Наталия Вронская

Дороже жизни

Пролог

Утром 24 декабря 1735 года, перед самым Рождеством, в одном из домов неподалеку от Санта-Мария-дель-Фьоре, что в самом центре Флоренции, начался переполох. Женщина, несколько месяцев назад поселившаяся в этом доме, вздумала рожать. Жила она одна, без друзей и прислуги, и называла себя синьорой Марией Ручелаи, хотя вовсе не была итальянкой. Поскольку она снимала у хозяев дома несколько комнат, то убираться к ней приходила хозяйская служанка по имени Пепина. Этим же утром Пепина, как обычно, поднялась к постоялице, чтобы узнать, не нужно ли той чего, и застала даму в чрезвычайно печальном положении.

Родовые схватки начались уже довольно давно, но несчастная не издала ни звука, боясь, должно быть, потревожить сон хозяев. Пепина, войдя в комнату, увидела синьору лежащей без сознания. Всполошившись, бедная служанка, крича на весь дом, побежала к синьоре Анне, своей хозяйке. Та, послав тут же за доктором, поднялась наверх. Женщины захлопотали, пытаясь привести, в чувство роженицу, а синьор Збарро, муж синьоры Анны, громко посетовал на то, что вот перед самым Рождеством приключилось же такое!

Явившегося вскоре доктора проводили наверх, где он и выполнил свое дело, приняв младенца — девочку. Молодая мать едва пришла в себя, но силы ее оставляли, и доктор шепнул синьоре Анне, что он ни за что уже не отвечает. Ребенок выживет, а вот мать…

Синьора Анна посмотрела на женщину и прошептала:

— Poverina!

Женщина, казалось, услышала ее и открыла глаза. Жестом она подозвала к себе синьору Анну, и та, повинуясь своей отзывчивости, подошла к ложу умирающей. Женщина указала рукой на медальон, покоившийся на ее груди, и тихо произнесла:

— Per favore! Da’questo da mia figlia… Отдайте это моей дочери.

Это был простой, но довольно крупный, серебряный медальон, в котором обычно хранились портреты или памятные мелочи. На той же цепочке, рядом с медальоном, висели два ключа: один большой, как ключ от двери, а второй совсем маленький. Женщина продолжала что-то говорить, но синьора Анна не понимала ни слова, так как язык ей был совершенно непонятен.

— Синьора Мария, — прошептала Анна, — я ничего не понимаю.

Женщина находилась в том странном состоянии, что нельзя было понять: бредит она или находится в сознании.

— Нет, нет, меня зовут Наталья, mi chiama Natalia, — шептала она. — Моя дочь, она тоже…

— Да, да, конечно, — синьора Анна чуть не плакала, — синьора Наталья! Ее назовут так же.

— И еще, — слабая рука указала на небольшую шкатулку, стоявшую на столике у окна, — это тоже ее и немного денег…

— Да, да…

Но синьору Анну женщина уже не слышала. Она умерла.

— Санта Мария! Бедняжка! Что-то теперь будет, бедная малышка!

Для ребенка срочно нашли кормилицу. Синьор Збарро занимался похоронами, а его супруга разбирала вещи в комнате покойной. Медальон с ключами и шкатулку она сразу же отнесла к себе в комнату.

— Последняя просьба умирающей свята, Пепина, — сказала она служанке. — Пусть эти вещи хранятся пока у меня.

В комнате синьоры Ручелаи также нашлось достаточно денег.

— Прекрасно, мой Лучиано не будет так ворчать, оплачивая похороны и кормилицу, — прибавила она.

Вскоре малышку окрестили, дав ей имя Наталья. Синьора Анна пожелала стать ее крестной матерью, заставив своего мужа стать крестным отцом маленькой синьорины Ручелаи (ведь иного имени они не знали). Своих детей у Анны не было, поэтому она с жаром принялась заниматься младенцем, но…

Видно, Бог судил маленькой Наталье остаться без матери и без семьи. Ее благодетельница через два с половиной года умерла от холеры. Синьор Збарро, хоть и уважал память жены и воспоминания о ней, задумал избавиться от девочки. Добро бы, это была его родная дочь, а так….

Поэтому синьор Збарро собрал малышку, нарядив ее в платьице, сшитое заботливой рукой его жены и украшенное именем «Наталья Ручелаи-Збарро», и отнес ее в воспитательный дом. Единственное, что он захотел сделать для нее, так это одеть на нее тот самый медальон с ключами, что остался ей от родной матери, и отдал монахиням из воспитательного дома шкатулку с наказом отдать эту шкатулку девочке, когда она подрастет. Надо сказать, что в эту шкатулку не заглядывала ни его жена, ни он сам, сколько бы любопытство ни подстрекало их на это. Маленькая Наталья осталась в воспитательном доме и росла, ничего не зная о себе.

Одним из обычаев сиротского дома было подыскивать детям усыновителей. Для того детей выставляли на помост, сделанный специально во дворе для этой цели, дабы проходившие мимо люди могли выбрать приглянувшегося малыша и усыновить его.

Некто синьор Мескита совершал путешествие по Италии. Он держал путь с севера на юг: из Турина в Рим. Проездом он оказался во Флоренции, и теперь в сопровождении приятеля шел мимо воспитательного дома. Небольшая толпа встала на их пути, а разговор, донесшийся до их ушей, привлек внимание синьора Мескиты.

— Про эту девочку говорят, что она из Московии и имя у нее не такое, как принято детей называть у нас. Никто не хотел бы взять ее в свой дом, даже синьор Збарро отказался от нее…

— Да, его жена сказала, что это странно и может быть даже опасно, ведь неизвестно, кто она…

Эти фразы, которыми перекидывались горожане прямо под носом у синьора Мескиты, чрезвычайно привлекли его внимание. Он взглянул на помост и увидел там маленькую девочку, лет четырех-пяти. Круглое лицо и светлые глаза и волосы не вполне убедили его в том, что девочка может быть славянкой, однако ему вдруг стало жаль бедного ребенка, ведь жизнь в этом городе, полном такими слухами, не может стать в будущем для нее приятной.

Мескита обогнул толпу и подошел к священнику, служившему в воспитательном доме. Перемолвившись несколькими фразами, мужчины вошли в самый дом. Девочку вскоре тоже увели со двора. Через полчаса монахини озабоченно вздохнули, с некоторым опасением провожая в путь малышку с двумя незнакомыми людьми.

«Все равно здесь ее не ждет ничего хорошего», — думал падре, перебирая монеты в кошельке, данном ему Мескитой.

— Ну вы, Петр Николаевич, и удивили меня, — сказал спутник синьору Меските.

Не оставлять же здесь нашу соотечественницу. И первым делом надо, чтобы ее окрестили в нашу веру, а то что это такое… — ответил Мескита, оказавшийся на поверку Петром Николаевичем.

— Интересно, а что в этой шкатулке?

— Ну думаю, она подрастет, тогда мы все и узнаем. А теперь потерпим, раз уж столько лет ее никто не открывал.

Так маленькая Наталья Ручелаи вернулась на родину своей матери.

Петр Николаевич Обресков вернулся в Россию, совершив то путешествие, которое наметил. Дома ждали его жена Аграфена Ильинична и двенадцатилетний сын Павел. И как ни старался Петр Николаевич убедить свою супругу в том, что Наталья вовсе ему не дочь, ему это не удавалось. Но по природе женщина не злая, любившая мужа и мечтавшая о большой семье, Аграфена Ильинична приняла девочку на воспитание. И маленькая синьорина Ручелаи стала Натальей Петровной Обресковой. Медальон при ней всегда находился неотлучно, а шкатулка так и не была открыта ее приемными родителями.

Новый дворцовый переворот вознес Обрескова высоко, приблизил его к трону Елизаветы Петровны, и для всего семейства началась новая жизнь.

Часть первая

Петербург

1

1751 год

Небольшой двухэтажный деревянный дом стоял, прячась в глубине одной из московских улочек, закрываясь от досужих взглядов невысоким дощатым забором, яблоневыми и вишневыми деревцами, ронявшими плоды свои чуть не на самую его крышу. Небольшое крыльцо вело в сени, за которыми прятались горница, две спаленки да чулан. Второй этаж от времени был заколочен. Пристроенный флигель содержал кухню, с большой печью посередине, да место для дворовых: кухарки, кучера, сторожа и трех девок. В доме жили мать и дочь Обресковы. Восемь лет без малого прошло с той поры, как поселились они в этом маленьком московском домике, данным в приданое за Аграфеной Ильиничной ее батюшкой. Сначала тут же жил и Павел, но по достижении шестнадцати лет был он вызван отцом в столицу и с тех пор только изредка писал матери.

В столице Павел по особой милости попал в лейб-гвардию, а Петр Николаевич, по старой своей привычке, внушенной ему еще отцом — ревностным почитателем заветов императора Петра Великого, — жил при дворе, имея звание камергера. Он мало вспоминал о жене и еще того менее о Наталье, привезенной им из Италии девочке.

Аграфена Ильинична находилась в таком возрасте, что вполне могла бы уже считаться и старою женою, но иногда к ней закрадывалась в голову мысль о том, что вот императрица много ее старше, однако не пренебрегает балами, да нарядами, да кавалерами. Было Обресковой в ту пору тридцать семь лет, возраст уже немалый, да и красота былая подувяла, но блеск глаз, еще юных, и томление сердца говорили: рано, ах как рано закончился цвет жизни, вот еще бы чуток…

Но муж был далеко и к себе не звал, из дома она выходила только в собственный садик да в церковь, а в церкви усердно молилась. Единственной радостью была дочь — Наташа. Мечталось Аграфене Ильиничне, что привезет она Наташу в Петербург и сосватает там за блестящего кавалера, и жизнь дочери станет совсем иной: сказочной. Муж будет холить ее и лелеять, на руках носить. И тоски и плача по прошедшей молодости, по тому, что не прожито, у нее не будет. И не такая у нее Наташа, чтобы вот так руки опустить и дать себя запереть. В прошлое воскресенье в церкви, на миг подняв глаза, заметила Аграфена Ильинична, как дочка смотрит не на икону, а в сторону, на статного офицера, сверкавшего черными, как уголья, глазами, ей в ответ…

* * *

Ах, хорошо! Придя домой, Наташа побежала к себе, упала на кровать и зашептала: ах, хорошо…

— Ах, хорошо! — крикнула она во весь голос.

— Да что хорошо-то? — мать, улыбаясь, вошла в комнату.

— Да все…

Аграфена Ильинична улыбнулась:

— Видела я, на кого ты смотрела…

— Да? — Наташа в смущении вспыхнула и опустила глаза.

— Красавец. — Женщина смущенно улыбнулась, потупив глаза.

— Мама! До чего же он хорош и любезен!

— Да ты почем знаешь, что он еще и любезен?

— Ты помнишь, как мы с Феклушей в лавку ходили? Так он там был. Я на него взглянула. — Наташа засмеялась и спрятала лицо в ладонях. — Ах, мама! Я платок уронила, а он этак улыбнулся, поднял его и с поклоном мне протянул. А потом — я видела! — он шел за нами! И в церкви на каждой вечерне его вижу. И как же хорошо, что это все я могу вам рассказать и вы меня не упрекаете!

— Я себя упрекаю, Наташа. Нехорошо это, и Бог меня накажет. Да и тебе нехорошо, что я так попустительствую и все тебе дозволяю. Неприлично вот так о мужчинах думать, да еще о таких, про которых мы ничего не знаем! Ты уже невеста… — Аграфена Ильинична погладила дочь по голове. — Тебе жених нужен… Тебя бы в Петербург отвезти, к отцу…

Сказала — как в воду глядела. Тем же летом Аграфена Ильинична получила, посланное с оказией мужем ее из Петербурга, письмо.

* * *

Как-то раз императрица, прискучив многими развлечениями, начала разговор с придворными. Обратившись к Обрескову, она ему заметила, что нехорошо держать жену в отдалении от двора, и почти приказала доставить ее в Петербург, дабы как можно скорее с ней познакомиться.

Срочно послал Обресков письмо к жене, приказав ей нимало не медля отправляться ко двору и взять с собой шестнадцатилетнюю Наташу. Суматошные сборы, при которых постоянно то и дело что-то забывали, закончились радостной погрузкой багажа в карету, знававшую лучшие времена.

Наташа радовалась поездке, и одно только не давало ей покоя: черные офицерские глаза, обладатель коих, видимо, больше никогда не встретится ей. Сомнения тревожили и Аграфену Ильиничну: как-то там все сложится в столице и при дворе? Как примет муж? Да мало ли опасений есть у женщины, когда она чувствует, что жизнь ее вот-вот изменится?

Так, с трепетом в сердце и надеждами в душе обе женщины проделали путь из старой столицы в новую, потратив на него без малого шесть дней.

— Друг любезный, изволь сейчас же заняться своими туалетами и туалетами для Наташи.

— К чему такая спешка? — робко спросила Аграфена Ильинична. Она уж и не рада была тому, что муж призвал ее к себе.

— К тому, что послезавтра я представлю вас ко двору, императрица желает вас видеть. В таких платьях вы явиться там не можете. А то опозорюсь я с вами на веки вечные! — Петр Николаевич в сердцах вскочил и забегал по комнате. — Все одни заботы! О тебе, о Павле, о Наташе! Да еще служба дворцовая…

— Петр Николаевич, да ведь мы можем уехать с Наташей…

— То есть как уехать? Ты думай, что говоришь! Уехать! Да кто тебе это позволит!

— Как это — кто позволит?

— О-о! — Петр Николаевич остановился и глянул на жену.

— Аграфена Ильинична, — начал он. — Ты в столице не жила, обычаев не знаешь, по придворному ступить не умеешь. Если ты теперь уедешь, то императрица воспримет это как оскорбление, и нам всем не поздоровится.

— Да как же императрица? — удивилась простодушная женщина. — Откуда она про меня может знать? Она же не видела меня никогда?

— Ох, и дура ты у меня, жена. Меня — то она знает! И тебя я сюда выписал только оттого, что она мне приказала. Хочу, говорит, жену твою у себя видеть. И все тут! Уперлась, — пробормотал уже тише Обресков. — Тьфу, бабы… Так что собирайся. И Наталью наряди, а то не пристало мне женщин своих оборванками держать. Стыдно! Да, и пригласить кого-нибудь надобно, чтоб обучил вас манерам да поклонам, а не то сраму не оберешься…

2

На придворный маскарад прибыла целая толпа, разряженная самым фантастическим и богатым образом. Обресковы тоже были там. Петр Николаевич был наряжен сарацином, супруга его была в простом домино, а Наташа была одета в русском стиле.

Девушка сначала держалась скованно, не знала куда себя деть, как себя вести, на что смотреть. Потом освоилась, да и маска сделала свое дело. Ну кто, впрямь, мог тут узнать ее и понять, что она на таком празднике впервые? Она осмелела и развеселилась. Аграфена Ильинична все сначала старалась держать ее подле себя за руку, но вскоре принуждена была ее отпустить, так как толпа не давала им держаться вместе.

Тут заиграла музыка и начались танцы. Составились пары и понеслось веселье. Наташа оглянулась кругом и слегка испугалась: ни Аграфены Ильиничны, ни Петра Николаевича рядом не было. Наташа побрела по комнатам, все более удаляясь от центральной залы, где шумел праздник. Чем дальше — тем меньше становилось народу.

— Что за прелесть эта девица! — услышала она за своей спиной и резко обернулась на голос.

Позади нее стоял кавалер в костюме мушкетера и черной маске. Но только был он не по-французски ладен и миниатюрен, а по-русски статен и богатырски сложен, хотя при всем том держался умело: с грацией прирожденного кавалера и танцора.

— Я искренне восхищен вами, сударыня, — голос под маской звучал вкрадчиво. — Вы не будете слишком жестоки и позволите мне пригласить вас на танец?

С этими словами мушкетер обнял ее за талию и прижал к себе.

— Пустите меня, — стала девушка его отталкивать.

— Сударыня, законы маскарада таковы, что на них позволяется любая вольность. Позвольте мне… — И он свободной рукой сдернул с нее маску.

Наташа не могла вырваться из его железного объятия и помешать ему.

— Ах, какая вы красавица, — прошептал искренне восхищенный мушкетер.

И, не медля ни секунды, тут же поцеловал ее в губы. Наташа дернулась, но оттолкнуть его не смогла. Поцелуй его длился долго и совсем ошеломил девушку. Ничего такого она не ждала. Когда мушкетер оторвался от ее губ, она наконец вскрикнула и тут же дала ему пощечину:

— Да как вы посмели! Дерзость какая!

— Неужто не понравилось? — тот был искренне удивлен. — Однако все дамы были до сего дня от меня в восторге и клялись, что лучших поцелуев им не дарил никто!

— Что за глупости вы несете! Как вы могли? — Она вырвала у него свою маску. — Негодяй!

— Ба, сколько пыла… Вы меня оскорбляете… — Он был довольно спокоен и скорее изумлен, чем раздосадован.

— Это вы меня оскорбили вашим поступком! Вы… вы…

— Ну что же… Полагаю, вы вправе требовать сатисфакции, моя красавица. А для этого вам необходимо знать мое имя.

Мушкетер преспокойно снял маску, и она увидела довольно приятное лицо: бледное, в обрамлении светло-русых волос, со стального цвета глазами:

— Нарышкин Василий Федорович. — Он элегантно поклонился на французский манер. — А кто же вы, моя прелестница?

— Да вам-то что за дело? — Наташа завязывала маску. — Оставьте меня в покое.

— Хорошо. — Нарышкин был явно разочарован. — Нет, ну неужели вам и впрямь было так неприятно?

Она, пораженная, посмотрела на него:

— Странный вы человек. Я вас впервые в жизни вижу, вы бросаетесь на меня и к тому же убеждены, что мне это приятно?

— Ну… Нравы нашего двора достаточно свободны. Я не подозревал, что даме, бывающей при дворе, мой поступок покажется в диковинку. Впрочем, вас я здесь вижу впервые и, может быть, ошибаюсь…

— Может быть, при дворе и такие нравы, но я тут впервые и привыкнуть к ним не успела. И надеюсь, что такие нравы у меня в привычку не войдут никогда!

— Смело и благородно…

— Прощайте. — Она горделиво отвернулась и поспешным шагом отправилась прочь.

Теперь девушка смотрела вокруг себя, опасаясь любого, кто приближался к ней. Тут ее локтя коснулись, и она вздрогнула, ожидая нового нападения.

— Наталья Петровна…

Наташа обернулась в изумлении. Рядом стоял офицер… Офицер! Тот самый! Сердце ее радостно забилось.

— Простите мне мою вольность… — Он заколебался, сомневаясь в правильности своего поступка. — Вы, должно быть, позабыли меня, но в Москве… Мне казалось… — Он замялся.

— Ну конечно, я помню вас! — на душе ее стало тепло.

— Да?

— Но вы как меня узнали в этой маске?

— Я видел, как вы говорили с Нарышкиным и на вас не было маски.

— Неприятный человек…

— Он… он оскорбил вас? — Офицер насторожился.

— Нет-нет… Пустяки… Но… Я не знаю до сих пор, как вас зовут…

— Простите. Плещеев Александр Матвеевич. А о вас я знаю все…

Голос его сладко замер у нее в ушах. Плещеев протянул ей руку:

— Вы позволите?

Она робко улыбнулась и подала ему руку вместо ответа.

— Отчего вы не танцуете?

— Я плохо умею танцевать, меня почти не учили. Но… — Она помедлила. — Как вы узнали мое имя?

Плещеев усмехнулся, и это отчего-то сделалось Наташе неприятно, но она отогнала от себя это впечатление.

— Это довольно просто: я выследил вас. Раз пошел следом, довел вас до дому, потом узнал чей это дом и кто в нем живет. Все просто. Вы разочарованы?

— Нет…

— Вы впервые при дворе, я угадал?

— Да. Отец приказал приехать нам в Петербург. Мы прибыли два дня назад, и тут же этот маскарад. Признаться… уезжая из Москвы, я сожалела о том, — она посмотрела на него, — что не увижу больше вас.

— Я польщен. Но, Наталья Петровна, прошу вас… Это слишком смело… Я ведь тоже сожалел о нашей разлуке! К счастью, я по службе переведен в столицу и теперь… Могу ли я бывать у вас?

— Да, конечно! Но… Как? Что я скажу?

— О, я все устрою! Не бойтесь, на вас не падет и тени подозрение.

— Но моя матушка видела вас и знает о вас.

— Не страшно… Она женщина добрая, это видно по ее лицу, — Плещеев отстранился. — Простите, я должен идти. Здесь я не на празднике, а на службе.

— Да? — Наташа была разочарована.

— Увы! Долг мне приказывает оставить вас. Будьте осторожны, не отходите далеко от центральной залы, не гуляйте в отдаленных комнатах. Здесь может быть опасно. Многие мужчины пьяны и могут причинить вам неприятности.

— Благодарю за предупреждение.

Офицер поклонился и исчез в одной из дверей. Танцевальная зала была совсем рядом, но, даже несмотря на предостережение, ей хотелось побродить вдали от шума и музыки. К тому же теперь вокруг было полно народу, и она замечала на себе мужские взгляды, пугавшие ее своей пристальностью. Наташа поторопилась отвернуться от смущавших ее людей и отойти в сторону. Она подумала, что две двери не сильно отделят ее от танцующих, но, пройдя их, поразилась тишине, окружившей ее. Рядом никого не было. Девушка, вздохнув, села в кресло и задумалась.

Ей вспомнился Нарышкин (при этом воспоминании она поморщилась), затем Плещеев… Как богат этот день на встречи! Потом Наташа подумала о том, что Нарышкин назвал ее красавицей и, кажется, при этом не шутил. Приятное тепло разлилось в ее груди. Значит, то, чего она так боялась, признания ее дурнушкой не произойдет. Нарышкин, признаться, блестящий кавалер, и уж он точно не ошибется в женской красоте.

Ее мысли грубо прервались: ее схватили за руку.

— Грусть на празднике?

Рядом с ней уселся мужчина в домино, а второй, в костюме рыцаря, стоял рядом.

— Мы развеселим вас!

От обоих несло вином. Наташа поняла, что оба пьяны, да так сильно, что, пожалуй, их не остановишь. Она испугалась:

— Пустите меня!

— Птичка так просто хочет упорхнуть, — пьяно забормотал тот, что сидел рядом с ней. — Этого никак нельзя позволить…

Он обнял ее за талию, привлек к себе и стал целовать ее шею и грудь. Наташа закричала, но рыцарь попытался закрыть ей рот рукой. Извернувшись с силой, которую предал ей страх, — да что там страх! — просто ужас, она укусила его за руку. Тот чертыхнулся и наотмашь ударил ее по лицу. Но судьба была неблагосклонна к двум подвыпившим искателям амурных приключений. Не прошло и минуты, как рыцарь, постанывая, валялся на полу, а домино, приподнятый в воздух, брыкал ногами, пытаясь уязвить противника.

— О Боже, вы… — Наташа плакала, утирая слезы руками.

Мушкетер отшвырнул Домино.

— Ну как же так, — сказал он, — ведь ваш офицер предупредил вас, что здесь надо быть осторожной. Мало ли что кому в голову вступит. Меня вам разве мало было? — произнеся эту тираду, он протянул ей руку и, как только она ухватилась за нее, рывком поднял на ноги и повлек прочь.

— Как вы вовремя… — бормотала испуганная девушка.

— Еще бы. — Нарышкин был доволен. — Я вас спас. Теперь вы моя должница…

— Что? — Пораженная, она остановилась. — Это вы о чем?

Он глянул на нее и расхохотался.

— Да не бойтесь вы, я не имел в виду ничего предосудительного. Пойдемте, — уже мягче сказал он, — дайте вашу руку.

— Чего же вы хотите? — Она робко взялась за него снова.

— Вашего расположения. Дружеского, разумеется. И позабудьте все, что я говорил вам, и то, как себя вел. Это, пожалуй, было недостойно.

— Хорошо. А куда мы идем?

— В главную залу. За всеми приключениями вы не заметили, как приближается второй час ночи. Я, моя красавица, приглашен на ужин самой императрицей, а таким приглашением не пренебрегают, как вы понимаете. Вы же встретите ваших родных и поедете домой.

— О-о!

— Что значит это «о»?

— Мы же тоже…

— Что тоже?

— Приглашены на ужин. Батюшка велел мне непременно быть к двум часам.

— Да-а? — удивленно протянул Нарышкин. — Но, впрочем, вы же мне не представились. Как ваше имя, красавица?

Наташа смутилась:

— Наталья Петровна Обрескова.

— Вот как? — воскликнул Нарышкин. — Я рад, что услужил дочери человека, чье положение при дворе в каком-то смысле не уступает, а подчас и превосходит мое! Это замечательно. Как думаете, ваш батюшка…

— Нет, умоляю вас! Ничего ему не говорите! Он… он…

— Что? Будет страшно зол?

— Да не то слово!

— И правильно. Надо быть осторожной, — наставительно сказал Василий Федорович, остановившись.

— Нет! — Наташа перепугалась не на шутку, но тут, глянув в его глаза, поняла, что он шутит и, конечно, никогда тайны ее не выдаст.

Нарышкин улыбнулся, в ответ улыбнулась и она. Светлая радость так переполнила девушку, что спутник, глянув на Наташу, невольно заразился ею, оба они расхохотались.

— Ну идемте, моя прелесть, — все еще смеясь, сказал он.

В главной зале Наташа сразу приметила родителей. Особенно бросался в глаза расстроенный вид Аграфены Ильиничны и сердитый — батюшки. Наташе показалось, что наказание будет неминуемым, но ответ отца ее ошеломил.

— Василий Федорович, душа моя! — Обресков был как будто счастлив видеть Наташиного спутника. — Ну Наталья Петровна! Знал бы я, что ты с таким кавалером, то не волновался бы так, а то… Ну надо же, первый день при дворе, а такого знатного волокиту к рукам прибрала!

— Полагаю, что нынче мне доставлено будет удовольствие от вашего общества и общества вашей дочери в течение всего ужина. Императрица сообщила мне, — понизил голос Нарышкин, — что вы приглашены со всем семейством. Она ждет не дождется, когда вы доставите ей удовольствие, привнеся во дворец приятное разнообразие. Двор ведь одинаков, и новые лица всегда в чести.

— Несомненно. Но, правильно ли я понял, вы хотите быть спутником моей Наташи на ужине?

— Я надеюсь на это…

— Что же, окажите нам такую честь, — важно кивнул головой Наташин отец.

