Клари Ботонд

Любовники старой девы

ГЛАВА 1

— Но разве господь не…

— Господь говорил о другой нищете! — Жигмонт резко сдвинул брови.

В сущности, ему вовсе не хотелось, чтобы старый капеллан увлек его в лабиринты богословского спора. К чему все это? Одно толкование следует за другим!

— Блаженны нищие духом! — значительно произнес священник.

В просторном покое, стены которого были увешаны огромными гобеленами, тихо разговаривали двое мужчин. Один из них, в темном облачении священника, был уже далеко не молод. Лицо его, изборожденное крупными морщинами, выражало ум и силу воли; маленькие глазки темно поблескивали. Это был патер Иероним, исповедник венгерского короля.

Второй собеседник отличался от первого разительно! В самом расцвете мужских сил, высокий, прекрасно сложенный, он, казалось, уже позабыл о своей минутной досаде и улыбался смешливо и задумчиво. Его чуть продолговатое смуглое лицо, черные брови и волосы, изящно подстриженная черная борода — все говорило о благородном происхождении и незаурядной красоте. Особенно хороши были его глаза — большие и темные, опушенные длинными ресницами.

Человек этот звался рыцарем Жигмонтом. Ему минуло сорок лет. Судьба его отличалась некоторой причудливостью. Жигмонт приходился младшим сыном известному Ференцу Запольи. Отец Жигмонта отличался безрассудной храбростью, вспыльчивостью и полным неумением льстить и рассчитывать. Юный сирота, владелец нескольких замков и богатых угодий, он позволял себе быть независимым даже, когда сделался придворным. Впрочем, история появления такой личности при королевском дворе тоже оказалась достаточно странной. Когда юному владельцу Гёзале, родового замка Запольи, принесли весть о том, что охотники короля приближаются к старому дремучему лесу, окружавшему замок, юноша заколебался — вначале ему показалось, что поспешить навстречу королю — означает унизить свое достоинство рыцаря и дворянина; но затем он принял другое решение: выразить королю свое почтение, ведь в этом не было ничего унизительного, более того, разве не в этом состоял долг верного подданного. И вот Ференц оседлал коня и, доехав до широкой дороги, стал ожидать королевскую охоту. Участники пышной кавалькады немедленно заметили нарядно одетого юношу. Он спешился и отдал поклон королю и наследным принцам. Дальнейшее можно было предугадать с большей или меньшей точностью. Ференц держался с горделивой скромностью. Когда лесную чащу огласили громкие звуки рогов, звонкий лай собак, топот копыт, когда был загнан огромный клыкастый кабан, владелец Гёзале внезапно услышал крик о помощи и пустил коня вскачь. На поляне старший принц отчаянно отбивался от яростно нападавшего кабана. Ференц соскочил с коня и одним прыжком очутился рядом с принцем. Удар кинжала — и разъяренное животное забилось в агонии. Эта меткость и смелость имели для Ференца определенные последствия. Оба юноши тотчас почувствовали взаимную симпатию. Когда подскакали другие охотники, принц указал на своего спасителя. Ференц очутился в центре всеобщего внимания. Теперь он счел возможным и неунизительным для себя пригласить короля и его свиту в замок. Приглашение было принято. Юноша был достаточно богат, чтобы оказать знатным охотникам роскошный прием. Король несколько дней оказывал честь замку Гёзале своим присутствием. За это время между Ференцом и старшим сыном короля завязалась искренняя дружба. Разумеется, принцу особенно нравилось то, что его новый друг ни о чем не просил его. Результатом этой дружбы явилось прибытие Ференца ко двору. Конечно, он мечтал о блеске, о славе и любовных приключениях. Однако опытные придворные набросили на юношу сеть наветов и подозрений. Вскоре он был оклеветан. Дружеские отношения с принцем расстроились. Но интриганы недооценили характер Ференца Запольи. Если они являлись мелкими кровососущими насекомыми, то перед ними был благородный олень, и, пожалуй, им не стоило разъярять его. Двор сделался ареной отчаянной борьбы. И спустя какое-то время Ференц вернул себе расположение наследного принца. Странное дело, Ференца оставили в покое. Но причина заключалась вовсе не в том, что противники его сдались на милость победителя. О нет! Они просто поняли характер Ференца, раскрыли его слабости. Честность, прямодушие, сила — все это было в нем, но кроме этого природа наделила его страстностью, неумеренными желаниями. Вино, женщины, азартные игры увлекали Ференца Запольи. Придворные интриганы постигли, что этот человек не представляет для них никакой опасности. Между тем, состояние его таяло. Пришлось расстаться даже с гнездом предков — замком Гёзале. К этому времени принц стал молодым королем. При дворе о Ференце Запольи были вполне определенного мнения, его считали добрым малым, но никчемным и пустым. Король это мнение разделял. И все это только из-за того, что Ференц не был способен к придворным интригам и предпочитал наслаждаться жизнью. Будь он интриганом, его сочли бы весьма целеустремленной личностью!

Под стать всей жизни Ференца была и его женитьба. Вероятно иной она и не могла быть! Обольстив дочь знатного, но бедного дворянина, Ференц вынужден был жениться на девушке. Об этом браке говорили как об очередном нелепом поступке Ференца. Наделенный телесной красотой, он мог бы жениться куда более выгодно! Но тогда он не был бы самим собой! Конечно, он вскоре начал пренебрегать своей юной супругой, и даже рождение сына не заставило его измениться. По-прежнему кутежи, по-прежнему жалобы горожан и окрестных трактирщиков, долги, приятельство бог знает с кем.

Предмет особенной гордости Ференца составляла его мужская сила. О нем ходила молва, будто он может за одну ночь взять женщину десять или даже двенадцать раз. Однажды в мужской компании его спросили, правда ли это. Он ответил, что это лишь половина правды и что, сойдясь таким образом с одной женщиной, он может приняться за следующую! Да, многие знатные дамы, горожанки и публичные девки могли бы рассказать о том, как удовлетворил их Ференц Запольи; но подобное его хвастливое заявление встретили хохотом. И тогда он предложил им устроить испытание. Вспомнили об одной девке по прозванию Железная кобыла. Вместе с десятком девиц такого рода проживала она у некоей процветающей сводни. В ее-то притоне и состоялось знаменитое испытание. Не один силач уходил от Железной кобылы взмыленным и ослабевшим. Но только не Ференц Запольи! Загнав Железную кобылу до такой степени, что несчастная девка сама попросила пощады, Ференц принялся за ее товарок. Ночь выдалась воистину знаменательная! Слава неукротимого Запольи заблистала яркой звездой. Но завершилось все это крайне дурно. Спустя год после знаменательной ночи Ференц почувствовал себя больным. Слабость и странные пятна, покрывшие кожу, обеспокоили его. Он обратился к придворному лекарю и узнал от него, что болезнь эта очень опасна, он нее отнимаются ноги, вместо носа образуется черная дыра и под конец человек теряет рассудок.

— Ты уверен, что это та самая болезнь? — побледнев, спросил Запольи.

— Да, теперь у меня нет сомнений!

На другой день Ференц Запольи оборвал нить своей жизни, заколовшись кинжалом.

Он оставил после себя вдову, рано увядшую и склонную к меланхолии, а также — единственного сына Жигмонта.

В год смерти отца Жигмонту минуло десять лет. Мать и добродушная бабка не знали, к какому образу жизни готовить юношу. Они приглашали монахов из городского монастыря, чтобы юный Жигмонт мог обучиться письму и счету. Мать слезно упросила супругу одного из богатых и знатных приятелей покойного мужа, и та позволила Жигмонту обучаться вместе с ее собственными сыновьями верховой езде и владению оружием. Таково было образование Жигмонта. Юноша вырос задумчивым, нелюдимым, но унаследовал от отца его замечательную красоту. В возрасте восемнадцати лет он влюбился в девушку незнатного происхождения. Мать не смогла воспрепятствовать этому скоропалительному браку. Молодая жена скончалась спустя несколько месяцев после рождения сына Михала. И тогда Жигмонт принял довольно странное решение — оставив ребенка на попечение своей матери, он уехал из столицы. Долгое время никто ничего о нем не знал, но вот он вернулся, похоронил мать и заново познакомился со своим семнадцатилетним сыном. Вскоре Жигмонт и его сын Михал очутились в числе приближенных короля. Король, новый король, жаловал их. Он предоставил семейству Запольи обширные и богатые покои во дворце. Дело шло к возвращению родовых угодий. Жигмонт был человеком сдержанным, но веселым, и необычайно много знал. Король мог часами слушать его занимательные рассказы. Жигмонт увлек короля шахматной игрой. Расположена к семейству Запольи была и королева. Впрочем, при дворе, кажется, ясно видели причину подобного благоволения. Да и Жигмонт характером пошел не в отца. Несколько придворных, попытавшихся интриговать против него, как-то незаметно для себя были удалены от двора, высланы в приграничные местности, где и сложили свои не вполне разумные головы.

ГЛАВА 2

Вот какой человек сидел теплым вечером в 1500-е лето от рождества Христова в покое, увешанном гобеленами, и вел несколько странную беседу с придворным священником. Поводом для разговора о нищете явился один случай.

Жигмонт и капеллан проезжали верхом по рынку. В крытой галерее теснились по своему обыкновению нищие и калеки. Они окружили двух благородных господ, голосили, причитали, демонстрировали свои язвы. Их наглое поведение было явно неприятно Жигмонту. Он даже не мог ехать быстрее. Внезапно он резким движением выхватил меч и взметнул его над головами убогих. Путь очистился, как по волшебству!

Жигмонт и священник молча выехали из галереи, в молчании миновали рынок. И лишь после совместной трапезы священник счел необходимым осудить поступок рыцаря.

— Господь говорил о другой нищете! О нищете смиренной, кроткой, не взыскующей! А не об этих наглых попрошайках!

— Не знаю, не знаю! — капеллан коснулся четок, прикрепленных на поясе.

Темнело. Очертания предметов смутно различались.

Внезапно комнату озарил мягкий свет. Блеснула флорентийская мозаика, украшавшая столешницу небольшого столика. Засверкали золотые нити гобеленов. Высветились дорогое убранство покоя и одежда хозяина — щегольские сапоги, темный камзол. Но ярче всего заблестели его глаза, они вспыхнули безоглядной нежностью.

Капеллан опустил голову, лицо его выразило строгость. Он принялся перебирать четки.

В комнату, удерживая в правой руке точеный изящный подсвечник, вошла молодая женщина.

Красота ее была поразительна. Это не была прелесть едва расцветшей юности, это не было зрелое очарование плодоносящей женственности. Красота вошедшей, казалось, не ведала тягостной власти времени. Должно быть, именно такой явилась из волн морских Венера Киприда! Возраст? У нее не было возраста, как не может быть возраста у богини любви и красоты. Задумывались ли мы о том, сколько лет Венере Милосской или Сикстинской Мадонне? Впрочем, озарившая комнату красавица еще и не подозревала об этих чудесах человеческого гения, которым еще только предстояло появиться! Пышное платье из нарядной ткани цвета алого вина подчеркивало нежные линии ее стана. Она была как раз такого роста, что пропорционально сложенный мужчина ощущал рядом с ней свою мужественность, но она вовсе не казалась хрупким беззащитным существом. Длинные волосы, темно-каштановые, тяжелые, были распущены по плечам, падали ниже гибкого стана, ничем не украшенные, они сами казались дорогим убором. Нежное лицо, темные ресницы и брови, темные нежные глаза, свежие выпуклые губы, точеные кисти изящных рук. Поистине она казалась чудом!

Вот стан ее чуть изогнулся — подсвечник оказался на столике. Хозяин открыто любовался ею.

— Принеси нам вина, Маргарета, — тихо попросил он.

Неужели меч этого человека сегодня днем перепугал толпу несчастных и ничтожных?

Женщина кротко покинула комнату.

Хозяин и гость молчали.

Жигмонт в задумчивости поглаживал черную бороду.

ГЛАВА 3

Смиренная, ничего не взыскующая нищета!

Верховой сразу выделяется в шумной суматохе порта. На нем дорогая и странная в этой местности одежда. Его манера держаться в седле, убранство его коня, вооружение — все выдает одинокого независимого искателя приключений. Он едет шагом, неспешно. Конь ступает на булыжники узкой улочки. Задумчивого всадника окружают тотчас дешевые продажные женщины, нищие, мелкие торговцы. Но и эти подонки мира ощутили в незнакомце сдержанную силу. Они боятся хватать его коня за узду, касаться рук путника. Они лишь теснятся вокруг него, нестройно выхваляясь, жалуясь, призывая. Изредка он спокойным жестом чуть приподымает руку и серые фигуры пугливо отбегают, толкая друг друга.

Это Жигмонт!

Он выезжает на площадь. Это маленькая площадь южного приморского города, известного всему Средиземноморью, одна из многих площадей этого города, не самая красивая, но есть в ней что-то тихое и уютное. В этот утренний час площадь пустынна. Только горлицы перепархивают по холодным каменным плитам, и воркование их кажется на диво громким. Посреди площади — старинный фонтан, возможно, это работа древних римлян — первых здешних горожан. Со стороны фонтан видится каменной колодой, массивной и темной. Бока его украшены полустершимися изображениями, некогда рельефными, а теперь как бы вдавившимися в камень. Фонтан молчит, не бьют струи. Позеленелая стоячая вода плещется в его бассейне. Всадник подъезжает ближе и склоняется, желая рассмотреть, что же изображено на каменных рельефах. Он различает контуры женских фигур в длинных одеяниях, волосы уложены узлом на затылке. Он один на этой пустынной площади. Но вдруг ему показалось, что здесь есть еще кто-то. Жигмонт резко подымает голову.

На краешке низкого каменного ограждения присела женщина. На ней широкое рубище, но от этого рубища не исходит характерный неприятный запах старческой гнилостности, хотя женщина стара. Лицо у нее очень смуглое, очень сморщенное, рот запал, глаза потускнели и ввалились. Лежащие на коленях руки — тоже сморщились и покрылись темными пятнами — знаками старости. Женщина не протягивала ладонь за подаянием, но сидела, грустно сгорбившись, и во взгляде ее потускневших темных глаз читались тоска, покорность.

На какое-то мгновение Жигмонту почудилось, будто это одна из нечетких фигур, высеченных на старых камнях колодца, вдруг ожила!

Зрелище одинокой изможденной старости тронуло всадника. Он невольно подумал о своей дальнейшей участи. Кто знает, где и как завершится его жизнь!

Конь тихо заржал. Жигмонт натянул поводья. Он хотел было кинуть старухе на колени какую-нибудь мелкую монету. Но почему-то подумалось, что это обидно! Повинуясь внезапному чувству, он подъехал ближе. И вдруг снял с пальца золотое кольцо и, склонившись с седла, положил старухе на колени, скрытые грубым одеянием.

Женщина не произнесла ни слова. А он резко тронул коня и поскакал через площадь.

Жизнь его была более чем бурная. После он не мог вспомнить, откуда у него это кольцо. Подарок возлюбленной? Плата за услугу? Дар друга? Кольцо с печаткой. Рисунок на печати изображал мужскую фигуру, по обеим сторонам которой остановились две женщины с человеческими головами, но с телами птиц. Отъехав довольно далеко от площади, он вспомнил, как получил кольцо. Воспоминания нахлынули на него волной. Но в жизни он так много терял и находил, что только рукой махнул, отгоняя волну досадных воспоминаний, и она сникла, растаяла в бесконечной почве памяти.

Город просыпался.

На улицах и площадях плотно воцарялось движение, на первый взгляд хаотическое, слагающееся из тысяч мелких целей самых различных людей.

Одинокий всадник продвигался медленно. Он уже четко ощущал, что за ним следят. Он знал, почему следят. Ему трудно было определить, с какой стороны придет опасность. Кто знает о нем? Кому поручат уничтожить его?

Миновал полдень.

С раннего утра всадник разъезжал по городу, его успели заметить многие. Одежда его бросалась в глаза. Да и сам он не прятался. Словно бы даже нарочно старался держаться на людях.

Жигмонт спешился у небольшого кабачка, показавшегося ему чистым. Подбежавшему слуге приказал поставить коня на конюшню, поводить, обтереть и накормить.

— Приду посмотрю!

Слуга почтительно кланялся, вслушиваясь в странные интонации говорившего. Было ясно, что человек — из далекой страны!

Жигмонт вошел вовнутрь. Заказал обед. Выпил вина. После вышел, проверил, как обошлись с конем. Остался доволен, бросил слуге мелкую монету.

К обеду приготовили жареное мясо, вино, хлеб. Жигмонт принялся за еду.

В комнату с низким сводчатым потолком вошел слуга. Жигмонт посмотрел на него с досадой. Слуга остановился у самой двери, всем своим видом стремясь показать, что беспокоит трапезующего, да, беспокоит, но отнюдь не по своей воле!

— С вами желают говорить, господин!

— Кто? — голос Жигмонта звучал резко, сам он нетерпеливо хмурился. Ему казалось, что беспокоят его напрасно, из-за пустяка.

— Женщина, господин!

— Кто она? Ты знаешь ее?

— Нет, господин! А, может быть, и да, господин! Я не знаю, не могу знать всех городских служанок, господин!

Жигмонту почудилась насмешка. Он метнул на парня взгляд, исполненный такой силы, что тот приметно вздрогнул.

— Стало быть, это служанка? — спросил Жигмонт.

— Служанка, господин! Она одета, как служанка знатной госпожи! Она желает говорить с вами с глазу на глаз!

— Хорошо! Впусти! И ступай!

Слуга поклонился низко, как только мог, и скрылся за дверью.

Спустя совсем короткое время дверь приотворилась. Вошла молодая женщина. Слуга верно определил, кто она. Явно это была служанка дамы богатой и высокородной. И не простая служанка, но близкая доверенная прислужница, которой можно поручить самое рискованное дело.

Она приблизилась к Жигмонту, изящно склонилась и вынула из-за корсажа маленький плоский сверток.

За дверью слуга навострил уши. Однако его ожидания были обмануты. Мужчина и женщина говорили тихо.

Жигмонт развернул сверток. Это было письмо, послание, короткое и гласившее:

«Ждите в полночь у Северных ворот. Моя служанка проводит вас. Это письмо сожгите».

Лицо читавшего выразило изумление.

Письмо написано на его родном языке!

Ловушка! Или?..

Он зорко глянул на женщину. Она ждала, кротко опустив ресницы. Ему вдруг показалось, что где-то он ее уже видел. Но где? Когда?

Он поднялся из-за стола и подошел к ней: Взял ее за локоть. Она ощутила его мужскую силу и потупилась. Конечно, она притворялась, но за этим притворством какая-то глубина чувствовалась, не было это обычным женским кокетством.

Он обратился к женщине на своем родном языке:

— Ты понимаешь меня?

Она сделала утвердительное движение головой.

— Если понимаешь, то передай той, что послала тебя, я буду в условленное время на условленном месте!

— Не забудьте сжечь письмо! — одними губами прошептала служанка.

— Иди и передай госпоже мои слова!

Она улыбнулась, и, кажется, это и вправду была невольная улыбка. Но Жигмонта эта улыбка все же насторожила.

Женщина скользнула к двери, почти бесшумно.

Раздался вскрик боли! Подслушивающий слуга не успел отскочить! Прижав ладони к лицу, он грохнулся на пол. Женщина исчезла. Жигмонт расхохотался.

Он снова захлопнул дверь. Задумчиво посмотрел на огонь очага за темной закопченной решеткой. Подошел к очагу. Постоял. Затем решительно спрятал письмо за пазуху. Снова уселся за стол. Выпил стакан вина. Залпом!

— Я где-то видел ее! — пробормотал он. — Где? Должно быть, очень давно!

ГЛАВА 4

Оставшееся время тянулось томительно. Он кликнул хозяина, приказал приготовить постель. Лег. Задремал после сытного обеда. Пришли сны. Сны были странные. Снилось детство. Он что-то говорил во сне. Произносил какие-то отрывочные фразы.

Некрепкий сон резко перешел в бодрствование. Он сел на постели.

«Я говорил во сне! Проклятье! Нельзя так расслабляться! Даже во сне нельзя забываться настолько!» Снаружи темнело. «Как медленно темнеет!»

Он натянул сапоги. Подошел к двери. Потребовал умыться. Давешний слуга принес оловянный таз.

— Что? — спросил Жигмонт. — Кое-кто наказан за излишнее усердие?

У парня основательно вспух висок.

Но незнакомый господин смотрел так смешливо и по-доброму, что незадачливый слуга усмехнулся.

Взгляд Жигмонта тотчас сделался суровым. Сколько раз так бывало в жизни, что его доброту немедленно принимали за слабость, и тогда приходилось быть излишне жестоким, наказывать наглецов.

— Ты что же, так, по глупости подслушивал или шпионишь? Может быть, кто-то приплачивает тебе за твое шпионство?

— По глупости, господин!

— Что ж, оттого что ты расскажешь о солнце днем и о луне по ночам, мало для тебя в жизни изменится!

Слуга передернул плечами.

— Ну, что застыл, как статуя? Иди!

Слуга не заставил просить дважды.

Жигмонт посмотрел на воду в оловянном тазу. Отошел к постели. В ногах он бросил небольшую сумку, кожаную, красиво выделанную, он приторачивал ее к седлу. Теперь вынул из сумки небольшой коврик, расстелил на полу. Видно было, что коврик покрыт сложным, красивым узором.

ГЛАВА 5

Право передвигаться по городу верхом ночью имел только ночной дозор.

Жигмонт шагал по темным улицам к Северным воротам. Он был вооружен мечом и кинжалом. Внезапного нападения он не опасался. Он чутко прислушивался к ночным звукам и знал, что исподтишка подкрасться к нему невозможно.

В сущности, в этом городе было сравнительно безопасно по ночам, что, однако, совсем не исключало нескольких еженощных убийств, ограблений, похищений девиц, не говоря уже о поединках дворян.

Северные ворота охранялись стражей. Ночью нельзя было покидать город без особого на то дозволения властей. Жигмонт тихо приблизился и остановился подальше от факелов стражников.

Он пришел чуть раньше назначенного срока.

Женщина явно желала подойти к нему совсем бесшумно, ошеломить внезапностью своего появления. Но он заметил ее. Собственная зоркость порадовала Жигмонта. Женщина скрывала свою неудачу, она напустила на себя робкий смиренный вид. Но Жигмонт великодушно не дал ей почувствовать свое превосходство. Она сделала ему знак рукой, он шагнул к ней.

Они стояли рядом.

— Следуйте за мной и не удивляйтесь! — шепнула она, почти не размыкая губ.

Пригибаясь, она пошла вдоль кирпичной кладки. Остановилась, принялась вынимать кирпичи. Жигмонт понял, что здесь специально устроен лаз. Женщина пригнулась сильнее и двинулась вперед. Жигмонт последовал за Ней.

Так легко они очутились вне городских стен. Теперь их окружал пустырь, вытоптанный копытами многочисленных лошадей. Ведь целыми днями к воротам спешили всадники, повозки. Полной грудью Жигмонт вдохнул ночной воздух. Здесь дышалось гораздо легче, чем в городе, где на рассвете из окон на мощеные улочки выплескивались ночные посудины, выливались помойные лохани.

Сильно потянуло свежестью соленой воды. Совсем недалеко шумело море.

Женщина огляделась, поджидая кого-то. Жигмонт притронулся к рукоятке кинжала. Ощущая под подошвами сапог твердую, вытоптанную копытами землю, он невольно пожалел о своем коне, оставшемся в конюшне в городских стенах.

Вдруг женщина встрепенулась. Раздался тихий нежный свист. Она ответила таким же свистом. Как-то странно звучали в темноте эти богатые нежностью звуки. Но еще прежде, чем кто-то неведомый приблизился, Жигмонт понял, это ведут его коня! Поступь знакомых копыт он ни с чем не мог спутать!

Из темноты выступил незнакомец. Приблизился. В поводу он вел двух коней. Один из них оказался конем Жигмонта. Жигмонт шагнул к верному животному, обнял точеную голову. Затем обернулся, хотел спросить, кто привел коня, но не произнес ни слова, замер изумленный.

Перед ним стоял слуга из кабачка!

— Так! — Жигмонт одной рукой держал уже за повод своего коня, другой — нащупывал кинжал. — Стало быть, вы в сговоре! Одна шайка! Кто и зачем послал вас?!

Мелькнула мысль о том, что, может быть, их целью является именно удаление его из города!

Заманивают в ловушку?

— Простите, господин! — слуга отскочил. — Я не виноват, господин! Она, — парень ткнул пальцем в направлении женщины, — она заплатила мне за то, чтобы я вывел сюда вашего коня, она и дорогу мне указала!

Жигмонт слушал гораздо более внимательно, чем можно было слушать обычные оправдания труса! Что-то смущало его в голосе говорившего. Казалось, слуга старательно копирует собственные давешние интонации, подражает самому себе! Странно!

— Едете ли вы? — спокойно и кротко спросила женщина.

— Да! — сухо отвечал Жигмонт. Он о чем-то напряженно думал.

Слуга меж тем уже скрылся в темноте.

Женщина вскочила на лошадь. Жигмонт сел на своего коня.

Они поскакали прочь от городских стен.

Сначала они ехали быстро. Затем женщина поехала медленно.

Жигмонт решил заговорить с ней.

— Далеко ли мы едем?

— Путь неблизкий!

— Сколько еще скакать?

— Да уж не меньше двух часов!

— Хорошо!

Жигмонт поспешно приводил в порядок свои скудные впечатления от внезапного появления слуги. Нет сомнений, это был тот самый парень, и висок вспухший от удара дверью был заметен. Но голос его! Его ли это голос? И этот странный нежный и тихий свист! Парень утверждает, что женщина просто подкупила его! Но кто выучил его так по-особенному свистеть? Не означает ли этот свист, что оба они — в сговоре, а Жигмонт — в ловушке…

— Послушай! — Жигмонт снова обратился к служанке. — Отчего этот парень так ловко свистит? Не ты ли выучила?

— У нас многие умеют так свистеть, — ответила женщина с тихим достоинством. — Это наше, местное!

— Не слыхал!

— Юноши и девушки так пересвистываются, это вместо разговора!

— Что ж!

Он подумал, что эти объяснения можно счесть правдоподобными. И вправду, где ему было услышать такой свист? Звуковой знак, предназначенный для бессловесного разговора двоих? Так могут пересвистываться в укромных внутренних дворах. Мысли Жигмонта приняли иное направление. Он невольно вспомнил свои любовные похождения. Иное воспоминание было приятно, иное — вызывало досаду. Он вздохнул и посмотрел на свою спутницу. Женщина сидела в седле по-мужски. Он ясно различал это, ночь не была темной «хоть глаз выколи».

«Странная женщина!»

Жигмонт принялся исподтишка разглядывать ее. С виду это и есть та самая женщина, что приходила днем. Но она ли это? На всякий случай Жигмонт снова спросил ее:

— Далеко еще?

— Уже скоро! — тихо отвечала она.

Вроде ее голос! Впрочем, такой тихий, словно бесцветный голос не так уж трудно изобразить.

Но будь что будет!

Его начинало увлекать новое приключение!

ГЛАВА 6

Они подъехали к развалинам старого замка. Полностью уцелела лишь одна из башен, высокая, широкая, с бойницами, настоящая башня для обороны.

К этой-то башне путники и направились. Служанка вынула из-за пояса ключ и отперла тяжелую, окованную железом дверь.

Они очутились в просторном внутреннем дворе. Посреди двора, вымощенного обтесанными плитами, находился колодец. Они стояли посреди двора, держа в поводу коней.

— Ступайте к моей госпоже! — тихим голосом произнесла женщина. — Коня вашего я обихожу! Не тревожьтесь!

Доверительным жестом она протянула ему связку ключей.

— Будете отпирать двери! Сперва вот этим — самым большим, после другим — поменьше, и так — до самого маленького!

Жигмонт принял ключи.

— А коня я обихожу на нашей конюшне, не тревожьтесь! — повторила она.

Он кивнул.

Женщина, легко ведя в поводу коней, пошла в сторону строения, несомненно являвшегося конюшней. Жигмонт посмотрел ей вслед. Как умело она обращается с лошадьми, как хорошо держится в седле! Знать бы, кто она! Куда он попал?

Он позвенел ключами. Приподнял двумя пальцами связку за кольцо. Ключи были разной величины и изготовлены из разных металлов. Первый ключ — железо, далее шла медь, затем серебро, и наконец — золото.

Жигмонт повернулся к двери, почти такой же прочной, как и входная, и пустил в дело первый ключ.

Дверь отворилась со скрипом. И, едва он успел оказаться внутри, гулко захлопнулась. Он инстинктивно обернулся с мгновенной тревогой. На миг им овладел испуг, почти животный. Но он не устыдился, ведь это была всего лишь естественная реакция человека, внезапно очутившегося в ловушке.

Значит, все-таки ловушка!

И эта дверь обита была железом. У него хватило силы воли не впасть в безумное отчаяние, не отбивать в кровь кулаки, колотя отчаянно и бессмысленно по железу! Он только резко обернулся и уперся ладонями в холодный металл.

Что ж, он попробует двинуться дальше!

Кто знает, быть может, и следующий ключ ему пригодится!

Жигмонт ощупью двигался по темному переходу. Что-то мягкое, остро пахнувшее, задело его щеку. Летучая мышь! Он сразу понял это и не дал безумному испугу снова овладеть его сердцем.

Жигмонт вытянул руку, нащупал шершавую зернистую поверхность. Это был длинный коридор, выложенный кирпичом. Но такой ли уж длинный? Возможно, Жигмонту лишь кажется, ведь он движется медленно и не знает, когда и как завершится его путь.

Но вот нога коснулась твердой поверхности. Жигмонт не утратил присутствия духа, принялся осторожно, вершок за вершком ощупывать. Да, кажется, его путь и вправду закончен.

Неужели он замурован здесь? Неужели его ждет мучительная смерть от голода и жажды? Эти вопросы возникали в сознании машинально, как что-то обязательное. В сущности, он не верил в свою смерть! Он, разумеется, знал, что он смертен, но ему казалось, уже давно, с самого детства, что когда смерть действительно настигнет его, он это почувствует и встретит ее спокойно, без сожалений о жизни. Но сейчас он не чувствовал этого ощущения неминуемой гибели. Сейчас он не умрет! Значит, нужно действовать. Он терпеливо ощупывал кирпичную кладку. Сделал несколько шагов вдоль стены. Пока ни малейшего намека на дверь! Да, надо двигаться вдоль стены! Еще! Еще!

Наконец-то! Ладонь Жигмонта ощутила холод металла! Дверь!

Теперь — нащупать замочную скважину! Вот!

Он сунул в скважину второй ключ — медный. Ключ вошел легко. Вероятно, дверь часто отпирают и запирают вновь. При этой простой мысли Жигмонту вспомнилась его недавняя спутница. Где она? Быть может, следует за ним? Он перестал поворачивать ключ и прислушался. Прислушался чутко, как он умел, различая в темноте малейший шорох. Нет, шагов не слышно.

Последний поворот ключа. Дверь отперта.

Он осторожно надавил плечом. Просочился слабый свет.

Жигмонт увидел, что вторая дверь сделана из меди.

Сверкающая отполированная медная поверхность отразила его.

Яркий солнечный свет. Это был дневной свет.

Жигмонт, прежде чем увидеть, куда же он попал, невольно оглянулся. Медная дверь захлопнулась. Но он уже не думал об этом. Его влекло вперед, в тот новый мир, куда он попал.

Это была опушка леса. В отдалении вздымали зеленые кроны темные странные деревья. Трава была яркой. Изумительной чистоты воздух. Даже в горах он не дышал таким воздухом. На тонких стеблях изящно покачивались цветы. И цветы здесь отличались необыкновенной яркостью и странной формой — искусное сочетание лепестков казалось делом рук человека, а не природы. Над цветами медленно порхали большие бабочки. И бабочки были необычайны, как цветы. Жигмонт почувствовал, что эти яркие краски, этот чистейший прозрачный воздух — все это вызывает легкое головокружение. Ему почудилось, будто все вокруг закружилось в движении медленном, очень-очень медленном. Это ощущение не было ему неприятно, скорее, наоборот. Он постоял немного, свыкаясь с этим новым ощущением, затем двинулся вперед, легко ступая по яркой траве.

Резкий топот в тишине. В чаще промелькнул олень. Жигмонт снова остановился, задумался. Затем решил углубиться в чащу. Он повернул к лесу и прошел немного. Но вскоре заметил, что лес остается на прежнем расстоянии. Попытался снова повернуть. И снова лес не приблизился. Повернул снова. Все то же! Куда бы Жигмонт не пытался свернуть, он все равно продолжал двигаться вдоль темной стены странного леса, по опушке.

Он сознавал, что идет уже долго. Это сознание было тем более удивительно, что время как бы не имело власти над таинственной местностью. Странный солнечный, летний день, казалось, царил здесь вечно! Жигмонт ощутил сильную жажду. И словно бы в ответ на это его ощущение, забил чуть поодаль ручей. Вода пенилась чистая, как воздух, прохладная, нежно-блескучая. Он опустился на одно колено, зачерпнул обеими горстями, смочил лицо, начал пить. Было приятно. Но ощущение свежести во рту утрачивалось очень быстро; пожалуй, слишком быстро!

Страшное рычание заставило его замереть, как был, склонясь к ручью. Он узнал это леденящее кровь рычание у себя за спиной. Это был львиный рык. Рык истинный и грозный! Раздумывать было некогда. В крови Жигмонта таились инстинкты быстроты, сейчас они мгновенно залили костер сознания и погасили его. Жигмонт молниеносным движением вскочил, выхватил меч, повернулся лицом к зверю. И вправду казалось, будто в светлом воздухе на земле пронеслись зигзаги молнии. Хрипя в агонии, животное забилось у ног своего победителя. Жигмонт рванул меч. Окровавленная сталь очищалась на глазах, красный след исчезал, и это было странно, неестественно. Жигмонт, вскинув меч, смотрел на него. Затем быстро опустил глаза, желая взглянуть на убитого зверя. На траве была расстелена выделанная львиная шкура. Она словно бы манила накинуть ее на плечи. Но Жигмонт и не подумал сделать такое. Вся эта внезапная схватка с могучим зверем и победа — все это имело в себе нечто странное, ирреальное. А в этой маняще раскинутой пышной шкуре заключалось даже и нечто издевательское. Жигмонт поднял голову и улыбнулся открыто и смешливо, улыбнулся кому-то неведомому, кто, быть может, являлся хозяином этих странных чудес. Затем спрятал меч в ножны, присел на львиную шкуру и задумался. Он поймал себя на том, что ему хочется сорвать какой-нибудь маленький цветок или травинку и чуть покусывать. Но здешние травинки или цветы никто не решился бы сорвать. Сорвать хотя бы вон тот алый цветок, да это же все равно, что сломать прекрасную дорогую игрушку. Жигмонт снова улыбнулся. Если ручей явился ответом на его жажду, если нападение льва было чем-то вроде испытания, то почему бы не проверить, насколько дружественно относится к нему хозяин этих мест. Жигмонту давно хотелось есть, но он всячески подавлял это желание, не давая ему разрастись. Но теперь он отпустил это желание на свободу. И спустя несколько минут голод стал мучить его.

Сначала — тишина. Кажется, никто не собирался накормить его. Но Жигмонту показалось, что кто-кто колеблется — исполнить его желание или не исполнить. Жигмонт невольно рассмеялся. Затем притих и вновь пустил в дело свою чуткость. Нет! Причина здесь не в тех или иных колебаниях, просто это желание Жигмонта трудно исполнить!

Однако через несколько минут рядом с сидящим на шкуре победителем льва явился стакан вина, ломоть хлеба и сыр. Все это появилось внезапно, будто сгустилось из воздуха и выглядело очень ярким и красивым. Секунду Жигмонт полюбовался всем этим. Затем подумал, что, должно быть, создать более обильную трапезу таинственный чародей не в состоянии. Но эта мысль не вызвала в Жигмонте презрения к способностям неведомого волшебника; напротив, Жигмонт проникся к нему уважением.

— Благодарю! — жестом почти инстинктивным Жигмонт прижал ладонь к груди.

Он принялся за еду. Сыр с хлебом и вино оказались весьма приятными на вкус, но вкус их как бы мгновенно испарялся во рту.

После еды Жигмонта стало клонить в сон. Он уже понимал, что пока опасность, в сущности, не угрожает ему. И вот он спокойно растянулся на львиной шкуре и уснул легким здоровым сном сильного и уверенного в себе человека.

ГЛАВА 7

Из всех многочисленных покоев своего обширного дворца герцог приморского города предпочитал небольшую комнату на втором этаже. Там он устроил свой кабинет и теперь сидел в резном деревянном кресле, опершись на подлокотники. Распущенные длинные светлые волосы, казалось, облепляли вытянутый череп. Утиный нос подавался вперед, тонкие губы были крепко сжаты, узкие глазки-щелочки также отнюдь не красили герцога.

Напротив него сидел на высоком стуле задумчивый старик с большими, неправдоподобно светлыми голубыми глазами и длинной седой бородой. Старик был в темном кафтане. Герцог — в домашнем легком камзоле.

— Вы получите замок своих предков! — тихо говорил герцог. — Более того, я выплачу вам кругленькую сумму — золотом! Вы отстроите и заново отделаете замок! Я прощу ваш род! Я призову вас ко двору! Вы станете моим приближенным! Ну?!

«Торгаш! — брезгливо подумал старик. — Торгаш на престоле истинных владык, которым служили мои предки!»

— Все, что принадлежало моим предкам, по праву принадлежит и мне, — меланхолически начал он. — А для того, чтобы эта груда развалин предстала перед всем приморьем в своем прежнем блеске, не хватит вашей казны, милый герцог!

Герцог поморщился.

— Нам незачем притворяться друг перед другом, — продолжил старик ровным спокойным тоном. — Золота вашего мне не нужно. От суетного существования при дворе я устал еще в юности. Единственное, чего я хочу, — это уединиться с несколькими преданными мне слугами в дорогих моему сердцу развалинах, провести там, на свободе, в покое и в тишине, остаток своей жизни, и там умереть, внимая гулу морских волн. Пусть этот долгожданный покой моих последних лет и явится наградой за ту услугу, которую я окажу вам!

Герцог слушал настороженно и недоверчиво. Маленькие узкие глазки излучали коварство, тщетно он изо всех сил старался придать им иное выражение — внимательности, например, или ума.

— Да, — сказал герцог, когда старик замолчал. — Вы стары и не так уж глупы. Но для того, чтобы вполне доверять потомку рода, известного своей строптивостью, я хочу знать, как вам стало известно о моем желании.

— Ничего нет проще! — воскликнул старик. — Я знаю этого человека! Мне пришлось с ним столкнуться однажды. Тогда я не сумел одолеть его! Но с тех пор я несколько поднабрался ума! Однако меня удивляет другое: почему он еще не убит!

— Если бы это было так легко и просто! — в голосе герцога послышалась горечь. — Каким-то чутьем он распознает отравленную пищу! Втравить его в уличный, якобы случайный поединок, так ведь он непременно выйдет победителем!

— Но можно просто-напросто бросить его в тюрьму под любым, пусть самым нелепым предлогом! — старик усмехнулся. — Можно казнить без суда!

— О нет! — маленькие глазки герцога блеснули злобой. — Я хочу показать тем, кто его послал, что я не боюсь их! Пусть его гибель будет случайной! Или еще лучше — пусть он совершит какое-нибудь преступление, чтобы я мог казнить его! Да, казнить, но на законном основании!

— Вы опасаетесь тех, кто послал его? Со мной вы можете не таиться!

— Да! Они — сила! А этого человека знаю и опасаюсь не я один! Он является открыто! Их корабли уже бороздят моря! Опасность грозит моему герцогству!

— Но ведь он — не лазутчик!

— Он — вестник! Он вселяет страх в сердца властителей, парализует их волю!

— Что ж, я помогу моей родине! Он будет казнен на законном основании!

«О, глупый торгаш! Нелепая кукла на троне благородных владык! Да, этот человек будет казнен, но вовсе не потому что таково твое желание! Это мой звездный час! Теперь или никогда!»

ГЛАВА 8

Жигмонт потянулся на львиной шкуре. Сон освежил его. Вокруг — все тот же солнечный полдень. Яркая зелень, недвижные цветы, медлительные бабочки.

Жигмонт продолжил путь.

Ему показалось, что цветущая опушка странного леса начала сужаться. Эта перемена обрадовала его. Значит, впереди его ожидает нечто новое!

Опушка леса, прежде довольно широкая, сузилась в узкую дорожку. Несмотря на свою наблюдательность, Жигмонт не успел заметить, каким образом дорожка превратилась в узкий, выложенный кирпичом коридор. Он ускорил шаг. Что впереди?

Осторожно коснулся прикрепленного к поясу кольца с ключами. Ключи тонко прозвенели. Он увидел легкое излучение, сияние.

Перед ним была серебряная дверь. Она была отполирована так же, как и предшествовавшая ей медная. Если медь отразила Жигмонта ярко-алым, как бы в пламенеющей заре, то серебро сделало его светло-спокойным, холодным. Он подумал, что отполированный металл отражает совсем иначе, нежели тихая водная гладь. Взял в свои сильные гибкие пальцы серебряный ключ и вставил в ясно видимую замочную скважину.

Серебряный покой оказался почти квадратным. Но, возможно, это ощущение было вызвано тем, что и стены, и пол, и потолок странной комнаты были из полированного серебра. И удивительно было видеть себя во множестве отраженных обликов.

Отражения повторяли каждое движение Жигмонта, лица их делались то невольно-улыбчивыми, то выражали тревогу, то глядели задумчиво. Жигмонт наблюдал с интересом, поворачивался в разные стороны.

Эти отражения напомнили ему о свойственной женщинам страсти видеть себя как бы со стороны. Ему вспомнились девушки, глядевшиеся в спокойные озерные воды, побросавшие на берегу кувшины и невыстиранное белье; затем в памяти всплыло видение юной женщины, склонившейся при свете оплывающей свечи над широкой тарелкой с водой.

Задумавшись о женских прихотях, Жигмонт вспомнил свою спутницу. Где она сейчас? И кто она?

В квадратной серебряной комнате стены были гладкими. И ни следа двери! Но Жигмонт верил в то, что ему суждено идти дальше!

Он вначале приблизился к одной стене, ощупал ее. Но стена оказалась совершенно гладкой! Он подошел к другой стене. И снова — ни единой выпуклости, ни одного выступа, на который можно было бы надавить, нажать! Третья стена повторяла первые две. Значит, четвертая? Но и четвертая стена обманула его ожидания!

Жигмонт в задумчивости остановился посреди комнаты. Страшно ему не было. Это приключение уже давно развлекало его, а не пугало. Он постоял короткое время. И вдруг улыбнулся. Затем сделал несколько шагов, как человек, принявший неожиданное решение и теперь пусть усомнившийся в нем, но усомнившийся лишь на миг!

Может быть, все же дверь находится в полу? Или даже в потолке? Но его уже охватывало нетерпеливое желание сделать именно то, что так внезапно пришло ему на ум! Да, да, да! Ему снова показалось, будто кто-то ждет его решения, кто-то наблюдает! Этот кто-то не был враждебным, но не был и доброжелательным; должно быть, он наблюдал за Жигмонтом, как иной человек с любопытством наблюдает за муравьем, карабкающимся по носку его сапога. Конечно, такое наблюдение было не так уж приятно Жигмонту. Но в конце концов разве не от него самого зависит дальнейшее?!

Все! Он решился! Но это оказалось не так-то легко!

Он стоял посреди комнаты и собирался с силами. Полированное серебро отражало его многажды.

И вдруг он ясно ощутил, что ответом на его нерешительность становится враждебность. Самая простая презрительная враждебность, грозившая его жизни самой что ни на есть простой и потому еще более грозной опасностью. И это ощущение решило все!

Жигмонт резко и быстрыми шагами двинулся вперед, не выбирая стену. Вот он подошел к той, что была напротив него и не приостанавливаясь, не сбавляя шаг, двинулся сквозь стену!

Отполированная серебряная стена раздалась, словно воздушное пространство, покорно пропуская его.

