Ричард Матесон

Первая годовщина

В четверг утром, когда он уже выходил из дома, Аделина спросила его:

— И что, я по-прежнему кажусь тебе кислой на вкус?

Норман взглянул на нее с упреком.

— Ну так как?

Он обхватил ее обеими руками за талию и впился губами в шею.

— Нет, скажи же мне, — настаивала Аделина.

Норман виновато потупился.

— Неужели ты не можешь забыть? — спросил он.

— Но ты же так сказал, дорогой. Да еще и в нашу первую годовщину!

Он прижался щекой к ее щеке.

— Да, я так сказал, — пробормотал он, — Но неужели мне отказано в праве совершать время от времени ошибки?

— Ты так и не ответил.

— Кислая ли ты на вкус? Ну конечно нет. — Он прижал ее к себе и вдохнул аромат ее волос. — Простила?

Она поцеловала его в кончик носа, улыбнулась, и он, уже в который раз, подумал, какое это счастье, что судьба наградила его такой чудесной женой. В начале второго года совместной жизни они вели себя как в медовый месяц.

Норман поцеловал ее в губы.

— Проклятье, — сказал он.

— Что случилось? Я снова кислая?

— Нет. — Он был в замешательстве. — Теперь я вообще не ощущаю никакого вкуса.

— Теперь вы вообще не чувствуете ее вкуса, — сказал доктор Филлипс.

— Понимаю, — Норман улыбнулся, — насколько нелепо это звучит.

— Что ж, случай редкий.

— Более, чем вам кажется, — прибавил Норман, и его улыбка сделалась несколько вымученной.

— То есть?

— У меня никаких проблем с определением вкуса всего остального.

Доктор Филлипс некоторое время внимательно смотрел на него, прежде чем заговорить снова.

— А ее запах вы чувствуете?

— Да.

— Уверены?

— Уверен. А какое отношение это имеет?.. Хотите сказать, что вкус и обоняние взаимосвязаны?

Филлипс кивнул.

— Если вы ощущаете ее запах, то должны чувствовать и вкус.

— Наверное, так, но я не чувствую.

Доктор Филлипс криво усмехнулся.

— Н-да, проблема.

— Никаких идей? — спросил Норман.

— Пока никаких. Хотя могу предположить, что это какой-то вид аллергической реакции.

Норман встревоженно поглядел на него.

— Надеюсь, скоро узнаем, — ободрил доктор Филлипс.

Аделина оторвала взгляд от кастрюли, когда он вошел в кухню.

— Что сказал доктор Филлипс?

— Что у меня на тебя аллергия.

— Не мог он так сказать, — оскорбилась она.

— Именно так и сказал.

— А если без шуток?

— Он сказал, что мне надо сделать пробы на аллергены.

— Но он не считает, что это что-то серьезное?

— Нет.

— Вот и славно. — Она явно обрадовалась.

— Да уж, славно, — проворчал он. — Ощущать твой вкус — одно из немногих удовольствий, какие есть у меня в жизни.

— Перестань. — Она сняла с себя его руки и снова сосредоточилась на кастрюле.

Норман обхватил ее за талию и потерся носом о шею.

— Как жаль, что я не ощущаю твоего вкуса. Но мне нравится твой аромат.

Она протянула руку и потрепала его по щеке.

— Я люблю тебя, — сказала Аделина.

Норман вздрогнул и потянул носом.

— Что не так? — спросила она.

Он принюхался.

— Что это? — Он оглядывал кухню. — А мусор у нас вынесен?

— Да, Норман, — Она старалась сдержаться.

— Но я совершенно уверен, что здесь чем-то ужасно воняет. Может… — Он замолчал, увидев выражение ее лица. Аделина поджала губы, и внезапно до него дошло. — Милая, ты же не думаешь, что это я о…

— А разве нет? — Голос ее был едва слышен.

— Аделина, перестань.