Тут Обресков вспомнил о супруге, которая в протяжении разговора стояла рядом, нимало изумляясь столь любезному обращению мужа с незнакомцем и такому явному позволению Петра Николаевича ухаживать за их дочерью.

— Это Аграфена Ильинична, моя супруга. Прости, я в изумлении моем забыл ее представить. А это, видишь ли, — повернулся он к жене, — мой приятель Василий Федорович Нарышкин.

Услышав фамилию, столь знатную и известную, Аграфена Ильинична несколько поуспокоилась и поклонилась Василию Федоровичу. Тот ответил на ее поклон с серьезной любезностью, не замечая ее смущения и неловкости в этой новой для нее обстановке.

— Позволь, Петр Николаевич, мне и супруге твоей предложить руку.

Отказать в такой галантной просьбе Обресков никак не мог и, пропустив вперед Нарышкина, справа от которого шла его дочь, а, слева — жена, последовал за ними.

3

Дома все семейство придалось воспоминаниям об ужине и обмену впечатлениями. Двор был признан блистательным, императрица — прекраснейшей и премилостивейшей, а Нарышкин — блестящим молодым человеком. При этом в голове у обоих родителей вертелось приблизительно одно соображение — соображение о браке. Весь вечер Василий Федорович был необыкновенно внимателен к Наташе, что наталкивало любящих и тщеславных родителей на мысль о том, что молодой человек увлекся, а возможно, и влюбился в их дочь.

Поэтому когда на следующий же день Василий Федорович пригласил Наталью Петровну на прогулку, родители ее не возражали. Молодые люди выехали в экипаже и почти сразу оказались на Невской першпективе.

Нарышкин рассказывал обо всем любопытном и сколько-нибудь интересном, что попадалось у них на пути, и Наташа заслушалась его. Петербург, полный диковин, не мог не обаять девушки, мало чего видевшей в своей жизни. Все было в новинку и странным образом пробуждало смутные воспоминания ее детства: дворцы, яркие наряды темноволосых людей, чужую речь. Неожиданно для себя Наташа вдруг произнесла, ошеломив спутника:

— Che belia citta…

— Вы говорите по-итальянски? Я изумлен…

— О. — Наташа смутилась. — Я и сама не знаю. Какие-то фразы вдруг припоминаются, но откуда я их знаю? Мне это и самой чудно…

— Вы полны загадок. Но тем лучше! — Нарышкин был до крайности заинтригован. — А теперь я предлагаю посетить чудо из чудес — Кунсткамеру!

Ожидая очередных открытий, Наташа с радостью согласилась.

— Молодые люди вошли в залу, уставленную различными диковинами. Василий Федорович рассказывал ей про каждую, поясняя, откуда что взялось, что было привезено по приказанию самого Петра Великого, что прибыло для него как подарки от иноземных государей и прочее. Наташа всем живо интересовалась, некоторые вещи смущали ее, некоторые — поражали воображение, да так, что она даже не верила, что все это существует взаправду, а не суть просто выдумка какого-то мастера-умельца.

Так они обошли почти все, но вдруг… Вдруг она остановилась перед странным и страшным экспонатом. Перед нею на полке, в стеклянном сосуде, бережно сохраненная, стояла безжизненная голова: голова прекрасной женщины. Наташа вздрогнула, ее будто лихорадка охватила. Она схватилась рукою за Нарышкина и шепотом у него спросила:

— Кто это?

— Это Марья Гамильтон. Преступная фрейлина двора царя Петра, казненная за свои преступления, — ответил он.

— А для чего она здесь?

— Для интереса и указания: вот как высоко взлетела, непомерны были ее желания и что с нею сталось.

— Как страшно… А в чем ее преступления?

— Повинна в убийствах, в ворожбе… Хотела стать царицею, в обход Екатерины Алексеевны, да не вышло: здесь очутилась. Царь, говорят, был ее амантом[1], и все равно не пожалел: предал мучениям и казни.

Наташа после рассказа Василия Федоровича стала как не в себе. Он уже и не рад был, что привел ее в Кунсткамеру. До самого дома она молчала, погруженная в свои мысли. Дома, сказав, что занемогла, отправилась к себе, оставив и родителей и молодого человека в недоумении.

Все объяснялось просто. Наташа испугалась. Полночи не могла девушка сомкнуть глаз, а то время, что впадала она в полудрему, заполнялось страшным видением отрубленной головы, которая то манила своими полуприкрытыми глазами, то открывала очи и сверкала на Наташу.

Наташа занемогла. Аграфена Ильинична места себе не находила. Было решено, что повинен в ее болезни гнилой воздух столицы. Но это было не так. Девушка вдруг, впервые в своей жизни, задумалась о тех странностях, что сопровождали ее всю жизнь. Воспоминания детства: обширный двор, укрытый летящей витой аркадой, монахини в черных клобуках и изображение распятого Иисуса на стене комнаты, где спало много маленьких девочек. Итальянские фразы, обрывчатые, но вместе с тем ясные. Медальон с портретом незнакомой ей женщины, уже порядочно поблекший со временем, ключи, шкатулка… Никогда, никогда не хотелось ей узнать, что там. Видно, был в ней откуда-то страх перед неизвестной тайной. Но более Наташа медлить не хотела.

Чуть только стало ей лучше она, воспользовавшись тем, что осталась одна, поднялась с постели и достала шкатулку из большого рундука, стоявшего в ее комнате. Один из ключей, бывших рядом с медальоном, подошел к ней. Замочек легко поддался, и Наташа открыла шкатулку. Там были письма, какие-то бумаги…

Итак, думала девушка, маленький ключик замечательно подошел к замку шкатулки! Но какому замку принадлежал второй ключ? Впрочем, Наташа быстро оставила ломать над этим голову и принялась читать то письмо, что лежало сверху всего и было не запечатано.

«Если читаешь ты эти строки, значит ты все-таки появился на свет, а меня нет рядом с тобою. Дитя мое, твоя мать писала это для тебя, чтобы никогда не мучили тебя сомнения в роде твоем. Если ты девочка, дочка, как я и жду, то благословляю тебя и молю Всевышнего о том, чтобы судьба твоя была счастливее, судеб матери твоей и бабки. Если ты все-таки мальчик, мой сын, то молю тебя быть смелым и честным. Не бояться постоять за счастье свое и защитить ту, которая доверится тебе, чтобы не пришлось ей, как твоей бедной матери, страдая от предательства, неся в себе плод любви, скитаться по чужим краям и принять смерть от тягот жизненных.

Но снилось мне, что будет у меня дочь и что будет ей даровано в жизни то счастье, которого лишены от века были женщины в нашем роду. И думается мне, что успею я попросить, чтобы дочери моей дано было имя Наталья, имя, которым назвали меня, которым звали и мать мою, и бабку. И ты, Наташа, возьмешь себе все, чего не было в нашей судьбе.

Я открою тебе тайну, которую ты никогда и никому не должна доверять ради спасения собственной, жизни. Слова мои может подтвердить еще один человек, во все посвященный, если будет он еще жив, но имя его я открою тебе в конце. Теперь же знай: ты, девочка, дочь царского рода Романовых. Бабка твоя была царевна Наталья Алексеевна, сестра самого царя Петра Великого, а ее матерью была царица Наталья Кирилловна Нарышкина, и вот в их-то честь и меня прозвали Натальей, и тебя тоже так нарекут.

Здесь, в этой шкатулке, собственноручные записки матери моей, Натальи Алексеевны, в которых указаны подробности моего появления на свет, а также тут и мой рассказ о твоем отце. Прошу тебя: не суди его и не обвиняй меня.

Без него не было мне жизни, сильнее меня была моя судьба. Я не виню его, он всего лишь человек, и он слаб.

И говорю тебе, что моя смерть была для меня предпочтительнее его гибели, так я его тогда любила. Умри он — и я не перенесла бы этого. Ты, если любишь сама кого-нибудь или еще полюбишь, поймешь меня.

Теперь помни: никогда и никому не говори о своем происхождении. Если тайное станет явным, то за жизнь твою никто не даст и гроша, и монастырская келья или острог станут твоим прибежищем до конца дней твоих. А может быть, что смерть, и смерть лютая, пытки и мучения падут тебе в удел. Господи! Страшусь этого более всего на свете, но умолчать я не вправе, ты должна знать! О том просила меня моя мать, чтобы не пропала и ее судьба в тайне! Береги себя, молчи о том, что узнаешь.

Благословляю тебя, дитя мое. Знай, что в самые тяжкие минуты я молюсь о тебе на Небесах. Теперь прощай.

Имя того человека, который все знает о нас, Семен Петрович Нарышкин, который по матери моей приходился мне троюродным братом и, будучи еще молодым человеком, спас меня, не пожалевши для меня живота своего.

И знай, что у престола Всевышнего, я молюсь о твоем счастье, дитя мое».

Наталья, совершенно уже себя не сдерживая, второпях утирая слезы, схватила небольшой темный свиток с самого дна шкатулки. Она безошибочно угадала в нем письмо своей бабки, царевны Натальи. Боже мой! Теперь она узнает все о своей семье, о своей матери, обо всем. Страшно было от мысли, что она такая высокородная особа, что императрица Елизавета приходится ей теткой. Не верилось в это, и было сладко и жутко. В голове вертелась сотня разных мыслей. При главной мысли — мысли о матери — хотелось плакать.

Ей подумалось, что мать ее была похожа на Аграфену Ильиничну: такая же добрая и несчастная и с таким же запахом рук и волос. Но все же ее мать… Она была еще лучше, еще добрее, еще нежнее. Желание узнать все подробно охватывало ее сильнее и сильнее. Она развила старый свиток и начала читать, с трудом разбирая почерк своей бабки.

Письмо Натальи Алексеевны начиналось так:

«Никогда не роптала я на Бога, что привел он мне родиться женщиной, ибо нет ничего слаще женской доли. Но и тяжелее ничего нет, а зело того хуже быть царевною. Лишена я была счастья быть женою и матерью, и теперь, при смертном часе моем, пишу несколько строк для дочери моей, отнятой у меня при рождении и крещенной именем Наталья. Видеть мне довелось мою дитятю только раз один, через четыре года после ее рождения, при светлом празднике Пасхи в годе 1715, когда верный друг мой и сродственник, Петр Нарышкин, приносил мне девочку взятую им на воспитание в его вотчину и объявленную там сиротой и близкой его родственницей. Сердце мое радуется, что живет она у своих людей, что не обидят они ее. Денег я ей дала, сколь могла и о судьбе будущей позаботилась. А более всего сердце от того радуется, что осталось на земле воспоминание о той склонности, что неуемно я питала и питаю по сию пору к сердечному другу моему Сереженьке, оставившему уже скорбную юдоль земную. И хотя не может дитятко наше носить имени Репнина, но, увидевши ее, так ясно вспомнилась мне любовь наша и лицо друга милого Сереженьки, что согрелось сердце мое.

Радостно и светло мне теперь думать о том, что оставляю я по нем память и что не было в моей жизни никого его дороже. Я умираю и оставляю на земле дочь, о счастии которой буду усердно молиться за гробом, рядом с отцом ее, да простит Господь мне грехи мои. Письмо передаю Петру Нарышкину, препоручая отдать его дочери моей по достижении ею шестнадцати лет.

Благословляю дочь мою.

Тысяча семьсот шестнадцатого, июня, десятого дня».

Достаточно явственно внизу проступала подпись: «Наталья».

Несколько времени Наташа просидела над свиточком, обдумывая все с таким трудом прочтенное.

— Ну хоть она-то была счастлива, — бормотала Наташа. — Милый друг Сереженька, Сергей Репнин… Теперь я знаю имя моего деда. Нет, — поправилась она, — обоих дедов имена теперь мне известны.

Она медленно стала разбирать другие бумаги. Там были короткие записки и несколько писем. Оставив на потом письма, Наташа принялась за записки своей матери.

4

«С детства своего я ничего не знала о своих родителях, но по достижении мною шестнадцатилетия дядя мой, Петр Федорович, дал мне письмо матери моей и сказал, что отцом моим был Сергей Репнин, а матерью — царевна Наталья Алексеевна. Что рождения я незаконного, и о родителях своих чтобы не смела я ни с кем говорить, ради спасения собственной жизни. В лето 1726 года, при царствовании Екатерины Алексеевны, семейству благодетеле моего весьма благоволившей, жизнь моя была вполне счастлива. Петр Федорович решил, что по прошествии года выдаст меня замуж за сына своего, Семена Петровича, к которому я весьма расположена была сердечно, да и он склонность ко мне питал немалую. Вспоминай пылкость жениха моего, часто думаю я о том, что сердце мое впало в ошибку, отринув жениха моего названного, но не вольна я была распорядиться собою.

Благодетель мой ожидал, лишь когда жениху моему сравняется 25 лет и вступит он в права наследства за своей матерью, и тогда уж беспрепятственно свадьбу играть можно будет, но императрица скончалась, и обстоятельства сложились так; что свадьбу пришлось отложить из-за траура от большой близости ко двору фамилии Нарышкиных. После же имела я несчастье попасться на глаза князю Ивану Алексеевичу Долгорукому, который в большой привилегии был при малолетнем императоре, и оный князь возжелал жениться на мне, до того предприняв несколько попыток похитить меня из дома Петра Федоровича. Но благодетель мой и жених защитили меня перед ним, и тогда князь Иван сватался ко мне, имея сватом императора. К счастью для меня, натура князя Долгорукого оказалась зело изменчива, и нашел он себе другую невесту, которую так же звали Натальей. Графиня Шереметева была немного моложе меня и собою весьма хороша. Я знала от Петра Федоровича, что Наталья Борисовна влюблена в своего жениха, и радовалась, что для нее этот брак был приятен, не сравнимо со мной. Но все же не имели мы возможности соединиться с Семеном Петровичем сначала за запретом императора, а затем и за неожиданной смертью его.

При воцарении Анны Иоанновны были мы приближены ко двору, и Петр Федорович свел тесное знакомство со сродственником своим Волынским, младший брат которого, Иван Петрович, вернувшись из-за границы, стал так же бывать в нашем доме. Его я и полюбила всей душой, и чрез него пришла моя погибель, о чем я не сожалею и за что его не виню.

Нарушив запрет, рассказала я Ивану Петровичу о матери своей и о чем, как я впоследствии узнала, поведал он брату своему, Артемию Петровичу, имевшему большую силу при дворе и умевшему быть другом самому страшному Бирону. Благодетель мой все думал о свадьбе моей с его сыном, стремясь обеспечить мое будущее, но я о том думать более не могла. Милый мой Иван, втайне ото всех, просил меня стать его женой, говоря при этом так пылко и так целуя меня, что хотя я и была изрядно тем напугана, да и знала, что нехорошо это, что не просит он моей руки у благодетеля моего, а говорит прямо со мною, согласилась и сказала, что умолять буду Петра Федоровича об этой милости.

Благодетель мой сначала заупрямился и сказал, что не знаю я, чем рискую, отдаваясь в чужую семью. И все уговоры мои и слова о любви на него не действовали до тех пор, пока сын его, Семен Петрович, не заступился за меня, сказав, что жениться он на мне против воли моей не желает, а воли моей теперь на то нет, так как сердце мое отдано другому. Петр Федорович много ругался и злился, сказав напоследок, что у молодых лишь дурость в голове и что я не его дочь и блюсти моей жизни он не намерен, и предрек мне погибель через эту любовь и мое непослушание.

Так я сказала об этих словах Ивану Петровичу и он просил моей руки у благодетеля моего. Согласие было получено, и венчались мы неотложно. О счастии моем спервоначалу ничего не могу сказать, ибо был это сладкий сон. Ненаглядный мой Ванечка! Я все готова была для него сделать, ото всего отречься, ежели б он попросил. Была я как в ослеплении и жила, и дышала только одним моим другом милым. Он часто спрашивал меня о матери моей, просил подробно рассказывать ему, и я говорила, из раза в раз все более раскрывая ему свое прошлое.

Не понравилось мне то, что однажды Ванечка привел брата своего, Артемия Петровича, и просил при нем еще раз все передать в подробностях о моем рождении. Я было заколебалась, но он умел меня уговорить, а я и рада исполнять его просьбы.

Уже и не знаю толком, что произошло, но стала я подмечать неладное. Муж мой увез меня из Петербурга в Москву. Дом у нас был самый простой, весь окруженный садом. Ванечка сказал мне, что его жизнь в опасности. Времена были лютые, и я страх как испугалась. Тем более что была еще одна причина для моих опасений за нашу жизнь. После почти трех лет нашего брака я узнала в тот момент, что сбылось мое желание, о котором неустанно молила я Царицу Небесную. Я была в тягости.

Я сказала об этом мужу, но радости в нем не увидела. Напротив, стал он будто дальше от меня. Но только приведется мне пожаловаться на холодность, как он тут как тут, уверяет в своей любви. Говорит, а сам мимо смотрит, будто обязанность исполняет.

Не обсказать словами, как больно мне было! Муж мой был теперь как чужой человек. Ездил то в столицу, ко двору, то домой, будто боясь, что за время его отлучки я что-нибудь сделаю.

А раз услышала я разговор, от которого все внутри у меня заледенело. Ванечка с братом своим, который приехал от двора к нам в Москву, запершись от меня, говорили, что напрасно связались со мной и не чаяли теперь, как от меня избавиться. Ванечка мой плакал, говорил, что не может со мной ничего сделать, ведь я брюхата, а брат его стыдил, упрекал в слабости и говорил, что от меня надо избавиться, ибо от моего существования их жизнь подвергается опасности.

— Интрига наша не удалась, — говорил Артемий Петрович. — Что с того, что она дочь царевны? Это к трону нас приблизить не может. Теперь наша жизнь в опасности, а наши бывшие сотоварищи могут нас выдать и тогда…

— Что же делать? — трясся Иван.

— Ее смерть — залог нашей жизни. Уничтожить и ее, и доказательства ее рода, а про остальных наплести» что оговорить нас хотят, и только. Я с Бироном на дружеской ноге, ты знаешь, я могу перед ним оправдаться.

— Ты что говоришь?.. Уж не о… — Тут Иван осекся.

— Да! Нет царевны — нет опасности. — Тут Артемий помолчал. — Да, она любит тебя. Я видел, она искренна. Но любовь — глупость, и если она глупа так, что любит и ничего не опасается, то не наша это печаль. Жаль, конечно, Наталью Сергеевну, но ведь и у нее был выбор, и сейчас есть…

— Какой?

— Монастырь… Ну брат, ну… Успокойся… Кто ж виноват, что должны мы идти по жизни, угрызая собратьев своих, как волки, дабы не быть угрызенным самим чужими псами. Не от нас это повелось — не нам это порушить придется.

— Как же мне быть теперь? Что делать?

— Ничего, я все сделаю сам. А ты собирайся, скоро тебе в столицу ехать.

— А ребенок?

— Да что тебе ребенок! — раздраженно воскликнул Артемий. — Забудь!

В груди у меня от этих слов захолонуло. Ничего не соображая, кинулась я к себе в комнату на второй этаж и заперлась. Слезы душили меня, но воли я им не давала, ведь Артемий мог сюда прийти для разговора. Я чувствовала, что задыхаюсь, упала ничком на кровать…

Теперь, когда я все это пишу, я знаю, что умерла в тот день. Ничто больше не воскресило меня, ибо умер свет, вера умерла и любовь. Я знала отныне, что нету ничего этого на земле, а если все-таки и есть что такое, то не для меня.

В комнату постучали, я отворила. За дверью стоял Артемий Петрович.

— Позволишь, невестка? — улыбнулся он.

Я отступила, и он вошел.

— А что не весела? Случилось чего?

— Плохо чувствую себя, братец, — сказала я.

— Ну ничего. Это и понятно.

Он оглядел меня с неловкостью, мы постояли некоторое время, а затем я пригласила его садиться.

— Я говорить с тобой пришел, — начал Артемии Петрович.

— Я слушаю.

Он помолчал:

— Эх, не знаю, с чего и начать…

Я посмотрела на него и… Ох! Если б я не слышала того разговора, то всему бы поверила, что бы он мне тут ни наплел!

— Надобно тебе уехать из Москвы. Да одной. Ты знаешь, что жизнь Ивана в опасности, и я знаю, что ты любишь его и сделаешь все так, как ему надо.

— Но зачем мне уезжать? Разве опасность эта от меня исходит?

Артемий вздохнул, удивляясь моей непонятливости.

— Не от тебя, но ты можешь сильно осложнить его жизнь. Поезжай в Кострому. Там есть у нас дом при монастыре. Там ты сможешь спокойно жить, не опасаясь ничего для себя и для моего племянника. — Он улыбнулся. — О тебе позаботятся наши верные слуги. Здесь ты только стесняешь мужа своего, держишь его. Вдруг придется делать решительные шаги, а тут ты… Тебя же, Наталья Сергеевна, не повлечешь за собой неведомо куда с брюхом-то? А там — монастырь в Костроме, надежное укрытие… Глядишь, и сама оттуда уезжать не захочешь…

— Хорошо, — согласилась я, — ежели так лучше, то так тому и быть.

Артемий вздохнул глубоко, откинулся на спинку стула и с облегчением сказал:

— Ну и умница. Я всегда радовался тому, что не только любящая, но и умная жена моему брату досталась. Завидовал ему… — голос его забархател, помягчел.

— Но у меня просьба есть одна, — продолжила я.

— Какая? — сразу насторожился он.

— Перед отъездом хочу я видеть Семена Петровича Нарышкина, сына благодетеля моего. Знаю, он в Москве. Хочу попрощаться с ним и отписать Петру Федоровичу о том, что у меня все хорошо и что я уезжаю, чтобы не волновался он.

Артемий помолчал. Я взглянула на него. Лицо его разгладилось, он улыбнулся, и я поняла, что он согласен, что ему это даже понравилось.

— А что! Неплохая это мысль, Наталья Сергеевна. Так ты родных своих успокоишь, а то, признаться, Семен Петрович меня неоднократно о тебе спрашивал… Так тому и быть.

Я поняла, что Семен, должно быть, волновался за меня и что-то подозревал о планах брата моего мужа.

— Ну прощай, невестка. Да готовься к отъезду.

Артемий вышел.

Я не выдала себя ни единым словом, ни единым жестом за все время разговора. Он ушел, а я все думала и думала. Думала, что любила и как любила. Что на все была готова. То порывалась броситься к Ванечке моему и молить его о спасении. Клясться, что на все пойду для него. И называла его про себя только Ванечкой, a злых слов у меня для него не было. То упрекала себя за глупость, за то, что люблю все еще человека, обрекшего меня на смерть и ничуть обо мне не пожалевшего, но ничего дурного про него вспомнить не могла, как ни старалась. Все вспоминались мне светлые наши дни, радостные. И больно мне было, что все это ушло и более никогда не вернется. Не было в моем сердце к нему ни зла, ни обиды, и по-прежнему мне казалось, что лучше его нет и не может быть мужчины и другой такой же не встретится мне никогда и только то плохо, что не любил он меня. И был это единственный его недостаток в моих глазах.

А потом наступила пустота, оттого что обманул он меня и что я сама с готовностью им обманулась. Я вспоминала, что была в нем эта холодность ко мне всегда, но я думала… Ах, думала я, что будучи с ним, растоплю его холод и будет он моим, и будет любить меня так же, как я люблю его. Как же горько я ошиблась!

И тут я заплакала. Громко рыдать я не могла, но и сдержаться не могла тоже. Как хотелось мне завыть в голос, запричитать, но и этого я не могла. Я ничего не могла. Умереть бы! Да дитя мое меня держало и страх Божий.

Кое-как придя в себя я встала и помолилась, прося у Бога защиты и помощи для себя и для моего ребенка по его милости и разумению.

— Как ты, Господи, пожелаешь для меня лучше, — сказала я, — так пусть и будет. Я роптать вперед не стану.

Наутро, я осталась в доме со старым дядькою, доверенным лицом моего мужа. Видно было, что Артемий дал ему нужные распоряжения, потому что как только Семен Петрович пришел, его тут же проводили ко мне.

Как описать мои чувства в тот момент? Я посмотрела в его глаза и поняла, что он любит меня и любовь эта никогда не покидала его. Он взял меня за руку и некоторое время мы так молча просидели. Потом я решилась заговорить, но с великою осторожностью, шепотом.

— Я просить тебя хочу о спасении моей жизни. Прав оказался Петр Федорович, предсказывая мне беды… Но знаешь, я ни о чем не жалею. — Только тут я смогла поддать на него глаза.

— Я знаю. Когда любишь, ни для чего иного места в душе не остается. Ни для гордости, ни для себялюбия…

— Я бы и о жизни своей не беспокоилась и все бы приняла от мужа моего, но мой ребенок…

Семен вздрогнул и мне сразу стало понятно, что он не приметил моего положения.

— Я готова принять смерть от руки Ивана, но мое дитя… Мне что-то, какой-то голос в душе не дает погубить мое дитя, а оно непременно погибнет, если я останусь во власти своего мужа и его брата.

— Ты просто мать. Иного бы я от тебя и не ждал. Но я не понимаю… — Семен помедлил. — Чего ты опасаешься? Почему говоришь о смерти от руки мужа?

Как ни тяжело мне было признаваться в собственной глупости, но я рассказала ему все, и о подслушанном разговоре, и о неведомой мне интриге, о которой, как выяснилось, Семен знал по слухам, ходившим при дворе; о решении Артемия извести меня любой ценой для спасения собственной жизни и о том, что для ребенка моего, для их крови, не нашлось у них сострадания.

— Как же ты могла! Как могла рассказать ему о себе?

— Тише, тише!

— Да черт с ним! — махнул он рукой. — Разве не говорили тебе, что твоя мать — это тайна! — Семен вскочил, разволновался. — Так вот откуда все! Не скажи ты ему этого, не было бы этого брака! Ничего бы не было!

Услышав эти слова, я заплакала. Я все сама думала о том же, но когда Семен вслух это произнес… Да, ничего бы не было. И любовь моя — большая глупость. Бросил бы меня мой ненаглядный не дойдя до венца. Но не было бы и того счастья в моей жизни.

— Но и счастья бы не было! — остановила я Семена, сказавши это вслух.

— С ним — да, не было бы. Но со мною было. Ты поверь. — Он со страстью схватил меня за руки. — Он не единственный мужчина на свете, а ты… Ты бы забыла, разлюбила, как и все. Ничего нету вечного, нельзя любить вечно одного человека.

— А ты? — спросила я. — Ты же меня все еще любишь?

— Это другое. — Глаза его зажглись.

— Чем же другое?

— Я не могу тебе этого объяснить, но это другое… Быть может, оттого, что ты никогда не была моей, а быть может… Говорят, что есть люди-однолюбы. Может, я такой…

— Так, может, и я однолюбка?