ГЛАВА 9

Теперь он сразу попал в иной мир. Здесь, в мареве жары, он увидел дом своей матери. Этот мир был совершенно реален. Воздух здешний пропитался дорожной пылью. Мошки неприятно кусали. Деревья и трава были многооттеночными и естественными. Жигмонт теперь стоял на твердо утоптанной тропинке. Было очень жарко. И это была естественная летняя жара. И дом матери был таким, каким он запомнился с детства.

Но видя, слыша и ощущая все это, Жигмонт уже не изумлялся, не пугался. Он испытывал уважение к неведомому чародею. И в то же самое время ощущал — ведь это благодаря ему, Жигмонту, волшебник сумел перейти от ирреального леса к такому естественному пейзажу! Что-то, какая-то сила, исходящая от Жигмонта, странным образом помогает, содействует всем этим превращениям!

Жигмонт шел по тропинке к дому. А если колдовство и вправду настолько сильно, что он вернулся в детство, он сейчас увидит свою молодую мать, и, быть может, навеки останется здесь! Но в такое колдовство Жигмонт никак не мог поверить! Нет, нет! Здесь что-то другое. Но что же, что?!

Всё верно! Таким был в детстве его дом, дом его матери! Он смотрел и узнавал. Вспоминались все эти живые подробности, детали. И всё было именно таким! Но то, что в детстве казалось ему просторным и высоким, теперь виделось узким и тесным.

Дверь, как всегда, была распахнута. Он уже стоял на пороге. В пустой горнице он увидел свою мать! Это была она! Вот её привычно склоненная голова. Он был удивлен и тронут — какая она еще молодая, но уже увядшая, исхудалая.

В этот миг он позабыл обо всем! Осталось только одно стремление — подбежать к ней, обрадовать ее, броситься на колени, взять ее худые родные добрые руки в свои сильные пальцы.

Радостной добротой блеснул ее взгляд! Вскинулись руки в широких пестрых рукавах — обнять сына!

Вот ее руки, материнские руки, уже касаются его плеч. Он быстро склоняется, преклоняет колени. Мать вскрикивает.

Ее крик звучит всё громче. Это уже неимоверно, неприятно громкий крик. В этом крике слышится что-то резкое, каркающее, визгливое.

Всё это заняло какую-то долю секунды.

Тонкие материнские руки покрываются отвратительной грубой темной чешуей, вместо нежных пальцев — кривые когти. С ревом раскрывается огромная пасть. Мерзкая морда вытянута в длину. Над склонившимся чернобородым человеком взметнулось жирное туловище гигантского ящера. Ящер удерживается на двух коротких толстых задних лапах — это выглядит пародийно-человечески. Странное, парадоксальное сходство с человеком делает ящера совершенно чудовищным и отвратным.

Теперь Жигмонтом движет лишь инстинкт, самый сильный из инстинктов — инстинкт самосохранения. Мгновенно распрямившись, Жигмонт отпрыгивает. Вот он уже на порядочном расстоянии от разъяренного чудовища. Выхватить меч — дело одной секунды.

Но гигантское темное существо не успевает двинуться. Оно медленно тает в воздухе. Вот исчезла ревущая пасть. Вновь окружает Жигмонта тишина. Исчезают передние когтистые лапы, растворяется в воздухе туловище, исчезли задние лапы.

Жигмонт в полном одиночестве стоит на пустыре. Ни следа родного дома! Реальный пустырь, заросший сорными травами. Возможно, так теперь выглядит то место, где некогда был дом его матери. Возможно, именно так!

От внезапно пережитого он не утратил способности думать! Кажется, неведомый чародей преследует вполне определенную цель: ему нужно, чтобы Жигмонт отвечал на все его каверзы искренними чувствами! Страх, радость, любовь, гнев! Неужели все эти чувства излучают нечто материальное, нечто, питающее его способность творить чудеса? Жигмонт ощущает, что произошло новое превращение. Вокруг него пустырь, поросший сорняками, и знойный воздух словно бы рвутся, как холст с нарисованным пейзажем. В прорехи уже видна яркость, свежесть. Еще минута — и Жигмонт вновь на опушке леса. Цветут цветы, перелетают бабочки, журчит ручей.

Но львиной шкуры уже нет здесь. Вместо нее Жигмонт видит маленький ковер из своей сумки. Ковер расстелен у ручья. Как это расценить? Дружественный жест? Волшебник признаёт его равным себе? Или новое испытание? Как поступить? Жигмонт задумывается. В конце концов он выбирает самое простое решение: он поступит так, как ему хочется! И Жигмонт делает отрицательный жест головой и поводит рукой — нет, нет! Зачем среди всех этих наваждений появляется нечто дорогое и важное для его души? Такую игру он не приемлет! Маленький ковер исчез.

Надо продолжить путь!

На этот раз протяженная светлая опушка темного леса довольно быстро сменяется кирпичным коридором. Жигмонт идет уверенно. Вскоре он видит прямо перед собой новую дверь.

Последняя дверь!

Золотая!

ГЛАВА 10

Эта дверь не отполирована, как предыдущие, но вся покрыта изящной чеканкой, тонкими переплетенными извилистыми линиями сложного узора.

Жигмонт вставляет ключ в замочную скважину.

Дверь отворяется с легким музыкальным звуком.

На этот раз Жигмонт оказывается в опочивальне. Ковры на стенах, мягкие подушки на полу, аромат женских притираний и настоек. Низкий круглый стол уставлен блюдами — фрукты, сладости. В золотом кувшине — вино.

Дверь тихо закрылась. Жигмонту приходит на ум, что это самое приятное из его нынешних волшебных приключений. Он смешливо улыбается.

Полог из легкой светлой ткани раскинут над роскошным ложем.

Только теперь Жигмонт заметил, что в этой комнате он не один.

Неподалеку от стола сидит хрупкая девочка. На вид ей не дашь больше пятнадцати лет. Теплый жгут каштановых волос, стянутый на затылке красной лентой, рассыпается по плечам. Тоненькие руки обнажены. Девочка одета в сорочку, почти прозрачную. Нежные маленькие груди напоминают пугливых округлых птиц.

Жигмонт тотчас вспоминает одно из самых удивительных своих похождений. Это она!

Девочка вскочила. Раскинув руки, она очаровательным жестом прижала к груди ладони. Затем вдруг опустила руки, прижалась к стене, глядя с испугом на нежданного гостя. Теперь он видит нежность живота и мягкие очертания бедер. Стебельки тонких ног венчает округлый темный потаенный живой цветок.

«Что бы там ни было! — смутно проносится в мозгу. — А такого наслаждения я не упущу!»

Жигмонт давно знает женщин. Они не имеют власти над ним. Иметь дело с женщиной — для него все равно что выпить хорошего вина, вкусно поесть. Но зачастую женщина слаще вина, сытнее самой доброй еды. Жигмонт никогда не был женат. И всего лишь раз в своей жизни брал девственницу. Да, единственный раз, наспех, второпях. И много раз после того единственного раза он в дорогих и дешевых притонах требовал, чтобы ему привели девственницу. Он обещал заплатить. Сводни угодливо спешили угодить гостю. Но всё кончалось скандалами и побоями. Девственность оказывалась мнимой — старушечьи блудливые пальцы изготовляли ее красными нитками. А память о том единственном наслаждении прочно угнездилась в сознании.

— Кто вы? — проговорила девочка нежным голосом.

Да, кажется, так оно и было, тогда, давно. Память о наслаждении вытеснила воспоминания о подробностях.

— Не бойся! — отвечал он машинально.

Он удивительно легко овладевал языками. Свободно объяснялся на всех итальянских диалектах; знал и тот язык, на котором говорила девочка, отвечал ей на ее родном языке, даже находил в этом языке некую близость к своему родному языку.

Но разве имели значение слова, если оба они уже были охвачены взаимным тяготением, бурно сметающим все на свете различия. Так было тогда, давно, так было и теперь!

Он поднял ее на руки, упиваясь легкостью ее полудетского тела, впивая нежный аромат ее волос. Розовые бутоны приоткрывшихся губ манили к бесчисленным поцелуям, но он не давал себе воли. Эти мучительные, до содроганий, до боли, ощущения, когда оттягиваешь блаженство. О! в этом таится бездна удовольствия! Перейдя за грань мальчишества, обретя мужскую зрелость, он перестал быть нетерпеливым, осознал сладость нарочитого промедления.

Девочка восприняла его страсть, заразилась ею, как внезапной болезнью. Но она еще не знала терпения, свойственного зрелости. И вот, с детской нетерпеливостью она уже царапала его щеки тонкими ноготками, уже кусала его темные крупно-выпуклые губы, уже вцеплялась в душистую черную бороду.

На постели он покрыл ее хрупкое тело горячими поцелуями. О, наконец-то! Она всхлипывала совсем по-ребячьи. Она училась ответным поцелуям. Гибкий его язык скользнул в ее детский рот, она застонала, не сознавая, больно ей или сладостно.

— О-о! О-о!

Но вот небывалая боль пронзила междуножье. И чем больнее и острее делалась эта боль, тем желаннее она делалась!

О, сладостная, чудесная, чудесная боль!

Он, содрогаясь всем телом, ощущал одоление преграды.

Глубже, глубже!

Он тоже вскрикнул.

Наслаждение было полным, единым, взаимным!

Затем пришло расслабление. Юное тело девочки доверчиво прильнуло к его мускулистому мужскому телу. Легкое дыхание возвестило о сне усталой любовницы. Она уснула крепким детским сном.

Удовлетворенный Жигмонт тихо размышлял.

«Что всё это значило? Конечно, похоже на тот случай с матерью! — на мгновение ему стало противно. — Значит, он материализует то, что хранится в моей памяти! Но зачем? Что ему нужно? Убить меня? Но какая ему от этого польза? Что ему в моей смерти? Быть может, он испытывает меня? Но для чего? Дружба? Не знаю. Вряд ли я захочу иметь другом волшебника! Ученичество? Ему нужен такой человек, как я, не слабый духом и телом! Но я не пойду в ученики к чародею! Будь я зеленым мальчишкой, я бы еще подумал, а теперь, в зрелые мужские годы, нет, не пойду!»

Он ощутил голод. Вспомнил о вкусных яствах на столе. Хорошо бы выпить вина.

Жигмонт осторожно высвободился из объятий девочки, бережно укрыл ее покрывалом. Поднял брошенную в беспорядке одежду, оделся. Натянул сапоги. Он чувствовал себя в безопасности, но на всякий случай прикрепил к поясу меч, проверил, при нем ли кинжал. Приподнял и снова опустил полог. И уже собрался подойти к столу. Но замер, не в силах шевельнуться, не в силах вскрикнуть. На это раз волшебнику удалось по-настоящему испугать и потрясти своего гостя.

Жигмонт бессмысленно смотрел прямо перед собой. Он почувствовал, что губы его невольно и неприятно подрагивают.

Вот сейчас из горла вырвется вопль, позорный знак страха.

Жигмонт взял себя в руки. Глотнул слюну.

Человек, сидевший на подушке у стола, отставил золотой бокал, из которого пил, и посмотрел на Жигмонта.

Жигмонт посмотрел на Жигмонта. Потому что человек, сидевший на подушке и пивший вино, был Жигмонтом.

Остановившийся у полога Жигмонт узнал себя. Да, это он! Никакое зеркало не могло бы скопировать его точнее, не говоря уже о портретах и скульптурах! Это он!

Сидевший у стола любезно поздоровался с Жигмонтом, назвав его по имени, он говорил на родном языке Жигмонта.

Жигмонт ответил, не называя своего двойника своим именем. Затем решительно приблизился к столу, опустился на подушку, взял один из бокалов, налил себе вина, прикусил яблоко.

Но, конечно, на душе у него было неспокойно.

«Кому не случалось порою часами беседовать с самим собой? Даже как бы спорить при этом, обвинять и осуждать самого себя! Но это беседы и споры с чем-то бестелесным, бесплотным и потому послушным, не имеющим собственных желаний. Но вот он, мой двойник во плоти! Впрочем, кто из нас чей двойник? — Жигмонт мотнул головой, стряхивая наваждение. — К чему эти бесплодные умствования? Я знаю, что это я! А этот человек, сидящий напротив меня и в точности повторяющий мой облик, всего лишь наваждение! А, может быть, это сам волшебник? Надо признать, кое-чего ему удалось добиться! Я изумлен! Пожалуй, я даже был испуган! Что же дальше? Но пока надо поесть!»

Еда и питье в этой комнате были такими же, как на поляне, таяли во рту, не оставляя следов.

«Наваждение! Одно лишь наваждение!»

Оба Жигмонта ели и пили в молчании.

ГЛАВА 11

Двойник вынул из-за пазухи тонкий платок и утерся. Жигмонт узнал свой платок.

Двойник улыбнулся смешливо. Жигмонт узнал свою улыбку. Улыбка была хороша. Человек, который так улыбается, не предаст.

«Да, ни малейшего различия! Я — это он! Он — это я! Но зачем? Зачем?»

— Ты давно здесь? — спросил двойник.

— А ты?

— Можно сказать, что недавно!

— Как ты попал сюда? — Жигмонту сделалось любопытно — что же расскажет о себе его двойник.

— Я остановился в небольшом кабачке. Перекусил, отдохнул. Там еще был слуга, забавный малый. Он провел ко мне женщину с письмом, а сам пристроился подслушивать наш с ней разговор! — Двойник хохотнул. — Ну и поплатился опухшей физиономией! Здорово его хлопнуло дверью! Женщина назначила мне встречу у Северных ворот. Давешний слуга привел моего коня. Мы с ней доехали до каких-то развалин. Она вызвалась обиходить лошадей, а мне дала ключи. За железной дверью меня ждал темный переход. За медной я прикончил льва. За серебряной дверью чудовище прикинулось моей матерью — при этих словах двойника Жигмонт вздрогнул. — Ну а дальше была золотая дверь. Вхожу — никого! Сел к столу, вдруг из-за полога выходишь ты! Но ведь ты — мой двойник!

— Скорее, ты — мой двойник! — невольно вырвалось у Жигмонта. В душе нарастало ощущение, что этот человек — не он, что этот человек — враждебен!

— О нет! Я — это я! Я хорошо знаю себя! А вот ты появляешься впервые! Хотел бы я знать, откуда ты взялся?

— Но если мы повторяем друг друга, — начал Жигмонт. — Если мы — двойники, тогда откуда у меня это ощущение твоей враждебности мне?! А ты не испытываешь ничего подобного?

— Я не нахожу в этом ничего удивительного! Ведь каждый из нас — сам по себе! У каждого — свое тело, свои желания!

— Но ведь это одни и те же стремления, одни и те же общие желания! — воскликнул Жигмонт.

— Но в таком случае мы тем более можем мешать друг другу! Например, мне хочется съесть вон то яблоко! А тебя разве не влечет к нему? Оно такое спелое, нежно-алое!

— Да, — немного помолчав, ответил Жигмонт. — Мне тоже хочется съесть это яблоко! Но я… — он примолк, затем решительно произнес: — Я уступаю это яблоко тебе! Ешь!

Двойник взял яблоко и неспешно захрустел. Жигмонт заметил, что двойник с любопытством оглядывает комнату.

«В этом есть что-то нарочитое! Ведь сразу ясно, что это спальня женщины! Однако! Здесь нет никакой женщины! Только девочка! Но это не ее спальня! Это спальня взрослой женщины, владеющей искусством накладывать на лицо краски, умеющей душиться и помадиться. Кто же эта женщина? Уж не она ли послала ко мне служанку? Неужели девочка — дочь этой госпожи? Скверно! Но нет, такого быть не может! Девочку я вспомнил! Она — из моей памяти, из моего прошлого!»

Двойник доел яблоко. Снова обтер платком губы и пальцы.

— Что там, за пологом? — спросил двойник.

— Но если ты проделал тот же путь, что и я, ты должен знать!

— Я и знаю!

— Стало быть, ты нарочно спрашиваешь? Ты издеваешься надо мной?!

— Да!

— Но зачем?

— Неужели не ясно? Ты мешаешь мне! Ведь ты не хочешь, чтобы я совершил то, что так недавно совершил ты?

— Не хочу! Потому что ты — не я! Или нет, не поэтому! Просто потому что ты — зло!

— Злом мы именуем всё то, что служит помехой осуществлению наших желаний! — заметил двойник.

— Ты не войдешь за полог!

— Я войду!

— Нет!

Жигмонт почувствовал, как им овладевает бессмысленное упрямство. Он всегда считал это состояние опасным для себя. Но что сделать теперь? Уступить? Жигмонт понимал, что не уступит.

Двойник поднялся из-за стола.

Жигмонт встал следом за ним.

Двойник приблизился к пологу и медленно обнажил меч.

Жигмонт узнал свой меч!

— Я не буду драться с тобой! — внезапно произнес Жигмонт.

— Ты уступаешь мне? — в голосе двойника послышалась глумливость.

«Нет, это не я!»

— Слушай, — Жигмонт заставлял себя говорить спокойно. — Сделай то, что желаешь!

«Всё это — всего лишь наваждение!»

Но двойник раздумал идти за полог.

С мечом в руке он наступал на Жигмонта.

«Всё же меня поймали в ловушку!» — подумал Жигмонт. Ему пришлось тоже обнажить меч.

«Теперь у меня нет выбора! Придется драться!»

Жигмонт следил за каждым движением противника.

Один и тот же человек, единый в двух лицах, вступил в бой с самим собой. Это было более чем странное зрелище!

Из-за полога не доносилось ни звука!

«Бессмысленный поединок! Ведь наши движения совершенно одинаковы! Значит… Остается одно: мы убьем друг друга! Одновременно!»

Жигмонт увернулся от выпада противника.

— Послушай! — крикнул Жигмонт. — Кто бы ты ни был! А я знаю, что ты не я! Не повторяй моих движений! Мы убьем друг друга!

Но двойник продолжал наступать.

«Мне остается лишь одно: попытаться стряхнуть с себя всё это наваждение! Именно сейчас попытаться! Этот человек — не я! Он просто повторяет мои движения и жесты. Подражает мне. Я поддался внушению и вижу в нем себя! Но сейчас, сейчас я сброшу всё это! И я увижу его настоящим! Увижу!»

Жигмонт с радостью заметил, что движения противника всё более отличаются от его собственных движений!

«Сейчас! Еще немного! Я увижу его!»

Острая боль в плече заставила Жигмонта отпрянуть.

Это была настоящая боль. Показалась кровь.

Теперь всё сделалось простым и понятным. Это поединок! Если Жигмонт не станет нападать, он будет убит!

Жигмонт ощутил, как ярость овладевает им. Драгоценное чувство для человека, решившего во что бы то ни стало остаться в живых!

Он обрушил на двойника град ударов. Он рубил, как в бою в открытом поле!

Когда Жигмонт очнулся, двойник, изрубленный и недвижимый лежал на ковре. Мертв!

«Что же теперь?»

Жигмонт внимательно смотрел на лежащего. Тот упал навзничь, раскинув руки.

«Наваждение, однако, не отпускает меня! Я вижу в нем себя! Я вижу свое лицо! Но ведь я знаю, что на самом деле это не так! Это не я!»

— Это не я, не я, не я! — повторил он громко, как заклинание.

Затем, вспомнив о девочке, отдернул полог.

На постели никого не было.

Впрочем, это уже не удивило его!

Он решил во что бы то ни стало увидеть настоящее лицо убитого. Он напрягся, собрал всю свою волю. Он победит наваждение!

Стоять наклонясь было неловко. Голова кружилась от потери крови. Болело плечо. Он сел и продолжал неотрывно смотреть на убитого.

Еще немного!

«Я выберусь отсюда не через все эти серебряные и золотые двери, а самым что ни на есть простым способом!»

Жигмонту показалось, что он побеждает.

Вот уже начала таять опочивальня, краски ковров стали размытыми.

Еще немного!

Но боль одолевала, мешала сосредоточиться.

Угол ковра позади сидящего Жигмонта отогнулся. Показалась женская фигура. Если бы Жигмонт обернулся, он бы узнал служанку, ту самую.

Бесшумно подкравшись босыми ногами, женщина вытянула руки над головой Жигмонта. Лицо ее выражало сильнейшее напряжение.

Жигмонт вздрогнул. Он хотел встать, хотел повернуть голову и не мог. Темная пелена заволокла сознание.

Но в этот последний миг он ясно увидел, как изменяется лицо лежащего.

ГЛАВА 12

Жигмонт открыл глаза. Он ощутил, как стекают по щекам капли холодной воды. Кто-то смачивал его лицо.

Попробовал пошевелить рукой. Понял, что рана перевязана. Плечо тупо ныло. Но он и не к такой боли привык.

Он лежал навзничь. Оперся ладонью о твердую поверхность — утоптанная земля. Немного приподнялся. С губ чуть не сорвался обычный вопрос: «Где я?» Но местность он узнал.

Северные ворота!

Голова еще кружилась. Жигмонт сел с усилием.

Вокруг него толпились люди.

Совсем близко сидела женщина, прикрыв колени заношенной одеждой. Он сразу узнал — старуха у фонтана! Она отставила щербатый кувшин, руки ее были мокры. Стало быть, черпала из кувшина воду и смачивала ему лицо. На этот раз ее взгляд не показался ему отрешенным. Она смотрела с искренним сожалением.

— Вам полегчало, господин? — произнесла она тихим тонким голосом.

Жигмонт вдруг заметил на ее пальце то самое кольцо, что он ей кинул. На золотой печатке — изображение мужской фигуры, по обеим сторонам которой — две птицы с человечьими ликами. Ему почему-то показалось смешным то, что кольцо пришлось ей впору, что она носит его кольцо. Он улыбнулся.

Вокруг него толпились еще люди. Здесь были горожане, жившие поблизости; пригородные крестьяне с осликами в поводу. Стражники, нищие. Пестрели платья женщин. Шныряли мальчишки. Глаза девушек были грустны. В толпе тихо переговаривались и чего-то ждали.

— Это чужеземец!

— Но ведь и тот был чужеземцем!

— Они могли не знать!

— Быть может, это месть?

— Надо бы установить, знакомы ли они друг с другом!

— Не тревожься понапрасну! Это сделают и без тебя!

— Какое красивое лицо!

— Человек, который так улыбается, не мог совершить ничего дурного!

— Это благородный господин!

— Но ведь поединки запрещены!

— Смотрите, того уже уносят!

Взгляды обратились в сторону.

Жигмонт также обернулся.

Несколько стражников поднимали с земли убитого, чтобы уложить его на грубые деревянные носилки. Жигмонт внимательно смотрел. Тело было сильно изрублено. Он узнавал эти раны. Двойник! Но теперь это был человек, не похожий на Жигмонта, хотя, пожалуй, что-то общее в них можно было подметить. Должно быть, они были одногодки, оба прекрасно сложены. Лицо мертвого, с красивыми чертами, с крепко сжатыми губами и закрытыми глазами, несло печать серьезности и таинственности. Так же как и Жигмонт, его бывший двойник носил чужеземную одежду. Жигмонт узнал покрой, в той стране, где так одевались, ему приходилось бывать.

«Я был прав. Это было действие внушения! Это наваждение! И даже что-то издевательское в этом есть — мы явно похожи немного. Должно быть, и образом жизни он напоминал меня — искатель приключений! Волосы у него светлые. Всё это было бы даже забавно. Значит, это его решили убрать, уничтожить моими руками? Досадно, что мне пришлось сделаться чужим орудием! Я этого не люблю! Но всё же! Почему-то меня не покидает ощущение, что дело не в нем, а во мне! Самомнение, однако!»

В толпе снова зашумели, загомонили.

— Начальник стражи! Начальник городской стражи!

— Где?

— Не толкайся!

— Убери осла!

— Начальник стражи собственной персоной!

— Дело серьезное!

— А ты, бабка, ступай-ка прочь отсюда! — какой-то мужик тряхнул за плечо старуху, всё еще сидевшую подле Жигмонта.

— Оставь ее! — засмеялась женщина с корзиной. — Приятно посидеть у ног благородного господина!

— Должно быть, это напоминает ей молодость! — добавила другая. — Разве вы не видите, что когда-то и она была красива!

— И не милостыней зарабатывала себе на жизнь! — хихикнул парень в одежде слуги из богатого дома.

— Оставьте ее! — вступилась пожилая горожанка. — Она хоть и бедна, да честна! Не сводничает! Не попрошайничает нагло!

— Оттого и бедна! — вставил слуга.

— Ступай, бабушка! — продолжила горожанка. — Видишь, начальник городской стражи идет сюда!

— А, может быть, она первая нашла обоих!

— Да нет, я уже всё знаю! Их нашел дозор на рассвете. Оба лежали вон там!

— Что ты болтаешь! Совсем не так всё было! Слушайте меня! Дозорные заслышали шум поединка и бросились. А этот чернобородый красавец уже рубил своего приятеля в капусту! Стража приказала им остановиться! Чернобородый обернулся. Тут-то приятель его изловчился из последних сил и рубанул ему плечо! Оба рухнули на землю!

— Откуда ты всё так знаешь? Уж не сам ли видел?

— Знаю, потому что Канио мне рассказал, мой двоюродный брат, эту ночь он был в дозоре!

— А старуха?

— Старуха вместе со мной подошла! — сказала женщина с корзиной. — И грех смеяться над ней! Она оказалась милосерднее всех нас! Сбегала за водой. Отодрала клок от своего рубища и перевязала плечо раненому!

— Ну, могла бы и побольше отодрать! Никто ее не изнасилует! Лилейное тело в прореху не проглянет!

— Начальник стражи! Начальник стражи!

— Вон он!

Раздались крики:

— Дорогу!

— Дорогу!

Стражники отталкивали любопытных, расчищая путь начальнику стражи.

Жигмонт оглянулся. Старуха уже скрылась в толпе.

Блеснули нарядные золоченые доспехи. Начальник городской стражи, на вид еще совсем молодой воин, встал перед Жигмонтом.

— Можете ли вы подняться? — был его первый вопрос.

Жигмонт оценил благородство и человечность этого вопроса. Он склонил голову, словно бы заранее выражая покорность любому справедливому решению своей участи.

— Да, могу.

Он встал и, несмотря на легкое головокружение, удерживался на ногах. Неподалеку он заметил одного из стражников, державшего его меч и кинжал. Другой стражник держал оружие его противника-двойника. Оба меча были окровавлены.

— Вы обвиняетесь в убийстве! — четко произнес начальник стражи. — Я должен препроводить вас в тюрьму! Согласны ли вы следовать за мной добровольно?

— Дадут ли мне возможность оправдаться и всё объяснить или же казнят без суда и следствия? Я чужеземец и еще не так хорошо знаком с вашими обычаями и порядками!

— Вас подвергнут герцогскому суду, как человека благородной крови, и выслушают ваши оправдания!

— Что ж, я готов следовать за вами!

Толпа, восхищенно притихнув, слушала этот диалог. Благородный чужеземец снискал общие симпатии. Мужчин привлекала его горделивость, они уже готовы были преклониться перед его видимым бесстрашием. Женщины тайком вздыхали, чутье подсказывало им, какого замечательного любовника видят они перед собой.

— Дорогу!

— Дорогу!

Предводительствуемый начальником городской стражи отряд двинулся к дворцовой тюрьме. В середине, окруженный стражниками, шагал чужеземец.

Часовые впустили отряд. Начальник стражи пересек широкий, вымощенный каменными плитами двор и направился к приземистой башне. Он что-то сказал часовому, затем подошел к Жигмонту.

— Ступайте за мной!

Следом за начальником стражи пленник зашагал к башне. Начальник стражи сделал повелительный знак рукой — спутники его остались на месте.

Они поднимались вверх по винтовой лестнице. Жигмонт, шагая следом за молодым воином, развлекался игрой слабого света на позолоченных доспехах. Всякий раз, когда, казалось, что положение безвыходное, Жигмонт предпочитал не впадать в отчаяние, а просто отвлечься, вглядеться в какую-то мелкую черту, передохнуть, и тем временем обдумать и решиться на какие-либо действия.

Внезапно начальник стражи резко обернулся.

— Вы следуете за мной и не пользуетесь этим преимуществом!

— Не ждете же вы, что я ударю вас в спину! — Жигмонт засмеялся.

— Разумеется, не жду! Ведь я узнал вас! Вас трудно забыть и легко узнать! И этот смех, вселяющий такую бодрость и веселье, я уже слышал! Я даже запомнил ваше имя! — он назвал Жигмонта по имени. — Это ваше настоящее имя?

— Да!

— Но вы, должно быть, не помните меня? Вглядитесь!

Молодой человек в золоченых доспехах вскинул фонарь. Высветилось юное лицо с пышными усами, яркими губами, благородной формы носом. Юноша смотрел на Жигмонта с неподдельным восхищением.

Память у Жигмонта была не то чтобы хорошая, но скорее ее можно было бы определить как своеобразную, или, если угодно, избирательную. И сейчас он не мог вспомнить этого человека. Должно быть, не было особой нужды запоминать его.

— Нет, я не могу вспомнить вас! Мне жаль! Кто вы? Где вы меня видели?

Они стояли на лестнице. Свет фонаря рассеивал темноту.

— Я был тогда еще мальчиком! Мне и четырнадцати не минуло!

— Расскажите мне, где это было! Есть ли у нас время?

— Времени достаточно!

— Тогда садитесь на ступеньку! — Жигмонт снова улыбнулся.

— Но вы ранены, вы устали, — смущенно произнес юноша.

— У меня достанет сил выслушать интересный рассказ!

— Но часть этого рассказа, наверняка, знакома Вам!

Они по-приятельски уселись рядом на ступеньку, ступенькой ниже молодой начальник стражи поставил фонарь. Неяркий свет озарял сидящих мужчин и уходящую вверх лестницу.

Юноша начал свой рассказ.

ГЛАВА 13

— Когда я родился, герцогством нашим правил отец нынешнего герцога. Правлению его предшествовала длительная борьба за трон. Я полагаю, и сегодня в наших землях найдутся сторонники прежней династии. Но семью, в которой мне суждено было увидеть свет, всё это не так уж занимало. Дед мой был в порту переводчиком. Он прекрасно знал арабский и турецкий, а также греческий языки, и помогал чужеземным купцам в их торговых переговорах. Сына своего, то есть моего будущего отца, он мечтал видеть искусным врачом. И вот он отправил его в Парижский университет, снабдив определенным количеством золотых монет превосходной чеканки, а также изрядной долей наставлений.

Будущий мой отец учился прилежно, избегал дурных компаний и домой вернулся обладателем обширных познаний в лекарском искусстве. Кроме того, он умел составлять всевозможные мази и притирания, изготовлять духи и ароматические пастилки. Всё это снискало ему в короткое время довольно много клиентов. По достижении зрелого возраста тридцати лет отец мой владел несколькими домами в городе, а также тремя-четырьмя загородными усадьбами. Тогда он решил, что пришла пора обзавестись семьей. Выбор его пал на девушку из богатой купеческой семьи, скромную и хорошо воспитанную. Спустя год после заключения брака явился на свет мой старший брат Грегорио, за ним последовал я, Романо. Славный старик, наш дед, еще успел порадоваться семейному счастью единственного сына. Он не стал свидетелем печальной участи, вскоре постигшей нашу несчастную семью, ибо тихо скончался в преклонном возрасте, окруженный заботами близких.

Начальник стражи прервал свой рассказ и посмотрел на Жигмонта с улыбкой.

— Вы, должно быть, удивляетесь тому, что из памяти моей совершенно изгладилось точное число городских домов и пригородных усадеб, которыми владел мой отец! Но тяжкий гнет бедствий…

— О, я не из тех, кто живет прошлым! — Жигмонт улыбнулся своей смешливой улыбкой. — Я столько всего перезабыл! Вот и вас никак не могу вспомнить! Но рассказывайте дальше!

— Слушайте! — Романо переставил фонарь поближе. — Итак, после смерти деда достояние моего отца еще приумножилось, потому что дед за свою долгую жизнь успел кое-что скопить, и, разумеется, всё это унаследовал его единственный сын.

Мы с братом росли в богатстве и холе. Многочисленные слуги и служанки, прекрасные лошади, дорогая одежда. Отец и особенно мать радели и о нашем образовании. Нам нанимали учителей, родители желали видеть меня не менее чем доктором права, а брата Грегорио — таким же уважаемым и искусным лекарем, каким был наш отец.

Но одно дело — полет мечтаний, и совсем другое — земная жизнь! Оба мы не оправдали надежды родителей. Мне была скучна юриспруденция, еще в детстве я пристрастился к оружию разных видов и бредил битвами и походами. Брат Грегорио не проявлял ни малейшей склонности к медицине! Сумрачный и нелюдимый, он любил деревню и в сельской местности чувствовал себя куда привольнее, нежели в городских стенах.

Разумеется, я, почти ребенок, не смел ослушаться родителей и покорно корпел над постылым Кодексом Юстиниана, постылые учителя порою больно шлепали меня корешками ненавистных мне книг.

Что до моего брата, то он проявил упрямство и в конце концов отец просто вынужден был уступить ему. Отец предоставил в распоряжение Грегорио самую дальнюю свою усадьбу, где брат мой и зажил по своему усмотрению.

Но случилось так, что спустя некоторое время управляющий имением привез моему отцу письмо. В этом неприятном для отца послании дворянин, живший по соседству с усадьбой, где поселился Грегорио, уведомлял отца о том, что брат мой ведет себя крайне дурно и, в частности, соблазнил трактирную служанку из ближнего городка и сожительствует с ней бесстыдно и напоказ, нимало не заботясь о добром имени семьи, а также о мнении окрестных дворян и горожан.

Все эти сведения крайне опечалили отца. Он скрыл их от матери и решил сам поехать и узнать всё на месте; так сказать, убедиться собственными глазами в семейном нашем позоре.

Сейчас вы узнаете, почему мне так хорошо запомнилось то, что произошло вслед за получением рокового письма.

Лето выдалось погожее, теплое и светлое. Отец сказал матери, что поедет проведать Грегорио. Мать, ни о чем дурном не подозревавшая, принялась уговаривать его, чтобы он и меня взял с собой за город. Зная причину своей поездки, отец противился уговорам супруги, как только мог! Но испугавшись, что она что-то заподозрит, обещал взять меня с собой. Он собирался выехать рано утром в собственной повозке в сопровождении нескольких слуг. Я думаю, он ничего не имел бы против того, чтобы я проспал назначенное время. Но я вовсе не прочь был прогуляться за город и пробудился ни свет ни заря!

Мы двинулись в путь. Должно быть, мне и прежде случалось бывать за городом, но запомнилась именно эта поездка. Светило солнце. В полях колосились, наливаясь зрелостью, хлеба. Сельские девушки в своих грубоватых, но ярких одеждах казались естественной частицей окружавшей их природы.

К полудню мы добрались до городка, в котором находился трактир, откуда брат мой сманил служанку. Мне было свойственно обычное мальчишеское любопытство и проще всего было удовлетворять это любопытство, прислушиваясь к болтовне слуг и служанок из нашего дома. При отце, а особенно при матери они побаивались распускать языки, но меня не стеснялись, воображая, будто я еще слишком мал для того, чтобы понять, о чем они сплетничают. Таким образом, я уже знал, зачем отец отправился в деревню.

Трактир представлял собою двухэтажное строение с наружной лестницей. На втором этаже помещались комнаты для приезжающих. Видимо, трактирщика уже осведомили о приезде моего отца. Едва мы подъехали, как поднялась заметная суматоха, прислуга заметалась по двору, из окон выглядывали женские лица. Всё это я с интересом разглядывал.

Наконец к отцу выбежал сам трактирщик, толстый, как и подобает трактирщикам, с хитрой физиономией.

— Добро пожаловать, мессир Джакомо! Я сейчас приготовлю вам комнату! А это ведь ваш меньшой? — он указал на меня. — Славный мальчуган!

— Благодарю! Комнаты нам не нужно, — сдержанно ответил отец. — Я надеюсь засветло добраться до усадьбы!

— Тогда, быть может, желаете отобедать?

— Нет. В усадьбе мы и пообедаем! Но я желал бы побеседовать с тобой наедине.

Отец говорил спокойно, но даже я, ребенок, заметил, что это спокойствие стоит ему значительных усилий.

Трактирщик закивал понимающе, пожалуй, слишком понимающе, как я теперь думаю, и, суетливо кланяясь, повел отца вверх по лестнице. Слугам и мне отец приказал подождать внизу, во дворе.

О чем беседовал мой отец с трактирщиком, я догадываюсь, хотя слышать их беседу мне не довелось. Зато я беспрепятственно вслушивался в разговоры трактирных слуг и служанок с присевшими на скамью у стены слугами моего отца.

Как сейчас вспоминаю яркий солнечный день и молодую женщину, выплеснувшую помои из лохани прямо во двор. Совершив сие полезное деяние, она сочла необходимым для себя передохнуть с полным на это правом. И вот, оперев пустую лохань о бедро, она остановилась перед нашими слугами. Я почувствовал, что мне и стыдно, и приятно глядеть на ее обнаженные до локтей сильные, привыкшие к черной работе руки, на полные сильные бедра, ясно видимые под юбкой. Должно быть, она заметила мое смущение, потому что потрепала меня по волосам и в этот простой жест вложила всю развращенность женщины, то что называется, видавшей виды. Меня смутила эта ласка, я отбежал в сторону и притворился, будто внимательно разглядываю кучу песка, выискивая мелкие цветные камешки. Но уши я навострил.

— Ты давай полегче! — добродушно заметил один из наших слуг постарше, обращаясь к трактирной прислуге. — Не видишь разве, молодой господин еще дитя!

Служанка заливисто расхохоталась.

— Такое же дитя, как его старший брат! — звонко произнесла она.

Слуги посмотрели на женщину выжидательно, им хотелось услышать более или менее подробный рассказ о любовной связи моего брата Грегорио.

— Да уж! — служанка присела на край скамьи. — Сыновья у мессира лекаря, что малые дети!

— Особенно старший! — фыркнул наш молодой слуга.

— Видели бы вы, как он приезжал сюда каждый божий день! Коня загонял!

— Будто и загонял! — пожилой слуга напустил на себя равнодушный вид.

— Загонял, загонял! А было бы из-за кого!

— Из-за кого же? — не выдержал молодой слуга. — Ты уж расскажи, не томи!

— Не томи, давай! — поддержали еще двое слуг. Один из них подскочил к женщине, наклонился и обнял ее. Она притворно взвизгнула. Они оба принялись в шутку бороться.

— Бросьте вы эту чертову возню! — приструнил их старый слуга.

Наконец служанка трактирщика смогла начать свой рассказ. Она была раскрасневшаяся, запыхалась, будто бежала.

— Кларинда эта, ну, которая приглянулась старшему лекарскому сыну, — девка, видать по всему, себе на уме! Слухами земля полнится, вот и о ней кое-что рассказывали! Говорили, будто приплыла она в город на чужеземном корабле и была вроде как невольницей у какого-то греческого купца!

— Так уж и невольницей? — недоверчиво спросил наш старый слуга.

— Невольницей, невольницей! — служанка сама уверилась в своих словах. — Грек ее в кости проиграл в портовом кабаке!

— Вовсе нет! — неожиданно вмешался молодой слуга.

— Ты-то откуда знаешь? — женщина обиделась.

— Да просто я был в том кабаке!

— Вот тебе и раз! — встрепенулись остальные.

— И, не таясь, скажу, — продолжил молодой слуга. — Если речь о той самой девке, завидую я старшему сыну нашего хозяина, и еще как завидую!

— С чего бы это? — недоверчиво спросила женщина.

— А вот с чего! День у меня был свободный, хозяин отпустил, ну я и засел в кабаке! Где-то ближе к полуночи приходит этот грек, с ним женщина, вся закутанная в темное длинное покрывало, а все равно видать, что молодая и красивая! Света в кабаке немного, она присела на пол в углу, поджала ноги под себя, и тихо-тихо так сидит. Грек спросил вина. Должно быть, камень какой-то лежал у него на сердце, потому что выпил он много. Тут горбатый Анджело и его компания приманили беднягу играть в кости. А уж кто садится с горбатым Анджело, непременно проиграет! Ну, грек и проигрался. Вдруг встает, пошатываясь, и говорит по-нашему:

— Я, — говорит, — предлагаю вам такое дело: если я сейчас выиграю, то все свои деньги верну, а если проиграю, то можешь провести вон с ней ночь, — обращается он к нашему горбуну. — А цену пусть она сама назначит!

— Нет уж, ночь пусть будет даровая! — скалится горбун.

— Даровая?! — у грека глазищи кровью так и налились. — Да ты хоть посмотри, какая это женщина! Для твоего ли она вонючего… — он выкрикнул площадное название мужского члена. Затем ласково обернулся к своей спутнице. — Покажись, жизнь моя!

И тут раздался ее голос. Никогда не слыхал я таких голосов! Должно быть, у русалок, что рыбаков пением своим манят на острые скалы, вот такие голоса!

— Закариас! — говорит она этим своим голосом. — Ты всё помнишь? Всё понимаешь?

— Да помню, помню! Понимаю! — отмахивается он. — Не оставаться же мне без гроша!

Тогда она медленно откинула покрывало. И будто небесным светом осветило комнату! Такая красавица!

— Что ж, мечи! — говорит Анджело греку.

Тот кинул — вышло девять.

Анджело кинул — двенадцать!

— Ну, — хихикает горбун. — Пусть твоя красотка назначает мне цену!

Красавица поднялась, подошла к своему греку, а тот сидел, как потерянный. Она же, отстраняясь от него как-то брезгливо, вытянула у него из-за пояса кинжал, положила на стол и говорит:

— Вот моя цена! — тот, кто решится провести со мной эту ночь, утром пусть выплатит тысячу золотых вон ему, — она указала на грека. — А как выплатит, получит удар вот этим кинжалом. От меня! В сердце!

И повернула к нам лицо. А какое лицо! А глазищи!

Все примолкли. Кому охота сдохнуть из-за девки, пусть даже самой раскрасавицы! Да и тысяча золотых — немалые деньги! Не у всякого найдутся! А у грека, гляжу, руки дрогнули, от жадности, должно быть!

А красавица ждет!

И тут наш горбун сгреб со стола проигранные греком деньги, а как раз и было — тысяча золотых — швырнул в мешок, и мешок тот — греку — к ногам! А тишина — слышно, как мешок загремел!

Красавица шагнула к Анджело. Тот даже немного попятился. Но никто не рассмеялся.

Горбун взял красавицу за руку и повел в пристройку во дворе.

Мы решили не расходиться. Очень любопытно было узнать, как закончится ночь! Спросили вина и стали ждать. Долго ждали. Рассвело. Всё вино выпили. Наконец появляется Анджело. За ним тихими усталыми шагами движется красавица, снова закутанная в покрывало. Прошла в угол и села тихонько, как прежде сидела. Так жаль мне стало ее, хотелось погладить ее, как ребенка какого, по голове. Все молчали. Анджело глядел, как пьяный, после облизнул губищи длинным языком и смачно так пробурчал:

— Сладкая, как персик! Виноградина! У-у! И вроде бы девственница, братцы!

И снова никто не хмыкнул, не захохотал.

— Расплачивайся! — грек внезапно подскочил к Анджело, не выпуская из рук мешка с деньгами. — Расплачивайся, будь ты проклят! Где кинжал?!

Красавица легко встала и подошла к столу. Взяла кинжал.

— Не-е-ет! — горбун завизжал, как недорезанный поросенок.

Он хотел было сбежать, да мы не дали, окружили его кольцом, сжимаем. Он визжит, слюни распустил.

Красавица подошла, вскинула кинжал и зажмурилась. И такая она милая была с этими зажмуренными глазами, а ресницы длинные. Замахнулась, ударила. В сердце!

Горбун дернулся, обмякшее тело мешком свалилось на пол. Тут кое-кого потянуло на свежий воздух. Ведь убийство все же! А в герцогской тюрьме сидеть за соучастие никому неохота! Я решил остаться. Сам не знаю, почему!

— Дозор! Стража! — крикнул кто-то.

Слышно было, как во дворе спешиваются дозорные. Я вскочил, какой-то парень помог мне. Вдвоем мы потащили тело Анджело в самый дальний темный угол.

Девушка стояла, закутанная в покрывало. Кинжал остался в ране горбуна.

— Что здесь у вас? — крикнул старший дозорный. — Драка? Поединок? Эй, хозяин, почему до света держишь кабак отворенным? Штраф хочешь заплатить? Давно плетьми не стегали на главной площади?!

