. Сигарета упала на пол, рассыпая пепел. Он наклонился и поднял ее. Бросил окурок в мусорное ведро и промахнулся. Черт с ним, подумал он. Он встал и свалил свою чашку с блюдцем в раковину. Блюдце разломилось пополам, порезав ему большой палец на правой руке. Он не стал останавливать кровь. Ему было наплевать.

Она была в комнате для гостей, заканчивала укладывать вещи.

Комната для гостей. Теперь эти слова терзали его. Когда они перестали называть ее детской? Когда это начало разъедать ее изнутри, потому что она была так полна любви и так сильно хотела детей? Когда он начал замещать потерю не чем иным, как вулканическими извержениями злости и ежеминутными реакциями своих обнаженных нервов на любые раздражители?

Он стоял в дверном проеме и смотрел на нее. Ему хотелось избавиться от пишущей машинки, сесть и писать вереницы слов. Ему хотелось отпраздновать свою близкую свободу. Подумать обо всех деньгах, какие можно будет сэкономить. Подумать о том, как скоро он сможет уехать и написать все то, что всегда хотел написать.

Он стоял в дверном проеме, больной.

Неужели это возможно? — спрашивал он мысленно, не веря себе. Возможно, чтобы она ушла? Они же муж и жена. Они жили и любили в этом доме больше восемнадцати лет. И вот теперь она уходит. Складывает стопки одежды в свой старый черный чемодан и уходит. Он не мог с этим смириться. Он не мог этого понять, не мог соотнести с привычным ежедневным ритуалом. Как это впишется в обычную схему? Схему, по которой Салли следует быть именно здесь, убирать, готовить, стараться сделать их дом уютным и счастливым.

Он задрожал и, резко развернувшись, пошел обратно в свою спальню.

Упал на кровать и уставился на тихонько тикающие электронные часы, стоящие на тумбочке.

Уже больше одиннадцати, заметил он. Меньше чем через час мне придется читать лекцию группе идиотов-первокурсников. А на письменном столе в большой комнате громоздится гора зачетных сочинений, через которые мне придется с тоской пробираться, ощущая, как живот сводит судорогой от скудости их интеллекта, от их недоразвитой речи.

И вся эта требуха, все эти километры кошмарной прозы сплетутся у него в голове в запутанный клубок. После чего этот клубок начнет разматываться прямо в его собственном сочинении до тех пор, пока он не станет спрашивать себя, в силах ли жить дальше. Я перевариваю отбросы, подумал он. Что ж удивительного в том, что я и выдаю то же самое?

Приближался новый приступ гнева, в нем уже горел огонек, постепенно раздуваемый дальнейшими размышлениями. Этим утром я ничего не написал. Как и любым другим утром после множества прочих утр за последнее время. Я делаю все меньше и меньше. Я ничего не пишу. Или же пишу ничего не стоящую дрянь. В двадцать лет я писал лучше, чем сейчас.

Я никогда не напишу ничего выдающегося!

Он вскочил на ноги и повернул голову, высматривая что-нибудь, что можно ударить, что-нибудь, что можно сломать, ненавидеть такой ненавистью, чтобы это что-нибудь испепелилось на месте.

Казалось, будто бы комнату заволокло туманом. Он ощутил дрожь. Левая нога ударила в угол кровати.

Он задохнулся от ярости. Заплакал. Слезы ненависти, сожаления и сострадания к самому себе. Я пропал, подумал он. Пропал. Ничего нет.

Он сделался очень спокойным, непроницаемо-спокойным. Лишенным сожалений, эмоций. Надел пиджак от костюма. Надел шляпу, взял с комода свой портфель.

Остановился перед дверью комнаты, где она все еще возилась со своим чемоданом. По крайней мере, у нее сейчас есть чем заняться, подумал он, так что ей не придется смотреть на меня. Он ощутил, что сердце бухнуло, словно тяжелый барабан.

— Удачно тебе съездить к маме, — произнес он бесстрастным тоном.

Она подняла голову и увидела застывшее на его лице выражение. Она отвернулась и закрыла глаза рукой. Он вдруг ощутил жгучее желание кинуться к ней и умолять ее о прощении. Чтобы все снова стало как было.

Затем он опять подумал о кипах бумаги и годах жизни, которые мог бы истратить на написание романов. Отвернулся и пошел через гостиную. Маленький коврик чуть скользнул в сторону и помог ему сконцентрировать ту злость, в которой он нуждался. Он отшвырнул его в сторону, и, ударившись о стену, коврик рухнул бесформенной кучей.

Он с грохотом закрыл за собой дверь.

Его сознание затараторило. Вот теперь она, как в мыльной опере, бросится на кровать и начнет рыдать в горестном раскаянии. Вот она впивается ногтями в подушку и со стоном произносит мое имя и шепчет, что пропала.

Его ботинки быстро поскрипывали по тротуару. Господи, помоги мне, думал он. Господи, помоги всем нам, несчастным неудачникам, которые могут писать, только если будут испытывать свое сердце на износ, потому что на творчество у них нет времени.

Стоял прекрасный день. Его глаза это видели, но разум не воспринимал. Деревья, покрытые густой листвой, воздух теплый и свежий. Дыханием весны веяло на улицах. Он ощущал, как оно обдает его, пока шел вдоль квартала и переходил Мейн-стрит, чтобы попасть на автобусную остановку.