— Нет. Ты же любила меня?

Я молчала.

— Ну ответь! — требовательно продолжал он.

— Да, любила…

— А потом ты полюбила его?

— Да… — Мне тяжело было так прямо отвечать на его вопросы, но лгать я не могла.

— Вот видишь. Ты могла составить счастье моей жизни и быть сама со мною счастлива, а так… Впрочем, я не виню тебя. Видно, судьба такая.

— Что мне делать?

Он все смотрел на меня с такой болью, что я не могла выдержать этого взгляда.

— Я все сделаю, чтобы спасти твою жизнь. — Семен опустился рядом со мной. — Ничего не бойся. Я все устрою. У меня есть некоторые возможности. Главное, будь покойна и ничему не удивляйся и не бойся того, что может произойти. Придется, видно, тебе бежать, а может, и иначе как… Жди! Я все сегодня же и устрою. Собери то, что тебе необходимо, но не многое, чтоб ты могла сама в руках унести. Теперь прощай…

— Прощай.

И он ушел.

Той же ночью я, собравшись, ждала. Заснуть я бы не смогла, даже если бы и хотела. Мужа моего не было, брата его также. Только старый дядька да несколько дворовых стерегли дом и меня. Ближе к полуночи раздался шум. Во дворе завязалась драка, это было очень хорошо слышно. Я, хотя Семен и предупредил меня, заволновалась. Кто знает, что там в самом деле происходит? Может быть, мое спасение, а может и нет.

По лестнице кто-то взбежал, дверь моя распахнулась от удара, и я, увидела Семена. Он, ни слова не говоря, схватил меня за руку и повлек за собой. Я старалась не оступиться и не упасть. Семен, я почувствовала, был недоволен моей медлительностью, но, обернувшись ко мне для упрека, заметил, что я держусь рукою за живот.

— Тебе дурно? — тихо спросил он.

— Нет, но я боюсь за ребенка.

Видно, на лице моем все было так ясно, что он не стал ничего говорить мне, а взял меня на руки и понес. Он был мужчина большой и силы богатырской, и это далось ему легко. Он вынес меня на улицу, усадил в карету и сед рядом. В ту же секунду лошади тронулись с места, и мы поехали прочь.

— Нам пришлось похитить тебя, улыбнулся наконец Семен. — Жаль, что я это делаю не для себя, — добавил он.

Я глянула на него и испугалась. Такой страсти никогда не встречала я в очах мужчины и не знала, как ответить на нее разумно.

— Успокойся, все будет хорошо, — опустил он глаза, заметив то впечатление, что произвел на меня. — Теперь мы едем в имение моего друга, что верстах в пятнадцати от Москвы. Дорога эта длинная, так что запасись терпением. Быстро ехать мы не можем, тебе это может быть опасно.

— Ты так заботлив. — Я была все еще смущена. — А что с дворовыми? Они на нас не донесут? И кто это был с тобой?

— Нет, не беспокойся. Они никого не узнали и рассказать ничего не смогут. А были со мной мои приятели, веселые авантюристы. Я им сказал, что…

— Что?.. Продолжай!

— Что ты моя возлюбленная, и я похищаю тебя из дома мужа. Разумеется, с твоего согласия. Они будут молчать и ничего никому не расскажут, тут можно полагаться на их скромность, но долго нам все равно под Москвой сидеть нельзя. Придется тебе уехать.

— Далеко?

— За границу.

— За границу? — Я была поражена.

— Тут ты всяко в опасности, где ни живи. Долго скрыться нельзя. Да еще ребенок. Впрочем, ты можешь укрыться в монастыре… Там родить, отдать ребенка на воспитание, а сама принять постриг. Но, ты слышишь, я тебе этого не желаю!

— Что ты… — Его волнение заразило меня, я не знала, что мне делать, что отвечать.

— Доверься мне, и вы будете спасены.

— Я уже доверилась.

Оставшаяся дорога прошла в молчании.

Мы вошли в дом, старую, темную деревянную постройку. Прислуги, казалось, не было, но печи были натоплены. Семен отвел меня в одну из комнат, сказав, что тут мне придется провести дня два перед отъездом. Все было чисто и прибрано.

— Ты, наверное, голодна? — спросил он.

— Я ничего не ела, мне не хотелось… — отвечала я рассеянно.

— Тебе надо.

Он усадил меня за уже накрытый стол в соседней комнате. Я начала было есть, но кусок не шел в горло.

— Ты волнуешься? Успокойся. — Он подсел ко мне поближе и взял меня за руку.

— Я боюсь. Всего боюсь. Ведь и ты теперь в опасности из-за меня… Семен, я того не стою. Я только теперь поняла, чем ты рискуешь.

И это была правда, я только теперь поняла, во что втянула его.

— Ты боишься за меня? — голос Семена был нежным и успокаивающим. — Не надо. Я сумею за себя постоять.

Близость его так была приятна и умиротворяюща, что я невольно прижалась к его груди и замерла. Он обнял меня, крепко-крепко, и стал целовать. Я не стала ему противиться, ничто, никакая мысль, никакое сомнение не останавливали меня. Ни тогда, ни после я ни на секунду не пожалела о свершенном.

Потом он уснул, не разжимая объятий, не отпуская меня даже во сне, а я всю ночь так и провела в полудреме, гладя его волосы, его руки, запоминая все это на то долгое время, когда нам придется быть в разлуке.

Весь следующий день он провел в отъезде, а вечером, когда вернулся, притянул меня к себе, и я поняла, что весь день его томило желание. Он сказал, что на следующее утро мы должны выезжать и эту ночь мы также провели вместе.

Описывать весь путь за границу я не буду. Дорога была тяжела, временами опасна, но перенесла я ее хорошо. А еще то поддерживало меня, что рядом была твердая рука любящего меня человека, подающая надежду. Опасения московской жизни забылись, и я жила предвкушением каждого нового дня, ведь каждый день теперь нес с собой счастье.

Добравшись до Италии, мы поселились во Флоренции. У Семена там оказалось немало друзей, которые помогли нам устроиться на первое время. Потом мне должны были раздобыть бумаги с новым именем и снять квартиру, в которой мне придется жить одной, поскольку Семен в дороге получил письмо от отца, в котором тот настоятельно просил его вернуться, не вдаваясь, впрочем, в подробности и не объясняя почему это так необходимо. Ослушаться отца он не мог и только пообещал, что вернется не замедлив, ни одной лишней минуты не потеряв.

Все было выполнено, бумаги я получила вскорости и на новую квартиру меня отвез Семен и его друг-итальянец, которого и приняли хозяева то ли за моего мужа, то ли за родственника. Затем оба они уехали, а я осталась одна.

Прошло много недель. Теперь, в Италии, у меня много пустого времени. Я одна. Хозяева мои люди добрые, но я почти лишена возможности говорить с ними, потому как не знаю их языка. Да еще мне кажется, что они меня сторонятся отчего-то. Страх отступил, но все же может случиться такое, что меня здесь найдут. Увидит знакомый, русский проезжающий, расскажет обо мне… Но это маловероятно, и я тщусь в этом себя убедить. Но нечего бояться, ведь на улице я бываю совсем мало и даже в окна без нужды не заглядываю. К тому же у меня итальянское имя, и все думают, что я хоть и иностранка, но жена итальянца, синьора Мария Ручелаи.

Теперь мне только и занятия, что ждать: ждать рождения моего ребенка, о котором я убеждена, что это будет девочка, ждать приезда Семена, который обещал быть здесь и помочь мне. Душа моя разрывается между любовью, что я не могу забыть, любовью к моему мужу, хоть и предавшему меня, и любовью к моему спасителю, глубину и искренность чувств которого я поняла так поздно.

Как велика разница между той любовью-страданием, на которую я сознательно обрекла себя по сию пору, и любовью-спасением, счастьем безоблачным, которая пришла ко мне теперь. И как теперь жить мне, грешнице, с этим?

Я задумала описать все то, что произошло со мною, для того чтобы осознать все ясно и суметь взглянуть на все произошедшее со стороны. Чтобы разобраться в чувствах своих и найти истину. И еще… Одна мысль мучает меня — мысль о моем ребенке. Если Семен не успеет приехать, сюда до его рождения, если что-нибудь случится со мной… Мне снятся дурные сны, я думаю о смерти. Я боюсь умереть, я чувствую, что умру и оставлю мою дочь здесь одну, беспомощной, без денег, имени и родных. Кому она будет тут нужна, кто позаботится о ней? И только мысль о том, что Бог своей милостью не оставляет ни одного из нас на этой земле, поддерживает меня.

Мне снился сон: я видела свою дочь сначала младенцем, затем девочкой, а потом уже и взрослой девушкой. Она говорила мне «матушка» и махала рукой. Я знала, что зовут ее Наташей и что она счастлива и покойна. Все это сбудется. А эти записи — для нее, чтобы знала она, кто была ее мать, кто были ее предки. Может статься, что судьба приведет ее на родину и, кто знает, быть может, эти записи помогут ей.

Но все же… Я надеюсь, что все будет хорошо, что ждет нас счастливая и долгая жизнь. Не теряю я надежды в моем ожидании».

5

Сколько времени просидела она над записками, Наташа не знала. То, что так пугало ее, оказалось правдою. Не смутные опасения — настоящая угроза нависла над ней. Но не это было тяжело. Мучило другое: история матери, история рождения самой Наташи. И более всего хотелось девушке с кем-нибудь поделиться тем, что она узнала. Но с кем?

Наташа поняла, что необходимо ей теперь увидеться с тем человеком; что спас ее мать, с Семеном Нарышкиным. Но где он? И жив ли? И может ли успокоить ее, хотя бы разделив груз этого рокового знания? Как его найти?

И тут… Она вспомнила про нового своего знакомого Нарышкина. Вот когда он пригодится! Какое везение, что она так понравилась ему.

При этих ее мыслях, в комнату вошла ее крепостная камер-юнгфера и сказала:

— Там господин Василий Федорович изволили пожаловать. Справляются о вашем здоровье. Что ответить?

— Скажи, пусть подождет меня, я сейчас выйду. Так ему и передай, да сама побыстрее возвращайся, поможешь мне одеться.

Со всей возможной скоростью Наташа оделась, небрежно причесалась и выбежала в гостиную. Такое ее поведение взволновало Василия Федоровича, ибо он воспринял его на свой счет. К тому же небрежность в туалете, волнение в лице и следы слез на щеках — все вроде бы говорило в пользу этой мысли. Однако молодой человек был не так самонадеян, как хотел казаться, и суеверно отмел все свое самолюбие.

Наташа, вбежав в комнату, остановилась:

«А ведь он мне родственник, хотя и весьма дальний, — промелькнуло у нее в голове. — Как начать разговор?»

Она стояла в нерешительности неприлично долгое время, и Василий Федорович, слегка смутившись, взял на себя начало беседы:

— Как ваше здоровье? Вам, вижу, много лучше, хотя…

Наташу это привело в чувство, и она ответила:

— Благодарю, мне уже гораздо лучше. Я вполне здорова… Присаживайтесь… Нет!

Нарышкин, только вознамерившийся сесть, вздрогнул:

— Что?

— Не здесь… Я прошу, пройдемте в библиотеку.

Она при этих словах развернулась и вышла из гостиной, не сомневаясь, что гость последует за ней.

Все было очень странно. Нарышкин поймал себя на этой мысли и повторил ее про себя несколько раз: «Все очень странно!»

— Что-то произошло? У вас что-то произошло? — спросил он растерянно, когда они уселись на кресла.

— Произошло? — Она посмотрела на него. — Да, произошло. Вам это, пожалуй, покажется странным, но мне нужна ваша помощь.

— Готов служить всем, что в моих силах. Но что вам нужно?

— Скажите, — она решила не тянуть, — жив ли еще Семен Петрович Нарышкин?

Молодой человек помолчал, безмолвно удивляясь такому вопросу, затем ответил:

— Да, жив. И даже нынче он в Петербурге.

— Да?!

Столько неподдельной радости было в ее голосе, что Василий Федорович помрачнел.

— А зачем он вам?

— Это… Это тайна…

— Тайна? У вас снова тайна? И чем же мой дядя может вам помочь?

— Я не могу вам пока этого сказать, но мне очень нужно его видеть. Поверьте! — Она молитвенно сложила руки на груди. — Я умоляю вас.

Молодой человек вздохнул;

— Я, разумеется, помогу вам. Вы ведь знаете, что нет ничего такого, чего бы я для вас не сделал, Наталья Петровна.

Она удивленно посмотрела на него.

— Или вы об этом еще не догадались?

Наташа покраснела, встала и отвернулась к окну.

— Простите, если я смутил вас, но я всего лишь откровенен. Хотя нынче это не в моде.

Он поднялся.

— Разрешите откланяться. Я думаю, что завтра… Хотя вы вполне здоровы для такой прогулки? Не повредит ли это вам?

— Ах нет! — оживилась Наташа. — Ни в коем случае, напротив, мне это пойдет только на пользу!

— Тогда завтра я заеду за вами и отвезу вас к дяде.

— Только у меня еще одна просьба, — воскликнула она.

— Все, что угодно.

— Не говорите о нашей поездке моим… моим родителям.

— Не буду спрашивать почему. Полагаю, что и это тоже тайна.

— Да, — смутилась девушка.

— Ну что же… До завтра!

И Нарышкин быстро вышел.

Василий Федорович обещание свое сдержал. Едва покинув дом Обресковых, отправился он к дяде. Тот был дома и зело удивился визиту своего родственника, до того посещениями его не баловавшего.

Нервно пройдясь из угла в угол, молодой человек беспорядочно изложил свою просьбу: дескать, некой молодой даме, чье имя он назвать пока не может, необходимо срочно видеть Семена Петровича. Хорошо бы завтра, так как это очень важно.

— Что за дама? — спросил дядя.

— Не могу вам этого сказать. Впрочем, она не дама, а пока еще девица.

— Та-ак, значит, дело не обошлось без амуров. Отчего же такие тайны? Что за инкогнито? Что это ты вдруг таким жантильным[2] сделался, друг мой? Прежде не водилось за тобой такого обхождения.

— Ах дядюшка! Будто я монстр какой! Вы уж перед ней своих мыслей не выскажете!

— Не выскажу, Василий. Я хоть и стар, а понимание у меня сохранилось. Небось политес мне сам Петр Алексеевич в башку дубиною вкладывал. Такие-то уроки не скоро позабудешь. Только ты сам не вздумай перед девицею набрасывать пудреман[3] и мушки лепить, как баба какая.

— Дядя!

— Да что дядя! Веди свою красотку. Ждать вас буду около полудня.

6

Нарышкин тотчас, как только заручился дядиным согласием, отправил Наташе тайную записочку. Затем же на словах получил ее согласие и в половине двенадцатого следующего дня уже был у Обресковых.

Получив порцию любезностей от Аграфены Ильиничны и воздав ей тем же, вывел он Наталью Петровну на прогулку, усадил в экипаж и, не теряя времени, повез в дом дяди.

Старик вышел сразу, как только доложили ему о приходе племянника. Хозяин и гости церемонно и скованно представились и раскланялись, и тут, подойдя ближе, Семен Петрович разглядел лицо своей гости.

— Мне кажется, будто я уже видел вас, — сказал он. — Странно, однако, ведь мы раньше не встречались, Наталья Петровна.

— Да, меня вы раньше не видели, но знали мою мать.

— Аграфену Ильиничну?

— Нет. — Она близко подошла к Семену Петровичу и почти прошептала ему на ухо: — Наталью Сергеевну Волынскую, жену Волынского Ивана.

При этих словах старик побледнел и отшатнулся от Наташи.

— Нет! Это невозможно!

Василий слов Наташи не слышал, но по тому, как она попыталась скрыть от него свое сообщение, понял, что он тут лишний. Это задело его, но он решил сдержаться и оставить дядю наедине с гостьей.

— Нет, Василий, останься, — заметив его ретираду, попросил Семен Петрович. — Тебе, думаю, можно доверить эту тайну…

Он посмотрел на Наташу:

— Не думал я, что ты жива, дитя. Похоронил и оплакал и мать твою, и тебя уже много лет назад, нет… Не кончились еще ваши злоключения, раз тебе все сделалось известно. Только откуда?

И Наташа поведала о шкатулке, ключах и письме, которое прочла.

— Но я прошу вас! Я пришла сюда, чтобы услышать от вас рассказ о моей матери и об отце. И еще мне нужен совет: что делать дальше? Как поступить?

Семен Петрович посмотрел на племянника, стоявшего у окна и не пришедшего в себя от изумления от столь крутого поворота событий, затем на Наташу.

— Что ж…

Он помолчал, затем сел рядом с ней и взял ее за руку.

— Ты так похожа на свою мать, какой она была в те дни, когда я отвез ее в Италию, — голос его был мягок и спокоен. — И не стоит тебе знать всего. Тайны… они нехороши… Они счастья не приносят… Я вижу, племянник мой без ума от тебя.

Услышав это, Василий покраснел, но смолчал.

— Он хороший мальчик… молчи, молчи! — прикрикнул он на племянника, который порывался что-то сказать. — Выходи за него, и вы будете счастливы. Не повторяй ошибки своей матери. Ты читала ее письмо, знаешь обстоятельства ее жизни, изложенные ею самой. Разве мало тебе этого?

— Я все понимаю… Но… — Наташа была смущена.

Она не знала, как признаться в том, что Василий ей нравится, но любви к нему нет в ее сердце. Отринув смущение, девушка вновь задала тот главный вопрос, ради которого явилась сюда:

— Я хочу узнать все о моей матери. В ее послании прямо так и говорится, что, если я хочу все узнать, я должна обратиться к вам. И вы все расскажете мне. А еще…

— Что?

— Я хочу спросить… Только вы не серчайте на меня, пожалуйста. — Она умоляюще посмотрела на него.

— Конечно. — Семен Петрович ласково улыбнулся. — Спрашивай.

— Почему вы не вернулись в Италию? К… к ней?..

— Не по своей воле, детка… Не по своей… Вот послушай… А ты, Василий, присядь-ка тут рядом и тоже послушай. Тебе это может полезным быть.

Только вернулся я из Италии, не успел и в дом войти, как тут же на улице остановлен был «словом и делом». Меня скрутили, отвели в Тайную канцелярию. Позже уже узнал я, что наветил на меня Волынский Артемий. Уж как он прознал о нашем с Натальей сговоре — мне то не ведомо. Но оказался я в узилище. Уж как там с нами говорили, что делали… Мучения свои описывать не стану, а только знайте, мало кто там выдерживал. Уж на что люди крепкие, а и то ломались.

Обвиняли меня в заговоре. Будто я против царицы пошел, бунт хотел учинить и другую на ее место хотел поставить — самозванку. Крепился я из последних сил, и вот тому благодаря, что я только молчал и ни слова не проронил, спас я свою жизнь. Приговорили меня к битью кнутом и ссылке. После наказания, когда повезли меня в ссылку, был я без памяти. Никого из родных или близких мне увидеть так и не удалось с тех пор, как я из Италии приехал.

И вот так меня, беспамятного, довезли аж до самой Казани. Там оставили в остроге, думали, что помру я. Ан нет, выжил. А оттуда уже повлекли меня в Тобольск, где пробыть мне довелось несколько лет сначала в крепости, потом на поселении, до самого воцарения Елисаветы Петровны милостивой, которая из той ссылки меня вызволила.

Кого только мне встретить не пришлось там из наших бояр! А жальче всех было мне Наталью Долгорукую, Иванову жену. Долгорукие ведь своим склочным характером премного были известны, и слухи из Березова о них до Тобольска шли и далее. А уж когда Ивана в Шлиссельбург заточили да четвертовали, как о том уж после известно стало, как Наталья Борисовна молила царицу! Не сжалилась она над ней… Да…

Ну вот, Елисавета Петровна призвала меня ко двору своему. Там просился я у ней отбыть в Италию, на юг, для поправки якобы здоровья. Однако, к чести своей и предков своих скажу, что ни пытки, ни ссылка меня не подломили. Вроде, я как даже крепче стал. Богатырство в нас есть, это и по Василию теперь видно. — Семен с гордостью потрепал племянника по плечу. Затем продолжил: — Прибыл я по разрешению императрицыному в Италию, во Флоренцию, кинулся первым долгом туда, где Наташу мою оставил… Не было там никого. Даже толком никто сначала и не вспомнил, о ком я спрашиваю… Потом уже, когда я про синьора Збарру интересовался, припомнили. Сказали мне, что сам Збарра умер. А допреж того умерла и старая жена его. А после женился он на молодой, да та молодуха, по смерти супружника своего, уехала. А женщина, что жила там, таинственная иностранка — умерла родами, а ребенок ее пропал. Будто сначала взяла его к себе старая синьора Збарра, а как померла, так муж отнес девочку в воспитательный дом.

Конечно, тут же я в воспитательный дом отправился, но там долго тоже ничего припомнить не могли. Одна только монахиня, молодая еще, сказал, что была у них года два, а то и три тому назад девочка с именем Наташа. Да, именно это имя я называл при расспросах… Наташа… Да еще спрашивал про синьору Ручелаи. Так монахиня и вспомнила про девочку с таким именем. Но узнал я, что девочку взял к себе в дом какой-то проезжий иноземец, а кто он, откуда — про то никто не ведал. И страшный это удар для меня был, я подумал, что судьба ополчилась против меня и отняла сначала свободу, потом любимую женщину и не дала мне даже дитя ее пригреть, в доказательство моей любви.

А вот теперь, — тут он посмотрел на Наташу, — теперь я узнал, что живешь ты здесь, в семье Обрескова. Что ты жива и ни в чем нет тебе нужды. А, бывало, как подумаю, что плохо тебе, что горе ты терпишь или вообще нет тебя в живых, так тоскливо на душе делалось. Думал я, что, не вмешайся тогда, жила бы ты себе в довольстве при монастыре, или в семье отца моего, которому бабкой твоей была завещана опека над твоей матерью… Эх…

Тяжкий вздох вырвался из груди Семена Петровича. Сожаления об ушедшей молодости, потерянном счастье, которые так ясно возродились при виде Наташи. Он поднялся и отошел к окну. Молодые люди того не заметили, но он украдкой отер слезу с глаз и ясно вспомнилось ему лицо его Наташи, которая так горько умерла на чужбине, всеми забытая, никем не оплаканная…

— Наташа, дитя мое, — страстно начал он, внезапно обернувшись к девушке, — береги себя! Не поминай прошлого, послушай меня, старика! Забудь о том, кто родня твоя, записки сожги, ничего не узнавай, а что знаешь — похорони! Выходи за Василия, — он соединил их руки, да так крепко, что даже Василий опешил, — и уезжай из столицы. Спрячься, схоронись, а Василий убережет тебя! Не повтори судьбу своей матери. Другой мужчина скоро предаст тебя, а Василий будет верен, я это знаю, он сбережет тебя от лихой судьбы… Ведь не послушаешь… — тихо прибавил он, — а в этом медальоне портрет твоей матери. — И он указал на старый медальон, что Наташа впервые одела сегодня. — Ты его не носи, сними…

7

Как ни поразило Наташу все произошедшее, скрыть свои чувства от близких она сумела. Расспросов никаких не последовало. Жизнь шла своим чередом — в балах да забавах. Все также молодой Нарышкин посещал их дом, вселяя надежды в Петра Николаевича относительно будущности его дочери.

Но ухаживания и внимание молодого человека не заботили Наташу, она оставалась к ним равнодушной. И новая встреча с гвардейцем Плещеевым забрала все ее внимание. На балу у Толстых Александр Матвеевич, заметив Наташу, тут же ангажировал ее на танец, и она увлеклась им.

Александр Матвеевич был человеком молодым. Ему только дошел двадцать третий год, но он уже служил в гвардии и гордился этим страшно. Собою он был хорош — и лицом, и фигурою — всем взял. Одним словом, был он предметом дамского восхищения. К слову сказать, Наташа была под стать любому красавцу, хотя вопреки моде была она тонка и про лицо ее, от природы бледненькое, нельзя было сказать «кровь с молоком», как в те года было принято у тогдашних красавиц. Но оно дышало подлинным чувством и было милым, что подчас ценнее иной красоты.

Наташа подметила, что молодой офицер старается часто бывать на тех балах, на которые приглашают их семейство, и непременно старается танцевать с нею. Для него она всегда оставляла танец, и он никогда не обманывал ее ожиданий. Нарышкин также не остался безучастным к новому повороту событий. Он ревновал — жестоко и страшно. Пару раз хотел даже поссориться с Плещеевым и устроить дуэль, но всякий раз останавливал себя, сознавая, какое несчастье принесет Наташе смерть Плещеева (а в том, что тот на дуэли погибнет, Нарышкин не сомневался).

Одним словом, Нарышкин был влюблен, Плещеев увлечен, а Наташа… Она не знала, чего ей хочется. Один доказал свою безусловную преданность, другой не имел еще такой возможности, но его восхищение ясно читалось во взгляде молодого человека, что льстила молодой девушке.

И это восхищение даже делало Наташе некоторую компрометацию, о чем заметила Аграфена Ильинична дочери как-то в разговоре. Но Наташа лишь беспечно улыбнулась и не изменяла своего поведения.

Так, слово за слово, минута за минутою — и любовный пожар разгорелся из малой искорки. Не услуги и преданность, не отличные достоинства и особые качества, а какой-то неведомый флюид затмил собой все и соединил двух людей.

Василий Федорович, страдая, поджидал того момента, когда можно будет объясниться с Наташей без помех. То есть необходим был бал, на который докучливый соперник зван не будет. Случай не заставил себя долго ждать. Императрица как-то пожелала видеть лишь узкий круг, который, впрочем, составлял около сотни человек, но Плещеев в него включен не был, тогда как Василий Федорович и Петр Николаевич с семейством были приглашены.

Улучив удобную минутку, молодой человек отозвал Наталью Петровну и изъяснил ей свои чувства. Правда, он так путался, более увлекаясь обвинением соперника, что мало преуспел.

— Василий Федорович, в чем же вы обвиняете Александра Матвеевича?

— Он может быть опасен вам. Вспомните, что сказал мой дядя. Вы напрасно так доверяетесь ему.

— Вздор! — Наташа покраснела. — Во-первых, я вовсе не так доверяюсь ему, как вы предполагаете, но если бы и доверилась, то уверена, что не пожалела бы об этом.

— Вы легкомысленны!

— Вы упрекаете меня? Извольте, только я не хочу этого слушать! — Она уж совсем собралась было уходить, но Нарышкин взял ее за руку.