— Я… у меня… — хозяин начал заикаться. — Это так, приятели самые близкие собрались! Вот… Немного вина выпили! — он вдруг замолчал и тотчас раздался его дикий вопль. — А-а! А-а-а!

Хозяин остановившимся взглядом смотрел прямо перед собой.

— А-а! А-а-а!

Я и не думал прежде, что мужчина так орать способен!

Тут мы и сами поглядели туда, куда, не отрываясь, глядел хозяин. Чудо еще, что и мы не завизжали!

В кабак вошел… горбатый Анджело!

Кое-кто из его компании робко перекрестился, а были парни отчаянные, не из пугливых! Я, пригнувшись, будто брюхо у меня схватило со страху, кинулся в угол.

Тело Анджело лежало в углу. Его изуродованное горбом туловище, его уродливо оскаленные зубы!

— Эй, хозяин, чего орешь? — спросил вошедший живой Анджело. — Чокнулся что ли? Дай-ка мне вина с утра! А это что за баба? — он уставился на девушку под покрывалом.

Грек схватил ее за руку и пошел прочь. Дозорные пропустили его. Они снова пригрозили хозяину штрафом и поркой, сели на коней и поехали.

Живой Анджело сидел за столом и выпивал. Мертвый Анджело валялся в углу! Но я не стал дожидаться, чем всё это кончится. Я выбрался следом за греком.

Девушка высвободила свою руку из его руки.

— Прощай, Закариас! — тихо произнесла она. — Ты всё знал, ты знал, на что идешь!

Она говорила по-нашему.

Грек что-то залопотал по-своему. Пытался удержать ее. Но робко как-то. Она повернулась, и не успел я решиться пойти за ней, как ее и след простыл.

С тех пор никто не видел ее в городе. Говорили, старикашка какой-то голубоглазый искал ее в порту. Но я врать не стану — не видал его!

— А чем дело кончилось с этим, с горбатым? — боязливо спросила служанка.

— Да ничем! — молодой слуга пожал плечами. — Хозяин втихаря кинул его в помойку!

— Но как же это так вышло, что он раздвоился? Что-то такое я слыхал… — пожилой слуга глянул на молодого.

— Должно быть, показалось нам с пьяных глаз, — беспечно отвечал молодой. — Хозяин кабака не очень-то об этом говорит, убийство есть убийство. Хотя нам что — мы не убивали, убивала она. И таких, как этот горбун не особо ищут и не скоро хватятся! Живут ведь они без дома, без роду-племени!

— Хозяин-то кабака молчит, зато у тебя язык без костей! — заметил другой слуга.

— О чем речь? — к нашей компании приблизился один из трактирных слуг, с явным намерением присоединиться.

— О Кларинде, — ответила служанка.

— Девка хороша! — трактирный слуга одобрительно щелкнул языком.

— Таким всегда везет! — служанка, конечно, завидовала. — Года не прошло, как нанялась к нам, и глядь — окрутила приличного господина!

— Что, тебе небось так не повезет! — насмешливо кинул трактирный слуга. Должно быть, у него со служанкой были свои счеты. — Кларинда была, по всему видать, из благородных! С нашим братом не путалась!

— Из благородных, как же! — недовольно пробурчала служанка, но видно было, что возразить ей нечего.

— Мессир Грегорио сюда ездил каждый день, с тех пор как увидел ее случайно, — задумчиво сказал трактирный слуга.

— Такое случайно не бывает! — служанка скривила губы. — Она сама попалась ему на глаза!

— Не думаю! Она ведь, когда уехала с мессиром Грегорио, даже денег не взяла у хозяина! А ведь жалованье ей причиталось!

— Да на что ей грошовое жалованье! — перебила служанка. — У мессира Грегорио денег куры не клюют! Она…

Однако докончить свою обличительную речь бойкой служанке не довелось. На лестнице показался мой отец. Он выглядел еще более сдержанным и строгим, чем обычно, и я понял, что он весьма огорчен. Хозяин трактира шел следом за ним с печальной и серьезной миной. Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, теперь я знаю даже несколько больше о похождениях брата, чем суровый мой отец, эта мысль заставила меня улыбнуться.

Отец приказал нам собираться. Вскоре мы уже снова были в пути.

Усадьба, которую отец отдал Грегорио, имела вид очень привлекательный. Близлежащая деревня выглядела вполне зажиточной. Всюду чувствовалась рука рачительного хозяина. Дом был чисто побелен. А когда мы прошли вовнутрь, стало ясно, что в доме живет женщина. Отец с досадой посмотрел на дорогие занавеси, новые кресла и шкафы красного дерева. Должно быть, он подумал: «Вот на что Грегорио тратит деньги!»

Отец распорядился и вскоре пришел управляющий.

— Где молодой хозяин? — спросил отец одного из слуг.

— Хозяин и госпожа отправились на прогулку, — в голосе слуги, когда он произносил «госпожа», ощущалась почтительность.

Отец переглянулся с управляющим.

Затем они ушли в кабинет брата и заперли за собой дверь.

Отец позволил мне прогуляться по окрестностям.

Я решил встретить брата и его возлюбленную и посмотреть на нее.

Места были очень красивые. На лугу я заметил извилистый поток и пошел вдоль него. Не помню почему, но я срывал цветы и составлял букет. Думаю, меня взволновала предстоящая встреча с молодой незнакомкой. Незаметно для себя я оказался под сенью зеленого леса. Сквозь тонкую ткань светлой листвы просвечивало голубое небо, озаренное ярким солнцем. Пятна солнечного света играли на траве. Вокруг чувствовалось что-то праздничное, я невольно связывал эту праздничность с моим предчувствием необычной встречи.

Я услышал звонкие веселые голоса. Прячась в густых кустах, я пробрался вперед.

Я сразу увидел их.

Брат, похорошевший и возмужавший, с улыбкой протягивал руку юной красавице. Она, смеясь нежным смехом, балансировала на перекинутой через ручей дощечке. Одну руку она вытянула, другой рукой приподняла юбку. Я и сейчас помню, как увидел ее. Да, она была изумительна! Главное, что очаровывало в ней, это пропорциональность сложения, чистота кожи, яркость и сила волос. И, должно быть, она была наделена своеобразным умом, иначе как могла бы она разглядеть в моем замкнутом нелюдимом и неловком брате того сильного и красивого юношу, которого я теперь видел перед собой.

— Грегорио! — я невольно окликнул брата.

Молодая женщина отпустила юбку и спрыгнула в ручей. Брат оглянулся. Я вышел из кустов.

— Романо!

Между тем, красавица уже стояла на траве. Она улыбнулась мне улыбкой чистой и нежной.

— Грегорио, это твой младший брат Романо?

Конечно, у нее был прелестный голос!

Я почувствовал странную гордость оттого, что она знала обо мне, назвала меня по имени; гордость и смущение. И тут я решительно подошел к ней и подал ей цветы. Ни она, ни мой брат не рассмеялись над этим мальчишеским жестом. Оба улыбнулись мне с нежной благодарностью. И тогда я понял, что любовь может облагораживать человеческие чувства.

Красавица наклонилась и ароматная волна каштановых волос легко скользнула вдоль моей заалевшейся щеки. Затем щеки моей коснулись губы, такие нежные и сладкие! С тех пор я целовал многих женщин, и меня целовали, есть у меня и молодая жена, которую я люблю, но такого мне больше не доводилось переживать!

Через несколько минут мы весело и непринужденно болтали, как будто были знакомы уже давно.

— Значит, отец приехал? — спросил брат.

— Да! Но когда он увидит Кларинду… (Я уже знал, что ее зовут Клариндой.)

— Откуда ты знаешь ее имя? — удивился брат.

Я ответил, что слышал в разговоре слуг у городского трактира. Брат нахмурился. Но Кларинда снова улыбнулась и погладила меня по голове. Я не знал прежде, что бывают такие ласковые чуткие ладони. Лицо брата разгладилось. Мы приближались к дому.

В столовой нас ждали отец и управляющий. Босая Кларинда подошла к моему отцу с таким кротким величием, что я заметил его смущение. Думаю, заметил и брат. Она склонилась и поцеловала руку моему отцу. Затем сказала:

— Пора обедать. Я сейчас распоряжусь.

Отец молчал. Я подумал, что, возможно, он просто не желает говорить при мне.

Накрыли на стол. Подали козий сыр, суп, ягнятину, изготовленную под разными соусами, приправленную пряностями; вареные овощи. Пищу мы запивали домашним вином. Чистота посуды, белизна скатерти — всё говорило о женском участии. Отец ел задумчиво. Ведь он предполагал, что брата опутала простая служанка, грубая и жадная. А всё оказалось совсем иначе. Кларинда была само благородство.

После трапезы отец и брат удалились в кабинет. Но вскоре Грегорио вышел и позвал Кларинду и управляющего. Я не мог узнать, о чем они там говорили. Ужин прошел спокойно, отец и брат беседовали о домашних городских делах, о деревенском хозяйстве. После ужина мы вышли в сад. Кларинда оделась скромно, но со вкусом.

— Расскажи нам о себе! — попросил отец Кларинду.

Он произнес эту фразу мягко, я понял, что милая Кларинда уже успела очаровать и его. Прелестным движением она оправила волосы и начала свой рассказ.

— Я — благородного происхождения. Родилась я довольно далеко отсюда, в стране, принадлежащей и Западу, и Востоку. Еще будучи совсем ребенком, я потеряла мать. Отец вскоре женился на молодой и красивой даме. Она не родила ему детей, но оказалась столь суетна и расточительна, что спустя несколько лет семья наша была на грани нищеты. Вдобавок ко всему мачеха имела совершенно превратные представления о супружеской верности. Проще сказать, она изменяла моему отцу. Но, разумеется, отец ничего не подозревал. Впрочем, ко мне ее отношение было достаточно странное. Много позже я поняла, что она всего лишь пыталась развратить меня. Она покупала мне дорогие платья и украшения, кормила сластями, потворствовала моим детским прихотям. Многие ненаблюдательные люди (и в их числе — увы! — мой бедный отец) сочли, что она стала мне второй матерью, и хвалили ее.

Отец обратился за помощью к королю и, благодаря древности своего рода, был зачислен в особый отряд личной королевской охраны, состоявший из высокородных дворян, отлично владевших оружием. Теперь мы жили в столице, и мачеха предалась душой и телом всем удовольствиям столичной жизни. С праздника — на бал, с бала — на званый вечер — она порхала, как мотылек. Отец же только и мечтал, что о возвращении к мирной сельской трапезе; охотиться, надзирать за хозяйством — вот к чему тянулась его душа. Наивный — он полагал, что и жену сумеет убедить, и та добровольно покинет королевский дворец.

Я уже подросла и начала понимать, какой образ жизни предпочла моя мачеха. Мое понимание был тем более удивительно, что я пришла к нему сама, некому было наставлять меня, ведь у меня не было ни матери, ни подруг, ни доброй кормилицы. Я чувствовала, что совсем одинока и могу полагаться лишь на себя. Отца я любила, но понимала, что он слишком мягкосердечен и слишком влюблен в свою вторую жену. Обычно маленькие дети, прознав о чем-то дурном, случайно сделавшись свидетелями скверного поступка или страшного происшествия, спешат поделиться со взрослыми. Я давно знала, что мачеха изменяет отцу, но ничего не хотела ему говорить. Я часто задумывалась над своей дальнейшей судьбой и мне почему-то казалось уже в детстве, что дальнейшая моя жизнь не будет связана с родительским домом. Мачеха приглядывалась ко мне и наконец решила, что я целиком на ее стороне, тогда она стала относиться ко мне еще более благосклонно.

Отец же всё мечтал о покупке имения и пытался изыскать к этому средства. Один из его приятелей увлек его азартными играми. Сначала мой бедный отец уверял себя, что преследует единственную цель: выиграть деньги и купить на них дом и хозяйство; но постепенно он втянулся в игру и все вечера проводил за карточным столом или за игрой в кости. Мачехе это было только на руку. Ибо как раз в это самое время она, оставив свои многочисленные интрижки, завела серьезный роман, вступила в любовную связь с одним дворянином из свиты французского посла. Рослый, сильный мужчина, он не отличался красотой, но в нем было что-то пугавшее меня, при нем я старалась казаться совсем тихой, неприметной девушкой. Надо сказать, мне это удавалось.

Среди придворных выделялся один весьма своеобразный человек, прямодушный, легкомысленный и вспыльчивый. О нем рассказывали, что он спас от клыков разъяренного кабана во время охоты нашего короля (тогда еще наследного принца). Этот человек также был предан азартным играм и всякого рода разврату. Но именно он, сам того не желая, стал причиной исполнения давнишней мечты моего отца и гибели нашей семьи.

Началось всё с того, что этот бедняга проиграл моему отцу свой родовой замок. Итак, теперь отец мог наконец-то вернуться к спокойной жизни в глуши. Когда он с восторгом сообщил об этом мачехе, у меня тревожно забилось сердце. О, конечно, она сделала вид, будто ей очень приятна такая новость; но я-то заметила, как она разъярилась. И эта ярость была тем страшнее, что женщине приходилось скрывать свои подлинные чувства под маской любезности и доброты.

Отец спешил уладить все свои дела в столице и поскорее уехать в замок. Свои встречи с возлюбленным мачеха держала в такой глубокой тайне, что никто не знал о них, ни служанки, ни я.

Что сказать обо мне? Я чувствовала себя совсем одинокой, беззащитной, непонятной, рядом со своей коварной развратной мачехой и недалеким отцом.

Мы переехали в замок, где мне вначале понравилось. Замок был обширный, старинный, с многочисленными пристройками. В одном крыле хранились семейные реликвии прежних владельцев. Мой честный отец обещал сохранить всё в целости и сохранности, поскольку разорившемуся владельцу-игроку даже негде было развесить все эти портреты предков и старинное оружие.

Целыми днями я бродила по темным коридорам и переходам, переходила из покоя в покой. Жизнь моего отца казалась мне скучной, а тайны мачехи — зловещими и опасными. Мне всё сильнее хотелось зажить своей собственной жизнью, завести свои тайны. Я была еще девочкой, не думала о замужестве и потому мечтала о далеких путешествиях и занимательных приключениях.

Но как скоро прервалась эта детски-беспечная жизнь!

Однажды вечером я услышала крики и плач. Я в это время прогуливалась в крытой галерее. Испуганная, я побежала узнать, что же произошло. А произошло ужасное! Отца моего привезли с охоты мертвым! Взбираясь на холм, он сорвался в овраг и разбился насмерть! Ужас охватил меня, когда я увидела его мертвое лицо! Черты были страшно изуродованы! Но совершенно ужасное впечатление произвела на меня плачущая мачеха. Едва взглянув на нее, я догадалась, что именно она — виновница смерти моего отца! Мне сделалось очень страшно, все силы своей души я направила на то, чтобы не выдать себя! И все же выдала!

— Я хочу видеть то место, где разбился отец! — воскликнула я невольно и расплакалась.

Мачеха бросила на меня взгляд, исполненный змеиной злобы. Я совершенно растерялась. Мне казалось, что всё кончено, что я погибла. Плача, я повторяла:

— Хочу видеть то место! Хочу видеть!

— Покажите сироте место гибели ее отца! — приказала мачеха слугам отца, обычно сопровождавшим его на охоту. Голос ее прерывался. Все решили, что это от глубокого горя, но я-то понимала, что от затаенной злобы на меня!

— Не плачь, маленькая Кларинда! — сказала мачеха. — Завтра тебя повезут на тот холм!

Служанка увела меня. В замке поднялась суматоха. Обмыли тело, пригласили священника. Готовились к погребению. Слуги разъехались по окрестностям, развозили приглашения соседям.

В тот день, измученная горем, я рано легла. Но уснуть я не могла и лихорадочно размышляла, лежа в постели без сна. Я думала о том, что сама не отыщу место гибели отца, а никому из слуг довериться не могу. Что же делать? Не завтра, а сегодня я должна увидеть! И тут ход моих мыслей обрел ясность.

Мачеха виновна! Конечно, ее напугало мое желание увидеть место смерти отца. Что же дальше? Догадаться нетрудно! Прежде она поедет сама! Замести следы — вот ее задача! Сегодня ночью!

Я вскочила и поспешно оделась. Я очень боялась, что мачеха уже уехала. Но было еще слишком рано. Еще не все слуги улеглись. Я заметила, как мачеха прошла в зал, где было положено тело отца. Она распорядилась, чтобы не забыли принести поесть священнику, которому всю ночь предстояло читать молитвы.

Я чувствовала себя очень неуютно. Может быть, именно тогда мне впервые в жизни показалось, что у меня нет и никогда не будет того, что принято называть «родным домом».

Я поняла, что мачеха должна поехать верхом. Тогда я побежала на конюшню и спряталась там. К счастью, мачеха не спрашивала обо мне; служанка сказала ей, что я уже уснула.

Лошадей я не боялась. Мне было три года, когда отец в первый раз посадил меня на коня. С тех пор я вместе с ним и мачехой часто ездила верхом. Но одно — дневные прогулки в сопровождении взрослых, и совсем другое — ехать ночью, следом за своим врагом (а мачеха несомненно являлась моим врагом!). Мне едва минуло семь лет!

Совсем стемнело. А вдруг я ошиблась и мачеха не придет? А вдруг она — не убийца? Мне так хотелось, чтобы это было так! Но я знала, что это не так, не так!

Я чуть не задремала, сморенная теплом, исходившим от конских тел. И вдруг — шаги. Я сжалась. Это была она, мачеха!

Она вошла, одетая в длинное платье для верховой езды. Вывела коня. Перед этим она огляделась. Неужели почувствовала, что здесь кто-то есть? Я знала, что надо делать дальше!

Снаружи донесся стук копыт. Она едет. Теперь надо пропустить ее вперед и ехать следом. Еще в городе специально для меня выездили кровную кобылу. Прекрасная лошадь привыкла ко мне, я тоже полюбила ее. Я назвала ее Белянкой, она была белая.

— Выручай, Белянка! — прошептала я.

Я взобралась на лошадь, выехала из конюшни. И тут вспомнила о воротах! Вдруг они заперли ворота? Было уже совсем темно. Мачеха могла знать какой-то потайной путь! Но к моему счастью, ворота были распахнуты настежь. В общей суматохе по случаю гибели хозяина никто не позаботился запереть их.

Я сидела в седле на высокой лошади. Мои маленькие ноги свисали вниз. Я чувствовала себя беспомощной, слабой. Я натянула поводья и Белянка послушно остановилась. Я прислушалась. Вдали отчетливо раздавался стук копыт. Мне предстояло нелегкое дело! Надо было держаться на порядочном расстоянии и одновременно не отставать. Удивительно, что я справилась с этой задачей, казалось бы, непосильной для семилетней девочки!

Мачеха поехала по дороге. Я догадалась, что она хочет ехать кружным путем, а не напрямик через лес. Должно быть, и она побаивалась. А мне было очень-очень страшно! Холодный воздух вызывал у меня озноб. Я была слишком легко одета. И, как назло, я припомнила одну страшную сказку, которую слышала от старой служанки. Быть может, и вам эта сказка знакома.

Некая деревенская женщина слыла колдуньей. Однажды она тяжело заболела и вскоре стало ясно, что ей не миновать смерти. Тогда она попросила кузнеца выковать ей железные башмаки. И просто умоляла обуть ее, когда она умрет, в эти башмаки и в них положить в гроб. Просьбу умирающей исполнили, ведь это было ее последнее желание! А на другую ночь после ее похорон некий рыцарь ехал ночью через лес близ деревни. И вдруг увидел бегущую женщину. За женщиной гнался черный всадник. Раскинув руки, она бежала прямо к рыцарю и кричала:

— Помогите! Помогите!

Рыцарь вскинул меч. Но тут черный всадник подъехал совсем близко. Рыцарь увидел, что глаза всадника горят, как угли, на черном угольном лице.

Женщина взвизгнула и кинулась бежать дальше. И тут с ее ног свалились железные башмаки.

— Она моя! — воскликнул дьявол (ибо это он и был!), и с этими словами догнал ее, схватил за волосы и отсек ей голову. И в тот же миг на глазах изумленного рыцаря всадник и обезглавленная женщина исчезли.

Рыцарь добрался до деревни и поведал о случившемся. Раскопали могилу колдуньи, открыли гроб и увидели, что она без головы. И железных башмаков не было у нее на ногах.

Вот эта сказка и преследовала меня всю дорогу. То я вспоминала, как жужжит веретено и горит свеча в кухне и звучит убаюкивающий голос служанки; то мне виделся черный всадник с горящими глазами и убегающая от него лохматая колдунья. Сколько раз я была готова закричать от страха, спрыгнуть с лошади, броситься ничком на траву и прикрыть руками затылок; но я сдерживалась и продолжала путь.

Наконец мачеха свернула в лес. И мне волей-неволей пришлось последовать за ней. Теперь под копытами Белянки иной раз похрустывали сухие ветки. Расстояние между мной и мачехой сократилось. Она вдруг оглянулась. Я увидела, что она боится. И когда я это увидела, угадала по ее испуганным жестам, мой страх уменьшился.

Мачеха выехала на поляну. Конечно, ей и в голову не могло прийти, что за ней следует ее семилетняя падчерица. На краю поляны возвышался холм. Крутой склон завершался глубоким оврагом. Мачеха остановилась у подножья холма и спрыгнула с коня. Я замерла поодаль, не решаясь слезть с лошади, тихо поглаживала Белянку, боясь, что она ударит копытами или выдаст меня ржанием. Но умная кобыла всё понимала и стояла спокойно.

И тут навстречу мачехе вышел человек с факелом.

Ах, то был для меня первый урок, данный мне жизнью! С тех пор я знала, что правда может быть немыслимей самого странного вымысла, а человек, казавшийся обыденным и скучным, может вдруг обнаружить и проявить совершенно необычайные черты характера.

— Жильбер! — окликнула мачеха подошедшего незнакомца.

Значит, все-таки правда! Они — убийцы! Меня охватило отвращение, мне было противно видеть их!

Человек с факелом приблизился к мачехе. Я вскрикнула, но мой детский вскрик уже не имел никакого значения, ибо заглушён был отчаянным женским воплем мачехи. Она бросилась было бежать, и это снова напомнило мне сказку о черном всаднике и колдунье. Растерянная мачеха запуталась в складках своего длинного платья и упала на землю. При этом она кричала, не умолкая. Но мой страх совсем прошел. Потому что в человеке с факелом я узнала моего отца!

Мне совсем не показалось удивительным то, что отец жив и здесь; ведь у того мертвеца, который лежал в замке, было так страшно разбито лицо. И все же… Ведь отец и его соперник отнюдь не были похожи!

Отец стоял над мачехой.

— Замолчи и встань! — сурово и четко произнес он.

Я впервые видела своего отца таким. Я и не подозревала, что он может быть таким!

Мачеха смолкла и неуклюже поднялась. В дальнейшем я много раз была свидетельницей тому, как женщины, видя, что их кокетство, нарочитый испуг или столь же нарочитые слезы не достигают цели, мгновенно успокаивались.

— Ты… Ты жив, — произнесла мачеха хриплым некрасивым голосом.

— Да, я жив! А твой любовник мертв!

— Но… Но как это? Ведь это был ты!

— Я знал, что он направляется сюда для того, чтобы втайне подготовить и совершить убийство! Я был предупрежден! Я выехал ему навстречу и как бы случайно увидел его на дороге. Я сделал вид, будто весьма обрадовался, затем пригласил его принять участие в охоте. И ему ничего не оставалось, как согласиться. Мы поехали рядом. Я болтал, шутил, смеялся. Вскоре я заметил, что он также в хорошем настроении. Еще бы! Он собирался подкараулить меня во время охоты, зная мое пристрастие к этой благородной забаве, и столкнуть с крутого склона в овраг. Он не знал, сколько времени ему пришлось бы выжидать! Но вот, кажется, судьба к нему благосклонна, я — в его руках! Охотники рассеялись по лесу. Мы остались вдвоем. Мы поднялись на холм. Это предложил он! На холме я схватил его и связал ему руки. Я заставил его признаться во всем! Он оказался трусом, твой любовник! И я швырнул его в овраг, как швыряют груду мусора!

Мачеха слушала молча. Она уже окончательно пришла в себя.

— На нем была твоя одежда, — тихо сказала она. — И у него было твое лицо. Это был ты! Я ничего не понимаю!

— Тебе и незачем понимать, змея! И эту женщину, эту гнусную тварь я любил больше жизни! Я противен тебе? Ну, так ты больше никогда никого не увидишь, кроме меня! Всю свою дальнейшую жизнь ты будешь заперта в дальних покоях замка. Я сам буду приносить тебе пищу! А теперь…

Он вдруг с яростью рванул ее платье и разодрал. Затем повалил мачеху на землю, набросился на нее, как дикий зверь. Они покатились по земле.

Мне сделалось не по себе. Я поворотила верную Белянку и помчалась домой.

Может быть, это и не странно, но дорога домой далась мне легче. Ворота по-прежнему были отперты. Я поставила Белянку в конюшню, пробралась к себе, упала на постель и уснула, как убитая.

Проснулась поздно, чуть ли не после полудня. Служанка, пришедшая помочь мне умыться и заплести косы, рассказала, что же произошло, пока я спала.

Во-первых, священник, вглядевшись в лицо и в одежду мертвеца, увидел, что это не хозяин замка. Все растерялись и засуетились. И тут (во-вторых) появляется хозяин! Оказалось, что во время охоты погиб один из его городских друзей, а сам он заблудился в чаще и не сразу нашел дорогу.

Я равнодушно выслушала эти бредни, я ведь знала о случившемся гораздо больше.

Меня позвали к отцу. Он и мачеха сидели вместе, как ни в чем не бывало. Отец поднялся, взял меня на руки, усадил к себе на колени и нежно смотрел на меня.

— Как ты похожа на свою мать! — наконец вымолвил он. — Зачем, зачем она умерла?! Бедная моя девочка! Какую дорогую цену плачу я за возможность быть отмщенным! Ты никогда не простишь меня!

Я ничего не понимала. Но когда отец сказал о дорогой цене за мщение, я заметила злобный блеск в глазах мачехи.

— Он скоро придет! — отец теперь говорил, как бы ни к кому не обращаясь, сам с собой. — Зачем, зачем я решился на это? Зачем я полюбил эту змею! О, я сделаю ее жизнь огненной геенной! Бедная моя девочка!

Постепенно я начала тревожиться.

Слуга доложил о том, что отца желают видеть. Отец побледнел. Казалось, он заколебался, ему хотелось не исполнить какое-то обещание.

— Скажи ему… — обратился он к слуге. — Скажи ему, что я готов! — резко закончил отец.

Слуга вышел. Вскоре в комнату вошел пожилой человек, в котором я не заметила ничего примечательного, кроме очень светлых голубых глаз.

Отец любезно приветствовал его и предложил ему сесть. Незнакомый старик сел в кресло.

— Вот, — отец повернулся к мачехе. — Этот человек помог мне вывести тебя на чистую воду! Благодаря ему я смог отомстить! Он ждал в деревне, там, где должен был ждать твой Жильбер! Но вот она, цена мщения, — я должен отдать ему свою дочь!

Лицо мачехи выражало неприкрытую злобу. Старик был спокоен.

— Не думай! — отец по-прежнему обращался к мачехе. — Не думай, что тебе удастся тешиться своей злобой, радоваться моему горю! Ты еще будешь ждать смерти, как избавления от мук!

Мачеха опустила голову.

Отец поднялся, держа меня на руках.

— Соберите Кларинду в путь, — обратился он к служанке. — Положите в сундук все необходимое!

Наверное, меня можно счесть бесчувственной, но я не имела привязанности к родному дому. Сбывалась моя мечта о путешествиях и приключениях. Мне даже стало стыдно. Я боялась, что отец подумает, будто я совсем не люблю его! Я поцеловала его в колючую щеку и тихо сказала:

— Я обязательно вернусь и мы снова будем вместе. Я буду рассказывать тебе о далеких странах!

Отец заплакал, не стыдясь своих слез.

Я обхватила его за шею обеими руками и зашептала ему на ухо:

— Не убивай мачеху! Лучше отошли ее в монастырь! Пусть она живет там! Там она замолит свои грехи! А у тебя грехов не будет.

— О, моя умница! — воскликнул отец. — Ты видишь, старик, какое сокровище я тебе отдаю!

Затем отец приказал мачехе собираться и как можно быстрей.

— Клянусь тебе, моя милая Кларинда, еще до того, как ты покинешь этот дом, мачеха твоя уже будет на пути к монастырю!

И вправду мачеху увезли раньше, чем уехала я. Во все это время мачеха не проронила ни слова. В окно я видела, как отъезжала простая крестьянская повозка, увозившая ее.

— Отец! — тихо призналась я. — Ночью я следовала за мачехой! Я всё видела и слышала! Только когда вы покатились по земле, как звери, я испугалась и помчалась домой!

— Так вот почему, — отец даже улыбнулся. — Вот почему Белянка была вся в мыле. Конюх решил, что ночью лошадь мучили злые духи! О, старик, эта девочка не только умна и добра, но и храбра! Умоляю тебя, береги ее!

Старик посмотрел на меня своими голубыми глазами и кивнул отцу.

Вез меня старик в крытой повозке, напоминавшей цыганскую кибитку. Он показался мне добрым, говорил, что я увижу далекие страны, красивые города и много разных чудес. Кроме того, он обещал, что многому научит меня, что жизнь моя будет полна необычайных приключений. Я слушала и по-детски радовалась. Ах, если бы я знала, как страшно сбудутся его слова!

Никаких вещей у старика не было, только мой сундук. Мы ехали долго, ночуя часто в поле или в придорожных гостиницах. Я выучилась сама умываться, причесываться, стирать свою одежду и даже готовить кое-какое кушанье. После мне все эти уменья пригодились.

Что же до приключений, то и их я скоро дождалась. Мы уже ехали по земле, где говорили на непонятном мне языке. Старик начал учить меня этому языку. Оказалось, что я легко и быстро запоминаю слова и целые фразы. В будущем и это мне пригодилось.

Однажды я проснулась от какого-то необычного шума. Я откинула полог и увидела что-то большое, синее, голубое. Я пригляделась — это была вода! И она так странно шумела! Старик сказал, что эту воду зовут «морем». И по этой воде, по морю, плыл дом, красивый дом с яркими занавесками. Я вскрикнула от восторга и захлопала в ладоши. Оказалось, что этот дом называется «корабль», а занавески — «паруса». Я приближалась к вашему городу! В светлой роще, среди бела дня, на нашу повозку напали какие-то оборванные люди. Они окружили нас, размахивали дубинками. Старик заговорил с ними. Кончилось всё тем, что они забрали мой сундук. Но я об этом не пожалела. Я была еще не в том возрасте, когда жалеют об утраченном имуществе! А старик был даже рад, что я ни о чем не жалею и что не надо меня утешать. Он часто хвалил меня за ум и сообразительность, это наполняло мою душу гордостью, мне нравилось, что он меня хвалит.

Старик обещал показать мне порт, место, откуда отплывают в открытое море корабли. Он говорил, что мы поселимся в этом городе и он скоро начнет учить меня разным наукам и искусствам. Я радовалась и мечтала о том, как буду учиться очень-очень хорошо, а он будет хвалить меня. А после… вернусь к отцу! Но с тех самых пор я так и не попала на родину, и не знаю, жив ли мой отец.

Старик привел меня в порт, показывал мне и объяснял, как устроены корабли. Внезапно из толпы вынырнул какой-то смуглый человек с белыми блестящими зубами, на нем совсем не было одежды, только пестрая тряпка, намотанная на бедра. Он стал предлагать старику покататься на лодке. Старик отказывался. Смуглый человек сделался навязчивым, хватал старика за руку. Старик вырывался. Вдруг полуголый смуглый человек схватил меня в охапку и побежал. Старик поспешил за ним, крича:

— Спасите ребенка! Похитили мою дочь! Спасите! Помогите!

Но угнаться за моим похитителем он никак не мог. Мне очень не понравилось, что он кричит «помогите! спасите!», я тогда считала, что храбрый человек не должен так кричать.

Кое-кто, впрочем, обратил внимание на крики бедняги. Но похититель мой уже успел добежать до моря, прыгнул в лодку и отчаянно греб. Я сидела в лодке. Ничего я не испугалась. И тотчас же принялась мечтать о том, как поплыву по морю на большом корабле. Мне только немного было жаль, что не придётся учиться у старика.

Лодка выплыла в открытое море. Волны раскачивали ее и от этого мне сделалось совсем весело. Гребец с любопытством смотрел на меня. Должно быть, ему стало странно, похищенный ребенок, к тому же девочка, не плачет, не зовет родных.

Наверное, я казалась забавной малышкой — в холщовом голубом платьице, в потертых башмачках из коричневой кожи, с длинной каштановой косичкой, в которую сама вплела красную ленту.

Гребец улыбнулся мне и спросил, кивнув в сторону порта, а тем временем порт сделался маленьким, точно муравейник, и это тоже забавляло меня:

— Там твой отец?

— Нет! — ответила я. — Он просто один старик! Он увез меня от отца, чтобы научить разным наукам!

Гребец от души расхохотался и вдруг запел. Он то нагибался вперед, то откидывался назад, и песня следовала за ритмом его движений. Это мне тоже понравилось.

Лодка подплыла к большому кораблю. И вот мы уже на палубе.

На самой верхушке мачты развевалось большое полотнище с полумесяцем. На палубе ходили люди. На головах у них были намотаны куски цветной ткани, после я узнала, что это тюрбаны. Один из этих людей был самым главным. Он что-то закричал на непонятном языке и сразу полуголые матросы начали поднимать паруса, а коричневые от солнца гребцы ударили веслами по воде.

Мой похититель повел меня к капитану. Они о чем-то поговорили, затем капитан дал ему золотую монету, которую смуглолицый тотчас же попробовал на зуб.

Капитан нагнулся ко мне. Взгляд у него был какой-то странно-пристальный. Но что-то подсказывало мне, что бояться не надо.

— Не тревожься, маленькая красавица! Плохо тебе не будет! — произнес он.

Речь была певучая, с гортанными переливами.

Я не помнила, называли ли меня прежде красавицей. Может быть, и называли, шутливым тоном, как говорят о хорошеньком ребенке. Но впервые человек всерьез сказал обо мне — «красавица»! Это не то чтобы обрадовало, не то чтобы напугало меня. Нет! Это лишь усилило мое одиночество и еще… я почувствовала что-то вроде жалости к себе.

Капитан взял меня за руку, повел вниз по узкой лесенке. Я легко переступала маленькими ногами, отъединенная от людей этим гортанно-певучим «красавица».

Мы вошли в комнату, красиво и пестро убранную. На стенах висели ковры, на полу лежали подушки, на маленьком резном столике в глубоком глиняном блюде лежали какие-то яркие плоды, круглые, покрытые пушком, румяно-золотистые. Мне очень захотелось попробовать такой плод. От блюда приятно пахло.

Но тут же я испугалась и, не выпуская руки моего капитана, прижалась к его ногам.

Я увидела толстую черную женщину. Одета она была в пестрое широкое платье, яркое, под стать всему остальному убранству, а на голову накрутила пышно большой кусок красной ткани. Круглое лицо ее лоснилось. Она улыбалась, глядя на меня, ее зубы и белки черных глаз были очень-очень белыми!

Круглой черной рукой она взяла с блюда персик и, держа румяный пушистый плод на раскрытой ладони, указала пальцем другой руки на меня, затем на персик, и прищелкнула языком.

Капитан громко засмеялся. Я поняла, что эта черная женщина сравнивает меня с красивым плодом. Неужели я такая красивая? И вдруг мне показалось, что я, которая думает, видит, говорит, — это настоящая я; а мое лицо, глаза, волосы, — то, что эти люди считают красивым, — это как платье, это вроде одежды, в которую одета настоящая я.

Черная женщина очистила персик и протянула мне. Плод оказался необычайно вкусным.

— Это Айша, — капитан небрежно махнул рукой в сторону черной женщины. — Она будет прислуживать тебе, маленькая красавица! Ты с этого дня зовешься Седеф — «перламутр», потому что сама природа наделила тебя твердостью и чистотой!

Он даже не спросил, как мое настоящее имя. Впрочем, должно быть, я и не сказала бы ему.

Произнеся это, Кларинда покраснела. Эта легкая краска, внезапно выступившая на нежных щеках, придавала ее совершенному лицу особенное очарование.

Кларинда едва приметно вздохнула и продолжила свой рассказ.

— Меня поразило то, что оба моих имени, в сущности, означали одно и то же, ведь «Кларинда» — это «светлая»!

Негритянка Айша заботилась обо мне. Можно сказать, что впервые после смерти матери я попала в заботливые и добрые женские руки. До этого мачеха иной раз играла со мной, как с куклой, да торопливые служанки обихаживали наспех.

С Айшой было совсем иначе. Она полюбила меня. Я тоже привязалась к ней. Я почувствовала себя защищенной и любимой, и в моем характере начали проявляться детские черты, которых прежде я за собой не замечала. Я шалила, убегала на палубу, пряталась от моей черной няньки, бегала с ней наперегонки. Негритянка оказалась проворной и всегда ухитрялась догнать и поймать меня. Мы обе громко смеялись. Вскоре я уже понимала всё, что говорили вокруг, и сама выучилась говорить. Я узнала, что моего похитителя зовут Хасаном. Сама не знаю, почему мне запомнилось его имя, ведь после мне не доводилось встречаться с ним. Имя капитана было Омар.

По вечерам господин Омар иногда спускался в нашу с Айшой каюту. Он садился на подушку, делался задумчив, затем брал длинную флейту и начинал играть. Играл он всё печальные мелодии. Негритянка сидела напротив него, держа меня на своих толстых, обтянутых пестрой тканью платья коленях, и одной рукой прижимая к груди. Другой рукой она смахивала слезы. Слезинки у нее были такие же круглые, как ее лицо. За время путешествия с моим стариком я кое-что видела и узнала. Объятия, поспешные поцелуи, небрежно поднятые подолы юбок; мужчина и женщина, припавшие к стене и трясущиеся, как двухголовое чудовище. Всё это казалось мне гадким. Я твердо решила, что со мной никогда не случится ничего такого. Мне почему-то очень не хотелось, чтобы это проделывали Айша и капитан. Однажды я спросила мою няньку напрямик:

— Почему господин Омар никогда не целует тебя?

Заливисто расхохотавшись добродушным смехом, она легонько шлепнула меня.

— Ах ты, круглая заднюшка! Знала бы ты, на чьем корабле плывешь! Дом у господина Омара — настоящий дворец! У господина Омара — четыре жены, одна красивее другой, и у каждой — свои покои! Что ему бедная негритянка!

— А тогда зачем ты с ним плывешь?

— Разве не видишь? Я готовлю ему кушанье и стираю белье. Да я ведь уже стара, девочка милая, прошла моя молодость!

Слова негритянки о красивых женах господина Омара дали моим мыслям новое направление. Мне очень хотелось задать моей няньке один вопрос, но я стеснялась. Затем все же почувствовала, что она существо низшее и потому не надо ее стесняться.

— Айша! — решилась я. — А я тоже буду женой господина Омара, когда мы приплывем?

Она засмеялась.

— А ты хочешь?

— Не знаю, — я потупилась. — Только ты никому не говори, а то я убью тебя! — странно, как это у меня вырвалось.

И негритянка перестала смеяться и почтительно ответила:

— Никому не скажу, маленькая госпожа, никому!

Мне нравилось видеть капитана, но видеть его подолгу я не хотела. Каждый раз, когда я его видела, мне делалось как-то мучительно, как будто я переставала быть свободной. Мне еще и восьми лет не минуло, а любовь мужчины и женщины я мыслила как нечто грязное и тягостное. Я еще не знала, что любовь может доставлять радость.

Мы плыли в открытом море. Солнце светило ярко и мягко грело. Голубые волны качали корабль, голубое светлое небо поднялось высоко и было веселым. Айша говорила, что это я даю всем хорошую погоду и счастливое плавание. Мне такие речи были приятны.

ГЛАВА 14

Романо, молодой начальник стражи, прервал свой рассказ.

— Когда прекрасная Кларинда повествовала своим милым голосом о морском путешествии, я еще не ведал, что и мне вскоре придется отправиться в открытое море при обстоятельствах довольно неприятных, и плавание мое будет странным образом напоминать плавание Кларинды!

— Эта история всё больше занимает меня! — заметил Жигмонт. — И судьба красавицы, такой необычной, меня даже тревожит! Но как занятно: мы сидим на ступеньке лестницы, ведущей в башенную тюрьму! Ведь ты, мой добрый Романо (позволь мне так называть тебя!), должен отвести меня в тюрьму! Так веди же! Надеюсь, в камере найдется охапка соломы! И ты продолжишь свой занимательный рассказ в покое и уюте!

Романо засмеялся.

— Я узнал вашу смешливость! Я ведь помню, она никогда не изменяла Вам! — сказал он.

— Тем лучше! Итак, веди меня в мою темницу. И охраняй!

Они пошли по лестнице, а когда подошли к темной двери, Романо вынул ключ и отпер ее.

Жигмонт поставил на пол фонарь. Обстановка в его камере оказалась более, чем скромной! Но охапка соломы действительно нашлась. Жигмонт с удовольствием растянулся на этом убогом ложе и закинул руки за голову.

— Садись и продолжай рассказывать! — кивнул он юному начальнику стражи.

Романо сел рядом.

— Боже! Что я делаю?

— Охраняешь меня! — Жигмонт улыбнулся.

— Да, я стал тюремщиком человека, который в свое время спас меня! Я должен помочь вам бежать!

— Что за горячка! Ни в коем случае не должен! Немедленно поймут, что именно ты помог мне бежать! И тебя казнят!

Только и всего! Я совершенно не помню, как и когда я тебя спас! Но я вовсе не желаю теперь губить тебя! Рассказывай! Мне нравится вживаться в чужую жизнь! Я просто должен время от времени вживаться в чужую жизнь, отвлекаясь от своей собственной!

Романо невольно усмехнулся и пожал плечами.

— Ладно! Я буду продолжать! Итак, мой отец, мой старший брат Грегорио и я, тогда еще мальчишка, сидели в саду и слушали прекрасную Кларинду.

— Ей было семь лет и она плыла на корабле! — Жигмонт снова улыбнулся.

— Наконец наше приятное путешествие подошло к концу, — рассказывала Кларинда. — Мы приплыли в большой восточный город-порт. Снова я увидела множество самых разнообразных кораблей, шумную суетню людей, пестроту и яркость; услышала крики, песни, смех. Айшу и меня посадили в крытые носилки. Я слышала стук копыт по мостовой и понимала, что нас сопровождают всадники. Господин Омар и его слуги ехали на лошадях.

Но вот носилки и всадники остановились. Айша вышла, держа меня на руках. Всадники спешились. Мы стояли у ворот большого дома. Ворота были резные, темного прочного дерева; а стены — совсем белые, и вместо окон — белые ниши, продолговатые, с белым узором.

Ворота открылись. И мы с Айшой пошли через сад. Господин Омар и остальные куда-то потерялись. Сад был очень большой. Громко и мелодично пели птицы в листве деревьев. Мы вошли в дом. Долго шли по переходу. Затем оказались в богато убранном покое. Здесь тоже было много ковров, но я сразу увидела, что здешние ковры гораздо красивее и драгоценнее корабельных ковров. У моего отца тоже не было таких дорогих ковров. На возвышении сидела старая женщина, смуглая, волосы были закручены на затылке узлом, на плечи накинута белая шаль, вышитая золотом, платье было красное. Моя негритянка простерлась на ковре перед этой госпожой. Я стояла спокойно, только голову чуть склонила в знак почтения.

— Встань! — сказала госпожа тихим голосом. — Ты останешься при девочке! Как ее зовут?

Должно быть, ей уже кое-что сказали обо мне, но не всё.

— Седеф, — ответила я.

— Она говорит на нашем языке! — госпожа была несколько удивлена.

— Она очень умна! — моя негритянка уже поднялась и стояла, согнувшись в раболепном поклоне.

— Скажи ей, кто я!

— Это госпожа Мюннере! — негритянка обернулась ко мне, не меняя позы, и было смешно глядеть на нее. — Госпожа Мюннере — мать господина Омара! Ее следует почитать!