Здесь, на углу, он встал и обернулся на свой дом.

Она там, машинально рассуждал разум. Внутри, в доме, где мы прожили больше восемнадцати лет. Она собирается, или плачет, или делает что-то еще. И скоро она позвонит в компанию «Кампус кеб». Оттуда за ней приедет такси. Водитель погудит в клаксон, Салли наденет свое светлое весеннее пальто и вынесет на порог чемодан. В последний раз запрет за собой дверь.

— Нет…

Он не смог удержать это слово в себе. Он все еще смотрел на дом. Голова раскалывалась. Он увидел, что все вокруг идет волнами. Я болен, подумал он.

— Я болен!

Он прокричал это. Рядом не было никого, кто мог бы услышать. Он стоял, пристально глядя на дом. Она уезжает навсегда, сообщило его сознание.

Ну и хорошо! Я буду писать, писать, писать. Он позволил этим словам просочиться в голову и затмить все остальные.

В конце концов, у человека есть право выбора. Он посвящает жизнь либо работе, либо жене, детям и дому. Сочетать это невозможно, во всяком случае, не в наше время и не в его возрасте. Не в этом безумном мире, где Бог идет после богатства, а достоинства после достатка.

Он глядел в сторону, когда автобус в зеленую полоску перевалил через далекий холм и начал приближаться. Он сунул портфель под мышку и полез в карман пальто за жетоном. В кармане была дырка. Салли должна бы была ее зашить. Что ж, теперь она ее никогда не зашьет. Но какая, в сущности, разница?

Уж лучше я сохраню в целости свою душу, чем одежду, которую ношу.

Слова, слова, думал он, когда автобус остановился перед ним. Сейчас они протекают сквозь меня, потому что она уходит. Является ли это свидетельством того, что именно ее присутствие раньше закупоривало каналы, по которым идет мысль?

Он кинул жетон в монетоприемник и, покачиваясь, прошел через весь автобус. Миновал знакомого преподавателя, рассеянно ему кивнув. Упал на заднее сиденье и уставился в противный, покрытый резиной пол.

Это прекрасная жизнь, продолжал надрываться разум. Я так ею доволен, своей жизнью. И своими великими и благородными достижениями.

Он на секунду открыл портфель и заглянул в толстый проспект, который составил с помощью доктора Рэмси.

Первая неделя. 1. Пьеса-моралите «Каждый человек». Обсуждение. Чтение избранных отрывков из «Хрестоматии классической литературы для первого курса колледжей». 2. «Беовульф». Чтение. Семинарское обсуждение. Двадцать минут на подбор цитат без предварительной подготовки.

Он сунул стопку бумаги обратно в портфель. Меня от этого тошнит, подумал он. Ненавижу все это. Классическая литература стала моим проклятием. Я начинаю истово ненавидеть само упоминание о ней. Чосер, поэты Елизаветинской эпохи, Драйден, Поуп, Шекспир. Можно ли придумать большее оскорбление для человека, чем заставить его ненавидеть эти имена, потому что он должен делиться ими с тупоумным отребьем? Потому что он должен сокращать их произведения, делая их удобоваримыми для олухов, которым впору рыть канавы?

Он вышел из автобуса и двинулся по длинной, уводящей вниз по склону холма Девятой улице.

Он шел и чувствовал себя кораблем без парусов, брошенным на произвол многочисленных течений. Он ощущал себя отдельно от города, от страны, от мира. Если бы кто-нибудь сказал мне, что я призрак, думал он, я был бы склонен поверить ему.

Что она делает сейчас?

Он задавался этим вопросом, пока дома проплывали мимо него. О чем она думает, пока я стою тут и городок Форт проплывает передо мной, словно призрачные театральные декорации? Что сейчас у нее в руках? Какое выражение застыло на ее миловидном лице?

Она одна в доме, в нашем доме. В доме, который мог бы быть нашим. А теперь это просто шелуха, пустая коробка для мебели, сделанная из досок и металла. Ничего, кроме неодушевленной материи.

Что бы там ни говорил Джон Мортон.

Со всеми его разделениями золотых пластин, пробирками и Всевышним Микроскопом. При всей своей высокоэрудированной болтовне и таблицами логарифмов преподает он всего-навсего ведовство. Просто идиотизм. Идиотизм, из-за которого этот осел, Чарльз Форт, обременил мир своими туманными фантазиями. Идиотизм, сподвигнувший этого кретина миллионера облагодетельствовать здешние края — возвести на засушливой почве громадные каменные здания и устроить настоящий зоопарк с глядящими круглыми глазами учеными мужами, которые вечно выискивают философский камень, пока прочие клоуны взрывают мир прямо у них под ногами.

Нет, в мире нет ничего правильного, думал он, проходя под аркой и оказываясь в просторном зеленом кампусе.

Он поглядел на огромный Центр физико-биологических наук, на гранитный фасад, поблескивающий в лучах утреннего солнца.

Она сейчас вызывает такси. Он посмотрел на часы. Нет, Она уже едет в такси. Едет по молчаливым улицам. Мимо домов, через торговый квартал. Мимо зданий из красного кирпича, выплевывающих из себя селян и студентов. Через городок, являющий собой попурри из изощренного и неотесанного.

Вот сейчас такси поворачивает на Десятую улицу. Теперь тащится вверх по холму, переваливает на другую сторону. Плавно подъезжает к железнодорожной станции. Теперь…

— Крис!

Голова его резко повернулась, тело вздрогнуло от удивления. Он поглядел на широкие двери Корпуса ментальных наук. Оттуда выходил доктор Мортон.

Мы вместе ходили в школу восемнадцать лет назад, подумал он. Однако я питал к точным наукам очень небольшой интерес. Предпочитал даром растрачивать время на вековую культуру. Вот почему я младший преподаватель, а он доктор и возглавляет свое собственное отделение.

Все это вихрем пронеслось в мозгу, пока доктор Мортон подходил, улыбаясь. Он похлопал Криса по плечу.

— Привет, дружище, — сказал он. — Как дела?

— А как они обычно?

Улыбка доктора Мортона угасла.

— Что-то случилось, Крис? — спросил он.

Я не стану рассказывать тебе о Салли, подумал Крис. Уж лучше умереть. От меня ты об этом никогда не узнаешь.

— Все как обычно, — ответил он.

— Ты еще на ножах с Рэмси?

Крис пожал плечами. Мортон бросил взгляд на большие часы на фасаде Корпуса ментальных наук.

— Слушай, — начал он, — а чего мы здесь стоим? У тебя же занятия только через полчаса?

Крис ничего не ответил. Он хочет пригласить меня на чашку кофе, подумал он. Хочет осчастливить меня новой порцией своих завиральных теорий. Хочет использовать меня в качестве жилетки, чтобы поплакаться о своей ментальной карусели.

— Давай пойдем выпьем кофе, — сказал Мортон, беря Криса под руку.

Они прошли несколько шагов в молчании.

— Как Салли? — спросил затем Мортон.

— Прекрасно, — ответил он ровным тоном.

— Отлично. О, кстати. Может, я зайду к тебе завтра или послезавтра за книгой, которую забыл у вас в четверг.

— Заходи.

— Что мы там говорили о Рэмси?

— Лично я ничего.

Мортон пропустил это мимо ушей.

— Ты не думал о том, что я тебе говорил? — спросил он.

— Ты имеешь в виду свою сказочку о моем доме… Нет. Я не думал об этом больше, чем оно того заслуживает, то есть не думал вообще.

Они обогнули угол здания и двинулись в сторону Девятой улицы.

— Крис, это непростительное легкомыслие, — сказал Мортон. — Ты не имеешь права опровергать то, в чем не разбираешься.

Крису захотелось вырвать свою руку, развернуться и бросить Мортона прямо здесь. Ему до тошноты надоели слова, слова, слова. Он хотел побыть один. Он почти что мечтал прямо сейчас приставить себе к виску пистолет и покончить со всем разом. Да, я бы смог, подумал он. Если бы кто-нибудь дал мне его, я бы сделал это сию же секунду.

Они поднялись по каменным ступеням на тротуар и перешли улицу, направляясь в кафе кампуса. Мортон открыл дверь и пропустил Криса вперед. Крис прошел вглубь и проскользнул в деревянную кабинку.

Мортон принес два кофе и сел напротив него.

— Послушай меня, — начал он, размешивая сахар, — я твой лучший друг. Во всяком случае, считаю себя таковым. И будь я проклят, если стану сидеть молча и смотреть, как ты убиваешь себя.

Крис ощутил, как ухнуло сердце. Он с трудом сглотнул комок в горле. Избавился от мыслей, как будто бы Мортон мог бы их увидеть.

— Забудь об этом, — сказал он. — Мне плевать на твои доказательства. Я не верю ни одному из них.

— Как же, черт возьми, тебя убедить? — спросил Мортон. — Неужели ты готов разрушить свою жизнь?

— Слушай, — раздраженно заговорил Крис, — я этому не верю. Вот и все. Забудь раз и навсегда, плюнь на это.

— Послушай, Крис, я могу тебе доказать…

— Ничего ты мне не можешь доказать! — отрезал Крис.

Мортон был терпелив.

— Это общепризнанный феномен, — сказал он.

Крис посмотрел на него с отвращением и помотал головой.

— Ну что за сны снятся парням в белых халатах в священных кельях их лабораторий! Вы можете заставить себя поверить во что угодно, только дай вам время. Если, конечно, вам удастся измерить это что угодно.

— Ты будешь меня слушать, Крис? Сколько раз ты сам жаловался мне на занозы, на дверцы шкафов, которые внезапно открываются, на ковры, которые ускользают из-под ног? Сколько раз?

— О, ради бога, не начинай все с начала. А не то я встану и уйду. Я не в настроении выслушивать лекции. Оставь их для тех идиотов, которые каждый семестр вносят плату, чтобы их выслушивать.

Мортон поглядел на него, качая головой.

— Как бы мне хотелось до тебя достучаться, — произнес он.

— Забудь об этом.

— Забыть об этом? — усмехнулся Мортон. — Неужели ты не понимаешь, что ты в опасности из-за своих вспышек гнева?

— Говорю тебе, Джон…

— Куда, как по-твоему, уходит этот гнев? Думаешь, он исчезает в никуда? Нет. Ничего подобного. Он уходит в твои комнаты, в твою мебель, в воздух. Он уходит в Салли. От него все делается нездоровым, включая тебя самого. Он вытесняет твою личность. Он устанавливает связь между одушевленным и неодушевленным. Психоболизм. И не смотри так возмущенно, словно ты ребенок, который не в силах вынести само слово «шпинат». Сядь на место, ради всего святого. Ты все-таки взрослый человек, вот и выслушай меня как взрослый.

Крис закурил сигарету. Он позволил словам Мортона слиться в лишенный смысла гул. Поглядел на настенные часы. Без четверти двенадцать. Через две минуты, если нет изменений в расписании, она уедет. Поезд тронется, и городок Форт окажется для нее позади.

— Я повторял тебе бесчисленное количество раз, — говорил Мортон. — Никто не знает, из чего это сделано. Атомы, электроны, чистая энергия — все это только слова. Кто знает, где конец? Мы строим догадки, теоретизируем, изыскиваем способы измерения. Но мы не знаем. И в том-то все и дело. Подумай о человеческом разуме и его по-прежнему неведомых возможностях. Это же неисследованный континент, Крис. И он может оставаться таковым очень долго. И все это время силы, о которых мы только догадываемся, будут влиять на нас, возможно, влиять на материю, пусть мы и не можем измерить их никакими счетчиками. И я утверждаю, что ты отравляешь свой дом. Я считаю, твои вспышки гнева внедряются в его структуру, в каждый предмет, до которого ты дотрагиваешься. Все они подвергаются твоему влиянию и твоей неконтролируемой ярости. И еще я думаю, что, если бы не присутствие Салли, являющееся сдерживающим фактором, тогда… ты вполне мог бы подвергнуться нападению собственного…

Крис услышал последние фразы.

— Слушай, прекрати нести эту чушь! — злобно выкрикнул он, — Ты болтаешь, как какой-то Том Свифт[1].

Мортон вздохнул. Провел пальцами по краю чашки, печально покачал головой.

— Н-да, — произнес он, — все, что мне остается, надеяться, что ничего не случится. Мне совершенно очевидно, что ты не собираешься меня слушать.

— Поздравляю, наконец-то ты пришел к выводу, с которым я абсолютно согласен, — заявил Крис. Он посмотрел на часы. — А сейчас, с твоего позволения, я отправлюсь выслушивать, как тупоумные кретины спотыкаются на словах, постичь которые у них нет ни малейшего шанса.

Они поднялись.

— Я заплачу, — сказал Мортон, но Крис уже со звоном положил монету на прилавок и вышел. Мортон вышел вслед за ним, задумчиво опуская в карман его сдачу.

На улице он похлопал Криса по плечу.

— Постарайся не обращать на все это внимания, — сказал он. — Кстати, почему бы тебе и Салли не прийти сегодня вечером ко мне? Мы бы сыграли в бридж.

— Это невозможно, — ответил Крис.

Студенты читали отрывки из «Короля Лира». Они склонялись над книгами. Он смотрел на них невидящим взглядом.

Я должен сдерживать себя, думал он. Я должен забыть ее, вот и все. Она ушла. Я не собираюсь сокрушаться по этому поводу. Я не собираюсь надеяться, наперекор здравому смыслу, что она может вернуться. Я и не хочу, чтобы она возвращалась. Я прекрасно обойдусь без нее. Свободный и ничем не связанный.

Поток мыслей иссяк. Он почувствовал себя пустым и беспомощным. Он почувствовал себя так, будто за всю оставшуюся ему жизнь он не сможет написать ни единого слова. Может быть, думал он, неприятно пораженный этой мыслью, может быть, это всего лишь расстройство, вызванное ее уходом, лишает мой разум способности подбирать слова. Ведь в конечном счете те слова, которыми я думаю, идеи, которые развиваю, пусть и поспешно, полностью связаны с ней, с ее уходом и собственной моей бесполезностью из-за него.

Он оборвал себя. «Нет!» — выкрикнул он в молчаливой борьбе. Я не позволю, чтобы так было. Я силен. Это чувство всего лишь временное, очень скоро я научусь обходиться без нее. И вот тогда я начну работать. Так работать, как до сих пор только мог мечтать. В конце концов, разве я не жил все эти восемнадцать лет? Разве эти годы не переполнили меня сверх всякой меры образами и звуками, идеями, впечатлениями, озарениями?

Он задрожал от волнения.

Кто-то помахал рукой у него перед лицом. Он сфокусировался и холодно взглянул на девушку.

— В чем дело? — спросил он.

— Вы не скажете, когда вы будете раздавать наши зачетные работы, профессор Нил? — спросила она.

Он уставился на нее, правая щека задергалась. Он был готов выкрикнуть ей в лицо все имеющиеся в его распоряжении ругательства.

— Вы получите свои работы тогда, когда я их проверю, — ответил он натянуто.

— Да, но…

— Вы меня слышали, — сказал он.

Тон его повысился к концу фразы. Девушка села на место. Опуская голову, он заметил, как она взглянула на парня, сидевшего рядом с ней, и пожала плечами, на лице ее отражалось презрение.

— Мисс…

Он полистал свой кондуит и отыскал ее фамилию.

— Мисс Форбс!

Она подняла глаза, с ее лица сбежала вся краска, только алые губы резко выделялись на фоне белой кожи. Раскрашенная кукла. Слова раздирали его изнутри.

— Покиньте сейчас же аудиторию, — резко приказал он.

Смятение отразилось на ее лице.

— Почему? — спросила она тонким жалобным голосом.

— Должно быть, вы меня не услышали, — проговорил он, ощущая, как разрастается гнев. — Я сказал, выйдите из аудитории!

— Но…

— Вы меня слышали! — прокричал он.

Она поспешно собрала свои книги, руки ее дрожали, лицо горело от смущения. Она неотрывно смотрела в пол, горло ее конвульсивно подергивалось, когда она шла по проходу и выходила из аудитории.

Дверь за ней закрылась. Он упал на место. Его ужасно тошнило. Теперь, думал он, все они восстанут против меня, защищая эту тупоумную девчонку. Доктор Рэмси получит новую порцию масла в свой огонек.

И все они были правы.

Он не мог отделаться от этой мысли. Они были правы. Он знал это. В той далекой части своего разума, которая оставалась свободной от бездумной страсти, он знал, что сам он распоследний кретин. У меня нет права учить других. Я даже самого себя не могу научить, как быть человеком. Он хотел кричать эти слова вслух и каяться, заливаясь слезами, а потом выброситься в одно из открытых окон.

— Прекратите шептаться! — потребовал он яростно.

В аудитории стояла тишина. Он сидел, напряженный, дожидаясь каких-либо проявлений воинственности. Я ваш учитель, говорил он себе, мне надо повиноваться, я…

Мысль умерла. Он снова отключился. Что там студент или эта девчонка спрашивали о зачетных работах? Что это вообще такое?

Он поглядел на часы. Через несколько минут поезд прибудет в Централию. Она пересядет на экспресс дальнего следования до Индианаполиса. Доедет до Детройта, до своей матери. И все.

Все. Он попытался представить себе это слово, облечь его в наглядный образ. Однако мысль о доме без нее не укладывалась у него в голове. Потому что без нее это был не дом, это было нечто иное.

Он начал размышлять о том, что сказал ему Джон.

Возможно ли такое? Он был сейчас в состоянии принять невероятное. Ведь это невероятно, что она ушла от него. Почему бы не расширить список невероятного, происходящего с ним?

Ладно, что ж, подумал он сердито. Дом живой. Я вселил в него жизнь своими неистовыми излияниями гнева. Надеюсь, ради всего святого, что, когда я вернусь туда и войду, крыша обрушится. Надеюсь, что стены сложатся и от меня останется мокрое место под сокрушительным весом штукатурки, дерева и кирпичей. Вот чего я хочу. Некоего посредника, который покончит со мной. Сам я этого не смогу. Если бы только пистолет мог совершить мое самоубийство без моего участия. Или же газ заполз в меня своими смертоносными испарениями по моей просьбе, или же лезвие разрезало мою плоть по моему приказу.

Дверь открылась. Он поднял голову. В дверном проеме стоял доктор Рэмси, лицо его представляло маску негодования. У него за спиной, в коридоре, Крис увидел девчонку, ее лицо было в потеках от слез.

— Попрошу вас на минутку, Нил, — резко произнес Рэмси и вышел обратно в коридор.

Крис сидел за столом, глядя на дверь. Он вдруг ощутил себя ужасно усталым, изможденным. Ему казалось, что подняться с места и выйти в коридор — это выше его сил. Он обвел взглядом аудиторию. Некоторые из них старались скрыть улыбки.

— К завтрашнему занятию закончите чтение «Короля Лира», — сказал он.

Некоторые из них застонали.

Рэмси снова появился в дверном проеме, щеки его порозовели.

— Вы идете, Нил? — спросил он громко.

Крис ощутил, как все мышцы окаменели от гнева, пока он шел к двери и выходил в коридор. Девушка опустила глаза в пол. Она стояла рядом с внушительной фигурой доктора Рэмси.

— Что я слышу, Нил?

Ну да, подумал Крис. Ты даже не называешь меня профессором. Я им никогда и не стану, верно? Ты об этом позаботишься, скотина.

— Я ничего не понимаю, — произнес он так холодно, как только сумел.

— Мисс Форбс приходит ко мне и говорит, что вы выгнали ее из аудитории без всякой на то причины.

— В таком случае мисс Форбс совершенно бездарно лжет, — сказал он.

Только бы вытерпеть, думал он. Не позволить потоку выплеснуться. Он задрожал от усилий, какие требовались, чтобы его сдержать.

Девушка ахнула и снова вытащила носовой платок. Рэмси повернулся и похлопал ее по плечу.

— Ступай в мой кабинет, детка. Дождись меня там.

Она медленно развернулась. «Политикан!» — вопил разум Нила. Тебе легко завоевать их расположение. Тебе не приходится иметь дело с их пустыми мозгами.

Мисс Форбс завернула за угол, и Рэмси снова посмотрел на него.

— Ваши объяснения должны быть очень убедительными, — произнес он. — Меня уже начинает утомлять ваше поведение, Нил.

Крис ничего не отвечал. Почему я стою здесь? — вдруг спросил он себя. Почему из всех возможных в мире мест я торчу в этом полутемном коридоре и по своей воле выслушиваю, как этот напыщенный боров отчитывает меня?

— Я жду, Нил.

Крис напрягся.

— Я сказал, что она лжет, — сказал он спокойно.

— Но я считаю, что это не так, — произнес доктор Рэмси, голос его подрагивал.

Судорога пробежала по телу Криса. Он наклонил голову вперед и заговорил медленно, сквозь сжатые зубы.

— Можете считать так, как вам будет угодно.

Рот Рэмси дернулся.

— Полагаю, настало время предстать вам перед членами совета, — пробормотал он.

— Отлично! — громко произнес Крис.

Рэмси сделал шаг, чтобы прикрыть дверь аудитории. Крис пнул дверь ногой, и она с грохотом ударилась о стену. Какая-то девушка вскрикнула.

— В чем дело? — заорал Крис. — Неужели вы не хотите, чтобы студенты услышали, кем я вас считаю? Неужели вы не желаете, чтобы они заподозрили, что вы болван, скотина, осел?!

Рэмси прижал к груди дрожащие руки. Губы его неистово дергались.

— Хватит, Нил! — выкрикнул он.

Крис выбросил вперед руку и отпихнул грузного Рэмси в сторону, оскалившись:

— Убирайся с дороги!

Он зашагал прочь. Коридор пронесся мимо него. Он услышал, как зазвонил звонок. Звук был такой, словно исходил из иного измерения. Здание задрожало от пробудившейся жизни, студенты высыпали из аудиторий.

— Нил! — крикнул ему вслед доктор Рэмси.

Он шел дальше. О господи, выпустите меня отсюда. Я задыхаюсь, думал он. Моя шляпа, портфель. Плевать на них. Лишь бы уйти отсюда. Ощущая головокружение, он спустился по лестнице, окруженный толкающимися студентами. Они клубились вокруг него, словно попутный поток реки. Его разум был далеко от них.

Тупо глядя перед собой, он прошел по коридору первого этажа. Повернул и вышел в двери, спустился по ступенькам с крыльца на дорожку кампуса. Он не обращал внимания на студентов, которые таращились на его всклокоченную белобрысую шевелюру, помятую одежду. Он шел дальше. Я сделал это, думал он воинственно. Я прорвался. Я свободен!

Я болен.

Всю дорогу до Мейн-стрит и затем в автобусе он занимался тем, что освежал свои запасы гнева. Он снова и снова припоминал подробности тех нескольких минут в коридоре. Вызывал в памяти тупую физиономию Рэмси, повторял его слова. Он поддерживал в себе напряжение и злость. Я рад, говорил он себе с жаром. Вот все и разрешилось. Салли ушла от меня. Славно. С работой покончено. Славно. Теперь я волен делать то, что хочу. Напряженная и злобная веселость пульсировала в нем. Он ощущал себя одиноким, чужаком в этом мире, и его это радовало.

На своей остановке он вышел и решительно зашагал к дому, делая вид, что не замечает той боли, какую чувствовал, приближаясь к нему. Это всего-навсего пустой дом, думал он. Ничего больше. Несмотря на все сумасшедшие теории, это всего лишь дом.

Потом, войдя, он обнаружил, что она сидит на тахте.

Он едва не пошатнулся, как будто кто-то толкнул его. Он молча стоял, пристально глядя на нее. Она сидела, крепко стиснув руки. Смотрела на него.

Он сглотнул комок.

— Ну что же, — сумел выговорить он.

— Я… — Ее горло сжалось. — Вот…

— Что «вот»? — спросил он быстро и громко, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Она поднялась.

— Крис, прошу тебя… Неужели ты… не попросишь, чтобы я осталась? — Она смотрела на него умоляющим взглядом маленькой девочки.

Этот взгляд привел его в неистовство. Все его сегодняшние мечты разбиты, он увидел все свои новые идеи растоптанными в прах.

— Просить тебя остаться! — выкрикнул он ей в лицо. — Господи, я ни о чем не собираюсь тебя просить!

— Крис! Не надо!

«Она поддается! — кричал его разум. — Она ломается. Дожми ее. Выброси ее отсюда. Вышвырни ее из этих стен!»

— Крис, — рыдала она, — не будь таким злым. Прошу, не будь таким злым.

— Злым!

Он едва не задохнулся от этого слова. Он ощущал, как дикий жар охватывает все тело.

— А ты не была злой? Довела меня до безумия, ввергла в отчаяние. Я не могу выбраться из него. Это ты понимаешь? Никогда не смогу. Никогда! Я никогда не буду писать. Я не могу писать! Ты опустошила меня! Ты убила во мне дар! Это ты понимаешь? Ты убила его!

Она попятилась назад, в сторону столовой. Он последовал за ней, руки у него тряслись, он ощущал, что это она довела его до подобного признания, и за это он ненавидел ее еще сильнее.

— Крис, — шептала она в испуге.

Казалось, его ярость разрастается, как делящаяся клетка, заполняя его бешенством, пока уже не осталось ни костей, ни крови, одна только обвиняющая ненависть, обретшая плоть.

— Ты для меня никто! — прокричал он. — Ты права, никто! Убирайся отсюда!

Глаза ее широко распахнулись, рот превратился в разверстую рану. Внезапно она пробежала мимо него, в глазах сверкали слезы. Она выскочила за дверь.

Он подошел к окну и смотрел, как она бежит вдоль домов, а ее темно-каштановые волосы развеваются у нее за спиной.

Вдруг закружилась голова, он осел на тахту и закрыл глаза. Впился ногтями в ладони. О господи, как я болен, снова затянул его разум.

Он дернулся и став тупо озираться по сторонам. Что это было? Это чувство, как будто он погружается в тахту, погружается в доски пола, растворяется в воздухе, сливается с молекулами дома. Он тихонько захныкал, оглядываясь по сторонам. Голова болела, он прижал ко лбу ладонь.

— Что? — бормотал он. — Что такое?

Он встал. Как будто бы это был дым, и он пытался унюхать его. Как будто бы это был звук, и он пытался расслышать его. Он обернулся, чтобы рассмотреть это. Как будто бы это было нечто, обладающее шириной, длиной и глубиной, нечто зловещее.

Он содрогнулся, снова упал на тахту. Огляделся вокруг. Ничего не было, все неподвижно. Это могло быть только у него в голове. Мебель стояла точно так же, как прежде. Солнечный свет лился через окна, разделяя воздух словно газовыми занавесками, оставляя золотистые узоры на наборном деревянном полу. Стены по-прежнему были кремовыми, потолок такой же, как раньше. Однако что-то все темнело, темнело…

Что?

Он вскочил на ноги и заходил по комнате, ощущая, как кружится голова. Он забыл о Салли. Он оказался в столовой. Дотронулся до стола, посмотрел на темную дубовую столешницу. Прошел в кухню. Постоял у раковины, посмотрел в окно.

В самом конце квартала он увидел ее, идущую неверной походкой. Должно быть, она все это время ждала автобус. И вот теперь не может больше ждать и уходит от дома пешком, уходит от него.

— Я пойду за тобой, — пробормотал он.

«Нет, — подумал он, — Нет, я не пойду за ней, словно…»

Он забыл, словно кто. Он смотрел в раковину. Ему казалось, что он пьян. Все предметы расплывались по краям.

Она вымыла чашки. Разбитого блюдца не было. Он посмотрел на порез на своем большом пальце. Ранка подсохла. Он о ней уже позабыл.

Он вдруг быстро обернулся, как будто бы кто-то подкрался к нему сзади. Посмотрел на стену. Что-то разрастается. Он чувствует это. Это не я. Но кто же еще, должно быть, это просто воображение.

Воображение!

Он грохнул кулаком по раковине. Я буду писать. Писать, писать. Сяду и выложу все словами: это отпущение тоски, ужаса и одиночества. Спишу все это с себя.

— Да! — закричал он.

Выбежал из кухни. Он отказывался мириться с инстинктивным страхом внутри себя. Он не обращал внимания на зловещее предчувствие, от которого, кажется, сгущался сам воздух.

Ковер дернулся под ним. Он пинком отшвырнул его в сторону. Сел. Воздух наполнился гулом. Он сдернул крышку с пишущей машинки. Нервно поерзал, глядя на клавиши. Миг перед атакой. Нечто витало в воздухе. «Но это же моя атака, — подумал он с торжеством, — мое наступление на глупость и страх».

Он заправил в машинку лист бумаги. Попытался привести в порядок трепещущие мысли. Писать, звенело у него в мозгу. Писать сию же секунду.

— Сейчас! — завопил он.

Он ощутил, как стол накренился, приваливаясь к его голени.

Разрастающаяся боль ножом вспорола его чувства. Он рефлекторно пнул стол ногой. Стало еще больнее. Он пнул еще раз. Стол кинулся на него в ответ. Крик вырвался из его горла.

Он видел, как двинулся стол!

Он попытался отодвинуться назад, гнев рвался из него. Клавиши пишущей машинки задвигались под пальцами. Он перевел взгляд вниз. Ему было не понять, он ли это приводит клавиши в движение или они прыгают сами собой. Он истерически дернулся, пытаясь убрать руки, но не смог. Клавиши двигались с такой скоростью, что глаз не успевал за ними следить. Они так и мелькали. Он чувствовал, как они сдирают кожу с его пальцев. Пальцы сделались мокрыми. Засочилась кровь.

Он закричал и отпрянул. Ему удалось отдернуть руки и откинуться назад вместе с креслом.

Пряжка ремня зацепилась, выдвинув за собой ящик. Тот врезался ему в живот. Он снова закричал. Боль черным облаком застилала разум.

Он выбросил вперед руку, чтобы задвинуть ящик. Увидел лежавшие в нем желтые карандаши. Они светились матовым блеском. Рука соскользнула и угодила в ящик.

Один из карандашей впился в нее.

Он всегда их остро затачивал. Ощущение было похоже на укус змеи. Он с болезненным воем отдернул руку. Карандаш застрял грифелем под ногтем. Глубоко вошел в нежную плоть. Он закричал от гнева и боли. Выдернул карандаш другой рукой. Кончик карандаша выскочил из-под ногтя, но тут же вонзился ему в ладонь. Он никак не мог отделаться от карандаша, тот продолжал водить по его ладони. Он вцепился в него и потянул. от карандаша на руке остались кривые черные линии. Кожа была распорота.

Он зашвырнул карандаш на другую сторону комнаты. Тот ударился в стену. Показалось, что он подпрыгнул, когда упал на резинку на конце. Прокатился немного и замер.

Крис потерял равновесие. Спинка кресла под ним прогнулась, и он с грохотом упал. Голова больно стукнулась о доски пола. Его рука взметнулась, хватаясь за подоконник. Крошечные занозы впились в его кожу невидимыми иглами. Он взвыл от смертельного страха. Взбрыкнул ногами. Зачетные сочинения дождем посыпались на него, похожие на обезумевшую птичью стаю, бьющую крыльями.

Пружины вернули спинку на место, отчего кресло покатилось. Тяжелые ролики проехались по его ободранным, окровавленным пальцам. Он с пронзительным криком отдернул руки. Вытянул ногу и в бешенстве лягнул кресло. Оно завалилось набок возле камина. Ролики вертелись и жужжали, словно рой разозленных насекомых.

Он вскочил с пола. Потерял равновесие и снова упал, ударившись о подоконник. Занавеска набросилась на него, как питон. Гардины затрещали. Они рухнули вниз и ударили его по голове. Он почувствовал, как теплая кровь заструилась по лбу. Он метался на полу. Шторы душили его, словно клубок удавов. Он снова закричал. Принялся неистово разрывать их. В его глазах застыл ужас.

Он отшвырнул от себя шторы и резко вскочил, махая руками, чтобы сохранить равновесие. Он ощутил резкую боль в руках. Взглянул на них. Руки походили на куски сырого мяса из продуктовой лавки, кожа свисала с них лохмотьями. Надо перевязать. Он развернулся в сторону ванной.

При первом же шаге ковер дернулся под ним, тот ковер, который он недавно сгреб в сторону. Он ощутил, как летит по воздуху. Интуитивно выставил перед собой руки, чтобы смягчить падение. От чудовищной боли все его тело дернулось. Один палец хрустнул. Щепки впились в его ободранные ладони, лодыжку обожгла жестокая боль.

Он попытался подняться, но пол под ним был скользкий как лед. Он молча барахтался. Сердце колотилось в груди. Он снова попытался встать. Упал, шипя от боли.

Над ним навис книжный шкаф. Он издал вопль и вскинул вверх руку. Шкаф с грохотом рухнул на него. Верхняя полка вылетела, ударив по голове. Черные волны прокатились по сознанию, боль острым клинком вошла в мозг. На него посыпались книги. Он со стоном перекатился на бок. Попытался выползти из-под них. Он слабым жестом отмел книги в сторону, и они раскрылись. Он почувствовал, как края страниц взрезают пальцы острыми бритвами.

От боли в голове прояснилось. Он сел и отодвинул книги в сторону. Пинком придвинул шкаф к стене. Задняя перегородка отвалилась и с грохотом упала вниз.

Он поднялся, комната закружилась перед глазами. Он заковылял к стене, попытался схватиться за нее. Стена будто бы зашевелилась под пальцами. Он не смог удержаться. Соскользнул на колени, снова рывком поднялся.

— Перевязать руки, — сипло пробормотал он.

Слова заполнили разум. Он проковылял через кривящуюся столовую в ванную комнату.

Остановился. Нет! Прочь из дома! Он знал, что не по своей воле пришел в ванную.

Он попытался развернуться, но поскользнулся на плитках и ударился локтем о край ванны. Пронзительная боль прошла через всю руку. Рука сейчас же онемела. Он растянулся на полу, подвывая от боли. Стены клубились, они вились вокруг него, словно белый саван.

Он сел, каждый вдох царапал ему горло. Он рывком поднялся, застонал. Рука дернулась вперед, он потянул на себя дверцу шкафчика. Дверца резко распахнулась, ударив его по щеке, стесав неровную полосу тонкой кожи.

Голова дернулась назад. Трещина в потолке показалась похожей на широкую идиотскую ухмылку на пустом белом лице. Он опустил голову, поскуливая от ужаса. Попытался отодвинуться от шкафчика.

Рука метнулась вперед. «За йодом, за бинтом!» — выкрикнуло сознание.

Рука вернулась с бритвой.

Она трепетала у него в пальцах, словно только что пойманная рыбка. Другая рука потянулась вперед. «За йодом, за бинтом!» — истерически взвизгнуло сознание.

Рука вернулась с зубной нитью. Нить выматывалась из коробочки подобно нескончаемому белому червю. Обвилась вокруг его шеи и плеч. Нить душила его.

Длинное сверкающее лезвие выпрыгнуло из рукоятки.

Он не смог остановить свою руку. Она глубоко полоснула его бритвой по груди. Распорола на нем рубаху. Оставила длинный порез. Брызнула кровь.

Он пытался отбросить бритву. Та приклеилась к его руке. Она кромсала его: руки, ладони, ноги, тело.

И горло.

Вопль неистового ужаса сорвался с его губ. Он выскочил из ванной, бешено заковылял в сторону гостиной.

— Салли! — кричал он. — Салли, Салли, Салли…

Лезвие бритвы вонзилось в горло. Комната почернела. Боль. Жизнь, ускользающая во мрак. Молчание, опустившееся на весь мир.

На следующий день к нему зашел Мортон. Он вызвал полицию. Чуть позже судебный следователь написал в своем рапорте: «Смерть в результате множественных телесных повреждений, нанесенных жертвой самой себе».

Примечания

1

Том Свифт — главный герой популярной в США серии фантастических книг (1910–1941) для детей и подростков, юный гений-изобретатель. (Прим. ред.)

Content

Ричард Матесон
Сумасшедший дом

Примечания