— Простите меня, я так невежлив нынче…

Наташа остановилась.

— Но неужели вы не видите, что это происходит оттого… оттого… — Он замолчал в нерешительности.

— Говорите же, Василий Федорович, — сказала Наташа.

— Я не могу. — Он посмотрел на нее. — Мне кажется, мои слова вызовут вашу усмешку, а я этого не перенесу. Менее всего мне хочется, чтобы вы смеялись надо мной.

— Вы несправедливы. Я никогда не буду смеяться над вами, вы мне друг, и я за многое вам благодарна. Но и вы не правы, упрекая меня в легкомыслии и подозревая каждого в желании навредить мне. И я хочу доказать вам, как вы не правы…

— Бога ради, не делайте этого!

— Почему?

— Как вы хотите мне это доказать? — Василий Федорович страшно разволновался. — Рассказать этому офицеру вашу тайну? Вы погубите себя! Вспомните ошибку вашей матери!

— Вот вы опять! Вы несправедливы к нему!

— Я верю, верю, что он вас не предаст! — выкрикнул молодой человек. — Но не надо мне ничего доказывать!

— Как вы… — начала, разозлившись, Наташе.

— Что здесь происходит? — Петр Николаевич нахмурился.

Увидев его, молодые люди вскочили.

— К чему эти крики? Должен заметить вам, Василий Федорович, при всем моем к вам уважении, что вы компрометируете мою дочь. А вы, Наталья Петровна, крайне неблагоразумны нынче. Впрочем, как и всегда, — отрезал отец. — Ступайте за мной, сударыня.

Наташа не посмела ослушаться отца и, кинув только сердитый взгляд на собеседника, ушла.

Но от мысли доказать свою правоту не отказалась, ибо она уже думала, что любит Александра и любима им, а раз любит, то может вполне ему довериться. Ибо кому же доверять, как не любимому и любящему человеку?

8

Всю дорогу домой ехали они молча. Дамы чувствовали, что хозяин не в духе и боялись слово молвить, а Обресков ждал только удобного случая для разговора с дочерью. И говорить был намерен самым строгим образом.

Только они приехали домой, как Петр Николаевич позвал дочь с собою в библиотеку и затворил двери.

Осерчав, он ходил по комнате.

— Наталья, прекрати это! Позорить и себя, и семейство наше я тебе не позволю. Нарышкин столь времени ходит, что это может вызвать уже толки. Подумай, что твоя репутация может быть загублена: у сплетников острые языки. Или отказывай ему решительно и тотчас же, или я завтра же буду говорить с ним о его намерениях, ведь неспроста он на тебя уже который месяц пялится — все глаза небось обломал. Поняла?

— Поняла, батюшка.

— И что надумала?

Девушка промолчала.

— Вот тебе, Наталья Петровна, мой совет, — остановился он перед ней. — И я прошу тебя исполнить его, для твоего же блага! Не стану говорить, сколь много я сделал для тебя, ни к чему тебе этого знать. — Наташа посмотрела на него, тотчас же догадавшись, о чем тут идет речь. — Но очень бы ты одолжила меня, сударыня, если бы приняла ухаживания Василия Федоровича и стала бы его женой.

— Откуда вы знаете, батюшка, что таковы его намерения? Может, он вовсе не оттого в наш дом ходит…

— Не оттого? А отчего же? — взорвался Петр Николаевич. — Если не оттого, так пусть больше тут не появляется и чести твоей не порочит! Но только он не так глуп, и все прекрасно понимает. И все понимают, к чему эти посещения, только ты одна чего-то косоротишься. И напрасно… Лучшего жениха тебе не найти.

— Но я не чувствую в себе сердечной склонности к нему…

— Что?! Склонность сердечная? Да о чем ты? Вам, девицам, об этом думать и вовсе не положено. Ты и слов таких знать не должна, и не вздумай никому их повторять. Молодежь нынче… Законов отцовских не чтит, обычаев не соблюдает… Я этому сопляку так все и обскажу! Не посмотрю, что он у императрицы в чести, я и сам не из последнего десятку. — Петр Николаевич помолчал. — А насчет твоей «сердечной склонности», то знаю я, куда ты клонишь. Плещеев… Род старинный, богатый… Партия подходящая, но ты уверена ли, что он с тем же к тебе, что и ты к нему, то бишь со «склонностью сердечной»?

Наташа молча опустила голову, не зная, что и сказать.

— Понятно… Ну это дело я уладить могу. По твоему слову. Сейчас же говори, с кем мне разговор вести, и днями я буду говорить с обоими.

— Плещеев, — прошептала Наташа.

— Ну дело! — воскликнул Обресков. — Наконец-то! На этой же неделе все решу. — И Петр Николаевич стремительно вышел, оставив дочь одну.

Наташа тоже все положила решить на этой неделе. На следующий же день после этого разговора отец привез в дом Плещеева и объявил его Наташиным женихом. Сговор затем состоялся по всей форме, и молодые были вполне счастливы, хотя прямого объяснения между ними и не было. Все было по старинному обычаю, по-дедовски, как велели приличия.

Наташа попросила отца позвать Семена Петровича Нарышкина. Тот было удивился этой просьбе, но удовлетворил ее.

— Странно, что ты просишь об этом. Вы будто не знакомы?

— Меня представили ему на балу. Да и вы с ним знакомы, батюшка.

— Верно. Человек он нужный, я позову и его.

Семен Петрович, прибыв, поздравил молодых а затем, найдя минутку, посмотрел на Наташу печально и сказал:

— Я был бы рад за тебя еще больше, если бы не думал о той ошибке, которую ты намереваешься совершить.

— О чем вы, Семен Петрович?

— Племянник говорил мне, что ты желаешь проверить преданность своего жениха. А уж способ этот я предчувствую.

— Вы несправедливы к Александру… — покраснела Наташа.

— Я всего лишь знаю жизнь. И знаю, что порой нельзя доверять даже себе… Послушай моего совета: хочешь быть счастливой — не открывайся никому. Молодость глупа и неосмотрительна, Наталья Петровна.

— Я поняла вас, сударь.

— Ну вот, обиделась? — Семен Петрович улыбнулся.

— Нет, — солгала она.

Нарышкин тяжело вздохнул и отошел в сторону, более ничего не говоря.

А она решила проверить…

9

Наташа готовилась к свадьбе. Сие событие должно было состояться не скоро, ибо спешка в таком деле была не в чести. Ждали будущей осени, свадебной поры, когда приличнее всего было молодым вступить в брак.

Жених почти каждый день навещал невесту. Василий Федорович, узнав о помолвке, в доме Обресковых более не являлся, но послал в подарок Наташе цветы с приличествующей случаю запискою.

Платье невесте шилось из белой парчи, шитое серебром и жемчугом. Аграфена Ильинична вся окунулась в заботы. Что платье! Приданое — вот забота. Хотя для Наташи оно собиралось уже давно, но тут оказалось, что что-то не было готова, а другого мало или вовсе нет. Дым стоял коромыслом. В Москве, конечно, было бы удобнее да сподручнее, но из Петербурга уезжать никак нельзя было: у жениха служба, у невестиного отца придворные заботы, да и неприлично это, так как свадьбою заинтересовалась сама Елизавета Петровна и даже милостиво принимала у себя жениха с невестою и дарила их подарками.

Наташа, очарованная всем произошедшим и грядущим, влюбленная и легкомысленная, решила все-таки нарушить все запреты. И теперь уже не проверять своего жениха, нет, в нем она была уверена более чем в себе… Она хотела избавиться от этой единственной тайны между ними.

И вот, во время прогулки, когда жених и невеста катались в экипаже по Невской першпективе, Наташа передала Александру все, что прочла в письме своей матери, и все, что поведал ей Семен Петрович.

Плещеев был изумлен.

— Этого не может быть, — сказал он, растерявшись. — Ты шутишь.

— Уверяю тебя, что нет. Такими вещами можно разве шутить? Ведь так легко и головы лишиться.

— Ты права…

— Ты боишься?

— Боюсь? — пробормотал Александр. — Нет… Просто это очень неожиданно. Ты — и вдруг сестрица, нет, племянница Елисаветы Петровны.

Он посмотрел на нее:

— Мне это очень странно слышать и странно думать об этом, но я не боюсь. Да и чем это может грозить?

— Как ты не понимаешь, — заволновалась Наташа, — ведь меня могут счесть лгуньей и авантюристкой, обвинить в измене государыне и посадить в острог!

— Но за что?

— Меня могут счесть заговорщицей или еще что похуже!

— Глупости, — рассмеялся жених. — Всего лишь твое воображение. Ну кто, скажи на милость, может так подумать. Да и в чем можно тебя обвинить — в словах, в простом рассказе, в правдивости которого легко можно усомниться.

— Ну как же… А самозванец, назвавшийся царевичем Димитрием, он тоже только слова говорил, никаких доказательств не имея, а какая смута была…

— Да ты никак себя с ним сравниваешь? Вот насмешила! Ты думаешь, что за тобой войска пойдут? Разве есть какие-то магнаты, что стоят за твоей спиною и ищут своей выгоды? Глупенькая! Это все фантазии! — Плещеев искренне рассмеялся.

— А Гамильтон?

— Да уж какая она была самозванка?

— Вот именно, что самозванкою она не была, а погибель свою нашла, оттого что многого возжелала.

— А ты разве желаешь многого?

— Я — нет, но ведь кто-то может обо мне такое подумать? Обещай, что рассказ мой ты сохранишь в тайне! — воскликнула она.

— Успокойся, ангел мой. — Александр взял ее за руку. — Я никому ничего не расскажу. С тобою ничего не случится, а ежели что и произойдет, то я сумею защитить тебя!

Наташа прильнула к нему и глубоко, с облегчением вздохнула. Именно этих слов ждала она от Александра. Она была счастлива.

10

— Что за странность услышал я сегодня? — Орловский крепко затянулся, поднеся ко рту большую хохляцкую люльку, предмет насмешек его товарищей по полку.

— А что за странность? — переспросил его Василий Нарышкин, старый его дружок и соратник во многих пьяных и разгульных вылазках.

Оба приятеля сидели в трактире на заставе и разнообразили свою жизнь игрою в карты, дружественно предпочитая фараона иным играм. Впрочем, игра шла довольно вяло, ибо удача побывала поровну на обеих сторонах, так что азартный интерес давно уже угас.

Итак, Орловский раскурил люльку и начал посторонний разговор.

— Один из наших офицеров тут нынче похвалялся, что женится на царской племяннице. Конечно, под большим секретом хвалился, но кричал так громко, что его слышать могли все.

— Кто такой?

— Сашка Плещеев. Только какая же племянница царская за него пойдет? — рассуждал дальше флегматичный Орловский. — Разве спьяну он это выдумал? И то сказать, что за странная фантазия?

— Плещеев? — Нарышкин посмотрел на приятеля. — Плещеев, говоришь?

— Плещеев.

— А невесту его как зовут? Он имя говорил?

— Говорил. Наталья… Кажись, дочка Обрескова Петра Николаевича. Да вот ты мне скажи, как такое может быть: ведь коли она Петра Николаевича дочка, как же она может быть в родстве с царской фамилией?

— Да глупости это все, — пробормотал Василий. — Выдумки твоего Сашки. Небось ему похвалиться вовсе нечем, так он всякое выдумывает.

— А верно! Все тихенький такой ходил, слова от него не добьешься, а тут на поди… Пришли они вместе с каким-то таким… ну… канцелярским сам-друг, уже пьяненькие, а тот канцелярский Сашке знай подливает… Да все это видели, и слышали его похвальбу все…

— Ах он дурак… — забормотал Нарышкин. — Ах, дурак… До беды доведет и себя, и ее…

— Вот это верно. Беда не беда, а на свою голову он Тайной канцелярии попробует. Шутка ли — царскую фамилию по всем углам трепать, да еще такое говорить. Да и девице этой тоже достанется. А поделом… Зачем с дураком связалась?

— Да любит она его! Любит!

— Любит? — удивился Орловский. — А ты чего так разошелся? И почему знаешь, что любит? Род у Плещеевых старый, знатный — вот и соблазнилась. Да и деньгами он не обижен… А то — любит!

— Да ты что несешь? Какие деньги?

— Это ты что несешь, Василий? Опомнись!

Но Нарышкин его уже не слушал. Он выбежал из трактира, вскочил на коня и опрометью помчался в столицу, на вечернем холоде выветривая из головы хмель и дым трактирных разговоров.

Слова Орловского не давали ему покоя.

Плещеев даже и не заметил, где заснул. Даже и не сон это был, а какое-то беспамятство. Теперь, когда он очнулся, в голове его шумело, и Александр никак не мог понять, где он. Каменные стены, низкий потолок, окно, забранное решеткой… Офицер вскочил:

— Где я?!

Он бросился к окну и схватился за решетку. Из подземелья был ему виден лишь клочок голубого неба — а более ничего. Он не мог узнать ни места, где находилась его тюрьма (ибо это была тюрьма), не увидеть ни одного человека — ничего.

— Боже! Боже… Что произошло?

Заскрипел замок, дверь открылась. Плещеев вздрогнул и обернулся.

— Выходи, — приказал ему вошедший караульный.

После небольшого коридора — низкого и темного — вошли они в помещение со сводчатым потолком. Плещеев огляделся и похолодел: по центру стояла дыба, а против нее, в специально отгороженном закутке скамьи и стол. Это был знаменитый застенок Тайной канцелярий.

Минут через пять, пока Плещеев стоял, холодея от ужаса, в закуток вошли несколько человек: двое подьячих и в богатом кафтане высокий человек. Как только вошедший повернул свое лицо к дыбе, Плещеев узнал его. Это был самый страшный человек во всей империи — Александр Иванович Шувалов. Лицо Шувалова передернулось и исказилось, как только он увидел заключенного: граф страдал нервами, и его в общем привлекательное и породистое лицо довольно часто искажал нервный пароксизм.

Вошедшие уселись за стол, подьячие разложили перья и бумагу, приготовляясь записывать. Шувалов снял свой парик, обнажив голову с коротко остриженными, черными с проседью волосами, и посмотрел на офицера. Плещеев молчал, ибо что тут можно было сказать или сделать?

Граф взял бумагу, протянутую ему одним из подьячих, и углубился в чтение. Затем медленно поднял глаза и вновь пристально посмотрел на заключенного.

— Признаешь ли ты злоумышление, противу Ее Императорского Величества, императрицы нашей Елисавет? — медленно произнес Шувалов.

— Нет, нет, — зашептал Плещеев.

— Как же, а тут вот сказано, — продолжал граф, — что ты-де злоумышлял к повреждению высочайшего здоровия, имел непочтительные о государыне отзывы, а также обо всем августейшем семействе?

— Все ложь, ложь! Не было этого.

За спиной Плещеева скрипнула дверь. Молодой человек обернулся и увидел палача, взошедшего в застенок со всеми своими инструментами, от которых мороз продрал Александра по коже: то были хомут шерстяной с долгой веревкой, кнутья и ремень для связывания ног.

Хотя и не знал всех этих подробностей несчастный арестованный, однако кровь похолодела в его жилах и трепет прошел по всему телу так, что это было заметно и постороннему взгляду.

— Запираешься, сударь? Напрасно, — медленно проговорил Шувалов. — По делу обстоятельства доказывают тебя к подозрению. Для изыскания истины в таковом случае полагается употребить пытки…

— Нет, нет, — прошептал несчастный и упал в обморок, не вынеся обвинений, а особливо лица графского, которое тот, объявляя все эти ужасные вести, поднял к нему и вдруг подмигнул ему всей левой стороною его.

Меж тем палач выплеснул на заключенного ушат ледяной воды, для этого специально стоявший у дверей. Плещеев пришел в себя, его подняли и поддерживали с обеих сторон, чтобы не завалился он снова, палач и его подручный.

Шувалов, молча поглядывая на офицера, думал о том, что этот человек так слаб и, быть может, не пыткой, а чем другим, например, уговором тут вернее будет подействовать. По крайности — для начала.

— Посадите его, — велел Шувалов.

Плещеева ловко усадили на скамью, напротив Шувалова.

Скажи мне, ибо честный твой ответ избавит тебя от многих мучений, что за слова ты говорил будто бы о том, — тут граф глянул в бумагу, которую ему подали в самом начале, — что невеста твоя — царская племянница? Ведь говорил?

— Говорил, говорил, — забормотал Плещеев.

— Зачем ты это выдумал? — резко спросил Шувалов.

— Я не выдумывал… Это она, ее слова…

— Чьи слова?

— Наташины…

— Кто она?

— Дочь Обрескова Петра Николаевича…

— Как же ты поверил этим словам, если знаешь, кто ее родители?

— Они ей не родители… Она приемная у них дочь…

Шувалов замолчал. Мальчишка, испугавшись, похоже, говорил правду… Однако с его слов графу померещилось…

— Чья же она дочь? Что она говорила тебе?

— Что она дочь… Нет, внучка царевны Натальи Алексеевны…

— Та-ак! — Шувалов вроде бы даже обрадовался от подобного сообщения.

— Значит, она утверждала, что является особою царской крови?

— Да.

— А чего она хотела от тебя?

— Ничего…

Плещеев был окончательно раздавлен. Сначала он не понимал сути вопросов и своих ответов, но теперь, припомнив все опасения Наташи, медленно прозревал. Он начинал понимать, к чему ведут все эти вопросы и могут привести его ответы.

— А не было ли у означенной девицы Обресковой каких умышлений?

— Каких… Каких умышлений?

— Противу власти? Противу Ее Величества?

— Нет, не было…

— Не было? А заговор вы разве не составляли, дабы императрицу свергнуть, а оную девицу на престол усадить?

— Нет… Нет! — крикнул Александр. — Не было этого! Да как это возможно, у нее права такого нет!

— Верно, права нет… А умысел был, — продолжал граф. — Сознайся чистосердечно, и тебе выйдет послабление.

— Нет, нет! Не было этого!

Шувалов сделал знак палачу и тот потащил молодого человека к дыбе.

«Я стерплю, я стерплю», — твердил себе Александр, но когда его во второй раз подняли над полом и он услышал хруст своих суставов, которые выворотило совсем назад, Плещеев не выдержал.

— Было, было, — захрипел он.

— Пишите, — указал Шувалов.

Плещеев указал и заговор, и злоумышление, когда после третьего раза отлили его ледяной водой.

По законам положено было пытать всего три раза, но ежели заключенный речи переменял, то пытки должно было употреблять до тех пор, пока с трех пыток одинаково не скажет.

Плещеева вынесли без чувств из пыточной камеры.

И караульных послали в дом Обресковых, за Натальей Петровной…

11

Когда солдаты пришли за Наташей, в доме поднялся страшный переполох, Аграфена Ильинична не вынесла, сомлела, и дворня носилась вокруг нее. Петра Николаевича дома не было, объяснить и защитить женщин некому было.

Наташа держала себя в руках: только яркий румянец, а затем сменившая его бледность выдавали ее состояние. Ей позволили только накинуть верхнее платье и не медля увезли из дому.

В карете она, все-таки не выдержав, потеряла сознание и очнулась уже на соломенной подстилке в камере.

Тут у нее была возможность поразмыслить обо всем произошедшем. Холод и сырость пробирали ее до костей, она стала дрожать и услышала, как ее собственные зубы стали выбивать дробь. Она поднялась с пола и пересела на низенькую лавку, стоявшую у стены.

И вот только туг Наташа испугалась по-настоящему, хотя она только предполагала причину своего заключения, но пока не могла быть ни в чем уверенной.

Через некоторое время, которое показалось ей вечностью, дверь отворилась, и в ее камеру взошел караульный, неся с собою низкий табурет. В Наташе проснулась робкая надежда, что сейчас все объяснится и, быть может, это страшное происшествие рассеется как дым.

Караульный меж тем вышел, и вошел мужчина в богатом камзоле и парике, со странно дергавшимся лицом. Он уселся на табурет и пристально взглянул на девушку.

— Догадываетесь ли вы, сударыня, о месте вашего пребывания? — медленно проговорил он.

— Нет, — только и имела силы ответить Наташа.

— Тайная канцелярия… А я — граф Шувалов…

Наташа вспомнила, что говорили при дворе об этом человеке, не знавшем ни к кому жалости, и теперь просто умирала от страха, вглядываясь в странное лицо Шувалова.

— Зачем я здесь? — пробормотала девушка.

Шувалов усмехнулся.

— Ты, что ли, подговаривала Плещеева занять трон? — неожиданно спросил он.

— Я? Трон? Это неправда…

— А он говорил, что ты… Что будто ты — царская племянница и хотела занять принадлежащее тебе якобы по праву место… Это было?

— Нет, нет… Я не говорила этого…

— Значит, все неправда… Плещеев говорил, что есть у тебя некие доказательства твоей причастности к царскому роду.

Наташа замерла. Вот о чем ее предупреждали и мать, и Нарышкины. Вот теперь она поплатится за все: за глупость свою, за доверчивость. Но как мог Александр все это рассказать? Он же клялся сохранить все в тайне.

— Такие вещи, — внезапно произнес Шувалов, — держатся в тайне. Любовник твой в хмельной компании хвастал, что роднится с царской фамилией. А тут, под пытками, доложил то, о чем умолчал ранее…

— Под пытками…

Строки из письма матери так страшно материализовались и вступили в жизнь, как пророчества. Теперь и ее ждала страшная участь.

— Да, под пытками люди становятся ох как разговорчивы… Но ты не бойся, пока я пришел только поговорить с тобой. В комнате твоей произведен был обыск и найдены некие бумаги, которые говорят…

Шувалов вгляделся в бледное лицо собеседницы.

— …Которые говорят о твоем происхождении. Если это ложь, то за такую ложь положено отвечать… Ежели правда, то и за это придется ответить. Сложное дело, — прибавил он. — Решать его будут те, до кого оно напрямую касается.

Граф поднялся.

— Пока ты, сударыня, будешь находиться здесь, а дело твое будет разбираться… Да, разбираться… И не мною…

Он отвернулся, не дожидаясь никакого ответа, и медленно вышел из камеры. Караульный зашел и вынес табурет.

Наташа медленно сползла на пол и заплакала.

12

Петр Николаевич, вернувшись домой, застал домочадцев в ужасном состоянии. Аграфена Ильинична уже опамятовалась и теперь дала волю неудержимым слезам. Дворня, женская ее часть, рыдала, как и хозяйка, мужская половина была совершенно обескуражена такой женской слабостью и также пребывала в ничегонеделанье.

Петр Николаевич с трудом добился от жены объяснений, но ничего не понял. Он уяснил только, что дочь его увезли двое солдат и офицер, что увезли ее в Тайную канцелярию (при этих словах Аграфена Ильинична страшно побледнела и чуть было вновь не лишилась чувств) и что теперь совершенно неизвестно, что с нею будет.

Обресков оставил жену, ушел в свой кабинет и там, в тишине, крепко задумался. Ситуация была странной и опасной. Чем такое происшествие могло грозить Наташе, а следом и всей семье было ясно, как Божий день. И это повергало его в страшное смятение. С другой стороны, при дворе уже бывало такое, когда какую-либо из дам или девиц забирали в Тайную канцелярию, но происходило эта только из-за их длинного языка и короткого ума, и оканчивалось обычно хорошим внушением от Шувалова, но не наносило вреда ни здоровью, ни семейству оной дамы или девицы.

О Наташе что-то подобное трудно было подумать: она мало бывала при дворе, а когда бывала, вызывала неизменно милость императрицы. Так что же могло произойти? И как это выяснить, к кому обратиться, чтобы не причинить еще большего вреда ни дочери, ни себе?

В дверь постучали.

— Кто там? — Обресков был раздражен неожиданной помехой его мыслям.

— Барин, там господин Нарышкин пожаловали, Василий Федорович, — доложил слуга.

— Да что еще? Что ему нужно?

— Петр Николаевич, простите за своевольство…

Оказывается, Нарышкин уже поднялся и стоял в дверях его кабинета.

Обресков нахмурился: такое самовольство было большой дерзостью.

— Я слышал от прислуги, что произошло, — начал молодой человек.

Петр Николаевич отвернулся к окну и резко спросил:

— А вам-то что до этого за дело?

— Я… Я люблю Наталью Петровну. И ее положение… Вы не можете не понимать, как оно волнует меня!

— Любите… Что теперь можно сделать? Чем может помочь ваша любовь? — Обресков был совершенно подавлен.

— Вы знаете, я в дружбе с Иваном Шуваловым, а он ныне в фаворе…

— Да, и что?

— Я могу через него все узнать…

Обресков повернулся к гостю.

— Дельная мысль, Василий Федорович. А вы не боитесь навлечь, на себя гнев Ее Императорского Величества?

— Нет, не боюсь, — спокойно ответил Нарышкин.

Петр Николаевич посмотрел на него и, помедлив, сказал:

— Я был бы вам очень благодарен, ежели б вы узнали о том, что произошло с Наташей… И что теперь будет со всей нашей семьей. Я не знаю, что могло случиться… Не знаю…

— Стало быть, вы позволяете мне действовать в этом деле от своего имени?

— Да. И я буду вам только благодарен.

На том мужчины расстались, пожав друг другу руки, и Василий Федорович, который места себе не находил с того момента, как узнал о неуместной болтливости Плещеева и последовавшим затем аресте Наташи, обрел наконец цель, а вместе с нею и спокойствие.

13

Первым делом Нарышкин бросился к Ивану Шувалову. Иван, в отличие от своих кузенов Петра и Александра, был человеком простым и нечестолюбивым. Главным в своей жизни почитал он покровительство изящным искусствам и по природе был человеком добрым. Судьба привела его в объятия Елизаветы, еще более тем укрепив фамилию Шуваловых у власти. Но, отдавая должное Ивану, можно было сказать, что он никогда не пользовался оной властью в собственных интересах и отказывался от многих подарков императрицы.

Нарышкин с Шуваловым могли бы назваться добрыми знакомцами, но не друзьями. Однако, зная добрый нрав Ивана, Василий без колебаний бросился к нему со своей просьбой.

Тем временем старший из Шуваловых, граф Александр, уже был с докладом у царицы. Такое тонкое дело, как появление родственника царского дома, мнимого или действительного, требовало тщательнейшего рассмотрения. Причем решение по данному делу должна была принять императрица самолично.

Императрица была не злой женщиной, однако находилась в затруднительном положении со дня своего восшествия на престол. Переворот, ею учиненный, поставил ее царствование невольно под угрозу, ибо жил в крепости наследник Иоанн, отпрыск Брауншвейгского дома, который имел все законные претензии на российский престол.

Императрица боялась, что однажды сторонники Иоанна или, вернее, противники ее самой поднимут головы, и под знаменем царевича свергнут ее с трона.