Я снова чуть наклонила голову, в глаза мне бросились длинные пальцы госпожи Мюннере, унизанные золотыми кольцами, в кольцах сверкали драгоценные камни — алые, лиловые, желтые. Я следила, как солнечные лучи отражаются в них. Окна в этой комнате были тоже продолговатые, но это были настоящие окна и выходили они в сад.

Старуха заметила, что я спокойно разглядываю ее украшения. Ей понравились мои смелость и спокойствие, и, должно быть, поэтому она вдруг улыбнулась мне заговорщически.

С тех пор я жила в покоях госпожи Мюннере. Меня поселили в отдельной комнате, у порога этой комнаты спала моя Айша. Покои матери господина Омара были совершенно отделены от остального дома. Похоже, она не желала видеть никого из своих невесток и внуков. Даже ее сад был огорожен белыми стенами. Несколько раз она при мне принимала господина Омара. Капитан шутил со мной, спрашивал, хорошо ли мне. Я смущалась и отвечала утвердительно. Впрочем, старуха быстро высылала меня из комнаты, она хотела беседовать с сыном наедине. Возможно, приходили к ней и другие домочадцы, но я не видела.

Госпожа Мюннере расспросила меня о моей прежней жизни.

Она с интересом слушала мои рассказы и хвалила мой ум. Я заметила, что мое благородное происхождение не произвело да нее впечатления. Кажется, в том мире, куда я попала, это для женщин не имело значения, здесь в женщинах ценили не голубую кровь и не богатое приданое, но красоту и ум.

Любимым занятием моей хозяйки было чтение стихов и трактатов о математике и медицине. У нее была обширная библиотека. Она принялась учить и меня. Особенно по душе мне пришлись стихи. Я и сегодня могу продекламировать немало персидских и арабских поэм о страстной любви. В этих певучих строках любовь представала настолько прекрасным и возвышенным чувством, что трудно было даже вообразить, будто подобное чувство может существовать в обычной жизни. И я постепенно стала относиться к обыденной действительности весьма и весьма неприязненно. Госпожа Мюннере поощряла меня в этом. Она тоже, казалось, не столько жила, сколько пряталась от жизни. Кроме чтения, госпожа Мюннере была пристрастна к нарядам. Несколько раз в день она переодевалась, меняла драгоценности. Она научила меня украшать лицо и холить тело. При этом она часто говорила:

— Это следует делать ради себя! Никто так не оценит, не поймет тебя, как ты сама!

У госпожи Мюннере было удивительное стекло, широкое, оправленное в золото, это гладкое стекло отражал всё вокруг лучше, чем застывшая в безветренный день водная поверхность. Я приучилась разглядывать себя, узнала свое лицо и свое тело. Но у меня по-прежнему не было ощущения, что мое лицо и мое тело — это и есть я; я не могла себе представить, что эта телесная я каким-то образом связана с моей душой, с моими мыслями.

Я привыкла к своему затворническому существованию. Немного огорчало меня лишь то, что я не слышала музыки. Госпожа Мюннере считала, что человеческие мелодии и инструменты грубы, и потому нет музыки лучше, нежели пение птиц, шелест листвы, шум дождя.

В баню мы отправлялись в закрытых носилках. В эти дни, когда мы посещали баню, туда не пускали других женщин. Служанки расплетали мне косы, раздевали меня, нежно терли душистым мылом. Госпожа Мюннере любовалась мной и тихо говорила, что я — истинное совершенство и потому следует беречь меня, чтобы я оставалась чистой, незапятнанной.

Это существование не казалось мне однообразным, оно несло меня медленно, словно воды спокойной глубокой реки. Иногда я смутно припоминала отца, мачеху, странного старика, собиравшегося чему-то учить меня; и тотчас забывала. Я была вполне довольна своей жизнью. Более того, я и теперь полагаю, что госпожа Мюннере была права и что я создана именно для такой жизни, а всё остальное — ошибка, но ошибка непоправимая.

Моя негритянка Айша свободно ходила по всему дому и порою пыталась сплетничать, но я все эти попытки безжалостно пресекала. Впрочем, о нашей госпоже она мне кое-что рассказала, и я с интересом выслушала.

Госпожа Мюннере была дочерью знатного и богатого человека. Родители души в ней не чаяли, ни в чем не отказывали, баловали, задаривали дорогими подарками. Она росла гордой и капризной. Когда ей исполнилось лет двенадцать, зачастили в дом свахи, но Мюннере не желала выходить замуж. Кончилось всё это тем, что она увлеклась одним из слуг своего отца, молодым человеком, на первый взгляд ничем не примечательным. Родители снова не смогли отказать любимой дочери. Однако вскоре после свадьбы выяснилось, что едва ли молодые супруги будут счастливы. Отнюдь не богатство тестя, не возможность получить выгодную должность привлекали юношу. Ему захотелось сломать гордую девушку, подчинить ее себе. Возможно, это было бессознательное мщение за все годы предыдущей жизни, когда его унижали, попрекали. Увы, супруг Мюннере просчитался. Через несколько месяцев после свадьбы его нашли мертвым неподалеку от большой базарной площади. Полагали, что он стал жертвой ночных грабителей. Вскоре по городу пошли слухи, что убийство подстроил тесть. Но доказать ничего нельзя было. Не было у юноши и родных, никого не беспокоила его участь. Постепенно о нем забыли. Молодая вдова жила уединенно, воспитывала сына. Дед нарадоваться на внука не мог. Умный и храбрый юноша посвятил свою жизнь морю, унаследованное от деда богатство он приумножил и стал одним из самых видных горожан. Он рано женился. Мать радовалась своей искренней привязанности к невестке, но молодая женщина рано умерла. С той поры госпожа Мюннере совсем замкнулась в себе.

Вот какую историю поведала мне моя черная нянька. Я очень привыкла к Айше, но все же считала ее олицетворением скучной и досадной обыденности. Она же, рискуя навлечь на себя гнев госпожи, всё чаще говорила мне о жизни, призывала меня подумать о будущем.

— Зачем брать пример с нашей хозяйки, сладкая моя девочка! Госпожа Мюннере богата и потому может чудить, сколько пожелает! А ты бедна! Вот умрет госпожа, и что ты станешь делать? Надо нам позаботиться о твоем замужестве, дорогая моя!

Но одна только мысль о замужестве, о том, что рядом со мной всегда будет мужчина, была мне противна. Ведь он будет своими глупыми речами обрывать нить моих мыслей, будет докучать моему совершенному телу своими грубыми поцелуями и ласками. Даже моя детская привязанность к господину Омару давно изгладилась под влиянием постоянного общения с его матерью.

Мне уже минуло четырнадцать лет. Я превратилась в настоящую девушку. Однажды в полдень, когда госпожа отдыхала, мы с Айшой сидели в саду у небольшого фонтана, негритянка вышивала, я рассеянно следила за игрой солнечных лучей в тихо плещущих струях. Нянька моя завела свой любимый разговор — о моем будущем, о замужестве. Эти ее речи раздражали меня, казались мне унизительными.

— Оставь! — прервала я ее. — В конце концов госпожа Мюннере выделит мне какую-то небольшую долю имущества и денег, и мы с тобой сможем жить, как жили до сих пор.

— Наивная моя девочка! Да можно ли надеяться на такую причудницу, как наша госпожа?!

Я засмеялась.

— Что ты знаешь обо мне, Айша? В сравнении с теми причудами, что таятся в моей душе, причуды госпожи Мюннере не более, чем скромные отсветы солнечного света в плеске широкой реки жизни!

— Голубка моя, потому-то я и боюсь за тебя! Быть богатой причудницей — одно, но быть причудницей бедной… Ах! И говорить страшно мне о твоей судьбе!

— И не говори! — Я опустила пальцы в воду. — Лучше расскажи мне что-нибудь по-настоящему страшное и таинственное!

Айша знала такие истории и сказки, а я любила их слушать днем, при свете солнца, когда нельзя испугаться.

— Что же тебе рассказать?

— Расскажи о ветрах!

Айша уже рассказывала мне, что в тех краях, откуда она родом, поклоняются ветрам. Люди верят, что ветры могут принимать человеческое обличье. Тот, кто увидит ветер в человеческом обличье, сделается одержимым.

На этот раз Айша рассказала историю о том, как несколько ее односельчан (она тогда была еще ребенком) отправились в лес за хворостом для костров, потому что деревня готовилась к празднику. Они вышли к большому высокому холму и вдруг увидели, что на вершине холма сидит, сгорбившись, одинокая старуха с растрепанными волосами. Парень, который был похрабрее остальных, окликнул ее громко: «Кто ты? Что ты там делаешь?»

— Я ветер! — отвечала старуха. — И теперь вы будете одержимы мной до конца жизни!

И вправду бедняги до конца своей жизни всё влюблялись в старух, словно пытались отыскать ту, что их околдовала.

Конечно, я не верила в эти сказки. В саду было так хорошо. Легкий ветерок доносил аромат роз.

— А этот ветерок, — спросила я. — Такой легкий, душистый. Как ты думаешь, Айша, чье обличье он может принять, если пожелает явиться человеком?

— Обличье красивого юноши! — Айша фыркнула и ниже склонилась над работой.

— Не дразни меня, старуха! — я с досадой плеснула в лицо негритянке воды.

— Издевайся, издевайся над единственным человеком, который тебе предан! — говорила она, притворно сердясь.

Тут к нам подбежала служанка и сказала, что госпожа зовет меня. Я не спеша поднялась.

На другое утро в саду, должно быть, распустились все розовые кусты. Я проснулась от этого прелестного запаха роз. Накинула голубое платье и подошла к окну. Зрелище, представшее моим глазам, совершенно захватило меня.

Не так уж далеко от моего окна стоял юноша, немного постарше меня, в светлых шароварах, в белой сорочке, поверх которой была надета светлая атласная безрукавка. Он стоял с непокрытой головой, темноглазый и темноволосый, еще по-мальчишески худощавый. Он протянул руки к цветущему розовому кусту и на миг нежно прижал к груди цветок, не срывая. И цветок в его ладонях показался мне маленькой нежной розовой птицей. Юноша повернул голову и я увидела его улыбку. Он так удивительно улыбался — смешливо, нежно, безоглядно и самозабвенно.

Какое-то мгновение мне казалось, что это не человек, а дух сада, ветер цветущих розовых кустов. Но тотчас я поняла, что это человек. И тогда мне почему-то стало больно видеть его очарование. Я отошла от окна, присела на постель и заплакала.

Но едва отойдя, я вновь ощутила желание видеть юношу. Я снова подошла к окну. Юноши уже не было.

И снова я вернулась на постель, спрятала лицо в подушку, чтобы Айша не слышала, как я плачу.

С тех пор я думала только о незнакомце. Госпожа Мюннере никаких перемен в моем настроении не замечала. Но от внимательных глаз Айши ничего не могло укрыться. Она пыталась понять, что со мной. И я думала, что ей этого не понять никогда!

Я считала, что мне ничего не нужно от моего незнакомца, только видеть его! Я всё воспроизводила в памяти черты его лица и мне казалось, что я уже видела его прежде. Но где и когда? И вот у меня появилась задача, цель жизни — увидеть его! Но если я видела его здесь, в саду госпожи Мюннере, значит, он — один из домочадцев. К госпоже приходит только сын. Может быть, это один из его слуг? Но как же мне увидеть его? Конечно, на каком-нибудь семейном празднике!

Вскоре, когда Айша завела свой обычный разговор о том, что я нарочно сторонюсь жизни, и, мол, не следует так себя вести, я перебила негритянку:

— Вместо того чтобы ворчать, ты бы лучше помогла мне увидеть какое-нибудь семейное торжество! Ты ведь знаешь, как я тоскую без музыки, без песен!

Круглое лицо няньки расцвело улыбкой.

— Милая моя девочка! Конечно же, мы это устроим! Как жаль, что такая красавица должна тайком слушать пение, не может открыто появиться, чтобы все завидовали ее красоте! Но ничего! Скоро…

Она говорила таким тоном, будто я только что в ответ на ее увещевания наконец-то согласилась выйти замуж! Мне стало неловко. Как глупо я всё придумала! Вдруг, ни с того, ни с сего — тоскую без песен! Прежде я не тосковала! Ах, всё равно! Лишь бы увидеть его! Я повернулась к негритянке спиной и сделала вид, будто усердно разбираю книги. Неужели она догадалась? Пусть! Лишь бы увидеть его!

Мне казалось, что все стихи говорят о нем, о моей любви к нему! Порою мне казалось, что и он любит меня! А разве это невозможно? Разве я нехороша собой? А вдруг и он видел меня и полюбил?

Миновало два томительных дня. Мне они показались годами! Айша ничего не говорила. Меня начало терзать раздражение. Неужели она забыла? Этого не может быть! Или она просто сочла мою просьбу очередной ребяческой причудой, не стоящей внимания?!

На третий день утром Айша расчесывала мои длинные волосы. Кажется, мое раздражение достигло предела. Гребень на мгновение запутался в пышных прядях и причинил мне слабую боль. Этого оказалось достаточно! Я зарыдала.

— Мне больно! Ты видишь, мне больно!

Я уже не владела собой. Я резко обернулась и с силой ударила старуху прямо в грудь.

Тотчас мне сделалось стыдно. С распущенными волосами я выбежала в сад, добежала до фонтана, опустила руки в воду, потом прижала к пылающим щекам мокрые ладони.

Зачем? Зачем всё это случилось? Я ударила беззащитную старуху! Как же теперь я, загрязненная этим поступком, смогу думать о том юноше, таком прекрасном и чистом?! О, я никогда, никогда не посмела бы ударить госпожу Мюннере! От нее я буду таить свое раздражение! А старую няньку, которая обещала мне помочь, я ударила! Сдержит ли она теперь свое обещание? О боже! О чем я думаю, вместо того, чтобы раскаиваться!

Айша с гребнем в руке, запыхавшись, подбежала ко мне.

— Давай же я расчешу твои волосы! Ведь сегодня вечером…

Я тотчас всё поняла. Я кинулась обнимать и целовать негритянку. Она в ответ обнимала и целовала меня. Кажется, мы обе плакали.

— Потерпи, девочка моя! Впереди еще целый день! Нельзя, чтобы госпожа Мюннере заметила…

Весь день я была рассеянна, не слышала обращенных ко мне вопросов, улыбалась невпопад. Госпожа Мюннере спросила, не больна ли я. Я отвечала, что, наверное, простудилась в саду, у меня головокружение, я бы хотела, если можно, несколько дней провести в постели. И — о радость! — она позволила! Отпустила меня!

Я пошла в свою комнату и действительно легла в постель. В постели приятнее было мечтать! Отпустив на волю свое воображение, я видела, как мы, я и он, вместе сидим у фонтана, беседуем, он улыбается мне своей чудесной улыбкой, он любит меня! Но тут я вспомнила о том, что ничего этого быть не может! Он не увидит меня, ведь никто не должен видеть меня, я тайком иду на праздник! Может быть, и я не увижу его! Может быть, он вовсе не из нашего дома! Нет, этого не может быть! А если и он ищет меня? Если он догадается… И я снова предавалась сладким мечтам…

Айша едва уговорила меня поесть. Мне почему-то казалось, что совершая такое обыденное действие, как принятие пищи, я предаю мою любовь! Я тщательно оделась.

И вот переходами, долгими коридорами, отпирая и запирая двери, негритянка повела меня на домашний праздник.

Мы вошли в маленькую и узкую, неосвещенную галерею. Айша велела мне спрятаться за колонну, и сама притулилась рядом.

На нижних галереях, под нами, сидели нарядные, щебечущие женщины и девушки, прикрывая лица дорогими нарядными покрывалами. Во дворе, на деревянном возвышении, устланном коврами, сели мужчины. Они тоже были нарядно одеты. Они играли на разных музыкальных инструментах и пели. Я узнала господина Омара с его длинной флейтой. А рядом с ним… я увидела моего незнакомца! И я сразу поняла, кто он! Единственный в мире, он был все же похож на своего отца, обыкновенного человека, и даже очень похож!

Юноша поднялся и запел. Он пел о любви! Мне стало так больно! Я почувствовала, что сейчас зарыдаю с голос!

— Уведи меня, Айша! Уведи! — шепотом молила я сквозь слезы.

Снова мы прошли кружным путем в покои госпожи Мюннере, где царила ночная тишь. Я поспешно легла в постель, приказав Айше оставить меня. Слезы утомили меня, я уснула.

А когда открыла глаза, комната уже купалась в солнечном свете, и на краю моей постели сидела верная Айша!

— Девочка моя дорогая, помнишь, я тебе рассказывала, что у господина Омара от его первой жены, от той, что рано умерла, остался сын?

Я этого не помнила. Но негритянка продолжала, как ни в чем не бывало:

— Его зовут Реджеб! У господина Омара есть и другие дети, но этот старший и любимый! И бабушка, и отец не станут перечить, если мальчик захочет жениться по любви! А где он сыщет другую такую красавицу и умницу?! Но он и сам неплох! Отец уже несколько раз брал его с собой в плавание! Парень храбрый и сметливый! Теперь одно осталось — чтобы он тебя увидел! Потерпи еще немного, моя перламутровая красавица!

Я быстро села в постели, обхватила негритянку за шею и поцеловала в щеку. Потом бросилась лицом в подушку.

Пришла служанка от госпожи Мюннере, узнать, как я себя чувствую. Я притворилась спящей. Айша ответила, что я еще слаба, но скоро поправляюсь, лекарств, изготовленных лекарем, не нужно, домашние средства скоро поднимут меня на ноги!

Когда служанка ушла, я села и звонко захохотала.

— Тише, услышат! — прошипела Айша и замахала на меня платком. Я прикрыла рот ладонью, но глаза мои смеялись, я знала!

Казалось, вот-вот исполнятся мои мечты! Но жизнь рассудила по-иному. И вот, вместо цветущего сада любви и счастья передо мной раскрылась пустыня бесплодного ожидания!

Вечером того же дня огорченная Айша сказала мне, что юноши уже нет в доме, отец снова взял его с собой в море, а вернутся они не раньше, чем через полгода!

Сердце мое замерло от боли. Я ощутила холод в груди. Мне показалось, что это не случайность. Это подстроено нарочно! Госпожа Мюннере узнала о моей любви и услала внука! Воистину влюбленные безумны! Я пришла в себя и отбросила нелепые мысли! Надо быть терпеливой! Я буду ждать! Полгода — не такой уж большой срок!

Но через полгода Реджеб не вернулся. Прошло еще полгода. Знакомый купец привез весточку госпоже Мюннере от ее сына. Господин Омар писал, что и он, и Реджеб здоровы и скоро будут дома. Об этом письме я узнала от Айши. Сама госпожа Мюннере не стала бы со мной говорить о семейных делах, и не потому что не доверяла мне, просто ей и самой это было скучно. Она предпочитала беседы о поэзии.

Мне уже исполнилось пятнадцать лет. Я чувствовала, что сделалась еще красивее. Я не переставала думать о Реджебе!

Он вернулся, но, не заезжая домой, уехал в столицу. Говорили, что он принят при султанском дворе. И когда Айша пересказала мне это, я загордилась так, как будто Реджеб уже стал моим женихом!

Теперь Айша должна была улучить момент, поговорить с ним обо мне, и тогда…

Теперь надо было ждать возвращения Реджеба из столицы домой. Скоро мне исполнится шестнадцать лет! Меня начали томить телесные желания. Я ощущала, что мои груди наливаются жаркой тяжестью.

Наконец Айша смущенно сказала мне, что ей удалось побеседовать с Реджебом. Он сказал ей, что еще молод, не интересуется женщинами, и тем более не желает огорчать бабушку, лишать ее любимой наперсницы.

— Так он сказал тебе? — тихо спросила я.

— Да, — негритянка опустила голову.

— Быть может, ты уговаривала его жениться на мне! — я пыталась сдержать слезы. — Скажи ему, что я согласна на всё! Хотя бы один раз увидеть его, встретить взгляд его глаз, пусть это произойдет, где ему будет угодно! Ради него я готова прийти в притон, в любое, самое дурное место! Один лишь раз! И после я никогда не обеспокою его! Я исчезну из его жизни! Ступай, найди его! Скажи ему!

Верная Айша стояла молча.

— Чего же ты ждешь?!

Старуха молча бросилась к моим ногам.

— Накажи меня! Избей! Убей! Я обманула тебя!

— Ведь он даже не видел, даже не видел меня! — повторяла я, как в бреду, не слыша слов Айши.

— Я обманула тебя! Я показала ему тебя! Он видел тебя!

— И после этого он сказал тебе, что еще молод и не хочет огорчать госпожу Мюннере?

— Да. Избей меня! Палкой!

— За что? Ты ни в чем не виновата. Всё кончено. Будем жить по-прежнему.

Но я знала, что уже никогда не буду я жить прежней жизнью. Я следила за тем, как меняется мой характер и поражалась этим изменениям. Я сделалась лживой, холодно-лживой. Я притворялась, будто мне по-прежнему интересно в обществе госпожи Мюннере, а сама уже ненавидела эту докучную старуху, моя зависимость от нее уже терзала меня. Айша пыталась утешать меня, убеждала, что первая любовь редко выдается счастливой, что я молода и хороша, что стоит мне только захотеть, и она выдаст меня замуж, я буду счастлива… Эти речи бесили меня! Какое она имеет право сравнивать меня с другими, обыкновенными женщинами, я странная, необычная, вся моя жизнь об этом свидетельствует, и любовь моя необычна! Так я полагала. А на самом деле становилась все более мелочной, злой и подозрительной. Я уже винила во всем Айшу — ведь это она показала ему меня исподтишка, тайком от меня самой! Если бы он посмотрел мне в глаза, увидел бы, как я люблю его; может быть, всё завершилось бы совсем по-иному!

Я перестала смотреться в зеркало. Мне казалось, я увижу там перезрелую старую деву. Я чувствовала, что теперь мое телесное «я» похоже на мои мысли, и это раздражало меня!

Временами я уже ненавидела себя!

И Реджеба я начала ненавидеть. У меня возникало неверное, несправедливое ощущение, будто он предал нашу любовь. Хотя ведь любила одна я, он никогда не любил меня и значит, не мог предать!

В таких мучениях протекли два томительных года. Теперь мне было уже восемнадцать. Я начинала думать о самоубийстве. Только мысль о страшной греховности такого поступка удерживала меня.

Айша называла госпожу Мюннере «богатой причудницей». В определенном смысле Айша была права, моя простодушно-мудрая негритянка. Но госпожа Мюннере не сознавала себя причудницей, она считала свое поведение естественным. Богатство давало ей независимость, ей не приходилось подстраиваться, угождать. А я совсем забыла о своем зыбком положении полувоспитанницы-полупленницы. Хозяйка начала в конце концов замечать, что я отношусь к ней достаточно прохладно, множество мелочей — различные проявления невнимания, порою бессознательно резкие мои ответы на ее вопросы, должны были обижать ее. Она стала думать о том, как бы избавиться от меня. При этом она вовсе не желала мне зла и как бы искренне хотела, то что называется, «устроить мою дальнейшую судьбу». Но, сама того не сознавая, госпожа Мюннере, в сущности, желала наказать меня за то, что я не оправдала ее надежд, не привязалась к ней всей душой. Она заботилась обо мне, любила меня и ожидала в награду ответной любви. И, не получив этой любви, она рассердилась на меня.

Я сидела в своей комнате, когда вошла растерянная Айша. Она принялась сбивчиво говорить, что госпожа Мюннере решила выдать меня за одного из друзей своего сына. Человек этот отнюдь не был беден, но не был и богат. Айша смотрела на меня просительно и особенно напирала на то, что я буду единственной женой господина Карима. Но именно это и пугало меня! Он будет трогать и хватать мое тело своими пальцами! Он будет говорить со мной, будет спрашивать, о чем я думаю. Я буду зависеть от него. Впрочем, Айша сказала, что госпожа Мюннере намерена дать мне приданое, чтобы и у меня было какое-то достояние.

Я твердо решила, что ничего этого не будет! Меня охватило странное спокойствие, я чувствовала равнодушие к себе самой и ко всему на свете. Даже о Реджебе я думала спокойно. Я только знала, что не покорюсь!

Я представила себе, как прихожу к госпоже Мюннере в роли униженной просительницы, я ей докучаю, она досадливо отказывает мне. Мы с ней произносим множество пустых слов. Она призывает меня к благоразумию. В этом ее месть мне, в том, чтобы я жила жизнью, которая противна моей душе! Слова о благоразумии особенно издевательски звучат в ее устах! Она словно показывает мне, что только она, богатая и независимая, имеет право быть неблагоразумной, а такие, как я, должны знать свое место!

Нет, я не пойду к госпоже Мюннере!

Никакого плана действий у меня не было. Я сидела, уронив на колени руки, а моя старая нянька всё говорила, говорила и смотрела на меня. Я подняла глаза. Мне стало ясно: Айша понимает меня. Она вдруг замолчала, потом заговорила, не глядя на меня:

— Завтра отплывает корабль Реджеба…

— Значит, завтра, — спокойно сказала я. — Завтра я уйду. Одна. С собой ничего не возьму. Благодарю тебя за всё, что ты сделала для меня! Госпоже Мюннере я оставлю письмо.

Айша слушала, не возражала мне, только молча кивала. То, что я говорила, вовсе не было разумно, но моя негритянка каким-то чутьем понимала, что прежде всего неразумно отвращать человека от его судьбы!

Я написала письмо госпоже Мюннере:

«Благодарю Вас за всё, что Вы для меня сделали. Я ухожу тайком, не ищите меня. Простите меня за то, что я не оправдала Ваших надежд. Мне хорошо известны Ваш ум и Ваши чувства. Я верю: Вы поймете меня».

Меня всё же тревожила участь моей Айши. А вдруг госпожа Мюннере разгневается на нее?

— Отдай это письмо госпоже Мюннере, — сказала я негритянке. — Посмотрим, как она поведет себя. Когда будешь отдавать письмо, скажи, что меня уже нет в доме. На самом деле я уйду вечером, когда стемнеет. Так что если даже госпожа Мюннере пошлет людей — искать меня, они не найдут меня днем. А искать меня вечером в порту никто не решится. — Вечерний порт — не самое безопасное место, это я знала!

Я собралась быстро. Ни нарядов, ни драгоценностей я не стала брать с собой, хотя и в этой гордости не было ни капли благоразумия. Я надела одно из самых простых моих платьев, приготовила темное покрывало. Ни серег, ни колец — только одно золотое колечко, оно досталось мне после смерти матери, сначала я носила его на шкурке, под одеждой, потом стала носить на пальце.

— Это оно? — Грегорио нежно взял руку Кларинды.

— Да. Оно не покидает меня! — Кларинда улыбнулась, продолжила свой рассказ:

Айша провела меня на чердак. Я осталась в полумгле, среди каких-то сломанных, потерявших прежний свой облик предметов. Сердце тревожно билось. Негритянка пошла отдавать мое письмо госпоже Мюннере. Я ждала.

Наконец Айша вернулась. Я заслышала ее шаги и обрадовалась, но тотчас подумала: а вдруг это кто-то другой, и испугалась, но это была она, моя верная Айша. Госпоже Мюннере она сказала, что я исчезла, но оставила письмо. Прочитав мое короткое послание, госпожа Мюннере некоторое время молчала. Айша боялась ее гнева. Затем госпожа отложила письмо и тихо произнесла:

— Так лучше!

Значит, и она поняла меня! В сущности, если бы не мой побег, она выдала бы меня замуж, и после мучилась бы сознанием того, что просто-напросто отомстила мне за свои обманутые надежды.

Итак, я была свободна! Корабль Реджеба отплывал ночью.

Айша вывела меня из дома. Я обняла и поцеловала ее. Какое счастье, что она молчала! Я тоже не могла говорить. Я закуталась в покрывало и быстро пошла прочь. На глаза навернулись слезы. Я уже чувствовала себя совсем беззащитной, обреченной. Но возвращаться я не хотела ни за что!

Я не знала города, в котором прожила почти десять лет. Но я правильно рассудила, что в портовом городе в порт ведет не одна дорога.

Вечерний порт испугал меня и поразил. Темнота, прорезанная светом факелов, зловещие шумы. Странные, пронизанные какой-то зловещей свободой, движения, жесты, голоса.

Несколько раз я замечала закутанных женщин. Я поняла, что они торгуют собой. Мне показалось, что и они заметили меня и даже следят за мной. Темные узкие улочки пугали меня. Я почти бежала. Уже слышался плеск моря, тяжелый сильный. Я еще ускорила шаг.

Внезапно меня грубо схватили за плечо. Это было неожиданно и страшно. Я не привыкла к такому. Хриплый грубый женский голос спросил:

— Что ты шляешься здесь? Это наша улица!

Я вовсе не предполагаю, будто портовые проститутки приняли меня за конкурентку. Наверняка, они чутьем, которое подобным женщинам свойственно в высшей степени, угадали во мне совсем неопытную девушку и решили поиздеваться. Они видели, что я беззащитна. Оскорбляя меня, они как бы мстили всем тем, кого зовут «порядочными женщинами».

Женщины окружили меня, толкали. В тусклом свете уличного фонаря я различала их лица, страшные какой-то животной грубостью или животной же мелкостью черт. Щеки были густо нарумянены, губы толсто накрашены, глаза подведены. Они тянули меня за одежду, дышали, обдавая мое лицо зловонным дыханием, щипали меня. Одна из них вдруг вытянула руку быстрым обезьяньим движением и схватила меня между ногами. Этого я не могла перенести. Я ударила ее.

— Акрам! Убивают! — завизжала она.

— Пустите! — крикнула я. — Пустите!

Но тут появился огромный грубый Акрам. Это был один из тех, кто околачивается в притонах, гонит нежеланных гостей, собирает с проституток дань. Я увидела тупое, скотское выражение его лица и помертвела. Я поняла, что пощады не будет!

Акрам поволок меня в дом под улюлюканье женщин. Втащил в какую-то каморку, захлопнул дверь и вышел.

Я вскочила с грязного, заплеванного пола. В комнате отвратительно пахло чем-то кислым. О боже! Это были запахи женских выделений, мужского семени и немытых потных тел.

Я попыталась понять, откуда в это помещение проникает свет. Заметила, что лишь занавес-ширма отделяет эту каморку от другой, более обширной комнаты, на цыпочках приблизилась к этой ширме и робко отогнула уголок.

В большой комнате было чуть почище, стояло несколько низких столиков, на которых теплились светильники. Какой-то человек выбивал на бубне монотонную мелодию. Несколько женщин грубо и открыто любезничали с посетителями — сидели у тех на коленях, целовали, как-то утробно урча, говорили грязные слова. Посетители, впрочем, не уступали своим ночным подругам. Остро пахло виноградной водкой. Я вспомнила этот запах. В доме моего отца пили и вино, и водку. В доме госпожи Мюннере не пили.

Еще несколько мужчин вошло в большую комнату. И одного из них я узнала. Это был Реджеб! Он возмужал и он показался мне еще чудеснее. Он держался свободно и уверенно. Легко опустился на маленький круглый стул. Прозвенело оружие, столкнувшись с резным деревом стола. Одна из женщин подскочила к нему. Чмокнула в щеку. Он взял ее за руку, жестом дружеским и мягким. Мне было больно видеть это.

Мне было странно: он, которого я люблю больше жизни, покупает здесь дешевые продажные ласки! Тогда я мало знала мужчин! Продажные ласки, должно быть, тем и привлекательны, что за них дают вполне реальную, видимую плату, а за свою, якобы бескорыстную любовь я вымучивала бы у Реджеба душу!

— Господин Реджеб! — обратилась к нему женщина. — Сегодня для вас есть кое-что! — она указала на занавеску и хихикнула. — Новенькая! Красавица!

Я стояла, вытянув руки вдоль тела, замерев.

— Нет, Анор, — спокойно ответил он. — Сегодня не хочу. Скоро мне на корабль. Не хочется сегодня. Дай лучше вина.

Он улыбнулся своей прежней, смешливой и доброй улыбкой. Душа и тело мои слились в единстве отчаянной мучительной боли. О, если бы он держался гордо и надменно! Но эта дружественность, эта добрая смешливость надрывали мне сердце!

Снова меня назвали «красавицей»! Неужели моя хваленая красота годится лишь на то, чтобы торговать ею или восхищаться, как восхищаются совершенством красивого цветка? Неужели я никогда не узнаю блаженства взаимной любви?

Но испытания этой страшной ночи еще не завершились!

Я поняла, что Реджеб — один из тех, немногих, которые не боятся поступать, как им вздумается, вовсе не заботясь о том, что скажут другие. Ему не хотелось женщины и он спокойно сказал об этом, не опасаясь, что его посчитают слабым. Но я и сама всегда стремилась к независимости. Почему же мы не вместе? А если сейчас я выйду к нему?

Но я боялась! Я боялась, что он посмотрит на меня равнодушно! И тогда всё кончится! А так… Если бы я могла до бесконечности надеяться на то, что, когда он посмотрит в мои глаза, он полюбит меня!..

— Реджеб не желает, зато желаю я! — раздался дребезжащий голос.

Я отпустила занавеску и отпрянула. Поднялось женское гадкое хихиканье. По полу зашаркали, зашлепали ноги. Ко мне вошел человек.

— Убирайтесь! Не смейте подсматривать и подслушивать! Убью! — крикнул он визгливо и опустил занавеску.

Я поняла, что он труслив и робок, что он может быть наглым и дерзким только с теми, кто окажется слабее его. Теперь мне не было страшно. Я откинула покрывало на плечи. Он увидел мое лицо. Он вовсе не был умен. Но понять, что я не из числа продажных женщин, было совсем легко. Лицо его приняло растерянное выражение. Моя красота, моя гордая осанка подействовали на него.

— Кто вы? — тихо спросила я.

— Закариас, купец, — он отвечал покорно и испуганно.

— Меня держат здесь против моей воли! Помогите мне уйти!

— Не могу, не могу! — он попятился. — Нельзя! Здесь и прикончить готовы!

— Стойте! — теперь я заговорила властно. — Скажите вашему другу, что вы хотите увести меня! Ему не посмеют перечить!

Он, конечно, понял, что я говорю о Реджебе!

Я снова прильнула к ширме, отогнув угол занавески.

Закариас подошел к Реджебу, они тихо заговорили.

Вот Реджеб встал. Каждое его движение, каждый жест были исполнены такой естественности, такой свободы!

— Эта женщина за занавеской, она сейчас пойдет с нами, — начал он. — Она не из ваших и с нами уйдет по своей воле. Денег платить не будем.

Никто не посмел роптать, противоречить Реджебу. Впрочем, я объяснила это не только их трусостью; должно быть, Реджеб нередко бывал здесь и обычно платил щедро, не имело смысла ссориться с ним.

Я закуталась в покрывало, так, чтобы не видно было лица. Раздался легкий стук. Стучали костяшками пальцев по деревянной рамке ширмы. Я быстро вышла, склонив голову. Через две-три минуты мы уже шли по улице.

Оба моих спутника молчали.

Сбылась моя мечта! Я была так близко от Реджеба!

Что же мешало мне откинуть покрывало, взглянуть в его глаза, заговорить с ним? Я мало знала себя. Основными чертами моего характера и сейчас остаются робость и упрямство. И тогда я робела. Как я уже говорила, меня страшило возможное равнодушие Реджеба. Затем я вдруг вспомнила — ведь Реджеб сказал Айше, что не хочет огорчать бабушку, лишая ее любимой наперсницы. Увидев меня сейчас, он может просто отвести меня домой. Я чувствовала, что он благороден и добр, но странно, когда я шла рядом с ним, мне вовсе не казалось невозможным такое насилие с его стороны.

Мы приближались к морю. Сильное шумное дыхание волн уже захватывало меня, манило, тянуло вдаль, влекло к бездумным и мне самой непонятным поступкам.

Мы приблизились к темной плещущейся воде. Реджеба ожидала лодка. Он резко обернулся ко мне. Я чуть отпрянула от неожиданности.

— Не бойтесь, — произнес он мягко. — Кто вы? Где ваш дом?

Боже! Какое мучение — слышать его мягкий участливый голос! Опустив голову, я молчала.

— Вы хотите уйти с ним? — он указал на Закариаса. Реджеб спросил это все с той же мягкой почтительностью. Со мной часто бывает такое — в момент, когда надо действовать решительно и разумно, я вдруг совершаю какой-нибудь глупый, нелепый, не приносящий мне никакой пользы, а лишь один вред, порою даже откровенно дурной поступок. И теперь в ответ на вопрос Реджеба я быстро кивнула.

Тотчас Закариас взял меня за локоть. Я не воспротивилась, прикосновение теплых мужских пальцев было даже приятно. Я стояла рядом с человеком, которого любила больше жизни и словно бы нарочно делала все возможное, чтобы отдалить его от себя! Случайный человек сжал мою руку и это было мне приятно! Не было сил разобраться в себе! Я не понимала себя!

Мы сели в лодку. Гребец налег на весла. Снова, как в детстве, меня качали волны. Мне вдруг показалось, что море — это живое существо, оно жалеет меня, понимает, но не может мне помочь!

Лодка подплыла к кораблю. Закариас оказался проворным, через минуту он уже был на палубе. Реджеб не смотрел на меня. Мне спустили лестницу. Я поднялась, Закариас протянул мне руку. Мне хотелось скорее удалиться от Реджеба и быстрыми шагами двинуться навстречу неведомой судьбе. Я чувствовала себя невероятно одинокой.

Лодка, в которой сидел Реджеб, поплыла прочь от корабля. Должно быть, он возвращался на свой корабль. Его корабль отплывет сегодня ночью. Нам суждено плыть в разные стороны.

В тесной и темной каюте Закариас положил мне руку на грудь. Этот жест вызвал во мне отвращение. Я резко отбросила его руку.

— Не прикасайтесь ко мне!

Он послушно отошел.

— Чего же вы хотите? — спросил он с некоторой досадой.

— Куда плывет корабль?

Закариас назвал город. Бог знает почему, я обрадовалась. Это был тот самый город, куда меня когда-то привез голубоглазый старик.

— Мне нужен этот город!

Закариас помялся.

— Я думал, ты… вы… останетесь со мной…

Сама не понимаю, почему я отвечала так, а не иначе!

— Это будет зависеть от многих обстоятельств. Возможно, я останусь с тобой. Но если ты допустишь малейшую подлость по отношению ко мне, ты навсегда потеряешь меня!

Он пожал плечами. Затем поспешно и неискренне откликнулся на мои слова:

— Да, да! Конечно!

Я понимала, что ему нельзя доверять. Но он трус. Посягнуть на мое тело он не посмеет. Его подлые поступки будут (а я не сомневалась в том, что они будут!) совсем в другом роде.

— Я скажу, что со мной сестра! — сказал Закариас.

— Да, это хорошо.

Я заметила — ему доставило удовольствие то, что я согласилась с ним.

— Я хотела бы остаться одна.

Сначала он пожал плечами, дернул головой, затем согласился, но снова поспешно и неискренне.

Неделю мы были в плавании, может быть, чуть больше. Я была в каюте одна. Закариас приносил мне еду и воду для умывания и был почтителен. При дневном свете он хорошо разглядел меня и наговорил мне много комплиментов по поводу моей красоты.

— Ты, видно, благородного происхождения?

— Да, — отвечала я.

— Вряд ли ты захочешь остаться со мной!

— Это будет зависеть от моих жизненных обстоятельств и от твоего поведения, — спокойно сказала я.

Я пыталась понять ход его мыслей. Он мог подумать, что такую красавицу ему не удержать, и тогда… Ну, конечно же своей выгоды он не упустит — он захочет просто продать меня! Как странно, как странно, я думала обо всем этом с таким спокойствием. Я заставила себя не думать о Реджебе. Я боялась, что если стану думать о нем, впаду в такую тоску, в такое отчаяние!..

Наконец мы приплыли. Я уже немного разобралась в себе. В сущности, я сама выбрала ту жизнь, которой ныне живу. В этой жизни мне странным образом необходимы обстоятельства тяжелые, давящие и стесняющие меня, иначе я буду себя чувствовать дурно в этой жизни. Я предпочла бы жить по-другому. Но как этого достичь, я не знаю. И нынешнюю мою жизнь я предпочитаю той, какую вела в доме госпожи Мюннере.

Мы с Закариасом сошли на берег. Город разочаровал меня. Я вспомнила свое детское восхищение кипучей жизнью порта, ярким морем. Теперь ничего этого не было. Я тупо и печально завидовала себе прежней, маленькой девочке, радостной и преисполненной смутных надежд; тогда мне было хорошо, тогда я еще не знала Реджеба, теперь же меня все более охватывает чувство безысходности.

Закариас прошелся по лавкам. Он спросил, не надо ли мне чего, даже приценился к суконному теплому плащу, но услышав от хозяина лавки цену, поспешно повел меня на улицу. Видя это, я спокойно сказала, что мне ничего не нужно. Мы пообедали в харчевне. Да, он был прижимист, деньги тратить не любил. Думаю, он понял, что я с ним не останусь. Он и сам этого уже не хотел, я казалась ему странной, а все странное отвращало его. Но я почувствовала, что он хочет отомстить мне за то, что я не буду ему принадлежать. Казалось бы, это нелепо — мстить другому человеку за то, что он или она не любит, не может полюбить тебя! Однако люди, даже отнюдь не такие мелочные, как Закариас, мстят за это, и мстят жестоко! Особенное раздражение вызывает человек, который прежде любил тебя, а нынче не любит!

Таким образом рассуждала прекрасная Кларинда о любви. Внезапно Грегорио схватил ее руку и покрыл поцелуями нежную ладонь. Естественным движением красавица наклонилась и нежно поцеловала его в губы. Отец улыбнулся. Кларинда продолжила свой рассказ.

— Угроза мести мелочного подлеца представляет собой одну из самых страшных опасностей. Я это чувствовала, я ощущала свою беззащитность; но я ведь могла просто-напросто уйти куда глаза глядят! Думаю, Закариас даже не решился бы удерживать меня. А я не уходила. Да, я немного узнала себя и, если бы я могла, я бы сторонилась, избегала себя, я была такой странной, мои действия не подчинялись нормальной, обычной логике, я почему-то стремилась нанести вред, причинить зло себе самой!

Темнело. Закариас привел меня в какое-то подозрительное портовое заведение. Он сел к столу, спросил вина и стал играть в кости. Я сжалась в углу, закрывшись покрывалом. На меня поглядывали. Темное помещение с низким потолком было пропитано грубостью и похотью. Не надо думать, будто вся эта ситуация доставляла мне хоть малейшее удовольствие! И мучительное ощущение собственной беззащитности, и страх, и безысходность тоже не доставляли мне удовольствия! И все же я не уходила, не пыталась направить свою судьбу в другое русло, я тупо и странно продолжала мучить себя.

Потом я ощутила, что один из сидящих, юноша с простецким лицом, по виду слуга, испытывает ко мне нежное чувство. Тогда я впервые поняла, что самое мучительное и неприятное для меня, что когда меня любит человек, которого я не могу полюбить.

Между тем, Закариас проиграл свои деньги. На короткое время я даже испытала к нему что-то вроде интереса и уважения. Да, на очень-очень короткое время! Но как забавно (именно забавно!) сочетались в его натуре мелочность и широта; не противоречили друг другу, нет, но сочетались!

Человек, выигравший деньги Закариаса, был очень некрасив, даже уродлив, горбатый, с торчащими зубами, напоминавшими клыки. Но глаза его, чуть раскосые, блиставшие неприкрытым коварством, злобой и мужской силой, таили в себе определенную привлекательность. Странно, что я не помню его имени! А почему это странно, вы сейчас поймете!

Закариас поднялся, пошатываясь, и предложил горбуну сыграть в последний раз. При этом весьма оригинальное условие поставил Закариас — в случае выигрыша он получает назад свои деньги, а в случае проигрыша я отдаюсь тому, кто этого пожелает, и сама назначаю цену!

Я не могу сказать, что эти слова Закариаса были для меня неожиданностью! Я ждала чего-то подобного! Но до сих пор я мучила свою душу, а не тело! Неужели теперь у меня возникло бессознательное желание терзаний для своего тела?

Я спокойно спросила Закариаса, помнит ли он о своем обещании не поступать со мной подло. Он просто-напросто отмахнулся от меня и сказал, что должен вернуть свои деньги.

Почему же я не уходила? Ведь я еще могла уйти!

Но вместо того, чтобы уйти, я спокойно поднялась и сказала, что тот, кто сблизится со мной, должен будет отдать Закариасу тысячу золотых, а затем получить от меня удар кинжалом, прямо в сердце!

Наступило молчание. Такая перспектива никого не привлекала. Но и насильно никто не пытался овладеть мною. Я было подумала, что вот оно, ситуация разрешилась, кончился этот эпизод в моей жизни, сейчас я уйду навстречу новым событиям, страдать суждено только моей душе, тело же останется нетронутым!

Но судьба распорядилась иначе!

Горбун согласился, принял мои условия. И вот я поднялась и пошла за ним. Я сознавала, что это дурной поступок, что я действую себе во зло, что я отдаляю себя от Реджеба на расстояние немыслимое! И я шла.

Где все произошло? Кажется, это была какая-то темная пристройка во дворе. Я поняла в ту ночь, какую силу имеет мужская телесная любовь, как, поднявшись на самую высокую грань, любовь эта одухотворяется…

Горбун принадлежал к разряду людей, телесно талантливых. Его тело, нежное, жесткое, страстное, было умным! И этот телесный ум бросал свой отблеск и на душу горбуна.

Сначала мое нетронутое тело лишь безвольно предавалось его страсти. Но уже через несколько мгновений исчезли тяжесть и неудобство, и боль, и осознание некрасивости, непристойности того, что происходило. Я стала отвечать на его страсть. Мы дышали единым дыханием. Мои ноги, руки, губы осознанно двигались, доставляя мне удовольствие. Мои ощущения отличались болезненностью, но эта была сладостная мука. Мое тело обрело странную свободу и одухотворенность. Я не испытывала ни стыда, ни угрызений совести.

Мы оба молчали, не произносили ни слова. Но мне казалось, что мы высказали друг другу самое сокровенное, раскрыли самое чистое и прекрасное…

Мы поднялись. В темноте смутно светились наши тела. Посмотрев на него, я вспомнила древнюю легенду о существе, наделенном бычьей головой и человечьим телом; оно, это существо, вышло из моря, и царица могучего островного государства полюбила это странное существо…

Мы оделись молча. Молча он возвращался, я молча следовала за ним.

Вдруг я ясно ощутила, что с каждым шагом чары любви, облагородившие этого человека, спадают с него. Но я забыла о мною же поставленных условиях. Я шла, снова пытаясь разобраться в себе.

Остальные ждали.

Что произошло дальше?

На моих глазах горбун превратился в то, чем и являлся изначально, в грубого порочного человека. Я по-прежнему сжалась в углу, кутаясь в покрывало. Горбун что-то говорил обо мне. Потом Закариас получил свои деньги. Да, кажется, так и было. Я уже помнила, что должна убить горбуна. Это ведь было мое условие. Но мне казалось, что это не случится.

Закариас стал требовать, чтобы я убила горбуна. Да, кажется, так. Я взяла кинжал Закариаса. Горбун визжал и пытался убежать. Было ли это проявлением его природной трусости, или он, так же как и я вначале, не верил в саму возможность такого убийства, не знаю. Мне постепенно сделались докучны и Закариас, и горбун, и эта грязная комната. Горбуна держали. Я подошла, держа кинжал. Я знала, где у человека сердце. Я все еще не сознавала, что сейчас произойдет убийство. Я замахнулась, зажмурила глаза и ударила. В сердце!

Я знала, что я убила человека. Но появилась смутная мысль, что это как бы не настоящее убийство и потому и нет у меня сожаления или угрызений совести. И еще мне казалось, что то, что произошло между мной и горбуном, как бы дало мне право убить его, будто это было нечто вроде мщения за поруганную честь! О, только не это! Подобное толкование моего поступка показалось бы мне просто смешным! Нет, нет! Убийство горбуна, то, что именно я убила его, явилось как бы продолжением, логическим завершением нашей с ним близости. Я не знаю, насколько ясно мне удается объяснить, понимаете ли вы меня…

Но все происшедшее утомило меня. Голова кружилась. Я уже не могла наблюдать и понимать. Застучали копыта. Приехал ночной дозор. Почему-то завопил хозяин. Закариас повел меня на улицу. Рассветная прохлада освежила меня. Я простилась с Закариасом, не слушая его оправданий, впрочем, достаточно вялых.

И снова я шла по улице в порту, одна, кутаясь в свое темное покрывало. Эти узкие портовые улочки, эти люди, толкущиеся на них, уже начали раздражать меня. Мне хотелось уйти подальше от этих мест. Это был большой город. Я шла быстро. Солнце начало припекать. Мне захотелось есть. Без особого труда я нашла рыночную площадь. Здесь теснились прилавки и лавчонки. Мешались теплые душистые запахи свежеиспеченного хлеба и аромат фруктов — с влажным дыханием овощей, с терпкой острой вонью мяса, рыбы, козьего сыра. В темноте лавчонок внезапно вспыхивали пленительные отсветы шелка, горячим светом полыхал благородный блеск золотых украшений. Стоял ровный гомон зазываний, обычный шум торговли.

Быстрым шагом я несколько раз обошла рынок. Я внимательно наблюдала. В сущности, я искала возможность незаметно взять с какого-нибудь прилавка хлебец, яблоко или орех. Улучив момент, я осуществила свой замысел. И, спрятав добычу под покрывалом, свернула в переулок. Мне было стыдно красть, но я утешила себя тем, что взяла совсем немного — два хлебца, яблоко и горсть гороха.

Переулок вывел меня на небольшую круглую площадь. Посредине площади был установлен фонтан. Я не стала разглядывать его внимательно, заметила только, что он, должно быть, очень старой работы, и что вода не взмывает вверх светлой струей, а застыла зеленоватой жидкостной массой внизу.

Я присела у фонтана и позавтракала. Разумеется, после такой насыщенной переживаниями ночи все мне показалось превкусным — и хлебцы, и яблоко, и горох!

Никто не обращал не меня внимания. Городские улицы и площади я уже начала воспринимать, как некий лабиринт, по которому я кружусь бесплодно и утомительно. Я решила идти за город. Никакой определенной цели у меня не было. Я просто делала то, что мне хотелось делать.

Я шла по дороге, мощенной большими каменными плитами. Должно быть, эту дорогу замостили в стародавние времена. Плиты выглядели совсем древними. Вдоль дороги росли оливковые деревья. Потом я увидела виноградник. Среди зеленых узорных листьев красовались черные гроздья. Я увидела девушек, они собирали виноград. Я подошла к ним и спросила, куда ведет эта дорога. Но названия, которые я услышала, ничего мне не говорили. Одна из девушек сказала, что я очень красива и угостила виноградом. Мне понравилась эта простодушная похвала. Я откинула покрывало и принялась ощипывать большую гроздь, поданную мне девушкой. Солнце осветило мои волосы. Раздались новые похвалы моей красоте. Я спросила девушек, не могу ли я помочь им. Они охотно согласились. Мне дали плетенку и я стала собирать виноград. Потом поела вместе с девушками. Можно было сказать, что эта еда была моим заработком. И мне было приятно, что я смогла что-то заработать честным трудом.

Я попросила девушку, которая первая восхитилась мной, обменяться со мной платьем. Я сказала, что мне это нужно, что я иду издалека и хочу быть одетой, как местные жительницы. Девушка удовлетворилась этими нехитрыми объяснениями. Я говорила с ней свободно. Оказалось, я не забыла язык, который мне довелось слышать в детстве. Девушка повела меня в деревню. В маленьком беленом доме, увитом плющом, она взяла мое платье и дала мне свое. Мое платье показалось ей дорогим, хотя среди платьев, которые я носила в доме госпожи Мюннере, это могло считаться самым скромным. Славная девушка увязала мне в узел сыра, хлеба, яблок и заплела волосы в две косы, так заплетали все здешние девушки. Я поблагодарила ее. Она вывела меня на дорогу и я пошла дальше.

Мысль о том, чтобы жить своим трудом, занимала меня все сильнее. Я вспомнила, что еще в детстве, странствуя с голубоглазым стариком, я научилась стирать одежду, а в доме госпожи Мюннере овладела искусством вышивания. Может быть, я смогу зарабатывать себе на хлеб…

Было тепло. Идти мне нравилось. Просто идти вперед, без всякой цели. Я не думала ни о том, что произошло ночью, ни о Реджебе. То все было из другой какой-то жизни и как будто и не имело никакого отношения ко мне, к девушке в голубом платье, с узелком в руке, с двумя длинными косами…

Изредка мимо меня проезжали повозки, груженые виноградом. Возницы пошучивали со мной безобидно. Я шла с открытым лицом, перекинув через руку свое темное покрывало.

Вечерело. Девушки и молодые женщины с песнями потянулись из виноградников. Я задумалась о ночевке. Хотела было попроситься ночевать в какой-нибудь деревенский дом, но после решила, что лягу спать на воздухе.

Я свернула с дороги в рощу. Села у ручья, перекусила. Постелила на траву свое покрывало, завернулась в него и вскоре крепко уснула.

Несколько раз я просыпалась ночью, открывала глаза и видела высоко, среди слабо колышущейся древесной листвы, яркие звезды в темном небе. Ночные шорохи не пугали меня; а рано утром разбудило меня громкое пение птиц.

Я умылась, поела и снова пустилась в путь.

Так я пришла в тот самый городок, где после встретилась с Грегорио.

Я увидела придорожный трактир, и он показался мне чистым. Переговорила с хозяином и его женой, и они взяли меня на кухню — мыть посуду. Может показаться странным, что я, молодая женщина, уже успевшая немало испытать, повидавшая грязные комнаты портовых притонов, придавала такое значение порядочности, чистоте, опрятности. Но я не нахожу в этом ничего удивительного, по натуре я вовсе не обитательница узких улочек и подозрительных каморок.

Хозяйка отвела мне небольшую комнату, где жила еще одна служанка, немолодая, но пытавшаяся казаться еще достаточно молодой. Одно обстоятельство порадовало меня — и хозяева трактира, и слуги, и служанки относились ко мне почтительно. И ведь это странно — почтительное отношение к бедной одинокой девушке. Была ли тому причиной моя красота? Думаю, что нет. На свете немало красавиц, которых мучат грубостью. Просто мне хотелось, чтобы со мной обращались почтительно. У меня было такое желание. Разумеется, вы можете сказать, что у каждого из нас множество желаний, на которые ни малейшего внимания не обращают окружающие. Но я уверена, что существуют желания, настолько захватывающие твою душу, что и окружающие тебя люди невольно повинуются этим твоим желаниям. К сожалению, мы над своими желаниями не властны, оттого многие из них не исполняются вовсе, а иные исполняются совсем не так, как нам бы хотелось.

Я работала с удовольствием, мыла тарелки, чистила медную посуду. Было приятно видеть вокруг чистоту, созданную твоими собственными руками.

Однажды хозяйка позвала меня — принести чистые тарелки. В комнате за столом сидел молодой человек. Это был Грегорио. Первое чувство, которое я испытала к нему, было — досада. Я подумала — вот юноша, уже готовый влюбиться в меня, а я никогда не полюблю его, он примет вид мученика, а я невольно буду чувствовать себя виновной.

Но если я за что и люблю жизнь, так это за то, что не успеешь облечь ее уроки в некие твердые заповеди, как она сама уже спешит их опровергнуть, именно это в жизни и прелестно!

Бережное внимание, которым окружил меня Грегорио, искренность этого юноши — постепенно покорили меня. Я почувствовала себя любимой человеком, к которому и сама неравнодушна. Я приняла предложение Грегорио переселиться к нему. Так, впервые я сделалась хозяйкой дома. Теперь я могла убирать комнаты по собственному вкусу, заказывать кушанье. Но самое чудесное — это исполнять желания человека, любящего тебя!

Многое из того, о чем я сейчас вам поведала, Грегорио уже знает!

ГЛАВА 15

Романо, молодой начальник стражи, получал явное удовольствие, ведя рассказ от имени прекрасной Кларинды, воспроизводя ее интонации, сам строй ее милой речи! Вот он вздохнул, поудобнее устроился на соломе рядом с Жигмонтом и продолжил.

— Кларинда замолчала. Отец не торопился говорить. А я, мальчик, услышал столько нового в тот вечер, что еще должен был осмыслить все это.

Мы сидели молча, глядя на темную садовую зелень. Наконец отец заговорил, он обратился к старшему брату.

— Что ты скажешь, Грегорио?

Грегорио поднялся, в волнении сжал пальцы и ответил следующим образом:

— Отец! Я уверен, что то, что ты сейчас услышал, показалось тебе по меньшей мере странным! Я даже не удивлюсь, если узнаю, что многое в рассказе Кларинды возмутило тебя! Но мне кажется, что я понимаю эту удивительную девушку лучше, чем кто бы то ни был! И это потому, что я люблю ее! Когда любишь человека, тогда не испытываешь желания наставлять, исправлять его, нет, тогда просто понимаешь мотивы его поступков, жалеешь его, пытаешься помочь ему! В сущности, Кларинда очень беззащитна и чиста! Она похожа на оба своих имени — «Кларинда» — «светлая» и «Седеф» — «перламутр». В ней есть какая-то извечная свободность ребенка! Я не могу назвать ее женщиной, в ней сильно какое-то странное ощущение девственности — цветение, чистота, радуга надежд!

Отец с явным удовольствием слушал старшего сына.

Кларинда вздрогнула, когда Грегорио сказал о двух ее именах. А когда он заговорил о девственности, она нежно засмеялась и очаровательным движением взяла его руки в свои.

— Ах, Грегорио, милый, по твоим словам выходит, что я всего лишь — несчастная старая дева, весь свой век живущая несбыточными надеждами! Что ж, возможно, ты и прав! — она посерьезнела.

Грегорио порывисто прижал к губам своим ее ладони.

— Я не знал прежде, что у меня такой умный старший сын, — тихо проговорил отец. — Признаюсь, я почитал моего Грегорио неудачником. Или это любовь так умудрила тебя, Грегорио?

— Любовь, — произнесла Кларинда, — явилась всего лишь ключом, мессир Джакомо, ключом, отворившим сокровищницу, в которой хранились тонкий ум и нежные чувства вашего сына!

Грегорио склонил голову.

— За чем же дело стало! — воскликнул отец. — Надо готовиться к свадьбе! Мы удивим весь город! Пусть увидят, какая невестка у лекаря Джакомо! Какому королю, какому герцогу доставалась подобная супруга!

Грегорио и Кларинда смущенно молчали.

— Что же вы? Грегорио! — отец недоумевал.

— Мне трудно говорить об этом, — начал Грегорио. — Если я просто скажу, что Кларинда не хочет быть моей женой, ты подумаешь, будто можно уговорами добиться ее согласия. Но я давно уже понял, что это не так. Она желает быть свободной! Ведь ее любовь и меня сделала свободным, как бы высвободив мою подлинную природу!

— Ну, поступайте, как знаете! — отец насупился.

— Дорогой мессир Джакомо! — Кларинда встала перед ним, — Грегорио знает, узнайте и вы! Я не могу стать его женой, потому что я люблю другого человека! Я люблю его и предчувствую — когда-нибудь мы соединимся и не разочаруемся друг в друге! Я откровенна с вами! Мне больно, что он не может насладиться моим юным расцветом! Я не понимаю, почему судьба наша такова, но она именно такова! Простите меня!

Я подумал об этом таинственном Реджебе, которого любит такая удивительная девушка, и позавидовал ему!

Отец развел руками.

— Кларинда — это Кларинда! Она — единственная! — Грегорио улыбнулся грустно.

От меня не укрылось то, как вздрогнула Кларинда при слове «единственная».

ГЛАВА 16

Итак, мой брат и прекрасная Кларинда решили остаться в усадьбе. Отец объехал нескольких соседей, сельских дворян и вскоре распространилась весть о том, что Грегорио женат на девушке благородного происхождения, которая после смерти родителей вынуждена была пойти в услужение. Но насколько Грегорио превосходит ее богатством, настолько она превосходит его знатностью. А по характеру они схожи, оба немного нелюдимы, потому и предпочли жить замкнуто. Так говорил соседям мой отец. Уж не знаю, насколько они ему поверили, но брата и Кларинду оставили в покое.

Я не переставал думать о Кларинде. Часто я пытался представить себе ее приключения. Более того, я полюбил бродить в порту и все засматривался на корабли, прибывающие с Востока. А вдруг на одном из этих кораблей приплывет Реджеб? Когда отец случайно узнавал о моих прогулках, мне от него доставалось на орехи, он считал портовые улочки самым неподходящим для меня местом, и в общем-то был прав! Может показаться странным — неужели я хотел, чтобы Грегорио и Кларинда разлучились? Разумеется, нет! Просто Грегорио для меня был обычным человеком, а Кларинда и ее таинственный Реджеб являлись в моем воображении какими-то сказочными героями, которым суждено воссоединиться после долгой разлуки!

Однажды Кларинда в сопровождении Грегорио посетила наш городской дом. Они провели у нас целый день. Помню, что со мной она беседовала о конях и оружии; оказывается, она и в этом знала толк! Ее заинтересовало приготовление лекарств, и отец с удовольствием показал ей свой кабинет и лабораторию. Вдвоем с матерью она распорядилась приготовлением обеда, и кушанья в тот день отличались необычайно тонким вкусом.

Когда Грегорио и Кларинда уехали, мать в задумчивости сказала:

— Не знаю, радоваться мне за моего старшего сына или пожалеть его…

— За что же его надо жалеть? — удивился я.

— Пожалеть его можно, потому что эта красавица едва ли долго пробудет с ним, и какова-то будет его дальнейшая жизнь… Но все-таки я рада за него, ведь он счастлив, и думаю, мало кому выпадало такое счастье — соединить свою судьбу с судьбой удивительной и странной девушки; она, как волшебная птица! Но когда она покинет моего сына, не помешает ли ему память о ней жить дальше? Нет, милый Романо, для тебя я не хочу подобной судьбы!

А я подумал о том, что никогда прежде моя мать не говорила так красиво! И в этом я увидел влияние, воздействие Кларинды! Человек, очарованный ею, обнаруживал черты благородства, совершал неожиданно для самого себя странные поступки. Такова была она, наша Кларинда! Я искренне гордился ею и считал себя близким ей человеком, ведь ее любил мой брат!

Прошло какое-то время. Однажды отец вернулся домой заметно огорченным и встревоженным.

— Сегодня в городе два случая лихорадки! У обоих больных тело покрыто пятнами, темными и горячими. Боюсь, не чума ли это?

— Должно быть, это какая-то чужеземная болезнь, — сказала мать. — Не проводили ли заболевшие много времени в порту?

— Ты права! Оба — купцы и то и дело ездят в порт за товаром!

— Ты и в самом деле полагаешь, что это чума? — мать испугалась.

— Полной уверенности у меня нет! Пока что обоих трясет лихорадка, пульс учащенный, сильный жар.

— И что ты сделал? — спросил я.

— Пустил кровь, — ответил отец. — Сейчас приготовлю микстуру и буду их поить.

— Дай бог, чтобы они поправились! — искренне пожелала мать.

В тот вечер я скоро позабыл об этом разговоре. На следующий день отец рано ушел из дома. Возвратился он позднее обычного. Позвал мать к себе в кабинет и запер дверь. Конечно, я знал, что подслушивать дурно, но подкрался к запертой двери и припал ухом к замочной скважине.

— Дело плохо! — говорил отец. — Один из тех двоих умер! Второму хуже! Первый умер, как мне кажется, от сильного поноса, который вызвал необычайную слабость. К моменту смерти темные пятна сошли, жар спал.

— Но, может быть, это случайная смерть? — предположила мать.

— Не думаю! В доме умершего, похоже, тоже не думают так!

— Но второй еще может поправиться!

Отец ничего не ответил.

Поздно ночью меня разбудил громкий стук в дверь. Я выбежал из своей комнаты, полуодетый. Встревоженная мать провожала отца. Чьи-то чужие слуги торопили его. Оказалось, жена одного из купцов, заболевших странной болезнью, тоже почувствовала себя плохо. Послали за моим отцом.

Мы с матерью не ложились, ждали его.

Отец воротился лишь под утро. Он был мрачен и встревожен более обычного.

— Умер второй больной. Его жена больна той же болезнью. Заразилась и служанка, — коротко бросил он матери и быстро прошел в лабораторию — готовить лекарство.

ГЛАВА 17

Через несколько дней стало ясно — город охвачен эпидемией. Заразная болезнь со смертельным исходом косила людей.

По настоянию матери наш старый слуга отвез меня в усадьбу, где жили Грегорио и Кларинда. В письме к ним мать писала об эпидемии, охватившей город, просила приютить меня и объясняла, что сама не приедет, поскольку не хочет оставлять отца. Прочитав это письмо, Кларинда и Грегорио немедленно отправились в город. Они отказались взять меня с собой, несмотря на все мои просьбы, и приказали слугам хорошенько присматривать за мной, чтобы я не сбежал в город.

В городе Кларинда и Грегорио тотчас взялись самоотверженно помогать отцу. Они вместе с отцом готовили лекарства, посещали больных, ухаживали за ними.

Особенно отличалась Кларинда. Она проявила удивительные способности и легко овладела многими тайнами лекарского ремесла.

После мне рассказали, как выглядел наш город в те страшные дни. В порту горели костры. Черные столбы дыма поднимались к небу. Это значило, что город охвачен болезнью. Корабли не смели заходить в порт. Опустела рыночная площадь. Люди бежали из города, опасаясь заразы. В обезлюдевшие дома забирались шайки грабителей. Могильщики в черных балахонах с капюшонами подбирали на улицах трупы, сваливали в повозки и увозили на кладбище, где хоронили в общих могилах — огромных ямах, залитых известью.

Страшная болезнь не пощадила и нашего дома. В живых осталась лишь старая служанка да слуга, вместе со мной уехавший в усадьбу.

Когда я вернулся в город и вошел в дом, навстречу мне вышла Кларинда. Я обрадовался. Она одна не изменилась, осталась все такой же красивой и милой. Она не выглядела усталой или изможденной, но лицо ее было серьезным. Дом показался мне непривычно пустым. Кларинда спокойно взяла меня за руку и повела в комнаты. Мы с ней обошли дом. Не было ни прежних слуг и служанок, ни отца и матери, Грегорио я тоже не видел. Кларинда накрыла на стол. Мне было приятно обедать вдвоем с ней. Чувствуя себя взрослее, чем на самом деле, я немного робел. Когда мы поели и служанка убрала со стола, Кларинда немного посидела молча, затем спокойно сказала:

— Романо, отца и матери больше нет. Ты и Грегорио, вы остались одни. Будь внимателен к брату.

Кажется, она больше ничего не сказала, но у меня было ощущение, будто она произнесла длинную разумную речь. Когда я узнал о смерти отца и матери, мне захотелось плакать, но серьезность и спокойствие Кларинды не дали мне заплакать. Она говорила просто, не утешала меня, но почему-то слезы вдруг показались мне чем-то неестественным. Я печалился тихо. Я поднялся из-за стола и сказал Кларинде:

— Я должен побыть один.

Она кивнула.

Я долго сидел в своей комнате, вспоминал родителей, думал о брате, о том, как сложится моя жизнь. Меня больно кольнуло то, что Кларинда не упомянула о себе. Она сказала «ты и Грегорио». А разве она не с нами?

Из своей комнаты я слышал, как брат спросил Кларинду:

— Ты сказала ему?

— Да.

— Как он принял?

— Как сильный человек.

— Что бы я делал без тебя!

Они прошли в другую комнату и я не знаю, о чем они говорили дальше. Я немного гордился собой, ведь Кларинда назвала меня сильным человеком! Эта гордость отвлекала меня от тоски по родителям.

После я узнал, что и отец и мать заразились, помогая больным, которых лечил отец. Мои родители скончались на руках у Грегорио и Кларинды, которые не оставляли их до самого последнего их вздоха. Кларинда и Грегорио похоронили отца и мать честь-честью, в нашем семейном склепе.

Эти тяжелые дни очень изменили брата. Грегорио похудел и снова стал выглядеть мрачным и нелюдимым. Но если прежняя его нелюдимость была нелюдимостью замкнутого юноши, то теперь это был мужчина, много переживший и явно чем-то обеспокоенный.

Но причина его беспокойства недолго оставалась для меня тайной. Кларинда!

Она по-прежнему оставалась спокойной и серьезной, вела хозяйство, заботилась о нас, но я все время ощущал, что душой она отдалилась от нас, что она не с нами.

Как-то раз во время обеда Грегорио обратился к ней:

— Может быть, нам всем вернуться в деревню?

— Думаю, этого делать не следует. Ты должен позаботиться о том, чтобы Романо получил образование.

— Да у него только оружие и кони на уме, — невесело усмехнулся мой брат. — Этому молодцу одна дорога — в солдаты!

Я шумно прихлебнул суп.

Кларинда склонила голову над тарелкой.

Грегорио поднялся со стула.

— Кларинда, скажи, что я должен сделать!

— Ничего не нужно.

— Но я не могу так! Это невыносимо! Дай мне слово…

— Это невозможно! — перебила она.

Грегорио с шумом отбросил стул и вышел из комнаты.

ГЛАВА 18

В доме у нас после смерти родителей оставалось всего двое старых слуг — слуга и служанка. Никому из нас не хотелось, чтобы новые слуги распоряжались мебелью, предметами домашней утвари, всем тем, к чему прикасались руки отца и матери, руки умерших слуг. В доме было мало людей, поэтому казалось, что в комнатах пусто, просторно.

В тот день я ушел рано, долго бродил по улицам, заглянул к знакомому оружейнику. Город постепенно принимал свой обычный вид. Открылись лавки, зашумел рынок, оживился порт, нарядные дамы и кавалеры появились у окон старинных дворцов.

Когда я вернулся домой к обеду, мне почудилось, будто произошло нечто ужасное. Все оставалось по-прежнему, но от всего веяло запустением. Старая служанка подала еду. Она была чем-то расстроена, украдкой смахивала слезы. Я подумал, что брат и Кларинда все-таки уехали в деревню. Но почему так внезапно? Почему без меня? Хотя, впрочем, понятно — Грегорио решил, что в усадьбе они скорее помирятся, вот и увез Кларинду. И, конечно, ему легче объясняться с Клариндой наедине, без меня! Поэтому я не особенно встревожился, только спросил служанку:

— Они уехали? — имея в виду Грегорио и Кларинду.

— Твой брат у себя в комнате, — ответила бедная старуха. Слезы градом покатились по ее лицу.

Я испугался.

— Где Кларинда? Она жива?

— Кто знает! — старая служанка громко расплакалась.

Я бросился к брату.

Он лежал на своей постели неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Правая рука была откинута, пальцы судорожно сжались. Вся его поза выражала глубокое отчаяние.

— Грегорио! — крикнул я, — Грегорио!

Я подбежал к брату и тряс его за плечо.

— Встань! Встань! Надо найти Кларинду! Ты не знаешь! Может быть, она в опасности!

Грегорио поднял голову.

— Оставь меня! Она сказала мне, что скоро уйдет, но не сказала когда, потому что боялась, что я не выдержу и буду следить, стану искать ее! Она ушла сегодня, тайком! В опасности она или нет, я уже не существую для нее! Все кончено.

Я вернулся к себе и задумался. Кларинда ушла. Куда и зачем? Или вернее спросить — к кому? Я быстро взрослел и уже многое понимал. Быть может, она наконец-то встретила своего Реджеба? Нет! Тогда она не стала бы уходить тайком, она привела бы своего возлюбленного к нам в дом и, простившись с моим братом, ушла бы открыто. Что же случилось? Какая-то новая встреча? Это показалось мне наиболее вероятным.

После ухода Кларинды Грегорио сначала был в отчаянии, целыми днями лежал ничком на постели, отказывался от еды. Но однажды поднялся, вялый и равнодушный, вышел, зевая, к завтраку. С тех пор он, казалось, успокоился. Ел, пил, много спал. Прогуливался у моря, на пустынном каменистом берегу. В деревню он не возвращался. Он, как и я, конечно, чувствовал, что Кларинда где-то здесь, в городе, и надежда снова увидеть ее, должно быть, не покидала моего бедного брата. Мною он совсем не занимался. Знакомый оружейник учил меня владению мечом, кроме того я стал брать уроки верховой езды. Мы с братом не испытывали недостатка в средствах, ведь после отца нам досталось значительное состояние.

Я удивлялся тому, как быстро перестали сплетничать о Кларинде. Ее забыли. Но у меня было такое ощущение, словно какая-то неведомая мне сила заставила горожан забыть об этой странной девушке.

Вскоре брата попытались сватать. Зная, что он богат, многие стремились породниться с ним. Но он отказывал грубо, и постепенно его оставили в покое. Мы вели замкнутую одинокую жизнь, в гости никого не приглашали да и сами не бывали в гостях.

Но однажды в столовой я застал гостя. Это оказался молодой торговец, живший, как после оказалось, по соседству с нами. Он изготовлял красивые деревянные цепочки. Наша старая служанка давно хотела иметь такую цепочку, она собиралась подарить это недорогое, но изящное украшение своей племяннице. Когда старуха разглядывала товар, случайно пришел на кухню Грегорио. Из праздного любопытства он принялся разглядывать цепочки, стал расспрашивать, как они делаются. Торговец отвечал охотно и разумно. Брат мой нашел, что говорить с ним приятно и занятно, и пригласил его на следующий день к обеду. Торговца этого звали Дзало. По годам он приходился ровесником моему брату. Ничего примечательного в наружности Дзало я не находил, разве что волосы у него были рыжие. Дзало был женат. Жену его звали Сандра, она слыла недурной пряхой, ей часто заказывали спрясть шерсть на платье и она с такой работой хорошо справлялась. Был у них и маленький сын, лет четырех. Жили они, конечно, довольно бедно.

Вот с этим самым Дзало мой брат и свел знакомство. Дзало стал часто бывать у нас. Оказался он сметливым, умел болтать легко и весело. Я понимал, почему брату нравится общество этого человека. Легкая веселая болтовня отвлекала Грегорио от печальных мыслей о Кларинде. Что же касается Дзало, то ему, конечно, было выгодно бывать у нас. Он сытно обедал, Грегорио дарил ему одежду со своего плеча. Я относился к Дзало равнодушно.

В один теплый летний день Грегорио с Дзало только что отобедали и сидели за столом, запивая яблоки прохладным вином.

— Отличное вино! — Дзало отпил очередной глоток.

— Это с наших виноградников! — ответил брат.

И вдруг Дзало предложил пойти поудить рыбу.

Как я уже сказал, я мало обращал внимания на Дзало, и уж конечно не вникал в его интонации! Но позднее, когда я вспоминал тот день, мне казалось, что голос Дзало звучал как-то ненатурально.

— А ты, Романо, не хочешь пойти с нами? — спросил брат.

Я уже встал из-за стола и, остановившись у окна, раздумывал, чем бы заняться. Я понимал, что брат приглашает меня просто так, опасаясь, как бы я не почувствовал себя совсем заброшенным и одиноким. Но мне не хотелось удить рыбу.

— Да нет, — протянул я, по-прежнему стоя спиной к столу.

— Чем это ты там любуешься? — поинтересовался Грегорио.

Он и Дзало подошли ко мне.

За окном во дворе кошка подкрадывалась к воробью.

Едва увидев это, Дзало отвернулся с какой-то странной поспешностью.

Не помню, чем я занимался в тот день после обеда, но Грегорио и Дзало пошли к морю. Я еще расслышал, как Дзало оживленно рассказывал моему брату о каком-то новом удилище, которое недавно смастерил.

Но вот голоса смолкли. Солнце стояло еще высоко. В доме воцарилась дремотная тишина. Даже кошка задремала, пригревшись на солнце.

ГЛАВА 19

Помню, что к ужину Грегорио не вышел. Это немного насторожило меня.

— Где брат? — спросил я служанку.

— Он у Сандры, у жены Дзало. Да нет, теперь уж у вдовы! Бедная! Такая еще молоденькая!

— Что случилось?

Оказалось, что поудив немного без особого успеха, Дзало и брат надумали искупаться. Решили состязаться, кто глубже нырнет. Завершилось это весьма плачевно — Дзало ударился головой о подводный камень, потерял сознание и захлебнулся. Грегорио поспешно вытащил его из воды, пытался привести в чувство, но все усилия оказались тщетны. Дзало был мертв. На этом пустынном берегу никого не оказалось, некого было позвать на помощь. Мой брат на спине снес Дзало подальше, вниз по берегу, туда, где сидело еще несколько удильщиков. Позвали рыбаков с окраинных улиц. Грегорио заплатил им за то, чтобы они доставили Дзало домой. Молодая вдова подняла крик. Грегорио пообещал устроить похороны Дзало и помочь Сандре, его вдове.

Следующие дни прошли несколько странно. Я почти не видел брата. С утра он отправлялся в церковь, к утренней службе. Не одну мессу заказал он за упокой души несчастного своего приятеля. Он сделал церкви богатые пожертвования. Он послал деньги вдове усопшего. Завтракал, обедал и ужинал Грегорио в своей комнате. Все это мне казалось прихотью. Даже после смерти родителей, даже когда нас покинула Кларинда, такого не было!

Постепенно, впрочем, брат приходил в себя. Однако к прежнему образу жизни не вернулся. Я с удивлением узнал о том, что он, щедро вознаградив за верную многолетнюю службу, отпустил наших старых слуг — слугу и служанку. Он нанял новых слуг. Затем пригласил обойщика и мебельщика, совещался с ними о новой отделке комнат. Никто из соседей не удивлялся такому поведению. Все сочли, что внезапная гибель приятеля явилась для Грегорио потрясением, разом изменившим его образ жизни.

Я заметил, что брат избегает меня. Порою он казался мне совершенно чужим, сторонним человеком. Я не мог объяснить себе, откуда взялось это ощущение. Я видел брата и чувствовал, что это чужой человек, что он не знал наших родителей, что он никогда не любил Кларинду!

Слуги и соседи начали сплетничать о том, что брат зачастил к Сандре, молодой вдове Дзало. В конце концов и в этом ничего удивительного не заключалось. Если Грегорио мог подружиться с Дзало, почему он не может влюбиться в Сандру, тем более что женщина, наверняка, сама всячески соблазняет его. И все же… все же… Все жесты, все движения брата оставались его движениями, но когда я смотрел на него, у меня возникало ощущение пугающей какой-то механичности, словно в теле моего брата со всеми его жестами и движениями, столь знакомыми мне, отныне была заключена чья-то чужая душа!

Наконец в церкви состоялось оглашение. Грегорио решил вступить с вдовой Дзало в законный брак!

Я не знал, что делать! Может быть, просто покинуть родной дом? Но нет! Я хочу знать, что за существо поселилось в наших комнатах под видом моего старшего брата! Но доказать я ничего не мог!

В те дни я особенно много думал о Кларинде. В памяти воскресли разные мелочи, имевшие отношение к ней. Я вспомнил, как впервые увидел ее, как впервые услышал о ней.

Я снова видел себя мальчиком, видел слуг, собравшихся во дворе придорожного трактира, слышал, как они перемывают косточки Кларинде.

Я многое вспомнил. Я вспомнил, как слуга говорил, что в порту Кларинду разыскивал какой-то голубоглазый старик. Несомненно тот самый старик, что когда-то увез ее из замка! Кларинда рассказывала, что он каким-то образом помог ее отцу. В замок привезли мертвое тело ее отца, а потом почему-то все узнали в мертвеце другого человека, того любовника, а отец Кларинды оказался жив! И еще — слуга говорил о горбуне, которого Кларинда пронзила кинжалом. Уже после его смерти в комнату вошел его двойник…

Мне пришло в голову, что этот таинственный голубоглазый старик и сейчас здесь, что именно он похитил Кларинду и держит ее в плену! Как найти их? Как освободить Кларинду? Я бродил по городу, дневал и ночевал в порту, но не обнаружил ничего! Кларинда исчезла бесследно!

ГЛАВА 20

День свадьбы Грегорио и Сандры близился. В городе заговорили об этом. Наш дом был заново отделан. Бедные родные Сандры получили богатые подарки. Шили дорогое подвенечное платье. Грегорио вынул из шкатулки драгоценности нашей покойной матери. У меня защемило сердце! Но что я мог сделать? Потребовать, чтобы он не трогал драгоценностей? Это навлекло бы на меня подозрения! А я вовсе не хотел, чтобы это существо подозревало меня. А если бы я сказал, что драгоценности покойной матери принадлежат, как, впрочем, и все остальное, не только ему, но и мне, он затаил бы злобу и попытался бы уничтожить меня. Но ведь, так или иначе, я стоял у него на пути! Рано или поздно он захотел бы избавиться от меня! Я снова и снова все обдумывал… И не мог ничего придумать!

Надо сказать, что эту свадьбу в городе запомнили надолго!

С утра в кухне закипела работа. Новая кухарка распоряжалась служанками. Жарили, варили, пекли. Комнаты богато убрали. Нарядные жених и невеста в сопровождении гостей и родных Сандры отправились в церковь. Я шел вместе со всеми. Внутри церкви, да и снаружи собралось много народа. Перешептывались о том, что Грегорио собирается усыновить сына Сандры и Дзало и сделать его своим наследником!

— Покойный мессир Джакомо был добрый человек! Он даже завещания не успел составить! Не подумал, видно, о том, что не век его сыновья будут в дружбе! А теперь старший обездолил младшего!

— А все из-за этой вдовы! И откуда только берутся такие бесстыжие бабы!

Мне больно было слышать все это! Я уверен был — на моего старшего брата возводят напраслину! Но как доказать его невиновность?

Жених и невеста остановились у алтаря. Священник начал читал молитву.

И вдруг…

Я до сих пор со страхом вспоминаю то, что произошло.

Тело Грегорио судорожно изогнулось. Он как-то странно взмахнул руками. Резко опустился на корточки, уткнул голову в колени.

Невеста растерялась.

— Худо! Жениху худо! — пронеслось по церкви.

Грегорио внезапно упал на пол, плашмя, всем своим согнувшимся туловищем. Теперь голова его ткнулась лицом в пол.

Несколько человек, из числа родственников Сандры, бросились к нему. Но тотчас церковь огласилась возгласами страха и изумления. Изумлен был и я.

На наших глазах странная вычурная поза человека, скорчившегося на полу, преобразилась в естественную позу сидящей собаки. Вот только что это был человек, ему явно было больно, и вдруг на нас черными поблескивающими глазками глядела черная кудлатая собака. Она глядела прямо, затем приоткрыла пасть и слабо взвизгнула.

Невеста упала без чувств.

Собака залаяла заливисто и звонко, подбежала ко мне и тыкалась носом, потом вцепилась зубами в полу плаща и потянула меня вперед. Я перестал бояться и последовал за ней. Она отпустила меня и бежала, громко лая. За ней побежал я, за мной — еще люди.

Помню, как мы легко сбежали вниз по гористой улочке. Пересекли пустырь. Я увидел надгробия. Это было кладбище. Собака остановилась у могилы Дзало и залаяла настойчиво и злобно.

Все стояли вокруг, не зная, что делать. Наконец я понял.

— Надо разрыть могилу! — закричал я.

Удивительно, но никто ни слова не сказал о святотатстве. Уже нашли лопаты. Полетели в разные стороны земляные комья. Собака притихла и нервно виляла хвостом.

Мы спрыгнули в яму вдвоем — я и еще какой-то человек.

— Поднимайте гроб!

— Поднимайте!

Гроб укрепили на веревках и подняли. Открыли. Лицо, уже тронутое тлением, можно было узнать. Грегорио! Грегорио в могиле Дзало!

— Наш склеп! Теперь вскроем склеп! — я был очень возбужден. И, конечно, в склепе мы обнаружили труп Дзало.

Я оглянулся, отыскивая собаку. Ее не было! Тут я ощутил всю странность, весь ужас происходящего. На меня накатила дурнота, меня отвели домой.

Когда я пришел в себя, моя комната была ярко освещена теплыми лучами полуденного солнца. Но мне почудилось, что есть и еще один источник света. У моей постели на высоком резном стуле сидела печальная и серьезная Кларинда. На миг возникло ощущение, будто все происшедшее — смерть родителей, гибель брата, ужасные превращения — было всего лишь тяжелым сном. Но тотчас же я осознал, что не во сне все пережито, а наяву. Но появлению Кларинды я обрадовался необычайно.

— Кларинда! — я протянул руки.

Она наклонилась и бережно уложила меня в постель.

— Во всем можно обвинить меня, — задумчиво произнесла Кларинда.

— Кто посмеет обвинить тебя?!

— Но я всему причиной! И я все расскажу тебе. Я облегчу душу. Ты умен и поймешь меня, — она коротко вздохнула. — Однажды во время эпидемии я, проходя мимо полуразрушенного дома, услышала слабые стоны. Я поспешила войти. Должно быть, ветхая постройка служила пристанищем бродяг. Несколько трупов, одетых в лохмотья, лежали недвижно. Но один несчастный оказался жив. Он стонал и пытался приподняться. Я склонилась над ним. И узнала голубые глаза! Глубоко запавшие на старческом лице, они все же светились прежним светом. Голубоглазый старик! Тот, кто увез меня от отца! Тот, кто обещал научить меня какому-то странному занятию! Странно, но и он узнал меня! Во мне нынешней он узнал семилетнюю девочку! Он стонал, хватал меня за руку потной костистой рукой и шептал:

— Кларинда! Ты! Нашел!

Со мной была корзина, в которой еще оставались склянки с лекарством. Я дала старику лекарство, оставила ему свой теплый плащ, чтобы ночью ему не было холодно, и обещала вернуться на следующий день. Он едва выпустил мое запястье из своих цепких пальцев.

На следующий день я пришла к нему, накормила его, снова дала лекарство. Он начал поправляться. Теперь мы много говорили. Я узнала, чему же он собирался учить меня. И перед лицом этого необычайного знания та жизнь, которую я вела, показалась мне никчемной и пустой. Я поняла, что должна оставить Грегорио! Все оборачивалось против меня. Умерли ваши родители. Покидать возлюбленного в такое время, конечно, это был дурной поступок. Но я больше не могла! Грегорио спрашивал меня, что со мной, просил, делал какие-то предположения. Все это было мне докучно! Я ничего не хотела объяснять, не сказала Грегорио о своей встрече со стариком. Я хотела просто уйти! И я ушла. Не могу тебе сказать, где мы скрывались — старик и я. Я редко бывала в городе, среди людей. Но однажды на рынке услышала о будущей свадьбе Грегорио. Я решила взглянуть на невесту. Я увидела, как подходил к ее дому Грегорио. О боже! Я все поняла!

Вечером я прямо спросила старика:

— Вы владеете столь удивительным знанием, отчего же вы проявляете такую мелочность и злобность? Неужели вы боялись, что я оставлю вас и вернусь к несчастному Грегорио!

— Да, — сухо ответил он. — Боялся. И могу тебе сказать, почему боялся! Потому что ты сильна и свободна! Только такую тебя я могу учить! Но я не властен над тобой! Я легко могу потерять тебя!

— Вы употребили свое знание во зло! — сказала я.

— Но, в сущности, начало этому злу положила ты, когда покинула Грегорио!

На это я ничем не могла возразить!

— Старик — злой волшебник? — я подался вперед и не сводил глаз с этого милого печального лица нашей Кларинды.

— Нет, — ответила она. — Он владеет знанием. И даже можно сказать, что это простое знание, любой из нас, как мне кажется, мог бы овладеть этим знанием, если бы захотел. Самое трудное — научиться хотеть по-настоящему! Но, впрочем, я не хочу много говорить об этом. Лучше расскажу тебе, как же все произошло.

Старик боялся потерять меня. Он не знает, что еще может со мной случиться, кого я встречу, — над всем этим он не властен. И вот он решил устранить Грегорио, человека, к которому я могла бы вернуться, если бы мне пришла в голову такая фантазия. Но старик вовсе не желал просто убивать Грегорио. Старик — художник, умеющий воплощать свои знания в живую жизнь утонченно и изящно. И вот что он сделал.

Когда Грегорио свел дружбу с этим Дзало, старик тоже познакомился с Дзало. Конечно, он явился в дом Дзало не в своем подлинном облике.

— Значит, он все-таки колдун? Он умеет превращаться в кого захочет?

— Нет, он не превращается. Просто его желания настолько сильны, что он может внушить другим все, что угодно! Вначале я думала, что человек, способный на такое, должен быть величайшим злодеем или, наоборот, отличаться невиданным благородством. Но это вовсе не так! По сути своей старик — очень заурядный человек, и желания его — обычные желания мелочного человека. Но почему мы думаем, будто знания и таланты обязательно делают людей великими? Прекрасный флейтист или удивительный рисовальщик могут оставаться во всем, что не касается их талантов и знаний, грубыми, злыми, мелочными. То, что старик проделал с Грегорио и Дзало, напоминало то, что он когда-то проделал с моим отцом и любовником моей мачехи. И вот ирония судьбы! Одно время старик часто появлялся в порту в облике того горбуна, о котором я, помнишь, рассказывала. Для него это было просто развлечением. В ту ночь, когда я убила горбуна, старик случайно пришел в его облике, ничего не зная об убийстве. Старик заметил меня. Последний раз он видел меня маленькой девочкой, но он узнал меня. Я быстро ушла и он искал меня, не мог найти.

Ты понимаешь, Романо, что такому человеку легко было явиться в любом обличье.

Каким он показался Дзало, я не знаю. Но Дзало доверился ему. Старик сказал, что ему нужна смерть Грегорио. Если Дзало убьет Грегорио, то примет его облик, унаследует его имущество, заново женится на своей жене и будет жить счастливо и безбедно. Дзало соблазнился подобной перспективой. Они решили, что лучше всего будет убить Грегорио в пустынном месте у моря. Дзало и Грегорио пришли на берег. Старик уже ждал, спрятавшись за каменной грядой. Но вышло все немного иначе, чем он полагал, то есть совсем иначе. Грегорио и Дзало принялись состязаться, кто глубже нырнет. Под водой Дзало схватил Грегорио за шею, пытаясь задушить его. Но Грегорио оказался сильнее, высвободился. Обоим уже не хватало воздуха. Обессиленные схваткой, они уже не имели сил выплыть. Оба захлебнулись.

Старик вытащил на берег два мертвых тела. Казалось бы, желание его было исполнено — перед ним лежал мертвый Грегорио. Но как я уже тебе сказала, Романо, старик — человек искусства! Постояв немного над мертвецами, он оттащил их за камни, чтобы не нашли раньше времени. Затем ушел и вскоре вернулся, подсвистывая бродячую собаку. Он манил кудлатого пса тихим свистом и пес бежал за ним.

То было пустынное место и никто ничего не мог видеть. У воды лежали мертвые тела двух молодых людей. В сущности, на самом деле все осталось как было. Но старик пожелал — и люди стали видеть все иначе. Мертвый Грегорио принял обличие Дзало. Пес вначале принял облик Дзало, затем — Грегорио. А тело Дзало старик унес и тайком захоронил в вашем склепе. Но я, уже овладевшая немного знанием, ясно видела пса.

Старик уверил меня, что справедливость будет восстановлена. И вот во время свадьбы все узналось. А собака убежала куда-то, она ведь ни в чем не повинна!

— Кларинда, — начал я. — Этот старик — злой колдун, мучающий людей и животных. Он — существо извращенное, желания его подлы! Ты не должна оставаться с ним!

— Нет, Романо! Я останусь и овладею знанием! Я пришла к тебе только для того, чтобы ты узнал правду, ничего не боялся и не верил ни в какое колдовство! А теперь я уйду!

Я хотел было начать уговаривать ее, но вдруг понял, что этого делать не нужно.

— Хорошо, Кларинда, — тихо сказал я. — Не знаю, встретимся ли мы еще. Я буду думать о тебе. Буду помнить тебя. Поцелуй меня на прощанье!

Она наклонилась и поцеловала меня в губы!

Затем поднялась и ушла.

Я лежал молча. Не было отчаяния, не хотелось плакать. Сделалось какое-то странное состояние — какое-то молчаливое приятие жизни.

Кларинду я больше не встречал.

ГЛАВА 21

Что дальше рассказывать о себе? Я поступил, быть может, необдуманно, зато так, как мне хотелось. Распродал имущество, снарядил вооруженный отряд и, встав во главе его, служил в наемных войсках различных городов, враждовавших между собой. Это занятие было как раз по мне.

— Но где же ты, Романо, встретил меня? — спросил Жигмонт.

Ему явно нравилось лежать на соломе, закинув руки за голову, и слушать длинное повествование молодого начальника стражи.

— Встретил я вас в море. Корабль морских разбойников подплыл к тому кораблю, на котором я перевозил своих воинов. Разбойники пустили в ход крючья и уже прыгали на нашу палубу. В это время подошел еще один корабль и вступил в бой против разбойников. Вас я впервые увидел на капитанском мостике. И мне почудилось, будто я вас уже видел прежде. После я понял, откуда взялось это странное чувство. Похожим на вас я представлял себе таинственного возлюбленного Кларинды, Реджеба. Как жаль, что у вас другое имя! Но это и в самом деле ваше настоящее имя?

— У меня все имена настоящие!

Оба рассмеялись.

— Уже летели стрелы из арбалетов, сверкали мечи. Взметнулось пламя поджога и поплыл удушливый дым. И посреди всей этой кровавой суматохи стоял на возвышении веселый стройный человек, натягивал арбалет и стрелял без промаха! Вы были без доспехов, с непокрытой головой, развевались белые рукава рубахи и алела безрукавная куртка. До того, как я увидел вас, мне порою казалось, что этот прекрасный и таинственный возлюбленный существует лишь в воображении Кларинды. Но если существуете вы, значит, возможно и его существование!

— Думаю, ты был прав! И он существует лишь в воображении этой странной девушки.

— То есть она выдумала его?

— Ну-у… Вся наша жизнь — не более чем столкновение различного рода выдумок!

— Вы отрицаете реальность?

— Что может быть реальнее выдумки! Вот ты сейчас рассказываешь обо мне, а я себя таким не вижу! Я вижу себя другим. Но кто из нас прав? Кто из нас двоих придумал меня?

— Вы рассуждаете интересно! Однако теперь я понял, почему вы не запомнили меня! Наверняка, в вашей бурной жизни было слишком много подобных случаев! Короче, вы заметили, что я отбиваюсь от нескольких разбойников с мечами. И вы уложили их несколькими меткими выстрелами! Бой завершился. Разбойники были побеждены. Я вскинул руки, выражая свое восхищение вами. Вы заметили меня. С какой-то покоряющей сердечностью и сдержанностью вы приложили ладонь к груди и склонили голову. Но вы, конечно, не можете этого помнить!

— Да, у меня скверная память! — Жигмонт улыбнулся.

— Но, скажите мне, быть может, во время ваших странствий вам приходилось встречать Реджеба?

— Если быть совершенно откровенным, то действительно приходилось.

— И вы молчите!

— Но мои впечатления отличаются от впечатлений Кларинды! Он не показался мне таким удивительным и прекрасным! Простите и не сердитесь! И ты и Кларинда, вы должны простить…

— Нет, нет, мне кажется, я понимаю вас. Вы сами относитесь к тому же типу, что и Реджеб. Не знаете ли вы, что с ним сталось?

— Не знаю точно. Слышал, будто он вернулся в свою страну. А чем завершилась твоя история, Романо?

— Не думаю, что она завершилась окончательно! Покамест, я вернулся в родной город, где застал очередной виток борьбы за престол. Во главе своего отряда я оказал определенные услуги нынешнему герцогу. Он сделал меня начальником городской стражи. Я удачно женат. Пока что, моя жажда жить жизнью воина и одновременно желание спокойной жизни в семье, как бы обрели некоторое равновесие. Вот и все обо мне!

— Чудесная история! Ты великолепный рассказчик! Я забывал о том, что я в тюрьме, слушая тебя! Я слышал, как звучат голоса прекрасной Кларинды, твоего отца и брата, перед моими глазами наяву прошли картины жизни всех этих странных людей, о которых ты говорил!

— Это вы — странный человек! Я хочу освободить вас, вы не соглашаетесь!

— Потому что не хочу неприятностей для тебя! Впрочем, едва ли казнь за содействие побегу преступника можно назвать неприятностью!

— Ваше преступление, на мой взгляд, весьма обыденное. И кому придет в голову, что именно я содействовал вашему побегу!

— Боюсь, ты ошибаешься! Кому-то нужна моя смерть! И если я ускользну, то со всей вероятностью можно предполагать, что гнев обрушится на тебя. Ты окажешься весьма подходящим козлом отпущения! Ах, ты и сам — странный человек! Кажется, ты собирался подробно говорить о той нашей с тобой встрече на корабле, рассказать о своем плавании; но…

— Меня самого вновь увлекла история Кларинды! — Романо усмехнулся.

— В сущности, ты — счастливый человек!

— Пожалуй, в некоторой степени!

ГЛАВА 22

Жигмонт отказался от побега. Повернулся ключ в замке. Молодой начальник стражи ушел. Ему пришлось унести фонарь, камеру не полагалось освещать. Вскоре Жигмонт услышал шаркающие шаги у двери. Тюремщик! Но раздумывать о своей дальнейшей участи Жигмонту не хотелось. Через несколько минут его сморил крепкий сон.

Наутро тюремщик в сопровождении стражника принес Жигмонту хлеба и воды. Жигмонт уже успел проголодаться и охотно занялся этой скудной трапезой.

Тюремщик и стражник молча ждали, пока он кончит есть. Затем явился еще один стражник. Эти трое приказали Жигмонту следовать за ними. Впереди шел тюремщик, стражники не спускали глаз с узника.

Его привели в длинное с низким потолком помещение. Кирпичные стены казались темными и кровавыми в мрачном свете нескольких факелов. Жигмонт заметил козлы, наковальню, палача в кожаном фартуке.

«О, здесь пытают!»

Но он не стал сосредотачиваться на этой мысли, а подумал о том, что здесь жарко и душно. Вялые размышления о скучной духоте успокаивали его.

Допрос вел человек в черном. Другой человек в черной одежде, сидя за столом, записывал ответы Жигмонта.

Жигмонт сказал, откуда он родом; сказал, что едет далеко и решил по пути осмотреть этот старинный и красивый город.

— Почему вы убили… (было названо имя убитого Жигмонтом человека). Тело опознано. Как и вы, он чужестранец. Он находился на герцогской службе. Вы знали его прежде?

— Нет, не знал.

— Почему вы убили его?

— Он напал на меня! Возможно, он принял меня за кого-то другого!

— Что вы делали ночью у городских ворот?

— Днем, в трактире, служанка знатной дамы передала мне записку с просьбой прийти ночью на условленное место.

— Вы можете это доказать?

Жигмонт молчал, затем воскликнул:

— О да! Могу! — он вынул из-за пазухи крохотный сверток. — Записка написана на моем родном языке! Но ведь нет ничего удивительного в том, что в большом портовом городе нашлись люди, владеющие моим родным языком!

Жигмонт положил записку на стол.

Вдруг он вспомнил, что ведь записку велено было сжечь. Он не решился это сделать. Служанка смотрела на него как-то странно. Может быть, всё же записку следовало сжечь?! Но теперь поздно думать об этом!

— Да, — значительно произнес человек в черном, — люди, владеющие вашим родным языком, в этом городе найдутся!

Он дважды громко хлопнул в ладоши. Вошел скромно одетый человек. Ему подали записку.

Человек громко прочел письмо.

— Он правильно произносит слова вашего языка? — спросил Жигмонта одетый в черное.

— Да.

— Переводи! — одетый в черное обратился к вновь пришедшему.

«Ждите в полночь у Северных ворот. Моя служанка проводит вас. Это письмо сожгите».

— Перевод верен? — одетый в черное снова обернулся к Жигмонту.

— Слово в слово!

— Поднесите бумагу к огню! — распорядился одетый в черное. — Но осторожно, чтобы не сжечь письмо!

Переводчик поднес письмо к огню, ярко горевшему в камине. Подержал немного. Затем молча подал одетому в черное. Тот внятно прочел:

— «Тонкогубого прикончат в постели. Ваше дело — маяк».

Одетый в черное опустил письмо и замолчал. Затем, не выпуская из рук, показал письмо Жигмонту.

— Эти слова проступили под воздействием тепла! Они написаны на нашем языке!

— Об этих словах я ничего не знал! — ответил Жигмонт.

Все замолчали.

— Кто этот тонкогубый? — спокойно спросил Жигмонт. — Мне неизвестен человек, которого бы называли так!

— Узурпаторы, претендующие на престол, зовут этим гнусным прозвищем нашего герцога, — тихо пояснил одетый в черное.

— Не знал!

— Что вы должны были совершить на маяке? Подать сигнал мятежным кораблям?

— Или это письмо адресовано не мне, или это ловушка, чтобы погубить меня!

— Кому нужно губить вас? Эти люди —…граждане нашего города?

— Не знаю.

— Вы разденетесь сами или палач поможет вам?

— Разденусь сам!

Жигмонт начал раздеваться. Страх не овладел его душой.

— Я хотел бы говорить с герцогом!

— Это невозможно и нужды в этом нет! Все, что вы желаете сказать герцогу, вы можете сказать мне!

Жигмонт почувствовал, что перестает владеть собой, его охватило естественное желание сказать что-то насмешливое, дерзкое. Он стянул рубаху через голову. Его смуглое тело, тонко мускулистое, сильное, округлая впадина между ключицами, открывшиеся мужские соски и пупочная ямка — производили впечатление какой-то беззащитности красивого нагого мужского тела. Он ощутил на себе пристальный взгляд палача. Эта беззащитная нагота соблазняла, она могла доставить порочное наслаждение терзать красоту, терзать с самой искренней жалостью! Вся соль в том, чтобы терзать и жалеть, жалеть терзаемого и себя! Всё это явно читалось во взгляде палача и ничего хорошего не предвещало!

— Что бы я мог сказать герцогу? — нагой человек остановился посреди комнаты с такой спокойной естественностью, как будто в обнаженном теле не заключалось ничего греховного. — То, что я скажу, ничего не изменит! Герцог стремится укрепить свою власть! Кто может запретить ему это! Я не лазутчик! Герцогу и это известно! Возможно, он казнит меня, желая показать, что не боится меня! Пройдет несколько лет и его герцогство будет захвачено воинами моей страны! Это будет наша земля, частица великого и обширного государства! В служении этому великому государству объединятся люди разных вероисповеданий и званий, будут едины, словно лепестки одного цветка! Это государство просуществует почти тысячу лет! А те маленькие царства и княжества, что возникнут на его обломках, будут мелочными, смешными и грызущимися между собой! Хорошо все это или дурно, не нам, людям, судить! Больше ничего я не скажу!

Эта странная речь захватила тех, кто ее слушал. Невольно пропало у них желание спорить, возражать, оскорблять говорившего. И когда тот замолчал, человек в черном, молча, дал знак палачу начинать…

ГЛАВА 23

— Вы ничего не объяснили мне! Вы снова солгали! — женщина в отчаянии прижала ладони к щекам. — Откуда в вас эта злобность? Вы не должны быть таким! Не должны!

— Не притворяйся! Ты знаешь, что я не колдун, а всего лишь самый обычный человек! И мои желания — желания обычного человека! И жесток я не более чем любой другой человек! Но свою жестокость ты всегда сумеешь оправдать, а чужую осуждаешь!

— Я умоляю вас, спасите его! Я навсегда останусь с вами! Я не уйду с ним!

— Я не верю тебе! Когда ты захочешь обмануть меня, ты сумеешь себя оправдать!

— Я попала к вам против собственной воли!

— Новая попытка оправдать себя! Вначале ты, как все дети, была подвластна воле отца. А потом ты пришла ко мне сама, я не заставлял тебя!

— Вы могли бы приносить людям радость!

— Не говори лживых слов! Чаще всего люди радуются, когда мучают друг друга! Это взаимное мучительство составляет соль бытия! В государстве, построенном на началах так называемой справедливости, было бы тошно и страшно, как в здании образцовой тюрьмы!

— Спасите его!

— Но я не могу потерять тебя!

— Я останусь с вами! Я клянусь!

— Хорошо! Но с этого дня он всегда будет видеть тебя такой, какой он увидел тебя в тот день, когда дал тебе кольцо! И не воображай, будто после моей смерти он сможет увидеть твою красоту! Это мое желание обладает страшной силой, оно — навсегда! Так что, если ты убьешь меня, моя смерть нисколько тебе не поможет! А вот если он увидит тебя мертвой, он снова увидит тебя прекрасной. Но, кажется, в свое время твоя удивительная красота не произвела на него впечатления! Мне известно — почему! Ну что, будешь умолять, просить, чтобы я открыл тебе тайну?

— Не глумитесь надо мной! Я согласна. Я принимаю все ваши условия. Все равно я не буду видеться с ним, потому что останусь с вами! Только спасите его!

— Спасти его легко! Ты сама спасешь его! Слушай…

ГЛАВА 24

Самое главное — внушать себе, что боль скоро пройдет, верить в это! Глаза целы, переломов нет. Так и надо лежать на боку, с закрытыми глазами, и терпеть. Больно дышать, тело все в кровоподтеках и ссадинах, синяки и ушибы распухли, но это ничего, это можно вытерпеть. Такое и прежде случалось. Пытки уже позади — это хорошо! Можно спокойно лежать на соломе… Хорошо, что темно — глаза болели бы от яркого света… Конец ли это? Такого ощущения нет! Значит еще не конец? Надо терпеть!

Дверь отпирают! Снова будут пытать?

Нет, это тюремщик! Принесли воду и хлеб! Тоже хорошо! Надо собраться с силами и заставить себя поесть! Лежа… протянуть руку… Вот так!.. Приподнять голову… отпить из кружки… Рука болит и затылок ноет… Но это и прежде бывало… Не стоит думать об этом… Никто не мешает… Надо спать…

ГЛАВА 25

Стражники оцепили эшафот на главной площади. Люди теснились вокруг, как всегда в подобных случаях. Палач ждал. Топор спокойно лежал на дубовой колоде. Большое лезвие поблескивало зловеще.

Вывели осужденного. За ним шли люди в черном из герцогской канцелярии. Один из них зачитал приговор. За преднамеренное убийство дворянина, состоявшего на герцогской службе, чужеземец приговаривался к смертной казни через отсечение головы.

Осужденный стоял, глядя на толпу. В его позе не было ни горделивости, ни упрямства, ни слабости; только кротость усталого измученного человека. Он невольно вызывал сочувствие.

Его спросили, хочет ли он помолиться, примет ли последнее напутствие священника.

— Не нужно, — кротко ответил он. — Господь уже простил меня.

Ударили барабаны.

Осужденный опустился на колени с некоторым усилием, видно было, что он измучен пытками.

И тут к эшафоту подбежала, задыхаясь, старая женщина. Она бросилась к Романо, начальнику городской стражи, он пропустил ее. Она не переставала повторять одно слово — «обычай!»

— Обычай!.. Обычай!..

Люди поняли её.

— Обычай! Обычай! — зашумела, заволновалась толпа.

— Пусть исполнится обычай!

— Нельзя отступать от обычая!

— Пропустите старуху!

— Пустите её!

Осужденный по-прежнему стоял на коленях. Палач оперся о топор и ждал.

Старуха поднялась на эшафот. Кое-кто узнал её. Иногда её видели на городских площадях. Она сидела тихо. Когда ей подавали милостыню, тихо брала, но сама не просила, не навязывалась, как это обычно делают профессиональные нищие.

Старуха была одета в длинное рубище, в котором как бы терялось её худое тело. Руки у нее были тонкие смуглые, испещренные темными пятнами, как бывает у старых людей. Лицо сморщенное, ссохшееся, глаза ввалились. Конечно, у нее не хватало зубов и говорила она не совсем ясно, но понять ее было можно.

— По обычаю города, — надрывно закричала женщина, — осужденного должны освободить, если найдется девственница, согласная вступить с ним в брак! Я никогда не была замужем, я не вела себя дурно! Я прошу позволения взять в мужья этого человека!

Она замолчала и судорожно вздохнула.

Осужденный улыбнулся.

Одетый в черное служитель из герцогской канцелярии обратился к осужденному:

— Ты согласен стать мужем этой женщины?

— Этой девицы! — смеясь поправил кто-то из толпы.

— Этой девицы, — серьезно повторил одетый в черное.

— Да. Я согласен, — кротко ответил осужденный.

Люди на площади развеселились по-доброму.

— Губа не дура у этой старухи!

— Эх, Марианна, и почему только ты не девственница! Какого красавца обнимала бы нынче ночью!

— Господь воздаст этой старухе за то, что она спасла такого красивого и благородного человека!

Между тем, старуха помогла осужденному подняться.

— Опирайтесь на меня, прошу вас!

— Да. Придется. Я немного устал, но это пройдет.

— Сейчас вы отдохнете!

Они спустились по ступенькам. Многие пошли за ними. Кто-то подвел коня, они взобрались. Человек повел коня.

Старуха сидела позади осужденного, обнимая его за пояс.

— Потерпите, скоро вы отдохнете.

— Благодарю тебя! Куда мы едем?

— В тот кабачок, где вы остановились, помните? Там ваш конь, ваша сумка. И тот маленький ковер, который вам так дорог, тоже там! Я упросила, чтобы все берегли. Я знала, что вы вернетесь! Вы помните меня? Вы подарили мне кольцо!

— А… да, помню.

— Я утомила вас! Мы скоро приедем!

Народ постепенно разошелся и когда они доехали до кабачка, их сопровождало всего несколько человек. Им помогли спешиться. Они поблагодарили. Хозяева и слуги разглядывали их с любопытством. Жигмонт узнал комнату, в которой остановился. Прошло не так уж много дней, а казалось, это было уже очень давно. Жигмонт уснул, едва коснувшись головой подушки.

Когда Жигмонт открыл глаза, старуха сидела в ногах его постели.

— Вы хотите пить, есть?

— Да, немного вина и хлеба. Пока больше ничего не нужно.

Старуха ушла и сама принесла на подносе хлеб и стакан вина.

Жигмонт поел и выпил. Силы возвращались к нему.

— Ты спасла меня! Как мне тебя отблагодарить? Ты действительно желаешь, чтобы я сделался твоим мужем?

— Да, — ответила она кротко и потупилась.

— А ты знаешь, как это делается?

— Я не знаю, как это делаете вы! — она покраснела.

Такой ответ ему понравился. Его смешливые глаза блеснули. Он привлек ее к себе и поцеловал влажными и сладкими от вина губами…

— Хорошо тебе со мной?

— Никогда в жизни так не было! Я даже и не знала, что может быть так чудесно, так сладко!

— И мне хорошо! И даже чудится, будто я давно знаю тебя и люблю!

— Вы не можете любить меня, я стара и безобразна!

— Я никогда не любил ради молодости, красоты, доброты или ума! Я люблю, потому что люблю!

— И я люблю вас! И мне кажется, будто я давно знаю вас!

— Кто ты?

— Моя история и странная и простая. Я родилась в бедной семье, рано осталась без родителей, стала служанкой в доме одной вдовой госпожи. Однажды, когда я, еще девочкой-подростком, шла с кувшином на плече от фонтана, меня увидел некий человек…

— Погоди… А, впрочем, нет, продолжай!

— Это был странный человек. Старик с удивительно яркими светлыми голубыми глазами… Но вы снова о чем-то хотите спросить меня?

— Нет, нет. Говори.

— Я стала часто встречать его. Сначала он просто смотрел на меня, потом стал заговаривать. Я было подумала, что он хочет соблазнить меня, но он рассказал мне, зачем я ему нужна. Только поверь мне, когда я буду говорить! Он владеет удивительным искусством — когда он того желает, люди воспринимают действительность так, как он того желает! Ты испытал это на себе…

— Скажи мне свое имя!

— Меня зовут Маргарета, что значит «жемчужина».

— Это твое настоящее имя?

— Настоящее, клянусь памятью матери!

— Ты знала девушку по имени Кларинда?

— Да! — Маргарета вздрогнула. — Мы были подругами.

— Подругами? Но ведь ты намного старше. Мне всегда казалось, что для женщин это имеет значение!

— Сейчас я расскажу тебе, как это получилось.

— Где она теперь?

— Она умерла.

— Как жаль! — невольно вырвалось у Жигмонта.

— Ты знал ее?

— Нет. Мне рассказал о ней один юноша. В свое время он был по-детски влюблен в нее. Как она умерла?

— Случайно. Мы были у моря, купались. К вечеру у нее сделался жар, а утром ее уже не было с нами.

— Вы жили у старика вдвоем с ней?

— С нами был еще один человек, чужеземец, твоего возраста. И его уже нет в живых. Но подожди. Я все расскажу. Старик сказал, что у меня сильная воля и потому он хочет передать мне свое знание. Я согласилась учиться у него. Все мы жили за городом в развалинах старого дворца. Когда-то этот дворец принадлежал семье старика. Они были знатны и богаты. Кажется, какое-то время они даже правили этим герцогством. Но в борьбе за власть они потеряли свое состояние и сами погибли. Старик остался в живых, потому что долго жил в далеких краях, где и овладел своим знанием. Я и Кларинда, мы постоянно жили в развалинах дворца. А тот чужеземец состоял на герцогской службе и только приходил к нам тайком.

— Подожди! Я убил этого человека?

— Да. Но ты не виноват! Я все расскажу тебе! Когда умерла Кларинда, мы остались втроем. Ты приехал в город вскоре после ее смерти. Старик показал мне тебя и сказал, что и ты обладаешь сильной волей и должен стать учеником его. Я поверила. Старик часто заставлял нас совершать странные, порою необъяснимые поступки. Мы должны были повиноваться ему, иначе ничему нельзя было бы научиться…

— И ты чему-то научилась? Ты можешь внушать свои желания другим людям?

— Нет. Но воля старика не властна надо мной. Он не в состоянии внушить мне свой взгляд.

— Рассказывай дальше.

— Я полюбила тебя. Ты и есть то, что люди зовут «добрым человеком». Я не знала, что старик задумал убить тебя. Ты наделен очень сильной волей. Сам того не желая, ты мешаешь ему. На свете очень мало людей, способных помешать ему. Они и не подозревают о своих способностях. Но старик стремился подчинить таких людей себе или уничтожить! Это я пришла к тебе с письмом. Я была собою, но по желанию старика и ты и все видели меня в другом обличье. А в обличье слуги перед тобой предстал тогда ночью у Северных ворот чужеземец, ученик старика. А все твои приключения во дворце, все эти чудеса, и золотые и серебряные двери — ничего этого не было!

— Но я видел мать! Я вновь испытал то, что испытал когда-то давно!

— Я не знаю, что ты мог испытать и не спрашиваю тебя! Меня там не было. Там были лишь старик и чужеземец. Мне даже страшно себе представить — если бы кто-то увидел тебя и их в ту ночь! Он увидел бы, как ты проделываешь странные движения, будто ешь, сражаешься, обнимаешь женщину. А те двое движутся около тебя и тоже странно машут руками, касаются твоего лица! Ты был в их власти. Они совсем парализовали твою волю. Они уже все знали о тебе, все твои тайны. Ты видел и ощущал так, как им того хотелось! Но ты и вправду наделен сильной волей! Мне казалось, никто не может вынести появления двойника! — Маргарета снова вздрогнула. — Увидев себя самого в телесном обличье, человек много раз на моих глазах терял разум! Ты выдержал это испытание! Твоим двойником был чужеземец. Ты вынужден был убить его! Должно быть, в ту странную ночь ты встречал и женщин, обнимал, целовал их. На самом деле ты обнимал и целовал старика, шептал ему ласковые слова, был с ним телесно!

— Не говори! Не хочу слышать! — Жигмонт отвернулся.

— Прости!

— Жаль, что я не убил старика! Но рассказывай все же!

— Все это происходило в развалинах, в уцелевшей комнате с полуобвалившимся потолком.

— Но я столько ощущений испытал… О Боже! Зловещее знание…

— Утром я отыскала тебя у городских ворот. Ты лежал рядом с трупом убитого. Я уже поняла, что старик хочет погубить тебя. Но я ничего не могла сделать! Я стала умолять его, просила, чтобы он спас тебя! Он согласился. Это он рассказал мне о старинном городском обычае, благодаря которому я спасла тебя. Но он поставил одно условие — я должна остаться с ним!

— Мне было бы жаль потерять тебя!

— О, ты не знаешь! Я молода и красива! Я красивее Кларинды! Но старик хочет, чтобы ты всегда видел и чувствовал меня старухой! Только в день моей смерти ты увидишь мой истинный облик! Остальные скоро увидят меня! Он обещал! А я дала ему слово остаться с ним!

— Я бы не хотел этого! Но мне трудно понять, каким образом желания могут столь странно претворяться в жизнь! Каждый из нас чего-то желает, порою очень сильно! Но как можно заставить другого человека…

— Мы не умеем сосредоточиваться на наших желаниях! В сущности, мы никогда не знаем, чего же мы в действительности хотим! Мы любим и ненавидим одного и того же человека! Мы приходим к человеку для того, чтобы что-то получить от него, а уходим, поссорившись с ним насмерть! Уметь хотеть — это великое искусство! Старику оно ведомо!

— Но я бы не желал овладеть этим искусством, я предпочитаю оставаться обычным человеком, раздираемым противоречиями!

— Это потому, что ты очень сильный, очень необычный человек!

— А что тебя заставило, голубка, уйти к этому старику?

— Теперь я думаю, что то была робость, неуверенность в себе. Ах, мы ведь бедно жили. В обличье старухи я уходила в город за подаянием. Он может заставить человека ощутить вкус самой прекрасной еды, но он не может никого накормить, даже себя!

— Я не хочу, чтобы ты оставалась с ним! Теперь ты — моя жена, не так ли?

— Нет, ты свободен по-прежнему! Я очень хочу остаться с тобой, но я дала слово!

— Мы пойдем к нему вместе! Я уеду отсюда и возьму тебя с собой! Я не стою на его пути! Пусть он живет своей жизнью и оставит нас в покое!

— И тебя не отвращает мое обличье?

— Нет! Мы пойдем к твоему старику! Утром. Сегодня я должен отдохнуть. И ведь сегодня — наша первая брачная ночь!

— Но мы ведь уже были вместе! Значит, ночью все будет не в первый раз!

— Бедная девочка, то была лишь короткая ласка. А ночью у тебя со мной по-другому будет! Но ты попроси, чтобы нам принесли еды и вина! Понадобится ночью подкреплять силы!

— Я не знала прежде, что может быть так хорошо! Но если бы ты мог видеть и осязать истинную меня!

— Не думай об этом! Думай о том, что я люблю тебя!

ГЛАВА 26

Утром Жигмонт проснулся и увидел подле себя Маргарету, она куталась в покрывало. На лице ее ясно виделись тревога и растерянность.

— Что с тобой, голубка?

— Не сердись на меня. Но у меня такое ощущение, что люди уже могут видеть меня настоящую. А ты не можешь! Горе! И еще… Мне кажется, что-то случилось со стариком! Ты своим сопротивлением его воле отнял у него часть его сил, а свои оставшиеся силы он вложил в это страшное желание, чтобы я для тебя всегда оставалась старухой! Теперь он слаб. А жить смиренной жизнью слабого он не привык.

— Не тревожься, милая Маргарета! Я попытаюсь узнать, жив ли он.

— Я должна увидеть его. Ведь я дала слово!

— Ты придешь к нему со мной и он отпустит тебя!

— Принеси мне воды. Я не хочу, чтобы меня сейчас видели. Станут удивляться — куда девалась старуха, откуда взялась девушка! Могут обвинить тебя в колдовстве! В этом городе уже случалось много странного, благодаря старику! Об иных событиях он заставил горожан забыть, но многое осталось в их памяти.

— Я принесу тебе воды.

— Принеси и для себя. И расстели ковер.

— Ты знаешь, зачем он мне?

— Это тайна?

— Нет. Я получил этот ковер по наследству, когда-то он принадлежал моему деду, отцу моей матери. Дед был беден, но он был набожным человеком.

Маргарета улыбнулась, скрывая смущение.

Они вышли на улицу. Маргарета куталась в покрывало, чтобы никто не мог разглядеть ее.

Было шумно. Люди собирались кучками.

— Мне тревожно! — прошептала Маргарета.

— Ступай в дом, — тихо ответил Жигмонт. — Я все узнаю и вернусь.

Он проводил ее обратно в кабачок, а сам отправился в цирюльню. Обычно в цирюльне можно узнать последние новости и сплетни.

— Подстриги мне бороду! — приказал Жигмонт цирюльнику.

Когда тот принялся за работу, Жигмонт спросил:

— Что за суматоха? Что случилось?

— Да в общем-то ничего особенного! Такое случалось и прежде! — цирюльник наклонился к уху господина. — Хотели отнять престол у герцога. Очередная попытка!

— Это что, часто бывает? — спросил Жигмонт, сидевший с запрокинутой головой.

— Часто — нечасто, а случается! Но тут уж больно все странно! Утром выбежал на площадь перед герцогским дворцом какой-то безумный старик. Одет он был в немыслимое рубище, волосы нечесаны, борода нестрижена. Он двигался какими-то дикими прыжками, как ребенок, играющий в лошадки, и при этом громко подбадривал невидимую свиту. Люди побежали за ним. А он подбежал к дворцу, сделал вид, будто спешился, и, подражая осанке герцога, пытался войти во дворец. Странно было смотреть на это! Стража тотчас схватила его. Обо всем донесли герцогу. Тот проявил милосердие и приказал отправить несчастного безумца в дальний монастырь, где монахи содержат приют для подобных умалишенных. А ведь мог бы отправить старика в тюрьму! Впрочем, старик до монастыря не добрался! Хотел бежать, вырвал меч у одного из стражников. Пришлось его убить! Бывает!

— Я, помнится, видел на рыночной площади странного нищего. Еще глаза у него были такие ярко-голубые!

— Да, да! Голубые большие глаза! Все поняли, кто он! То есть, не все, конечно! Но многие, кто постарше. Он из рода… — цирюльник назвал громкое имя. — Когда-то они правили герцогством. После — были первыми приближенными правителей. Бывает! Они гордились своими голубыми глазами. У них и на гербе изображалось что-то вроде глаза, и надпись была — что-то вроде — «чисты, как небо»!..

Когда Жигмонт вернулся, Маргарета бросилась к нему. Он бережно обнял ее за плечи, усадил на постель.

— Теперь нам нет нужды идти к старику! Его нет в живых!

— А ты никогда не увидишь мое истинное лицо! Он сказал, что его воля будет тяготеть над нами и после его смерти! Если бы он остался жив, он мог бы расхотеть…

— Хорошо, я сам захочу увидеть тебя!

— Ты не сможешь сосредоточиться! И ты знаешь, мне порою кажется, что ты и не хочешь увидеть меня юной и прекрасной!

— Возможно, ты права! Я ведь полюбил тебя иной! Но не печалься! Для всех и для себя самой ты будешь красавицей! А для меня ты будешь любимой!

— Как он умер?

Жигмонт передал ей рассказ цирюльника.

— Я чувствую жалость к нему, — тихо проговорила Маргарета.

— Ты была права. Он утратил силу! Он хотел, чтобы его видели герцогом на коне во главе свиты, а люди видели безумного старика, кривляющегося и играющего по-ребячьи в лошадки! Напрасно он решил бороться со мной! Он не смог наказать меня, он убил себя!

— Неужели его целью была — власть? — задумчиво произнесла Маргарета.

— Если так, то он избрал неверный путь! К власти надо идти обыденными, проторенными путями. Нельзя проявлять своеобычность!

— Знаешь, я чувствую, и ты мог бы достичь высот власти! Но ты не хочешь!

— Я хочу быть свободным!

ГЛАВА 27

Жигмонт и Маргарета покинули приморский город и двинулись в путь. Они долго были в пути. Всюду Жигмонт слышал похвалы своей красавице жене. Они прибыли в королевство венгерское. Когда Жигмонт был принят при дворе, у него появились деньги, он накупил для Маргареты нарядов и драгоценностей. Все восхищались ее красотой. А он видел старуху с распущенными посекшимися седыми волосами, исхудалую, с лицом сморщенным и темным, во рту у нее не хватало зубов и потому речь ее звучала не совсем внятно. А всех поражал ее мелодичный прелестный голос, четко произносивший певучие фразы. Особенно забавлялся Жигмонт поведением своего приятеля, духовника королевы. Когда они сидели за шахматной доской и в комнату входила Маргарета, священник принимался перебирать зерна четок, ему неловко было восторгаться красавицей, но Жигмонт видел его восторг.

Жигмонт играл с королем ежедневную партию. Король пристрастился к шахматам благодаря Жигмонту. В уединенном покое было жарко натоплено. Король страдал приступами внезапного озноба. Оба игрока медленно передвигали тяжелые резные фигуры, подолгу раздумывая над каждым ходом.

— Королева желает видеть тебя! — король нарушил молчание. — Зайди к ней перед вечерним приемом! Откровенно говоря, я предпочитаю, чтобы она почаще видела тебя, а не своего духовника!

— Что смущает вас? Шах, ваше величество!

— Что смущает? А сегодня я продержался довольно долго! Но тебя обыграть невозможно!

— Это потому что я играю без горячности, ваше величество!

— Меня смущает влияние священника на королеву! Я подозреваю, что он сторонник Габсбургов!

— О, тогда вы можете быть спокойны! Я полагаю, Габсбурги будут править Венгрией лет через триста-четыреста.

— Но будут?!

— Я не могу предсказывать, я лишь предполагаю!

— Но, должно быть, ты прав! Сегодня гораздо больше следует опасаться нашествия татар!

— Вы имеете в виду османов, воинов, завоевавших Византию?

— Да, этих завоевателей! Что ты скажешь о них?

— Ничего, ваше величество! Им суждено захватить часть вашего королевства! Но и их владычество не будет вечным!

— Что я должен предпринять, по-твоему?

— Ничего, ваше величество! Спокойно правьте страной.

— Разве я не должен собрать войска?

— Зачем, ваше величество? Войска следует собирать лишь для нападения, а не для защиты! А в вашем случае нападать предстоит вашим противникам. Пусть они и собирают войска!

— Люблю парадоксальность твоих суждений!

— Благодарю!

— Кстати, я хотел бы вернуть тебе Гёзале — твое родовое поместье!

— Да, да, то самое, которое отец когда-то проиграл в кости. Кажется, так? Или в другую азартную игру, не припомню…

— Ты не похож на своего отца!

— Вы так думаете, ваше величество?

Маргарета в своей спальне одевалась, готовясь к вечернему приему у королевы. Две служанки помогали ей. Маргарета была молчалива и сосредоточена.

В отличие от других придворных дам, да и от самой королевы, Маргарета тщательно мылась два раза в день. Жигмонт любил в своей жене эту черту, он говорил, что это напоминает ему Восток, где он долго прожил. Большая деревянная бадья, наполненная специально нагретой водой, все еще стояла в комнате. На полу возле бадьи лежал в большой золотой мыльнице кусок мыла, душистого и мягкого, изготовленного на острове Крит, это невиданное снадобье стоило немалых денег.

Пристально вглядываясь в полированную поверхность медного зеркала, установленного на столе, Маргарета не спеша расчесывала свои пышные волосы. Казалось, она была недовольна своим нечетким отражением и чуть хмурила прелестные брови, напоминавшие тонкий серп молодого месяца.

Уложив косы в сложную прическу, Маргарета, не глядя, протянула точеную руку. Служанка подала золотую коробочку. Маргарета осторожно коснулась кончиком указательного пальца содержимого коробочки, нанесла на веки тончайший слой золотой пыльцы. Эта деталь тотчас придала ее красоте какую-то сказочность.

Служанки уже держали наготове нарядное платье из тяжелого алого бархата. Золотое ожерелье с драгоценными рубинами — подарок самой королевы! — довершило наряд красавицы. Среди дорогих колец, унизавших тонкие пальцы Маргареты, терялось золотое колечко с печаткой, на печатке изображалась мужская фигура, по обеим сторонам которой замерли две птицы с девичьими головками.

Маргарета заперла шкатулку с драгоценностями и величественно покинула спальню.

Жигмонт два раза постучал костяшками пальцев в тяжелую, мореного дуба, дверь, и, не дожидаясь ответа, вошел в покои королевы.

Простоволосая, в широком темном одеянии, накинутом поверх сорочки, уже не первой молодости, худощавая женщина протянула порывисто обе руки.

— Я заждалась!

— Прости, дорогая, шахматы!

— Мне кажется, ты нарочно обучил его этой игре, чтобы как можно реже видеться со мной!

— Ты ревнуешь?

— Смешно ревновать мужа такой красавицы!

— Да, Маргарета — существо необычайное!

— Зачем ты дразнишь меня?

— Я всего лишь говорю правду!

— Поцелуй меня! В губы!..

Спустя два часа Жигмонт стоял у двери, собираясь уходить.

— Кстати, — королева подошла к нему снова. — Он не говорил с тобой о Гёзале?

— Король?

— Кто же еще!

— Говорил!

— Пора тебе вернуть родовое поместье!

— Кому оно сейчас принадлежит?

— Каким-то Шомёги!

— Это многочисленное семейство?

— Нет, нет, я даже не знаю точно, сколько их. Кажется, в живых остался один старик… или старуха…

— Мой сын Михал недавно охотился в окрестностях Гёзале.

— Он мог бы заехать в замок!

— Он говорит, что был далеко от замка и предпочел остановиться в деревне.

— Он любит охоту?

— Да, он, должно быть, унаследовал эту страсть от деда!

— Я подарю ему нового сокола!

— Воля твоя!

— А ты не любишь охотиться?

— Нет! Предпочитаю развлечения, менее кровожадные!

— Я тоже ненавижу охоту! В год твоего приезда в Гёзале случился пожар?

— Выгорело дотла именно то крыло, где хранились семейные реликвии — оружие, портреты…

— Это могли сделать нарочно?

— Думаю, это была случайность. Никто не мог знать о том, что я приеду!

— Маргарета украсит своим присутствием сегодняшний прием?

— Да, она будет.

— Она — чудо!

ГЛАВА 28

Маргарета остановилась перед ним.

— Тебе, должно быть, всегда странно и неприятно видеть меня в дорогих нарядах! Я смешна, скажи мне правду?

— Разве тебе не говорит правды зеркало? А восхищенные взгляды? А слова любви?

— Для меня существует лишь одно зеркало — ты!

— Я люблю тебя! Сегодня королева назвала тебя «чудом»!

— Когда говорила с тобой наедине…

— Она знает, что я люблю тебя!

— Ты хочешь вернуть Гёзале?

— Пусть Михал получит обратно свои родовые земли и замок.

— Королева естественна, а я… И она — королева…

— Я уже не в том возрасте, когда влюбляются в пожилых женщин! И, кроме того, одна старуха у меня уже есть!

— Давай уедем!

— Погоди немного!

— Ты всё еще любишь меня?

— Люблю. Потому что ты моя беззащитная девочка!

— Твоя старуха! Твоя старая дева!

— Люблю!

— Поклянись!

— Чем?

— Моей жизнью!

— Не буду. Это грешно! Хочешь, поклянусь своей?

— Нет. Скажи просто, что любишь меня. Скажи еще раз!

— Люблю, — отвечал Жигмонт тихо и серьезно.

Жигмонт отдал несколько распоряжений конюхам. Затем вышел из конюшни на широкий зеленый двор. Здесь выезжали кровных коней. Издали Жигмонт заметил своего сына Михала. Жигмонт замахал рукой, привлекая внимание юноши, но тот не видел его. Тогда Жигмонт приложил ладони ко рту и громко позвал:

— Эй! Михал!

Молодой человек услышал, потрепал лошадь по холке, кинул повод слуге и побежал к отцу.

Прежде всего Михал отличался от отца светлыми волосами. Юноша не был очень высокого роста. В коротком камзоле, стянутом поясом, в сапогах для верховой езды, он остановился перед отцом и улыбнулся. Лицо его, когда он улыбался, производило чуть комическое впечатление, должно быть, из-за выступающей нижней челюсти. В его фигуре ощущалась еще некая юношеская незавершенность, но зоркий глаз подметил бы, что с возрастом лицо огрубеет, ляжки и бедра раздадутся, и светловолосый юноша превратится в плотного, склонного к полноте мужчину. Сейчас ему было девятнадцать лет. Он не был красив, но женщинам нравился, опытные угадывали в нем сильного любовника. Очень хорош был у него голос — звучал мягко, доброжелательно и умно. На первый взгляд Михал, впрочем, производил впечатление вполне заурядного молодого человека, увлеченного охотой, соколами и конями; но он очень недурно рисовал, играл на лютне и сочинял любовные стихи. Отца он узнал, уже будучи совсем взрослым. До этого Михал находился на попечении бабки и нескольких ее доверенных слуг. Нельзя было сказать, что его образованием много занимались; все его умения были, то что называется, делом его собственных рук. С отцом у него установились дружеские отношения с оттенком почтительной насмешливости. Удивительная красота мачехи смущала молодого человека, он старался избегать эту странную женщину.

— Как твоя новая птица — королевский подарок? — спросил Жигмонт.

— Э! Совсем еще дикая! — Михал сделал движение рукой.

— Всё вспоминаешь охоту в Гёзале?

— Лес там — сказка! А кабаны здоровенные, как быки! — юноша широко развел руки, показывая, какие в Гёзале водятся кабаны.

— Будь осторожен! Береги себя!

Юноша дернул уголком рта, это на миг придало его лицу выражение надменности.

— Да! — вдруг воскликнул он, — чуть было не забыл! Сегодня утром тебе привезли письмо! Представляешь себе, из Гёзале, из старого замка!

— Уж не свел ли ты знакомство с хозяевами?

— Особого желания не имею! Настоящие хозяева этого замка и всех угодий — мы — ты и я! Толкуют, будто король решил вернуть нам Гёзале! Может быть, и до старого замка докатились эти вести?

— Надо прочесть письмо. Оно адресовано мне?

— Да, в собственные руки!

— Где оно?

— Я сам отнес в твою комнату!

— Кто привез письмо?

— Какой-то парень, по виду — деревенский! Вчера вечером, когда вы с Маргаретой были во дворце. Он спешил по каким-то своим делам, даже не пожелал остаться ночевать. Судя по всему, это не слуга господ Шомёги, а просто сельчанин, отправившийся в город и заодно вызвавшийся доставить письмо.

— Ты знаешь, что замком владеют эти Шомёги?

— Да, это все знают!

— Когда ты останавливался в деревне после охоты, о них говорили деревенские?

Михал помолчал мгновение.

— Да, говорили, будто в замке лишь выжившая из ума старуха, да несколько слуг — вот и всё семейство Шомёги! Не знаю, правда ли это! Там, в этой семье, когда-то случилась беда — муж сослал жену в монастырь, потом умерла маленькая дочь… Кажется, так…

— Что ж, я прочту письмо!

Жигмонт вернулся в конюшню. Михал возбужденно и весело подбежал к лошади, оставленной на попечение слуги, обнял ее за шею и вдруг принялся насвистывать веселую мелодию.

ГЛАВА 29

Домашний обед в семействе Жигмонта Запольи представлял собою зрелище небезынтересное. Маргарета распоряжалась накрывать стол камчатной скатертью, столовые приборы из золота и серебра, дорогие стеклянные бокалы и тарелки из Венеции, кушанье, приготовленное необычайно вкусно. Хозяйка покупала редкостные припасы, которые привозились в столицу королевства из далеких стран, — рис, пряности. Сегодня ее мужа и пасынка ждал сюрприз — у каждого перед тарелкой лежала золотая двузубая венецианская вилка.

— Что это? — спросил Михал. Он держался с Маргаретой сдержанно, даже несколько натянуто, и порою казался грубоватым.

— Это вилки, — спокойно и дружелюбно сказала Маргарета. — Они нужны для того, чтобы поддевать мясо и не пачкать пальцы.

— Попробуем! — Жигмонт улыбнулся своей смешливой улыбкой.

Мужчины осторожно пустили в ход вилки, Маргарета ела уверенно и изящно.

Некоторое время обед протекал в молчании.

Михал изредка бросал на отца короткие выжидательные взгляды.

Подали яблоки.

Жигмонт прикусил румяный плод.

Маргарета пила из прозрачного стеклянного бокала.

— Я получил странное письмо, — начал Жигмонт.

Михал встрепенулся.

— От кого? — спокойно спросила Маргарета.

— Представь себе, от хозяев Гёзале!

Жигмонт вынул письмо из-за пояса и прочел. Оно было коротким и его можно было счесть странным. Нынешние хозяева Гёзале просили Жигмонта Запольи как можно скорее прибыть в замок!

Маргарета опустила глаза. Она отставила бокал и нервно постукивала по стеклу тонким ногтем.

— Любопытно, — продолжал Жигмонт, — письмо написано левой рукой!

Михал подался вперед.

— Посмотри! — отец подал ему письмо.

Юноша некоторое время держал его перед глазами, затем вернул отцу.

— Может быть, писал левша? — предположил Михал.

— Нет, — возразил Жигмонт. — Писал человек, который боялся, что его узнают по почерку! Левая рука — известный старый трюк!

— Письмо написано при дворе! Тебя, как всегда, пытаются заманить в ловушку! — Маргарета обратилась к Жигмонту с напряженной улыбкой.

— И, как всегда, их постигнет неудача! — отвечал Жигмонт с видимой беспечностью.

— А можно ли определить, кто написал это письмо — мужчина или женщина? — спросил Михал.

— Вот этого я определить не могу! — Жигмонт пристально посмотрел на сына.

Михал снова принялся за еду, орудуя вилкой с некоторой неловкостью.

— Ты поедешь в Гёзале? — Маргарета откинулась на спинку резного стула.

— Да.

— Я не отпущу тебя одного! — бросил Михал почти сердито.

— О, с таким спутником мне не будет страшно! — засмеялся Жигмонт.

— Я бы тоже хотела поехать с вами, — тихо произнесла Маргарета.

— Конечно, поедем вместе! — обрадовался Жигмонт.

Михал поморщился.

Ночью в спальне Маргарета и Жигмонт тихо беседовали. Широкая постель без балдахина была застлана зеленым покрывалом, зеленым шелком были обтянуты подушки. Огонек свечи в золотом подсвечнике трепетно озарял два прекрасных обнаженных тела, выхватывал из полумрака изящные черточки красивых лиц.

— Ты знаешь, я раздумала ехать в Гёзале.

— Почему?

— Мне кажется, это не очень нравится Михалу. Возможно, он хочет побыть с тобой вдвоем. Я не хочу мешать вам.

Жигмонт задумался.

— Возможно, ты и права.

— Когда вы едете?

— Думаю, завтра соберемся и выедем послезавтра, на рассвете.

— Так скоро! А не мог бы ты сначала проводить меня?

— Проводить? Куда?

— Когда вы уедете, мне не хочется оставаться здесь одной.

— Опасаешься докучных гостей?

— Да. Особенно опасаюсь твоего друга, духовника королевы. У меня нет никакой охоты заводить любовную интригу, приправленную раскаянием, осознанием собственной греховности и прочими пряностями в подобном роде!

— А какую интригу тебе хотелось бы завести?

— Жигмонт! Ты не думаешь о том, что обижаешь меня!

— А ты не знаешь о том, что я шучу!

— Не надо таких шуток!

— Но куда я должен проводить тебя?

— Ты помнишь Илону Мольнар?

— Кто это?

— Какая у тебя память! Разве можно так забывать влюбленных в тебя женщин!

— Горлинка моя, их нужно забывать!

— Это очень славная дама, вдова. Ты ее совершенно пленил, разбил ее сердце, и потому она была очень внимательна и добра со мной, совсем как наша королева! — Маргарета тихо засмеялась и поцеловала Жигмонта в плечо.

— Вот видишь, как ты несправедлива ко мне! А ведь благодаря мне, такому беспамятному, знатные дамы, и даже сама королева, прекрасно относятся к тебе!

Он засмеялся дробным юношеским смехом.

— Если бы они знали, какою меня видишь ты!

— Я вижу единственную! А ту, другую, мы оставляем лицезреть священнику и гостям королевы, ту Маргарету, красавицу!

— Ты снова дразнишь меня! Но послушай, эта Илона Мольнар приезжала ко двору в прошлую зиму. С тех пор она прислала мне несколько писем. У нее загородное поместье, где она и живет почти безвыездно. Она приглашает меня погостить. Вот я и поеду. Но мне не хочется уезжать после твоего отъезда, как будто бы ты бросаешь меня! Ты сначала проводи меня, честь по чести, как достойную супругу, а после поезжайте с Михалом. И не тревожься! Я вовсе не требую, чтобы ты провожал меня до самого поместья Илоны Мольнар, проводи до большой дороги. Дальше я доеду.

— Хорошо! Если таково твое желание! А кого из слуг ты берешь с собой?

— Знаешь, никого. Мне хочется поехать одной, вспомнить то время, когда у меня просто не было никаких слуг! На дороге спокойно. Я выеду завтра утром, верхом, и доберусь засветло.

— Я все сделаю, как ты хочешь!

— Благодарю!

Маргарета что-то тихо шепнула на ухо ему. Смуглое его лицо озарилось нежной смешливой улыбкой. Он оперся на локоть, склонился, припал губами к смутно белеющему в полутьме округлому бедру…

Когда они лежали, уже успокоившись, тихо следя за тем, как занимается за окном рассвет, Маргарета внезапно спросила:

— А ты помнишь Кларинду?

— Помню.

— Ты ведь слышал о ее странной жизни…

— Знаешь, все слилось… Кажется, она плыла на корабле с отцом и голубоглазый старик похитил ее, затем ее похитил какой-то разбойник… Смутно помню подробности… Но общее впечатление чего-то странного и красивого… А ты почему вспомнила?

— Я часто вспоминаю ее на рассвете. Она рассказывала, что долго жила в одной восточной стране, в доме, где был сад. На рассвете распускались цветы и птицы начинали петь… А ты, бедный мой, беспамятный, не помнишь?

— Очень-очень смутно, горлинка!..

ГЛАВА 30

Еще до полудня Маргарета и Жигмонт выехали на большую дорогу.

Маргарета собралась быстро, уложила самое необходимое в дорожную сумку. Жигмонт умело приторочил сумку к седлу.

Они ехали шагом, неспешно переговариваясь.

— Значит, вы с Михалом едете завтра?

— Завтра днем выезжаем. Я тоже решил не брать с собой никого из слуг.

— Почему?

— Сам не знаю. Нет желания.

— А Михал как посмотрит на это?

— Он согласен.

— Но дороги в Гёзале пустынные!

— Кому придет в голову напасть на двух мужчин, отлично вооруженных к тому же! Да и не слышно, чтобы в Гёзале шалили разбойники!

Они доехали до развилки.

— Ну вот, я должна с тобой здесь проститься!

— Мы скоро увидимся!

— Я знаю. Но почему-то не хочется расставаться с тобой.

— Вернись и поезжай с нами. Михал стерпит, нечего баловать взрослого парня.

— Нет! Поезжайте вдвоем. Молодые люди часто бывают беспощадны. Я не хочу, чтобы из-за такой, в сущности, мелочи, как поездка в Гёзале, Михал сделался моим врагом.

— Мне тоже почему-то не хочется отпускать тебя.

— Но простимся, наконец!

— Мы скоро встретимся!

Он подъехал совсем близко и поцеловал ее.

Жигмонт и Михал уехали на следующий день после отъезда Маргареты в усадьбу Илоны Мольнар.

Время было подходящее для поездки. Ясное, солнечное. Осень, тихая и погожая, позолотила листву придорожных деревьев, сбрызнула охрой и багрянцем. Золотые с алым оттенком рощи замерли в безветренной прозрачности светлого дня.

Оба всадника были в хорошем настроении. Михал то и дело пускал коня вскачь и обгонял отца, затем вновь возвращался, весело насвистывая. Они не спешили. Говорили мало. Обменивались короткими незначительными репликами. Очарование чудесной природы захватило обоих. Дышалось легко. Хотелось много двигаться, ощущая силу и мужество здорового тела.

Вечер застал их в лесу. Можно было свернуть в деревню, но они предпочли ночевать на открытом воздухе. Развели костер, поужинали захваченными из дома припасами. В темноте леса слышались шорохи и шумы.

— Кабаны! — Михал привстал, на лице его отразился юношеский охотничий азарт.

Жигмонт глядел на него с улыбкой.

Спали на опавших хрустких листьях, завернувшись в плащи.

Жигмонт проснулся первым. Рядом по-детски сопел Михал. Во сне его лицо с чуть оттопыренными губами казалось совсем ребяческим, чистым и беззащитным, светлые волосы упали на лоб.

В свете наступающего утра лес виделся торжественным, прозрачно-золотым, словно прекрасная, отделанная золотом чаша из венецианского драгоценного стекла.

Приподнявшись на локте, Жигмонт задумчиво глядел прямо перед собой.

Было очень тихо.

Внезапно Жигмонт ощутил, что юноша рядом с ним открыл глаза. Но они ничего не стали говорить друг другу. Обоим жаль было нарушить чудесную тишину.

К вечеру оба всадника выехали на дорогу, ведшую к старому замку. Вот уже показались вдали темные массивные, казавшиеся бесформенными, крепостные башни. Красная полоса вечерней зари медленно разливалась вдоль неровных зубцов полуразрушенной стены.

— Гёзале! — тихо произнес Михал. В голосе его послышалось нескрываемое волнение, ведь он подъезжал к своему родовому гнезду, в этих стенах родились, выросли, провели всю жизнь многие поколения его предков. Сюда привозили они своих невест с богатым приданым, отсюда отправлялись в походы и выезжали на охоту.

Жигмонт и Михал подъехали к широкому пересохшему рву. Кони осторожно пробовали копытами пологий спуск. Виднелись остатки подъемного моста.

Все вокруг дышало запустением, вымороченностью.

Ворота стояли нараспашку.

Всадники пересекли широкий, заросший сорными, по-осеннему увядшими травами двор.

Внезапно кони их заржали. И в ответ донеслось ответное ржание.

— Вон то строение, вероятно, конюшня, — Жигмонт подъехал поближе.

Конюшня тоже не была заперта. Впрочем, две лошади, находившиеся там, хотя и не отличались хорошей породой, но выглядели вполне ухоженными.

Жигмонт и Михал поставили в конюшню и своих лошадей, положили им сена.

У огромной высокой входной двери, обитой листовым железом, пришлось простоять довольно долго. Они били в дверь каблуками, Михал, оглядевшись, подобрал во дворе деревянный кол и принялся громко колотить по двери.

— Да, не очень-то мы похожи на долгожданных гостей! — заметил Жигмонт.

Михал пожал плечами и отвернулся. Наконец за дверью явственно раздались шаги.

— Кто там? — произнес хриплый старческий голос.

— Рыцарь Жигмонт Запольи с сыном! Отворите!

— Этот замок принадлежит Шомёги!

— Мы не собираемся посягать на чужие владения! Мы прибыли по приглашению хозяев!

— Ложь!

— Оскорблений мы не потерпим! — крикнул Михал.

— Отворяйте! Иначе мы разнесем дверь! — вторил Жигмонт.

За дверью подошел еще один человек. Голоса о чем-то совещались.

— Послушайте! — спокойно заговорил Жигмонт. — Нам доставили письмо от хозяев этого замка! Мы можем показать это письмо! Мы не разбойники! Мы благородной крови! Рыцарь Жигмонт Запольи и его сын Михал! Отворите нам!

Воцарилось короткое молчание. Затем дверь медленно, с тяжким скрипом начала отворяться.

Жигмонт и Михал вошли.

Старый слуга и старуха-служанка, высоко поднимавшая светильник, встретили их. И мужчина и женщина были одеты очень бедно и казались испуганными и встревоженными.

— Не бойся, Чоба! — прошамкала старуха. — Это и вправду благородные господа! — Она взглянула на Михала, поднесла светильник поближе и осклабилась.

Михал отстранился.

И тут Жигмонт заметил, что старый Чоба, с усилием распрямившись, вскинул зазубренный меч. Это могло показаться комичным, но Жигмонт не стал смеяться.

— Да ты настоящий воин, старик! — сказал Жигмонт.

— Случалось бывать в походах! — Чоба опустил меч.

— Вот письмо! — Жигмонт показал письмо, не выпуская из рук. — Есть ли кто в замке?

— Сейчас доложу госпоже! — засуетилась старуха. — Стало быть, Михал и…

— Жигмонт! — Жигмонт улыбнулся. — Ступай, уведоми госпожу!

Чоба запер дверь. В помещении было почти темно. Старуха, удерживая светильник, прошла вперед, к лестнице. Остальные медленно продвигались за ней.

И вдруг на лестнице, на верхней ступеньке, вспыхнул яркий свет. Жигмонт и Михал невольно вскинули головы и посмотрели вверх.

На верхней ступеньке лестницы остановилась девушка со свечой в руке. Пламя большой, оплывающей в простом железном подсвечнике свечи слегка подрагивало. Видно было, что девушка высока ростом. Лицо ее белело светлым пятном. Но сама она казалась темной из-за темного платья и темных волос. Едва взглянув на гостей, девушка со свечой отступила назад, в темноту верхней галереи. Михал запрокинул голову и смотрел на незнакомку. Вскоре раздался голос девушки, звонкий и раздраженный:

— Кто эти люди, Мария?

Казалось, девушка бежала и теперь чуть задыхалась.

— Они с письмом! — крикнула Мария. — Письмо госпоже!

— Тетя уже ушла к себе! Ты же знаешь, она не любит, когда ее тревожат понапрасну! Устраивай гостей, как знаешь! Я запираю верх!

— Не назвал бы такой прием гостеприимным! — смешливо пробормотал Жигмонт.

Они отчетливо услышали, как поворачивается ключ в замке. Девушка запиралась от них.

— Пойдемте, господа, — сказал Чоба, — Мария приготовит вам ужин, а я пока приберу комнаты. Придется вам дождаться утра. Госпожа и вправду не любит, когда ее беспокоят!

— А кто эта девушка? — Жигмонт обернулся к служанке.

— Ивана, племянница госпожи, дочь ее покойной сестры!

— В письме ваша госпожа не назвалась по имени, — заметил Жигмонт.

— Кларинда Шомёги — имя нашей госпожи! — откликнулся старый слуга.

Внезапно Жигмонт слабо вскрикнул и прислонился к стене.

— Что, отец? Что с тобой? — Михал искренне встревожился, взглянув на бледное лицо Жигмонта.

— Сам не пойму, — тихо заговорил Жигмонт. — Старею, должно быть. Вдруг под сердцем кольнуло. Когда-то меня ножом ударили… Ну и вдруг…

— Ты устал. Тебе надо поесть и отдохнуть.

— Спасибо, мальчик мой! Нет, не поддерживай меня, я дойду сам.

ГЛАВА 31

Кухня в замке оказалась воистину гигантской. Высокий потолок чернел над головами. Копоть нескольких столетий въелась в стены. В огромном очаге можно было зажарить целого быка. А вертел казался могучим оружием великана.

И среди этих останков былого величия сиротливо ютился ничем не покрытый деревянный стол, окруженный четырьмя простыми скамьями.

Жигмонт и Михал уселись друг против друга. Старая Мария подала две оловянные кружки кисловатого пива, черный хлеб, полголовки жесткого сыра.

— Да, гостей здесь не балуют! — Жигмонт улыбнулся. Он выговорил эту фразу тихим голосом, наклонясь к Михалу. Но служанка, кажется, расслышала и посмотрела на них.

Вначале Жигмонту, да и Михалу казалось, что Мария в кухне разговорится, как все старые служанки, и много чего расскажет о семействе Шомёги. Но старуха была на редкость молчалива. Поставив еду на стол, она скрестила руки на груди и прислонилась к притолоке, словно бы ожидая дальнейших приказаний.

Жигмонт и Михал быстро прикончили скудный ужин и сидели за столом, молча. Говорить при служанке им не хотелось. В кухне было сумрачно и тоскливо. Жигмонт почувствовал, что и вправду устал, нетерпеливо ждал он, когда же придет старый Чоба и проводит их в комнаты. Михал тоже сидел понурившись, о чем-то напряженно раздумывая.

Наконец слуга явился. Должно быть, комнаты находились в таком запустении, что пришлось долго приводить их в относительный порядок.

Жигмонт и Михал поднялись из-за стола. Чоба, держа светильник, пошел впереди. Мария осталась в кухне.

Старик провел их по темному коридору, подвел к двум соседним дверям и подал ключи.

— Вот, господа, ваши комнаты! Завтрак у нас ранний. Госпожа выходит на кухню.

— Благодарю. Возьми! — Жигмонт протянул ему мелкую монету.

Чоба поклонился, поблагодарил в свою очередь, и заковылял по коридору.

— Думаю, завтрак ни в чем не уступит ужину! — Жигмонт улыбнулся Михалу.

Вдвоем они осмотрели комнаты. Убранство этих комнат смело можно было назвать аскетическим. Это скорее напоминало монастырские кельи или темницы, но отнюдь не комнаты для гостей в старинном замке. В каждой комнате стояла узкая деревянная кровать. Тюфяки, подушки и одеяла оказались жесткие, серые, вытертые. На подоконниках узких зарешеченных окон теплились свечи. Никакой воды для умывания гостям не полагалось.

— Интересно, где здесь отхожее место? — заметил Михал философическим тоном.

— Вой там. — Жигмонт указал рукой. — Коридор упирается в стену и там, видишь, поставлена лохань.

— Это называется скромная жизнь! — Михал усмехнулся.

— Подождем до утра. Я действительно устал и мне хочется спать.

Они разошлись, каждый — в свою комнату. Жигмонт лег и задул свечу.

Из темноты огромного строения доносились шумы, шорохи, невнятные звуки.

Как это часто бывает ночью, из глубины памяти ярко всплыли живые картины воспоминаний. Жигмонт знал этот замок.

В кухне мирно беседовали старые слуги семейства Шомёги, Мария и Чоба. По сравнению с тем ужином, которым Мария попотчевала гостей, угощение, разложенное на столе теперь, могло считаться даже роскошным. Сметана, масло, деревенская колбаса приятно разнообразили утомительную обыденность вечерних часов.

— И, значит, ты узнала его… — нерешительно начал старик, продолжая разговор.

— Сразу же! И будь я проклята, если госпожа Кларинда посылала ему письмо!

— Да, это на нее не похоже! Хотя… Может быть, она решила наконец-то устроить судьбу девочки.

Мария фыркнула.

— Что ты фыркаешь, как дикая кошка? Неужели девчонке оставаться в старых девах и целыми днями молиться да поститься, как ее преподобная тетушка, наша госпожа Кларинда…

Мария перебила его резким хохотом.

— Нечего скалиться! Я говорю дело!

— Может, ты и прав, — Мария вдруг посерьезнела. — А только глупы вы, мужики! Куда как глупы!

— Зато вам, бабам, где господь ума недодал, там дьявол подбавил!

ГЛАВА 32

Жигмонт и Михал поднялись рано. Нашли выход во двор, посмотрели коней в конюшне, напоили их, поводили, потом сами умылись у колодца.

Когда они вошли в кухню, там за столом уже сидела Ивана, племянница хозяйки. Стол на этот раз выглядел более пристойно и чисто. При дневном свете они могли разглядеть девушку. Должно быть, ей уже минуло двадцать лет или даже немного больше. Высокая, стройная и тонкая, она все равно производила впечатление сильной. Темные, распущенные по плечам волосы, густые темные брови оттеняли приятно ее нежно-смуглое лицо. Особенно хороши были у нее глаза — темные, глубокие, большие и как-то безоглядно сияющие. Крепко зажав деревянную рукоять ножа в своих длинных, тонких и сильных, но чуть загрубелых пальцах, девушка резала на ровные ломти ковригу ржаного хлеба. Пальцы ее украшало несколько дешевых серебряных колечек, в уши были вдеты большие круглые серебряные серьги. Одета она была в темное синее платье из холста деревенской выделки. В этом странном жилье, где гостям не подавали воду для умывания, девушка выглядела чистой, нежной и доброй. Михал то и дело заглядывался на нее и лицо у него делалось умиленно-мечтательным и немного смешным, как у ребенка, который собирается просить взрослых об исполнении какого-то своего детского желания.

И Жигмонту и Михалу казалось, что они видели эту милую девушку прежде, но где и когда — не припоминалось.

Девушка улыбнулась и пригласила гостей к столу. Они назвали друг другу свои имена. Девушка извинилась за свое вчерашнее поведение — они с тетей живут очень замкнуто, никаких гостей у них не бывает, вот она и испугалась. Нет, о письме она ничего не знает.

— Но тетя Кларинда сейчас спустится и будет говорить с вами.

— Она уже знает о нашем приезде? — спросил Жигмонт.

— Нет, — Ивана покраснела. — Она с вечера еще не выходила. А я не беспокою ее, у нас так заведено. Но она скоро выйдет! — Девушка глянула на дверь с некоторым беспокойством, затем позвала служанку. — Мария!

Мария тотчас вошла в кухню.

— Мария, принеси молока для тети Кларинды! Скорее! Она скоро выйдет! Я совсем забыла о молоке!

Служанка принесла с ледника небольшой кувшин с молоком.

— Тетя Кларинда любит холодное молоко! — пояснила Ивана. И тут же смутилась тому, что посвящает гостей в столь интимные подробности тетиных вкусов и привычек.

Таким образом, завтрак проходил довольно приятно. Но тетя Кларинда всё не являлась.

Наконец все уже открыто томились ожиданием. На лице Иваны появилось выражение испуга. Михалу стало жаль ее.

— Она, наверное, привыкла поздно выходить, — предположил юноша своим мягким доброжелательным голосом.

— Нет, нет! — поспешно и пугливо возразила Ивана. — Она всегда выходит рано!

— Ну, значит, она совсем скоро выйдет! — Михалу было немного досадно на себя — он так неудачно попытался успокоить девушку.

Подождали еще. Хозяйка не появлялась.

— Надо бы сходить, посмотреть, что с ней! — уронила подошедшая близко к столу Мария.

— Нет, нет! — встрепенулась Ивана. — Я боюсь! Она не любит, когда ее тревожат!

— Мария права! — спокойно вмешался Жигмонт. — Пусть она и поднимется к госпоже. Думаю, та не рассердится на старую служанку!

Ивана сидела, как на иголках, всё порывалась что-то сказать, возразить, но Жигмонт делал вид, будто не замечает ее волнения.

— Ступайте, Мария, — сказал он. — Мы будем ждать у лестницы.

Его тон и манера держать себя внушили почтение старой служанке.

Все собрались у лестницы, где уже ждал Чоба. Мария поднялась наверх. Ивана не находила себе места. Она опустилась на ступеньку и закрыла лицо ладонями.

— Это камень, — мягко произнес Михал. — Вы простудитесь!

Она отняла ладони от лица, посмотрела на юношу и вдруг послушно встала.

Страшный протяженный визгливый женский крик заставил всех невольно вздрогнуть.

Кричала Мария.

Вот она появилась на верхней ступеньке, лицо искажено от ужаса, вскинутые руки дрожат.

— Сюда! Сюда! Помогите!

В два прыжка Жигмонт очутился рядом с ней. За ним поспешили остальные.

Они подбежали к двери в спальню. Мария, дрожа, припала к стене. Жигмонт рывком распахнул дверь.

Глазам их открылась широкая с высоким потолком комната. Когда-то потолок украшала лепнина, но теперь многие завитки осыпались, углы затянула паутина.

В комнате царил беспорядок. Широкая постель неприбрана.

На полу лежала женщина. Она пышно раскинулась в этой неуютной комнате. Пальцы ее были унизаны перстнями, на шее сверкало драгоценное ожерелье; алое бархатное платье казалось пылающим костром. Густые темно-каштановые волосы лежащей сбились. Золотая тончайшая пыльца на веках полузакрытых глаз придавала этой удивительной красоте некий сказочный оттенок.

Женщина была мертва!

Жигмонт узнал ее наряд! Он вспомнил слова Маргареты о том, что лишь после ее смерти он увидит ее истинный облик. Но не только красота мертвой поразила его, поразило его и что-то другое. Опустившись на колени, он тихо произносил невнятные слова. Неподдельную горечь выражали его черты.

Михал смотрел на мачеху. Она лежала сказочно-прекрасная и совсем чуждая, как статуя святой Девы, украшенная для праздничной процессии. Невольно он испытывал жалость к этой мертвой красоте.

— Маргарета, — шептал он. — Маргарета!

Ивана громко плакала.

Мария и Чоба не решались войти. Жигмонт решительно поднялся.

— Вы знаете эту женщину? — он обернулся к слугам.

— Знаю, — Чоба отвечал тихим голосом.

— Знаю, знаю! — Мария подалась вперед. — Это наша госпожа Кларинда Шомёги! Но сроду я не видела у нее такого платья! Ох, красавица моя!

— Ее убили? — Михал подошел ближе.

— Не знаю, — отвечал Жигмонт. — Похоже, она упала и ударилась о выступ камина. Видишь, одна лишь капелька крови, на виске! Бедная! — его голос дрогнул.

Ивана перестала плакать и смотрела на них испуганно.

— Должно быть, это случилось утром, — сказал Михал. — Когда она одевалась, чтобы сойти вниз. У нее могла закружиться голова…

— Нет, Михал! Посмотри на труп! Окоченение было и миновало. Это случилось не сегодня! Возможно, вчера днем!

— Но как она оказалась здесь? — спросил Михал.

— Не знаю, — отвечал Жигмонт с какою-то беззащитной задумчивостью. — Не знаю… Она могла вести двойную жизнь, — он говорил нерешительно, затем обернулся к служанке. — Ты и вправду утверждаешь, Мария, что это твоя госпожа?

— Как на исповеди! — старуха перекрестилась. — Только я и не знала, что госпожа сохранила такие наряды и драгоценности!

— Вы говорите, она письмо прислала вам! Может, для вас и нарядилась, бедняжка!

— Она не отлучалась из замка?

— Она здесь сызмальства безвыездно живет!

— Вы каждый день видели ее?

— А то!

— Нет, отец, это невероятно! — вмешался Михал. — Ведь и мы видели Маргарету ежедневно! И еще! Смотри! Вот шкатулка с драгоценностями! Разве ты не узнаёшь? Ты сам подарил ее Маргарете! А вот что я только что подобрал на полу! — Михал показал отцу двузубую золотую венецианскую вилку. — И эта вещь принадлежала Маргарете! Служанка лжет! Эта женщина — Маргарета, и никем иным быть не может!

— Ты не совсем прав, Михал, — грустно сказал Жигмонт. — Я знал Маргарету и под другими именами! Одно время она называла себя Клариндой! Но так зовут хозяйку этого замка! И Мария, как ты уже слышал, утверждает, будто мертвая женщина — это хозяйка замка, Кларинда Шомёги.

— Служанка может и лгать! — заметил Михал.

— Хорошо! Пока оставим эту загадку! Я хочу побыть наедине с Маргаретой! Выйдите все! И ты, девочка, иди! — обратился Жигмонт к Иване, глядевшей на него с каким-то горестным изумлением. — Уведи ее, Михал!

Михал осторожно взял девушку за руку и повел к двери.

Жигмонт остался в комнате один.

Он присел на неприбранную постель и задумался, подперев ладонью подбородок.

Значит, Маргарета, Кларинда, старуха, та девушка, которую он полюбил в юности, — одно и то же лицо! Маргарета солгала, когда говорила ему о смерти Кларинды! Она сама была Клариндой! Зачем же она солгала? О, но ведь это так просто! Она узнала его! И она не хотела, чтобы он узнал в ней ту, которую видел в юности! И те воспоминания, что связывают его с замком Гёзале! Значит, всё случилось в замке Гёзале! Он вспомнил о кольце. Взглянул на руку Маргареты. Вот оно, кольцо, которое он ей подарил!

Он встал, наклонился и подержал руку мертвой женщины.

На какой-то миг ему показалось, будто она жива. И тотчас же он понял, откуда такое ощущение! На столе лежали ее надушенные перчатки и золотой флакон с ароматной водой. Эти запахи, исходившие прежде от живой Маргареты, снова создали мгновенную иллюзию жизни!

Он подошел к столу! Понюхал перчатки, флакон. Взял шкатулку. Ему почудился шорох за спиной. Рука дрогнула.

Шкатулка опрокинулась. Высыпались и блеснули мелкие звенья золотых цепочек, разноцветные камешки серёг. Но что это?

Жигмонт увидел знакомое кольцо! То самое, это — что он когда-то подарил Маргарете! Только что оно было у нее на пальце!

Он быстро наклонился к мертвой.

Сличил кольца.

Одинаковые!

Та же знакомая печатка — в центре — мужская фигура, по обеим сторонам от нее застыли птицы — две — с девичьими ликами!

Что это значит?

И та девушка, давно, тогда, та девочка… И она была всё тем же лицом, всё той же Клариндой-Маргаретой.

Но нет, он знал, что это не так! Да давняя телесная близость и близость с Маргаретой — это было совсем по-разному! Да, но она хранила обличье старухи! Но если бы не обличье, ничего бы не могло быть!..

Маргарета могла заказать точно такое же кольцо! Зачем? Ну, хотя бы для подарка ему! Что ж, это объяснение.

Но кто же она, мертвая красавица, лежащая перед ним?

Она не может быть одновременно его подругой, девушкой, испытавшей в жизни столько приключений, придворной дамой, и… старой девой, всю жизнь проведшей в заброшенном замке в глуши! Тогда…

… остается единственное объяснение — двойничество! То самое, которому Кларинда-Маргарета училась у голубоглазого старика! Значит, она лгала, когда уверяла, что так и не выучилась создавать иллюзии? Прекрасно выучилась!

Хозяйки замка нет! Значит, она-то и была искусственно созданным двойником! Маргарета мертва и — нет иллюзии! Исчез двойник!

Как погибла Маргарета? Не выдержала напряжения? Столько лет…

Но то, то давнее, что оно было? Нет, не сходится.

Жигмонт посмотрел на раскинутую перед ним пышную мертвую красоту. Была в этой пышной раскрытости какая-то щемящая беззащитность!

Он наклонился, поднял ее на руки, уложил на постель. Присел рядом… И снова явственно расслышал громкий шорох за спиной.

ГЛАВА 33

— Я, пожалуй, спущусь в кухню, — нерешительно сказала Мария.

— Обожди! — Чоба прислонился к стене. — Господин Запольи сейчас выйдет! Он велел дожидаться!

Мария растерянно кивнула и остановилась рядом с ним, теребя передник.

Михал и Ивана стояли внизу.

Они продолжали оживленный разговор.

— Отец сейчас выйдет!

— Он, должно быть, очень любил ее?

— Думаю, да!

Девушка вздрогнула.

— Тебе холодно?

— Нет, нет! — быстро проговорила она.

— Ты дрожишь!

— Я просто хочу, чтобы всё скорее кончилось!

— Ты что-то знаешь?

— Нет, нет!

— Я сделал это из-за тебя! Конечно, это глупость, мальчишество! Теперь я понимаю!..

— Не надо, не надо ни о чем говорить! Я хочу, чтобы всё скорее кончилось!

— Тише!

— Мы и так тихо говорим! Наверху не слышно!

— Ты понимаешь, всё дело в том, что я люблю тебя!

Жигмонт резко обернулся.

Хлопнула дверца.

А, вот оно! Ниша в стене!

Ему захотелось стучать, бить кулаками в дверь. Но он быстро подавил это желание.

— Выйдите! — тихо и внятно произнес он.

За дверцей молчали.

Он вдруг ощутил, что там — женщина! Почувствовал какое-то волнение.

— Выйдите! Я не причиню вам зла!

Дверца отворилась. Женщина скользнула к нему.

Двойник!

В темном холщовом платьице, похожем на одежду Иваны, она казалась более худощавой, более хрупкой, по сравнению с Маргаретой. Темные волосы густым жгутом падали на плечи, на затылке были стянуты витым красным шнурком. Она немного горбилась, казалась робкой, неуверенной, растерянной.

Жигмонт вспомнил давнюю сцену у Северных ворот. Тогда двойник слуги из кабачка поразил его тем, что казался человеком, изображающим самого себя. И теперь?..

— Кто ты на самом деле? — быстро спросил он и шагнул к ней.

— Прости меня, — она отступила назад. — Я — это я! Это вправду я сама. Я — Кларинда! Вспомни меня! Я всю жизнь… Я всегда тебя помнила!.. Я не виновата!.. Это случайно… Только поверь мне!.. Я — это я!..

Но Жигмонт уже знал — она говорит правду! Он почувствовал знакомое волнение, то, давнишнее. Забилось сердце, телесное возбуждение начало овладевать всем его существом. Сейчас он перестанет владеть собой. Так было только однажды — тогда, давно. Он посмотрел на нее. Кажется, она испытывала то же, что и он. Казалось, она вот-вот потеряет сознание. О, она осталась всё той же, давнишней, прежней девочкой! Но он уже много лет, как был не юношей, почти подростком, но взрослым зрелым мужчиной, который умел справляться с собой!

— Успокойся, — он по-прежнему говорил тихо. — Я верю тебе. Я помню тебя.

Он взял ее за руку, потянул к постели, но она упиралась, как перепуганный ребенок. Ну да, ведь на постели лежала мертвая!

Он посмотрел на мертвую Маргарету, после — на Кларинду. Они были отражением друг друга! Разница в одежде и, вероятно, при жизни Маргареты, в манере держать себя, лишь подчеркивала их необычайное сходство.

Он отпустил руку Кларинды.

Снова присел на постель рядом с мертвой. Покачал головой. И вдруг тихо засмеялся.

Кларинда замерла, глядя на него.

— Как всё просто! Ни двойников, ни иллюзий! Самая обычная, самая заурядная игра, вялая привычная забава старушки-природы — близнецы!

Жигмонт распахнул дверь.

— Входите все!

Михал, Ивана и слуги вошли. У старой Марии подкосились ноги, она бессильно опустилась на пол.

Ивана мгновение стояла на пороге, затем бросилась к испуганной Кларинде, обняла ее, нежно прижалась, обернулась к Жигмонту, крикнула:

— Не мучайте ее!

Михал нахмурился и мрачно глянул на Жигмонта.

— Ну! — бросил Жигмонт старым слугам. — Вы знаете эту женщину?

— Думаю, это госпожа Кларинда, — пробормотал Чоба и потер ладонью лоб.

— Госпожа Кларинда, — тихим эхом отозвалась Мария.

— Ничего не бойтесь! — продолжил Жигмонт. — Никакого колдовства здесь нет! Эти женщины — близнецы! Имя мертвой — Маргарета, она была моей женой! Должно быть, их разлучили еще в детстве!

Мария перекрестилась.

— Произошло убийство или несчастный случай! — Жигмонт вышел на середину комнаты. — Я здесь — в сущности, единственный представитель королевской власти! Я хотел бы прояснить дело!

— Ну, вот мы и под властью! — хмыкнул Михал. — Сначала — убийство, потом — власть! И никогда не бывает так, чтобы власть пришла первой и предотвратила убийство!

— Михал, хочешь знать, в чем разница между мной и тобой? — глаза Жигмонта смешливо блеснули.

— Допустим, хочу!

— Ты всё чего-то хочешь, чего-то требуешь от людей! А они, конечно, не подчиняются твоим желаниям! Тогда ты сердишься на них и считаешь их очень плохими существами! Себя ты иной раз считаешь несправедливо обиженным, а то ищешь оправдание своим дурным поступкам в природе человека, якобы весьма дурной. А со мной всё иначе! Я от людей ничего не хочу, никогда не сержусь на них!

— Будто тебе не приходилось мучить, убивать людей! — перебил Михал.

— Разумеется, приходилось! И еще много раз придется! Но я все равно ничего от людей не требую и не считаю их гадкими и порочными. Я только радуюсь, когда люди ошеломляют меня внезапной добротой, любовью или милосердием! А больше всего я радуюсь, когда мне самому удается быть таким — добрым, милосердным, когда я люблю и мое тело дает радость женщине!

Михал пожал плечами и улыбнулся. Улыбнулась Кларинда.

— Теперь один простой вопрос! — Жигмонт обернулся и глянул на Кларинду, указав на нее рукой. — Я знаю, что Маргарета была прекрасной наездницей! Сюда она, конечно, приехала тайком. Значит, ей не было смысла оставлять лошадь в деревне. В конюшне тоже нет ее лошади!

— Она могла в пути сменить лошадь, — робко сказала Ивана.

— Не могла, — Жигмонт покачал головой. — Это не игрушка, а живое существо, любимое притом! Где же лошадь Маргареты?

— Привязана у старой коновязи на заброшенном пастбище, — произнесла Кларинда ровным голосом. — Там и вода для нее, и корм.

— Верю! — Жигмонт кивнул. — А теперь я хочу знать, что же все-таки произошло?

Этот вопрос был задан именно Кларинде. Она осторожно отвела руки Иваны, выпрямилась и заговорила всё тем же ровным, без всякого выражения, голосом:

— Маргарета — моя сестра. Мы — близнецы. В детстве нас и вправду разлучили. Она приехала сюда тайком и встретилась со мной. Мы говорили ночью, в моей спальне. Многое вспомнили, а о многом я узнала впервые. Мы поссорились. Мы грубо набросились друг на друга, такая жестокость свойственна женщинам. Я толкнула Маргарету. Она упала и ударилась о выступ камина. Я наклонилась над ней. Но она уже была мертва. Я не хотела убивать ее. Правда — не хотела. Это случайность.

— Это — вся правда? — спросил Жигмонт.

— Это — моя правда о смерти моей сестры, — отвечала Кларинда. — Каждый из нас знает и какую-то другую правду.

— Надо, чтобы каждый из нас рассказал свою правду! — внезапно воскликнула Ивана.

— А ты не боишься? — теперь Жигмонт смотрел на девушку. — Встреча наша — случайна. А то, что принято называть «правдой», это ведь почти всегда нечто не очень приятное! Впрочем, я охотно расскажу о себе. Теперь, после смерти Маргареты, я снова хочу изменить свою жизнь, и, должно быть, скоро покину эту страну!

Кларинда кусала губы.

— Ты предлагаешь начать с тебя? — спросил Михал.

— Нет. Я полагаю, мой рассказ слишком смутит всех. Лучше приберечь его к концу! А начать хорошо бы с человека, чья правда, наверняка, проста и скромна, — с Чобы!

— Я готов! — сказал старый слуга.

Жигмонт сидел на постели рядом с мертвой Маргаретой. Михал пристроился на широком подоконнике. Кларинда и Ивана сели на стулья у стола. Мария так и осталась сидеть на полу, поджав ноги под платьем. Сидевший рядом с ней, тоже с поджатыми ногами, Чоба хотел было встать, но Жигмонт махнул рукой.

— Рассказывай сидя. Так тебе будет удобнее!

— Моя правда и вправду больно проста, — начал Чоба. — Мы с Марией из одной деревни. Деревня наша — далеко, в горах. Мы были еще молоды, когда пришли в город — наниматься в услужение. Мы стояли на рынке, в крытой галерее, где обычно и стоят те, кто хочет наняться. Нам повезло. Нас взял в слуги господин из замка Гёзале. Здесь, в этой глуши, мы и жили. Отсюда до ближайшей деревни — не рукой подать. Кое-какие слухи до нас доходили. Говорили, что господин сослал в монастырь свою жену, за измену. У него было две дочери. Старшую он будто отдал на воспитание. После она вроде вышла замуж, а, может, и нет, но это уже не моя правда, ее расскажут другие. Знаю я еще и правду Марии и простил ей эту ее правду, но пусть она сама скажет, коли захочет! Вот и всё! О том, что дочери господина — близнецы, я узнал лишь сегодня!

— Теперь мой черед? — спросила Мария.

Жигмонт кивнул.

— Чоба уже часть моей правды сказал. А то, что он простил, я и это вам открою, раз уж так странно свела нас судьба. Много лет я делила с господином постель, это, правда, было. Но он не сделал меня своей доверенной, ничего мне не рассказывал. Был он человек очень уж мрачный, нелюдимый. Всегда ли он был таким, не знаю!

О близнецах и я узнала лишь сегодня. Знаю я и одну тайну госпожи Кларинды, но это уже не моя правда, и пусть эту правду рассказывает та, которой она принадлежит более чем мне!

Господина Михала я видела прежде и тотчас узнала, когда он приехал в замок с отцом, но и эту правду те, которым она принадлежит более чем мне, расскажут лучше меня!

Мария замолчала.

ГЛАВА 34

— Благодарим тебя, Мария, — спокойно произнес Жигмонт. — А теперь, я думаю, пусть скажет Михал.

Юноша чуть подался вперед.

— Хотите знать мою правду? Я скажу! Хотя рискую показаться глупым, не по возрасту глупым!

— Зачастую глупостью именуют многие проявления душевной открытости, страстности и чистоты! — вставил Жигмонт.

— Нет, отец, моя глупость — самая обыкновенная глупость! Письмо, якобы посланное из Гёзале, написал я! Никто, никакой посланный, конечно, не привозил это письмо, я сам запечатал его и отнес в твою комнату!

— Я знал, что это твоих рук дело! — Жигмонт улыбнулся.

— Как ты догадался?

— Я человек невнимательный и не могу назвать себя догадливым, сметливым! Но здесь мог догадаться даже я! Помнишь, я подарил тебе печать?

— О! — Михал покраснел и спрятал лицо в ладони, пригнув голову.

— Да! То самое! Ты запечатал письмо этой печатью! Конечно, ты сделал это вовсе не по глупости, а по рассеянности! Не тем были заняты твои мысли!

— Ты сказал Маргарете? — Михал отнял ладони от лица.

— Нет! Зачем было выставлять тебя в смешном виде! Но теперь я жалею о том, что не сказал! Быть может, всё сложилось бы иначе, и сегодня она была бы жива!

— Ты можешь предположить, зачем она поехала тайком в Гёзале? Ведь она говорила, что уезжает гостить к своей приятельнице, ты сам проводил ее до большой дороги!

Все молчали, глядя на Жигмонта.

— Теперь я кое-что понимаю! — начал он. — Но это еще не вся моя правда, предупреждаю вас, свою правду я берегу до конца! Итак, Маргарета хотела увидеться с сестрой. Должно быть, она колебалась и всё откладывала исполнение этого своего намерения. Но они ведь не виделись с детства и Маргарету можно понять! Узнав о письме, она заволновалась, начала строить предположения, домыслы. Сначала хотела ехать с нами, со мной и с Михалом! Затем, видимо, решила, что этого делать не нужно, и поехала в Гёзале тайком! Она знала, когда мы собираемся выехать и опередила нас. Но возникает естественный вопрос — зачем понадобилось Михалу писать это странное письмо?

— Я отвечу на этот вопрос. — Михал оперся растопыренными пальцами обеих рук о подоконник. — Когда…

— Прости, что перебиваю тебя, — вступил вдруг Жигмонт. — Ведь незадолго до написания письма ты охотился в Гёзале, в лесу. И, конечно, письмо связано с этим. И теперь я даже догадываюсь… Но лучше объясни сам, ведь эта правда принадлежит тебе.

— Когда я ехал в Гёзале на охоту, я хотел увидеть замок моих предков. Да что говорить, я из-за этого и затеял ехать, а вовсе не из-за кабанов, хотя таких кабанов мало где найдешь — свирепые, как волки!

Ивана быстро улыбнулась и тотчас сжала губы.

— Отец знает, что я поехал не один, со мной было несколько приятелей и слуги. Приятели мои знали, что Гёзале — старинное гнездо рода Запольи. Мы славно поохотились. Спутники мои и слуги отправились в деревню — решили разделать и приготовить кабана и устроить небольшую пирушку…

Этот рассказ о веселье и забавах молодых людей вызвал невольные грустные улыбки у всех, ведь так далека была эта беззаботная жизнь от того, что происходило сейчас, в неуютной сумрачной комнате.

— Друзья понимали, что мне хочется увидеть замок, и увидеть его одному, чтобы никто не был свидетелем моего волнения. И когда я сказал, что вернусь в деревню кружным путем, все охотно согласились.

Я пошел через лес напрямик. Выбрался на поляну, потом чуть не свалился в овраг с холма. Наконец вдали показались смутно видимые башни замка. Я решился приблизиться. Теперь я шел медленно. Я хотел увидеть замок, но одновременно мне хотелось длить ожидание.

Вдруг до моего слуха долетели звонкие женские голоса. Я прошел еще немного и, стоя в кустах, раздвинул ветки. Открылась поляна, усеянная ягодами. Три женщины весело собирали ягоды, то и дело с удовольствием кидали горсточку в рот, пересмеивались. Одна из них была уже стара и по виду служанка. Вторая, крепкая и круглолицая, должно быть, из той самой деревни, куда я собирался прийти к приятелям. Третья была одета скромно, но вся ее повадка выдавала благородное происхождение. То, как изящно она наклонялась, как откидывала на плечи пышные пряди… Вот она распрямилась и улыбнулась. После эта нежная смешливая улыбка мне всё время снилась!

— Эй! — крикнул я.

Конечно, это тоже было глупым мальчишеством. Следовало просто выйти, поклониться и назвать свое имя!

Женщины испугались моего крика и побежали.

— Эй, стойте! — я уже понимал, как глупо всё вышло, но продолжал делать глупости, почему такое бывает — начнешь делать глупости, уже всё понимаешь, но остановиться не можешь…

Видя, как они побежали, я выскочил из кустов и погнался за ними. Не похоже было, что они испугались всерьез. Я слышал их смех. Круглолицая девушка из деревни бежала с двумя корзинками в руках — она несла корзинку моей красавицы. Вот молодая крестьянка споткнулась о выступающий корень, и тут я крепко ухватил ее за руку, пониже локтя.

— Пустите, господин, пустите! — закричала она и выронила корзинку. Ягоды рассыпались.

До меня донеслись голоса ее спутниц, я понял, что теперь они немного встревожились.

— Я тебе зла не сделаю, — сказал я девушке. — Ты только скажи мне, кто это с тобой?

Я уже встречал таких женщин, которые чутьем угадав чужую влюбленность, делаются наглыми и насмешливыми; вот и эта девица была из таких. Она посмотрела на меня дерзко и расхохоталась. И вдруг подставила мне ножку. Я шлепнулся, а она крикнула, убегая:

— Это племянница госпожи Шомёги из замка Гёзале!

Конечно, я тотчас вскочил. Я понимал, что я смешон, но что мне было делать!

— А я — Михал Запольи! — крикнул я в ответ.

Еще некоторое время до меня доносились голоса и смех. Я не стал преследовать их. Да и в замок я теперь раздумал идти. Повернул назад и скоро был в деревне. Хотел было расспросить местных о Гёзале и его нынешних владельцах, но смущался и спрашивать не стал.

Теперь я знаю, что в лесу тогда встретил Ивану и Марию!

Наверное, от любви люди глупеют! Я ломал голову — как увидеть мою красавицу? Хотя, казалось бы, чего проще — я всегда мог поехать в Гёзале. Но я что-то такое нелепое и странное придумывал. Теперь-то я понял: я просто стеснялся, страстно хотел ее увидеть и в то же время боялся ее увидеть. Короче, если бы вдруг явился волшебник — исполнять мое заветное желание — он бы просто не знал, как быть со мной.

— Должно быть, эта неопределенность желаний — самая отвратительная и самая очаровательная человеческая черта, — задумчиво произнес Жигмонт.

— И вот, — продолжил Михал, поудобнее усаживаясь на подоконнике. — Я выдумал эту глупость — написал письмо от имени хозяев Гёзале с приглашением отцу приехать. Мне показалось, если я приеду с отцом, я не буду так робеть и… она не поймет, что я приехал из-за нее. Хотя… я желал, я жаждал, чтобы она всё поняла!

Ивана наклонила темноволосую голову. Кларинда посмотрела на девушку и улыбнулась.

— Когда я подал тебе, — помнишь, за обедом, — это письмо, написанное левой рукой, ты серьезно взял его и некоторое время рассматривал, словно изучая. — Жигмонт засмеялся. — Но я заметил, что ты держишь письмо вверх ногами и сам понимаешь это. Я об одном жалею — зачем я не сказал обо всем Маргарете. Если бы она узнала, что это странное письмо — всего лишь уловка влюбленного, она бы не испугалась и не поспешила бы тайком в Гёзале. Но я не хотел выставлять себя в смешном виде. Я поступил глупо. Маргарета всё могла бы понять, она умела чувствовать так тонко и красиво.

Кларинда тихо заплакала. Ивана нежно гладила ее руку.

— Ну вот, — Михал вздохнул. — Кажется, я всё сказал, — он помолчал, перевел дыхание. — Я хотел бы жениться на Иване. Если она согласна.

— Думаю, согласна, — лукаво заметил Жигмонт.

— Я еще ничего не сказала! — девушка резко вскинула голову, голос ее звучал звонко и открыто.

— Тогда, стало быть, твоя очередь говорить, — Жигмонт повел рукой.

ГЛАВА 35

— Моя правда, — начала Ивана, — простая правда! Хотя не знаю, захочет ли Михал взять меня в жены, если узнает всё, — она говорила быстро, словно боялась, что юноша перебьет ее и станет уверять в своей любви. — Я знала, что мои родители умерли, когда я была совсем маленькой. Сначала я жила в городе с кормилицей. Иногда меня навещала Мария. Она говорила, что у меня есть тетка, которая возьмет меня. Потом меня увезли в деревню. Я увидела свою тетку, она, казалось, очень любила меня, даже какой-то болезненной любовью. Но в замок меня не взяли: Мария сказала, что дед не хочет видеть меня, потому что моя мать вышла замуж против его воли.

В деревне мне было тоскливо. Я часто плакала, тяготилась жизнью. Я знала, что я красива. Мне хотелось полюбить. Хотелось, чтобы меня полюбил тот, кого полюблю я. Мне было пятнадцать лет, когда я подумала, что люблю одного из деревенских юношей. Мне было стыдно, но я открылась ему. И в ответ получила лишь презрительный отказ и грубую насмешку! После я поняла: ведь все знали, что я знатного рода, и боялись; тот, кто решился бы любить меня, мог понести наказание. Но год спустя нашелся такой мальчик. Он был сыном кузнеца. Не стану лгать, мне было хорошо. Я уверяла себя, что влюблена. Кажется, и он полюбил меня. Я узнала, что такое поцелуи и мужские ласки, но принадлежать ему душой и телом я не решалась, что-то удерживало меня. Мне казалось, что этого делать не следует. А потом случилось несчастье. Юношу нашли на берегу лесного озера. Он, должно быть, купался и захлебнулся. Его выбросило на берег. В тот день было ветрено, озеро волновалось. Я плакала, мне думалось, что жизнь моя кончена, ничего больше не будет. Вскоре за мной пришли из замка, Чоба и Мария. Поначалу в замке мне было совсем плохо, я не должна была попадаться на глаза деду, за мной следили все — тетка, Мария, Чоба. Дверь моей комнаты запирали. После смерти деда стало немного легче. Я постепенно успокоилась, перестала жить надеждами и ожиданием. Я помогала Марии вести хозяйство, беседовала с тетей. Она рассказала мне о том, что они с сестрой рано осиротели, потеряли мать. Мачеха изменила отцу и с тех пор он вел тоскливую жизнь одинокого чудака. О моих родителях тетя не рассказывала. Я подумала, может быть, она была с ними в ссоре…

— Всё это ничего не значит! — с горячностью произнес Михал. — Мне приходилось уже любить женщин и сближаться с ними. То, что произошло с тобой, случается с каждой девушкой. Не думай об этом!

— Михал еще не знает всего, — Ивана отвела глаза.

— Никто не знает всего, — вдруг раздался сумрачный голос Чобы. — Ивана, ведь это я утопил того парня. Твой дед мне приказал. Но если ты сегодня узнаешь обо всем, ты поймешь…

— Я понимаю всё больше и мне всё тяжелее, — девушка вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Видишь, Чоба, я даже не изумилась, не вскрикнула… Но я должна говорить дальше!

Та случайная встреча с Михалом в лесу, словно пробудила меня от заколдованного сна! Вновь расцвели надежды и мечты. Ведь этот человек был мне ровней! Я думала: пусть я даже незаконнорожденная, все равно мать моя была знатного рода. Но тотчас я принималась бранить себя за глупость, я говорила себе, что это смешно — воображать, будто человек может влюбиться в девушку, которую он и не разглядел, должно быть, толком. Но все эти пустые слова захлестывало одно чудесное ощущение — я чувствовала себя любимой!

И еще — прежде, чем я расскажу о самом странном и страшном, — Михал признался мне, что письмо написал он! Я не думаю, что ему было легко это сделать, никому не захотелось бы признаваться в подобном, ведь я могла счесть его просто глупым мальчишкой. Я ведь старше его. Правда, на немного… — она смутилась и покраснела.

Кларинда отвернула лицо, чтобы девушка не заметила ее улыбки.

— Нет! — воскликнул Михал. — Мне было легко признаваться тебе во всем. Потому что я уже знал — ты любишь меня. Я это почувствовал!

— Я буду говорить дальше, — Ивана не смотрела на юношу. — Моя комната — наверху, рядом — спальня тети. В ту ночь меня разбудили голоса. Я удивилась, испугалась. Даже Мария никогда не входила в тетину спальню. Я тихонько встала и вышла из своей комнаты. Из-под соседней двери пробивался свет. Я знаю, что поступила дурно, но я наклонилась, потом встала на колени и припала к замочной скважине.

В комнате ярко горели два светильника. Рядом с тетей Клариндой я увидела красавицу в таком нарядном платье, какое мне и присниться не могло! Они сидели рядом на постели. Но вот я пригляделась. Чудо! Это была одна и та же женщина в двух обличьях! То же лицо, те же движения и жесты! Я услышала их голоса — то был один голос! Они шутили, смеялись. Потом обменялись платьем. Потом снова оделись — каждая — в свою привычную одежду. Я услышала их беседу, узнала столько удивительного! Но это — уже не моя правда, эту правду расскажет та, которой она принадлежит более чем мне!

— А где же твое кольцо? — спросила красавица.

— Я потеряла! — ответила сестре Кларинда. — Я всё расскажу…

Но Маргарета ласково прервала взволнованную сестру и заговорила о чем-то другом — об одежде и украшениях. Маргарета взяла со стола шкатулку и раскрыла ее. Она достала странный золотой предмет, похожий на маленькие вилы, и протянула сестре. Та отказывалась, затем приняла подарок. Маргарета стала уговаривать ее принять всё, что было в шкатулке. Кларинда смеялась и качала головой. Потом принялась перебирать содержимое шкатулки. Я видела, как блестит золото и сверкают драгоценные камни. Но вдруг Кларинда вскрикнула. Она держала маленькое колечко и показывала сестре. Та побледнела и стала говорить, что заказала это кольцо для своего мужа.

— Нет! — закричала Кларинда. — Это он дал тебе! Он… Он — твой муж!

Они заговорили, перебивая друг друга. Потом бросились друг на друга. Это было страшно — видеть борьбу двойников. Маргарета схватила золотые вилы и пыталась выколоть глаза сестре. Должно быть, обе уже не владели собой. Кларинда вырвалась и с силой толкнула Маргарету. Та упала и ударилась о каменный выступ… Я зажала рот ладонью — боялась закричать. На память мне приходили все страшные сказки, слышанные в детстве в деревне.

Я не выдержала и вбежала в комнату. Маргарета была мертва. Мы растерялись. И тут — ваш приезд! Я узнала Михала! И еще… я скажу… Мы заперлись наверху… Утром я спустилась… Я уже успокоилась и во всем положилась на волю Бога. Я знала, что Кларинда — невиновна… Я не стану говорить чужой правды, но в ту ночь я узнала, что Кларинда — моя мать, а вы, — девушка указала на Жигмонта, — мой отец!

— Сестра! — убитым голосом выговорил Михал. — Сестра!.. — Он чуть не заплакал. Затем вдруг прижал ладонь ко лбу. — Так вот на кого она похожа! — юноша обращался к отцу. — На тебя и на Маргарету. Она и улыбается, как ты.

В его отчаянии ощущалось что-то преувеличенное неестественное, как во всем искреннем отчаянии. Выражение притворных чувств всегда выглядит гораздо естественнее. В покрасневших глазах, наполнившихся слезами, в дрожащих по-детски губах, в унылом лице — было даже что-то комическое.

— Однако подобные утверждения следует доказывать! Иначе у меня будет слишком много детей! — Жигмонт оглядел всех, улыбаясь своей смешливой улыбкой, сияя нежными глазами.

В сущности, не происходило ничего смешного. На постели лежал труп. Делались мучительные унизительные признания. Но когда этот человек улыбнулся, всё остальное вдруг показалось нереальным, почти несуществующим. Первой улыбнулась Ивана. За ней — Кларинда. Сквозь слезы усмехнулся Михал. Хихикнула Мария. Хмыкнул Чоба.

— Теперь позвольте мне рассказать мою правду, — сказала Кларинда, все еще улыбаясь.

— Говори! — произнес Жигмонт уже серьезно.

Она немного помолчала.

Все ждали.

— Итог моей жизни — бескрайнее раскаяние, — заговорила Кларинда. — Я чувствую себя виновной. Я не прошу простить меня. Я сама никогда не прощу себя.

Мы были две сестры — близнецы. Странные девочки мы были. Когда тяжело заболела наша мать, она просила отца беречь нас. По ее указанию были сделаны для нас два колечка с печаткой, изображавшей мужскую фигуру, а по обеим сторонам от нее — двух птиц с девичьими ликами. Бедная мать считала, что это символизирует нашу семью — отца и двух дочерей. Но как странно всё обернулось! Это изображение сделалось символом нашего горя. Сейчас одно из этих колец — на пальце моей сестры, другое — в ее шкатулке. Пусть оба они теперь принадлежат ей. Пусть ее похоронят с ними, пусть с ними она обретет вечный покой!

Маргарета была бойчее, смелее меня. Отец больше любил ее. Это мучило меня. Мачеха изменила отцу и он отправил ее в монастырь. Тогда мы уже поселились в этом замке. Кажется, отец выиграл его в кости у прежнего владельца, пристрастного к азартным играм. Ночью Маргарета одна отправилась верхом в лес, чтобы выследить мачеху после того, как отца принесли мертвым с охоты. Но утром отец вернулся. Оказалось, что, упав в овраг, разбился другой человек, — любовник мачехи. Кажется, отец устроил всё это нарочно. Всё это мне рассказывала сестренка, горячась и путаясь по-детски. Мы не были привязаны друг к другу. Нам казалось несправедливым, что мы так похожи, так повторяем друг друга. Каждая из нас мечтала о том, чтобы остаться одной!

Человеку, который помог ему расправиться с любовником жены, отец обещал отдать одну из нас. Я не знаю, как он на это решился. Должно быть, мучительные страсти одолели его. Этот человек явился в замок. Он был уже немолод. Я запомнила его необычайно яркие голубые глаза. Он посмотрел на нас и предоставил отцу выбирать. И отец выбрал меня!

— Возьмите Кларинду! — сказал отец.

Старик согласился.

Сколько раз мы мечтали о том, как избавимся от взаимного унизительного сходства, превращающего нас в какой-то курьез, в игрушку природы. Мы хотели жить, существовать каждая — сама по себе, а не в роли близнецов, интересных лишь тем, что они — близнецы. Когда мы вошли в свою комнату и стали переодеваться, Маргарета уговорила меня остаться в замке.

— Когда меня не будет, отец полюбит тебя! А я так хочу путешествовать!

Я колебалась. Пожалуй, мне хотелось остаться. Но почему Маргарета не хочет остаться? Может быть, это скучно, плохо? Но в конце концов сестра уговорила меня. Она назвалась моим именем и старик увез ее. Она долго называлась моим именем, и когда рассказывала о своем детстве, рассказывала так, будто меня и не было никогда. Об этом я теперь знаю. Она пережила много приключений. От нашего двойничества она избавилась, но сама мысль о двойничестве бессознательно влекла ее. Старик счел, что мы наделены сильной волей. Одну из нас он решил научить странному искусству создания иллюзий. По его желанию люди видели всё в том виде, в каком ему хотелось. Такой силой обладали его желания. Людей опасных ему он подчинял себе, делал своими учениками или убивал. Он часто забавлялся тем, что показывался людям в обличье их двойников. Немногие это выдерживали.

После отъезда сестры я осталась одна в замке. Я не стала выдавать себя за Маргарету и честно всё рассказала отцу. Я видела, что он скучает по ней. Я стала задумываться — значит, отец видит нас разными! Для него мы не были двойным изображением одного и того же предмета. Постепенно мы с отцом подружились, много говорили. Я стала думать о сестре, я всё острее ощущала, что она совсем не такая, как я. Я начала скучать о ней, представляла себе ее путешествия и завидовала ей.

Я была почти подростком, когда случилось то, что я не могу назвать никаким именем — если это горе, то почему я была наперекор всему так счастлива; а если это счастье, то почему я и теперь страдаю от этого!

В моей спальне есть маленькая дверца. Она ведет в подземный ход, прорытый давно, прежними владельцами. В эту комнату я переселилась уже после отъезда Маргареты и, кажется, только я знаю о подземном ходе. Часто я приоткрывала дверцу и вглядывалась в темный коридор. Я воображала, будто смело пускаюсь в путь навстречу приключениям, но совершить такой поступок в реальности я не решалась. Боясь, что Мария, служанка, раскроет мою тайну, я выпросила у отца ключ и запирала дверь.

Однажды я сидела в своей комнате и перебирала оставшиеся после матери вышивки. Это было после полудня, было тепло по-летнему. Отец пропадал где-то на охоте. Мария и Чоба занимались хозяйством. Солнце мягко грело. За окном жужжали пчелы в ветвях цветущих лип. Я любила перебирать материны вещи. Это давало мне иллюзию дела, а мне кажется, что когда человек занят каким-то необременительным для его сознания делом, ему легче мечтать.

Внезапно дверца в стене тихо отворилась. Почему-то я не почувствовала испуга. В комнату вошел юноша, чуть постарше меня. Он был одет в чужеземную одежду, изорванную, запачканную землей и песком. Он показался мне очень усталым, измученным. Солнечный свет в комнате ослепил его усталые глаза. С закрытыми глазами он бессильно прислонился к стене. Я смотрела на него. Черты лица у него были правильные, красивые. Я очень хотела помочь ему, но что-то смущало меня. Внезапно глаза его открылись. Он улыбнулся и шагнул ко мне. Очарование его улыбки заключалось в какой-то нежной смешливости и безоглядности. Я не могу понять, что случилось с нами. Мы даже не спросили друг у друга ни о чем. До этого я даже и не думала о том, чтобы влюбиться в кого-нибудь. Я не знала, как любят телесно. Но в тот день я всё постигла. Мы были едины, одно существо! Я поняла, почувствовала, зачем даны мне губы, руки, язык, междуножье, груди. Я не боялась и не стыдилась. А он… Он, казалось, наслаждался с какой-то странной бережностью, предавался каждой частице моего тела.

После мы сидели друг против друга на полу и глядели друг на друга с изумлением, молча, усталые и счастливые. Юноша улыбнулся и чудесным жестом приложил указательный палец к приоткрытому рту, чуть запрокинув голову. Я поняла, что он просит пить. Я схватила свое брошенное платье. Он тоже поднял свою одежду.

— Ты хочешь пить? — спросила я. — Сейчас я принесу тебе пить. И поесть, — я уже стояла у двери.

Он внимательно слушал, пока я говорила. Он протянул руку и произнес медленно, чужой язык затруднял его:

— Да. Принеси.

На кухне я наполнила разной снедью корзину, с которой Мария ходила в лес за ягодами и грибами. Нашла и большую флягу с вином. После поднялась к себе в комнату. Мы стали есть и пить. Я называла разные предметы, бывшие в комнате, он повторял за мной новые для него слова. Мы смеялись. Затем он поднялся. Лицо его сделалось серьезным. Он приложил ладонь к груди. Я не удерживала его. Почему? Это было бы всё равно, что пытаться удержать солнечный свет или край голубого неба в окне. Я даже не могла понять потом, тоскую ли я. Но я чувствовала, что это странное любовное наваждение возможно только с ним! Это странно, но, должно быть, и вправду бывают люди, созданные друг для друга. И как редко, должно быть, им удается встретить друг друга. Я протянула ему корзину с еще оставшейся едой, он помедлил, посмотрел как-то испытующе, но взял. Вот он уже шагнул к дверце в стене. И тут я подбежала и протянула ему кольцо, то самое. Я взяла его за руку и надела кольцо ему на палец. Он улыбнулся, словно прося прощения, и тихо проговорил:

— Нечего мне тебе подарить.

Он обнял меня свободной рукой, на пальце которой уже блестело мое колечко, и нежно поцеловал в губы.

Кажется, Мария после всё искала корзину и припасы, и флягу с вином, и грешила на бедного Чобу.

Я не буду говорить подробно, но прошло какое-то время и я стала замечать в себе некие перемены. Я подумала, что я больна и испугалась. Мария тоже заметила моё состояние и однажды, когда мы были в кухне вдвоем, она обняла меня и объяснила, что у меня будет ребенок. Она принялась осторожно расспрашивать. Я рассказала ей о незнакомце, но о дверце, ведущей в подземный ход, не сказала ничего; я говорила, что встретила юношу в лесу. Мария поверила мне, но удивилась, что мы даже не назвали друг другу наших имен. Мне стало жаль ее. Она, бедная, не знает, что такое любовь, когда нет нужды в именах. Но она очень помогла мне. Она сказала отцу, что я стала жертвой насилия. Огорчению его не было предела. Он не хотел видеть меня. А мне было хорошо. Я почувствовала движения ребенка, такие чудесные, от которых у меня сердце билось нежно и тревожно, и мне казалось, будто я уплываю в море на лодке, волны меня несут… Я не испытывала никакого нетерпеливого ожидания. Мое единство с этим маленьким существом, защищенность моего ребенка моим телом наполняли меня спокойной радостью. Мне казалось, что после рождения ребенок станет совсем беззащитным, я не смогу защитить его. Моя девочка сразу, когда Мария впервые показала мне ее, была прелестна. Крохотные согнутые сладкие пальчики, милое личико, маленький нежный носик. Но мой отец приказал удалить ее. Мария увезла ее. Мне думалось, я умру от тоски. Мария перетянула мне грудь куском полотна, и молоко, предназначенное для моего ребенка самой природой, сгорало с болью. Я очень тосковала. У девочки даже имени не было. Мария сказала, что кормилица назвала ее Иваной в честь своей умершей дочери. Мария навещала ребенка. Потом отец разрешил привезти девочку в деревню. Теперь я могла ее видеть. Было удивительно — неужели это то самое крохотное существо, что показала мне когда-то Мария, то самое существо, что жило у меня под сердцем! Я привыкла к девочке, к ее имени, к ее страстному нраву. Потом она стала жить в замке. Я страдала, думая о ее будущем! Неужели эта страстная девушка обречена будет проводить свои дни в монастыре? На этом настаивал ее дед, мой отец. Я не знала, как мне устроить ее судьбу, сделать ее счастливой.

Теперь расскажу о Маргарете. Она приехала тайком и подстерегла меня, когда я прогуливалась в одиночестве. Обе мы обрадовались, почувствовали себя родными. Теперь мы были совсем разными. Видя ее такой нарядно одетой, я подумала об Иване. Не поможет ли мне Маргарета? Она сказала, что после объяснит, почему приехала тайком, и просила пока никому не говорить о ней. Я проводила ее в мою спальню. От волнения я даже забыла запереть дверь. Маргарета рассказывала о себе, о своем муже. На пальце ее я увидела кольцо, она сохранила материнское кольцо! Мне стало как-то неловко и я позавидовала ей. Не знаю, почему. Она заметила, что у меня нет кольца. Я смутилась и сказала, что потеряла свое кольцо. Она стала дарить мне драгоценности. И вдруг в шкатулке я увидела… то самое кольцо! Значит, одно из этих колец — мое! Это кольцо подарил Маргарете ее муж, которого она так любила! Да и он любил ее! Я вспомнила всё так живо — тот летний светлый день, того юношу, мое кольцо. Мучительная обида захватила сердце! Я стала говорить сестре обидные, несправедливые слова. Я упрекала ее, я говорила, что она отняла отца у моей дочери! Сейчас мне стыдно рассказывать обо всем этом. Сестра заразилась моей горячностью. Что случилось потом, вы знаете… Мне тяжело повторять… Когда я взглянула на Жигмонта, я сразу узнала того юношу! Нельзя не узнать эту улыбку… Я спряталась за дверцей, ведущей в подземелье… Дальше вы знаете…

Кларинда замолчала.

Жигмонт что-то произнес тихо и грустно, на непонятном языке. Все посмотрели на него с удивлением.

ГЛАВА 36

— Если спросить любого из нас, — начал Жигмонт, — любит ли он правду, ответ будет бездумный и быстрый — да, очень люблю правду и ненавижу ложь! Что она такое, эта самая правда, или, как ее красиво зовут иной раз — истина? В каком отношении к нам, людям, она обретается? Мы редко задаемся подобными вопросами. Я вижу эту самую истину в обличье старой девы, сосредоточенной на каких-то своих раздумьях, и никак, никоим образом не могущей понять нас хотя бы в самой малой степени. А мы лжем, будто любим ее. Бедные мы! Любовники старой девы. Странно, да?

Сейчас я скажу вам, как назвали меня при рождении. Мое имя — Реджеб из рода Нешри!

Глаза Михала широко раскрылись.

— Татарин! — произнес он с враждебным каким-то изумлением.

— Нет, мальчик мой, — улыбнулся Реджеб. — Мои единоплеменники не зовутся «татарами» — выходцами из адской тьмы, но зовутся они «османами» — небесными!

Я родился и вырос в большом приморском городе. Отец мой был мореплавателем, а мать происходила из бедной семьи. Она рано умерла. Дед мой по матери был известен своей набожностью. От него я получил в наследство молитвенный коврик, ибо я всегда сохранял приверженность к вере отцов! — Реджеб смешливо улыбнулся и развел руками. — Маргарета знала об этом. Сколько раз бывало, после дружеского диспута на богословские темы с моим приятелем, духовником королевы венгерской, я после его ухода расстилал в своей комнате дедовский коврик, омывал руки, становился на колени и прижимался лбом к нежно-голубым, туго переплетенным шерстяным нитям.

Отец рано стал брать меня в море. А его мать, моя бабка, славилась как ученая женщина. Она собрала обширную библиотеку, годам к двенадцати я уже мог толковать священную книгу — Коран, и знал наизусть огромное количество стихов. Позднее меня заинтересовали книги христиан и язычников, особенно труды старых греческих философов. Не знаю, каким образом, но я, кажется, постиг искусство оставаться свободным. Хотя мне приходилось быть в числе придворных у королей, шейхов, султанов…

— Ты — лазутчик! — воскликнул Михал.

— Не надо, мой милый, — ласково сказал Реджеб. — Не настраивай себя на дурное отношение ко мне. Я лазутчик не более, нежели туча — вестница дождя! Потерпи немного, я дам тебе повод ненавидеть меня.

Итак, я часто отправлялся в плавание с отцом. Его корабли перевозили купцов, а порою нападали в открытом море на другие корабли!

Однажды наш корабль потерпел крушение. Мы — отец, несколько гребцов и я — спаслись в одной лодке. Выгребли в устье большой реки. Выбрались на пустой берег. Я пошел на разведку. Добрался до холмов. Увидел пещеры. Этого не следовало делать, я мог заблудиться в пещере и погибнуть без пищи и воды. Но я не подумал и смело пошел вперед. Отец никогда не удерживал меня, ни о чем не предупреждал, не пугал. Я с детства привык сам за себя отвечать, сам с собой справляться. Что было дальше, вы, должно быть, догадались. Я попал в подземный ход. Случилось то, о чем Кларинда уже рассказала. Скажу только, что никогда в жизни не было у меня такого тяготения к женщине и никогда я так не ощущал телесное единение двоих в любви, одухотворяющее души. Никогда в жизни не было, как в тот раз.

Длинную историю того, как я выбрался из подземного хода, не нашел своих, скитался один в чужой стране и все-таки вернулся домой, эту длинную историю я опускаю. Я мог бы немало подобных историй рассказать о себе. Но это уже другая моя правда. А пока продолжу.

Наши обычаи семейной жизни таковы, что ты можешь быть самым почетным гостем, самым дорогим другом, и не знать, сколько у твоего хозяина жен и детей. Я нахожу, что это дает известную свободу. Я знал, что у моей бабки есть воспитанница, но не интересовался ею и никогда ее не видел. И вот как-то раз негритянка Айша, старая прислужница, украдкой провела меня к бабкиным покоям и показала мне эту девушку. Айша сказала, что девушка видела меня и умирает от любви ко мне. Такие признания мне уже делались. Я уже не верил в смерть от любовной лихорадки. Я был в том возрасте, когда юноша перестает верить в саму возможность существования в этом мире бескорыстных и возвышенных чувств, и даже гордится этим своим неверием. После снова начинаешь верить, но уже не так, как в юности, не так горячо и мягче что ли. Девушка была красива необыкновенно! Но она очень напоминала ту девочку из комнаты в замке, куда меня привел подземный ход. И, глядя на красавицу, я понял, что единый раз больше не повторится, и если мы будем вместе, мысли о том единственном дне не оставят меня, а я уже почувствовал, что с этой не может быть, как с той, единственной! И постоянно видеть это внешнее сходство, и помнить, и разочаровываться, не находя сходства в главном… Нет! Я дал понять Айше, что мне не нужна эта девушка!

Кларинда слушала, прижав ладони к груди. Реджеб посмотрел на нее.

— А кольцо я подарил ей, — сказал он тихо. — Когда она сидела на пустой площади, в рубище, в обличье одинокой беззащитной старухи, и ничего не просила. И вдруг мне захотелось отдать ей кольцо!

Это обличье старухи она принимала по желанию творца иллюзий, того самого голубоглазого старика, о котором вы уже слышали сегодня. И последним его желанием было, чтобы даже после его смерти я мог видеть и ощущать ее лишь в этом обличье! И лишь когда она умрет, я смогу увидеть ее подлинный облик! Так и случилось! Но с этой красавицей я не смог бы оставаться! Она снова и снова мучила бы меня внешним сходством с той единственной девочкой! Маргарета узнала меня. Но я не знал, что она и Седеф, воспитанница моей бабки, — одно лицо! Она это скрыла! Я знал, что другое имя Седеф было — Кларинда, знал кое-что о ее жизни. Маргарета сказала, что вместе с Клариндой училась у старика, а потом Кларинда умерла. Все видели, как прекрасна Маргарета, и только я видел и любил старуху! И она это знала и страдала.

— Если бы я знала, — горестно шептала Кларинда. — Она пришла ко мне с добром, а я обидела ее! Я увидела нарядное платье и блестящие драгоценности, и не заметила горя. Я оказалась бездушной, завистливой, злобной!

— Не мучай себя. Не могу смотреть на твои мучения. — Ивана наклонилась к матери.

— Сестренка моя, бедная беспокойная девочка, такая умная и храбрая! — Кларинда рукавом утерла слезы.

— Пусть он рассказывает! — мрачно произнес Михал.

— Да, я хочу окончить свой рассказ. — Реджеб кивнул. — Я мешал мастеру иллюзий. То есть я нисколько не интересовался им, не стоял у него на дороге. Да я и не подозревал о его существовании! Но я оказался в городе, где он жил и действовал. И моя сильная воля, мое постоянное стремление, желание быть свободным — мешали ему. Сам того не зная, я мешал ему. Но это не всё. Он давно мечтал одолеть такого человека, как я. Я понимаю, может показаться, что я льщу самому себе, но я говорю, как есть. Помимо Маргареты-Кларинды, у него был еще ученик, чужеземный дворянин, служивший герцогу, правителю того города. Вначале старику удалось подчинить меня, по его желанию я увидел его ученика своим двойником. Двойник напал на меня, мне пришлось защищаться, я убил его. Меня хотели казнить, но Маргарета в обличье старухи спасла меня, изъявив желание стать моей женой. По обычаю того города девственница может спасти преступника от казни, если согласится выйти за него замуж.

— Она была девственницей? — спросил Михал с иронией.

— Видишь ли, она не была замужем и никто не знал за ней дурного поведения. Она спасла меня. Но и старик истощил свои силы в борьбе со мной и погиб. Последние его силы ушли на то, чтобы я всегда видел Маргарету старухой, до самой ее смерти. Но разве можно сказать, что осуществилось его желание причинить нам зло? Нет! Мы были по-своему счастливы. Я, знаете ли, делю женщин на «единственных» и «многих», так вот и Маргарета в обличье старухи сделалась для меня единственной.

Но это еще не конец!

Человек, которого я убил, оказался соплеменником Маргареты. Я взял себе его имя и отправился вместе с Маргаретой на ее родину. Это входило в мои планы…

Михал слушал с напряжением, сжав кулаки.

Я недолгое время выждал, пока не скончалась мать этого человека. Я многое узнал о нем. Он давно покинул родину, а до этого жил замкнуто, мало кто видел его. В его родовом замке жили другие владельцы. Я устроил на всякий случай пожар в нежилом крыле замка, где хранились семейные реликвии — портреты, в частности. Его единственный сын не видел отца с младенчества. Маргарета всё знала обо мне. Она знала и о настоящей Кларинде, о своей сестре. Возможно, она знала и о нашей дочери. Я хотел вернуть замок юноше, единственному потомку древнего рода. Возможно, Маргарета хотела устроить судьбу своей сестры и племянницы. Маргарета была доброй.

— Убийца! — воскликнул Михал. — Я не приму от тебя ни услуг, ни подачек! Я отомщу за отца!

— Вы, конечно, уже поняли, — продолжал Реджеб, не обращая внимания на слова юноши, — имя того человека, чьим невольным убийцей я стал, — Жигмонт Запольи! Это отец Михала. Они очень похожи, — Реджеб улыбнулся.

— На этот раз тебе не вывернуться! — Михал соскочил с подоконника и подошел быстрыми шагами к тому, кого еще недавно звал отцом. — Ты умрешь!

— Если ты собираешься вызвать меня на поединок, — Жигмонт пожал плечами, — то я драться с тобой не стану. А если ты задумал подослать наемных убийц или сам прикончить меня из-за угла — так это замысел недостойный, однако отговаривать я тебя не стану. Только вряд ли тебе удастся меня убить. Пока еще это никому не удавалось.

Молниеносным движением юноша выхватил из-за пояса кинжал и ударил…

Раздался слабый вскрик…

Кларинда бросилась к дочери и подхватила ее…

Девушка заслонила отца, а Михал уже не мог остановиться. Кровь, проступившая на плече, промочила платье. Ивана потеряла сознание. В комнате поднялась суматоха. Явились вода и чистое полотно. Мария перевязала рану. Девушка была без сознания. Реджеб взял дочь на руки и перенес в ее спальню. Все вошли следом. Ивану уложили на постель. Смуглая рука отца гладила ее темные волосы. Михал невольно заметил, что пальцы у отца и дочери похожи — длинные, тонкие и сильные.

ГЛАВА 37

Маргарету похоронили тихо, в старом склепе.

Дня через два после похорон Михал осторожно постучался в дверь комнаты Иваны.

Родители сидели у постели дочери. Она уже чувствовала себя лучше.

— Войди, Михал, — спокойно произнес Реджеб.

— Как ты узнал, что это я? — сумрачно спросил юноша.

— А я решил, что ты должен стучать очень тихо.

Ивана повернула голову:

— Пусть он уйдет! Я не хочу говорить с убийцей!

— Теперь, — лицо Михала совсем помрачнело. — Теперь я тебе не ровня. Теперь думаешь, тебе найдут мужа побогаче, а, может, и познатнее. Там, откуда твой отец родом.

Слово «отец» он произнес почти примирительно.

— Ты бы лучше ушел, Михал, — сказала Кларинда. — Она еще слабая, ты мучаешь ее.

Михал молча отвернулся и хотел было выйти. Голос девушки остановил его. Реджеб улыбнулся.

— Твой отец был убит в честном поединке, — начала Ивана. — И я сержусь на тебя вовсе не за то, что ты хотел отнять отца у меня, когда я только нашла его. Пусть ты не думаешь обо мне. Пусть! Но за что ты хотел наказать мою бедную мать, отнять у нее человека, которого она любит!

— Я ни у кого ничего не хочу отнимать, — произнес Михал беззащитным от кротости голосом.

— У меня вот какая мысль, — безразлично заметил Реджеб, отвернувшись к окну. — Мы вернемся в город. Никто ничего не скажет, ни о чем не догадается! Я вернусь с женой. Моя жена — законная владелица Гёзале! Но после свадьбы во владение замком и угодьями вступят Михал и Ивана. А мы уедем. Вероятно, на мою родину.

— После чьей свадьбы? — иронически полюбопытствовал Михал.

— Твоей, разумеется! Я как-то привык обходиться без свадеб!

Спустя примерно двадцать пять лет после описанных событий, армия Сулеймана разбила под Мохачем венгерскую армию, которой командовал Януш Запольи. Буда и Альфёльд попали под власть османов. И долго еще мятежный полководец вел борьбу за целостность венгерского государства, распавшегося на отдельные княжества и провинции. Пока не сложил свою буйную голову.

В музеях Будапешта можно увидеть несколько портретов Януша Запольи.

В то же самое время молодой чиновник султанской канцелярии Мехмед Нешри начал работу над выдающимся произведением османской историографии, хроникой становления и расцвета великой империи, — «Зерцало истины».

Сохранились два портрета Мехмеда Нешри. Один из них находится в Истамбульском дворцовом музее, второй — в частном собрании в Венеции. До сих пор неясно, какой из них является подлинником, а какой — всего лишь копия. Потому что фактически это один и тот же портрет.

И если сравнить портреты Януша Запольи и Мехмеда Нешри, видно, как они похожи! Но, разумеется, в этом нет ничего удивительного, когда…

…когда восстание подавлено

и на улицах еще стреляют

И женщины бегут из магазина в магазин

и кошельки сжимают в потных кулачках

На мусорных бачках

соседские играют дети

изображая танки и танкистов

А я вхожу с тобой в кафе на Пашарете

пока еще открыто

«Девушка, а вы еще не закрываетесь, а?»

будем кофе пить с пирожными

Вот это прежний я

Мой галстук

Узел завяжи стяни широкий пестрый

Ты видишь, в галстучной булавке

стеклянный шарик

Посмотри, в нем, словно в маленьком окне,

ты видишь, человек в чалме

он скачет на коне

Вот… видишь…

Он скачет в объемном крохотном пространстве,

где, молча, действует закон,

неограничивающий его свободу

А здесь, во мгле реальностей,

свободен только он

который никакому не принадлежит народу

Он — сказка

вот и всё!

О философии, свободе и пирожных мы говорим на Пашарете.

Провода висят

Автобусы не ходят

Выбитые стекла

Кого-то

убили у консерватории

О-о!

И пальчики в перчатках из нейлона

Смущённо держат сигарету до конца

А критик Виллибальд Алексис говорит о ранних пьесах Гейне:

«У господина Гейне — все мавры — евреи!»

Нет, не прощайте, критик

вас не быть не может

иначе жизнь

преснятина

Прощайте, комната студента,

девочка моя,

где мы

где я,

зажмурясь, постигал твой алфавит

и сладко проникался

литерой «А»

которая дворец

Нам всё же остается пух твоих подмышек

и запах — как ты говоришь? —

каштановый? — мой тополиный ствол…

Купи шубку и закажи меховые сапожки

А кровать —

возможно, в стиле Бидермейер —

продается

Возможно, нам еще пешком идти придется

проводнику все деньги отдавать

А вы, похожие на кротов,

хотите выдумку предать огню

А я бездумно сочинять готов

и нелепые сказки ценю!

Шагайте в том или в другом строю

на тот или другой собирайтесь бал

Я жизнь в лицо не узнаю

зато я всё читал!

Я втаскиваю чемодан в вагон

Ау, носильщики!

Наперченная колбаса на станции,

прощай!

«Эй, эмигранты, покрепче держитесь на поворотах!» —

кричит проводник

Пошел, пошел вагон!

Последний — на перрон — окурок

Прощай, мой город!

В последний раз

Прощайте, город

австрийских Фердинандов, русских танков и трансильванских турок!

И только критик Виллибальд Алексис,

не прощайте нас!

Хлещите нас веревкой

жгите нас огнем,

чтобы отчаяньем пылали наши строки!..

Я говорю душе:

Не прекословь

уйдём от времени

впадём в моря

Со мною светлая

со мной любовь

Со мной жемчужина моя!

Из мрака, из тьмы уносимся прочь

А там впереди всё та же ночь

А небо, а море, а солнца свет?

Во времени? В пространстве?

О, нет!

И разом от слов родных отвык

мой гибкий бездумный язык

И бредет в одиночестве наша судьба

по улице Гюль-баба

Никто не заметил, никто не спас

Безумная, ищет нас

Одна, без нас, наша судьба

О, одинокая наша судьба

О, улица Гюль-баба!

КОНЕЦ

Content

Клари Ботонд
Любовники старой девы

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37