— Сначала я кислая на вкус. Теперь…

Он заставил ее замолкнуть долгим поцелуем.

— Я люблю тебя, — сказал Норман, — понимаешь? Я тебя люблю. Неужели ты решила, будто я хочу тебя обидеть?

Она дрожала в его объятиях.

— Но ты меня обидел, — прошептала она.

Норман прижимал ее к себе и гладил по голове. Нежно целовал ее в губы, в щеки, в глаза. Снова и снова говорил, как сильно ее любит.

И силился не обращать внимания на жуткий запах.

Неожиданно Норман открыл глаза и прислушался. Он смотрел в темноту. Что его разбудило? Он повернул голову и провел рукой по матрасу. Когда он коснулся ее, Аделина чуть пошевелилась во сне.

Норман рывком перевернулся на бок и придвинулся к ней. Он прижимался к податливому теплому телу, рука осторожно проводила по ее бедру. Он прильнул щекой к ее спине и уже начал снова проваливаться в сон.

И внезапно его глаза распахнулись. Ошеломленный, он потянулся носом к ее коже и принюхался. Ледяные когти страха вцепились в сердце. Боже мой, что происходит? Он принюхался сильнее. Норман лежал, не двигаясь, и боролся с подступающей паникой.

Если бы вдруг начисто пропали вкус и обоняние, он мог бы понять, смириться. Но они же есть. Даже сейчас он ощущал во рту горький привкус кофе, который выпил вечером. Чувствовал слабый запах окурков в пепельнице на столике рядом с кроватью. С легкостью мог уловить запах шерстяного одеяла, которым они укрывались.

Тогда в чем дело? Она ведь самое важное, что есть в его жизни. Это просто пытка, что она по крупицам, по кусочкам ускользает от его чувств.

Это был их любимый ресторан еще со времен ухаживаний. Им нравилась здесь еда, умиротворяющая атмосфера и маленький оркестр, который играл за обедом и вечером для танцующих. Как следует подумав, Норман выбрал его в качестве места, где они смогут спокойно обсудить свою проблему. И уже сожалел об этом. Ресторан не способен был снять то напряжение, какое Норман ощущал в последнее время.

— А что еще это может быть? — спрашивал он несчастным голосом. — Это не на уровне физиологии, — Он отодвинул нетронутый ужин. — Это где-то у меня в голове.

— Но почему, Норман?

— Если бы я только знал.

Она накрыла его руку своей.

— Прошу тебя, не переживай, — успокоила она.

— Но как я могу не переживать? Это какой-то кошмар. Я лишился части тебя, Аделина.

— Дорогой, не надо, — умоляла она, — не могу видеть тебя таким несчастным.

— Но я несчастен. — Он провел пальцем по скатерти. — Я уже готов отправиться на прием к психоаналитику, — Норман поднял голову. — Это наверняка у меня в голове, — повторил он. — И, будь оно проклято, меня это бесит! Я хочу избавиться от этого.

Увидев страх на ее лице, он выдавил из себя улыбку.

— Ладно, к черту, — усмехнулся Норман. — Пойду к психоаналитику, пусть меня починит. Давай потанцуем.

Она сумела улыбнуться в ответ.

— Леди, вы выглядите просто сногсшибательно, — сказал он ей, когда они шли к танцевальной площадке.

— Я так тебя люблю, — прошептала она.

Посреди танца он начал иначе чувствовать ее тело. Норман крепко прижимал ее к себе, держался щекой к щеке, лишь бы она не заметила болезненного выражения на его лице.

— А теперь оно пропало? — завершил доктор Бернстром.

Норман выдохнул клуб дыма и вдавил сигарету в пепельницу.

— Именно, — сердито подтвердил он.

— Когда?

— Этим утром, — Щеки Нормана приобрели пепельный оттенок. — Сначала вкус. Потом запах. — Он передернулся, как припадочный. — А теперь еще и осязание.

Голос его сорвался.

— Что происходит? — взмолился он. — Что это за болезнь такая?

— Ничего необъяснимого, — заверил Бернстром.

Норман посмотрел на него с тревогой.

— И что теперь? Помните, я сказал, что это касается только жены. Все остальное…

— Я понял, — кивнул Бернстром.

— Тогда что это?

— Вы слышали об истерической слепоте?

— Да.

— Истерической глухоте.

— Да, но…

— Тогда почему бы, по какой-то причине, не могла произойти потеря и прочих чувств на почве истерии?

— Ладно, пусть, но с чего?

Доктор Бернстром улыбнулся.

— Насколько понимаю, вы и пришли ко мне, чтобы выяснить это.

Рано или поздно он должен был прийти к этому выводу. Никакая любовь не смогла бы этому помешать. И он пришел к нему, сидя один в гостиной, уткнувшись в мельтешащие на газетных страницах буквы.

Взглянем фактам в лицо. Вечером в прошлую среду он поцеловал ее и, нахмурившись, сказал: «Ты какая-то кислая, детка». Она напряглась, отстранилась от него. В тот раз он решил, что ее реакция вызвана вполне понятным чувством — обидой. И вот теперь он пытался во всех подробностях припомнить, как она вела себя после.

Потому что в четверг утром он вообще не ощутил ее вкуса.

Норман кинул виноватый взгляд в сторону кухни, где Аделина прибирала со стола. Тишину в доме нарушал лишь звук ее шажков.

Взглянем фактам в лицо, настаивал рассудок. Норман[1] откинулся на спинку кресла и снова принялся восстанавливать детали.

Затем, в субботу, появился тот кошмарный запах разложения. Естественно, она должна была оскорбиться, если бы он заявил, что именно она является источником смрада. Но он же этого не сказал, это точно. Он оглядел кухню, спросил ее, вынесен ли мусор. Она же, однако, моментально приняла это на свой счет.

И позже, ночью, когда он проснулся, он вообще не ощутил ее запаха.

Норман закрыл глаза. Должно быть, у него по-настоящему не в порядке с головой, если он в состоянии думать такое. Он любит Аделину, жить без нее не может. Как он смеет хотя бы допустить, что каким-то образом в происходящем виновата она?

А потом, в ресторане, продолжал неумолимый разум, пока они танцевали, Аделина вдруг показалась ему холодной на ощупь. И — он не мог подобрать другого слова — склизкой.

А затем, утром…

Норман отложил газету. «Прекрати!» Сотрясаемый дрожью, он принялся вышагивать по комнате. Взгляд сделался сердитым и испуганным одновременно. Это я сам, твердил он себе, я сам! Он не позволит собственному сознанию уничтожить самое прекрасное, что есть в его жизни. Не позволит…

Он будто споткнулся о булыжник: рот раскрылся, глаза широко распахнулись, лицо побелело. Затем медленно, так медленно, что стало слышно, как похрустывают позвонки шеи, он повернул голову в сторону кухни. Там по-прежнему находилась Аделина.

Только он слышал вовсе не звук шагов.

Норман едва чувствовал собственное тело. Ошеломленный, он прошел, неслышно ступая по ковру, и остановился у двери кухни. На лице отразилось нечто близкое к отвращению, когда он услышал звук, который она производила при движении.

Потом наступила тишина. Взяв себя в руки, он рывком распахнул дверь. Аделина стояла у раскрытого холодильника. Она повернула голову и улыбнулась.

— Я как раз хотела принести тебе… — Она замолчала и неуверенно поглядела на него. — Норман?

Он не мог говорить. Лишь неподвижно стоял в дверях и смотрел на нее.

— Норман, что с тобой?

Его дико трясло.

Аделина поставила тарелку с шоколадным пудингом и поспешила к нему. Он не смог сдержаться. Он отшатнулся с тревожным криком, лицо искривилось.

— Норман, что происходит?

— Не знаю, — простонал он.

Она снова двинулась к нему и остановилась от его испуганного крика. Внезапно ее лицо окаменело — она поняла, в чем дело, и это ее рассердило.

— Что на этот раз? Я хочу знать.

Он смог только помотать головой.

— Я хочу знать, Норман!

— Нет. — Слабый, перепуганный голос.

Она поджала трясущиеся губы.

— Я больше не в силах это выносить, — сказала она. — Я серьезно, Норман.

Он отшатнулся в сторону, когда она проходила мимо. Развернувшись, он смотрел, как Аделина поднимается по лестнице, и на его лице читался ужас: Норман слышал, с какими звуками она это делает. Зажав руками уши, он стоял, сотрясаемый неудержимой дрожью. «Это я сам! — снова и снова повторял он себе, пока слова не начали терять свой смысл. — Я, это я, это я, это я!»

Наверху с грохотом захлопнулась дверь. Норман опустил руки и неуверенно двинулся к лестнице. Она должна услышать, что он любит ее и считает все остальное игрой собственного воображения. Она должна понять.

Открыв дверь темной спальни, он ощупью нашел дорогу и присел на кровать. Он услышат, как Аделина повернулась, и понял, что она смотрит на него.

— Прости меня, — сказал он. — Я… болен.

— Нет. — Голос ее звучал безжизненно.

Норман уставился на нее.

— Что?

— С другими людьми проблем не возникает, с друзьями, с продавцами в магазинах… Они слишком мало меня видят. А вот с тобой совсем другое дело. Мы слишком часто бываем вместе. Напряжение, которое требуется, чтобы скрываться от тебя час за часом, день за днем, целый год, чересчур велико. Я теряю контроль над твоим сознанием. Все, что я в силах сделать, лишать тебя чувств, одного за другим.

— Ты же не…

— …хочешь сказать, что все это на самом деле? Именно это я и хочу сказать. Все это происходит по-настоящему. Вкус, запах… и то, что ты услышал сегодня.

Он сидел неподвижно, глядя на ее темный силуэт.

— Надо было лишить тебя всех чувств, сразу как это началось, — пожалела она. — Тогда все было бы проще. А теперь уже слишком поздно.

— О чем ты вообще говоришь? — Он с трудом произносил слова.

— Это несправедливо! — выкрикнула она. — Я была тебе хорошей женой! Почему я должна возвращаться? Не хочу обратно! Я найду кого-нибудь другого. В следующий раз я не совершу такой ошибки!

Норман отшатнулся от нее и поднялся на ватные ноги, нашаривая пальцами выключатель.

— Не трогай! — приказал ее голос.

Слепящий свет хлынул в глаза. Норман услышал скрип кровати и развернулся. Он не смог даже закричать. Звуки застряли в горле, когда он увидел бесформенную массу, сочащуюся гнилью.

— Ладно! — взорвались у него в мозгу ее слова. — Ладно, тогда узнай же меня!

Все чувства разом вернулись к нему. Воздух завибрировал от вони. Норман отшатнулся, потерял равновесие, упал. Он видел, как гниющая туша поднимается с постели и движется на него. А затем его сознание затопила чернота, и ему показалось, он поплыл по ночному коридору, где гуляло эхо голоса, который бесконечно повторял:

— Прошу тебя! Я не хочу возвращаться назад! Никто из нас не хочет! Люби меня, позволь мне остаться с тобой! Люби меня, люби меня…

Примечания

1

Ироничное имя для персонажа, подозревающего у себя расстройство психики. Не исключена аллюзия на Нормана Бейтса, героя романа Роберта Блоха «Психо» («Психоз») и одноименного фильма Альфреда Хичкока. Фильм вышел как раз в год написания рассказа (1960), а роман — годом раньше. (Прим. ред.)

Content

Ричард Матесон
Первая годовщина

Примечания