Прошло уже много лет с того дня, как цесаревна стала императрицей, но страх не оставлял ее, ибо знала она, как тяжка участь свергнутого властителя. К тому же призраки самозванцев терзали русскую корону. И теперь любой человек, найденный ли родственник или самозванец, был злейшим врагом императрицы. Доклад графа Александра Елизавета выслушала в молчании и крайнем смятении. Рядом с ней находился ее фаворит Иван Шувалов, за руку которого она держалась, переживая опасную весть. Новая самозванка?

— Как странно, — сказала императрица по окончании доклада. — Я видела эту девушку. Но и предположить не могла, что столь опасные фантазии взбредут ей в голову, тем более что она дочь преданного мне человека.

— Ваше Величество, фантазии ли это? — спросил граф Александр.

— Что? — Императрица пристально посмотрела на него.

— Найденные у ней бумаги свидетельствуют в пользу того, что ее слова — не ложь. Трудно, однако ж, доказать и ее правоту, но ежели оные бумаги попадут в сильные руки, то… Кто знает, чем это может обернуться?

— Вы, стало быть, думаете, что она и правда… Романова?..

— Мне сложно утверждать это наверняка, но если это так… То эта девица еще опаснее, чем можно было предположить. Так или иначе, но и ею, и ее бумагами вполне можно ловко манипулировать, оказывая определенное давление на вас, Ваше Величество.

— Так. Это верно… Но бумаги у вас?

— Да.

— Уничтожьте их, граф.

— Разумеется, Ваше Величество.

Елизавета помолчала.

— Как мне ни жаль, но девушку эту… Эту… самозванку надо примерно наказать.

— Тут лучший бы выход был — лишение жизни…

— Нет! Никаких казней! Мой закон я не отменю!

— Тогда крепость? И строжайшее содержание?

— Да, граф. Исполняйте. И доложитесь мне. Только интересно… Что Петр Николаевич? Он знал обо всем, что надумала его дочь?

— Она ему не родная дочь, позвольте обратить на это ваше внимание, государыня, — поклонился граф.

— И все же она жила в его доме. Что известно ему? Надо бы это выяснить.

— Это вполне можно проверить. А также проверить и супругу его, и сына. Кто знает, насколько они замешаны в этом деле?

— Хорошо. Ступайте, граф. — Елизавета протянула ему руку.

Граф Александр галантно поклонился императрице, поцеловав руку, милостиво предложенную ему, вышел.

— Ваня, голубчик мой… Как тяжко-то это все… — Елизавета привлекла молодого человека к себе.

Иван обнял ее:

— Сердце мое, не бери в голову.

— Как бы это все выяснить в обход твоего брата? — спросила Елизавета, И продолжила: — Все же, Иоанн Брауншвейгский — милославская родня, а она, ежели все то, что в ее бумагах сказано, есть правда — нарышкинская. А стало быть, мне она — племянница, близкая родня…

— Ежели желаешь, душенька, я сам этим займусь. Гладишь, что прояснится?

— Да, друг мой, ты премного меня одолжишь!

14

— Неужели это правда? — Иван задумчиво покачал головой. — Знаешь, Василий, если б я не знал тебя давно, я б подумал, что ты выдумываешь.

— Это правда. Если тебе мало моих слов, обратись к моему дяде. Ты знаешь его, знаешь, как он предан императрице. Его ты не будешь подозревать во лжи!

— Не кипятись, я и не думал, что ты мог солгать в таком деле. А уж слова Семена Петровича!..

— Иван, поверь, мой интерес тут только один — я люблю Наталью Петровну. Она не преступница! Она… она просто доверилась не тому человеку… А этот болтун, этот дурак!.. — Нарышкин вскочил с кресла и бросился к окну.

Ему не хватало свежего воздуха, он хотел вдохнуть поглубже, чтобы успокоиться.

— Я сделаю все, что смогу, Василий. — Шувалов успокаивающе положил руку приятелю на плечо.

— Я знаю, твоим словам можно верить… Если все-таки ничего сделать будет нельзя, если она… В общем, — Нарышкин решительно повернулся к Шувалову, — я хотел бы разделить ее участь. Если только Наталья Петровна будет согласна, — тихо добавил он.

Шувалов посмотрел на молодого человека и покачал головой. При всем добросердечии и при всей мягкости Шувалова, при всем увлечении его изящным и великим столь пылкий порыв не мог не удивить фаворита. Это было ему если не чуждо, то непонятно. Он не разделял стремления его молодого приятеля к такой развязке и только и мог, что молча покачать головою.

Иван Шувалов, как и обещался, передал свой разговор с Нарышкиным императрице. Но к ней он прибыл не один, а с Семеном Нарышкиным. Вид родственника, его рассказ тронули Елизавету до глубины души.

Семен пересказал ей все так, как говорил когда-то Наташе. Он умолял императрицу пощадить девушку. Ему горько было думать, что дочь некогда любимой им женщины так же тяжело и безрадостно окончит свои дни, как когда-то ее мать. И именно ему придется корить себя за ее гибель.

Когда Нарышкин ушел, Елизавета задумалась.

— Я бы очень хотела внять его просьбам. И если бы не тот молодой человек Плещеев… Как представить его слова?

— Как оговор, — ответил ей Иван. — Желание избавиться как-нибудь от наказания заставило его оговорить себя и девицу Обрескову в небывалых преступлениях.

— Надо бы позвать графа Шувалова, — задумчиво произнесла императрица. — Все это будет очень сложно… Делу дан ход, есть и свидетели, к тому же она… Нет! Решительно ничего нельзя повернуть вспять окончательно!

— Что же будет?

— Я поговорю с графом Александром о смягчении участи моей бедной родственницы.

Императрица произнесла слово «родственница» так просто и естественно по отношению к Наташе, что Шувалов уже не мог усомниться в том, насколько в лучшую сторону изменится участь девушки, за которую он просил только что.

* * *

Произошло даже более того, что Василий и Иван Шувалов ожидали от Елизаветы. Она отправилась в крепость, где была заключена Наталья Петровна, чтобы лично говорить с ней. Свидетелей этого разговора не было. О чем говорилось меж ними, осталось тайной, ибо впоследствии ни сама царственная тетка, ни Наташа не признавались в этом никому. И ни фаворит, ни преданный защитник и влюбленный никогда не узнали ни единой подробности этого разговора.

Императрица вовсе не обязана была никому отчетом, а Наташа, казалось, очень хорошо усвоила урок излишней своей доверчивости. Иной раз сдержанность более полезна в обществе, чем неуемная откровенность.

Дело каким-то образом было замято, ибо граф Александр Шувалов получил на это особое распоряжение императрицы. Однако пострадавшим все-таки стал Плещеев. Что же, на это можно было только сказать, что он сам виноват в своем несчастье.

Приговор его огласили в один из пасмурных петербургских дней перед зданием Двенадцати коллегий. В прочитанном на площади объявлении было сказано, что императрица «по природному своему великодушию сменила смерть на сечение кнутом и ссылку».

Дни свои злосчастный Плещеев окончил в Селенгинске, скончавшись там от лишений и болезней всего через два года после водворения его туда.

Однако ничего этого еще известно не было, когда с Наташей приходила проститься Аграфена Ильинична и плакала, предчувствуя разлуку по всей вероятности вечную. Императрицей было приказано отправляться Наталье Петровне в далекий Томск.

Сборы были ее недолгими, но расставание — горьким. Отец, приемный ее отец, так и не смог простить ей того огорчения и дворцового охлаждения, которое она принесла ему. Мать только плакала. Брата своего она не увидела, а более никто не пришел с ней проститься. Но при всех печалях Наташа не унывала. В ней появилась особая сила, внутреннее спокойствие. Испытания укрепили ее. Проведя столько времени одна в заключении, она не сломалась, не сделалась несчастной. Она ждала, терпела — и была вознаграждена уверенностью, родившейся в ней, силой духа и надеждами на лучшее.

Ехать ей предстояло с одной только служанкой, которую разрешили ей взять с собой и то лишь потому, что ей предстояло отныне оказаться только в обществе мужчин — своих конвоиров. Ничего более о своем пути и о жизни в месте отныне ей предназначенном она пока не знала.

15

Первая остановка предстояла ей в небольшой деревеньке в десяти верстах от Москвы, где ее ждали Нарышкины. Выйдя из закрытой кареты, в которой ее везли, Наташа увидела Василия Федоровича, стоявшего рядом со станцией. Он кинулся к ней навстречу и ему никто не сделал препятствий. Он провел Наташу в станцию — темную избу с маленьким окошком — усадил ее и опустился рядом с нею.

— Как это возможно? — Наташа была поражена.

Она-то думала, что он давно позабыл о ней и даже если не забыл, то теперь их встреча абсолютно невозможна. Но вот он рядом — и девушка заплакала, впервые за долгие месяцы. Даже при расставании с матерью она не плакала.

— Милая моя, дорогая… — Василий целовал ей руки. — Я просил, я умолял и мне позволили… Позволили встретиться здесь с тобой и задать тебе только один вопрос…

— Вопрос? — Наташа смотрела на него сквозь слезы.

— Да, ангел мой. Ты же знаешь, что я люблю тебя… И ничего для меня не изменилось и не могло измениться. И я спрашиваю тебя: станешь ли ты моей женой?

— Я не могу, не могу! Вы не должны губить свою жизнь ради меня! Я не достойна этого! — Она зарыдала еще сильнее.

Василий крепко обнял ее и прижал к себе, целуя заплаканное лицо.

— Любовь моя! Разве можно сказать, что я гублю свою жизнь? Разве это погибель — быть рядом с вами?

— Я отвергла вас в благополучии, и я не могу дать согласие теперь, когда вы мне, признаюсь, нужнее всего! Я не могу быть такой жестокой с вами. Я не могу…

— Ваша жестокость в том, что вы даже теперь отвергаете меня! Я люблю вас, и мне все равно, куда следовать за вами и где быть с вами. Я говорил с государыней…

— Что?

— Да, я говорил с государыней. Я просил ее дать мне позволение на наш брак — и она согласилась. Разве вас не удивило то, что нам разрешили быть тут наедине?

— Да, удивило… Но, скажите, может быть, и смягчением своей участи я обязана только вам? — внезапно пораженная догадкой, спросила Наташа. — Мне говорили, что один человек… — Она осеклась.

— Нет, не только мне… И мой дядя, и я… Все, кто любят вас… И в память о вашей матушке… Прошу вас: если только вы любите меня или если хотя бы я не противен вам и вы чувствуете, что сможете полюбить меня со временем, ответьте мне «да»! В этом мое счастье, поверьте мне…

— Да… Я не знаю, люблю ли я, но мне кажется… Да, мне кажется, что ближе человека у меня теперь нет на целом свете. И если вы согласны на это, если это не останавливает и не оскорбляет вас…

— Нет. Я люблю вас так, что рано или поздно и в вашей душе смогу зажечь тот же огонь, что горит сейчас в моей. Моя страсть не останется безответной, я знаю. — Он прижал Наташу к себе и крепко ее поцеловал.

Губы, сухие, теплые, прижались к ее губам. Наташа обняла его покрепче в ответ. Хорошо, как никогда не бывало!

Когда уже последняя надежда на счастье, на самую жизнь была Наташею потеряна, встретила она любовь. И безоговорочно поверила, как некогда верили ее мать и ее бабка. Только Наташа знала, что она не ошибается. Все, через что ей пришлось пройти, научило ее понимать людей лучше, чем это умели делать оберегаемые царевны. Но даже если и она теперь ошибается, то этот удар не будет для нее смертельным, ибо в крепости научилась она стойкости и приобрела толику смелости в борьбе с судьбой.

— Ну вы, кажется, обо всем договорились? — спросил Семен Петрович, только что вошедший в избу.

Объятия молодых людей наводили на мысль о полном согласии.

— Если все между вами решено, то венчаться необходимо теперь же. Разрешение государыни имеет силу только здесь. Итак?..

— Да, дядя, мы венчаемся, — ответил Василий Федорович. — Да? — Он повернулся к Наташе.

— Да, — ответила она.

— Отныне ты стала моей племянницей, детка, сказал Семен Петрович. — Позволь и мне обнять тебя.

— Милый дядя! — Наташа от всей души обняла доброго и снисходительного родственника.

— Надеюсь, вы понимаете, что жизнь ваша будет не так уж легка, как вам это представляется сейчас. Не хочу выглядеть старым брюзгой…

— Дядя, дядя! Так ничего не говори! — воскликнул Василий.

— Дети… Какие вы еще дети. Что вы знаете, что можете? Каково это, после паркетов да балов попасть в ссылку, в тяжелую дорогу, в холодную сторону?.. Защитит ли вас ваша любовь? Возможно ли это? Но знайте, что у вас есть я и я буду стараться сделать все, чтобы облегчить нашу участь.

Семен Петрович посмотрел на молодую пару с грустью человека, много повидавшего, во многом разочаровавшегося, многого лишившегося, но не утерявшего еще надежды — слабой, еле теплившийся, но все еще живой.

Затем, не допуская более промедлений, молодые люди были отведены в церковь, где тотчас и обвенчаны в присутствий старого дяди, офицера и двух солдат, бывших при Наташе конвоирами.

Тут же им пришлось распрощаться с Семеном Петровичем, вновь обещавшим им свою поддержку, и опять отправились в дорогу, но теперь уже вместе.

Это была милость императрицы. И милости на этом не окончились. Путь их в ссылку был долог, но по прибытии их ждал дом. Простая деревенская изба, но свободная от постоянного надзора.

Как сложилась их дальнейшая жизнь — теперь не время рассказывать об этом. Это совершенно отдельная история. Однако скажу, что они не обманулись в своих ожиданиях и были счастливы вдвоем.

Это и в самом деле оказалась любовь: более прочная, чем страсть, вспыхивающая с первого взгляда. Любовь, выдержавшая и пережившая различные испытания и только укрепившаяся невзгодами. Два счастливых характера, сойдясь вместе, оказались на редкость удачливым содружеством.

Вторая часть

Наследница

1

1777 год

Утро начиналось как обычно: вилла наполнилась ароматом кофе и свежего хлеба. Обитатели ее проснулись и подняли свой вседневный шум. Раздавался девичий смех, лай собак, спор прислуги — все проснулись.

— Синьор Базилио опять не спал всю ночь. Он только что пришел, — прошептал садовник Марии, передавая ей розы, только что срезанные для ее молодой госпожи.

— Если б и меня так кто-нибудь любил, как он любил свою жену, мир ее праху, — набожно перекрестилась обычно смешливая Мария.

— А разве я не так люблю вас, моя дорогая?

— А разве, синьор Тони, вы меня любите?

— Конечно! Если бы вы только согласились…

— О-о! — Мария рассмеялась и проворно уклонилась от объятий садовника, которыми тот вздумал доказать свои чувства. — Нет, Тони, так дело не пойдет!

— Как вы жестоки, Мария.

В ответ на этот упрек бойкая камеристка скрылась с глаз влюбленного в нее молодого человека, бережно неся в руках корзинку с цветами.

Девушка вошла в дом, взбежала по лестнице на второй этаж и тихонько вошла в комнату хозяйки. Хозяйка же ее обладала прекрасным, крепким сном и весь шум, уже с полчаса поднятый в доме и на кухне, не мог ее разбудить. Мария раздвинула занавески, поставила розы в воду и повернулась к хозяйкиной постели. Девушка упорно не просыпалась, хотя лучи солнца падали ей на лицо.

— Синьорина, синьорина…

Мария начала тормошить хозяйку.

— Просыпайтесь, синьорина! Ваш отец проснулся давно, он ждет вас!

— Не-ет, — протянула соня и сладко потянулась.

— Уже утро, уже надо вставать.

Девушка открыла глаза и заслонилась рукой от солнца.

— Как не хочется, — томно протянула она.

— Синьор Базилио давно уже проснулся. Он будет сердиться.

— И как это батюшке не спится в этакую рань.

— По правде сказать, синьорина, он, я думаю, всю ночь не спал, — произнесла Мария.

— Да? — Девушка села на постели. — Опять?

— Опять… Он, мне думается, давно не спит. Как супруга его, матушка ваша, оставили нас, так и каждую ночь он то думает о ней, то на могилу к ней ходит.

Девушка помолчала.

— Бедный батюшка… Мне кажется, он никогда горевать не перестанет. Я тоже скучаю по маме, но… Это как-то все иначе.

Между тем она поднялась с постели и подошла к окну.

— Я-то маменьку плохо помню, а он…

— Да, тяжело мужчине потерять любимую женщину, если он любил ее так, как любил ваш отец… Но скорее умывайтесь! — заторопила Мария.

Девушка послушно умылась, оделась и пошла вниз.

— Вот и ты, Наташа, — отец увидел дочь и приветливо ей улыбнулся. — Встала, наконец.

— Доброе утро, батюшка. Благословите. — Девушка подошла к отцу и склонилась для благословения.

— Благослови тебя Господь, дитя мое.

Отец и дочь сели за маленький круглый стол, за которым им накрыли завтрак.

— Ты опять не спал сегодня? — спросила Наташа.

— Да.

— Ты не должен так поступать, батюшка. — Девушка запнулась. — Я… я боюсь… Боюсь, как бы и ты не покинул меня…

Отец посмотрел на нее:

— Прости меня, Наташа, прости. — Он взял ее за руку. — Я действительно не думал о тебе, прости…

— Нет, я не виню тебя, только… Только, я ведь тоже люблю маму, но… Я не знаю, как тебе сказать!

Отец с легкой улыбкой посмотрел на дочь.

— Я понимаю тебя, дорогая. Ты ведь, наверное, даже не помнишь ее толком, а я… Я никогда не рассказывал тебе о нашей жизни, о том, что мы когда-то вместе пережили. Но, смею тебя уверить, это так связало нас, что даже после ее смерти для меня никого не существует, кроме нее. И тебя, конечно.

Наташа улыбнулась отцу.

— Тебя ведь не зря зовут так же, как и твою матушку. А что касается твоих опасений, то ты права, я уже думал об этом и вот что пришло мне в голову…

— Что? — Глаза девушки разгорелись, и она с любопытством ждала продолжения.

Мы напрасно так долго жили вдалеке от родины. Здесь, если ты останешься одна, у тебя нет никакой поддержки. Хоть мы и не бедны, а все-таки родственные и дружеские связи дело не лишнее. К тому же надо нам подумать о том, как представить тебя в свете. Ты девушка уже взрослая, тебе нужен муж.

— Муж?

— Отчего ты так удивляешься?

— Я не думала пока об этом…

— А о чем ты думала? — улыбнулся отец.

— Да так…

Наташа смутилась и замолчала. О замужестве она действительно еще не думала, но нельзя сказать, чтобы мысли о любви совсем не приходили ей в голову. Здесь, в Италии, в этом теплом благодатном климате, в этом воздухе, напоенном ароматами музыки и поэзии, посвященными любви, нельзя было о любви не знать и не думать.

— Так что же мы будем делать? — спросила Наташа.

— Полагаю, нам необходимо вернуться в Россию, но это связано для нас с некоторыми трудностями и я должен сначала решить кое-какие вопросы.

Василий Федорович поднялся из-за стола и направился в кабинет, ему надо было подумать об их возвращении: возможно ли оно?

Обдумать следовало очень многое. Василий Федорович, помимо воли своей, стал вспоминать перипетии собственной жизни…

После венчания с Натальей Петровной была им, долгая дорога в Томск. Несколько лет провели они в этом городе, сначала под тщательным надзором, затем более свободно. Да, там им обоим, привыкшим к столичной блестящей жизни, пришлось нелегко, но ни он, ни она ни разу не пожалели о случившемся. Должно быть, эта жизнь — тяжелая и простая, была предназначена для них. Кто знает, останься они в Петербурге, не поглотил бы все их внимание свет? Не разлюбили бы они друг друга, прельстясь иными увлечениями, иными лицами?

Семейная жизнь Нарышкиных сложилась удачно. С редкой оказией они передавали о себе сообщения родным, сообщая о своем счастье. Но верил им только один Семен Петрович, который только и мог понять их нынешнюю жизнь.

Затем, после нескольких лет брака, в ответ на их общее желание, наконец-то родилась у них дочь. Василий настоял, чтобы ее назвали Наташей, в честь матери. Одной ему явно было мало. Он делил любовь между обеими, с упоением ощущая себя отцом и мужем. Рождение дочери придало им сил, а после и вовсе показалось счастливейшим знамением.

Елизавета Петровна скончалась, не прошло еще и года после рождения маленькой Наташи. Родственники их удвоили усилия в столице и благодаря такому участию, а также благодаря тому, что император Петр Федорович не очень-то любил тетку и уж совсем не почитал ее, ему показалось надобным вернуть из опалы ссыльную семью. Причины их ссылки почти никто не знал, документы все были давно уничтожены, и известие о прощении быстро помчалось в Томск.

Узнав о том, что они могут вернуться в столицу вовсе жить так, как им заблагорассудится и где им будет угодно, Нарышкины, не медля ни единой лишней минуты, выехали из Томска. Совершив долгое путешествие, они прибыли в Петербург и оттуда, согласно вольности дворянской, что существовала отныне, уехали за границу.

Что ни говори, а Сибирь расстроила здоровье Натальи Петровны, и теплый итальянский климат был ей весьма желателен. Тут же подоспело им довольно большое наследства от тетки Василия Федоровича. Она находилась под сильным впечатлением от жизни племянника и от его нынешнего прощения и составила завещание в его пользу не без участия Семена Петровича, сумевшего преподнести сестрице такую любовную историю, что сердце ее целиком и полностью было навеки завоевано племянником.

Итак, они уехали в Италию и только там уже узнали о воцарении императрицы Екатерины Второй. Василий Федорович благословлял судьбу за то, что им удалось успеть так быстро оказаться за границей. А иначе с ними все могло случиться. Кто знает, как бы милость Петра Федоровича обернулась теперь для них.

А потом… Потом жена его умерла… Сибирь погубила ее здоровье. Наталья Петровна еще в Петербурге была нездорова. Поездка была ей тяжела. На некоторое время Италия оздоровила ее, но полностью исцелить не смогла. Она долго болела, попеременно то чувствуя себя совсем здоровой, то будучи очень слабой. Болезнь измучила ее вконец. Она потеряла прежнюю красоту и жизнерадостность немедленно увядала на чужой стороне.

Василий Федорович снял для нее виллу, нанял лучших врачей, делал все для того, чтобы развлечь жену, но тут уже ничего нельзя было сделать. В конце кондов даже ему, человеку пылко любящему, стало понятно, что для бедной жены смерть станет избавлением от страданий.

Она умерла в 1767 году. Василий Федорович оплакал жену и похоронил ее неподалеку от виллы, на которой они жили. Любви своей он не забыл и у него даже мысли после не возникало о том, чтоб жениться снова. Их супружеская жизнь казалась ему чуть ли не священной, и он даже подумать не мог, чтоб какая-то другая женщина была так же дорога ему, как его жена. Никто никогда не вызывал в нем таких чувств и стремлений, какие когда-то пробудила Наташа.

Он довольно быстро взял себя в руки, решив не губить себя ради дочери своей. Был характером ровен и сдержан, даже весел. Наташа стала смыслом его жизни: памятью и долгом его покойной жене. Ее счастье, ее благополучие стали сосредоточием его жизни, и он благодарил Бога, что остался с ним этот залог их супружеского счастья как смысл его существований.

Лишь иногда, а вовсе не постоянно, как утверждала прислуга, он не спал ночами, проводя их в размышлениях о былом и навещая могилу жены. С годами эта потребность в нем уменьшалась. Он не стал отшельником, не стал монахом, умел предаваться радостям простого повседневного бытия, подчас грешного, но принципов своей жизни он не изменил и не испытывал желания их менять.

Внизу раздался стук колес. Это был экипаж синьоры Маргериты Джанчини. Нарышкин поднялся и выглянул в окно. Увидев приехавшую, он улыбнулся и поспешил вниз, боясь, как бы его дочь чего не выкинула. Между Наташей и синьорой Джанчини существовала тайная, но непримиримая вражда. Обе дамы ревновали его друг к другу, не желая одна уступать отца, другая — мужчину.

Синьора Джанчини была вдовой богатого, но не очень знатного итальянца. Она обратила внимание на русского «отшельника», когда тот, в один из дней, имел удовольствие прогуливаться верхом неподалеку от виллы синьоры Джанчини и оказал ей некую мелкую услугу, которую мы оставим в тайне, так как она совершенно неважна для нашего повествования.

Вдова пригласила нечаянного знакомого к себе, и поскольку она была женщиной молодой, красивой и не обремененной излишней моралью, то очень скоро соблазнила синьора Базилио, как она его называла. Нарышкин же, в свою очередь, не отказывался от предложенного ему, но и не проявлял излишнего усердия. Случай открыл ему намерения прекрасной Маргериты, которая, будучи богата, теперь желала бы сделаться знатна, полагая русское княжество ничуть не худшим приобретением, чем ее родовое имя.

Она стала появляться в доме Нарышкина, свела знакомство с Наташей, притворяясь доброй соседкой, но Наташа быстро выяснила истинную причину посещений прекрасной вдовы и тут же объявила войну сопернице. Она было разозлилась и на отца, но тот объяснил ей, что жениться не собирается ни в коем случае, и отец и дочь скоро помирились.

Однако Наташа считала необходимым при каждом появлений синьоры Джанчини давать ей понять, насколько та нежеланная гостья в их доме. Синьора же Маргерита, в свою очередь, не стеснялась неудовольствием девушки, открыто кокетничая с ее отцом.

Василий Федорович, зная все это, решил спуститься побыстрее вниз и успел вовремя, так как его дочь и синьора Маргерита о чем-то уже спорили.

— Как! — воскликнула Маргерита, — Правда ли то, что я узнала?

— Что именно, друг мой? — Нарышкин склонился к руке красавицы, приветствуя ее.

— Вы возвращаетесь в Россию?

— Увы, да. Долг зовет, — ответил Василий Федорович.

— О каком долге идет речь? — Пылкая итальянка проявила весь свой темперамент в этом вопросе, задав его с той особой интонацией, которая указывала окружающим на ее прямое право спрашивать такие вещи.

— О долге перед дочерью, синьора, о долге перед Отечеством и перед моей семьей.

— О-о! — Собственно, ей нечего было возразить.

Довольная Наташа улыбнулась.

— Но разве это так уж необходимо? — спросила Маргерита.

— Да. Я решил это твердо, — ответил Василий Федорович. — Друг мой, — обратился он к дочери, — я прошу тебя оставить нас на несколько минут.

