Ричард Матесон

Монтаж

ЗАТЕМНЕНИЕ.

Старик скончался. С кинонебес пел заоблачный хор. Среди клубящихся розовых облаков раздавалось: «Мгновенье или вечность…» Так и назывался фильм. Зажгли свет. Хор внезапно умолк, занавес опустился, от стен кинотеатра отражалось эхо: теперь «Мгновенье или вечность» пел квартет, запись студии «Декка». Продается по восемьсот тысяч копий в месяц.

Оуэн Кроули сидел, обмякнув, на своем месте, ноги скрещены, руки безвольно сложены. Он смотрел на занавес. Люди вокруг вставали, потягивались, зевали, болтали, смеялись. Оуэн сидел на месте и смотрел. Кэрол поднялась и натянула свой замшевый жакет. Она тихонько подпевала:

— «Ты сам часы, которые идут мгновенье или вечность».

Она замолкла.

— Милый?

Он пробурчал что-то.

— Ты идешь?

— Придется, — вздохнул Оуэн.

Он надел пиджак и двинулся вслед за ней к проходу, под ногами хрустели зернышки попкорна и обертки от конфет. Они вышли в проход, и Кэрол взяла его за руку.

— Ну? — произнесла она. — Что думаешь?

У Оуэна возникло тяжкое ощущение, будто она задавала ему этот вопрос уже миллион раз, что все их отношения состоят в бесконечном хождении по кинотеатрам и больше ни в чем. Неужели прошло всего два года с тех пор, как они познакомились, пять месяцев с тех пор, как они объявили о помолвке? На миг ему показалось, что прошли уже миллиарды лет.

— А чего тут думать? — сказал он. — Просто очередное кино.

Они вышли из зала. Это был последний сеанс. Огни в буфете уже погасли, автомат с содовой перестал мигать разноцветными лампочками. Единственным звуком был шорох их обуви по ковру, сменившийся топотом по полу фойе.

— В чем дело, Оуэн? — спросила Кэрол, когда он прошел квартал, не произнеся ни слова.

— Они меня сводят с ума.

— Кто?

— Эти тупые людишки, которые делают эти тупые фильмы.

— Почему это?

— Потому что они все искажают и приукрашивают.

— В каком смысле?

— Ну, вот этот писатель из фильма, — сказал Оуэн. — Он очень похож на меня, талантливый и крайне увлеченный. Однако же у него уходит почти десять лет на то, чтобы как-то заявить о себе. Десять лет! И во что же их превращает это дурацкое кино? Сводит до нескольких минут. Пара сцен, где он сидит за письменным столом и глядит угрюмым взглядом, пара ударов часов, несколько пепельниц с окурками, несколько пустых чашек из-под кофе, кипа бумаги. Лысые издатели с сигарами, которые отрицательно качают ему головой, ноги, шагающие по дорожке, и все. Десять лет тяжкого труда. С ума сойти.

— Но так и надо делать, Оуэн, — возразила Кэрол. — Это же единственный способ передать все это в кино.

— Тогда и жизнь должна быть как кино, — заявил он.

— О, ну тебе бы это вряд ли понравилось.

— Ошибаешься. Еще как бы понравилось. К чему мне бороться десять лет или даже больше? Почему не покончить со всем за пару минут?

— Это же совсем другое.

— Вот уж точно.

Полтора часа спустя Оуэн сидел на кровати в своей меблированной комнате, глядя на стол, где находилась печатная машинка и наполовину завершенная рукопись его третьего романа «А теперь Гоморра».

Почему, в самом деле, нет? Определенно привлекательная идея. Он знал, что в один прекрасный день добьется успеха. Так должно было быть. Иначе зачем он так много работает? Вот если бы можно было проскочить это разом. Незаметный переход от борьбы к успеху. Как было бы чудесно, если, бы эта часть могла уменьшиться, сжаться.

Сократиться.

— Ты же знаешь, чего я хочу? — спросил он у сосредоточенного молодого человека в зеркале.

— Нет, а чего? — спросил молодой человек.

— Я хочу, — сказал Оуэн Кроули, — чтобы жизнь стала простой, как кино. Вся тяжкая работа свелась бы к нескольким кадрам: усталый взгляд, разочарование на лице, кофейные чашки, ночные бдения за письменным столом, полные пепельницы, отказы и бредущие по дорожке ноги. А почему бы нет?

На бюро что-то щелкнуло. Оуэн посмотрел на часы. Было уже два сорок три ночи.

Ну ладно. Он пожал плечами и отправился спать. Завтра будут очередные пять страниц, очередная смена на игрушечной фабрике.

Минуло год и семь месяцев, и ничего не происходило. Но однажды утром Оуэн проснулся, вышел к почтовому ящику, и вот оно.

«Мы счастливы сообщить вам, что хотим опубликовать роман „Сон во сне“».

— Кэрол! Кэрол! — Он заколотил в дверь ее квартиры, после пятиминутной пробежки от метро и прыжков вверх по ступенькам сердце бухало как барабан. — Кэрол!

Она рывком распахнула дверь, на лице отражалась тревога.

— Оуэн, что?.. — начала она, потом взвизгнула от неожиданности, когда он оторвал ее от пола и закружил так, что подол ночной рубашки захлопал шелковыми краями. — Оуэн, что случилось?

— Смотри! Смотри! — Он опустил ее на кушетку и, встав рядом на колени, протянул ей смятое письмо.

— Ах, Оуэн!

Они обнялись, и Кэрол смеялась и плакала. Он ощущал сквозь тонкий шелк, как она мягко прижимается к нему, чувствовал влажное прикосновение ее губ к щеке, ее теплые слезы, текущие по его лицу.

— Ах, Оуэн, милый!

Она взяла его голову обеими руками и поцеловала, потом прошептала:

— А ты переживал.

— Уже нет. Больше уже нет!

Издательский дом горделиво возвышался над городом, внутри: драпировки, панели, тишина.

— Будьте добры, подпишите здесь, — показал редактор.

Оуэн взял ручку.

— Ур-ра! Привет! — Он отплясывал польку среди коктейльных бокалов, оливок, тарелок с закусками и гостей.

Кто-то хлопал в ладоши и орал, воздвигая в сердцах соседей монументы богиням мести. Кто-то толкал речь, рассыпаясь смехом, который звучными ртутными шариками раскатывался по комнатам и коридору квартиры Кэрол. Кто-то угощался за троих. Кто-то извергал ниагары отторгнутого телом алкоголя. Кто-то выдувал клубы никотина. Кто-то пытался увеличить население страны в темной, заваленной многочисленными пальто спальне.

Оуэн вскочил с места и заорал.

— Я краснокожий! — Он схватил Кэрол за растрепанные волосы. — Я краснокожий, я хочу твой скальп! Нет, не хочу, хочу тебя поцеловать! — И он сделал это под дикие аплодисменты и улюлюканье. Она повисла на нем, их тела слились. Аплодисменты становились все жарче. — И на бис! — объявил он.

Смех. Одобрительные крики. Грохочущая музыка. Кладбище пустых бутылок в раковине. Шум и бьющая энергия. Коллективное пение. Кавардак. Полицейский у двери.

— Входи, входи, защитник порядка!

— Так, прекращайте безобразие, люди в доме хотят спать!

Тишина среди бедлама. Они вместе сидят на кушетке, наблюдая, как свет зари разливается по подоконнику. Кэрол в ночной рубашке жмется к нему, полусонная, Оуэн прижимается губами к ее теплой шее и ощущает пульсацию крови под атласной кожей.

— Я люблю тебя, — шепчет Кэрол.

Ее губы, его губы. Жаждущие, они находят друг друга. Он вздрагивает от удара электричества, скопившегося на ее шуршащей рубашке. Он тянет за лямки и смотрит, как они соскальзывают с бледных круглых плеч.

— Кэрол, Кэрол.

Ее пальцы кошачьими коготками впиваются ему в спину.

Телефон звонит, звонит. Оуэн открыл один глаз. В веко будто воткнули раскаленные вилы. А когда веко поднялось, эти вилы прошли прямо в мозг.

— О-о-о! — Он зажмурил глаза, и комната исчезла. — Хватит уже, — пробормотал он несмолкаемому телефону и гоблинам в железных башмаках, которые плясали кадриль в его голове.

Где-то на другом конце вселенной открылась дверь, и звон прекратился. Оуэн вздохнул.

— Алло? — произнесла Кэрол. — О. Да, он здесь.

Он услышал шуршание ночной рубашки, ощутил прикосновенье ее пальцев к плечу.

— Оуэн. Проснись, дорогой.

Он видел только глубокую ложбинку между холмами розовой плоти под полупрозрачным шелком. Он потянулся к ней, но она уже уходила. Его рука схватила ее и притянула ближе.

— Телефон, — напомнила Кэрол.

— Стой, — Он привлек ее к себе.

— Телефон.

— Подождет. — Голос его звучал глухо, потому что он прижимался ртом к ее затылку. — Я завтракаю.

— Милый, телефон же.

— Алло, — произнес он в черную трубку.

— Это Артур Минз, мистер Кроули, — сообщил голос.

— Да! — В мозгу раздался взрыв, но он все равно улыбался: это был тот самый агент, которому он звонил вчера.

— Вы не пообедаете со мной? — спросил Артур Минз. Приняв душ, Оуэн вышел в гостиную. Из кухни доносились шарканье тапочек Кэрол по линолеуму, шипение бекона, темный аромат кофе.

Оуэн остановился. Нахмурившись, посмотрел на кушетку. Как он на ней оказался? Он же был в одной постели с Кэрол.

В свете раннего утра улицы были будто из другого мира. После полуночи Манхэттен превращался в остров волнующей тишины, в затаившийся просторный акрополь из камня и стали. Оуэн проходил мимо молчаливых цитаделей, и его шаги звучали как тиканье бомбы.

— Которая взорвется! — воскликнул он.

— Взорвется! — выкрикнули в ответ стены затененных улиц.

— Взорвется и разнесет шрапнель моих слов по всему миру!

Оуэн Кроули остановился. Он раскинул руки и обнял весь мир.

— Ты мой! — крикнул он.

— Мой! — отозвалось эхо.

В комнате было тихо. Счастливо вздохнув, он присел на кровать, скрестил ноги и развязал узлы на шнурках. Который час? Он взглянул на циферблат. Два пятьдесят восемь ночи.

Прошло пятнадцать минут с того мига, как он загадал желание.

Он насмешливо хмыкнул и уронил ботинок. Нелепая фантазия, ничего больше. Да, прошло бы ровно пятнадцать минут, если бы ты предпочел пропустить один год, семь месяцев и два дня с тех пор, как стоял здесь в пижаме, одурманенный мечтой. Наверняка, если оглянуться назад, покажется, что эти девятнадцать месяцев пролетели быстро, но все же не настолько. Если бы он захотел, он мог бы благополучно расписать каждый из прошедших дней по пунктам.

Оуэн Кроули еще раз хмыкнул. Вот уж действительно, нелепая фантазия. Причуды разума. Разум такая странная штука.

— Кэрол, давай поженимся!

С тем же успехом он мог дать ей пощечину. Она застыла, глядя непонимающим взглядом.

— Что? — переспросила она.

— Поженимся!

Она не отрывала от него глаз.

— Ты серьезно?

Он крепко обнял ее.

— А ты как думаешь?

— Боже, Оуэн. — Она на миг прижалась к нему, затем вдруг резко откинула голову и засмеялась. — Не могу сказать, — хохотала она, — что это полная для меня неожиданность.

Потом был белоснежный дом, скрытый летней листвой. В большой гостиной царила прохлада, они стояли на ореховом паркете, держась за руки. За окном шуршали деревья.

— Данной мне властью, — произнес мировой судья, — в соответствии с законом суверенного штата Коннектикут, я объявляю вас мужем и женой, — Он улыбнулся. — Можете поцеловать невесту.

Их губы разъединились, и Оуэн увидел, что у нее в глазах блестят слезы.

— Привет, миссис Кроули, — прошептал он.

«Бьюик» жужжал по тихой проселочной дороге. Кэрол сидела, прижавшись к мужу, радио наигрывало «Мгновенье или вечность» в аранжировке для струнных.

— Помнишь? — спросил он.

— Угу. — Она поцеловала его в щеку.

— Ну и где же тот мотель, что рекомендовал нам старик?

— А это не он там впереди?

Шины прохрустели по гравию и замерли.

— Смотри, Оуэн.

Он улыбнулся. «Альдо Уивер, управляющий» — было написано на тронутой ржавчиной табличке.

— А, брат Джордж, он многих уже переженил, — говорил Альдо Уивер, провожая их к домику и отпирая дверь. После чего Альдо откланялся, а Кэрол прислонилась спиной к двери, защелкивая замок.

— Теперь ты мой, — прошептала она в тихой комнате, затененной кроной дерева.

Они прохаживались по пустым гулким комнатам маленького домика в Нортпорте.

— О да, — счастливо воскликнула Кэрол. Они стояли у окна гостиной, глядя на тенистый сад за стеклом. Ее рука скользнула в его руку, — Дом, — сказала она, — милый дом.

Они переехали и обставили комнаты. Продался второй роман, третий. Джон родился, когда ветер заметал лужайку снегом, Линда — знойной летней ночью, под стрекотание кузнечиков. Прошли годы — череда движущихся декораций с изображенными на них событиями.

Оуэн сидел в тишине своего крошечного кабинета. Он задержался допоздна, вычитывая корректуру нового романа, «Одной ногой в море». Наконец, едва не падая от усталости, он закрыл самопишущую ручку и отложил в сторону.

— Господи боже мой, — пробормотал он, потягиваясь. Пора отдохнуть.

У противоположной стены, на полке малюсенького камина один раз прожужжали часы. Три пятнадцать ночи. Прошло уже много времени с той минуты, как он…

Оуэн поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от циферблата, а в груди будто размеренно бухает барабан. С последнего раза прошло семнадцать минут, билась настойчивая мысль, а всего — тридцать две минуты.

Оуэн Кроули передернулся и потер руки, словно бы над каким-то воображаемым костром. «Нет, это же просто идиотизм», — подумал он, идиотизм каждый год заострять внимание на нелепой выдумке. Это как раз тот сорт чепухи, которая запросто может перерасти в навязчивую идею.

Он отвел взгляд и осмотрел комнату. При вине полинявших от времени одеял и уже не новой мебели на его лице появилась улыбка. Этот дом, его обстановка, этот шкаф с рукописями слева. Все это поддается измерению. На одно только вынашивание детей у Кэрол как-никак ушло восемнадцать месяцев.

Он раздраженно засмеялся. Это же просто абсурд, выстраивать тут доказательства, как будто эта глупая фантазия требует опровержения. Откашлявшись, он энергично принялся наводить порядок на письменном столе. Это сюда. Это туда.

Оуэн тяжело откинулся на спинку стула. Что ж, может, это ошибка, подавлять ее. Раз фантазия постоянно всплывает в мозгу, стало быть, она абсолютно точно что-то да значит. Конечно же, даже самое хлипкое сомнение, возвращающееся с таким упорством, способно сбить разум с толку. Любому ясно.

«Что ж, взглянем наваждению в лицо», — решил он. Время — величина постоянная, это главное. Меняется только восприятие времени человеком. Для одних оно плетется, увязая ногами в дегте, для других — проносится, мельтеша крыльями. Случилось так, что он один из тех, кому время кажется совершенно неуловимым. Настолько неуловимым, что он вместо того, чтобы отбросить прочь, предпочитает лелеять детское желание, загаданное однажды ночью больше пяти лет назад.

Вот и все. Месяцы как мгновения ока, а годы похожи на вздохи потому, что он так их воспринимает. И…

Дверь распахнулась, и Кэрол прошла по ковру, неся стакан подогретого молока.

— Тебе пора уже быть в постели, — упрекнул он.

— И тебе тоже. Но ты все сидишь и сидишь. Ты хоть знаешь, который час?

— Знаю.

Кэрол села ему на колено, а он стал пить молоко.

— Все исправил? — спросила она.

Он кивнул и обнял жену за талию. Она поцеловала его в макушку. Где-то в зимней ночи гавкнула собака.

Кэрол вздохнула.

— Кажется, как будто бы все было только вчера, правда? — произнесла она.

Он осторожно вдохнул.

— Мне так не кажется, — ответил он.

— О, милый.

Она легонько ущипнула его за руку.

— Это Арти, — произнес его агент. — Угадай, что скажу!

Оуэн ахнул.

— Не может быть!

Он нашел ее в подвале, она закладывала постельное белье в стиральную машину.

— Милая! — выкрикнул он. Простыни разлетелись.

— Получилось! — воскликнул он.

— Что?

— Кино, кино! Они покупают «Пэров и герольдов»!

— Не может быть!

— Да! И еще… присядь и послушай… нет, ты присядь, не то упадешь: они готовы выложить за них двенадцать с половиной тысяч долларов!

— Ой!

— Но и это еще не все! Они дают мне десять недель на то, чтобы я написал сценарий, и заплатят за каждую неделю работы семьсот пятьдесят долларов!

Она ахнула.

— Мы богачи!

— Не совсем, — он бегал взад-вперед, — но это только начало, всего лишь на-ча-ло!

Октябрьский ветер, словно волны прибоя, накатывал на темные поля. Конусы света от фар чертили по небу.

— Жаль, что детей здесь нет, — сказал он, обнимая ее.

— Они бы только замерзли и раскапризничались.

— Кэрол, а ты все же не хочешь…

— Ты ведь знаешь, Оуэн, я бы поехала с тобой, если бы могла, но тогда придется забрать Джонни из школы, да и дорого. Это же всего на десять недель, милый. Не успеешь оглянуться…

— Посадка на рейс номер двадцать семь до Чикаго и Лос-Анджелеса, — объявил громкоговоритель, — у третьего выхода.

— Как быстро. — Она вдруг отвела глаза, прижалась к нему обветренной щекой. — О, милый. Я буду так по тебе скучать.

Толстые колеса шуршали внизу, стены салона задрожали. Моторы ревели все громче и громче. Взлетное поле осталось позади. Оуэн оглянулся. Цветные огни были уже далеко. Где-то среди них стояла Кэрол, глядящая, как его самолет исчезает в темноте. Он откинулся на спинку кресла и на миг закрыл глаза. «Мечта», — подумал он. Полететь на запад, чтобы писать сценарий по собственному роману. Святый боже, просто мечта!

Он сидел, утопая в углу кожаного дивана. Его кабинет был огромен. Полуостров полированного стола тянулся от стены, роскошный стул был аккуратно придвинут рядом. Твидовые занавески приглушали бормотание кондиционера, подобранные со вкусом репродукции украшали стены, а ковер под ногами пружинил, словно губка. Оуэн вздохнул.

Стук прервал его грезы.

— Да? — отозвался он.

Вошла блондинка в обтягивающем свитере.

— Я Кора. Ваш секретарь, — сказала она.

Было утро понедельника.

— Восемьдесят пять минут, плюс-минус, — ответил Мортон Цукерсмит, продюсер. Он подписал очередное извещение. — Прекрасный хронометраж, — Он подписал очередное письмо. — Возьмите это и ступайте, — Он подписал очередной контракт. — Кино — особенный мир.

Он сунул ручку в ониксовую подставку, и его секретарша исчезла, унося пачку бумаг. Цукерсмит откинулся на спинку кожаного кресла, подложив руки под голову, рубашка поло расходилась на груди от каждого вдоха.

— Особенный мир, парень, — повторил он. — А. Вот и наша девочка.

Оуэн встал, мышцы живота дрогнули, когда в комнату впорхнула Линда Карсон и протянула руку цвета слоновой кости.

— Мортон, милый, — проговорила она.

— Доброе утро, дорогая. — (Ее рука утонула в лапе Цукерсмита.) — Позволь представить тебе автора «Леди и герольда».

— Я так рада познакомиться с вами, — сказала Линда Карсон, урожденная Виргиния Остермейер. — Я влюбилась в вашу книжку. Как бы объяснить…

Он вздрогнул, когда вошла Кора.

— Не вставайте. Я просто принесла ваши страницы. Мы дошли уже до сорок пятой минуты.

Оуэн смотрел, как она располагается за письменным столом. Ее свитеры с каждым днем становились все тоньше и тоньше. От каждого вдоха ткань опасно натягивалась, угрожая порваться.

— Как читается сценарий? — спросил он.

Она восприняла это как приглашение пересесть на подлокотник его кресла.

— Мне кажется, у вас получается просто восхитительно. — Она скрестила ноги, и нижняя юбка прошуршала по коленям пенным кружевом. — Вы очень талантливы, — Она набрала побольше воздуха в грудь. — Но имеются отдельные моменты, — продолжала она. — Я могла бы указать на них прямо сейчас, но уже время обеда и…

Они отправились обедать вместе, в тот день и в последующие. Кора начала его опекать, направлять, как будто бы он не мог писать сам. Каждое утро она врывалась к нему с улыбкой и кофе, за обедом говорила, какие блюда лучше приготовлены, водя его ладонь по меню, после обеда непременно таскала его в буфет пить апельсиновый сок, намекала за вечерней работой на их отношения, претендуя на место в его жизни, которого он для нее не планировал. По-настоящему расплакалась, когда однажды он отправился обедать без нее, и, когда он похлопывал ее по плечу, неловко утешая, она вдруг прильнула к нему, ее твердый рот умело принялся за дело, выпуклые формы вжались в него. Он отодвинулся назад, ошеломленный.

— Кора.

Она погладила его по щеке.

— Не думай об этом, милый. У тебя важная работа.

Потом она ушла, и Оуэн сидел за столом, ощущая тревожное покалывание в кончиках пальцев. Неделя, еще неделя.

— Привет, — сказала Линда. — Как поживаешь?

— Отлично, — ответил он, в этот момент вошла Кора, одетая в тесный габардин, в обтягивающий шелк. — Обед? Я с удовольствием. Встретимся с тобой в… А. Хорошо! — Он повесил трубку. Кора пристально смотрела на него.

Опускаясь на красное кожаное сиденье «линкольна», он увидел на другой стороне улицы Кору, она провожала его угрюмым взглядом.

— Привет, Оуэн, — сказала Линда.

«Линкольн» вписался в поток других машин. «Вот ведь глупость», — подумал Оуэн. Надо будет как-то разобраться с Корой.

Первый отказ она восприняла как благородный жест, сделанный самоотверженным супругом ради жены и детей. По крайней мере, казалось, что она восприняла это так. Господи, как все сложно.

Потом был обед на бульваре Сансет-Стрип, позже — ужин, Оуэн был уверен, что столько часов, проведенных им в обществе Линды, убедят Кору, что она его не интересует. На следующий вечер был ужин и филармония, еще через два дня — танцы и поездка на побережье, на следующей неделе — пробный показ в Энсино.

Оуэн так и не понял, в какой именно момент все вышло из-под контроля. События приняли необратимый характер с того вечера, когда, остановившись на берегу океана, под звуки тихо напевающего радио, Линда непринужденно прижалась к нему, ее известное всему миру тело придвигалось все ближе, сочные губы впивались в него:

— Дорогой.

Он лежал без сна, размышляя о прошедших неделях, о Коре и Линде, о Кэрол, которая вылиняла до смутного образа, сотканного из ежедневных писем, слабого голоса в телефонной трубке и улыбающегося лица с фотокарточки на столе.

Он почти закончил сценарий. Скоро полетит обратно домой. Сколько времени прошло. А где же стыки, где швы? Где следы того, что это время действительно шло, если не считать жалких обрывков воспоминаний? Все это похоже на тот прием, которому его научили на студии, — монтаж, серия быстро следующих одна за другой сцен. Вот и жизнь похожа на монтаж, серия быстро следующих друг за другом сцен, которые мелькают на экране чьего-то сознания и тут же исчезают.

В номере гостиницы его походные часы прожужжали один раз. Он даже не взглянул на них.

Оуэн бежал, преодолевая сопротивление ветра и снега, но Кэрол нигде не было видно. Он постоял, оглядываясь по сторонам, в зале ожидания, среди острова из людей и багажа. Неужели заболела? На его телеграмму не было ответа, но ведь…

— Кэрол? — В телефонной будке было жарко и душно.

— Да, — ответила она.

— Господи, дорогая, неужели ты забыла?

— Нет.

Поездка до Нортпорта на такси была утомительнейшим путешествием мимо засыпанных снегом деревьев и лужаек, с остановками перед каждым светофором, с грохотом колесных цепей по серым от слякоти улицам. Она говорила по телефону таким убийственно спокойным тоном. «Нет, я не больна. Линда немного простужена. Джон в порядке. Не смогла найти няню». Холодок нехорошего предчувствия беспокоил его.

Наконец-то дом. Он представлял его именно таким, молчаливо стоящим среди голых деревьев, со снежной мантией на крыше, со струйкой дыма, спиралью уходящей из трубы в небеса. Он дрожащими руками отдал водителю деньги и развернулся, надеясь увидеть распахнутую дверь. Дверь была закрыта. Он ждал, но его так никто и не вышел встретить.

Он прочитал письмо, которое она в итоге ему дала. «Дорогая миссис Кроули, — начиналось оно, — мне кажется, вам следует знать…» Его глаза отыскали сделанную детским почерком подпись внизу. «Кора Бейли».

— Зачем эта грязная маленькая… — Он не смог завершить фразу, что-то его удержало.

— Боже мой. — Она стояла перед окном и дрожала. — До самого этого мига я молилась, чтобы это оказалось ложью. Но теперь…

Она передернулась от его прикосновения.

— Не надо.

— Ты не поехала со мной, — обвиняюще произнес он. — Ты не поехала.

— И в этом твое оправдание?

— Что мне делать? — спрашивал он заплетающимся языком, сидя над четырнадцатой порцией виски с содовой. — Что? Я не хочу ее потерять, Арти. Я не хочу потерять ее и детей. Что же мне делать?

— Не знаю, дружище.

— Эта грязная маленькая… — забормотал Оуэн. — Если бы не она…

— Не вини в этом глупую потаскушку. Она всего лишь приправа. А кашу заварил ты сам.

— Что мне теперь делать?

— Ну, во-первых, — сказал Арти, — начни более активно участвовать в жизни. Это же не пьеса, которую тебе показывают. Ты сам на сцене, ты один из героев спектакля. Либо ты действуешь сам, либо тебя передвигают как пешку. Никто не собирается сочинять диалоги или играть вместо тебя, Оуэн. Ты сам за себя. Запомни это.

— Любопытно, — произнес Оуэн. Тогда и позже, в тишине гостиничного номера.

Неделя, две недели. Бесчисленные прогулки по Манхэттену, в шуме и одиночестве. Фильмы в кинотеатрах, обеды в забегаловках, бессонные ночи, попытки утопить горе в вине. Наконец отчаянный телефонный звонок.

— Кэрол, забери меня обратно, пожалуйста, забери меня обратно.

— О, милый. Возвращайся домой.

Еще одна поездка на такси, на этот раз полная радости. Свет над крыльцом, распахнутая дверь, выбегающая навстречу Кэрол. Они обнимаются, вместе входят в дом.

Большой вояж! Калейдоскопическая смена мест и событий. Туманная Англия весной, широкие и узкие улицы Парижа, оживленный, разделенный Шпрее Берлин и разделенная Роной Женева. Милан в Ломбардии, сотни островов Венеции с их осыпающимися дворцами, сокровища Флоренции, обнимающий море Марсель, защищенная горами Ривьера, древний Дижон. Второй медовый месяц, доводящая до головокружения череда нового, наполовину увиденного, наполовину прочувствованного, словно вспышки лихорадочного жара в окутывающей темноте.

Они лежали на берегу реки. Солнечные лучи покрывали воду сверкающими монетками, рыбины лениво плескались в теплой влаге. Содержимое корзины для пикников было почти истреблено. Кэрол лежала головой на его руке, он чувствовал грудью ее теплое дыхание.

— Куда уходит время? — спрашивал Оуэн. Не у нее, не у кого-то еще — у небес.

— Дорогой, ты чем-то расстроен. — Она поднялась на локте, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Именно. Ты помнишь тот вечер, когда мы смотрели «Мгновенье или вечность»? Помнишь, что я тогда сказал?

— Нет.

Он рассказал ей и о том своем желании, и о невнятной угрозе, какую он иногда ощущает.

— Я ведь хотел, чтобы быстро прошла только первая часть, а не вся жизнь.

— Милый, милый, — Кэрол старалась не улыбаться, — боюсь, это проклятие богатого воображения. Оуэн, прошло семь лет с лишним. Семь лет.

Оуэн вскинул руку с часами.

— Или пятьдесят семь минут, — сказал он.

Снова дом. Лето, осень, зима. «Ветер с юга» переделали в фильм, который принес сто тысяч долларов. Оуэн отказался писать сценарий. Старый дом, выходящий на залив. Им пришлось нанять домоправительницу, миссис Холси. Джон поступил в военную академию, Линда отправилась в частную школу. Закономерным результатом поездки по Европе в один прекрасный мартовский день явился Джордж.

Еще год. И еще. Пять лет, десять. Книги уверенным потоком лились из-под его пера. «Исход старинной легенды», «Уничтожение сатиры», «Стрекоза». Прошло десятилетие, еще одно. Национальная премия за «Не умирай, и не будет могилы». Пулитцеровская премия за «Ночи Бахуса».

Он стоял перед окном в отделанном панелями кабинете, стараясь забыть хотя бы какую-нибудь деталь другого отделанного панелями кабинета, в котором побывал однажды, кабинета издателя, где подписал свой первый контракт. Но он не мог забыть ничего, ни единая мелочь не желала покидать его память. Словно это было не двадцать три года назад, а вчера. Как же он может помнить это с такой ясностью, если только…

— Папа?

Он обернулся и ощутил, как ледяной капкан захлопнулся на сердце. По комнате прошагал Джон.

— Я уже уезжаю, — сказал сын.

— Как? Уезжаешь? — Оуэн уставился на него, на этого рослого незнакомца, молодого человека в военной форме, который называл его папой.

— Отец, — засмеялся Джон. Он хлопнул папашу по плечу, — ты как всегда думаешь о новой книге?

И только тогда, будто жест сына запустил какой-то механизм, Оуэн понял. В Европе опять война, а Джон служит в армии, он отправляется за океан. Оуэн стоял, глядя на сына, говоря не своим голосом, наблюдая, как уходят секунды. Откуда взялась эта война? Какие чудовищные махинации вызвали ее к жизни? И куда делся его маленький мальчик? Он ведь точно не этот незнакомец, который жмет ему руку и говорит «до свиданья». Ледяной капкан сжался сильнее. Оуэн заплакал.

Но в комнате было пусто. Он заморгал. Неужели все это сон, просто вспышки в больном мозгу? Ступая свинцовыми ногами, он доковылял до окна и увидел, как такси поглотило его сына и увезло прочь.

— Прощай, — прошептал он, — да хранит тебя Господь.

«Никто не ведет с тобой диалог», — подумал он, но его ли это мысль?

Зазвонил колокольчик, и Кэрол пошла открывать. Вот повернулась ручка двери его кабинета, на пороге замерла жена, лицо побелевшее, в руке телеграмма. Оуэну показалось, что он не может дышать.

— Нет, — пробормотал он, затем, охнув, кинулся к Кэрол: она беззвучно покачнулась и упала в дверях.

— По меньшей мере неделю в постели, — говорил ему врач. — Покой, как можно больше отдыхать. Потрясение было слишком сильным.

Он бродил по дюнам, онемевший, ничего не чувствующий. Ветер полосовал его бритвой, сдирал одежду, рвал седеющие волосы. Потухший взгляд следил, как пенные барашки бегут по заливу. Только вчера Джон отправился на войну, думал он, только вчера он вернулся домой из академии, гордый своей новенькой формой, только вчера он бегал в детский сад, только вчера он проносился по дому, наполняя его звонким смехом, только вчера он родился и ветер заметал лужайку снегом…

Господи боже мой! Погиб. Погиб! Еще нет и двадцати одного, и погиб, вся его жизнь — какое-то мгновение, воспоминание, которое уже ускользает от него.

— Я верну обратно! — Испуганный крик метнулся к бушующему небу. — Я верну все обратно, я этого не хотел!

Он упал, взрывая руками песок, и стал оплакивать сына, одновременно пытаясь понять, а был ли у него сын.

— Внимание, дамы и господа, Ницца!

— Вот ведь, уже, — произнесла Кэрол. — Быстро в этот раз, правда, дети?

Оуэн заморгал. Он посмотрел на грузную седую женщину, которая сидела через проход от него. Она улыбнулась. Она его знает?

— Что? — переспросил он.

— И зачем я вообще с тобой разговариваю? — заворчала она. — Вечно ты в своих мыслях, все в своих мыслях.

Она с кряхтением встала и сняла с полки плетеную корзину. Это что, какой-то розыгрыш?

— Ух ты, смотри, папа!

Оуэн разинул рот, уставившись на подростка рядом с собой. А это еще кто такой? Оуэн Кроули помотал головой. Огляделся кругом. Ницца? Снова Франция? А как же война?

Поезд погрузился в темноту.

— Проклятье! — выругалась Линда, сидевшая по другую сторону.

Она снова чиркнула спичкой, и в огоньке пламени Оуэн увидел отражение в стекле, черты еще одного незнакомца, и этот незнакомец был он сам. Настоящее нахлынуло на него. Война кончилась, он с семьей за границей. Линда, двадцать один год, в разводе, разочарована жизнью, попивает; Джордж, пятнадцать лет, пухлый подросток, застрявший на пути между детскими конструкторами и девушками; Кэрол, сорок шесть, только что выбравшаяся из могилы менопаузы, раздражительная, несколько наскучившая; и он сам, сорок девять, преуспевающий, холодный, импозантный, до сих пор гадающий, состоит ли жизнь из лет или секунд. Все это пронеслось в голове, прежде чем солнце Ривьеры снова затопило купе.

На террасе было темнее и попрохладней. Оуэн курил и глядел, как сияют в небесах алмазные точки. Голоса игроков доносились изнутри, словно далекий гул пчелиного роя.

— Здравствуйте, мистер Кроули.

Она стояла в тени, одетая во что-то светлое, был только голос, жест.

— Вы меня знаете? — спросил он.

— Но вы же знаменитость.

Ему почудилось в ней что-то знакомое. От вымученной лести клубных дам у него не раз сводило живот. Но затем она выскользнула из тьмы, он увидел лицо и понял, что никогда ее не видел. Руки и плечи в лунном свете казались кремовыми, глаза ярко блестели.

— Меня зовут Элисон, — сказала она. — Вы рады со мной познакомиться?

Полированный катер заложил крутой вираж, его нос летел над водой, поднимая вокруг них водяной туман, в котором дрожали радуги.

— Ты, маленькая идиотка! — засмеялся он. — Ты нас утопишь!

— Только мы с тобой! — прокричала она в ответ. — И вокруг бездонное море! Мне нравится, а тебе?

Он улыбнулся ей, дотронулся до ее горящей щеки. Она поцеловала его ладонь, поймала взгляд. Я люблю тебя. Беззвучно. Одними губами. Он повернул голову и посмотрел на сверкающее бриллиантами Средиземное море. «Только мчись вперед, — думал он. — Никуда не сворачивай. Гони, пока океан не поглотит нас. Обратно я не вернусь!»

Элисон включила автопилот, затем обхватила его сзади теплыми руками за пояс и прижалась всем телом.

— Ты снова отключился. Где ты, дорогой?

Он посмотрел на нее.

— Сколько мы уже знакомы? — спросил он.

— Мгновенье или вечность, какая разница, — отозвалась она, покусывая мочку его уха.

— Мгновенье или вечность, — проговорил он. — Да.

— Что?

— Ничего. Просто задумался о власти времени.

— Если уж это так тебя беспокоит, милый, — сказала она, рывком открывая дверь каюты, — тогда не будем терять ни секунды.

Катер с гудением мчался по тихому морю.

— Что, турпоход? — воскликнула Кэрол. — В твоем возрасте?

— Пусть тебя это не волнует, — едко ответил Оуэн. — Я, по крайней мере, еще не готов записываться в старики.

— Ах, так значит, это я старуха!

— Прошу тебя, — скривился он.

— Она считает, что ты стар? — изумилась Элисон. — Господи, как плохо знает тебя эта женщина!

Походы, лыжи, гребля, плавание, прогулки верхом, танцы, пока солнце не прогонит ночь. Он говорил Кэрол, что занят исследованиями для нового романа, не зная, верит ли она ему, и не особенно этим интересуясь. Недели и недели в ожидании неумолимой смерти.

Он стоял на залитом солнцем балконе в номере Элисон. Она, раскинув руки цвета слоновой кости, спала внутри, словно утомившийся от игры ребенок. Тело Оуэна изнывало, каждый хилый мускул молил о пощаде, но в данный момент он думал не об этом. Он размышлял о кое-чем ином: лежа рядом с ней, он натолкнулся на подсказку.

За всю свою жизнь у него, кажется, не сохранилось ни одного отчетливого воспоминания о физической любви. Все подробности моментов, ведущих к акту, были живы, однако самого акта не было. И точно так же были затемнены и шатки воспоминания о том, чтобы он ругался вслух.

Именно такие эпизоды цензор обычно вырезает из фильма.

— Оуэн?

И шорох простыней. Она снова звала его, вкрадчиво, но властно. Он обернулся. «Только позволь мне запомнить это, — подумал он. — Пусть каждая секунда останется со мной, каждый миг пылающей страсти, все требования плоти, упоительное, исступленное помешательство». Взволнованный, он шагнул в дверь.

День. Он шел по берегу, вглядываясь в зеркально плоскую синеву моря. Значит, так и есть. Не осталось никаких отчетливых воспоминаний. С той самой секунды, как он вошел в дверь, и до сего момента — абсолютная пустота. Да, это правда! Теперь он знал. Промежуток времени ничем не был наполнен, время увлекало его к назначенному концу. Он играл сам, как и сказал Арти, только пьеса уже была написана заранее.

Оуэн сидел в темном купе поезда, глядя в окно. Далеко внизу спали залитая лунным светом Ницца и Элисон, через проход от него спали Джордж и Линда, беспокойно ворочалась Кэрол. Какое зло их взяло, когда он объявил, что они немедленно возвращаются домой.

Опять, думал он, опять провал. Он поднес к глазам часы и посмотрел на светящиеся стрелки. Семьдесят четыре минуты.

Сколько осталось?

— Ты знаешь, Джордж, — сказал он, — когда я был молод, хотя и не так молод, как ты, меня посетила одна фантазия. Мне показалось, что жизнь проносится мимо, словно движущиеся картинки. Полной уверенности, заметь, не было, всего лишь подозрение, однако оно мучило меня, и очень сильно. Пока в один день, не так давно, меня осенило, что все питают невольное отвращение к собственной смертной природе. В особенности такие старики, как я, Джордж. И мы постепенно склоняемся к мысли, что время каким-то образом нас надувает, заставляет нас на мгновение отвернуться в сторону и, пока никто не видит, стремглав проносится мимо, унося на своих жутких плечах наши жизни.

— Да, я понимаю, — произнес Джордж и снова закурил трубку.

Оуэн Кроули хихикнул.

— Джордж, Джордж. Ну отнесись с юмором к своему чокнутому папаше. Он уже недолго пробудет с тобой.

— Перестань уже болтать, — сказала Кэрол, которая вязала у огня. — Прекрати эти глупые разговоры.

— Кэрол? — позвал он. — Дорогая? — Ветер с юга заглушил его дрожащий голос. Он огляделся по сторонам. — Где ты? Где?

Сиделка привычно приподнялась на подушке.

— Ну-ну, мистер Кроули, — заворчала она. — Не надо так напрягаться.

— Где моя жена? Ради бога, приведите ее. Я не могу…

— Тише, мистер Кроули, не начинайте все сначала.

Он уставился на нее, на эту усатую грубую женщину, которая все время суетилась и увещевала его.

— Что? — пробормотал он. — Что?

И вдруг кто-то отодвинул завесу, и он понял. Линда разводилась в четвертый раз, снуя между конторой адвоката и коктейльными вечеринками, Джордж работал корреспондентом в Японии, в какой-то мере оправдывая то, что носит ту же фамилию, что и автор превозносимых критикой романов. А Кэрол, что с Кэрол?

Умерла.

— Нет, — сказал он совсем тихо. — Нет, нет, это неправда. Говорю вам, приведите ее сюда.

Постепенно чернота расступилась, превратилась в серый туман. Потом проявилась комната, крошечный огонек за каминной решеткой, врач у постели совещается с сиделкой, у изножья Линда, застывшая угрюмым призраком.

«Сейчас», — понял Оуэн. Вот сейчас пора. «Моя жизнь, — думал он, — была коротким представлением, чередой картинок на чьей-то гигантской сетчатке. На чьей же?» Он подумал о Джоне, о Линде Карсон, об Арти, Мортоне Цукерсмите и Коре, о Джордже, Лииде и Элисон, о Кэрол, о целом легионе людей, которые прошли мимо него за это представление. Все они теперь ушли, и лица их почти стерлись.

— Который… час? — спросил он.

Врач достал часы.

— Четыре часа восемь минут. Утра.

Ну конечно. Оуэн улыбнулся. Наконец-то он все понял. Сухость в горле превратила смех в сиплый шепот. Они стояли, глядя на него.

— Восемьдесят пять минут, — проговорил он. — Отличный хронометраж. Да, прекрасный хронометраж.

И затем, уже закрывая глаза, он увидел их, буквы, плывущие в воздухе, написанные на их липах и стенах комнаты. И напоследок появилось большое слово, слово в зеркальном отображении, белое и неподвижное.

Или ему это всего лишь померещилось?

Затемнение.

Content

Ричард Матесон
Монтаж