Хотя девушке это было неприятно, она, ушла, сделав знак Марии следовать за нею.

Василий Федорович подал руку синьоре Маргерите и провел ее в свой кабинет.

— О Базилио, зачем вы покидаете меня? — Она бросилась к нему на шею.

— Ну-ну, к чему это? — Василий Федорович обнял ее усмехнувшись. — Я никогда не поверю, что ваше сердце разобьется с моим отъездом. Наверняка у вас есть в запасе несколько поклонников, которые и утешат вас. К тому же я не молод и не могу быть вам подходящим спутником в этой жизни.

— О, как вы ошибаетесь! Вы знаете, что я люблю вас! Знаете, что у меня никого нет, кроме вас. А что касается вашего возраста, то это все глупости!

— Полно. Вам двадцать и я сгодился бы вам в отцы по своим летам. К тому же вы забываете, что вы католичка, а я православный.

— Для вас я готова сменить веру.

— К чему? Вас отвергнут семья и родина. А на новой родине… Вряд ли вам понравится жить в России. — Он усадил Маргериту на диван и сел рядом с нею. — У нас в России девять месяцев в году стоит холод и только три, ежели повезет, бывает тепло. И то наше тепло похоже на вашу южную зиму. Представьте, каково вам будет в таком климате?

— Когда любят, — упорно продолжала Маргерита, — могут вытерпеть все.

— Ну хватит. — Василий Федорович поднялся. — Я вам, кажется, уже давно все объяснил. А кроме прочих причин, позвольте напомнить вам еще одну: моя дочь.

— Что ваша дочь? — Маргерита упрямо взглянула на него.

— Вы не нравитесь ей, она не нравится вам. Как вы будете жить в одном доме? К тому же я обещал ей…

— Что?

— Я обещал никогда не жениться. Вас это обидит, но я должен сказать вам, что чту память ее матери и своей жены, и хотя я и не сделался монахом и грешен, но жениться я не буду. На том свете мне хотелось бы быть только рядом с ней, — тихо добавил он.

— Вы обманули меня! — воскликнула Маргарита, разозлившись.

— Я? Помилуй Бог! В чем? Разве я что-то обещал вам?

Она сидела, опустив голову. Василий Федорович подошел к ней и приподнял ее лицо за подбородок, заставив взглянуть ему в глаза.

— Я разве что-то обещал вам? — повторил он.

— Нет, — нехотя ответила она.

— Я говорил, что брака между нами быть не может, и вы соглашались, так?

— Да, так…

— Не надо, не злитесь на меня, — мягко продолжил он, сев снова рядом с нею.

В ответ на эти слова синьора Джанчини заплакала.

— О Господи, — произнес Василий Федорович. — Я, верно, поступил слишком опрометчиво… Но вы казались мне сильной женщиной. Я думал, что вы понимаете меня и в решающий момент отнесетесь ко всему спокойно и разумно.

— Любящая женщина не может быть разумной! — воскликнула она.

— Ну вот снова, — устало произнес он. — Как изволите, сударыня, но мы скоро уезжаем и, позвольте вам заметить, что любящий мужчина также не может быть разумным.

— Вы? Любите? Кого?! Вы не можете любить! — Маргерита ломала руки в отчаянии.

— Я любил и люблю свою жену и, кроме нее никто, вы слышите, никто не будет подле меня ни на этом, ни на том свете. Вам этого достаточно? — Василий Федорович разозлился, но постарался взять себя в руки. — Успокойтесь. Ваших слез никто не должен видеть. И так вы уже всех взбаламутили своими криками. Ну?

Она подняла лицо, посмотрела на него пристально и ответила:

— Я никогда не оставлю вас. Вы любили свою жену, стало быть, знаете, что делает с человеком это чувство. А я люблю вас и ничего не могу с собой поделать, я последую за вами в Россию, хотите вы того или нет.

— Делайте что хотите. Только потом не пожалейте. В России с вами может случиться то, чего вы совсем не ожидаете.

— Вы угрожаете мне? — встрепенулась она.

— Нет. Предупреждаю об опасности. Впрочем, меня вы можете не опасаться, я никогда не причиню вам вреда. Но кто знает, как вам там придется…

— Она ушла? — Наташа тихо скользнула в комнату.

— Ушла… — ответил ей отец. — Но позволь тебе заметить, друг мой, что так себя вести все-таки не следует.

— Прости, но я не могу сдержаться. Она меня, кстати сказать, так же терпеть не может и не чает, как от меня отделаться.

— Вздор, — тихо сказал он. — Тебе это кажется.

— Нет, не кажется, и ты это тоже знаешь. Зачем она ездит сюда? Надоедает. Я не понимаю…

— Это хорошо. Тебе еще не надо этого понимать, — улыбнулся Василий Федорович.

— Ты уже подумал о нашем возвращении? — спросила Наташа.

— Когда бы я успел? — Нарышкин взял дочь за руку. — Вот что, ступай сейчас. Подумай, что тебе надобно, чтоб приготовиться к отъезду. Мы вскоре поедем в Рим, там будем дожидаться ответа от моих друзей из Петербурга. А потом, в зависимости от тех известий, мы поедем или не поедем в Россию.

Сборы были недолгими. Особенно не медля, Нарышкины поднялись с места, прихватив с собою из прислуги только горничную и камердинера. Они покинули виллу чуть ли не налегке и отправились в Рим.

2

В Риме они сняли целый этаж в доме неподалеку от площади Св. Апостолов. И пока Наташа располагалась со всеми подобающими удобствами, устраивала комнаты для себя и своего батюшки при помощи прибывших с ними слуг, Нарышкин отправился в некий дом, где его встретили с радостью и изумлением. Там, несколько времени переговорив с человеком, чья помощь могла быть ему полезна, он оставил письмо, которое в скором времени направилось прямиком в Санкт-Петербург к адресату, коим был Семен Петрович Нарышкин, уже очень старый, но сохранивший прежнюю живость ума и любовь к племяннику человек. В письме Василий Федорович спрашивал: возможно ли его возвращение на родину с дочерью, не опасно ли это? Ответа следовало ждать довольно скоро, но время обещало тянуться так медленно в ожидании его, как только возможно.

Несколько дней прошли своим чередом и вот уже Василий Федорович ждал дочь с прогулки, чтобы сообщить ей новость об их возвращении на родину. Письмо ему привез от того самого таинственного человека, которого Василий Федорович навестил в первый же день по приезде в Рим, князь Серебряный-Оболенский Федор Иванович.

Федор Иванович был человеком молодым, ему только исполнилось двадцать восемь лет, он долгое время прожил в Италии и теперь собирался возвращаться домой. Его возвращение также было затруднено из-за того, что покинул он родину при крайне неблагоприятных для себя обстоятельствах.

Шестнадцати лет попав в гвардию, а затем и ко двору, князь Федор с упоением влился в роскошную столичную жизнь. В один миг он сумел сделать карьеру и свести дружбу с самим Потемкиным благодаря уму, необычайной своей смелости и благосклонности Фортуны. К тому же он верил в свою звезду и не боялся риска.

Беспокойный характер Федора Ивановича проявлялся и на ниве амурных похождений. Амурные же дела и привели князя в изгнание. Связь его с некоей замужней дамой привела его к тому, что разгневанный муж потребовал наказания обидчика. Муж поступил коварно: он не стал вызывать князя на дуэль, так как был уверен, что победа останется за врагом. Напирая на свои связи, он потребовал заключения обидчика в крепость. Императрица вынуждена была дать согласие, хоть и не считала князя Федора достойным такого наказания. Князь отнесся к приключению с должным спокойствием и, покорясь судьбе, три дня сладко проспал, отдыхая от придворных баталий, на пучке соломы, брошенной ему вместо постели. Через три дня дверь его узилища отворилась, и князь вышел на свободу с предписанием немедленно, сопровождаемый стражами до границы, покинуть Россию с тем, чтобы вернуться в нее только после особого монаршего соизволения.

Нисколько не печалясь, князь сел в карету и нашел там все, что было ему необходимо для путешествия: одежду, деньги и письмо от друга Григория, в котором тот, понося разными словами Федора, писал, что, дескать, он дешево еще отделался. И то только благодаря тому, что друг его (Потемкин то бишь) не забыл той службы, в которой весьма отличен был князюшка Оболенский. Под конец письма тон его смягчился и возвращение было обещано князю в самом скором времени, ежели только тот не выкинет чего в заморских странах. Ехать ему предписывалось в Италию, в тамошнее посольство на службу.

Проведя пять лет в чужой стране, князь Федор, служа исправно и исправно же шаля, наконец получил соизволение вернуться. Но вернуться не просто так, а исполнив некое поручение, о котором будет упомянуто ниже. Теперь же в качестве дружеской услуги он должен был помочь семейству Нарышкиных добраться до Петербурга в целости и сохранности.

Итак, именно Оболенский привез письмо Нарышкину с разрешением возвращаться домой. Василий Федорович принял его с распростертыми объятиями и пригласил к ужину, выяснив, что им предстоит совершить возвращение домой вместе. Василию Федоровичу показалось, что стоит установить дружеское общение с этим молодым человеком, и ужин он счел для этого самым подходящим поводом. Василий Федорович пообещал князю познакомить его со своею дочерью и послал за Наташей.

— Вот, дочка, позволь тебе рекомендовать князя Серебряного-Оболенского Федора Ивановича, — проговорил при этом Нарышкин.

Девушка сдержанно поклонилась в ответ на поклон князя Федора, который незамедлительно преклонил перед Наташей голову, едва увидел ее.

— А это дочка моя — Наталья Васильевна, — продолжал Василий Федорович.

— Весьма польщен знакомством, — ответил Оболенский.

Как она была хороша! Черные кудри, ниспадающие волною к тонкой талии, гармоничные черты лица, пламенные уста и ярко блестящие глаза, выдававшие натуру живую, так очаровательно сдерживавшуюся хорошими манерами, — все это было просто чудно. Князь Федор, замерев от восхищения, едва не потерял дар речи, но вовремя спохватился.

Наташа же, в свою очередь, также с интересом вглядывалась в первого соотечественника, которого видела воочию. Он показался ей весьма приятным и симпатичным молодым человеком. Она не могла не заметить, какое произвела на него впечатление, и это втайне польстило ей. Наташа, однако, ничем не выдала своего знания и скромно потупила взор.

Затем Федор Иванович сказал Нарышкину, что с удовольствием составит им компанию и, более того, найдет охрану для такого сложного и опасного путешествия, а Василий Федорович с удовольствием принял это предложение. И новые знакомые распрощались, чтобы утром встретиться вновь и окончательно договориться о совместном возвращении на родину.

3

Экипаж, сопровождаемый несколькими вооруженными верховыми, медленно въезжал в город Ригу, в пределы Российской империи. Здесь путешественники должны были передохнуть и освоиться с пребыванием своим в пределах родины. У Оболенского же тут было то самое дело, о котором мы упомянули выше.

Наташа, полная впечатлений от путешествия по Европе, с огромным интересом вглядывалась в новый город и в новую страну, столь отличные от родной ей Италии. Немало интересного узнала она за время путешествия от Оболенского, который с удовольствием поведал спутнице о нравах и обычаях российских вообще и русского двора в частности, разумеется, опуская кое-какие детали, неуместные в разговоре с девицей.

Молодые люди, несмотря на разницу в возрасте, которая составляла десять лет, и несмотря на разницу в жизненном опыте за время пути прониклись к другу симпатией. Но какая может быть симпатия у молодых людей? Князь попросту уж был почти влюблен, Наташа же была очарована невиданными светскостью манер и необычайностью характера, которые предстали в этом человеке. Она увлеклась молодым человеком и в последнее время часто вспоминала слова отца о том, что ей надо когда-нибудь да выйти замуж. Но влюблена Наташи все ж не была…

А легкое увлечение князя разгорелось пожаром: необходимость видеть именно Наташу рядом, царить в ее мыслях, обладать ее вниманием и быть в ее жизни главным — вот что сделалось насущной необходимостью для Оболенского. Было ли это возможно? Как знать… Но князь Федор не привык сдаваться, и препятствия в любви, как и в любом другом деле, заставляли его действовать и искать способов добиться победы.

В Риге князь должен был встретиться с бароном фон Эйленгофом, к которому имел тайное поручение из Санкт-Петербурга. Дело было крайне деликатное и сложное. Касалось оно Польши и вечных интриг, вертевшихся в дипломатических головах аж трех государств: России, Пруссии и Австрии.

Готовилось некое событие, частью которою должен был бы стать барон Эйленгоф. Серебряному-Оболенскому было поручено встретить барона, обсудить с ним некоторые подробности и привезти Эйленгофа в Петербург, если князь сочтет это возможным.

Федор Иванович с Эйленгофом встретились, обсудили все свои дела, и барон был представлен Нарышкиным. Василий Федорович и Наташа приняли его любезно. Поскольку Эйленгоф также следовал в Петербург, то с этого момента путешествующих стало уже четверо.

Прошло еще несколько дней, и спутники прибыли в столицу.

4

Василий Федоровичи Наташа расстались со своими добровольными попутчиками при въезде в Санкт-Петербург. Нарышкины распрощались с Оболенским и Эйленгофом и отправились в дом, который принадлежал старому Семену Петровичу Нарышкину.

Молодые люди отправились на квартиру, которую всегда нанимал Оболенский и которая, как князь знал, уже ждала его.

— Где лавр да мирт, а тут квас да спирт, — пробормотал князь Федор, обозревая раскинувшееся перед ним пространство города.

Стоило оглянуться по сторонам, и становилось заметно, что европейская цивилизация осталась далеко позади. Хотя Петербург был имперской столицей, но то, что находился он в России, накладывало свой отпечаток на это творение державной воли. И дело было даже не в том, что город как-то особенно отличался от своих европейских собратьев. Нет. Люди, ходившие по его улицам, атмосфера — все было другим. По лицу Эйленгофа почти ничего нельзя было прочесть, кроме одного: страдания по оставленной чистенькой и аккуратной, мощеной и черепичной родине.

Но оставим молодых людей разбираться со своими впечатлениями и устраиваться на новом месте, а сами обратимся к Наташе. Войдя в богатый дом Семена Нарышкина, украшенный, как ему и подобало, со всей возможной роскошью, доступной и необходимой столь высокородному семейству, она обомлела. Итальянская вилла и вполовину не была так роскошна, как этот петербургский дом. Да что там! Это был не дом, а истинный дворец.

Навстречу им вышел хозяин. Он крепко обнял племянника и едва не расплакался. Потом посмотрел на Наташу и, улыбнувшись, сказал:

— Рад видеть тебя в этом доме, Наталья Васильевна. Надеюсь, что жизнь здесь принесет тебе удовольствие и счастье, — добавил он несколько печальным тоном.

Девушка нерешительно приблизилась к высокому и мощному старику и сделала реверанс.

— Ну что за обычай такой — реверансы деду делать? — рассмеялся Семен Петрович. — Дай обнять тебя, внучка!

Затем Семен Петрович стал расспрашивать ее о дороге, о жизни в Италии и удовлетворенно кивал головой на ее ответы.

— Да ты по-русски говоришь лучше многих столичных дам. Это хорошо, — сказал Семен Петрович.

— Ну чем еще в чужих землях было заниматься? — сказал Василий Федорович. Хочешь не хочешь, говорили мы по-русски, иначе совсем бы уже все позабыли и стали чистыми итальянцами.

Наташа была смущена и одновременно обрадована всем происходящим. До сей поры из родных людей знала она только отца своего, а теперь вот у нее появляется дедушка, а там поди еще кто сыщется. Отец же говорил ей, что в России имеет много родни.

— Совсем ты не похожа на здешних девиц, — сказал Семен Петрович.

— Ну как же ей быть на них похожей, — ответил Василий Федорович. — Она чистая итальянка.

— Только не по лицу, — возразил Семен Петрович. — В ее чертах я вижу другие, — задумчиво добавил он.

На несколько секунд оба — дядя и племянник — замешкались, глядя друг на друга, но Семен Петрович не дал затянуться молчанию:

— Я вас тут уморил поди разговорами. Ступайте в комнаты, вам надобно отдохнуть.

Тут в комнату вошла высокая дородная женщина в сарафане и поклонилась.

— Вот, это Домна Егоровна, экономка моя, — усмехнулся Нарышкин. — Она вас проводит.

Наташа оказалась одна. Ее провели в комнату, украшенную с царской роскошью. В комнате ее окружили девки, помогая раздеваться. Наташа растерялась. Девушка не привыкла к такому количеству прислуги, ей было неловко. То, что видно было здесь в обычае, показалось ей диким. Она испуганно обернулась и заметила в дверях Марию.

— Мария! — знакомое лицо придало Наташе решимости. — Поди сюда! — Девушка довольно решительно отпихнула девок.

Девки, а числом их было три, нерешительно остановились, погладывая на Домну Егоровну.

— Я хочу, чтобы мне прислуживала моя горничная, — покраснев, сказала Наташа. — А вы все ступайте.

— Как прикажете, барышня, — ответила Домна Егоровна. — Только это теперь ваша прислуга. — Она указала на девок. — Барин их вам дарит.

— То есть как дарит? — удивилась Наташа.

Мария ровным счетом — ничего не понимала, ведь разговор велся по-русски, но все происходящее ей было чрезвычайно любопытно.

— Ну как крепостных девок дарят? — спокойно сказала экономка. — Просто, чтоб вам ими владеть. Зовут их Аглая, Марфа и Васса.

— Но мне не надо… Пусть они сейчас уйдут.

Девки поклонились в пояс и вышли следом за Домной Егоровной.

— Странные тут обычаи, — по-итальянски обратилась Наташа к Марии. — Надо отца как следует порасспросить.

— Что она вам сказала? — спросила горничная.

— Что дедушка подарил мне этих девушек, — ответила Наташа.

— То есть как подарил? — изумилась Мария.

— Не знаю… Помоги мне раздеться!

Наташа занималась туалетом, попутно разглядывая роскошно убранную свою комнату. Затем некоторое время Наташа отдыхала, лежа на роскошном своем ложе, и болтала с Марией, разбиравшей ее нехитрый багаж, но вскоре в дверь стукнули, и вошли Марфа и Аглая, неся на вытянутых руках платье.

— Что это? — спросила изумленная Наташа.

Богатое, нежно-зеленого цвета, отделанное дорогими кружевами, платье блистало отделкой из самоцветов.

— Барин приказали вам это принести надеть, чтоб спускаться обедать, — ответила Марфа.

И тут же проворные девки, показывая Марии все, что надо было ей теперь знать, бросились обряжать Наташу. Ей были принесены тонкие чулки, туфельки, украшенные изумрудами, вставленными в пряжки, и другие принадлежности, столь необходимые дамскому туалету.

Только приступили к одеванию, как вошел куафер. Свой, из крепостных, Терентий Михалыч, а попросту Терешка, обученный у французского мастера, рьяно взялся за дело. Обомлевшую девушку искусно причесали. Наташа носила длинные волосы и их следовало, придав им особый вид, также напудрить.

Цокнув языком, Терентий принялся за дело. Под его искусными руками волосы принимали совсем иной вид, и Наташа, глядя на себя в зеркало, просто не узнавала своего лица.

Когда она спустилась вниз, то выяснилось, что обедать они будут не одни. Из столовой слышался сдержанный гул, и Марфа шепнула девушке, что барин назвал гостей. Наташа растерялась и чуть не убежала, но тут ей навстречу вышел отец и, взяв ее за руку, вывел ее к гостям. И началась ее петербургская жизнь.

5

Наташа довольно скоро освоилась в роскошных нарядах и обычаях, до сей поры ей чуждых. Отец ее, раскаиваясь в том, что Наташа многого не умеет и не знает из того, что положено было бы ей знать, нанял ей учителей. Самое главное, чему девушке предстояло обучиться, это манерам, которые приняты были при дворе, и танцам.

Наташа так от всего этого устала, что уже и выход в свет стал казаться ей ужасной обязанностью, которой хотелось всячески избежать. Единственное, что доставляло отраду, это воспоминания о дороге и о любезном попутчике — князе Оболенском. Девушка с удивлением поняла, что скучает по нему. Смогут ли они еще встретиться? Наташа отгоняла от себя эти мысли, огорчавшие ее. Разве мало чудесного и особенного случилось уже у нее в жизни? Будет еще одно чудо, и само собой все уладится.

А пока Наташа брала уроки танцев, принимала и отдавала визиты, редко виделась с отцом и довольно часто с Семеном Петровичем, который находил особое удовольствие в том, чтобы вывозить ее в гости и на гулянья, представлять ей сверстниц, кавалеров и так далее.

Все находило отклик в душе молодой девушки. Новая жизнь, невиданные доселе обычаи, новые люди, из которых одни были ей приятны, а другие вызывали неприязнь. Она доверчиво сообщала свои впечатления отцу и деду (именно так Семен Петрович просил его называть) и находила в них одобрение своим оценкам.

Вскоре Наташа была представлена при дворе, вошла в самое изысканное общество. Балы сменялись балами, самые блестящие кавалеры были к ее услугам. Богатая и красивая наследница обширного состояния, которое, как уж про то все знали, собирался оставить ей старый Семен Петрович стала желанной гостьей в любом доме.

Нельзя сказать, чтобы никто не привлек внимания девушки. Она была молода, весела нравом и не склонна к печали. Учтивые и галантные кавалеры русского двора не могли оставить ее совсем уж равнодушной. То внимание, что они оказывали ей, льстило Наташе и сделало бы ее непременно тщеславной кокеткой, если бы не насмешливость, которой она обладала в полной мере. Видя лесть вокруг себя и вокруг всей своей семьи, девушка постепенно приучила себя думать о похвалах равнодушно. Ей не потребовалось для этого много времени.

А вскоре дал о себе знать и князь Оболенский, влюбленный и не оставивший надежд на ответное чувство. Он нанес визит Семену Петровичу и был учтиво принят им, а также и Василием Федоровичем. Молодой человек в доме был принимаем с радостью, особенно Василием Федоровичем, угадавшем в князе сильное чувство к дочери.

— Я всегда рад видеть вас в нашем доме, — в первый же вечер, улыбаясь, сказал Василий Федорович князю и крепко пожал ему руку.

Ободренной, молодой человек воспрянул духом и делал свои визиты так часто, как только то позволяли светские приличия.

6

Оболенский решил жениться. На ком? На Наташе. Он совсем не был уверен в том, что желание его будет исполнено, но, — спаси Господь! — привело же его так влюбиться, что не мыслил он себе жизни без Натальи…

Но пока Федор Иванович ни на шаг не приблизился к исполнению своего желания, которое чем дальше, тем сильнее охватывало его. Приняв твердое решение, он не сумел еще пока даже намекнуть Наташе на свои чувства. Более того, он сильно сомневался в себе, чего с ним сроду не бывало.

Призвав себе на помощь все свое самообладание и решимость, Оболенский задумал раз и навсегда разрешить свои сомнения и, буде такое станет возможным, повернуть ситуацию в свою сторону.

Раз приняв решение, откладывать далее объяснение князь Федор не желал и при ближайшей же встрече постановил все прояснить. Он был почти уверен, что его ждет отказ, однако это его не пугало. Если надо — он готов был бороться, но для борьбы нужна полная ясность.

Не медля, Оболенский отправился к Нарышкиным. В несколько минут уговорил он Василия Федоровича отпустить Наташу с ним на масленичные горы. Конечно, девушку сопровождала взятая специально для нее компаньонка-француженка, но для почтенной дамы приуготовлена была самая незавидная для этого дня участь: она была бесцеремонно оставлена в экипаже, а князь с Натальей Васильевной кинулись в гущу развлечений.

— Позвольте, Наталья Васильевна, указать вам на сие невиданное катание с горы. Ни в одной стране просвещенной Европы вы такого не встретите.

— Но это же… страшно, — неожиданно робко произнесла девушка, поглядывая на летящие с крутой горки расписные доски-санки с парой смелых ездоков.

— Ежели умеючи приняться за дело, — ответил ей князь Федор, — то вовсе ничего страшного и опасного быть не может. Ну не трусьте, — прибавил он, лукаво усмехнувшись.

— Я вовсе не трушу! — обиженно произнесла девушка. — Едемте!

Оболенский тут же увлек Наташу за собою, и вот уже они на легких саночках летели с горы вниз.

В первый раз Наташа сильно испугалась, однако, придя в себя, девушка потребовала повторить развлечение. К третьему разу она так вошла во вкус, что ей пришлось напоминать о том, что и тут следует соблюдать правила. На просьбу прокатиться в самый последний раз отказом отвечено не было, и молодые люди снова с ветерком слетели с горы.

Веселые и разгоряченные, они отправились гулять. Вокруг гор вилась толпа: здесь смешались и благородные господа, и мещане, и крестьяне.

— Вот чай и сбитень, — рассказывал Оболенский спутнице. — Блины и пироги всяческих видов… Не желаете? — Смеясь, он протянул ей только что купленную сласть.

— Желаю! — На морозе есть хотелось очень сильно. — А это что за диковина? — Наташа ткнула пальцем в направлении веселого балагана.

— Сие есть почтеннейший Петрушка с приятелями своими — скоморохами.

— Что за диво! — воскликнула она. — Идемте же!

Девушка ринулась в гущу толпы, и молодому человеку ничего не оставалось, как последовать за ней.

* * *

— И все же, Тадеуш, ты не должен был сюда приезжать, — сказал Эйленгоф.

Оба молодых человека прогуливались в толпе, собравшейся у ледяных гор. Они были одеты очень просто, почти по-мещански, и лица их были скрыты широкополыми шляпами.

— Я не мог, брат! Не мог там оставаться, — отвечал Эйленгофу спутник. — Они говорили о тебе такое, что я слушать был не в силах. Тебя обвиняли в измене!

— Смешно пруссака обвинять в измене прусскому королю.

— Они говорят, что русские деньги могут многое. И известно, что ради денег многие поступались своей честью! — ответил Тадеуш.

— Да, — спокойно возразил Эйленгоф, — но только не я. А теперь ты должен возвращаться в Варшаву и убедить всех в моей преданности, коли там возникли сомнения. Я дам тебе доказательства своей верности, и ты сможешь предъявить их ясновельможному панству.

Эйленгоф усмехнулся. Он ли, или кто другой, или что другое — у шляхты всегда найдется повод для раздора. Трудно иметь дело со вспыльчивыми и гонорливыми ясновельможными, однако ради интересов Пруссии это было необходимо.

Барон посмотрел на своего спутника. Эти два молодых человека, барон фон Эйленгоф и пан Тадеуш Сангушко, были сводными братьями. Тадеуш Сангушко был старшим, а барон Петер фон Эйленгоф — младшим. Однако по поведению и характеру все было совсем наоборот. Основательный и спокойный Петер всегда руководил вспыльчивым и неустойчивым Тадеушем.

Происхождение братьев, такое их различие и положение имело свою особую историю. Некогда панна Тереза Масальская, дочь графа Масальского, отпрыск старинного и знатного семейства, вышла замуж за графа Сангушко и родила ему наследника. Но брак этот был недолгим, и графиня Тереза Сангушко овдовела, едва достигнув девятнадцати лет.

Отец ее, старый граф, покинул пределы Польши, желая приблизиться ко двору прусского короля и там искать для себя милостей, а для родины — помощи. Ненавидя Россию, он, как и добрая половина шляхты, скорее запродал бы родную Речь Посполитую прусской короне, нежели уступил, пядь земли российскому императору.

Весьма искусный в интригах, старик преуспел в своем намерении укрепиться при Берлинском дворе Фридриха Великого. Более того, там он просватал свою дочь Терезу за барона фон Эйленгофа — человека богатого и знатного. Сей союз был особенно желателен отцовской гордости и спеси в большей степени потому, что жених был пруссаком. В этом браке и родился Петер.

Разница между братьями составляла 4 года, срок немалый, особенно в детстве. Однако верховодил всегда Петер. Он был спокоен и сдержан, как и его отец, но в нем была та внутренняя сила и властность, что усмиряла вспыльчивый братнин характер. А Тадеуш был вспыльчив, настоящий поляк и сын своего отца.

Умирая, дед их, граф Масальский, завещал Тадеушу все польские свои владения, а также Тадеуш получил поместья родного отца. Петер наследовал барону и оба брата, таким образом, были богаты и независимы. Объединяло же их безусловное влияние младшего брата и то стремление к Пруссии, что демонстрировал старый граф, а от него перенял и Тадеуш.

Итак, братья встретились, обсудили свои дела и гуляли теперь близ ледяных гор.

— Смотри-ка, какая красавица! — воскликнул неожиданно Тадеуш.

— Где? — спокойствие никогда не изменяло Эйленгофу.

— Да вот. — И Тадеуш указал на Наташу, смеявшуюся в ответ на что-то, сказанное Оболенским.

— А-а, — протянул Эйленгоф. — Я знаю ее.

— Ты? — поразился Тадеуш. Но откуда? Такая красивая девушка… Возможно ли меня ей представить?

— Изволь, — улыбнулся брат, — но с условием.

— Все, что угодно!

— Хорошо. Я поймал тебя на слове. Я тебя представлю ей, но завтра же ты уедешь из Петербурга.

— Все, что угодно! — пообещал Тадеуш.

Удивленная Наташа увидела, как к ней приближается былой попутчик Эйленгоф.

— Барон! — воскликнула она. — Вот нежданная встреча! Никак не чаяла вас здесь видеть.

Эйленгоф сдержанно поклонился и учтиво ответил на приветствие:

— Весьма польщен, что вы вспомнили меня.

Девушка рассмеялась:

— Ах, не вините меня в забывчивости.

— Князь. — Барон поклонился Оболенскому.

Федор сдержанно ответил на поклон:

— Сударь…

Увидев барона, князь омрачился несказанно. Их дела были давно улажены, и Оболенский полагал, что Эйленгоф покинул столицу. Однако тот, как видно, не поспешил сделать этого.

— Позвольте представить, — тем временем продолжал Эйленгоф, — старший брат мой — пан Тадеуш Сангушко.

Наташа любезно поклонилась новому знакомцу, и Тадеуш сразу взял быка за рога. Он завладел вниманием девушки, веселил ее, рассказывал какие-то небылицы, предоставляя Оболенскому и Эйленгофу идти позади них, наслаждаясь обществом друг друга. Громкий и смазливый польский граф раздражал князя, но тем не менее Оболенский не замедлил взять его себе на заметку. Все те, с кем общался Эйленгоф, были достойны пристального внимания.

Барон числился в прусских шпионах, и с ним велась игра. Ему позволялось думать, что он обличен доверием русской дипломатической миссии. Но было известно, что он один из тех, кто активно желает присоединения большей части польских земель, а то и всей Польши к Пруссии, в ущерб интересам России.

И вот теперь брат этого человека не давал ему объясниться с девушкой, в которую князь был влюблен. И чем менее у него было возможности для объяснений, тем более Оболенский негодовал и тем более чувствовал себя влюбленным.

Но, к счастью, все заканчивается. Эйленгоф и Сангушко откланялись. Но и Наташе уже пора было возвращаться. Она устала и немного замерзла.

— Вы, кажется, увлеклись вашим новым знакомым? — спросил князь.

— Нисколько, — ответила она. — Он чересчур болтлив. К тому же, я подозреваю, ничто из сказанного им не было правдой.

Оболенский улыбнулся.

— Я хотел кое-что сказать вам. Но теперь уже не осталось времени нам на разговор.

— Есть еще несколько минут, — сказала Наташа. — Я задержусь, а вы будьте кратки.

— После такого приказа не смею ослушаться! — сказал Оболенский, и они оба рассмеялись.

Князь Федор взял ее за руку:

— Вы, может быть, уже догадались… — Он несколько помедлил. — Я люблю вас, Наталья Васильевна. Хотя батюшка ваш и будет на меня сердит, но я хочу прежде объясниться с вами, чем с ним. Я люблю вас и хочу, чтобы вы стали моей женой. Что вы мне ответите?

Наташа опустила глаза, и улыбнулась. Ей приятно и странно было его предложение.

— Я не знаю, Федор Иванович, — ответила она. — Я, право, не думала еще о браке. Вы… вы…

Она решительно подняла голову и посмотрела ему в глаза:

— Вы нравитесь мне. Я бы сказала, что люблю вас, если б знала что это такое — любовь. Если любовь — это предпочтение, которое мы одному человеку отдаем перед всеми, то да, я люблю вас, а большего я не знаю. И если нравится вам такой ответ и если его вы ждали, то говорите с моим отцом. Я сказала, что о браке еще не думала, но, полагаю, по зрелому размышлению, мне захочется сделаться вашей женой. Возможно, я говорю излишне решительно, так, как девушке не подобает, но иначе мне пришлось бы что-то придумывать, а я на выдумки не горазда.

Ошеломленный такой длинной и рассудительной речью, Оболенский замер. Что теперь делать он не знал. Вокруг них вилась толпа, толклись люди, и, казалось, никому не было дела до двух молодых людей. Федор взял Наташу за руку и быстро увлек ее в небольшой дворик между домами. Там он крепко обнял и поцеловал Наташу. И еще, и еще раз. Она прижалась к нему и обвила его руками, отвечая на поцелуй неумело и пылко.

Федор едва с ума не сошел от счастья. Так скоро и просто решилось его искание. Но неуверенность, все та же неуверенность не оставляла его. Ведь Наташа же не сказала, что любит…

7

Василий Федорович был дома. Утро его прошло как обычно. Он позавтракал и теперь читал письма в кабинете. Что-то за окном привлекло его внимание. Он вначале не понял, что именно.

Будто мелькнула перед ним знакомая фигура. Он протер глаза, Думая, что утомился и от этого воображение выкинуло с ним такую шутку. Нарышкину показалось, что стоит перед их домом, завернувшись в теплую накидку Маргерита Джанчини.

— Вздор, не может этого быть… — пробормотал он.

И точно: не успел он моргнуть, как женщина испарилась — как не бывала.

В дверь постучали и слуга доложил, что пришел князь Серебряный-Оболенский и просит принять его. Василий Федорович велел просить гостя в кабинет. Когда князь вошел, мужчины учтиво поздоровались друг с другом.

Оболенский не знал, как начать разговор, ибо такая ситуация была ему в новинку, поэтому замолчал, ожидая, что, быть может, первым разговор начнет Василий Федорович. Так и произошло. Нарышкин, улыбнувшись, предложил гостю сесть и спросил:

— Вас, вероятно, привело ко мне какое-то дело, князь?

— Да, верно. Я хотел… — На мгновение Оболенский замялся и тут же продолжил: — Я хотел просить руки вашей дочери, Василий Федорович. Я люблю ее и, полагаю, что она тоже любит, меня.

— Полагаете или уже точно знаете? — улыбаясь спросил Нарышкин.

Оболенский замялся:

— Догадываюсь… — только и нашел он, что ответить.

— Что же… Я не против вашего брака. Вы кажетесь мне весьма подходящим женихом для моей дочери. Вы и знатны, и богаты, но, главное, вы любите ее, а это я полагаю самым важным.

Василий Федорович невольно припомнил себя в подобной ситуации: как он просил руки Наташиной матери, как был влюблен и готов был всем пожертвовать ради любимой женщины. Он посмотрел на князя и подумал, что если тот так же любит его Наташу, как когда-то был влюблен сам Нарышкин, то он, не раздумывая, даст согласие. Хотя оставалось еще спросить его дочь. Василий Федорович лишь надеялся, что у дочери его достанет душевной прозорливости понять, что этот молодой человек любит ее искренне, и она не будет совершать тех ошибок, что совершили когда-то ее мать и бабка.

Нарышкин позвал слугу и приказал вызвать Наташу.

— Вот сейчас она придет, и я передам ей наш разговор, — сказал Василий Федорович.

Он снова улыбнулся и взглянул на Оболенского. Тот был бледен. Несмотря на то, что вчера Федор объяснился уже с Наташей, ее слова о том, что он ей лишь нравится и что она не знает, любовь ли это, мучили его. Его неуверенность проистекала не только оттого, что он опасался все же получить отказ. Федор уже был влюблен, и влюблен сильно. Так сильно, что дальнейшей жизни уже без Наташи себе не мыслил. Она могла стать его женой, но вот полюбит ли она его? Хуже этих сомнений быть ничего не могло. Однако Оболенский был готов рискнуть, как и всякий влюбленный, полагаясь лишь на свою Фортуну.

Между тем предмет его помыслов уже вошел в кабинет и поздоровался с папенькой. Увидев же князя, Наташа учтиво поклонилась ему, ничем не выдав своего волнения, если таковое и было.

— Вот, Наташа, — начал Василий Федорович, — князь просит твоей руки у меня. Я готов дать ему согласие, но ты что скажешь?

Оболенский при этих словах лишь молча посмотрел на девушку. Она глянула на него в ответ.

— Я согласна, батюшка, — ответила Наташа.

— Ты согласна, оттого что я велю, или ты любишь Федора Ивановича? Ответь мне откровенно.

Наташа опустила глаза и сказала:

— Я люблю Федора Ивановича…

— Ну что же, благословляю вас, дети, — сказал Нарышкин.

В кабинете в красном углу висела икона. Нарышкин снял ее со стены и благословил ею опустившихся на колени перед ним Наташу и Федора.

Затем решено было, что сговор состоится только после Пасхи, ибо Масленица оканчивалась, Великий пост стучал уж в двери и ранее назначить сговор приличия никак не позволяли. Затем, уже летом, полагали сыграть свадьбу, желая обязательно успеть до Петровского поста.

Вскоре Оболенский ушел. Предстоял пышный праздник, к которому надлежало готовиться обеим сторонам, да еще необходимо было сообщить обо всем Семену Петровичу.

Оставшись вдвоем, отец с дочерью некоторое время молчали.

— Я рад, — сказал Василий Федорович, — что ты любишь его. Он-то, кажется, влюблен без памяти.

— Да, — коротко ответила Наташа.

— Но ты же сказала правду? Ты его любишь?

— Я не знаю… Он любит меня, а я, кажется… Я, наверное, тоже его люблю, хотя и не знаю точно, что такое любовь. Вчера он спросил меня о том же, и я ему ответила вот так, как отвечаю сейчас тебе. Он самый приятный из всех молодых людей, что я знаю. Мне нравится бывать с ним, я доверяю ему…

— И это все? — спросил отец.

— А что еще? Я не знаю…

Нарышкин помолчал. Ответ дочери несколько обескуражил его. В этот момент она была похожа на свою мать, и ее слова снова напомнили ему молодость и его собственные признания в любви.

— Позволь, я дам тебе совет, — начал Василий Федорович. — Ты, может быть, сомневаешься сейчас, но… Но поверь, не всегда пылкость чувства сопровождает истинную любовь. Часто страстью мы обманываем себя, думая, что это есть любовь. Но это не так… Страсть мимолетна, любовь же крепка и долговечна. Страсть, основанная на сиюминутной причуде, сгорает в единый миг, порой губя человека. Любовь же, основанная на прочной привязанности, уважении и долге, а подчас и благодарности, долго существует между двумя людьми. Я прожил жизнь, я знал людей, которые ошибались в страсти и потом горько раскаивались в своих ошибках. Не сомневайся, выходи замуж за Оболенского. Князь приятен тебе — и это хорошо. Он любит тебя, и он умен. Он сумеет привязать тебя к себе и заставит тебя полюбить его. Не сомневайся… Ты будешь с ним счастлива.

Наташа посмотрела на отца и впервые, наверное, задумалась о том, что он пережил.

— Скажи, ты сейчас вспомнил о моей матушке? — спросила она. — Ты из-за нее все это мне говоришь?

— Почему ты так решила? — спросил Василий Федорович.

— Ты никогда мне ничего не говорил, — отвечала Наташа. — Но дедушка, Семен Петрович, он… Он как-то рассказал мне, как вы поженились с матушкой. Он, правда, говорил не подробно и многого недоговаривал. Но теперь, когда ты все это говоришь мне, я подумала… Подумала, что ты боишься, что я ошибусь, как и она?

— Зачем он это тебе говорил! — Василий Федорович чуть не разозлился.

— Не беспокойся, я мало что поняла из его слов… Но мне хотелось знать, я сама спрашивала дедушку о вас. Я поступлю так, как ты мне советуешь.

Василий Федорович в порыве любви крепко обнял Наташу.

— Ступай, детка. И будь счастлива, — сказал он, поцеловав ее.

8

Тадеуш Сангушко уже целый час стоял под окнами особняка Нарышкиных. Было темно, и он мог не опасаться, что кто-либо заметит его. Но сам он видел многое. Например, он видел, как за особняком наблюдала еще одна пара глаз. Это была женщина. Она не замечала его, и он решил разузнать, кто она и что ей нужно. Быть может, она могла бы быть ему полезной. И хотя Тадеуш еще и сам не знал, что намеревался делать, но любые сведения были бы ему на пользу.

Он пришел сюда, гонимый страстным влечением к новой своей знакомой — к Наташе. Вот уже несколько дней она не выходила у него из головы, и Тадеуш стоял около дома Наташи, пытаясь вновь увидеть ее. И неизменно видел женщину, которая, как и он, стояла у дворца Нарышкиных, не сводя с него глаз. Эта женщина очень заинтересовала Тадеуша. Решение он обычно принимал мгновенно, вот и сегодня он незаметно подкрался к незнакомке, которая так была увлечена наблюдением за домом, что ничего вокруг себя не замечала. Он резко обхватил ее сзади и, зажав ей рот, быстро потащил ее к своей закрытой карете, что стояла неподалеку. Женщина яростно отбивалась, но ничего не могла сделать, ибо Тадеуш был сильным и богатырски сложенным мужчиной.

Приказав кучеру ехать, Сангушко наконец отпустил женщину. Она, почувствовав себя свободной, замахнулась на него и пару раз ударила Тадеуша кулаком по груди. Но эти удары были для него вовсе нечувствительны, как комариный укус. Капюшон упал с лица пленницы и взорам Тадеуша предстали черные волосы, черные глаза, смуглая кожа и алые губы. Это была Маргерита.

Да, Нарышкин не ошибся. Он видел именно ее под окнами дома. Как Маргерите Джанчини удалось пробраться в Россию — история темная. Нарышкин никогда этого так и не узнал.

Теперь же она сверкала глазами на человека, так внезапно ее пленившего, не зная еще, чего ей ждать от него, но уж точно зная, что она попытается соблазнить его и это не будет ей особенно неприятно, ибо Тадеуш был красив, истинно красив. Его внешность обращала на себя внимание всегда, при любом его появлении дамы теряли от восторга голову. Редко кому удавалось сохранить присутствие духа при первом взгляде на него.

— Что вам нужно, сударь? — спросила Маргерита у Тадеуша, едва оправившись от первого потрясения.

Говорила она по-итальянски, и Сангушко ее не понял.

— Говорите ли вы по-французски? — спросил он.

— Да, месье. Что вам угодно? — продолжила она.

— Мне угодно знать, зачем вы следили за домом господ Нарышкиных? — ответил он.

— Разве запрещено просто стоять и смотреть?

— Нет, не запрещено. Но вы не просто стояли и смотрели. Вы стояли битый час и не сводили глаз с окон дома, мадам. У вас должна же быть для этого какая-то причина?

Маргерита не отвечала.

— Назовите хотя бы ваше имя?

— Мне кажется, что это вам следовало бы сначала назвать себя, — сказала она. — Вы так дерзко похитили меня! Какое вы имели право?

— Никакого, кроме того, что в этом доме живут люди, которые мне интересны. И все, кто следит за ними, также вызывают мой интерес. Быть может, мы могли бы быть полезны друг другу? Впрочем, я все же представлюсь: граф Тадеуш Сангушко к вашим услугам.

— Синьора Маргерита Джанчини.

— Итак, что же вы делали здесь, синьора Джанчини?

Посмотрев на Тадеуша, Маргерита вдруг каким-то чутьем угадала в нем своего соратника. И тут же поведала ему о том, что желает отомстить. Она не питала никаких уже иллюзий насчет того, что Нарышкин женится на ней. Но за то, что он отверг ее, за свое унижение, а Маргерита чувствовала себя униженной, она хотела расплаты. Она ничего не смогла бы сделать Василию Федоровичу. Даже убив его, Маргерита не насытила бы своей мести. Но его дочь — ненавистная Наталья! Вот чьи мучения и, быть может, даже гибель нанесут удар по человеку, который оскорбил ее, пренебрег ею!

Молча выслушав ее, Тадеуш возрадовался своей проницательности. Эта женщина могла быть ему полезна. Нет, смерти Наташиной он не желал. Напротив, ей он желал всяческого благополучия — но для себя. Он уже решил, что влюблен, и решил, что эта женщина будет его, и баста. Маргерита могла бы стать его орудием в этом деле. И, улыбаясь, он поведал синьоре Джанчини, что Наташа собирается замуж (а это он уже успел сегодня выяснить) за князя Оболенского.

— И ему бы я тоже охотно отомстила! Смерть этого негодяя очень бы порадовала меня! — воскликнула она.

— Что же он сделал вам? — изумился пан Тадеуш.

— О, ровным счетом ничего… Но я ненавижу его уже потому, что они оба — и отец, и дочь любят его и принимают в свою семью!

— Вот и для меня его смерть была бы благом, — заметил Сангушко. — И подумайте, синьора: ведь если пани Наталья любит его, то его гибель будет лучшей местью. Что может быть приятней мучений врага, мучений, которые никогда не утолятся? Смерть нельзя поправить!

— Но этого слишком мало! Она постепенно забудет его и полюбит другого!

— О, вы судите, должно, по себе? Хорошо. Если этого мало… Мне нравится пани Нарышкина. Я бы хотел обладать ею. Как вы думаете, будет ли она счастлива? Если за смертью жениха последует любовь и домогательства неприятного и противного ей человека?

Говоря так, Тадеуш несколько кривил душой. Ему хотелось выставить себя перед Маргеритой этаким чудовищем, чтобы она поверила ему и не отказалась помогать. В глубине души он надеялся, да что там! Он просто был убежден, что Наташа полюбит его. Полюбит, как только поймет, что иного выхода у нее нет.

Тадеуш ни на миг не задумался о желаниях своей избранницы. Он даже решил, что осчастливит ее тем, что женится на ней. Да, женится! И никак иначе. Если уж быть благородным кавалером, то быть им до конца! Вот так вот! Он даже гордо вздернул подбородок при этой мысли. Но теперь следовало укротить ту мегеру, что сидела напротив него. А то она еще убьет прекрасную паненку, и что тогда ему останется делать?

Тадеуш посмотрел на Маргериту тем своим особенным взглядом, который, как он знал, свел с ума не одну женщину. Маргерита была слаба перед мужчинами. Тот красавец, что сидел напротив нее, был неотразим. А взгляд его, свидетельствующий о том, что она ему понравилась, и вовсе сводил с ума и заставлял дрожать.

— Да, вы правы, — пробормотала она. — Такая месть будет лучшей.

— Мы с вами сделаем это, — сказал ей Тадеуш, беря ее руки в свои. — Мы убьем жениха, а невесту украдем.

— Пусть, пусть она мучается… — яростно бормотала Маргерита. — Пусть ей будет худо! Но обещайте мне, что вы не будете к ней слишком снисходительны.

— Клянусь! — пламенно заверил ее пан Тадеуш.

Вдруг в ее глазах блеснул огонь.

— Но ведь вы влюблены в нее. Влюблены! И пожалеете ее!

Тадеуш резко прижал ее руки к своей груди:

— Нет, я умею быть безжалостным! Меня предпочли другому — и я отомщу!

Сангушко не уточнил, что с Наташей он познакомился буквально накануне и не имел никаких прав на ее внимание, поскольку даже не объяснился с ней. Но зачем знать этой женщине все подробности его дела? Тем более что и самому ему уже казалось, что все было не так: что он давно влюблен и ухаживал, и объяснился, и что его предпочли другому и так далее.

Одним словом, план тут же сложился в голове у пана Сангушко. Он видел перед собой женщину, которую желал сделать своим орудием. И знал, что ему легко будет повелевать ею.

9

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, говаривали наши предки. Масленица весело подкатилась к концу, да так, что никто и не заметил, и наступил Великий пост. Развлечения прекратились, визиты да гуляния кончились, закрылись театры и мясные лавки, начался пост.

На первой неделе поста Нарышкины, по обычаю, предались молитвам и церковным службам. Семен Петрович особенно любил это время. Он, как бывало в старину, постился строго.

Василий Федорович таким постником никогда не был, да и жизнь в Италии отучила его от многих обычаев, поэтому особым подвижничеством он не отличался. Наташа же, с детства ко всему этому непривычная, с ужасом и благоговением взирала на такую строгость, тайком подхватывая с кухни то постный пирожок, то медовую коврижку, которую пекла для нее Марфушка, то медовое варенье или моченое яблочко.

Строгай Семен Петрович о том не знал, а Василий Федорович посмеивался над дочкиной слабостью, заметив ей однажды, что ночное тайное едение, пожалуй, укрепит ее фигуру. Да не сбежал бы жених! Ведь хоть дородность хороша да и в моде, но князь — человек европейский и утонченный: а ну как ему не понравится вместо одной невесты получить сразу две? Наташа обижалась, утверждая, что уж так-то она никогда не потолстеет, даже ежели очень постарается. Двух невест из нее не выкроить!

Первая неделя поста окончилась, и отец с дедом, призвав Домну Егоровну, приказали ей готовить приданое невесте. Так как сделать следовало многое, то из ближайшей деревеньки вызваны были девки-мастерицы, куплено того и сего, да вся девичья была засажена за работу.

Оболенский часто наезжал в гости, но наедине ему с невестою побыть не удалось ни разу. Однако это обстоятельство нисколько не охладило, а, напротив, усилило жениховский пыл. Свадьбы он ждал со страстностью, считая длинные дни и с тоской убивая недели.

Однако время, что так долго тянулось для жениха и невесты, довольно быстро проскочило для двух любовников. Маргерита и Тадеуш не без приятности проводили время, наслаждаясь друг другом и строя планы мести. Наконец было решено все. Маргерита, прельщенная Тадеушем, соглашалась на предложенный им план беспрекословно. Умело подогретые им чувства в пылкой южанке горели, как костер. И это именно от ее руки должен был пасть князь Серебряный-Оболенский в день сговора[4] жениха и невесты, и бала, который должен был последовать в этот день.

Приглашение на бал к Нарышкиным, да еще на бал, который старый Семен Петрович устраивал в честь обручения своей внучки, было бы желанным для любого. Билеты были разосланы чуть не всем, и праздник обещался быть необычайно пышным. Среди такого обилия гостей можно было пропустить и незваных, и даже вовсе нежеланных персон. Как уж Сангушко раздобыл билет для себя и Маргериты — осталось тайной, выяснить этого не удалось даже впоследствии, однако оба они, пышно одетые и никем не узнанные, прибыли в дом Нарышкиных.

Тадеуш был холоден, а Маргерита, напротив, вся дрожала. Ее переполняли настолько противоречивые чувства, что она сама бы не взялась определить, что она ощущала сейчас. Но главным было — всепоглощающее волнение, от которого холодели руки и ноги, все внутри тряслось и в голове была лишь одна мысль — скорее совершить то, ради чего она пришла сюда. Убить! И basta! А там будь что будет…

Наташа протанцевала с женихом менуэт, а потом молодые отошли в сторону от танцующих. Федор усадил невесту и встал за ее креслом. Вид молодой пары, веселой и о чем-то перешептывающейся, покоробил Сангушко. Граф взял Маргериту за руку и указал ей на пару. Маргерита коротко кивнула головой и направилась к молодым людям. А между тем…

Между тем Наташа улыбнулась жениху.

— Век бы глядел на вас, радость моя, — сказал Оболенский. — Ваша улыбка делает меня счастливым. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь настроение мое будет зависеть от такой малости!

— Все насмехаетесь, сударь? — кокетливо переспросила Наташа. — Помолвка не свадьба. Еще не поздно и передумать!

— Боже упаси! Чтобы я да передумал!

— Да я не о вас, — усмехнулась девушка. — Я могу передумать.

Оболенский помрачнел и наклонился к ней:

— Вы разве совсем меня не любите?

Наташа посмотрела на него:

— Сейчас опять менуэт, пригласите меня. Мы жених и невеста, нам сегодня можно танцевать друг с другом без счета.

Оболенский молча поклонился Наташе и подал ей руку. Они пошли в ряд к танцующим, а Маргерита, проклиная все на свете, замерла неподалеку.

— Вы мне не ответили, — продолжил князь.

Лицо его было сосредоточенно и напряженно.

— Мне иногда кажется, что вы согласились, чтобы угодить отцу и деду. Или чтобы меня не огорчать отказом. Но это неправильно…

Фигура танца развела их.

— Вы ошибаетесь, — ответила Наташа, как только снова оказалась рядом с женихом. — Я никогда бы не согласилась, просто из желания угодить.

— Тогда отчего?

— Мы говорили с вами, и я ответила, что не могу признаться вам в любви.

Танец вновь развел их и Наташа увидела, как лицо Оболенского помрачнело еще больше.

— Я попросту не знаю что такое истинная любовь, — слегка улыбнувшись, вновь продолжала девушка. — Но из всех, кто мне известен, вы единственный, кто мне мил. И единственный, кого я вижу рядом с собой как своего будущего мужа.

— Меня это почему-то не радует, — ответил Оболенский.

Еще несколько томительных минут они провели вне досягаемости друг друга и опять сошлись. Руки их соприкоснулись, и Наташа заглянула жениху прямо в глаза.

— Не хмурьтесь. Вы очень дороги мне, и знайте: что бы ни было, я теперь ваша невеста. И вам не изменю. Ни теперь, ни впредь.

— Я люблю вас, — сказал он.

Наташа улыбнулась. Можно было бы повторить эти слова, глядя ему в глаза, но ей почему-то хотелось приберечь их. Но, видимо, в ее лице промелькнуло что-то такое, что обрадовало князя, и он успокоенно улыбнулся ей в ответ.

Танец окончился, пары разошлись. Молодые люди вернулись к своим креслам и, ни слова не говоря, просто смотрели друг на друга.

Тадеуш глянул на Маргериту. Та из складок своей юбки уже вынула кинжал и тихо, со странным и настороженным выражением в лице подходила к Оболенскому. Тот ничего не замечал и нежно держал невесту за руку, улыбаясь ей.

— Я все-таки верю… Нет, я точно знаю, что наступит такой день, когда вы мне скажете, что любите меня.

— А может быть, я уже… люблю вас, — прошептала Наташа.

Нервы Маргериты не выдержали, она громко крикнула, и крик этот, прозвучавший ярко и остро в зале, не заглушаемый ни музыкой, ни болтовней, парализовал бившуюся кругом жизнь. Оболенский обернулся на крик, и удар кинжала пришелся ему в грудь. Князь пошатнулся и упал. Маргерита выдернула кинжал из его груди и замахнулась им на Наташу, но Сангушко, стоявший рядом, упредил ее и отвел удар от девушки. Наташа закричала и упала на тело жениха.

Поднялась суматоха, Маргериту схватили и поволокли прочь.

— Он умер, умер… — шептала Наташа, прижимаясь к безжизненному телу Оболенского. — Нет… нет! — Она зарыдала.

А в голове вертелось: «Это я виновата… И ведь я даже не сказала ему… что люблю… что люблю его… Это я виновата… я…»

Ее оторвали от тела и приподняли. Рядом суетился Сангушко, который был чуть ли не героем. Отец гладил ее по лицу:

— Ну же, ну же… успокойся.

Она что-то бормотала и ничего не могла уже понять.

— Лекаря! Лекаря для князя! — крикнул Нарышкин.

И тут же понеслись за лекарем. Князя подняли и вынесли из зала в ближайшую комнату, уложили на кровать…

— Он умер… умер… — шептала Наташа. — Это я виновата. Проклятие…

— Ты ни в чем не виновата. Слышишь? Успокойся! Наташа! — Василий Федорович не мог сдержаться. Непонятные слова дочери были для него ясны, как день.

— Наташа, дочка…

Но она ничего не слышала. Она потеряла сознание.

— Ну и хорошо, и к счастью, — шептал Василий Федорович.

Он поднял Наташу на руки и понес в ее комнату.

— Как лекарь князю поможет, пусть тотчас идет к моей дочери! — крикнул он слугам.

Гости испуганно перешептываясь, быстро разъезжались. Семен Петрович в ужасе стоял радом с комнатой, где лежал князь, и не мог понять происходящего.

Маргерита, скрученная двумя дюжими молодцами из дворни, лежала на полу и, казалось, была в беспамятстве. Женщину надо было поместить в тюрьму.

— Убил бы ее своими руками, — пробормотал Семен Петрович. — Стерва…

И нарочно отвернулся от нее, чтобы ненароком не выполнить своего желания.

Наташа тем временем все не приходила в себя. «Что там внизу? Как дядя? Как Оболенский? — Василий Федорович, сидя у Наташиной постели, готов был разорваться. — Да лекаря сюда нужно!»

— Эй, кто там! — крикнул Нарышкин.

В дверь нырнула Марфушка.

— Помоги… Помоги… — Он никак не мог сообразить, что сказать горничной.

— Сними это платье, переодень ее! — резко крикнул он. — Я сейчас за лекарем и тотчас вернусь!

— О-ой! — запричитала Марфушка. — Бедненькая моя! Ягодка! Боярышня! Горе-то какое! А как же там князюшка?

— Да замолчи ты! — резко оборвал ее Василий Федорович. — Делай, что велено.

Он стремительно выбежал из комнаты, не в состоянии слушать Марфушкиных причитаний.

— О-ой, рыбонька моя, — рыдала меж тем Марфушка. — Да что они сотворили, ироды… Голубица моя кроткая!

Причитая, она начала снимать туфли, делала она это медленно, то и дело утирая рукавом лицо и рыдая.

— Брось, дура, — тихо сказал ей кто-то.

Она обернулась. В дверях стоял граф Сангушко.

— Одень ей башмаки, — приказал он.

— А чегой-то… — пробормотала Марфа.

Тадеуш размахнулся и со всего маху ударил Марфушку по лицу. Та упала на пол и жалобно заскулила, не решаясь, однако, поднять вой на весь дом.

— Молчи, не то прибью до смерти, — потребовал Сангушко.

Он быстро подошел к кровати, поднял девушку, благо та еще так и не пришла в себя, и так же быстро и бесшумно вынес ее из комнаты.

10

…Наташа вспомнила, что его убили. Кровь хлынула из груди. Она упала на колени и прижалась к нему:

— Я люблю тебя! Люблю тебя! — Но ни одного слова не вылетело с ее губ.

Как она ни пыталась сказать это — ничего не получалось. Он лежал мертвый, бездыханный… А она рыдала и рыдала…

— Ах!..

Карету подбросило на ухабе, но лошади понесли ее дальше. Наташа ударилась обо что-то головой, но, впрочем, не сильно, и очнулась. Она куда-то ехала, но никак не могла вспомнить, куда и зачем.

Девушка сделала попытку приподняться и тут взгляд ее упал на платье — оно было все в крови. То самое платье! Она затряслась.

— Что это? Что это? — бормотала она и, дрожа, попыталась руками стереть кровь с платья.

Конечно, это ей не удалось. Тут она почувствовала, что рядом с ней кто-то есть. Она обернулась и увидела…

— Кто вы? Что вам надо? — испуганно спросила Наташа.

— Я Тадеуш Сангушко. Граф Сангушко. Быть не может, чтобы вы меня забыли, ясновельможная панна.

— Что вы тут делаете? Куда мы едем? Зачем?

— О-о… — Тот явно затруднялся с ответом. — Я везу вас в свой дом.

— Да вы что?.. — только и нашла она, что сказать.

— Ваш жених мертв, — вдруг страстно начал Тадеуш. Он взял Наташу за плечи и крепко сжал их руками. — Вы теперь едете ко мне, потому что я люблю вас. Я один смогу защитить вас от этой сумасшедшей, которая убила Оболенского. Вы станете моей… Моей женой!

— Нет, нет… Не может быть… Он не умер. — Наташа глотала слезы. — Нет, нет…

— Умер, взгляните правде в глаза! — продолжал Тадеуш. — Но это все равно. Вы будете счастливы со мной и забудете о нем!

— Нет! Нет! — Она зарыдала и забилась в истерике. — Нет! Не хочу!

— Да перестаньте! — Тадеуш встряхнул ее. — Ну же!

Карету снова тряхнуло, и Наташа в этот момент опять ударилась.

— А-ах… — простонала она и вновь потеряла сознание.

— Ну оно и к лучшему, — пробормотал Тадеуш.

Он вез ее вон из города. Там у него был нанят дом, стоявший уединенно, с большим садом. Их там никто не найдет.

— Да что ж такое! Что ж такое! Князь Федор… Ну и напугал…

Оболенский терпеливо сносил заботы лекаря, перевязывавшего его. Удар пришелся ему не в грудь, а в плечо. Боль была столь сильной, что в первую минуту он потерял сознание, потому Наташа и сочла его убитым. Но теперь Оболенский, сильный и привычный ко всякому мужчина, чувствовал себя бодрым и готовым ринуться на поиски невесты. Более того, он жестоко корил себя за проявленную слабость. Не упади он тогда от удара Маргериты, сейчас бы не пришлось искать Наташу…

— При такой ране вам, сударь, повезло, что вы живы, — заметил лекарь.

— Столько крови хлынуло, что я уж было решил, что не жилец вы боле… Да и упали замертво. — Василий Федорович расхаживал по комнате, не находя себе места.

— Но что Наташа? — спросил князь Федор. — Куда она делась?

— Терпение, сударь, терпение, — бормотал лекарь, удерживая Оболенского подле себя. — Вы вовсе не так сильны, чтобы вскакивать и бежать тотчас.

— Верно, Федор Иванович, сдержитесь, — заметил Нарышкин. — Не хватало, чтоб вы себя все же в гроб вогнали, дорогой мой… Семен Петрович все нам расскажет, как только расспросит прислугу.

Семен Петрович, который точно занимался тем, что расспрашивал прислугу, уже знал почти все. Марфушка, зареванная, с пылающей прибитой щекой, как только лишь Сангушко покинул дом со своей добычей, кинулась к барину и доложила ему, кто и что сотворил в его доме. Старик все поведал племяннику и Оболенскому, которые с трепетом выслушали сообщенное. Каждый из них боятся помыслить, что мог поляк сделать с девушкой. Медлить было нельзя. Оболенский, который порывался вскочить и бежать на поиски невесты, был пока силою удержан в доме.

— Сначала надо все узнать, всех расспросить, — сказал ему Семен Петрович. — Я пошлю своих людей, Василий отправится с ними. Мы разузнаем, кто тот поляк, куда он мог отправиться, где нам его искать…

— Не будет ли поздно? — сквозь зубы пробормотал Оболенский, которого чуть ли не держали лекарь и отец Наташи.

— Не будет, — спокойно ответил ему старик. — Теперь же нужды нет тебе бежать. Помрешь ненароком, что мы тогда Наташе скажем?

На том и порешили. Оболенский остался в доме под присмотром лекаря и Семена Петровича, Василий Федорович и несколько людей его дяди отправились на поиски Наташи.

Тадеуш вынес Наташу из кареты на руках. Его встретил поляк-дворецкий и горничная, тоже полька. Это были старые слуги, преданные его семье уже много лет. Он отнес девушку в комнату, которую заранее приготовил для нее и приказал горничной ее переодеть.

Наташа пришла в себя, когда горничная догадалась ей поднести нюхательные соли. Она без всякого чувства оглядела комнату. На ней было чистое домашнее платье, и ничто в ее одежде не напоминало о произошедшем с нею. Горничная молча поклонилась и вышла. Наташа явственно вспомнила, что уже было с ней подобное.

— Да что же это такое? — прошептала она. — Почему на меня такие напасти?

Федор… Теперь он мертв… А она — неизвестно где, неизвестно с кем. Конечно, ее будут искать, но до того она может подвергнуться опасности… И опасности совершенно определенной со стороны Тадеуша.

Она припомнила байки Марии о разных страстях, разные разговоры о мужчинах, собственные впечатления, какие-то обрывки сведений… Опасаться следовало только одного и защищать только одно — честь. А жизнь… Теперь жизнь ей стала безразлична.

— Я люблю его… Я любила его… — прошептала девушка.

Она теперь поняла это с необычайной ясностью. Что имеем — не храним, потерявши — плачем. Наташе хотелось умереть. Жизнь была ей недорога. Мысли об отце и деде ее не утешали. Она не хотела их видеть, не хотела вообще ничего… И твердо знала, что в самом крайнем случае просто наложит на себя руки, а этому мерзавцу не дастся.

Наташа, сделав над собой усилие, поднялась и прошлась по комнате. Внимание ее привлек стол. Она подошла к нему и стала выдвигать ящики. В одном из них — о счастье! — лежал самый настоящий нож! Удача! И беспечность похитителя… Наташа преисполнилась презрения к нему и сознания того, что нож этот просто знак судьбы. Что бы ни было, а судьба на ее стороне. Однако тут же пришла мысль о Федоре. И она чуть не заплакала — ничего себе, судьба на ее стороне! Самого дорогого уже не вернуть. Опять пропало желание жить и действовать, но она взяла себя в руки. И вовремя!

В дверь, даже не постучавшись, вошел Тадеуш. Он улыбался! Наташа разозлилась. Слабость вдруг прошла под натиском ярости. Она стиснула рукой нож и спрятала его в складках одежды, как сделала это два часа назад виновница всех ее бед.

— Ну наконец-то! — радостно произнес он. — Вы теперь знаете, я люблю вас. И всегда любил. Теперь вы будете моей. Я счастлив.

— А я нет, — холодно прервала его Наташа. — И я требую, чтобы вы отвезли меня домой.

— Пани Наталья, это невозможно, — с постным видом начал Сангушко. — Поверьте мне, я желаю вам только добра. Я хочу, чтобы вы стали моей женой. А так… Если я сейчас привезу вас домой, то начнутся вопросы… Подозрения… Вас заподозрят… Ваша честь будет затронута…

— Мне все равно. О своей чести я сумею позаботиться! — твердо сказала девушка. — Женой вашей я никогда не стану, это знайте твердо. Если вы сейчас отвезете меня к отцу, я соглашусь забыть эту неприятную историю и простить вас. И, кстати, для вас я — Наталья Васильевна. И извольте впредь не фамильярничать.

— Глупо, ну глупо… Пани Наталья… Наталья Васильевна, — осекся он под ее взглядом. — Вы теперь в моей власти. Приказов ваших я слушать не буду и милости мне сулить не надо. Здесь я милую и караю. И позвольте вам напомнить…

— А-а-а, — прошипела она, — так вот в чем дело…

Сангушко даже испугался, настолько изменилась слабая, измученная слезами девушка. Сейчас перед ним была разъяренная фурия.

— Вы приказали этой женщине убить моего жениха, не так ли?

— Да что вы? — перепугался Тадеуш. — Не я! Я ничего не знал!

— Все вы знали!

Ее лицо побелело от ярости.

— Так вот, я убью вас, — она достала нож и показала ему.

— Что? О… о… откуда? — Сангушко начал заикаться.

— Бог все видит, негодяй! Я тебя убью! И я не шучу…

Снизу послышался шум, стукнула входная дверь.

— Вам… вам повезло… пришел кто-то… Сангушко попятился к двери. — А иначе бы…

Он выскользнул за дверь и захлопнул ее за собой. Наташа бросилась к двери, пытаясь выбраться, но Сангушко проворно запер дверь, Наташа стала колотить кулаками в дверь:

— Выпусти меня! Выпусти меня, мерзавец!

— Что это такое? Что за крик? — холодно спросил Эйленгоф у брата.

— Да так… — бормотал Тадеуш.

— Кто здесь? Кого ты привел сюда, болван? — Тонкое лицо Эйленгофа исказилось от ярости. — Разве ты не знаешь, что чужим здесь не место!.. Там женщина? — тихо спросил барон.

Весь дом оглашали возмущенные крики Наташи.

— Там женщина? — еще раз тихо переспросил Эйленгоф.

— Да, — понуро ответил Сангушко.

— Кто?

Тадеуш молчал.

— Я еще раз спрашиваю: кто?

— Наталья Нарышкина.

— Что?! Да как она здесь оказалась? Как ты посмел? — Эйленгоф пришел в бешенство.

Крики сверху мало-помалу затихали.

— Ты понимаешь теперь, что она могла… Она могла что-нибудь увидеть? То, что ей видеть не положено! И что теперь… Что теперь прикажешь делать? Как ее выпустить? Ты…

Эйленгоф замолчал.

— Нет, ее выпустить мы не можем! — воскликнул Тадеуш.

— Мы? — иронически спросил его брат.

— Я! — выкрикнул Тадеуш. — Я люблю ее! Я хочу ее!

— Ах вот что? Ты хочешь ее? А дело? А о деле ты забыл, мой сластолюбивый братец? Ты и пальцем до нее не дотронешься! — прошипел барон. — Не смей! Раз уж такая оказия…

Эйленгоф прошелся туда-сюда по комнате.

— Ее можно использовать в нашем деле. Но только… Только она должна быть цела и невредима, как в день своего рождения! Ты понял меня? — Он оборотился к Тадеушу.

— Но… Но я не понимаю…

— А ты и не должен. В нашем деле ты слишком мало смыслишь и всего тебе знать не надобно. Женщина знатного рода может послужить орудием… Или товаром… Но при этом ее родные должны быть уверены в том, что никакого ущерба ей причинено не было. И если я узнаю, что ты хоть пальцем до нее дотронулся, не говоря уже о прочем, я сам убью тебя! Ибо твои глупости надоели мне! Странно, что нас родила одна мать… Мы так не похожи. — Барон покачал головой и презрительно посмотрел на брата.

Тот опустил голову. «Все равно я своего добьюсь…» — думал Тадеуш.

— И не надейся, — угадал его мысли барон. — Насколько я ее понял за то время, что имел удовольствие быть с ней знакомым, твоей она не будет ни в каком случае. — Он усмехнулся. — А если такая оказия и случится, то только один раз. Помни об этом — гордая женщина никогда не позволит такому… такому слабому человеку владеть собой.

— Вот черт…

— Ищи орешек себе по зубам! — наставительно сказал барон. — А теперь слушай.

Он поднял голову кверху. Криков до них уже не доносилось.

— Что там у нее? Зачем она тебя прогнала? Ведь она тебя прогнала?

— Да, прогнала! Но у нее там нож!

— Вот болван! У нее там еще и нож! О-о… Ну слушай… Мы должны вывезти ее в Польшу. По доброй воле она с нами не поедет, значит, придется ее заставить.

— Но как?

Эйленгоф подошел к одному из шкафов и достал из него склянку с прозрачной жидкостью.

— Подай мне бокал с водой, — обратился он к брату.

Тот проворно выполнил требование барона. Эйленгоф накапал несколько капель в бокал.

— Ну, бери бокал. Теперь дело за малым… Надо заставить ее это выпить.

— Так просто? — саркастически спросил Тадеуш.

— Да. Так просто. Идем.

— Куда?

— К ней. Я буду держать ее, а ты заставишь ее это выпить. Вот и все, — сказал Эйленгоф.

— А… а как?

— Да так, вольешь в рот — и все. В Польше мы ее в твоем поместье спрячем. И помни! — Барон повернулся к брату. — Тронешь ее хоть пальцем — Убью! Мне не ее честь дорога, а дело наше, которому ты своей глупостью повредить можешь.

Они подошли к двери. Тадеуш достал ключ и отпер дверь. Эйленгоф отворил ее и вошел первым.

— Вы? — изумленно воскликнула Наташа. — Вы? Как вы здесь оказались?

От удивления она растерялась и упустила тот момент, когда Эйленгоф коршуном кинулся к ней и скрутил ей руки за спиной.

— Давай! — крикнул он брату. — Да давай же!

Тадеуш, руки у которого тряслись, попытался поднести бокал ко рту девушки, но она вовсе не собиралась ждать, пока ее опоят неизвестно чем. Она кричала и отбивалась, но хватка Эйленгофа была слишком сильна: он так стиснул ее, что она начала задыхаться. Бледное лицо Тадеуша и его трясущиеся руки вдруг померкли, дышать стало трудно, просто невыносимо, сознание ее помутилось, и она замерла. В этот момент Тадеуш, который едва пришел в себя от испуга, влил содержимое бокала ей в рот.

В несколько глотков девушка выпила жидкость. Помедлив несколько мгновений, Эйленгоф разжал хватку. Наташа безвольно повисла на его руках. Он отнес ее в кровать.

— Слушай меня. Чтобы не было тебе искушения, будете все время на моих глазах. Теперь, раз в день надобно ее поить этим зельем, иначе она очнется. Кормить ее при этом тоже надо. Чтоб не померла. Дней через пять ей питье так часто, может, и не понадобится. Она будет вполне нам послушна.

— Что это? Что ты ей дал?

— Тебе знать не надобно. Меньше знаешь — спишь крепче. Через час будь готов выехать отсюда. Горничную придется взять, нам без нее с девицей не справиться.

11

— Их видели в старом доме, что на дороге из Петербурга. — Василий Федорович едва переводил дух. — Надобно ехать.

— Как ты узнал?

— Поляка видели возле нашего дома. Его экипаж приметный. Мы смогли весь его путь проследить. К тому же когда он входил в дом, то нес Наташу на руках. Какой-то бродяга заприметил сие, а уж мы вызнали, ведь всех встречных-поперечных спрашивали.

— Не медлим! — Семен Петрович легко поднялся и направился к дверям.

— Как желаете, но я тут не останусь. — Князь Федор показался в дверях и решительно глядел на Нарышкиных.

— Ну что тут будешь делать… — Семен Петрович усмехнулся, глядя на молодого человека. — Надо брать с собою жениха.

— Сил есть у тебя, Федор Иванович? — Василий Федорович повернулся к князю. — Сдюжишь?

— Силы много, а вот терпения более нет.

— Ну добро. Едем! — Семен Петрович вышел прочь. За ним последовали остальные.

Не более половины часа потребовалось спутникам для того, чтобы добраться до того дома, о котором шла речь. Василий Федорович, хотя и знал уже сюда дорогу, но, будучи тут один с парой слуг, не решился войти, боясь за жизнь дочери, которую могли и убить, не прояви он достаточно расторопности. Теперь же их было трое, да к тому еще с два десятка вооруженных малых за спинами. Нарышкин обернулся, и взгляд его упал на Оболенского. Тот, бледный, прямо держался в седле. Василий Федорович одобрительно покачал головой. Этот и не такое сдюжит.

Вот уже и тот дом… Лошади остановились, всадники спешились и тихо прошли вперед. У двери не было выставлено никакой охраны. Часть вооруженных слуг Семена Петровича обошла дом кругом и встала около окон. Оболенский и оба Нарышкины скользнули внутрь. Наверху слышался какой-то шум, спор, потом все стихло.

«Что с нею? — вертелось в голове у Федора. Эта мысль не оставляла его ни на минуту. — Жива ли? Цела?»

— Она там, наверху, — шепнул он спутникам.

— Стой… — попытался остановить его Василий Федорович, но князь не желал слушать и медлить более.

Оболенский медленно стал поднимать по лестнице наверх. Он увидел, как из комнаты наверху вышел старый знакомец его Эйленгоф, ведя перед собою брата Тадеуша.

«Эйленгоф? — пронеслось у князя Федора в голове. — Эйленгоф? Но…»

Дальше думать он не посмел, только отчего-то стал быстрее подниматься наверх, чувствуя, как закипают в нем гнев и ярость. Братья, ничего не заметив, скрылись за соседней дверью. Оболенский же, ведомый каким-то шестым чувством, вошел в ту дверь, из которой они вышли.

На постели лежала бесчувственная и бледная Наташа. Глаза ее были закрыты, а руки беспомощно брошены вдоль тела.

— Наташа, Наташа… — Оболенский бросился к девушке. — Наташенька…

Он покрывал поцелуями холодные руки девушки. Она была бездвижна и в какой-то момент князь Федор решил, что она мертва.

— Что сделали с тобою, дружочек мой?

Сзади послышался шум, распахнулась дверь и в ней возник бледный Тадеуш со шпагой в руке. Оболенский медленно поднялся и достал оружие. Им овладела холодная ярость.

— Убийца, — твердо произнес он. — Ты убил ее, — говоря, он наступал на Тадеуша.

Бледное лицо его было страшно, и Сангушко, не будучи человеком смелым, испугался. Только что он хотел драться не на жизнь, а на смерть, но, увидев перед собою разъяренного врага, струхнул.

— Она жива! — воскликнул он. — Она просто спит!

— Что ты дал ей?

— Снотворное зелье! — закричал поляк, вовсе не уверенный в своих словах.

Тадеуш, который подозревал, что его братец мог вполне отравить Наташу, совсем растерялся.

— Снотворное зелье? — Оболенский ринулся на Тадеуша.

Схватка была короткой. Краем уха князь слышал, что внизу тоже что-то происходило, но ему некогда было думать об этом. Перед ним стоял ненавистный враг, которого надо было уничтожить. Раненый, слабый, Оболенский будто обрел второе дыхание. Мысль о том, что Наташа — та, которая была ему дороже жизни, — быть может, мертва, удесятерила его силы. Убить! Уничтожить врага!

В несколько минут все было кончено. Мертвый Сангушко лежал у ног князя, все еще сжимая в руке свою шпагу, сделавшуюся ему ненужной. Оболенский провел рукою по лбу и пошатнулся. Силы почти оставили его. Он обернулся к постели, на которой лежала Наташа. Медленно приблизился к ней и опустился на колени.

— Наташенька, — позвал он. — Милая моя…

Она не двигалась. Федор опустил голову и уткнулся лбом в ее руку… Рука шевельнулась, пытаясь освободиться из неожиданного плена. Оболенский вздрогнул и поднял голову.

Наташа тихо застонала. Она что-то шептала, но он не мог разобрать что. Осторожно нагнувшись к ней, он провел пальцами по ее щеке.

— Умер, умер… — шептала она.

Федор осторожно взял ее в свои объятия и прижал к груди.

— Я жив, свет мой Наташенька, жив… — пробормотал он, целуя ее волосы.

Наташа открыла глаза. Ее взгляд упал на жениха. Оболенский, приметив, что она пришла в себя, отодвинулся и, с трудом улыбаясь, смотрел на нее.

— Ты здесь? — произнесла она. — Ты жив? — Слезы потекли по ее лицу.

— Жив, жив, любимая моя…

— Я так люблю тебя, — тихо и медленно стала говорить она. — Я так боялась, что никогда не смогу тебе этого сказать… Так корила себя, что не говорила этого раньше… Я люблю тебя… — Глаза ее заблестели, и она вздохнула.

— И я люблю тебя, — ответил ей Оболенский, прижимая Наташу к себе. — Ради этих слов, я бы трижды дал убить себя… — прошептал он.

Наташа протянула руку и пальцами коснулась его губ.

— Нет… Ты для меня дороже жизни…

— Любимая. — Федор наклонился к Наташе. — Дороже тебя никого у меня нет на свете…

Примечания

1

Любовником.

2

Милый, обходительный (устар. фр.).

3

Пудриться.

4

Сговор — старинный обычай, схожий с помолвкой, когда молодых «сговаривали» друг за друга их родные.

Content

Наталия Вронская
Дороже жизни

Пролог

Часть первая Петербург

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Вторая часть Наследница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания