Энн Стюарт

Холодный как лед

Ледяная серия – 2

Посвящается всем тем людям,

что дали написать эту книгу,

оставляя меня в блаженном одиночестве,

даря свободу и ничего не требуя.

А так же тем, кто поступал иначе –

Ну, тот сам знает, о ком я.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я бы не завершила эту книгу без Джил Барнетт и Барбары Сэмюел, утешавших меня и шлепавших по макушке, если я вела себя как идиотка. За вдохновение я должна поблагодарить Бастьена. Шлю поцелуй Кливу Оуэну, и моя особая благодарность всем тем читателям, кто влюбился в «Черный лед». Наконец–то мне удалось оторваться от написания связанных сюжетом книг и заняться  собственной жизнью.

Глава 1

Женевьева Спенсер поправила четырехсотдолларовые солнечные очки, пригладила блестящие, уложенные в идеальный узел волосы и ступила под ярким карибским солнцем на борт моторного катера. Стоял ранний апрель, и после нескончаемой промозглой зимы в Нью–Йорк–Сити Женевьеве бы следовало быть готовой к ослепительному солнечному сиянию, выделывавшему бликами коленца на зелено–голубых волнах. Жаль, что у нее не то настроение, чтобы оценить это великолепие. Для начала она вовсе не желала здесь находиться. У нее намечался шестинедельный оплачиваемый отпуск, отдохновение от работы младшим партнером адвокатской фирмы «Ропер, Хайд, Камуи и Фредерикс», и она уже строила планы, которые весьма отличались от того, что сейчас ей предстояло. Через два дня она будет в джунглях Коста–Рики: без макияжа, контактных линз, высоких каблуков и без ожиданий, что оправдаются какие–то надежды. И так уже настроилась сменить кожу, служившую ей защитной оболочкой, что это задание напоследок казалось непомерным бременем, а не самым рутинным делом, каковым оно и являлось.

На ее пути в Центральную Америку встали преградой Каймановы острова. Если можно так сказать. «Один сверхурочный день ничего не значит», – заявил ей Уолтер Фредерикс. И кроме того, с чего полной жизни одинокой тридцатилетней женщине возражать провести пусть даже всего пару часов с самым сексуальным по мнению журнала «Пипл» мужчиной года из плеяды миллиардеров? Гарри Ван Дорн был роскошным, очаровательным представителем мужского племени, как раз в настоящее время разведен с очередной женой, а адвокатской конторе, представлявшей интересы  фонда «Ван Дорн фаундейшен», требовалось подписать кое–какие бумаги. Идеальная ситуация для любой женщины. Неожиданно выпавшее счастье.

Однако Женевьева так вовсе не думала, впрочем, рот держала на замке. За последние несколько лет, с тех самых пор как Уолт Фредерикс взял ее под свое крыло, она научилась кое–какой дипломатии и такту.

Женевьева просто вытащила светло–серый костюм от Армани, надела туфли от Маноло Бланик, за которые в свое время выложила не моргнув глазом семьсот долларов: эти туфли, нещадно стиснувшие ноги, делали ее выше большинства мужчин и подходили к костюму от Армани, только и всего. Когда она только принесла их домой, то довольно долго отходила от потрясения, чтобы спокойно смотреть на ценник, и даже всплакнула. Что случилось с той юной идеалисткой, которая когда–то решила посвятить жизнь работе на благо людей? Спасительницей, которая тратила деньги на униженных и угнетенных, а не на модную одежду?

К своему несчастью, ответ Женевьева знала и не хотела заострять на нем внимание. В ее жестко контролируемой жизни она приучилась смотреть чаще вперед, чем оглядываться назад. Туфли были прекрасны, и она твердила себе, что заслужила их. И надела на встречу с Гарри Ван Дорном как атрибут военных доспехов.

Спуститься на таких каблуках в баркас было отнюдь не легко, но она умудрилась сделать это даже с некоторой долей грации. Корабли мисс Спенсер  ненавидела. Морская болезнь у нее приключалась редко, но на борту Женевьева всегда смутно чувствовала себя пойманной в ловушку. На сверкающем горизонте можно было разглядеть внушительный силуэт белой яхты Ван Дорна, похожей скорей на особняк, чем на корабль, и, возможно, Женевьева смогла бы постараться забыть, что вокруг них море, и притвориться, что они сидят в дорогом ресторане. По части игнорирования неприятных фактов мисс Спенсер весьма преуспела – ведь она прошла трудную школу и знала, что эта способность необходима в деле выживания.

И на эту работу уйдет всего лишь несколько часов. Позволить Гарри Ван Дорну угостить ее обедом, подсунуть бумаги на подпись, те самые, что принесла с собой в кожаном портфеле, и в тот же момент, когда отошлет документы курьерской почтой в Нью–Йорк, освободиться. Дело только нескольких часов – глупо все так остро воспринимать. День слишком прекрасный, так откуда же это ощущение неотвратимо надвигающейся опасности? Какая еще там опасность под ослепительным карибским солнцем?

В крошечной сумочке Женевьевы были припасены транквилизаторы. Члены экипажа Дорна удобно усадили ее и принесли стакан ледяного чая, который она держала сейчас в руке. Оказалось довольно простым делом украдкой вытащить таблетку и принять лекарство. Она чуть намеренно не оставила таблетки в Нью–Йорке – не ожидала, что ей понадобятся транквилизаторы в джунглях, но, к счастью, в последнюю минуту передумала. Через несколько минут лекарство подействует, а до тех пор она сможет продержаться на чистой решимости.

Женевьеве и прежде приходилось бывать на яхтах: «Рупер и компания» специализировались на законодательстве, регулирующем деятельность благотворительных организаций, представляли интересы мириадов фондов, поэтому и не считались с затратами. В частную адвокатскую практику она ушла с должности государственного защитника и надеялась, что специализация на благотворительных фондах все еще довольно близка к достойной уважения работе, чтобы успокоить остатки совести, взывавшей к свободе. И быстро лишилась иллюзий – фонды основывались, чтобы толстосумы избегали уплаты налогов, стремясь потратить столько же денег на прославление имен дарителей и снабжение непыльной работенкой своих друзей, сколько они отпускали на саму благотворительность, но к тому времени стало слишком поздно: Женевьева уже была связана по рукам и ногам.

Плавучий дворец Гарри Ван Дора, «СГ Семь грехов», был самым грандиозным из тех яхт, что ей довелось повидать. И она знала, что фактически владел им трастовый фонд «Ван Дорн траст фаундейшен», а не сам Гарри, – прекрасная маленькая увертка от налогов. Женевьева ступила на борт, идеально сохраняя равновесие на своих  высоченных каблуках. Потом осмотрела палубу, сохраняя на лице бесстрастное выражение. Если повезет, Гарри Ван Дорн будет слишком занят на площадке для гольфа, которую она приметила в передней части корабля, чтобы терять время на адвоката, представлявшего собой лишь идеально вышколенного посланника конторы «Рупер, Хайд, Камуи и Фредерикс». Черт, она сейчас не в настроении для сей миссии.

Женевьева нацепила выработанную практикой профессиональную улыбку на накрашенные  помадой от Шанель губы и вступила в прохладные пределы большого помещения, прекрасно меблированного в черно–белых тонах, повсюду с зеркалами, дававшими впечатление еще большего простора. Женевьева могла рассмотреть собственное отражение по меньшей мере в трех разных ракурсах. Свой внешний вид она уже проверила перед выходом из дома: молодая женщина, чуть больше тридцати, с аккуратно уложенными белокурыми волосами, в сером костюме, сидевшем идеально и скрадывавшим те пятнадцать фунтов (6,8 кг – Прим.пер.), которые, как она знала, «Рупер и др.» не одобряли. Женевьева лишний вес тоже не одобряла, но все диеты и упражнения в мире, казалось, не могли сдвинуть эти проклятые фунты с места.

– Мисс Спенсер?

После яркого блеска солнца на воде глаза ее не сразу привыкли к приглушенному освещению просторного помещения, и она не смогла рассмотреть ничего, кроме расплывчатого силуэта мужчины, шедшего к ней с другого конца комнаты. В голосе отчетливо слышался легкий британский акцент высших кругов, поэтому она знала, что обращается к ней не Гарри. Гарри Ван Дорн вышел из Техаса, у него и голос, и характер под стать этому штату.

Мужчина сделал ей навстречу еще шаг и оказался в фокусе.

– Я Питер Йенсен, личный помощник мистера Ван Дорна. Он скоро с вами встретится. Могу я пока что–либо вам предложить? Возможно, выпьете что–нибудь? Газету?

Ей давненько не приходило на ум слово «вкрадчивый», наверно, с тех пор, как ее заставляли читать Чарльза Диккенса, но это слово идеально подходило Питеру Йенсену. Он был до приторности вежлив и предпочитал держаться в тени, и даже британский акцент, этот хапуга, обычно загребавший себе все внимание, казался просто частью психологического портрета идеального личного помощника. Ничем не примечательное лицо, зачесанные назад очень темные волосы, очки в тонкой оправе. Встреть она Йенсена на улице, то лишний раз не взглянула бы. И едва посмотрела сейчас.

– Чай со льдом и «Нью–Йорк Таймс», если у вас есть, – попросила Женевьева, усевшись на обитую кожей скамеечку и ставя рядом портфель. Потом скрестила ноги и посмотрела на свои туфли. Они стоили каждого пенни, если принять во внимание, что они творили с ее длинными ногами. Женевьева подняла взгляд: Питер Йенсен смотрел на них тоже, хотя она подозревала, что смотрит он именно на туфли, а не на ее ноги. Он казался типом, которого не интересуют женские ножки, какими бы привлекательными они ни были, и она быстро попыталась спрятать ноги, подобрав под скамейку, чтобы не бросались в глаза.

– Всего лишь секунду, мисс Спенсер, – произнес он. – Располагайтесь поудобнее.

И исчез, безмолвный, как привидение, а Женевьева отбросила чувство неловкости. Она ощутила исходившее от безликого помощника Гарри Ван Дорна какое–то неодобрение – наверно, он бросил лишь один взгляд на ее туфли и понял, сколько она заплатила за них. Вообще–то, люди в положении Йенсена были впечатлительны; она ходила в один особенно элитный магазинчик на Парк–авеню к таким, и, казалось, весь обслуживающий персонал вертелся вокруг нее, зная, что если женщина готова выбросить такие деньги на туфли, то в равной степени не колеблясь потратит вопиющее количество монет в их дорогущем бутике.

И она тратила.

Женевьева облеклась в стальную броню, ожидая повторного появления Йенсена. Вместо того появился стюард с высоким стаканом ледяного чая «Ерл Грей» и свежим номером «Нью–Йорк Таймс». На подносе также лежала гладкая золотая ручка, и Женевьева взяла ее.

– Зачем это? – поинтересовалась она. Они что, считают ее недостаточно профессиональной, чтобы захватить собственную ручку?

– Мистер Йенсен подумал, что, возможно, вы захотите порешать кроссворд. Мистер Ван Дорн принимает душ и может задержаться.

Ну и как это бледное подобие мужчины угадало, что она увлекается  кроссвордами? По ручке? Газета оказалась субботним выпуском с самым трудным из недельных кроссвордов: Женевьва не колебалась. По какой–то необъяснимой причине она почувствовала, словно Питер Йенсен бросил ей вызов, а она устала, нервничала и хотела оказаться где угодно, кроме этой огромной, претенциозной яхты. По крайней мере кроссворд отвлечет Женевьеву от моря, поймавшего ее в ловушку.

Она как раз заканчивала, когда открылись двери салона, и проем заполнила высокая фигура. Кроссворд этот был особо утомительный – под конец она проклинала Уилла Венга, Маргарет Фаррар и Уилла Шотца вместе взятых (известные авторы кроссвордов – Прим.пер.), в общем–то, спокойно забыв обо всем. Однако отложила газету и встала с безмятежным достоинством.

Каковому пришлось испариться, когда мужчина выступил вперед, и она поняла, что это все тот же Питер Йенсен. Он посмотрел на сложенную газету, и Женевьева точно знала, что его невыразительный взгляд сосредоточился на пустых клетках: одно слово она не смогла подобрать.

– Мистер Ван Дорн готов встретиться с вами, мисс Спенсер.

«Пора бы уже, черт возьми», – подумала она. Йенсен отступил в сторону, давая ей дорогу, и на мгновение Женевьеу поразило, какой он высокий. В ней было добрых метр восемьдесят на каблуках, а он оказался выше ее. Пространство салона как бы съежилось, и еще, казалось, Йенсен с трудом помещается здесь.

– «Головоломка», – тихо проговорил он, когда она проходила мимо.

– Простите? – растерявшись, переспросила она.

– Слово, которое вы не угадали. «Головоломка».

Ну конечно же. Она подавила инстинктивное раздражение: этот человек без видимой причины действовал ей на нервы. Ей не придется долго играть свою роль, напомнила она себе. Дай Гарри Ван Дорну подписать бумаги, пофлиртуй чуточку, если понадобится, и возвращайся в маленький аэропорт, посмотри, можно ли улететь пораньше на Коста–Рику.

Когда Женевьева ступила на палубу, ее ослепило яркое солнце. Больше не получалось притворяться, что она снова на острове, поскольку их окружала вся эта мерцавшая вода. Женевьева взглянула на огромное судно – все–таки не особняк, а океанский лайнер – и последовала за Питером Йенсеном, который четкой походкой прошел до середины корабля и остановился. Она прошла мимо Йенсена, выбросив из головы исполнительного помощника, поскольку уже попала под лучезарное сияние Гарри Ван Дорна, самого сексуального миллиардера в мире.

– Мисс Спенсер, – произнес тот, вставая с дивана: явный техасский акцент придавал его речи очарование. – Мне очень жаль, что заставил вас столько ждать! Вы проделали весь этот путь только ради меня, а я оставил вас, занявшись бумажными делами. У вас, наверно, остыл весь энтузиазм. Питер, почему ты не сказал мне, что здесь мисс Спенсер?

– Простите, сэр. Должно быть, вылетело из головы.

Голос Йенсена звучал нейтрально, ничего не выражая, но она все равно обернулась и посмотрела на помощника. Почему, черт возьми, он не доложил Ван Дорну, что она здесь? Как о не стоящей внимания особе? Или просто Ван Дорн сваливает вину на помощника, в то время как сам все знал?

– Ничего страшного, – заверил Ван Дорн, беря Женевьеву за руку  самым непринужденным жестом и заводя в каюту. Несомненно, он был физически сильным мужчиной, из тех, что любят дотрагиваться до людей, с которыми разговаривают. Это являлось неотъемлемой частью его личного обаяния.

К несчастью, Женевьева терпеть не могла, когда к ней прикасаются.

Но клиент есть клиент, посему она просто еще более ослепительно улыбнулась и позволила подвести себя к обитой белой кожей оттоманке, забыв о неприятном маленьком человеке, который привел ее сюда. Кроме того, что в действительности он не был маленьким. Неважно – тот уже испарился.

– Не обращайте внимания на Питера,  – сказал Гарри, садясь рядом, причем чересчур близко. – Он слишком стремится защитить меня и считает, что всякая женщина охотится за моими деньгами.

– Я охочусь всего лишь за вашей подписью на нескольких документах, мистер Ван Дорн. И совершенно не хочу отнимать у вас время…

– Если у меня не найдется времени на такую красивую молодую женщину, значит, я в весьма плачевном состоянии и достоин жалости, – перебил Гарри. – Питер просто хочет, чтобы я работал без продыху, когда как я верю в развлечения. Боюсь, его не особенно прельщают женщины. Я совершенно не такой. А вы такая милая штучка. Скажите, какой у вас знак?

Он ухитрился застать ее абсолютно врасплох.

– Знак?

– Зодиака. Я из тех людей, что любят суеверия. Вот почему я назвал яхту «Семь Грехов». Семь всегда было моим счастливым числом. Я знаю, что эта религия «нового века»[1], вся эта чушь яйца выеденного не стоит, но мне нравится играться с этим. Так что удовлетворите мой каприз. Догадываюсь, что вы Весы. Из Весов получаются лучшие адвокаты – всегда умельцы оценивать и взвешивать.

На самом–то деле она была Тельцом с асцендентом в Скорпионе – ее подружка Салли подарила ей составленный самолично гороскоп на восемнадцатилетие – одно из нескольких мелких событий, что застряли в памяти. Но Женевьева не собиралась лишать иллюзий своего богатого клиента.

– Как вы догадались? – изобразила она как можно правдоподобнее восхищение.

У Гарри оказался согревающий и притягательный смех, и Женевьева начала понимать, почему его считают таким обаятельным.

Журнал «Пипл» не лгал: Ван Дорн был роскошным мужчиной. Темный загар, ясные синие глаза с глубоко прорезавшимися морщинками вокруг них, когда он смеялся, и растрепанные  выгоревшие пряди белокурых волос делали его похожим на зрелого Бреда Питта. Он излучал дружелюбие, обаяние и сексуальность. От широкой мальчишеской ухмылки и заигрывающих взглядов до поджарого мускулистого тела. Красивый и обаятельный мужчина, и любая женщина, у которой в жилах текла не водица, заинтересовалась бы им. Что ж, и Женевьева не смогла остаться безучастной.

Впрочем, ей нужно было выполнить поручение, и она знала, что одно из негласных правил предписывало ей дать этому весьма важному клиенту все, что он хочет. Не первый раз она обдумывала, что придется спать с кем–то по деловым соображениям. Женевьева  прекрасно представляла, о чем это свидетельствовало, – она превратилась в прагматика. Подобного она избегала всеми силами, но рано или поздно ей пришлось бы стать менее привередливой, а более практичной. Если придется переспать с Гарри Ван Дорном только затем, чтобы получить подпись на документах и поскорее выбраться отсюда… ладно, существовало множество гораздо более обременительных обязанностей, которые ей приходилось исполнять в «Ропер и Ко». И эту она сможет одолеть, если придется.

Но Женевьева отлично знала правила. Они не перейдут к делу, с которым она заявилась, пока не будут соблюдены все светские тонкости, а с техасцами это может затянуться на несколько часов.

– Вы не должны принимать во внимание Питера, – повторил Ван Дорн. – Он Овен с благоприятным стечением звезд в момент его рождения, иначе бы я его не держал. Двадцатого апреля, собственно говоря. Тоску он наводит чертовскую, уж точно, но должность свою исполняет превосходно.

– Давно он у вас работает? – спросила Женевьева, размышляя, когда Гарри соберется убрать руку с ее колена. Красивые у него руки: крупные, загорелые, с отличным маникюром. Ее могли бы касаться куда худшие руки, например, скользкого Питера Йенсена.

– О, кажется, он был у меня всегда, хотя на самом деле только несколько месяцев. Не знаю, как я обходился без него – он имеет представление обо мне и моей жизни лучше меня самого. Но вы знаете таких людей – они немного собственники по отношению к своим боссам. Послушайте, я не хочу тратить время на болтовню о Питере, – это так же интересно, как наблюдать, как растет трава. Давайте поговорим о вас, милая леди, и что вас сюда привело.

Женевьева потянулась было к портфелю, но Гарри накрыл ее руку большой ладонью и легко рассмеялся:

– К черту дела. У нас еще уйма времени для этого. Я имею в виду, что привело вас в фирму таких старых пердунов, как «Ропер и компания»? Расскажите мне о себе, о том, как живете, что предпочитаете, что терпеть не можете, а прежде всего хочу знать, какие блюда вы бы хотели, чтобы приготовил на обед мой повар.

– О, вообще–то я не могу задерживаться. У меня билет на рейс на Коста–Рику.

– О, вообще–то вы не можете уехать, – в тон передразнил ее Гарри. – Я скучаю и знаю, что ваши партнеры хотели бы, чтобы мне было весело. А какое же веселье, если за столом мне не с кем будет флиртовать? За одну ночь эти нефтяные скважины не иссякнут, ничего не случится, если я подпишу документы об уступке прав чуточку позже. Обещаю, подпишу бумаги и даже прослежу, чтобы вы улетели на Коста–Рику, хотя что вам сдалось в этом очаге заразы – ума не приложу. Но хоть на время забудьте о бизнесе и поболтайте со мной.

Женевьева отпустила портфель, а через секунду Ван Дорн отпустил ее руку. Следовало бы смутиться, но он изображал из себя такого милого щенка, которому вдруг захотелось, чтобы с ним поиграли, побросали бы ему мячик, что она не смогла почувствовать раздражение. Щеночек ведь совершенно безобиден, а она могла бы немного с ним поиграть. До тех пор пока он не начал трахать ее ногу.

– Пусть ваш повар не беспокоится, что ему приготовить, – сказала Женевьева.

– А что вы будете пить? Яблочный мартини?

От любого мартини ее тошнило, хотя она порядком их проглотила, чтобы не выделяться на обязательных к посещению светских мероприятиях, организуемых «Ропер». Самые противными были коктейли «Космополитен», а все вокруг предполагали, что она их обожает. Ее имидж а ля «Секс в Большом городе», должно быть, действовал эффективно.

Но здесь находился один из десяти самых богатых людей мира, и он мог достать все, что хотел. И Женевьева рискнула:

– «Таб».

Она ухитрилась–таки изумить его:

– Что такое «Таб»?

– Диетическая содовая, которую трудно найти. И не эта разновидность противного энергетического напитка. Неважно, я просто пошутила. Что вам угодно.

– Чушь собачья. Питер! – Всего лишь чуть повысил голос Гарри. Помощник так тихо возник в комнате, что у Женевьевы только мурашки забегали. – Мне нужно, чтобы ты достал какую–то содовую редкость, именуемую «Таб».  По всей видимости, мисс Спенсер отдает ей предпочтение.

Бесцветные глаза Йенсена скользнули по ней:

– Конечно, сэр. Это может занять час или около того, но думаю, что–нибудь да достанем.

– Вот и отлично. Только настоящую, не какую–нибудь новомодную дерьмовую подделку. Мисс Спенсер остается на обед, разумеется. Скажи шеф–повару, чтобы он приготовил все самое лучшее.

– Боюсь, сэр, что повар покинул нас.

Заявления оказалось достаточно, чтобы стереть очаровательную улыбку с красивого лица Гарри.

– Не мели ерунды. Он работает у меня уже несколько лет! Без предупреждения он не уволится.

– Простите, сэр. Понятия не имею, какие у него имелись мотивы, личные или профессиональные, но он уехал.

Гарри потряс головой:

– Невероятно! Уже пятый работник из старослужащих покидает меня без предупреждения.

– Шестой, сэр, если посчитаете моего предшественника, – пробормотал Йенсен.

– Я хочу, чтобы ты с этим разобрался, Йенсен, – суровым голосом сказал Гарри. Но потом сияющая улыбка вернулась на место: – Между тем я уверен, что ты сможешь найти какую–нибудь замену Олафу, чтобы приготовили что–нибудь восхитительное мне и моей гостье.

– Разумеется.

– Мне не хотелось бы доставлять вам неудобства в самом разгаре такого кризиса в вашем домашнем укладе, – вмешалась Женевьева. – Собственно, вы могли бы подписать бумаги, и я поеду…

– И слышать об этом не хочу, – запротестовал Гарри. – Вы проделали весь этот вояж ради меня. Меньшее, что я могу для вас сделать, хотя бы угостить обедом. Проследи, Питер.

С приступом сожаления она наблюдала, как исчез помощник Гарри. Никак не получается уклониться. Одно только служило слабым утешением: она почти не сомневалась, что помощник умудрится  раздобыть и «Таб», и первоклассного повара –  у этого человека коэффициент полезного действия был заложен, как у какого–то механизма. А Ван Дорн вернулся к своему техасскому шарму – через несколько минут, без сомнения, он заговорит о своем дорогом старом папочке – и ей останется просто откинуться и использовать ситуацию наилучшим образом. Самое неприятное, что может быть, – она умрет со скуки, впрочем, существуют и худшие способы провести вечер.

Даже под личиной идеального исполнительного помощника Питер Йенсен мог действовать с пугающей эффективностью. Ему долго не удавалось избавиться от Олафа, дольше, чем от других служащих, и он уже боялся, что придется применить силу, но в конце концов работу он свою сделал, и шеф–повар сбежал в праведном негодовании.

Не то чтобы Питер возражал против применения силы. Он сделал бы то, что требовалось, тренировка у него была дай боже. Но он предпочитал действовать тонко, а грубая сила оставляет синяки, трупы и слишком много вопросов. В конце концов, Олаф убрался, Ханс был проинструктирован и заступил на место, и они почти подошли к тому, чтобы сделать хорошо спланированный ход.

Однако девица стала проблемой. Ему следовало бы знать, что адвокатская фирма пошлет какую–нибудь молодую красотку, чтобы угодить клиенту. Они не имели достаточного представления об извращенных наклонностях Гарри, чтобы осознавать, на что обрекают посланницу.

Интересно, что за бумаги она привезла с собой – простой предлог или ключ к чему–то важному? Гарри не выказывал ни малейшего интереса, впрочем, с другой стороны, он и не будет пока интересоваться.

Питеру нужно удалить с яхты эту женщину, причем быстро, до того, как они приведут в действие свой план. Они получили «добро» на следующие несколько дней, и он не хотел, чтобы какой–нибудь отбившийся от людского стада гражданин вмешался и усложнил задачу. Операция относительно простая – ничего такого, чего бы Питер не совершал прежде, а уж в своем деле он был очень хорошим специалистом. Но время, как всегда, решало все.

На пути возникла эта мисс Спенсер, и чем раньше он от нее избавится, тем лучше. Он принадлежал к людям, избегавшим сопутствующие жертвы, и почти не изменял себе в этом вопросе, не имело значения, насколько важной была миссия. И хотя он знал только часть «Правила Семерки», маниакального порождения Гарри Ван Дорна, но и этого хватало, чтобы хорошо понимать: остановить Ван Дорна – миссия чрезвычайной важности.

Питер знал, как его зовут за спиной. Айсберг. За его холодное, как лед, самообладание и за особые профессиональные навыки. Ему было наплевать, как его кличут, поскольку он просто делал свою работу.

Мисс Спенсер придется убраться, прежде чем не стало слишком поздно. Прежде чем он не вынужден будет убить ее.

Он запомнил ее карие глаза, как они смотрели сквозь него. Ему не следовало упоминать кроссворд – эту деталь мисс Спенсер могла запомнить, если кто–то начнет задавать ей вопросы, когда будет завершена работа. Впрочем, нет, он отлично играл свою роль. Мисс смотрела на него и не видела. Эта способность исчезать являлась его коронной уловкой.

Угрозы их заданию она представлять не станет. Яркая, красивая и пустоголовая – она вернется назад в свой безопасный мирок до того, как случится что–нибудь паршивое.

И никогда не узнает, насколько близко находилась к смерти.

Мадам Ламберт смотрела на редкие ветви дерева за окном своего ничем не примечательного офиса в неприметном здании около лондонских Кенсингтонских садов. Стройная элегантная женщина с кожей цвета сливок, которую не коснулся возраст, и с холодными нестареющими глазами. Стоял апрель, пора, когда возрождается все живое.

В городе весна всегда запаздывает, естественный ход природной эволюции здесь замедляет смог. И по непонятной причине деревья и сады около офисов «Спенс–Пирс финэншенел консультантс лимитид» имели обыкновение погибать. «Спенс–Пирс» всего лишь одно из дюжин прикрытий для секретной работы, проводимой Комитетом, группы столь засекреченной, что Изобел Ламберт до сих пор вникала в кое–какие запутанные детали, а ведь она заступила на должность более года назад.

Стоял апрель. Время выходило. В игру вступило «Правило Семерки», которое поддерживается закулисно блестящим мозгом Гарри Ван Дорна и его с виду неограниченными ресурсами. И Комитет еще толком не выяснил, что из себя представляет это самое «Правило». Дирижируемые Гарри Ван Дорном семь катастроф, чтобы погрузить планету в хаос, хаос, который каким–то образом сыграет на руку Ван Дорну. Но когда, где и как – остается по–прежнему безумно неясным. Не говоря уже кто: Ван Дорн не смог бы осуществить свой замысел без посторонней помощи.

Что бы это ни было, оно представляет собой смертельную угрозу.

И работа Комитета – предотвращать смертельные угрозы. Неважно, во сколько трупов она обойдется.

У мадам Ламберт возникло нехорошее предчувствие насчет этого дела, а она привыкла доверять инстинктам. Питер лучшее, что у них в наличии, блестящий агент, никогда не проваливавший задания.

Но у нее шевелилось неприятное чувство, что в любой момент все может измениться.

Она встряхнулась, вернулась к столу из орехового дерева без единого пятнышка, в котором не содержалось ничего, кроме блокнота и черной ручки. Ради безопасности шеф Комитета все держала в голове, но иногда ей просто нужно было пописать.

Она накарябала что–то, потом посмотрела на запись. «Правило Семерки».

Чем же, черт возьми, планирует обрушиться на ничего не подозревающий мир Гарри Ван Дорн?

И достаточно ли будет убить его, чтобы это предотвратить?

Глава 2

Непомерных размеров особняк–яхта Гарри Ван Дорна был настолько огромным, что Женевьеве почти удалось забыть, что вокруг, куда ни глянь, вода. Все же давал о себе знать запах моря, но океан Женевьева в общем–то любила, вот только не пребывая на плавучем средстве. А здесь могла легко притворяться, что стоит на каком–нибудь совершенно безопасном утесе, любуясь прибоем, а не торчит прямо в гуще вздымающихся волн.

Нельзя отрицать, мужчиной Гарри Ван Дорн был одновременно и своеобразным, и обаятельным. И весь свой шарм он обрушил на нее. Ну как тут не растаять от этой мегаваттной улыбки, прищуренных синих глаз, протяжного голоса и восхищенного внимания, с которым Гарри ловил каждое ее слово. Разве что Женевьеву не так–то легко растопить даже теплому карибскому солнцу вкупе с миллиардером, который из кожи вон лез, чтобы ее соблазнить.

Конечно же, появилась и содовая «Таб» в стакане со льдом, и такая же холодная, как этот лед. В душе Женевьева понимала, что следовало настоять на «Пеллегрино» или чём–то столь же дорогом – ее фирме не принесет славу пристрастие сотрудника к такому мирскому явлению, как превосходная содовая, – но Женевьеве уже полагалось пребывать в отпуске, и потому кое–какие мелкие церемонии она себе позволила отбросить. Даже скинула туфли, растянувшись на белой кожаной оттоманке, покачивая под лучами солнца пальцами обтянутых шелком ног.

Женевьева знала, как заставить чувствовать себя в своей тарелке любого самого застенчивого мужчину, но уж Гарри вряд ли можно было причислить к обделенным вниманием личностям. Фонд Ван Дорна никогда персонально не входил в сферу ее деятельности, она занималась относительно простыми делами нескольких фондов поскромнее, но находила взгляд Гарри на мир занимательным. Неудивительно, что миллионер загребал ковшом все награды в области гуманизма, его даже номинировали на Нобелевскую премию мира. Только будь ее, Женевьевы, воля, не видать ему этой премии, как своих ушей. Что ж, прибыли от его зарубежных компаний уменьшились вполовину, поскольку он отказался использовать на производстве детский труд, а рабочие получали достаточно, в пределах прожиточного минимума своих стран, чтобы не посылать детей на фабрики и в бордели. И все же он получал прибыль, цинично подумала Женевьева, поскольку его щедрые зарплаты составляли лишь толику того, что он платил рабочим на американских фабриках, которые нынче стояли закрытые и заброшенные в умиравших городках по всему Северо–Западу, только вот гуманитарные организации напрочь закрывали глаза на сей факт. Или закрывали глаза, или, вручив награду миллиардеру, намеренно рассчитывали на еще большую благотворительность по отношению лично к себе его благотворительного фонда.

Деньги стекались к Ван Дорну отовсюду: с нефтяных месторождений на Среднем Востоке, алмазных копей в Африке, с вложений столь запутанных, что Женевьева сомневалась, что он сам в них что–то понимал. Она только знала, что деньги он делал быстрее, чем смог бы потратить, и вкусы имел запредельные.

Впрочем, последние несколько лет она стала привыкать иметь дело с миллиардерами. Да что там, в конечно итоге, все одним миром мазаны, кое–кто даже похож на Гарри Ван Дорна с его маленькими причудами. Она слушала, как он говорил и говорил с протяжным техасским акцентом, и убеждала себя, что ей стоит просто расслабиться, что к завтрашнему дню она уже сбросит эту одежду, эти свои профессиональные доспехи, и будет топать по туристическим тропам Коста–Рики, отгоняя москитов и избегая ядовитых растений, вызывающих волдыри. По сравнению с теперешним роскошным коконом, предстоящее – просто рай земной.

Она вздрогнула и очнулась. Гарри все говорил. Очевидно, он даже не заметил, что Женевьева на секунду задремала. Она мысленно вознесла хвалу зеркальным солнечным очкам. Если бы до Уолта Фредерикса когда–нибудь дошло, что его протеже уснула перед клиентом, он бы в считанные часы вышвырнул ее вон. Хотя, вполне возможно, Женевьева всегда только этого и ждала.

А потом она поняла, от чего проснулась. Не от ленивой болтовни Гарри, а от внезапного ощущения, что корабль ожил. Безошибочно различался рокот двигателей, в то время когда этой проклятой посудине следовало просто дрейфовать на поверхности при выключенном моторе...

– Почему завели двигатели? – прервала Женевьева рассуждения Гарри о картах Таро.

– Разве? Не заметил. Думаю, их включают время от времени для проверки. Чтобы удостовериться, что яхта в хорошем рабочем состоянии. Что–то типа пожарных учений. Обычно это делают за несколько часов до предполагаемого отплытия, но прямо сейчас я никуда не собираюсь. Должно быть, какая–то техническая проверка.

Гостья села и выпрямилась. Когда Гарри устроил ее с удобствами на оттоманке, они расположились в тени под сенью нависающей палубы, но сейчас солнце переместилось куда дальше и добралось до ног Женевьевы. Что ж, разумное объяснение, но ее на мякине не проведешь.

Она спустила ноги с кожаной кушетки, чуть ли не с содроганием надела убивавшие ее туфли и встала.

– Я и не знала, что уже настолько поздно, так заслушалась ваших интересных историй, – солгала она с отточенным годами талантом. – Мне действительно нужно подписать документы, и у меня самолет. Завтра до обеда я должна уже быть в Коста–Рике.

– Чепуха. И слышать не хочу о вашем отъезде, – заявил Гарри. – Мы отлично пообедаем, вы переночуете, а завтра я отправлю вас на личном самолете, куда пожелаете.

– Я не могу…

– И не думайте, что у меня какие–то злые умыслы в отношении вас. Что касается обращения с леди, матушка воспитала во мне джентльмена. На корабле семь спален с отдельными ванными. И ничто не сравнится со сном в убаюкивающих объятиях океана. От его качки все ваши заботы улетят прочь.

– В настоящий момент у меня нет никаких особых забот, – с совершеннейшим очарованием солгала она сквозь зубы. – И не хочу доставлять вам столько хлопот какими–то просьбами.

– Да никаких хлопот, – отмахнулся Ван Дорн. – У меня есть самолет и пилот, который ничего не делает, только штаны просиживает – ему придется по душе прошвырнуться куда–нибудь на денек–другой. Он может даже подождать, пока вы не закончите свои дела, и привезти вас обратно сюда или в Нью–Йорк.

– Я буду там шесть недель, мистер Ван Дорн.

– Никто меня не зовет мистером Ван Дорном, – запротестовал он. – Так звали моего деда. А зачем, черт возьми, вам понадобилось проводить в Коста–Рике целых шесть недель?

– У меня турпоход по дождевым лесам.

Она подождала его реакции.

Он моргнул, и на секунду ей стало любопытно, как далеко простирается его обязательство по человеколюбию?

– «Ван Дорн фаундейшен» всегда активно и успешно работает в области охраны окружающей среды. В конце концов, у нас всех в наличии лишь одна планета.

Женевьева чуть было не сказала ему, что выбрала для отпуска дождевые леса больше из–за недостатка средств, поскольку была небогата, чем из соображений благотворительности.

– Так и есть, – пробормотала она. – Но мне в самом деле нужно собираться.

– Питер! – Гарри едва повысил голос, но Питер Йенсен уже был тут как тут. Должно быть, он где–то ошивался поблизости, просто не на виду. – Мне нужно, чтобы ты связался с пилотом и приказал ему держать наготове самолет. Завтра мисс Спенсер улетает в Коста–Рику. Хочу обеспечить ей все удобства.

Она было открыла рот, чтобы запротестовать, но тут поймала странное выражение, мелькнувшее в глазах Питера Йенсена за очками в проволочной оправе. Прочесть это выражение было трудно, но оно явно ей не привиделось: любопытное такое, на ее взгляд, выражение. «Головоломка», – подумала она, вспомнив кроссворд.

– Если вы уверены, что это не доставит вам хлопот, – сказала Женевьева, твердо придерживаясь приятных манер. Со стороны выглядело так, словно она не прочь провести ночь на корабле посередине проклятого океана.

– Очень хорошо, сэр, – лишенным выражения голосом тихо произнес Йенсен.

– И не распорядишься ли приготовить для нее смежную каюту? Наша гостья собирается заночевать. – Ван Дорн повернулся к Женевьеве с победной улыбкой: – Видите? Все без утайки, честно и прямо. Я намереваюсь вести себя, как идеальный джентльмен.

Женевьева поймала себя на том, что по какой–то причине смотрит на помощника. Должно быть, ей померещилось это мелькнувшее на миг презрение в его бесцветных глазах  – хороший слуга никогда не выдаст свои эмоции, а она подозревала, что Йенсен несомненно отличный слуга. Ведь Гарри мог позволить себе все самое лучшее, а в том, что Йенсен действует с эффективностью робота–автомата, ей уже пришлось убедиться.

– Очень хорошо, сэр.

– Нужно, чтобы ты дал указания доставить чемоданы мисс Спенсер.

– Боюсь, это невозможно, сэр. Я проверил ее багаж, когда отправился достать нового шеф–повара. Это показалось предусмотрительным, когда я был на суше. Чемоданы мисс Спенсер уже на пути в Коста–Рику. Их погрузили на ее рейс по расписанию.

« Предусмотрительным. Да уж, словечко, которое не каждый день услышишь»,  – подумала она. Ей бы испытывать досаду, но «предусмотрительные» действия Йенсена подарили так необходимый Женевьеве предлог.

– Как мило с вашей стороны проявить такую заботу, мистер Йенсен. Кажется, мне все же лучше попытаться поймать свой самолет.

– Просто делаю свою работу, мисс Спенсер, – тихо произнес тот. – Я распорядился приготовить шлюпку в течение часа.

– Ну так можешь отменить распоряжение, – с нажимом заявил Гарри. – Мисс Спенсер остается на ночь. Только не говори, что на лодке не найдется никакой подходящей одежды для такой милой маленькой штучки, как она, потому что мне известно другое. Кроме того, сегодня семнадцатое апреля, а ты в курсе, что семь – мое счастливое число. Готов поспорить, что ваш день рождения седьмого октября, мисс Спенсер. Ну же?

На секунду Женевьева изумилась, откуда у него такие нелепые соображения, но потом вспомнила, что она подтвердила, когда он спросил, не Весы ли она. Может, он откажется от попыток удержать ее здесь, если она признается, что родилась пятнадцатого?

– Вы воистину меня поражаете, – наигранно беспечно произнесла она, вообще уклоняясь от темы.

– Боюсь, вся женская одежда на борту второго, самое большее, четвертого размера. Согласно вашему приказу, сэр.

Женевьева не знала, что ее бесит больше: Гарри Ван Дорн, предполагавший, что она будет плясать под его дудку и делать все, что он хочет, или Питер Йенсен со своими завуалированными намеками на то, что она толстая.

– Я ношу шестой размер, – сладким тоном заявила она. Вообще–то, у нее был восьмой, а временами, чего греха таить, даже десятый, и она подозревала, что в одежде подешевле ситуация могла обстоять еще хуже, но признавать это она не собиралась. Просто придется надеяться, что Йенсен не сможет откопать тряпки шестого размера, и ей не потребуется пытаться в них втиснуться.

Скептический взгляд он себе не позволил, хотя ведь наверняка знал, какой размер она носит, вплоть до туфель, но этот человек был слишком хорошо вышколен.

– К черту, мы тут обходимся без формальностей, – заявил Гарри. – Уверен, ты сможешь что–нибудь раздобыть для нее, Йенсен. Разумеется, ты же у нас на все руки мастер. – И повернулся к Женевьеве: – Он же Овен, если помните. Сукин сын из кожи вон вылезет, простите мой французский, но задание выполнит. Сам–то я Водолей, больше человек творческий. Обычно я не лажу с Весами, но, полагаю, у вас один из этих чертовых восходящих знаков.

Вспыльчивый нрав – единственное, что у нее «восходило», но, черт возьми, этим здесь не поможешь. Ей не уклониться, подумала Женевьева. Раз уж она на него работает, он может рассчитывать получить почти все, что хочет от нее. Поэтому она стиснула зубы и улыбнулась, заверив:

– Конечно, я отлично устроюсь.

Питер Йенсен кивнул, как всегда, с бесстрастным лицом. Она чуть ли не ждала, что он удалится, пятясь и непрестанно кланяясь, подобно средневековому слуге–китайцу, но он просто повернулся и пошел. Какое–то мгновение Женевьева заворожено наблюдала, как он уходит. Со спины он выглядел иначе – выше, стройнее, не такой безликий. Может, дело в очках и прилизанных волосах, это они придавали его образу такую ординарность? Или, возможно, отпуск ей еще нужнее, чем она считала, коли у нее возникают какие–то параноидальные фантазии насчет совершенно неинтересного личного помощника.

В конце концов, это не важно. Ее накрепко заарканил и связал очаровательный техасец. Она позволит Гарри Ван Дорну напоить ее вином и угостить обедом, а завтра уже будет в пути, оставив позади и работу, и эту жизнь. Спать она с Ван Дорном не собирается – в какой момент Женевьева так решила, уже не могла с уверенностью вспомнить. Нет у нее настроения ни на что, кроме уединения и покоя.

Примет парочку транквилизаторов, чтобы заглушить тревогу, и переживет эту чертову ночевку в окружении вод. Ну, а завтра к этому времени все останется лишь далеким воспоминанием.

Агент Йенсен был не в духе. Все складывалось не так, как он запланировал. Впрочем, такое нередко случается. Он не учел Женевьеву Спенсер и то, что Гарри Ван Дорн вцепится в нее, как щенок в новенькую пищащую игрушку. Йенсен мог обратить ее присутствие к своей выгоде, в качестве отвлекающего фактора, но ему такой маневр все же был не по душе. Сложности – необходимое зло, а он человек, который от сложностей избавляется. Ему следовало умудриться избавиться от мисс Спенсер до того, как она вообще появилась на островах.

Он редко тратил время, негодуя на прошлое. Он ведь предполагал появление хорошенькой цыпочки – мелкого неудобства, которое смог бы быстренько устранить. И она в самом деле оказалась очень хорошенькой, такая округлая, ухоженная, что ему даже сводило скулы, когда он позволял себе роскошь что–то почувствовать. Однако в этой женщине крылось нечто большее, хотя она тщательно старалась этого не показать. Она была куда умнее, чем хотела дать знать людям, и куда яростнее.

Ярость эта, бесспорно, завораживала. Отвлекала. Знакомые ему женщины весьма успешно прятали гнев, давая ему выход окольными путями. Казалось, Женевьева Спенсер выхода не находила, и Питер смог рассмотреть, какое кипение происходило за безмятежностью взгляда ее карих глаз. Белокурые волосы и карие глаза – интересное сочетание. Хотя в натуральном виде ее волосы, наверно, какого–нибудь мышиного цвета.

Он слишком много думает о ней, когда у него тут срочное задание. Ханс уже надежно обосновался на камбузе, приступив к работе, на которую он был отлично натаскан, когда дело доходило как до приготовления пищи, так и владения ножами. Рено занят в недрах яхты, обеспечивая, чтобы все шло, как надо, когда они получат сигнал. Еще пятерых выбирала сама Изобел Ламберт, и эти агенты способны действовать почти столь же эффективно и профессионально, как он. И тоже безо всяких усилий устроились и приступили к новой работе. Гарри Ван Дорн и понятия не имел, что окружен членами Комитета.

В то же время, будь Гарри столь наивным простачком, какого строил из себя, то не имел бы представления о существовании Комитета вообще. О Комитете знало считанное число людей, но Йенсен не верил в тупость Гарри. С такой–то властью и деньгами он руководил скупкой огромного количества конфиденциальной информации.

С чего–то вдруг он, Йенсен, становится раздражительным.

Казалось бы простое дело – справиться с Гарри Ван Дорном. Страдающий манией величия миллиардер с пристрастием к оккультизму и к замысловатым схемам, как бы нарушить мирное течение коммерческой и финансовой стабильности в мире к собственной выгоде.

Проблема же состояла в принципе «ячеек», по которому работала «Семерка» Гарри. Над каждой частью его замысла у него работали отдельные люди, каждая часть «Правила Семерки» была автономна, и потому обнаружение точных подробностей о каждой из предстоящих катастроф сильно затруднялось. Между нанятыми людьми не существовало никаких связей, и его армия ставленников, кажется, не имела представления, что где–то работают другие армии, сообща готовя параллельные катастрофы. На этом рабочем месте Питер находился всего лишь четыре месяца – относительно короткое время по сравнению с последней должностью в качестве личного ассистента Марчелло Ричетти, сицилийского поставщика оружия с пристрастием к садизму и юным мальчикам. Питер умудрился держать его подальше от детей в течение года, который провел с Ричетти, что обошлось дорого. Йенсену так или иначе пришлось бы заплатить эту цену, и он не задумываясь заплатил бы ее еще раз. Несмотря на то, что в конечном итоге это стоило ему жены.

По крайней мере от Питера не требовали выполнять более личные услуги для Гарри Ван Дорна. Отточенная бесполая персона Питера ценилась на вес золота. И успешно служила намеченной ему Комитетом цели. Сам же Гарри желал иметь кого–то, кто всего лишь присматривал за его удобством. О собственных сексуальных нуждах миллиардер мог предусмотрительно позаботиться сам.

Что в свою очередь возвратило Йенсена к Женевьеве Спенсер. Наверно, лучше, если она переспит с Гарри. Если ее оставить одну в смежной каюте, трудно будет удержать Рено, чтобы он не перерезал ей глотку. Хотя, в конечном итоге, у них может и не быть выбора – очень опасно позволить мисс Спенсер вернуться к своей избалованной жизни в Нью–Йорке, где ей придется отвечать на вопросы, куда же исчез Гарри Ван Дорн и его яхта. Военные потери, сказал бы Томасон. Но Томасона нет, и Питер надеялся, что являвшаяся неотъемлемой частью политики Комитета жестокость теперь могла бы претерпеть кое–какие изменения.

Впрочем, люди, которые слишком много знают, всегда представляют собой проблему. Разработанные наркотики имеют временное действие, они могут стереть слишком много памяти или чересчур мало. Когда же ставки столь высоки, никто не позволит себе роскошь рисковать.

Но, может, до такого и не дойдет. Хотелось бы надеяться, что он прежде выпроводит мисс Спенсер с яхты – с виду она и сама отчаянно хочет уехать. Много времени не понадобится: если самолет Ван Дорна в неисправности, ей придется лететь на коммерческом рейсе. Лишь забрезжит рассвет, довольно легко будет организовать вылет, для чего мисс потребуется провести ночь на острове. Йенсена она видела, разумеется, но не запомнит ничего. Ведь в этом и состоял один из его сомнительных талантов.

Он без всякой нужды усложняет дело, и все ради какой–то богатенькой испорченной девчонки. Никуда от нее не денешься, пусть здесь и остается. Он потом разберется с этим побочным дельцем. Оставит ее в живых, если сможет. А если нет, то позаботится, чтобы смерть была легкой и милосердной. В конце концов, родиться с серебряной ложкой во рту не великое преступление. Всего лишь моральный мисдиминор (в уголовном праве США и Великобритании категория наименее опасных преступлений, граничащих с административными правонарушениями – Прим.пер.).

.

Смежная каюта представляла собой дорого обставленную анфиладу комнат, которые пристали больше пятизвездочному отелю, чем кораблю. Королевских размеров кровать занимала лишь четверть помещения, на мирно плещущий океан выходило венецианское окно. Шторы Женевьева задернула.

Она долго принимала душ, просто из–за его новизны, решив побаловать себя. В конце концов, ей стали привычными эти элегантные малости: детство в скупости, в заботе о том, что нужно поддерживать внешние приличия, завершило полный круг к такому высокому уровню благополучия, что временами это веселило ее. Кто бы мог подумать, что благородная, бедненькая до отчаяния Жени Спенсер станет такой сибариткой? Пребывание в роли nouveau pauvre (фр. – "новые бедняки", жертвы последних экономических кризисов – Прим.пер.) накладывает определенную печать. Накопленное состояние ее предков, «баронов–разбойников» (во второй половине 19–го века – американские капиталисты, нажившие состояние нечестным путём; позднее – бизнесмены, готовые пойти на всё ради обогащения, созвучно русскому «разбойники с большой дороги». – Прим.пер.), давно исчезло, и остались лишь претензии на привилегии без каких–либо денег, чтобы позволить себе эти самые привилегии. Ее родители ни за что бы не признались в бедности. На людях они все еще значились теми самыми Спенсерами, стоявшими на социальной лестнице выше тех, кто вынужден был зарабатывать себе на жизнь. Дома же оставались протекавшая крыша, заколоченные боковые пристройки, заросшая сорняками подъездная дорога и пустые комнаты. И ели в семье макароны с сыром, которые с обиженным видом готовила мать.

Им повезло, что у них была крыша над головой. Отец, паршивая овца, был единственным оставшимся из всего рода Спенсером. До его смерти дом уже находился под опекой округа Род–Айленд. Поэтому отец просто продал все, что мог – окружающие особняк земли, каждый кусок обстановки, который хоть что–то стоил. Предметы искусства уже были распроданы предыдущими поколениями, а бабушка выжила благодаря продаже своих драгоценностей. К тому времени, как умерли родители Женевьевы, мало что осталось от наследства.

Никому не было позволено навещать их, чтобы секрет не вышел наружу. Они всегда пребывали в «разгаре серьезных обновлений», по словам родителей, которые отдавали долги обществу то в каком–нибудь ресторане, то в клубе. А Жени с сестренкой ели бутерброды с арахисовым маслом и картофельными чипсами неделями, чтобы оплатить эти выходы в свет.

Сейчас она могла бы купить все, есть и носить, что хотела. Неудивительно, что она набрала эти лишние пятнадцать фунтов, ведь столько имелось приятных вещей, которые хотелось отведать. Будь ее беспощадно следившая за фигурой худая мать жива, она бы ужаснулась.

Но родители умерли, дом забрали, а Женевьева пытала счастье у «Ропера, Хайда, Камуи и Фредерикса». Она «вела отношения с мужчиной» вроде Гарри Ван Дорна, как сказала бы ее мама, хотя сморщила бы нос при упоминании о его политически корректных фабриках. Единственный подходящий способ приобретения денег – унаследовать их, считала мать. А отец просто бы налил себе еще один скотч.

Душевая была огромной и как–то умудрялась одновременно носить на себе печать отменного вкуса и вульгарной показушности, и Женевьева позволила водяным струям частично изгнать из тела напряженную усталость. Нужно принять еще таблетку перед тем, как снова встретиться с Гарри, хотя придется следить, чтобы не выпить лишнего вина. И она заснет одна на роскошном ложе, на простынях из наитончайшего, явно египетского хлопка, а завтра уже будет спать на земле в спальном мешке. И будет куда счастливее.

Когда Женевьева выбралась из душа, уже стемнело, и через просвечивающие занавески ей стало видны огни на побережье. Она не поняла, то ли они утешали, что недалеко земля, то ли служили напоминанием, что ее–то, Женевьевы, там как раз и нет, но оставила шторы задернутыми, пока одевалась в новую одежду, срезая оставленные на ней бирки. Женевьева не могла решить, то ли испытывать облегчение, то ли чувствовать досаду.

Вытащив пузырек с лекарством, в последнюю минуту она положила пару таблеток в рот. Должно быть, это океан делает из нее параноика, заставляет испытывать неловкость, создавая убеждение, что что–то как–то идет не так. Таблетки хоть помогут, а завтра она может выбросить их на свалку. Или, по меньшей мере, убрать с глаз долой до тех пор, пока не вернется в город и снова не ступит на прежнюю жизненную стезю.

Женевьева расположилась в одном из больших кресел, закрыла глаза и подождала, пока на нее не снизойдет спокойствие в стиле дзен. Все будет хорошо. Все будет замечательно. А потом она уедет.

А ведь она премиленькая штучка, думал Гарри Ван Дорн, наблюдая за Женевьевой по внутренней телевизионной связи в своей каюте. Одежда ей немного тесновата, но голая она просто прелесть. Его уже утомили костлявые модели, которые неустанно выделывались.

Но, с другой стороны, для него это состояние обычное. Существо он импульсивное, запас внимания ему присущ небольшой. Ему что–то взбредает в голову. Он становится чем–нибудь одержим, бывает позволяет себе лишнее, а потом теряет интерес. Перепробовал все: девственниц, женщин постарше, уродливых женщин и красивых мужчин. Дольше всего его увлекали дети, но они слишком много ревут, и даже когда найдешь кого подходящего, они имеют тенденцию вырастать, а те, что старше одиннадцатилеток, его никогда не увлекали.

Удачный вариантом оказался его интерес к моделям – такое принято в обществе, даже поощряется, и Гарри без труда привлекал их. И значился таким же трофеем, как и они, и отношения складывались взаимовыгодно.

Одна проблема: он не мог причинить им боль, не заплатив за это громадную дань. Собственные тела – их хлеб насущный, и любые шрамы, сломанные кости и кровоподтеки могли бы снизить их цену в модельном бизнесе. Он тут с одной позволил себе лишнее и, разумеется, попытался откупиться. Она допустила смертельную ошибку, отказавшись от денег, так потом никто не нашел ничего странного в том, что анорексичную супермодель нашли умершей от голода в маленьком французском шато.

Впрочем, дело прошлое. А сейчас Гарри смотрел на прекрасную кожу цвета сливок Женевьевы Спенсер и знал, что собирается поиметь ее. Его адвокаты знают, как замять дела, и если он ошибется, зайдет чуточку дальше, то его задницу прикроют. Нет, мисс Женевьева Спенсер – дар, ниспосланный с небес в ответ на его чаяния, точно так же, как и контракты, присланные с ней. Документы, которые разорвут его связь с одним из самых его прибыльных месторождений. Тем, которое взлетит на воздух как раз через две недели.

«Правило Семерки», его счастливого числа. Семь катастроф, чтобы ввергнуть финансовый мир в великий хаос, вроде того, из которого умный человек может извлечь выгоду. А Ван Дорн считал себя умным человеком. Уменьшение на порядок числа месторождений нефти значилось под номером три, и ничто его не предотвратит. Ничто не остановит его, Гарри.

Пока у него имелось все, что он хотел.

А самое приятное в этом то, что ему всегда хотелось еще больше.

Глава 3

Ну разумеется, все должно было начаться не иначе, как сегодня, со злостью думал Питер, закрывая устройство связи столь фантастическое, что даже названия не имело. От мадам Ламберт пришел условный пароль – и время ожидания кануло в Лету, и сегодняшняя ночь превратилась в ту самую ночь. Времени на раздумья не осталось: в полночь, когда сменится охрана порта, они примут на себя управление яхтой Ван Дорна и исчезнут. Курс утвержден давным–давно, люди в рулевой рубке – одни из лучших моряков. Никто и следа их не найдет даже с помощью самых современных средств слежения.

Впрочем, их и искать–то не будут. Всем известно, что Гарри Ван Дорн снимался с якоря, когда на него вдруг находила блажь, а то, что он проводил столько времени на «Семи Грехах», укладывалось в мировую идею романтики. Если он исчезнет, первым делом  предположат, что у него любовное свидание, наверное, на его личном острове. И Питер Йенсен достаточно долго пребывал в своей ипостаси, чтобы суметь направить любопытных по ложному следу.

Ладно, Гарри поимеет любовное свидание на острове Лисички. Но не с моделью, у которой ноги растут из ушей. У него встреча со смертью, и чем дольше Йенсен болтался в его обществе, тем больше считал, что давно пора устроить это свидание.

Но почему, черт возьми, мадам Ламберт должна была назначить именно эту ночь? Когда на их пути попалась вот эта относительно невинная овечка? Ему не привыкать иметь дело с аномальными ситуациями, но никогда его варианты не были столь явно ограничены. Ему придется убрать ее с яхты. Или она умрет.

И на все про все у него лишь несколько часов.

Комитет неодобрительно относился к оспариванию своих приказов, и такой вариант Питер даже не рассматривал. Он с целенаправленной решимостью делал свою работу и не обращал внимания на серьезность последствий. Он сроду не желал выступать в роли человека, вынужденного принимать решения о жизни и смерти. Если бы он тратил на это время, то лишь уйму ненужных хлопот бы себе приобрел, а мир не может этого себе позволить.

«Спасая мир – довольствуйся одним убийством за раз», – водружая обратно на нос очки в тонкой оправе, думал Питер. Самое забавное, что он на самом деле не хотел убивать Гарри Ван Дорна. По простой причине: боялся, что может испытать при этом настоящее удовольствие, а тогда ему, как профессионалу, крышка.

Это будет стерильный, отстраненный удар – он предоставит такую честь Рено. Того не тошнит от своей работы. Он столько раз ее делал, и всегда она являлась для Рено не более, чем долгом. Ледяной контроль Питера – это как гарантированный счет в банке, его работа – действовать со смертоносной производительностью и без гребаных ошибок.

И нынче в этом деле никаких гребаных ошибок не будет. Но ему придется избавиться от Женевьевы Спенсер. Сейчас же.

Она просчиталась. Женевьева сидела в одном из элегантных салонов мегаяхты Гарри Ван Дорна, с великим трудом ограничивая себя в еде, которая была слишком хорошо приготовлена для наспех подобранного повара, и пила чересчур много вина. Ей следовало быть начеку, но даже на ее приобретенный не так давно привередливый вкус вино было изумительным, и просто преступление не отдать ему должное. Она прекрасно знала свою меру, но в этом случае давно переступила черту, и Женевьеве только и оставалось, что умудриться с достоинством отступить.

Нельзя сказать, что вечер не удался. Гарри вел себя очаровательно, вовсю оказывал лестное внимание и развлекал байками, подтрунивая как над собой, любимым, так и вообще над богатыми и знаменитыми. В любое другое время Женевьева могла бы почувствовать какой–нибудь отклик души навстречу этой лести – Ван Дорн был красив как кинозвезда, а она ни с кем не была связана так надолго, чтобы хотелось вспоминать. Фирма дала бы добро, и Женевьева могла бы провести ночь наслаждения по дороге в свои дождевые леса.

Проблема, разумеется, в том, что особенного наслаждения не предвидится. В первый раз, когда она переспала с мужчиной, это оказалось неловко, раздражающе и просто неприятно. Даже накачавшись вином и транквилизаторами, ей бы умудриться расслабиться так, чтобы вообще сподвигнуться на это, не говоря уж об удовольствии. Нет, Гарри отчаянно флиртовал, но, с виду, не похоже, чтобы сильно давил, и она была только счастлива суметь удержать относительную дистанцию.

– Завтра у меня насыщенный день, – сообщила Женевьева, вставая на благословенно твердых ногах. – Вечер очарователен, но, боюсь, пора сказать «спокойной ночи».

Гарри встал, возвышаясь над ней и почти искусив широкой техасской усмешкой:

– Вы уверены, что не уговорю вас на рюмочку послеобеденного ликера? Может, взглянем на мои гравюры?

Она рассмеялась, как и положено, ответив:

– Думаю, придется отложить свидание с гравюрами до лучших времен. Я так устала, что, наверно, сейчас свалюсь с ног.

– Мы этого не допустим. Думаю, лучше мне позвать Йенсена.

Вдруг откуда ни возьмись явилось привидение,  по–видимому, из каких–то дремучих дебрей, и его неожиданное присутствие мгновенно развеяло туман в голове Женевьевы.

– Проводить мисс Спенсер в ее апартаменты, сэр?

Гарри не выглядел довольным таким быстрым явлением пред его очи Йенсена.

– Я могу сама найти дорогу, – запротестовала она как раз в момент, когда палуба под ней дрогнула, и ей пришлось ухватиться за спинку банкетки.

– Поднялся ветерок, и мы не хотели бы, чтобы вы поскользнулись или потерялись. «Семь грехов» – большой корабль. Кроме того, ведь здесь же к услугам Йенсен?

– Да, сэр, – пробормотал тот бесцветным, как и его глаза, голосом.

Она чуть не передумала. Глупо, конечно, пожурила себя Женевьева, но на короткое, затуманенное винными парами мгновение она почувствовала, что ей куда безопаснее с Гарри Ван Дорном и его прямолинейными попытками соблазнения, чем в обществе этого почти невидимого слуги с пустыми глазами.

Но не настолькоже она много выпила. Женевьева нацепила на лицо самую очаровательную улыбку:

– Не возражаете, мистер Йенсен?

– Это же его работа, Женевьева, – растягивая слова, произнес Гарри.

Та взглянула в бесстрастное лицо Йенсена. Нет, ей точно нужен отпуск – с какой стати она чувствует такую неловкость в его присутствии? Может быть, успокоительные таблетки возымели обратный эффект, и у нее развилась навязчивая идея.

Да неважно все. Завтра Женевьева уедет, и ей не придется быть кем–то, кроме как самой собой.

– Сюда, мисс Спенсер, – сказал Йенсен, открывая перед ней дверь, и Женевьева запихнула подальше дурные предчувствия.

– Спасибо еще раз за милый вечер, – поблагодарила она Гарри. И не очень покривила душой: вечер получился не таким уж не приятным. Просто ей отчаянно хотелось оказаться в другом месте.

– Со всем моим удовольствием. Йенсен присмотрит за вами, чтобы по дороге в вашу каюту с вами ничего не случилось. Встретимся завтра за завтраком.

Женевьева понимала, что следует как–то вежливо ответить, но прямо сейчас она так устала, что сил на всякие церемониальные любезности не осталось. Она все время улыбалась, смеялась и откликалась, вплоть до того, что чувствовала себя дрессированной обезьянкой, однако даже не получила подписанных документов. Документов, которые Ван Дорн с такой настойчивостью требовал доставить ему. Первым делом завтра с утра – бумаги, пообещала себе Женевьева. А если он не отпустит ее, она, черт возьми, прыгнет за борт.

Она следовала за Йенсеном по внешнему проходу. Отсюда можно было различить огни острова, такие близкие и в то же время далекие. Здесь явственнее чувствовалось слабое покачивание корабля. Заботливо уложенные волосы развевал ветерок. И вот – снова внутри, идут по какому–то узкому, слабо освещенному проходу, внушавшему легкое  чувство клаустрофобии.

– Разве мы идем той же дорогой? – спросила Женевьева, не сумев замаскировать легкую панику в голосе.

– Я срезал путь. Похоже, вам нужно дойти до каюты как можно быстрее. Если только…

Он остановился, и она, к своему смущению, врезалась в него. И никакое он не привидение, а теплый такой, твердый, из плоти и крови.

– Если только что?

– Я мог бы устроить баркас и отправить вас назад на остров. Тогда вы могли бы успеть на утренний рейс и не беспокоить пилота мистера Ван Дорна.

Она слишком долго не снимала контактные линзы и теперь не могла сфокусировать зрение. На какое–то мгновение она поддалась соблазну – вожделенная суша, никаких Ван Дорнов, никаких тебе деловых забот. Но ведь чертовы бумаги не подписаны, в первую очередь Женевьеву сюда за этим послали, и она не может позволить себе оскорбить важного клиента тем, что исчезнет и откажется от его гостеприимства и частного самолета. В «Роупер, Хайд, Камуи и Фредерикс» она быстро продвигалась по служебной лестнице и не была готова оказаться за бортом. В буквальном смысле.

– Думаю, все будет отлично. Кроме того, какая же женщина в здравом уме променяет частный самолет на какой–то коммерческий рейс? – небрежно отмахнувшись, заявила она.

«Я, и сию же секунду», – мысленно ответила себе же.

Йенсен молча выслушал, помедлил мгновение и кивнул.

– Как хотите, мисс Спенсер, – тихо произнес он вкрадчивым и таким пустым голосом, что тот показался каким–то бесплотным, и продолжил идти по коридору.

Он честно пытался, подумал Йенсен. Еще один шаг, и он может вырубить ее, поручить одному из своих людей отвезти ее на остров, но тогда  возникнет слишком много вопросов, а Питер рисковать не может. Сопутствующие жертвы – неизбежное зло, и он всеми силами избегал их большую часть своей карьеры, но ежели она в итоге умрет, то по своей же собственной жадности. Ему стоит смириться с сим неприятным фактом и отвести мисс Спенсер в каюту.

Интересно, сколько она употребила таблеток? Он обыскал ее сумочку, разумеется, скорее по привычке, чем из–за особых подозрений, и лишь сделал открытие, что мисс Спенсер увлекается транквилизаторами. Может, стоит ее продержать все время на наркотиках, пока Гарри и остальные не исчезнут. Но опять же ей станет любопытно, с чего это вдруг Гарри слинял на свой остров и оставил ее, накачанную и одурманенную наркотиками. Она слишком умна, чтобы ничего не заподозрить. Увы, предосторожность являлась неотъемлемой частью задания, наравне с самим заданием.

Йенсен заодно тщательно просмотрел содержимое черного портфеля, детально сфотографировав все бумаги и отослав их в Лондон. Еще один кусок головоломки «Правило Семерки». Но что общего между нефтяными месторождениями на Среднем Востоке и плотиной в Индии? И с чем еще это связано?

Очевидно, мадам Ламберт решила, что напрасно выжидать, чтобы что–то выискать. Питеру только того и надо, кабы не эта чертова женщина, которая путается под ногами.

Он не зря повел ее длинным путем. Она немного чувствует себя не в своей тарелке, хотя  очень хорошо это скрывает, но по кружному пути ей никогда не найти дорогу назад к Ван Дорну, даже если бы она захотела.

Единственное, что не имело смысла, – она не стала спать с хозяином. Люди не говорят «нет» Гарри Ван Дорну, а она осмелилась. Может, она лесбиянка, в чем Питер сомневался: его отточенные инстинкты исключили эту вероятность. Более правдоподобно, что она фригидна. Или, может, ей нравится в этих делах контролировать ситуацию, а Гарри, если уж когда–нибудь дойдет до этого, будет точно сверху.

Питер запросил в Лондоне информацию на мисс Спенсер, но, кажется, они там не особенно спешат ответить, и он все еще бродит в потемках. Было бы легче, если бы он хоть толику знал о ней.

Впрочем, какая ему необходимость терять даром время, раздумывая над тем, любит или нет секс Женевьева Спенсер. Ему нужно придумать, как убрать ее с дороги, чтобы при этом не пожертвовать осторожностью. «Сопутствующие потери», – напомнил он себе, сворачивая в один из узких служебных коридоров.

– Возможно, вам захочется снять эти туфли, мисс Спенсер, – произнес он лишенным выражения голосом. – Море немного разыгралось. Вам потребуется что–нибудь от морской болезни?

– Я никогда не страдаю морской болезнью.

Женевьева приостановилась, оперлась на стенку коридора, чтобы стянуть эти ее нелепо дорогие туфли. Она была высокой, а каблуки прибавляли ей добрых три дюйма, и теперь, без обуви, она показалась более уязвимой. Черт, ему не по нутру, когда люди становятся уязвимыми.

– Никогда? – повторил он за ней. – Вы произвели на меня впечатление человека, которому очень не нравятся яхты, и я предположил, что причина неприязни в склонности к морской болезни.

Она резко вскинула глаза, взгляд ее вдруг приобрел остроту, и он мысленно дал себе тумака. Возможно, Йенсен и заметил ее нелюбовь к кораблям, но не стоило так далеко заходить. Разумеется, он бы никогда не упомянул об этом.

– Не люблю чувствовать себя в ловушке, – напряженным голосом вдруг призналась Женевьева.

– Тогда и этот коридор у вас должен вызывать неприязнь, – заметил он. Еще одна ошибка. Коридор узкий и длинный, слабо освещен, что, по мнению Гарри, навевало определенную атмосферу, и если она страдала клаустрофобией, то в любой момент начнет задыхаться.

– Коридор тут ни при чем. Просто не люблю мест, с которых не смогу сбежать по своему желанию.

Ему захотелось улыбнуться. Прозвучало так, словно разговаривает сварливый ребенок, а не корпоративный вымуштрованный манекен.

– Все еще можно организовать баркас.

– Вы пытаетесь избавиться от меня, мистер Йенсен?

Чересчур проницательно, невзирая на выпитое вино и транквилизаторы. У нее был нежный рот и ярко–карие глаза, и Питеру на мгновение захотелось стать кем–то, только не тем, кем он являлся. Он собирался совершить ошибку, и ему придется за нее заплатить с лихвой, но сейчас, именно в данную минуту ему было совершенно на все наплевать.

Он не соизволил объяснить ей, что пытается спасти ее жизнь. А просто скользнул ладонью по шее мисс Спенсер, которая вздрогнула при первом прикосновении, быстро смирившись с лаской, позволив его длинным пальцам обхватить ее лицо.

– У меня романтическая жилка, – чуть улыбнувшись, произнес он и наклонился поцеловать ее.

Боже, какой рот. Он хотел утонуть в нем. Она была слишком поражена и, возможно, довольно пьяна, чтобы что–то предпринять, кроме как привалиться к стене и позволить ему творить с ней, что он хотел. И он на полную катушку воспользовался преимуществом, целуя Женевьеву неторопливо и тщательно, какового удовольствия не позволял себе давным–давно. И в последнюю минуту надавил посильнее точно под ухом, и она без сознания обмякла в его руках.

Пробило пять утра по лондонскому времени. Изобел Ламберт все еще бодрствовала. В действительности она вообще спала очень мало, способность, дарованная генетикой и тренировкой. Как раз сейчас дело на Карибах должно быть запущено, и пока операция идет без ее непосредственного участия, ей необходимо не спать и быть начеку, отслеживать ход операции мысленно, если не может участвовать лично.

Она никогда не просила никого совершить то, что не сделала бы сама. И там находился Питер Йенсен, лучший из лучших. Она никогда не раскаивалась в содеянном, и ее нутром выстраданное решение уничтожить Гарри Ван Дорна до того, как он сможет пустить в ход какую–нибудь из запланированных им почти глобальных катастроф, было правильным.

Но на пути операции встала девушка, и Йенсен, обычно холодный как лед в таких делах, дал трещину. Мадам Ламберт могла бы напрямую связаться с Рено и попросить его позаботится об этой особе, но глава Комитета пока не готова пойти на это. Рено – жестокий тип, и она предпочитала использовать его в четко отмеренных дозах, только если он находился под присмотром таких трезвых голов, как Йенсен. Если есть способ спасти девушку, то Йенсен его отыщет, не компрометируя всю операцию.

Между тем у них на руках более чем жизнеспособная часть замыслов Ван Дорна. Нефтяные месторождения в Саудовской Аравии, плотина в Майсуре, в Индии. Что еще у него на уме? И ради всего святого, зачем?

Питер Йенсен смотрел на бесчувственную женщину в своих объятиях: ловкий трюк, он прибегал к нему считанное число раз, по большей части, когда речь шла о спасении чьей–то жизни. Если приходилось кого–то убивать, то обычно не было причины пускать в ход тонкие уловки. Но если Женевьева не выказала достаточного ума, чтобы принять его совет и убрать свою задницу с яхты, то он собирается проследить за этим и позже поправить дело. Мадам Ламберт, наверно, будет не в восторге, она верит, что он отличается достаточной сообразительностью, чтобы отойти, если придется, от плана, но ей все равно не понравится.  Он мог бы получить по рукам, но коли никто не сможет никогда напасть на след его или Комитета, то все обойдется.

Мисс Спенсер оказалась тяжелее, чем предполагал Питер, а он ведь довольно силен. Он взвалил ее на плечо, оставив туфли на месте, и направился к баркасу.

– Что у нас тут имеется, Пети, дружище? – Рено небрежно прислонился к горе ящиков, с сигаретой во рту, затачивая нож. – Подарочек для меня?

– Не совсем. Хочу убрать ее с яхты, пока мы будем избавляться от Ван Дорна. Тебе нужно отвезти ее на остров и спрятать где–нибудь.

Отложив нож, Рено поднялся:

– Она мертва? Или ты хочешь, чтобы я ее прикончил?

– Она жива, и я хочу, чтобы она таковой оставалась. Просто засунь ее куда–нибудь, где бы ее отыскали через пару дней, и вернись обратно. Время не терпит.

– Терпит, если мне не придется совершать лишний рейд да еще в качку на море, – заметил резонно Рено. – Если ты ее не хочешь, возьму себе. Она довольно миленькая.

– Она камень на шее.

– Тогда дай я о ней позабочусь. Без сучка без задоринки.

Питер начал уставать от спора.

– Я возьму ее на себя, – сказал он.

– Не думаю, что Хансу понравится.

– А с какой стати Хансу распространяться на сей счет? Это моя операция.

– Так–то так. Но нам всем дан приказ присматривать друг за другом. Со всей этой перетряской Комитет стал не так доверять, как обычно.

Йенсену захотелось рассмеяться от самого этого употребления слов «Комитет» и «доверять» в одном предложении, но он и так уже дошел до ручки, а еще дамочка чертовски давила на плечо своим весом.

– Отлично, – заявил он. – Ты отвезешь ее на остров, а я разберусь с Хансом.

– Плохая идея, Пети, – растягивая слова, произнес Рено. Питер терпеть не мог, когда его называли Пети, уж это Рено отлично знал. – Час колдовства наступает. Нет времени для героических жестов.

Он был прав. Захват запланирован на полночь, оставалось чертовски мало времени, чтобы рисковать всем ради спасения испорченной молодой адвокатши.

И Питер сдался.

– Ты прав, – подтвердил он. – Пора кончать корчить из себя джентльмена. Я запихну ее обратно в каюту. Может, мы управимся с Гарри до того, как она проснется.

– Ага, можешь верить во что угодно, – хмыкнул Рено, бросая сигарету на палубу и гася ее. – Но мы–то с тобой знаем, что случится в итоге. Тебе придется прикончить красотку.

Он не стал спорить. Рено только констатировал неприглядную правду. Женевьева Спенсер оказалась не в том месте не в то время, и когда у нее была возможность, она не уехала. Теперь ей придется сжиться с обстоятельствами.

И умереть с ними.

Такой приятный сон. Ее качало, убаюкивая, как ребенка в материнских объятиях, если не принимать во внимание, что мать никогда не брала ее на руки. Женевьеве со всех сторон было так уютно, а еще она чувствовала себя странно свободной, такой умиротворенной, словно обласканной.

Откуда–то шла низкая грохочущая вибрация, вгоняя спящую в восхитительное ощущение расслабленности. Просыпаться она не собиралась: так приятно было лежать и наслаждаться этими физическими ощущениями. Где–то в дальнем уголке разума шевелилось легкое недовольное беспокойство, но она решила не обращать на него внимания, глубже погружаясь в благословенный сон.

Ей следовало знать, что этот сон придет. Он подкрадывался, когда она меньше всего ожидала, наступал прежде, чем она могла остановить неизбежное. Все происходило, как тогда, три года назад. Она снова была в той обшарпанной кабинке в бесплатной юридической консультации для неимущих в крошечном муниципалитете Оберна, штат Нью–Йорк, сидя за столом, заваленным огромной кучей бесполезных дел. Зеленые скучные стены, остывший мерзкий кофе, и телефон звонит и звонит, и потом вдруг замолкает, как предвестник смерти.

Ей известно, что не стоило так поздно задерживаться на работе, одной в целом здании. Этот кабинет знало слишком много отвратительных личностей, она ведь нажила массу врагов за свою короткую жизнь. Она была Жанной Д’Арк, героиней, бросавшейся спасать избитых женщин, сажавшей жестоких, смертельно опасных мужей за решетку, помогавшей этим женщинам обрести надежду на сносную жизнь. И проделала огромную работу, справлялась с любыми случаями домашнего насилия, а ведь только в одном бедном районе, таком, как Клинтон Кантри, штат Нью–Йорк, объем ее профессиональной нагрузки зашкаливал.

Но Женевьева держалась, работая сверхурочно за мизерную зарплату, как дурочка думая, что может что–то изменить. И никогда не слышала раздававшихся в том пустынном коридоре шагов. Не понимала, что происходит, пока не поднимала взгляд и не видела возникавшего в проеме двери мужа Мардж Уитмен.

Этот урод с мерзким характером только день, как вышел из тюрьмы, куда попал после того, как сломал жене руку, челюсть и ключицу, и ему вручили запретительный ордер. Что не привело его в восторг.

Под столом Женевьевы имелась кнопка вызова помощи на случай нужды. Она нажала ее коленом и потянулась за телефоном.

– Вам не назначено, мистер Уитмен, боюсь, что мне придется попросить вас покинуть мой кабинет, – предупредила она. Спокойная, уверенная, что всегда может договориться. – Если хотите, приходите завтра, и мы обсудим ваше дело…

– Телефон не пашет, – сказал он, тяжело ступая, подходя ближе. От огромного мужчины, крепкого и мускулистого, воняло пивом и потом. И яростью. – И нет никакого гребаного дела. Вы встряли между мной и моей дурой. Пора вам кое–что зарубить на носу.

Он оказался прав, телефон не работал. И вот тогда–то она почувствовала первый намек на страх, но у нее все еще оставалась кнопка под столом. Она держала ее, быстро соображая.

– Мы можем поговорить об этом в часы приема, мистер Уитмен, – предложила она. В прохладной манере не проглядывало ни следа нервозности. – А сейчас я прошу вас покинуть мой кабинет.

Он захохотал. И даже не соизволил закрыть за собой стеклянную дверь: знал, что некому прийти на помощь.

– Мы прямо сейчас поболтаем. И не думаю, что разговорчики тут помогут.

Женевьева попыталась бежать, но он впечатал ее в перегородку, и толстое стекло разлетелось на кусочки под тяжестью ее тела. Были времена, когда она почти забывала о том, что произошло. А временами все оглушающе возвращалось. Как тяжелые кулаки врезались в ее лицо, что ощущало ее тело, когда она упала на разбитое стекло, как отморозок снова и снова пинал ее, как впивались в кожу осколки. Казалось, это происходило бесконечно, только она подумает, что он закончил и оставит ее в покое, как еще удар, еще пинок, и она стонала, захлебываясь наполнившей рот кровью.

Потом он наклонился к ней, вздернул вверх и приблизил к ее лицу свою физиономию.

– Черт, ты даже не стоишь, чтобы тебя прикончить, – рыкнул он. И швырнул на пол.

Должно быть, она потеряла сознание. Когда очнулась, то лежала в луже крови, в кромешной тьме пустого здания.

Ей пришлось ползти по стеклу. И она доползла до лестницы, а потом свалилась, обессиленная, и лежала там, как мешок с костями, неспособная ни пошевелиться, ни позвать на помощь. А только плакать.

В больнице Женевьева пролежала неделю. К тому времени, как она смогла заговорить, Уитмен исчез вместе с женой и двумя детьми. Люди рассказывали, что Мардж уехала добровольно, и Женевьева им верила. В конце концов, разве она не получила букет с запиской без подписи, накарябанной неразборчивым почерком? «Мне очень жаль». Вряд ли ее мог послать сам Уитмен.

Полиция объявила его в розыск, но лишь для проформы. Женевьева не умерла и даже не осталась калекой. Ее тело вылечили современными лекарствами и физиотерапией, ее разум привели в порядок с помощью лучших психиатров, и она заново научилась чувствовать себя без неловкости в обществе мужчин. Научилась защищать себя и отбыла на более безопасные пастбища Нью–Йорка, где смогла зажить мирной жизнью.

Пока с криком не просыпалась. Вспоминая во сне.

Как произошло с ней и сейчас.

Глава 4

Гарри пребывал в паршивом настроении. Только он приготовился атаковать сочную мисс Спенсер, как Йенсен сунул свой нежелательный английский нос в салон и увел даму, и сейчас Гарри не находил себе места, рвал и метал, и готов был выместить на ком–нибудь злость. Предпочтительно на мисс Спенсер.

С этим–то проблем не будет: в каютах звуконепроницаемые стены, а даже и подними она шум, то никто не вмешается. Либо все решат, что она с энтузиазмом предается любовным утехам, либо происходит нечто такое, во что никто не захочет вникать. В любом случае вмешательство исключено.

Все–таки в большой каюте у него и оборудование получше, и не любил он идти на компромисс. Гарри твердо верил в потакание своим капризам при каждом удобном случае, и отказ даже в самом крошечном удовольствии заставлял его воистину страдать.

Придется Ван Дорну растолковать личному помощнику парочку вещей. За четыре месяца, что тот работал на Гарри, Йенсен служил исправно верой и правдой. Но с другой стороны, и пришел он с безупречными рекомендациями. Таким людям, на которых он работал в прошлом, требовался человек высшей степени предосторожности, способный делать вид, что ничего не замечает, и с готовностью совершить все, что бы его ни попросили, безоговорочно и не задавая лишних вопросов.

Йенсен доказал свою исключительную пригодность, и не его вина, что та молоденькая таитянка в прошлом году сбежала до того, как Гарри с ней закончил. Он обвинил одного из тех, кто ее же и привел, и позаботился о провинившемся должным образом.

Нет, сейчас это единственный мелкий проступок Йенсена, и раз уж Гарри сделал ему короткий выговор, то мог бы пойти вниз и понаслаждаться бесспорно роскошной мисс Спенсер. Черт, возможно, Гарри даже увлечется упитанными женщинами, коли ему так пришлись по нраву ее формы. На ум приходят кое–какие интересные вариации на тему принудительного кормления.

Ван Дорн услышал шум и отвлекся. Снова заработали двигатели, производя странный шум, и у Гарри вдруг возникло неприятное предчувствие. Его гороскоп на сегодня грозил возможными бедствиями, но когда ему не нравились предсказания, он перескакивал на восходящий знак ради посулов чего–нибудь более приятного.

Гарри встал, подошел к окну, чтобы взглянуть на береговую линию, когда понял, что чертов корабль двигается. У Ван Дорна вырвался вопль ярости, он подскочил к двери, распахнул ее и только направился к палубе, как врезался в Питера Йенсена.

– Ах ты сукин сын… – только и успел произнести Гарри, как ослепительная боль взорвалась в голове. И пока он проваливался в темноту, его тело достигло наивысшей точки чистейшего смертоносного бешенства.

Яхта плыла. И это сработало не параноидальное воображение Женевьевы, не отголоски ее кошмара. Чертов корабль и впрямь двигался.

Она с трудом выбралась из постели. На ней все еще было шелковое облегающее платье, которое она носила прошлым вечером, вместе с бюстгальтером и поясом для чулок, правда, чуточку помятое. Она ведь не совсем вырубилась? Ну, перебрала она чуть больше, чем следовало, да еще в придачу выпила три таблетки за день, но не должны у нее быть провалы в памяти.

Женевьева сползла на пол рядом с кроватью, уронив голову на руки. Она ничего не могла вспомнить, начиная с момента, как оставила Гарри Ван Дорна и отправилась в свою каюту. Она ведь ушла с серым привидением? Но ничего не могла припомнить из прогулки до каюты, уложил ли он ее в постель или поцеловал ли на ночь.

Ну просто дерьмо. Ей стало смешно, когда она попыталась воспроизвести в памяти  последние осознанные секунды, впрочем, уже больше не ускользавшая память в полной мере вернулась. Этот сукин сын и вправду поцеловал ее.

Во всяком случае, она посчитала, что он это сделал. Или же это событие явилось раньше в другой части сна, перед тем как начался старый кошмар. Хотя если эта часть включает в себя поцелуи такой личности, как Йенсен, то лучше уж предпочесть кошмары. С ними Женевьева все ж таки научилась бороться.

Она поднялась, пошатываясь на нетвердых ногах. По крайней мере, она не спала в туфлях.  Потом отправилась туда, где, как она надеялась, было окно, нащупывая путь, и, дойдя до тяжелых занавесей, потянула, пытаясь их открыть.

Шторы остались на месте, очевидно, их удерживала тяжеловесная гардина. Женевьеве с трудом удалось отодвинуть ткань в достаточной мере, чтобы узреть, что оправдались ее худшие ожидания. Был разгар дня, когда ей следовало уже приземлиться на Коста–Рике, и они вышли в открытое море.

Многомиллионная яхта Гарри плавно и тихо скользила по морю, впрочем, под ногами безошибочно чувствовалась работа двигателей, и слышался плеск воды, когда корабль рассекал волны. Женевьева отпустила штору, выругавшись вполголоса. Если таково представление Гарри Ван Дорна о том, что такое шутка, то ей совсем не смешно.

Возможно, он вез ее на Коста–Рику на яхте: по воде было не так уж далеко, и Женевьева вообще–то не поговорила с ним откровенно и не сказала, что ненавидит плавать на кораблях. Возможно, он так себе воображает флирт – привык, что женщины падают к его ногам, потому предполагал, что любая станет трепетать от его внимания.

Вот уж чего Женевьева определенно не собиралась делать, так это трепетать. Ее охватило всяческое стремление выследить его и предъявить ультиматум. Она не видела вертолетной посадочной площадки на этом плавучем замке, но могла бы поспорить, что здесь таковая имеется, и собиралась дать Ван Дорну час, чтобы ей обеспечили отсюда перелет.

Если Гарри привлечет к этому Йенсена, то все организуется за полчаса. Ведь не мог же он ее поцеловать? Этот тип казался на вид совершенно бесполым, да и вообще, совершеннейший абсурд – вообразить такое. Она и так знала, как сильно ей требуется отпуск: только один этот параноидный бред служил тому доказательством.

Женевьева довольно долго принимала душ и переоделась снова в деловой костюм. Она уснула в контактных линзах – вечная ошибка – и чувствовала себя помятой, уязвимой и  бесстрашной. Но менее чем за пятнадцать минут преобразилась еще раз в деловую персону; она стала уже специалистом в сооружении за рекордное время «Женевьевы Спенсер, эсквайра», даже без макияжа, свежего белья и туфель. Отражение в зеркале отнюдь не обнадеживало. Она не выглядела блестящей и безукоризненной как обычно. Впрочем, неважно. Ее праведный гнев прикроет, как макияжем, любую давнишнюю уязвимость.

Но оказалось, что дверь заперта снаружи. В первое мгновение Женевьева не поверила – должно быть, это какая–то ошибка. Но сколько бы она ни крутила или дергала отполированную бронзовую ручку, дверь не поддавалась.

Уж тут Женевьева не сдержалась. И давай колотить в дверь, пинать ее, вопя во все горло:

– Открой дверь, ты, сукин сын, выпусти меня отсюда! Да как ты посмел, это же похищение. Только потому что моя фирма представляет твои чертовы фонды, не значит, что я не подам в суд и не выбью из тебя дерьмо, ты, сволочь поганая!

И продолжала колотить, пинать, орать, пока неожиданный удар в закрытую дверь не заставил ее моментально замолчать.

– Потише там!

Раздался голос, который она прежде не слышала, кто–то говорил с сильным акцентом, наверно, французским.

– Тогда откройте чертову дверь и выпустите меня отсюда, – резко заявила она.

– У вас есть выбор, леди. Можете заткнуться, сесть тихо и подождать, пока мы будем готовы вами заняться, или же можете продолжать шуметь и доведете меня до того, что я войду и перережу вам глотку. Босс приказал оставить вас в покое, но он человек практичный и в курсе, когда наступает момент сокращать убытки, нравится ему это или нет. Честно вам говорю, мне ничего не стоит прикончить вас.

Женевьева замерла. Она хотела рассмеяться от мелодраматичной абсурдности, прозвучавшей в этом отдаленном голосе, только это вовсе не было абсурдом. Она сразу же поверила этому безразличному ровному тону.

– Что происходит? Почему мы посреди океана, и зачем вы заперли меня здесь? – спросила она обманчиво спокойным голосом.

– Поймете, когда босс скажет, нужно ли вам знать. А пока сидите себе тихо и не напоминайте мне, что вы ходячая неприятность. Если хотите получить шанс вернуться к своему роскошному образу жизни.

Ей следовало придержать язык, но прямо сейчас покорность давалась с трудом.

– Кто ваш босс?

– Не тот, с кем вы захотите на хрен связываться, леди.

– Это Гарри?

Ответом Женевьеве стал звук удаляющихся шагов. Она чуть не поддалась искушению позвать обратно этого типа, но мудро решила держать рот на замке. В своем кратком набеге на деятельность в качестве pro bono (общественного защитника - Прим.пер.) ей попадалось достаточно маньяков и профессиональных преступников, и распознать одного из них не составляло для нее труда. Этот стоявший по другую сторону двери человек без колебаний прикончит ее. А он утверждал, что его босс куда хуже. И босс этот вовсе не Гарри. Гарри просто безвредный славный старина, и логично предположить, что происходящее здесь нацелено на него. Значит, босс должен быть кто–то другой.

Она бросила жакет на кровать и тщательно обыскала каюту. Женевьева ухитрилась понять, как управлять шторами, и смогла открыть окно сантиметров на двадцать пять, чего явно было недостаточно. Она могла бы вылезти через него, только бежать все равно некуда. Окно выходило прямо на воду, и под ним не было ни перил, ни палубы. И Женевьева не могла вообразить, как будет, повиснув, болтаться на борту идущей полным ходом яхты, пытаясь перебраться на другой уровень.

Что, черт возьми, вообще происходит? Тот тип сказал, что босс готов сократить потери, и, как оказалось, к этим потерям причисляют и ее. И что бы тут ни творилось, ясно как день, что в центре всего Гарри Ван Дорн и его миллиарды долларов. Интересно, его держат в заложниках? Если так, то она явно годится на роль посредника. Может, поэтому безымянный босс и решил пока оставить ее в живых.

А где, вообще–то, Йенсен? Наверно, уже мертв – его должны были пустить в расход. Если только он не участвует в том, что здесь затевается, что бы это ни было. Хотя вот уж кого она меньше всего могла представить в роли террориста или вымогателя, так это его.

В косметичке у нее хранился швейцарский армейский нож. В ее шелковом костюме не было карманов, но она могла бы на всякий случай сунуть нож в бюстгальтер. Прежде всего, нужно сохранить трезвую голову. Она этому училась, как и многому другому, несколько месяцев после того, как подверглась нападению. Просто для страховки Женевьева нашла пузырек с лекарством и проглотила две желтых таблетки. От такого количества сил не уменьшится, зато она не станет чересчур нервничать. Слава богу, что она их взяла с собой.

Женевьева схватила портфель, но привезенные ею контракты исчезли, кто–то ночью забрал их. Ладно, это меньшая из ее забот. Она вытащила большой блокнот в элегантном кожаном переплете и стала составлять список, ее это всегда успокаивало. Что ж, в данный  момент имеются несколько вариантов. Гарри Ван Дорн мог устроить нелепый розыгрыш. Идея удобная, но маловероятная. Больше похоже, что он является целью того, что случилось. Похищение? Он стоит невероятное количество денег. Или политический акт воинствующих активистов? Тогда что они хотят от Гарри? Денег? Внимания прессы? Его смерти?

Боже, она надеялась, что нет. Он же такой безобидный, несмотря на чуть раздражающую склонность к флирту и сдвиг на почве суеверий. У него, должно быть, армия телохранителей, как у каждого нормального богача, хотя она видела лишь единственную персону, то есть Йенсена, а тот совершенно бесполезен в опасной ситуации.

Существовало бесчисленное количество вариантов, но один просто напрашивался. То есть вполне разумно предположить, что вместе с Гарри Ван Дорном будут держать в заложниках и ее.

Женевьева выглянула в иллюминатор. Она всегда слыла сильной пловчихой, могла плавать часами, тут ей преимущество давали нежеланные пятнадцать фунтов, но она понятия не имела, как далеко они отплыли от берега. Если они в море с тех пор, как она вчера отключилась, то могли уже быть в сотнях миль от Каймановых островов.

Если встанет вопрос жизни и смерти, то она прыгнет за борт и попытает удачу в море, но в данный момент ей нужно сохранять спокойствие и не строить никаких излишних предположений.

Женевьева с трудом совладала с ногами, когда услышала, что кто–то подошел к двери. Она чувствовала засунутый между грудей так, чтобы самой не порезаться, нож. И облачилась во всю свою корпоративно–адвокатскую броню, исключая туфли. Неряшливо выглядевший тип, стоявший с полуавтоматическим оружием в руках, на вид не впечатлял.

– Босс готов встретиться с вами, – сообщил он.

Она узнала голос, который слышала за дверью, и вознесла тут же про себя молитву, чтобы ей хватило выказать достаточно здравого смысла и держать рот на замке. Кто бы он ни был, но точно не из тех, кто раздает пустые угрозы.

– А где мистер Ван Дорн? – потребовала она суровым тоном, потянувшись за портфелем.

– Это вы можете здесь оставить, – сказал он. – И если вам нужно знать что–нибудь о Гарри Ван Дорне, то кое–кто может вас просветить. А пока заткнитесь и следуйте за мной. И не вздумайте доставлять неприятностей. Босс не хочет, чтобы нам пришлось отмывать кровавые пятна.

– Зачем вообще беспокоится их отмывать? – Женевьева всегда излишне болтала, когда нервничала, таблетки не возымели желаемого эффекта. – Если уж  вы ввязались в похищение и вымогательство, то не думаю, что вас заботит, в каком состоянии вы оставите яхту.

Невысокий тип мигнул, опасное, мгновенное движение, как у приготовившейся к атаке гремучки, и Женевьева прикинула, не пора ли ей нырнуть в какое–нибудь укрытие, но потом он просто расхохотался:

– Кое–кто заплатит за нее хорошие деньги.

– Малость показушная, вы не находите? Кто бы ее ни купил, вряд ли он с ней сможет улизнуть.

– Признателен за заботу, леди, но есть куча мест, где разденут яхту до нитки и сменят внешний вид с той же скоростью, как и с какой–нибудь украденной тачкой. А большинству народа, который владеет таким шикарным корабликом, наплевать насколько там точно соблюдена законность. А сейчас заткнитесь и пошевеливайтесь.

Женевьева заткнулась и стала пошевеливаться. Он махнул пистолетом, и она вошла впереди него в узкий коридор, почти ожидая, что увидит трупы и кровь, но все выглядело по–прежнему – безукоризненно, безлюдно, обыкновенно. Женевьева продолжала идти, то и дело оглядываясь назад, чтобы удостовериться, что ее конвоир здесь и никуда не делся. Пистолет был нацелен ей в спину, отчего ее охватывала легкая дрожь. Такое оружие может запросто повредить спиной мозг.

Снаружи на  открытой палубе было холоднее, ее аккуратно причесанные волосы стал трепать прохладный бриз. Следовало бы их постричь – на Коста–Рике она собиралась заплетать их в косу, но, похоже, минует много времени, прежде чем Женевьева увидит этот остров.

– Давайте шевелитесь, – прорычал позади нее мужчина. – Здесь вверх по лестнице.

Она стала подниматься, думая, как бы ей сейчас пригодились пропавшие туфли. Ими можно было бы хорошенько навредить. Что ж, ей придется просто обойтись без них. Этот тип следовал за ней почти вплотную, и она выждала нужный момент, когда очутилась на верху металлического трапа, потом развернулась и со всей силы пнула мужика.

Голой ногой Женевьева заехала ему по физиономии, и он с проклятиями свалился со ступеней. Она не стала ждать, чтобы удостовериться, не нанесло ли падение непоправимый ущерб, а кинулась прочь. На пустынной палубе слепило солнце, и спрятаться было негде. Женевьева ухватилась за первую попавшуюся дверь, только чтобы очутиться лицом к лицу с кладовкой для хранения швабр, но она не колеблясь пропихнулась внутрь и захлопнула дверь за секунду до того, как раздались на палубе тяжелые шаги.

Внутри крошечной кабинки было темным–темно и воняло бензином и моющими химикатами. Женевьеву прошиб холодный пот, сердце неслось вскачь, но, не считая этого, она испытывала гордость с почти сюрреалистическим хладнокровием. Не зря она упорно училась, как действовать, если ее снова кто–то будет преследовать. Нынешние обстоятельства не совсем совпадали с тем, что она приобрела на практике, но лежали довольно близко, а ведь она и в самом деле ухитрилась ударить вооруженного человека. Вопрос в том, как отплатит, если он ее отыщет?

Одна вещь выкристаллизовалась совершенно ясно здесь, в удушающих пределах кладовой. Женевьева не хотела умирать. И не собиралась сдаваться без борьбы.

– Что–то потерял, Рено? – Раздался голос прямо у ее убежища, и холодок на дне желудка превратился в лед. Странно, она не слышала ничьего приближения, а ведь она сосредоточенно прислушивалась. И голос она не узнавала – низкий, холодный, без всякого выражения.

– Эта сука...

Голос Рено звучал приглушенно.

– Что, взяла над тобой вверх? Может, пойдешь умоешься? Всю палубу кровью заляпал.

– Я доберусь и рассчитаюсь с этой гребаной…

– Ты ни с кем не будешь сводить счеты, у тебя есть, чем заняться, работа не ждет. Предоставь мисс Спенсер мне.

– Ее подослали.

– Только потому что она ухитрилась от тебя сбежать? Сомневаюсь, думаю, ты просто недооценил ее. Мадам Ламберт только что просмотрела самую тщательно проверенную информацию – мисс Спенсер просто дорогостоящий адвокат, который вляпался в неприятности. Тем хуже для нее, но для нас–то с тобой проблем никаких. Гарри с таким же успехом может обрести компанию, когда завершится наша миссия.

– Ее стоит утопить, – проворчал Рено.

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу, и ничего больше.

Голос холодный, холодный, как лед, и Женевьева ощутила, что руки покрылись гусиной кожей. Не хотелось бы ей встретиться с обладателем этого бесстрастного голоса – промозглые воды океана теплее, чем этот человек, опасно близко стоявший к месту, где она пряталась.

– Как скажешь, босс, – пробормотал Рено отнюдь не счастливым голосом.

– После того как почистишься, почему бы тебе не пойти в ее комнату и не избавиться от ее имущества? Мы же ведь не хотим оставить никаких мелких улик?

– Что будет с ней?

– Это корабль, Рено. Не так уж много мест, где можно спрятаться посреди океана. Я позабочусь о ней, когда наступит подходящий момент.

Женевьева затаила дыхание, приготовившись услышать возражения, но Рено основательно спасовал.

– Просто обещай, что обеспечишь этой суке пытку побольней, – сказал он.

– Я сделаю то, что мне требуется, чтобы выполнить задание, Рено. Ни больше ни меньше.

Она слушала, как шаги Рено удаляются по деревянной палубе, потом запоздалый грохот по металлической лестнице. Больше никаких звуков, но, с другой стороны, и приближение таинственного босса Женевьева прежде не расслышала. Само собой разумеется, если он удалится, то она тоже его не услышит.

Других шансов ей не предвидится. Не может же он стоять здесь вечно: если она сосчитает до пятисот на французском, то наверно рискнет открыть дверь и попытается бежать.

Вот только пока вопрос куда? Самое безопасное, видимо, за борт яхты, если беглянке удастся найти спасательный жилет и сигнальный пистолет. Еще лучше самонакачивающийся плотик – она могла бы подождать, пока корабль скроется из виду, а потом надуть его. Но если дело сложится хуже некуда, то она просто прыгнет за борт как есть и отдастся на волю холодных волн, которые куда предпочтительнее, чем леденящий голос этого невидимого мужчины. Она понятия не имела, водятся ли там акулы. Ей было известно лишь об акулах в человеческом облике на борту.

Женевьева сосчитала до пятисот дважды. Ее уже покрывшийся ржавчиной за давностью употребления французский мало–помалу успокоил ее. Она было подумывала посчитать на латинском, но прошло слишком много времени со школьных занятий в классе миссис Визен, ну и кроме того, шансы, что кто–то стоит снаружи бытовой кладовки, почти нулевые. Если бы подозревали, что она здесь, то просто открыли бы дверь.

Женевьева вслепую стала ощупывать выход, ища внутреннюю задвижку. Глазам следовало уже привыкнуть к темноте, но дверь была плотно задраена. Если продолжить торчать в этой душной дыре в кромешной тьме, то наверно потеряешь сознание, надышавшись химикатов.

Она старалась не шуметь, водя руками по внутренней стороне двери. Пальцы, наконец, наткнулись на защелку. Женевьева слегка вздохнула от облегчения: на мгновение она испытала панику, что внутри убежища защелки может и не быть. В конце концов, много ли людей могут испытать потребность открыть крошечную кладовку изнутри?

Дверь отворилась с почти неслышным щелчком. Женевьева толкнула ее, закрыв глаза от мгновенно ослепившего блеска полуденного солнца, отражавшегося от поверхности воды. Сощурилась, потом полностью открыла глаза. Чтобы уткнуться взглядом прямо в бесстрастные глаза мужчины, которого никогда прежде не встречала.

Пока Женевьева всматривалась в этого человека, прислонившегося к перилам и смотревшего на нее, ее охватил попеременно миллион эмоций – мгновенная паника, потом надежда. Он был высокого роста, с длинными темными волосами и ярко синими глазами, одет в свободную белую одежду. На лице его читалось лишь вежливое любопытство, ничего более. Женевьева никогда в жизни его не видела.

– Мне стало любопытно, сколько же времени вы там проведете, мисс Спенсер, – произнес он голосом Питера Йенсена и в то же время какого–то незнакомца. – Как вы слышали, я тут говорил нашему кровожадному другу Рено, на корабле не так уж много мест, где можно спрятаться.

Она не колебалась. Ее единственный шанс – застать его врасплох, и она кинулась к борту судна. Она была уже на полпути к перилам, когда он схватил ее, совершив лишь одно оскорбительно минимальное усилие, вернув ее на палубу и прижав спиной к себе.  Женевьева спиной ощущала, каким теплым было его тело и жестким. Как несправедливо, пронеслась в голове мысль. Он должен быть на ощупь глыбой льда, а не живым дышащим человеком.

– Простите, мисс Спенсер, – прошептал Йенсен ей на ухо ласковым ровным голосом. – Но мы не можем сейчас себе позволить, чтобы вы усложнили наши тщательно разработанные планы, верно?

Она бы что–нибудь сказала, если бы могла. Но жалящее ощущение сбоку на шее распространилось по всему телу, и Женевьева подумала: неужели вот так она и собирается умереть? Раз так, то без борьбы она не уйдет. Она пнула его сзади себя, но его ноги словно превратились в резиновые жгуты, которые только прогнулись под ее ударом, и она расслышала лишь тихий смех у своего уха.

– Вздорная же вы штучка, мисс Спенсер, не находите? Просто расслабьтесь, больно ни в малейшей степени не будет.

Подбородок тоже не очень–то помог, и тогда она попыталась ткнуть Йенсена в живот. Ничего не вышло, и она обмякла, понимая: это последнее, что сохранится в памяти, прежде чем она умрет. А потом она уже совсем ничего не помнила.

Глава 5

Мисс Спенсер просто на глазах становилась занозой в заднице, думал Питер. С самого начала ему стоило дать ей закончить то, что она собиралась совершить: пусть бы бросилась за борт и отдала свое мало что соображающее тело на корм рыбам. Если уж совсем начистоту, Питер сомневался, что это будет иметь хоть какое–то значение. Поскольку вот проведут власти идентификацию распознаваемых останков Гарри Ван Дорна в развалинах его дома на острове и, удовлетворившись, на том и закончат. Они не слишком будут утруждать себя попытками выяснить, была ли там с ним его хорошенькая маленькая адвокатша.

Если, конечно, не заподозрят нечестную игру. В чем Питер лично сильно сомневался. Все–таки он был отличным специалистом в своем деле и редко допускал ошибки. Ван Дорн проделал великолепную работу, внушив всему свету, какой он, Гарри, дескать, порядочный обаятельный и добрый парень, и большинство народа, за исключением избранного меньшинства, понятия не имело, за что наступит просроченное возмездие. Проследить за исполнением приговора – работа Питера, и если смерть Гарри должна быть похожа на несчастный случай, то так тому и быть. Таковы были инструкции.

Питер переместил безжизненный груз в руках. Уж куда легче перевалить мисс Спенсер через борт, чем пытаться придумать, что же с ней делать. Дела слишком далеко зашли. Факт неприятный, но в любом случае ей суждено, в конечном итоге, умереть. Зачем же все усложнять, откладывая неизбежное?

Будет куда изящнее, если ее найдут на острове: когда дело доходило до его работы, Питер имел склонность к дотошности. Мысль, которая поразила бы его мать. Он никогда не был организованным типом, долгие годы его с успехом сопровождал хаос.

Но работа Питера требовала точности, внимания к малейшим деталям, холодной отчужденности, чтобы ничего не могло ускользнуть. Несомненно, мисс Спенсер предстояло умереть, нравится ему это или нет, но сейчас неподходящее для этого время.

Йенсен мог бы бросить ее на палубе и дождаться, пока Рено отволочит адвокатшу в каюту, где Питеру удобно не спускать с нее глаз, но он никогда и никому не поручал работу, которую в состоянии сделать сам. Кроме того, у Рено свои недостатки: он любит мучить женщин. Если изменить предстоящий жребий мисс Спенсер не удалось, то ни к чему ей при этом еще и страдать. Ведь он же цивилизованный человек, с ядовитой насмешкой напомнил себе Питер.

Он взвалил обмякшее тело мисс Спенсер на плечо. Она была не такой уж тяжелой в сравнении с некоторыми мертвецами, которых он немало перетаскал за свои тридцать восемь лет. Странно, но просто потерявшие сознание весят куда меньше, чем трупы. Бессмысленно, но так оно и есть.

Или, возможно, то был тяжкий груз его совести, когда приходилось кого–то устранять. Только вот совесть у Питера Йенсена просто–напросто отсутствовала – много лет назад ее удалили хирургическим путем наравне с душой.

Все–таки, наверно, у него сохранились жалкие остатки сентиментальности. В противном случае, он бы не колебался относительно настырной мисс Спенсер и не чувствовал бы мимолетное сожаление насчет ее будущего, точнее, насчет отсутствия такового.

Он свалил ее на огромное ложе в главной каюте рядом с бесчувственным телом Гарри Ван Дорна. Какие же у нее длинные красивые ноги. И как трудно забыть отвлекающий вкус ее губ. Питер все еще не разобрался, зачем поцеловал ее. Отклонение от нормы, мимолетный каприз… впредь он себе такого не позволит.

Долгое мгновение он разглядывал ее. Прежде ему доводилось убивать женщин, при его–то роде деятельности такого не избежать. Иная представительница женского рода куда опаснее, чем мужская особь. Но он никогда не был вынужден убивать кого–то, кто просто помешал по ходу дела. И ему претило начинать сейчас, не имеет значения, насколько чертовски важным являлась эта ликвидация.

Разумеется, кто–нибудь возразит, что, дескать, без еще одного адвоката мир станет лучше. Но глядя на бесчувственное и, бесспорно, роскошное тело Женевьевы Спенсер, Питер не был совершенно уверен, что смог бы заставить себя поверить в сие утверждение.

Женевьева медленно приходила в сознание, позволяя незнакомому ощущению омывать себя. У нее возникло чувство странного облегчения, быстро сменившееся непоколебимым осознанием, что ее подставили. Она лежала на кровати рядом с кем–то, поскольку слышала чье–то ровное дыхание и ощущала тяжесть чьего–то тела поблизости, и ее паника возрастала. В комнате царил полумрак, единственный источник света был где–то в дальнем конце. Она моргнула, пытаясь сфокусировать зрение и прочистить мозги.

Лежала она рядом с Гарри Ван Дорном, отчего мгновенно пришла в бешенство. Пока не заметила, что он не спит, а одурманен наркотиком. А его руки, лодыжки и рот залеплены скотчем.

Женевьева с трудом села, приглушенно мыча через самодельный кляп. В темной, как пещера, комнате в дальнем углу кто–то сидел, что–то читая, но ясно рассмотреть было нельзя, а человек даже не поднял взгляд, пока она возилась, пытаясь сесть, и не обращал внимания на производимый ею шум.

Она потянулась связанными руками, попыясь сорвать кляп, но лента была обернута вокруг шеи, и подцепить эту липкую гадость пальцами Женевьеве не удалось. Она издала еще один сердитый звук, и мужчина, сидевший в полумраке, на мгновение поднял взгляд, явно заметив, что она проснулась, но потом вновь вернулся к книге.

Последние несколько дней были очень трудными, мягко выражаясь, и Женевьева не имела намерения вот так просто тут валяться. Да чтобы на нее никто не обращал внимания. Она свесила ноги с кровати, но та оказалась выше, чем Женевьева рассчитывала, до пола она не достала и растянулась на ковре.

Кто–то спокойно и равнодушно поднял ее сильными и уверенными руками. Женевьева уже поняла, кто это, еще до того, как увидела его, и уставилась в холодные глаза Питера Йенсена, вложив в выражение лица как можно больше эмоций и бешенства... насколько позволяла клейкая лента.

Его слабая улыбка ничуть не умерила ее пыл.

– Должно быть, адски мучительно, будучи адвокатом, лишиться возможности говорить, – мягко произнес Йенсен.

Лодыжки у нее были так плотно связаны, что она с трудом могла удержаться на ногах, а уж стоять вертикально могла лишь с его помощью. Женевьева отпрянула, и он отпустил ее, пальцем не пошевелив, когда она сверзилась к его ногам. Будь у нее свободен рот, укусила бы его за лодыжку, с застлавшей глаза красной пеленой гнева подумала она, снова пытаясь вскарабкаться на ноги.

Он еще раз вздернул ее вверх.

– Не будьте такой утомительно надоедливой, мисс Спенсер. Держите себя в руках, и всем будет гораздо легче, особенно вам.

У нее не то было настроение, чтобы слушаться его. На секунду она подумала, что он собирается снова положить ее на кровать, но вместо того он подтащил ее туда, где сидел сам, и бросил на маленький диванчик. Женевьева, выпрямившись, села и снова стала царапать заклеенный рот. Йенсен издал многострадальный вздох.

– Если я уберу эту штуку, вам не очень понравится, – предупредил он. – Будет больно.

Она продолжала дергать. Тогда он отвел ее связанные руки, уложил их ей на колени, взялся за скотч и дернул.

Женевьева думала, что ее крик огласит каюту и даже разбудит ее накачанного наркотиками клиента, но приглушенный вздох – единственный звук, который послышался, когда сорвали ленту, прихватив несколько прядей выбившихся из прически волос.

Йенсен бросил остатки ленты ей на колени.

– Простите, – буркнул он, садясь напротив и беря в руки книгу.

– Просто «простите»? – повторила Женевьева охрипшим голосом. – «Простите» за что? Всего лишь за то, что похитили меня, накачали наркотиками, связали скотчем, сукин вы сын!

– У меня есть другой рулон скотча, и я не побоюсь им воспользоваться, – весело сообщил он. – Держите себя в руках, мисс Спенсер.

– Вы считаете, это забавно? – Голос ее сейчас окреп. – У вас совершенно нездоровое чувство юмора.

Он слабо улыбнулся, что отнюдь не обнадеживало:

– Мне это уже говорили. Я убрал кляп, чтобы вы посидели тут тихо и не мешали. Мне нужно работать.

– Вы идиот.

Это привлекло его внимание, хотя задеть Йенсена не удалось. В тусклом свете глаза его выглядели очень темными, почти бездонными, пустыми, но она–таки умудрилась привлечь его внимание, и он отложил книгу.

– Разве?

Шарики в голове очень быстро вращались.

– Я знаю, что вы не предусмотрели мое присутствие на яхте, когда вынашивали свой мерзкий ничтожный план – вы ведь приложили довольно много усилий, чтобы избавиться от меня. Но сейчас–то я здесь, а вам не приходило в голову, что стоит меня использовать?

Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за Женевьевой.

– И как мне это сделать? Вы предлагаете принять вас в нашу веселую шайку?

– Не стройте из себя дурачка. Любой идиот способен раскусить ваш план.

– Просветите меня.

– Вы похитили одного из самых известных богачей в мире. Явно сделали это ради денег – вы же с виду не фанатик–террорист. Следовательно, вам требуется вести переговоры об условиях выкупа, и я тот человек, который вам нужен.

– В самом деле? – пробормотал Йенсен. – А почему вы почли, что я не могу быть фанатиком–террористом, отправившимся в какой–нибудь кровожадный политический крестовый поход?

– Слишком хорошо одеты.

Он засмеялся. Что, похоже, удивило его не меньше, чем ее. Видимо, ему не так уж часто доводилось смеяться, что неудивительно. Она и не ожидала, что вымогатели – воплощенье юмора.

– Так на чьей стороне вы собираетесь выступить, мисс Спенсер? Моей или Гарри?

– Вы хотите денег, я хочу спасти Гарри. Я так себе представляю, что можно найти решение, которое устроит вас обоих. А теперь почему бы вам не снять с меня оставшийся скотч, и мы могли бы приступить к переговорам. Вы уже знаете, что я физически не представляю для вас угрозы.

– О, я бы так не сказал, – растягивая слова, произнес он, но, тем не менее, встал и вытащил из кармана небольшой нож. Йенсен наклонился, чтобы перерезать ленту на ее лодыжках, и она со всей силы опустила связанные руки на его макушку.

Или, по крайней мере, попыталась это сделать. Даже мельком не взглянув вверх, он одной рукой перехватил ее запястья, пока перерезал ленту на лодыжках. Он сорвал скотч, и уж потом его синие глаза встретились с ее.

– Напрасная трата времени, мисс Спенсер, – произнес он. – К тому же вы мне только докучаете. Это ведь судно. Здесь только один выход – за борт, а я слышал, в этом месте водятся акулы.

– Сдается, что с ними мне было бы безопаснее, – пробормотала она.

Он разрезал скотч на запястьях, и до нее дошло, что использует он ее же собственный швейцарский армейский нож, который она прятала в бюстгальтере. Она даже думать не хотела, как Йенсен его обнаружил, а сосредоточилась на том, как больно он держит ее за запястья, и решила, уж если кого и нужно скормить акулам, так это Питера Йенсена.

– Йенсен – ваша настоящая фамилия? – спросила она, когда он снова сел, сложил нож и сунул обратно в карман.

– Разве это имеет значение? Я использовал много всяких имен: Йенсен, Дэвидсон, Уилсон, Мэдсен.

– Другими словами, ваша матушка не имела представления, кто ваш отец.

В тот момент, когда слова слетели с губ, ей захотелось прикусить язык. Она чуть не схватила лежавший на коленях скотч и не прилепила обратно на рот. Сидевшего напротив мужчину, наверно, от психопата отделяет какой–то шаг, и называть его мать шлюхой было величайшей дуростью.

Его лицо не дрогнуло.

– Видимо, вы не очень хороший адвокат, мисс Спенсер? Хороший юрист знает, когда нужно держать рот на замке.

Она ничего не сказала, и через мгновение напряжение в каюте слегка ослабло.

– На самом деле, к моему несчастью, я точно знаю, кто мой отец. Вам бы он не понравился… у него был весьма дурной нрав. Не хотите ли чаю?

– Что? – моргнула она.

– Не хотите ли чаю? Тот наркотик, который я вам дал, имеет свойство превращать язык в вату, а от кляпа дело только хуже. Раз уж мы на пороге вступления в переговоры, то хочу удостовериться, что ваш рот в рабочем состоянии.

Тут она совершенно точно почувствовала его взгляд на своих губах и нервно их облизала, от чего ее чувства только еще больше бросились в глаза. Он ведь поцеловал ее?

– Не очень хорошая идея. Вдобавок к наркотикам, которые я вам дал, и вашим желтеньким таблеточкам, вы могли бы понять, что слишком восприимчивы к алкоголю. Вы же знаете, что все эти средства плохо на вас действуют.

Не стоит ей удивляться, что он знает о ее транквилизаторах – просто еще одно проявление насилия.

– Жизнь полна стрессов, – заметила она. – А ведь это было до того, как меня похитили и стали приставать.

– Ну, не все так безнадежно. К вам никто не пристает. Пока.

– Это не смешно, – резко сказала Женевьева. – Если когда тебя похищают и накачивают наркотиками, не означает приставание, то я уж не знаю, что тогда это такое.

– О, я думал, вы имеете в виду нечто чуточку более сексуальное.

Она покрылась румянцем.

Очень странное ощущение. Обычно она не краснела, и произнесенный им с нарочитой медлительностью комментарий был брошен случайно, без всякого непристойного намека, однако она почувствовала, как тепло разлилось по щекам. У нее бледная кожа, и ее просто накачали бог знает каким количеством наркотиков, должно быть, у нее какая–то реакция, нервно подумала Женевьева, и он вряд ли заметит…

– Мисс Спенсер, вы что, краснеете?

– Адвокаты не краснеют, мистер Йенсен, – строго напомнила она. – А теперь, почему бы вам не рассказать мне, что вы хотите, и я определю, как мы можем прийти к соглашению.

Он ничего не сказал. Встал, пересек каюту, рывком открыл встроенный шкаф, оказавшийся небольшим холодильником. Когда Йенсен вернулся, то вложил ей в руку ледяную банку «Таба», и она чуть не расцеловала запотевшие бока цвета фуксии. Он уже открыл для нее банку, очень предусмотрительно, поскольку руки Женевьевы тряслись, когда она подносила ее ко рту.

– Вас не беспокоит, что я могу снова подсунуть вам наркотики? – спросил он, садясь на место.

– Плевать, – ответила она, выпив полбанки одним залпом, чувствуя, как холодная жидкость скользит по горлу. Женевьева закрыла глаза и издала блаженный вздох. Она так обрадовалась чему–то холодному и утоляющему жажду, что этого почти хватило, чтобы Женевьева расхотела убивать Йенсена. Почти.

Когда она снова открыла глаза, то увидела, что он наблюдает за ней.

– Так что вы хотите? – повторила она вопрос.

Он заколебался, а ведь он не казался мужчиной, которому свойственны колебания.

– Боюсь, вам нечего мне предложить, мисс Спенсер. Мне нужно сделать некую работу.

– И что она из себя представляет?

– У меня приказ убить Гарри Ван Дорна, – произнес он скучным тоном. – И кое–кого еще по ходу дела.

Она устояла, надо отдать ей должное, отметил он. Лишь быстро мигнула, чем выдала свою реакцию на его неприкрашенное заявление. Однако поверила ему. Она была слишком умной, чтобы не поверить.

– Зачем?

– Частности мне неизвестны, да я предпочитаю их и не знать. Я отлично делаю свою работу и отчасти потому хороший специалист, что никогда не спрашиваю «зачем». Я так понимаю, если меня послали позаботиться о ком–нибудь, то, должно быть, он совершил нечто, чтобы это заслужить.

– Кто вас посылает? Кто отдает такие приказы? – потребовала она ответ.

– Неважно, даже если я вам скажу. Верите вы или нет, но мы хорошие парни.

– Хорошие парни? – издевательски усмехнулась она. – И вы собираетесь хладнокровно убить безвредного дилетанта вроде Гарри Ван Дорна?

– Уверяю вас, он совсем не такой безвредный, каким кажется, – возразил Питер.

– А что насчет меня?

– А что насчет вас?

– Вы утверждали, что вам приказано убить Гарри Ван Дорна и всякого, кто попадется на пути. Включая меня?

Ему следовало бы солгать. Людям спокойней живется, если они пребывают в неведении, что их ожидает смерть. В ином случае они впадают в панику, ведут себя неадекватно и оттого сильно затрудняют его работу.

– Вы бы поверили, если бы я ответил вам «нет»?

Она помотала головой:

– Тогда уж, поверьте мне, вы не из хороших парней. Я никогда не совершала ничего, хоть отдаленно стоящего того, чтобы за это убивали. И я не особенно хочу умирать.

– Редко кто хочет.

– Так как вас заставить передумать?

Он на секунду задумался, будто не размышлял об этом последние несколько часов:

– Не думаю, что вы сможете. Не знаю, стоит ли это чего–то, но обещаю: будет не больно. Вы даже не поймете, что происходит.

– Я так не считаю. – Она поставила пустую банку рядом и совершенно спокойно встретила его взгляд: – Если вы все–таки собираетесь убить меня, то вам придется основательно потрудиться, я так легко не сдамся. Буду драться, пинаться и кричать всю дорогу.

– Заранее проигранная битва, мисс Спенсер.

И сам изумился, как невозмутимо это прозвучало. Словно затыкание рта несчастным свидетелям и соучастникам являлось неотъемлемой частью его обязанностей как одного из лучших оперативников, подготовленных в Комитете. Он был лучшим стрелком, блестяще владел ножом и приемами рукопашного боя и никогда не выказывал эмоций или не предавался им. Вечный Айсберг, как по своему характеру, так и по специальности предназначенный обуздывать неизбежное зло.

Но мисс Спенсер – не зло. Впервые он допустил ошибку, позволив кому–то нечаянно угодить в тщательно расставленную им ловушку, и ему придется жить с этими последствиями. Они пребывали в разгаре одной из самых сложных операций на его памяти: Гарри Ван Дорн что–то затеял, и все ресурсы и рабочие силы Комитета не оказались способны ничего разоблачить, кроме нескольких деталей. Гарри держал под контролем все – без его непосредственного надзора задуманное миллиардером развалится. Им требуется держать Гарри в тисках, намертво, не давать вмешаться, так они смогли бы найти, что представляет из себя чертово «Правило Семерки» и как можно его остановить.

Питер не мог дать ей уйти… Она уже слишком много видела и знала. К тому же была весьма смышленой женщиной: дайте ей срок, и она сможет сложить вместе слишком много информации о Комитете. Мисс Спенсер подвергнет опасности жизни мужчин и женщин, которые рискуют всем. У этого уравнения лишь одно решение, нравится ему это или нет.

– Я специализируюсь на проигранных битвах, – заметила Женевьева. – Умирать я не собираюсь, и Гарри тоже. Что касается вас, тут я не уверена. – Она встала, потянулась изо всех сил, как ленивая кошка, и с совершенной сладостью улыбнулась ему. – Между тем, думаю, я приму душ и переоденусь во что–нибудь более удобное, а потом мы сможем продолжить наши переговоры.

Он не шелохнулся. Дверь каюты была закрыта, и пленница бы не смогла очень далеко уйти.

– Нам не о чем вести переговоры, мисс Спенсер, – напомнил он ей.

– Не соглашусь с вами. Здесь на кону огромная куча денег, и если вас ввели в заблуждение и внушили мысль, что Гарри какой–то злой монстр, то ваши сведения неверны. У меня отличные инстинкты, когда дело касается людей, и Гарри Ван Дорн, может, и сексуально озабоченный, суеверный, испорченный ребенок, но он на мили отстоит от какого–либо зла. Ну убьете вы одного свидетеля, ну убьете двух, и я не думаю, что вы этого хотите. Только не когда альтернативой служит такое неимоверное количество денег, что ваши таинственные работодатели никогда не смогут вас найти.

– Они меня найдут, – парировал он. – И все на этой яхте посвящены в эту миссию. Простите, даже если бы я хотел позволить вам уйти, но я не могу. Рено или один из других все равно позаботятся и доведут дело до конца, а они имеют тенденцию быть более… грубыми.

Он увидел, как она нервно переменилась в лице и почувствовал отчего–то боль. Это не могло быть чувство сожаления или вины, он бы не позволил себе ни одну из этих эмоций, независимо от обстоятельств.

– Хорошо, если вы так хотите, – беспечно сказала мисс Спенсер. – Это не значит, что я не буду стараться. Скажите–ка, дверь закрыта на замок или я могу входить и выходить, как захочу?

– Она закрыта на замок.

– Тогда, пожалуйста, откройте ее, – скорее потребовала, чем попросила  Женевьева. – Я хотела бы пойти в свою каюту и переодеться.

Он знал, что именно она попытается сделать, наверно, еще до того, как она начала действовать. При нормальных обстоятельствах это бы сработало, но она понятия не имела, с кем имеет дело, и что ее тело телеграфирует ясно и четко ее намерения.

«Лучше всего сразу с этим покончить», – решил он, вставая, и сказал:

– Я так не думаю.

И схватил ее в тот момент, когда она попыталась прыгнуть на него, легко развернул и заломил ей за спиной руки. Мгновением позже она уже лежала на полу, его колено упиралось ей в центр грудной клетки, и Женевьева таращилась на Йенсена в немом потрясении.

Мадам Ламберт положила шифровальный карманный компьютер на стол рядом с нетронутым бокалом вина. Она гордилась собой, тем, что могла принимать трудные решения и претворять их – она наслаждалась уединенным обедом в тихом ресторанчике недалеко от своего офиса, без всяких хлопот посылая и получая необходимую информацию.

Нет, своей одинокой трапезой она отнюдь не наслаждалась, поправила себя мадам, беря бокал превосходного вина и отпивая глоток. В данный момент нечем особенно наслаждаться. Она только что отослала приказ Питеру Йенсену, что ему придется убить молодую женщину, убрать ее с дороги. И от этого в глубине души мадам возникло тошнотворное чувство.

Питер послушается, не задав ни одного вопроса. И исполнит приказ как можно гуманнее. Но всякая смерть, не важно, насколько оправданная, оставляет навечно неизлечимую психическую травму. А смерть невинного человека куда хуже. Мадам Ламберт знала, что Питер этому далеко не обрадуется.

Но их время истекало, а Гарри Ван Дорн ни за что не отступится, неважно, что они с ним будут делать. Единственный шанс заставить события сойти с рельсов – убить его.

В том–то и проблема с такими маньяками, как Гарри, думала мадам, отпивая еще глоток вина. Пытки бесполезны, когда жертва наслаждается болью, и даже с профессиональным опытом Питера не расколоть Ван Дорна. Кроме того, за совершение таких действий платится цена. Одно дело – чистое исполнение. Другое – пытки, а у человеческой психики есть свои пределы. И она боится, что Питер Йенсен своих пределов достиг.

Убийство девушки, может статься, последняя капля. Но у мадам Ламберт не было выбора.

Как и у Питера.

Глава 6

Она никак не могла обрести дыхание. Несмотря на мягкий застланный ковром пол, Йенсен так сильно швырнул ее, что вышиб из нее дух, да вдобавок придавил коленом грудную клетку. Женевьева с усилием втянула воздух, дыхание вернулось, а с ним пришла и ярость.

Пленница резко дернулась, поймала лодыжку Йенсена и попыталась свалить его, но он оказался мощнее и тяжелее любого человека, с которым когда–либо она тренировалась. И тут ведь отнюдь не тренировка.

Йенсен дотянулся до рук Женевьевы, схватился за них и вздернул ее вверх. С босыми ногами она была гораздо ниже его, что доставляло ей неудобство, но все равно адвокатша не колеблясь со всей силы двинула вверх коленом.

И не достигла цели – Йенсен уже скрутил ее, завернув руки за спину, и повернул лицом к стене.

– Барахтайтесь, барахтайтесь – зашептал он Женевьеве  на ухо, – но, право слово, какие чертовски жалкие попытки. Никогда не пытайтесь бить кого–то коленом по яйцам, если нет возможности после смыться. Черт, да мужчины в таком случае слетают с катушек, начинают сердиться и становятся чересчур опасными.

Она ничего не ответила, лихорадочно обдумывая, что бы еще предпринять. Подколенная область всегда уязвимое место, и есть различные удары, которые, как предостерегали мисс Спенсер, могут оказаться смертельными. Удары, которые ей следовало попытаться не мешкая применить.

А потом захватчик на шаг отступил. Она больше не ощущала себя распластанной по обшитой деревянными панелями переборке. Йенсен все еще удерживал Женевьеву за запястья, но она уже мысленно прикидывала, сможет ли снова пнуть его.

– На вашем месте я бы не стал этого делать, – забавляясь, произнес он вполголоса. – Вы выдаете каждое свое действие наперед, и совсем нетрудно вас остановить. И я предупреждаю, прекратите целиться мне в яйца. Раздражает.

Каким–то образом он уже исхитрился развернуть ее так, что она оказалась лицом к нему, и при  этом все еще крепко сжимал сильной ладонью ее запястья. Женевьева даже не уловила, что на мгновение он отпускал их – так увлеченно проделывала всю эту жалкую работенку, стараясь защититься с помощью техники, усвоенной в качестве старательной ученицы мастера Тенчи.

– Зато я умудрилась больно стукнуть вашего приятеля, – с вызовом заявила она.

– Верно. Но ведь Рено дурак, и он вас недооценил. Только вот боюсь, он из тех типов, что норовят затаить злобу. У меня нет особого стремления дать ему возможность отплатить вам, но если вы будете и впредь меня доставать, то я могу изменить свое мнение.

Ей хотелось ответить чем–нибудь резким, но она сообразила, что куда лучше предпочесть общение с Питером Йенсеном, чем лишенную воображения жестокость Рено, даже если Женевьеве светил призрачный шанс сбежать от француза.

Йенсен даже не запыхался. Эти глаза, которые она считала бесцветными, на самом деле оказались чистого ярко–синего цвета, что напомнило ей…

– У вас есть какой–нибудь раствор для контактных линз?

На мгновение, пораженный, он уставился на нее. Если ей не удалось свалить его с помощью любительских приемов самообороны, то по крайней мере она могла задеть его словесными шпильками.

– Прошу прощения?

– Вы ведь носили прежде цветные контактные линзы? А это означает, что где–то на борту есть раствор для них, и мне он нужен. Я ношу свои линзы почти сорок восемь часов, и они меня просто убивают. Мне следовало снять их, когда у меня еще имелась под рукой сумочка, но меня отвлекли более интересные вещи, а именно желание унести отсюда ноги.

Он быстро пришел в себя:

– Честно признайтесь, мисс Спенсер. Вы больше интересуетесь своими таблеточками. На уме у вас именно эта дрянь. И, кстати, не пытайтесь искать оружие, здесь нет ничего, что вы можете использовать, а окна слишком малы, чтобы вы смогли в них пролезть.

– Снова намекаете на мой вес?

Он невольно усмехнулся:

– Это бортовой иллюминатор, госпожа адвокат. Через него никто не сможет пролезть. Почему женщины так выставляют себя на посмешище, носясь с этим своим весом? Десять или пятнадцать фунтов – да какая разница. Разве что когда приходится таскать ваше бесчувственное тело.

Йенсен все еще держал ее за запястья, иначе Женевьева бы его непременно стукнула. Конечно же он, гад такой, точно знал, сколько она весит лишних фунтов, точно так же, как и какой размер одежды на самом деле носит.

– Вы ведь сами знаете ответ? – с фальшивой сладостью произнесла Женевьева. – Так не утомляйте меня.

– Тогда ведите себя хорошо.

Йенсен отпустил ее, и секунду она не шевелилась. Они постояли долгое мгновение. Он, наверно, выжидал, какой она сделает следующий ход, но раз Йенсен дал ясно понять, что вычисляет все ее попытки, то Женевьева сдалась. На данный момент.

– Не хотите уйти с дороги? – спросила она. – Или мне нужно переступать через вас?

Тюремщик сделал шаг назад, освободив путь, но оставаясь достаточно близко, чтобы в случае чего схватить пленницу снова. Крайне неприятное ощущение, когда тебя поймал в ловушку человек, который может предугадать каждый твой шаг. Женевьева гордо прошествовала мимо Йенсена, что трудновато было изобразить, ступая босыми ногами, и захлопнула дверь ванной комнаты.

Он был прав: ничего хоть в малейшей степени смертоносного там не водилось. Женевьева плеснула на лицо холодной воды, потом показала своему отражению язык. Спутанные волосы разметались по спине. Она заплела их в косу, перевязав конец зубной нитью, прежде чем вынуть контактные линзы. Женевьева понятия не имела, где ее сумочка, а только почувствовала, что болит голова и трясутся руки.

Открыв дверь ванной, она высунула голову. Йенсен сидел на прежнем месте, где Женевьева первый раз увидела его, и продолжал читать как ни в чем не бывало, словно ничего не было важнее, чем прочесть эту книгу. Наверно, так и есть, – он ведь единственный был хозяином положения.

– Эй, – позвала она. – Где моя сумка? Мне требуются очки и таблетки.

– Никаких таблеток, – возразил он. – Но я узнаю, сможет ли Ханс найти ваши очки. Там на столе кипа одежды – пока посмотрите, не подойдет ли вам что–нибудь. Для заложника в море Армани вряд ли годится.

А ведь он действительно определил, что это Армани, сукин он сын. Она сгребла одежду и вернулась в ванную, попробовав закрыть замок. Тот, разумеется, не работал. Она воздержалась от ворчания, пока снимала пострадавший костюм. Ей даже думать не хотелось, во сколько он обошелся. Сейчас приходилось волноваться о куда более важных вещах, чем потеря гардероба.

Женевьева вытянула из вороха мешковатые брюки–хаки и широкую белую футболку. Брюки висели на бедрах и даже с ее длинными ногами волочились по полу, поэтому она подвернула их несколько раз. Проверить свое отражение в зеркале Женевьева не соизволила – ее зрение без контактных линз или очков было проблематичным, да и, кроме того, в свете текущих событий совершенно не важно, каков ее внешний вид. Она открыла дверь и чуть не наступила на штанину, поскольку та развернулась.

Йенсен поднял взгляд, но Женевьева не смогла прочесть выражение на его лице. Вряд ли это удалось бы, даже будь у нее очки, – он ведь дока по части сокрытия своих реакций.

– Слишком длинные брюки, – прокомментировал он.

– Срочное сообщение – я не такая рослая, как Гарри, – парировала она. Потом уселась на диван, куда изначально Йенсен ее притащил. От идеи попытаться вырубить его и сбежать Женевьева не отказалась, но проделать это все равно не смогла бы, пока не в состоянии видеть.

– Вот. Обрежьте их, – сказал он, что–то бросив ей.

По чистой случайности она поймала предмет, с изумлением поняв, что Йенсен кинул ей тот самый швейцарский армейский нож. Она уставилась на своего стража, и не потребовалось идеального зрения, чтобы разглядеть его холодную улыбку.

– Если вы ухитрились достать меня этой маленькой вещицей, что ж, поделом мне, – заметил Йенсен.

– Вот и вправду поделом, – пробормотала она, наклоняясь, и принялась пилить тяжелую ткань штанин на уровне лодыжки.

– На вашем месте я бы отрезал повыше. Так больше шансов провести удачный удар ногой с приземлением, если у вас босые ноги. К тому же быстрее убегать.

Разумное замечание, хотя почему ей следует принять его помощь – непостижимая тайна. Так же как и почему он предложил эту помощь.

Женевьева прорезала коротким лезвием брюки–хаки на уровне бедра, пропилила и оторвала ткань, затем приступила к другой штанине. Штанины получились неровными, и она отхватила от первой еще пару дюймов.  Взглянув вверх, увидела, что Питер с интересом наблюдает за ней. Она ждала, что он выдаст какую–нибудь очередную оскорбительную шуточку, но он только кивнул и вернулся к книге.

Женевьева сложила нож и сунула в карман, решив посмотреть, вспомнит ли Йенсен, что дал ей оружие и потребует ли  назад.

– Я хочу свои транквилизаторы, – упрямо повторила она.

– Боюсь, ничем не могу помочь. Ханс еще не встречал  наркотиков, которые ему не пришлись бы по вкусу, и он уже их употребил.

– Как? Все? Это же его прикончит!

– Только не Ханса. Все равно эти ваши таблеточки совершенно жалкое изобретение. Маленькое подспорье какой–нибудь мамочке, разработанное для нервных дамочек, чтобы они пережили очередной день.

– Не такая уж я и нервная, – ощетинилась она. – И даже вы должны признать, что похищение – большой стресс.

– Выживите, – окинув ее взглядом, заявил Йенсен.

– Я? Выживу, вот как? А я–то думала, что уже труп.

Он поколебался, помрачнев.

– Не люблю я сопутствующие потери. Их не миновать, если не очень хорошо делаешь работу, а я стремлюсь выполнять свою работу по высшему разряду.

– Так если вы такой отличный профи, как заявляете, значит, мне не придется умереть? – весело спросила она.

Он не ответил, что как–то не обнадеживало. Молчание вылилось в затянувшуюся неловкую паузу, потом он снова поднял взгляд.

– Лучше не давать знать другим, что у вас есть нож, – спокойно произнес Йенсен, рассеяв надежды Женевьевы, что он не заметил ее уловку. – Не думаю, что вам удастся причинить много вреда этим ножичком, но никогда не стоит недооценивать элемент неожиданности. Не демонстрируй вы так ясно, что попытаетесь напасть, у вас было бы больше шансов выстоять против меня.

– То есть я могла бы сбежать? – требовательно уточнила Женевьева.

– Нет. Я имею в виду, что мне не было бы так до обидного легко остановить вас. В следующий раз не нападайте на явную цель. Еще лучше: смотрите туда, до чего вы даже не собираетесь дотронуться. Если намереваетесь ударить мужчине в глаз, смотрите на его яйца. А если собираетесь перерезать горло, действуйте так, словно намереваетесь пнуть. Между прочим, для вас это одна из лучших целей. И достать просто, и можно повредить гортань, и любой мужчина захлебнется в своей крови.

– Какая гадость, – машинально произнесла она.

Его улыбка была совершенно лишена юмора:

– Смерть вообще гадость, мисс Спенсер. Это вам не чистый, по–голливудски неспешный уход со сцены. А грязный и дурно пахнущий бизнес.

– Разве? Бизнес, я имею в виду?

– Временами.

– И для вас?

– Временами.

Он не стал ее обнадеживать. Не то чтобы она ждала это от него.

– Так что еще?

– Простите?

– Какая вежливость, – пробормотала она. – Так каким еще способом я могу защитить себя? Помимо перерезания горла? Может быть, я хочу просто вывести кого–то из строя, не заставляя захлебываться собственной кровью. Некоторые из нас чуточку брезгливее других.

– Можете даже не пытаться свалить противника ногой. Слишком распространенный прием, а вы недостаточно быстры или мало практиковались, чтобы это сошло вам с рук. Если у вас есть острый предмет, карманный нож, ручка и даже связка ключей, вонзите их в глаз противнику. И не смейте опять говорить «какая гадость». Если вас не смогут увидеть, то труднее будет вас достать.

Женевьева не стала утруждаться и указывать на то, что вряд ли у нее окажутся под рукой ключи, если дела будут продолжаться в таком духе, как сейчас.

– Ладно, – сказала она. – Все же я поищу, чем их остановить, не нанося смертельных увечий.

Йенсен отложил книгу и долго и задумчиво смотрел на нее.

– Встаньте, – приказал он. И сам встал, возвышаясь над ней: – Давайте.

Женевьеву обуяли противоречивые чувства. Ей не нравилось, что он маячил над ней, но она не слишком–то рвалась подняться на ноги и тем самым стать к нему ближе. И вообще ей не следовало поднимать эту тему.

Впрочем, если она не встанет, он сам ее поднимет. Женевьева уже слишком хорошо это усвоила, потому подчинилась. А Йенсен подошел близко – ближе некуда.

– Повернитесь, – скомандовал он.

Вот уж последнее, что ей хотелось бы сделать.

– Не собираюсь я поворачиваться спиной к любому из вас, если мне выпадет такая  возможность.

– А у вас не будет выбора.

Он взял ее за плечи и повернул так, что она очутилась лицом к переборке. Женевьева могла рассмотреть накачанного наркотиками Гарри, неподвижно лежавшего на кровати. Интересно, жив ли он? И что, в конце концов, мог совершить этот бедолага такое, из–за чего кто–то решил, что он заслуживает смерти?

Секундой позже она очутилась на полу, лицом вниз, а Йенсен коленом упирался ей в спину.

– Да отпустите же меня, – возмутилась она спустя мгновение. Голос приглушал ковер.

Йенсен ее отпустил, и она, отпрянув от него, повернулась на бок. «Наставник» присел рядом, совершенно невозмутимый.

– Вы не можете себе позволить рассеивать внимание, беспокоясь о неподвластных вам вещах, вроде вон там лежащего Гарри. Так у вас не будет ни малейшего шанса выстоять против Рено, Ханса или любого другого.

Женевьева не стала возмущаться, что он в который раз читает ее мысли, а ухватилась за сказанное:

– Что, есть и другие?

– Конечно, есть и другие. Операцию такой сложности вряд ли можно считать мелким предприятием.

– Должно быть, вам хорошо заплатили.

– Разумеется. И я не собираюсь посвящать вас в детали. Просто попытаюсь обучить паре трюков, которые могут помочь вам на случай, если Ханс или Рено решат немного с вами позабавиться. Если вступите в конфликт с другими, то удача вам тут не обломится.

– Сдается мне, что последнее время удача бежит от меня со всех ног, – заметила Женевьева.

– Вы живы, разве нет? А это само по себе удивительное везение. И наверно, вам не придется беспокоиться насчет Ханса – в первую очередь потому, что женщины ему без надобности.

– Посему меньшая вероятность, что он меня убьет?

Йенсен протянул ей руку, и Женевьеве ничего не оставалось, как позволить поднять себя на ноги.

– Сомневаюсь, что он пошевелит хоть пальцем. Вы лишь мелкая монетка в масштабе его ценностей.

– А что насчет вас?

Йенсен все еще держал ее за руку, другой обвил ее спину, рассеянно проводя большим пальцем точно в тех местах, где находились самые болезненные точки. Она подумала, знал ли он вообще, что творит, и отпрянула от него, потом посмотрела ему в лицо.

– Там у вас будут синяки, – заметил он.

– А вам–то что? Хотите поцеловать, чтобы все прошло?

Между ними застыло молчание. Словно кто–то третий присутствовал в комнате, более назойливый, чем бесчувственный Гарри, и на мгновение Женевьева испугалась, что встретится взглядом с Йенсеном. Но она преодолела боязнь и посмотрела ему в глаза, хотя по его лицу так ничего и нельзя было прочесть.

Словно ящик Пандоры – слово вылетит и не поймаешь. Притворяться было бы напрасной тратой времени: он, кажется, завел дурную привычку наперед знать, о чем она думает.

– Вы поцеловали меня, – резко бросила она. – Прошлым вечером.

Каменное лицо не дрогнуло, но у нее сложилась уверенность, что он находит ее забавной. Эта мысль приводила в ярость.

– Да, – признал он. – Поцеловал.

– Почему?

– Потому что это самый легкий способ подобраться поближе и вырубить человека, – пояснил он. – Продемонстрировать?

– Нет! – вскрикнула она, пытаясь вырваться.

Он снова улыбнулся:

– Я не собираюсь целовать вас. Я имею в виду вот это.

И прежде чем она осознала, что он вытворяет, он приложил ладонь к ее шее, такую прохладную на пылающей коже Женевьевы. Йенсен чувствовал ее бешеный пульс, и она ничего не могла предпринять, чтобы скрыть это. Наверно, ему к такому не привыкать.

– Не дергайтесь, – сказал Питер, когда она попыталась отодвинуться. Длинными пальцами он поглаживал основание ее шеи, большим пальцем водя по горлу.

– Пустите меня.

– Просто нажмите большим пальцем вот эту точку. – Он показал, и у нее начало темнеть в глазах, прежде чем он освободил ее. – И потом вам не придется беспокоиться, что кто–то захлебнется в своей крови. Но нужно только правильно попасть. Вот почему я вас поцеловал. Вы оторопели и дали время проделать все, как надо.

– А что, если вы попытаетесь вырубить другого мужчину? – саркастически заметила она.

В холодных синих глазах ничего не отразилось.

– Тогда я поцелую его, – сказал он самым холодным тоном. – Сейчас попытайтесь сами.

– Я не собираюсь, – пытаясь вырваться, заявила Женевьева.

– Я имею в виду прием, а не поцелуй, – уточнил он, схватив ее за руку и приложив к своей шее. – Не брыкайтесь. Попробуйте, найдете ли правильно точку.

Она не хотела прикасаться к нему. Кожа его была прохладной, шелковистой под ладонью, и Женевьева почувствовала ровное биение его пульса по контрасту с ее несущимся вскачь сердцем. Она сильно нажала пальцем куда–то, лишь бы отделаться от него, но он помотал головой, притягивая ее ближе.

– Вам надо провести ладонью сзади вдоль шеи. Как в любовном жесте. – Голос мягкий, соблазнительный. Он держал ее руку почти ласково, придвинув ее большой палец к нежному месту на своем горле. – Нажмите здесь, но только сильно и уверенно. Вот почему это срабатывает, когда вы кого–то целуете. Люди слишком рассеяны, чтобы заметить ваши действия, пока не станет слишком поздно.

– Я ведь не целую вас сейчас, – резко возразила она. Раздумывая, есть у нее, черт возьми, шанс вырубить его, и так ли уж хороша эта идея, учитывая, что на яхте имеются другие люди. – И нет ни малейшего желания.

– А вот это неправда, – близко наклонившись, прошептал он. – Но если  вам так хочется верить в это, не буду разоблачать ваш блеф.

Он все еще держал ее за руку, лаская длинными пальцами. А потом отступил, и Женевьева ощутила, как обмякла, словно из нее выкачали воздух. Словно что–то потеряла.

– Повернитесь ко мне спиной.

– Только не снова, – запротестовала она. – Мы уже знаем, что вы в секунду можете уложить меня на пол.

– Разумеется, могу. Но вам нужно научиться, чтобы Рено или Ханс не проделали с вами то же самое. Поскольку уж они наверняка не позволят вам снова подняться, любой из них попытается взять вас сзади. И тот и другой  обладают особым спортивным инстинктом.

– Это не спорт! – возмутилась она.

– Для вас, может, и нет, но не для них. Повернитесь, но не думайте о лежащем на кровати бедном старине Гарри. Думайте о том, что вокруг вас, об опасности. Попробуйте почувствовать, когда я двинусь на вас.

Голос его резко оборвался, когда она двинула со всей силы локтем ему в живот.

Живот у него был твердый как камень – она, наверно, заработает себе растяжение связок от удара. Если достаточно долго проживет. Женевьева оглянулась и посмотрела на Йенсена, думая, что он даст сдачи, но он всего лишь деловито смотрел на нее.

– Уже лучше, – похвалил он.

– Это потому что вы растерялись, – самодовольным тоном сказала она. – Дайте еще раз попытаться…

И опять она на полу, на сей раз на спине, Йенсен без усилий распял ее, удерживая на месте.

– Не нахальничайте, когда нечаянно вам удался удар. Он лишь заставит противника стать осторожнее.

Она смотрела на него снизу. И с трудом обретала дыхание, но на этот раз вовсе не потому, что ее с силой швырнули о землю. Она убеждала себя, что это паника, неприятное чувство, что ее поймал в ловушку кто–то более сильный и крупный, чем она. Логично, но только отчасти правда.

– Пустите меня, – впившись в него взглядом, потребовала Женевьева. – Пустите, или в следующий раз, когда у меня под рукой окажется карандаш или связка ключей, вы, ей–богу, останетесь без глаз, слепой, как летучая мышь.

Эта медленная улыбка разозлила ее.

– Вот как? – произнес он, наклонился, и черные волосы, так старательно зализанные назад, когда он притворялся серым привидением, упали ему на лицо, почти скрыв его выражение. – У меня возникло чувство, что вам понравилось. Самую чуточку.

– Как же, ждите, – возразила Женевьева, но голос сошел на нет, и она задохнулась, когда Йенсен подобрался ближе. Возможно, он снова собирался ее поцеловать, а, может, на сей раз она воспользуется преимуществом, лишит его равновесия, ударит по горлу. Или, и такое возможно, просто откинется и покорно примет его поцелуй.

Его рот почти касался ее губ.

– О чем вы думаете? – прошептал Питер.

– Думаю, что вы смогли бы прочесть мои мысли.

– Только не спонтанные, – сказал он и на секунду позволил себе прижаться ртом к ее губам. А затем, к потрясению Женевьевы, скатился с нее, вскочил на ноги, даже не обернувшись, и оставил ее лежать на полу с ощущением неприкрытости и уязвимости.

Йенсен подошел к двери, однако не отпер ее:

– Что тебе надо, Рено?

Она даже не слышала, как тот стучал. Села, чувствуя себя помятой и одураченной, но Питер даже не взглянул в ее сторону.

– Завтрак готов. Что насчет девушки? Возьмем ее с собой или избавимся от нее прямо сейчас?

Йенсен повернулся и взглянул на Женевьеву в полумраке каюты, по его лицу, как обычно, ничего нельзя было понять. Даже имей она очки, вряд ли это ей помогло бы.

– Возьмем ее с собой, – произнес он.

– Разумней прикончить ее прямо здесь. Просто дайте мне минут десять побыть с ней, и я обо всем позабочусь.

– Я знаю, как ты терпеть не можешь торопить события, – подчеркнуто растягивая слова, произнес Питер. – Думаю, ты можешь с уверенностью предоставить ее мне. Я сделаю, что надо, когда придет время.

– Как скажете, босс.

Судя по голосу, Рено не так уж был доволен. И по спине Женевьевы пробежал холодок при воспоминании о его жестоких глазках. Все что угодно, только не этот отморозок.

Когда Питер отошел от двери, Женевьева уже была на ногах.

– Завтрак? – спросила она. – Куда мы собираемся?

– Мы прибыли в порт назначения. Разве вы не заметили, что мы не двигаемся?

Так вот откуда это изначальное ощущение благополучия, когда она проснулась. Неудивительно, что она не ощутила знакомую панику от клаустрофобии.

– Я потеряла ориентацию, – пояснила Женевьева. – Где мы находимся?

– На Острове Лисички. Приватная резиденция Гарри, куда он сбегает от обременительных обязанностей миллиардера. Место ничем не хуже прочих.

– Ничем не хуже для чего?

– Для смерти Гарри Ван Дорна, мисс Спенсер. Боюсь, время старины Гарри истекло.

– А мое? А мое время тоже истекло?

Он не ответил. И это был самый наихудший из всех ответов.

Гарри не шевелился. Чем бы они его ни накачали, штуковина чертовски сильна, он даже глаза открыть не в состоянии. И потому лежал тут на своей постели, вырубленный, и слушал, думая, что это не самый плохой способ провести время. У него неограниченный аппетит по части любого сорта наркоты, и до поры до времени Гарри наслаждался кайфом в совершенной отключке. Рано или поздно пришлось сделать какое–то усилие: он понял, что может повернуться, но тем не менее лежал тут и слушал, как этот предатель–ублюдок Йенсен возится с его, Ван Дорна, девушкой.

Это определение позабавило его. Ему нравилось думать обо всех своих сексуальных партнерах, добровольных или нет, мужчинах или женщинах, взрослых или детях, как о своих девушках. Женевьева Спенсер понятия не имеет, с чем столкнется.

Разумеется, ее придется поучить дисциплине. Ее заперли в комнате с Гарри, и все, что она могла видеть, был Йенсен. Ей следует вымаливать ему, Гарри, жизнь, а не устраивать рестлинг с его врагом.

Но с этим еще будет время разобраться, раз уж он приобрел себе союзника. У них какой–то запутанный план – это Гарри просек, хотя был в таком отрубе, что не мог прийти в себя, чтобы пошевелить хоть пальцем. По какой–то причине они его не убили, и какой бы эта причина ни была, он знал только одно.

Умирать он отнюдь не собирался. Он слишком могущественен, у него чересчур четкое видение мира. «Правило Семерки» почти на подходе к своему осуществлению, и ни одна сила на земле не остановит ни задуманное, ни его самого, неважно, как жутко выглядят обстоятельства.

Все так просто и красиво. Семь катастроф, одна за другой, повергнут финансовый мир в волнения, в разновидность хаоса, из которого только осведомленный человек извлечет пользу.

Все так отлично спланировано, что он не сомневался: даже похитившие его люди вряд ли имели хоть какое–то понятие, что задействовано, представляли масштаб его гениальности, потому что Гарри очень тщательно держал каждый аспект дела самостоятельным. Покупал только самую лучшую, наиболее беспощадную помощь, и у него имелось лишь семь надсмотрщиков, приглядывавших каждый за своим проектом. Уничтожишь одного, останутся еще шесть.

Они ничего не предпримут, пока он не даст сигнал. Гарри сомневался, что кто–либо из его наемников знал, что он выбрал идеальной датой двадцатое апреля – день рождения Гитлера – датой большинства американских катастроф в таких городах, как Коломбайн, Уэйко, Оклахома–Сити. Исполнители – хорошие солдаты, но лишены воображения.

С другой стороны, его одурачил Питер Йенсен, а это Гарри Ван Дорну не так–то легко забыть. И ублюдок знал достаточно, чтобы выбрать в качестве дня рождения в своей легенде двадцатое апреля. А это значит, что враги Гарри знали его временную шкалу.

Ну, он всегда любил вызов. И даже в теперешней ситуации, лежащий обездвиженным на кровати, накачанный наркотиками, он уже видел свой предстоящий триумф. И другого не дано.

Гарри самолично собирался позаботиться об Йенсене: убивать его будет медленно, выпустит ему кишки и посмакует, как тот будет истекать кровью. Может, и своей адвокатше даст понаблюдать, раз уж Йенсен, похоже, чересчур расстроил ее.

Прежде чем все наладится, у Гарри будет время самому насладиться ей. Кто знает? Может, он даже подержит ее рядом какое–то время – ведь довольно легко сделать какую угодно женщину покорной.

Ему следовало знать, что любая личность, появившаяся на свет в день рождения Гитлера, доставит хлопот. Такое совпадение было слишком большим соблазном, но и единственной ошибкой Гарри.

Каковую можно легко исправить. Как только он найдет подходящего для этого человека.

Глава 7

Остров Лисички оборудовали в соответствии со своим назначением, думал Питер спустя несколько часов. Главная вилла располагалась на возвышении с длинным крутым спуском к девственному пляжу в восточной части острова. Сам же остров отстоял в стороне от обычных маршрутов судов, в районе с быстрыми течениями, пугающими если не всех, то большинство дураков–туристов, а вероломные воды довершали остальное. В них водились акулы: Питер точно не знал, но предполагал, что их завез Гарри. Насколько Питеру было известно, никому не удавалось приручить акул, но нисколько не сомневался, что со своими неограниченными ресурсами Ван Дорн нашел способ держать хищниц поблизости, чтобы не подпускать нежелательных визитеров. Это отбивало охоту поплавать в океане, но у миллиардера имелись традиционный и приливной бассейны. Так что помеха сводилась к минимуму.

Рено с Хансом отволокли бесчувственное тело Гарри к небольшому эллингу у пристани и привязали там. Не то чтобы это было необходимо – дозу отмерили абсолютно точно, чтобы поддерживать Ван Дорна в полукоматозном состоянии, пока не пришло время. Питер размышлял, заслужил ли Гарри такую смерть, которую ему предстояло принять? Он никогда не узнает, что погубило его. Достаточно ли суровое наказание за его грехи? Или, может так статься, он слишком легко отделается?

Впрочем, это не имело значения. Питер не станет тратить время на лишние догадки – поскольку знал, что разведывательные службы сроду не ликвидировали по неосторожности невинных личностей, по крайней мере, что касается Комитета. Все тщательно исследовалось, обосновывалось, и проводилась необходимая для безупречного исполнения подготовка. Хотя детали теперешней миссии раздражающе нечеткие, нет никаких сомнений в опасности, грозящей катастрофическими последствиями. Чем дольше Питер оставался рядом с Ван Дорном, тем яснее становилось агенту, что человек этот – безумное зло, причем Питер подозревал, что видит лишь вершину айсберга.

А вот насчет адвокатши у Йенсена не было такой уверенности.

Мисс Спенсер довольно покорно пошла с ним. Он не позаботился о том, чтобы связать ее или нацепить повязку на глаза – в конечном итоге ведь будет все равно. Остров Лисички или его большая часть взлетит на воздух – неисправность в газопроводе по предписанию Комитета. Если только Питер не найдет способ убрать мисс отсюда, она тоже погибнет.

В этих обрезанных шортах Женевьева была чертовски хороша. Она–то думала, что надела одежду Гарри, но Питеру доставляло какое–то извращенное удовольствие осознавать, что на самом деле – это его вещи. Ей бы этот факт не пришелся по душе. Она ведь была убеждена, что Гарри – жертва террористов, и собиралась продолжать бороться за его спасение. Из–за чего не просто становилась занозой в заднице, а была по–настоящему в тягость. Питер мог бы рассказать ей правду, но как агент чисто инстинктивно придерживал информацию по принципу: меньше знаешь – лучше спишь. Неважно, думает ли мисс, что Ван Дорн хороший парень или последний гад. Результат будет тем же.

От обслуживающего персонала они освободились пару дней назад, и на огромной многомиллионной вилле царил унылый дух заброшенности. Неизбежные последствия, подумал Питер. Он здесь уже бывал прежде во время исполнения должности безукоризненного личного помощника Гарри и знал все, что необходимо знать об этом месте. Теперешнюю спутницу он тогда не брал в расчет, но его профессиональности хватало, чтобы приспособиться к изменившимся обстоятельствам.

Питер держал ее за руку. Ей это не особо нравилось, но такова необходимость. Если попытается сбежать, то далеко не уйдет, но почему–то не хотелось рисковать, что ее поймают Рено или Ханс, поэтому и держал рядом. Потерпел, пока они не оказались одни посередине огромной гостиной, чтобы отпустить мисс Спенсер, и с удовольствием понаблюдал, как она стала действовать в точности, как он от нее и ожидал: вырвала у него руку и отступила на несколько шагов. Если она продолжит вести себя так предсказуемо, то причинит себе немало неприятностей.

– Можете занять спальню в конце коридора, – предложил он ей, кивнув в нужном направлении. – Там, может, найдется кое–какая одежда, но я сомневаюсь. У Гарри обычно гостили анорексичные модели, носящие «Виктория Сикрет». Не то чтобы вы не прелестны в сексуальном белье, но не думаю, что сейчас оно у вас на уме.

– Вы не собираетесь меня закрывать? – явно изумившись, спросила Женевьева.

Он пожал плечами:

– Бежать тут некуда. Яхта уже отчалила.

– А как вы сами покинете остров?

– Яхта вернется, хотя «СГ Семь грехов» будет выглядеть как совершенно другое судно. Между тем, здесь вы мало что можете предпринять, и предлагаю вам стараться избегать общения с Рено и Хансом. Они и близко не так очаровательны, как я.

Она издала какой–то низкий рычащий звук, но лицо его сохранило бесстрастное выражение. Неудивительно, что он снова захотел поцеловать ее. Как много женщин рычало на него?

– Я проголодалась, – заявила она.

– Здесь есть кухня. Пойдите и найдите.

– А слуги? У Гарри тут должен быть основной состав обслуги.

Он видел, как работают ее мозги. Она искала союзников, но, увы, – в данном случае ей чертовски не повезло.

– Далеко, – пояснил Йенсен. – Я так понимаю, мы предоставлены сами себе.

Женевьева выглядела потрясенной. Наверно, думала, что он перерезал слугам глотки и скормил тела акулам, когда на самом деле весь персонал наслаждался неожиданным отпуском за счет работодателя за несколько сотен миль отсюда. Не впервые слуг отсылали прочь: существовало несколько вещей, которыми Гарри предпочитал наслаждаться без свидетелей, пусть даже хорошо оплачиваемых.

Женевьева все еще стояла посреди комнаты, уставившись на своего тюремщика.

– Вы не голодны? – спросила она.

Он одарил ее одной из самых своих очаровательных улыбок, про которые его бывшая говорила, что при виде такой улыбки у нее возникает желание его прикончить.

– Спасибо, мне просто пиво с бутербродами, – ответил он.

Она швырнула в него вазу. Конечно, он этого ждал, поскольку сам спровоцировал мисс. Она понятия не имела о стоимости вазы, что, скорее всего, и к лучшему. Разумеется, он пригнулся, и артефакт разлетелся на тысячу осколков, ударившись о пол, выложенный плиткой, – французское антикварное керамическое творение стоимостью семьдесят три сотни долларов.

– Вам нужно еще поработать над сноровкой, – заметил Йенсен, открывая скользящие двери навстречу прохладному тропическому бризу.

У Гарри в доме всегда работали кондиционеры, но сам дом был так удачно устроен, что пассаты идеально охлаждали его и без помощи искусственного воздуха.

Больше Женевьева ничего в него не бросила, хотя Питер был наготове.

– Вы сами знаете, что можете сделать со своими бутербродами и пивом, – не преминула отозваться она. – Вы просто так позволите мне свободно разгуливать по дому? Без присмотра? И не собираетесь привязать?

– Только если вы сами пожелаете. Вы не произвели на меня впечатления извращенки, но если что, я в игре.

В пределах ее досягаемости не оказалось больше ни одной вазы.

– Почему бы мне не сбежать?

Он опустился на диван, скинул обувь и, потянувшись, задрал ноги на кофейный столик.

– Пункт первый: поблизости болтаются Рено и Ханс, и хотя я им наказал держать подальше от вас свои лапы, они не очень–то хорошо следуют приказам. Пункт второй: бежать здесь некуда – яхта отчалила, и мы в сотнях миль от ближайшего острова. И пункт третий: море вокруг острова кишит акулами. Думаю, мины там тоже водятся, но тут я не уверен.

– Веселитесь? – Впрочем, она понимала, что он не шутит. – Так чем мне тут заниматься? Спокойно ждать, когда вы будете готовы меня прикончить?

– Или попытаться придумать какой–нибудь способ спастись, – предложил он.

– Вы могли бы оказать мне посильную помощь.

– Мог бы, – согласился Питер. – Но не буду.

Он задумался, а правда ли это? Агенту Йенсену никогда не приходилось кого–то убивать только за то, что тот случайно перешел ему дорогу. Можно приводить любые аргументы, что Женевьева совершенно ни к чему не причастна, но поскольку он конкретно не знал, почему пришел приказ насчет Гарри, то вряд ли мог знать, в равной ли степени замешана Женевьева.

Участвовала ли она в «Правиле Семерки», что бы оно из себя, черт возьми, ни представляло? Она ведь привезла на подпись документы, передававшие прибыльные нефтеносные месторождения фиктивной корпорации. А Комитет уже установил, что эти нефтяные промыслы – намеченная цель для тщательно разработанной террористической атаки в предстоящие недели, хотя точная дата неизвестна.

Исчезновение Гарри положит этому конец. По крайней мере, Питер на это наделся. У Гарри мания контроля, если кто и ведет переговоры с террористами, то, должно быть, именно Ван Дорн, он единственный держит в руках источники финансирования. Возможно, выбранный Гарри для разрушения месторождений человек готов умереть во славу аллаха. Ван Дорн знал, как играть на слабостях или фанатизме. Деньги на расходы террористам все еще нужны, и они хотят, чтобы позаботились об их женах и семьях. Без финансовой поддержки Гарри есть хороший шанс, что атака не состоится.

Но Гарри замыслил не единственное мероприятие. Они знали, что существует семь целей. А нашли только две. И принимали на веру, что устранение главного вдохновителя предотвратит пять других операций, прежде чем они приведутся в действие.

Все зависит от того, как тщательно разрабатывал свои планы этот безумец и не передавал ли он полномочия. С тех пор как Питер и его товарищи были на службе у миллиардера, наблюдая за ним в оба глаза, шанс, что он использовал кого–нибудь еще для осуществления «Правила Семерки», очень невелик. Они уже пришли к единодушному выводу, что бесполезно пытаться выбить из Ван Дорна информацию: Гарри слишком любил боль, чтобы сознаться под пытками, и не связывался ни с какими технологиями. Ни сотового, ни карманного компьютера, ни компьютера, который можно взломать, – свои секреты Ван Дорн держал при себе.

Другое дело мисс Женевьева Спенсер. Если она что–то и знала, то ее совершенно легко расколоть, и если бы Питер думал со своей обычной ледяной отстраненностью, то не стал бы колебаться.

Но он не собирался трогать ее. Он прикончит ее, если придется, но еще не отказался от надежды найти выход, несмотря на приказы, с легкостью отданные мадам Ламберт. Ей–то просто решать, не находясь на месте событий, подумал он.

Его приоритеты, может, и сместились чуть–чуть, но инстинкты все еще тверды, как камень, и он чувствовал, что Женевьева всего лишь невинный посыльный, случайно вляпавшийся во что–то гораздо большее и паршивое, что она пока не сумела осознать.

Она все еще смотрит на него, Питера, с надеждой. Он было подумывал солгать ей, сказать, что вытащит ее из передряги. Он никогда не нарушал прямых приказов за все время работы в Комитете и впредь не собирался, но мисс Спенсер не надо бы проводить последние два дня жизни в страхе.

Впрочем, лгать он ей не хотел.

– Я не могу вам помочь, – сказал Йенсен. – Не теряйте на меня время – это вас ни к чему не приведет. Я играю в эту игру гораздо дольше вас и вижу каждый угол. Так что смотрите сами. Просто не делайте глупых ошибок.

Что касается ее, то ей предстоит умереть. Единственное, что он мог сделать: поучить ее чему–нибудь, рассказать, дать ей слабый шанс. В конце концов, этих действий будет недостаточно, о чем он прекрасно знал. Но ему само такое положение вещей не обязано нравиться.

Питер бы предпочел, чтобы она принялась искать еще одну вазу, чтобы швырнуть в него. Но вместо того Женевьева вдруг затихла, лишь глядя на него теплыми карими глазами. Она, наверно, видела его довольно ясно – он проверил ее очки перед тем, как выбросить – у нее не такая уж сильная близорукость. Она могла видеть его достаточно четко, чтобы представлять, какой никчемный кусок дерьма он на самом деле из себя представляет. Но впервые он увидел, как от поражения сникли под его белой футболкой узкие плечи.

Впрочем, лишь на секунду. Она пожала плечами, очевидно, выбросив его слова из головы.

– Так где, вы сказали, кухня? – поинтересовалась мисс спокойным тоном.

Йенсен подумал, не решила ли она попытаться прихватить один из кухонных ножей. Ей они пригодятся не больше, чем ее крошечный карманный ножик – куда любительнице против профессионалов.

– Прямо по коридору и налево.

У него хватило здравого смысла не напоминать ей свое требование насчет ланча, о котором сказал главным образом, чтобы подразнить ее, вывести из себя. Вообще–то, он был голоден. Раз уж Гарри утихомирили, то Ханс не считал себя обязанным упражняться в кулинарных изысках, да и Питер крайне мало ел. Он предпочитал такой режим перед исполнением задания – у него обострялись рефлексы. Но до окончания работы еще больше двух дней, а до тех пор он вряд ли мог бы ускорить события.

Женевьева, ни слова не сказав, исчезла, а Питер откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он размышлял, нужно ли лишний раз предупредить «коллег» держаться от нее подальше. Он уже дал это ясно понять, но ему не приходилось много работать ни с Рено, ни с Хансом, и не было полной уверенности, что они последуют приказаниям. Их отделял лишь один шаг от наемных убийц, им не мешают никакие иллюзии, что они работают ради великой цели. Даже если лично он начинал в этом сомневаться.

Женевьева отнюдь не дурочка и не станет пытаться покинуть дом, бесцельно блуждая. Пока нет. Она будет собираться с силами, а Питер между тем будет делать все, что в его власти, чтобы последние два дня ее жизни прошли безмятежно.

Чуть погодя он услышал, как она вернулась, но не соизволил открыть глаза. Он ждал, что она отправится по коридору в предназначенную ей комнату, но вместо того почувствовал, как мисс Спенсер приближается к нему, и прибрежный ветер доносит до него ее аромат, что–то такое нежное, пахнущее цветами и женщиной. Глаза он открыл, когда она подошла близко. Он почти ожидал, что она будет размахивать каким–нибудь огромным ножом. Но нет, нож она спрятала под просторной футболкой, а в руках несла поднос с бутербродами и пивом.

Она присела рядом с ним.

– Вы издеваетесь, – моргая, промолвил он.

– Любой уважающий себя террорист должен поддерживать свои силы, – наставительно произнесла мисс Спенсер. – Кроме того, я еще не отказалась от надежды выторговать свободу Гарри.

– А заодно собственную?

– Само собой. А тем временем вам просто придется беспокоиться, а не отравлю ли я вас.

И с этими словами она исчезла в коридоре, удалившись на длинных великолепных ногах со смертельным ножом, спрятанным под одеждой, и будь она лет на десять младше, он мог бы поклясться, что она показала бы ему язык.

Женевьева тщательно обследовала комнату, игнорируя бледные приглушенные тона, отменного Ренуара на стене, который мог быть подлинным, бронзовую статуэтку балерины, возможно, руки Дега, скользящие двери, с залетающим через них карибским бризом, а сосредоточилась на том, что действительно важно.

Скользящие двери вели на балкон, с которого просматривалась каменистая часть побережья: если Женевьева умудрится без последствий спуститься с балкона, то, вполне вероятно, сломает себе шею на скалах. Ежели и там выживет, то еще водились акулы, сильные течения и блуждала парочка психопатов. Неудивительно, что Йенсен не удосужился закрыть ее.

Женевьева вытащила из–под футболки нож и сунула между матрацем и пружинами кровати королевских размеров, превратившую бы нормальную комнату в крошечное помещение. А для этого техасского замка такая кровать как раз пришлась впору. По крайней мере Йенсен понятия не имеет, что его пленница вооружилась. Пусть он считает, что она не нанесет вреда карманным ножом, но ему стоило дважды подумать насчет вот этого смертельного тесака для разделки мяса. Он очень острый, она даже палец порезала, пока обыскивала кухню. Вот так ее кровь, считай, и выбрала его. Женевьева сунула нож за пазуху и продолжила рыскать в битком набитом холодильнике. Если ей предстоит умереть, то хоть умрет сытой, подумала она. И больше не придется беспокоиться насчет своих лишних пятнадцати фунтов.

Был полдень – по большей части она судила по положению солнца – и Женевьева задумалась, чем же ей, черт возьми, заняться. Проглоченный ею махом огромный бутерброд на кухне плохо улегся в желудке, и в этом тропическом раю все вдруг стало казаться прогнившим и дурно пахнущим.

Не собирается она предаваться унынию, она еще выберется отсюда целой и невредимой да еще прихватит с собой Гарри Ван Дорна. Ей еще не выпадал шанс совершить что–то стоящее с тех пор, как она поставила крест на своих принципах и продала душу адвокатской клике «Роупер, Хайд, Камуи и Фредерикс». Может, настало время платить долги? Нельзя, чтобы Гарри Ван Дорна истребили как какого–то огромного тропического таракана по распоряжению невесть откуда взявшегося так называемого мистического комитета бдительности. Он выберется отсюда живым. Они оба выберутся. Она просто должна придумать как.

В Лондоне время подходило к полуночи, но рабочий день Изобел Ламберт далеко не закончился. Она недоверчиво уставилась на передатчик. Питер Йенсен, идеальный оперативник, во всех отношениях железный человек, отказывался выполнять приказ. Запрос директивы из Лондона. Неслыханно. Невообразимо.

Событие знаменательное.

Она беспокоилась о нем. Он способствовал дезертирству Бастьена из их рядов, и Питеру пришлось решать, не отвечал ли он за того в какой мере. Бастьен оказался настолько слаб, что позволил себе влюбиться. Мадам искренне сомневалась, что Питер Йенсен вообще способен на такую чувствительность.

Мадам это только на руку: не может она позволить себе потерять его прямо сейчас, когда столько жизней висит на волоске.

Но даже хорошо смазанный механизм может сломаться, роботы сходят с ума, и хотел Питер верить этому или нет, но у него имелась совесть, хотя и похороненная так глубоко, что трудно отыскать.

Кажется, эта самая совесть всплыла в неподходящий момент, но мадам Ламберт придерживалась твердого убеждения, что ошибки не было. Если Питер сомневается в приказах, то наверно прав, что задает вопросы по поводу них.

И за пять тысяч миль от места событий ей ничего не остается делать, как доверять ему.

Глава 8

К своему изумлению, Женевьева провалилась в сон. А когда проснулась, солнце стояло уже низко над горизонтом, и она никак не могла сообразить, где находится.

Пока не услышала со стороны дверного проема этот бесивший ее голос:

– Я–то думал, вы занимаетесь планированием своего побега, а не спите себе как ни в чем не бывало.

Она же закрыла дверь на замок. Женевьеве следовало бы знать, что дело бесполезное – в ней едва всколыхнулось легкое возмущение. Уснула она в одном из кресел и сейчас упорно глазела на мерцающую перед ней голубую воду, лишь бы не смотреть на Йенсена. Дом построили на возвышении, и вид с него открывался великолепный. Включая искусно замаскированную бетонную стену и чуть дальше кишащие акулами воды.

– Полагаю, что постучать вам даже в голову не пришло, – обманчиво мягким тоном сказала пленница. – Я, конечно, понимаю, что с моей стороны уж слишком нахально попросить вас позволить мне закрывать дверь, но могли бы и предупредить.

Йенсен вошел в комнату. Он принял душ и переоделся, а вот Женевьеве не за что было себя похвалить. В этот короткий промежуток времени тюремщик относительно потерял бдительность, и она могла бы сбежать. А вместо того уснула.

– И хорошо, что не пытались, – произнес он, снова читая ее мысли. У нее что, на лице все написано? Она показывала себя неплохим игроком в покер, когда требовали обстоятельства. Любой адвокат должен уметь блефовать.

Питер Йенсен просто особо чутко считывает реакции людей или знает ее лучше, чем она сама. Ей куда приятнее верить, что это врожденный талант, а не что–то личное по отношению к ней.

– Отчего же? – Вся обратившись в слух повернулась к нему Женевьева. – Неужели вы ждете, что я просто–напросто сыграю в рулетку со смертью?

Увы, чтение мыслей работало лишь в одну сторону. По его бесстрастному лицу ничего нельзя было прочесть. Упоминание о смерти повисло в воздухе: никто не хотел обсуждать ее вслух.

– Дом оснащен экспериментальной системой безопасности, – через мгновение сказал он. – Если бы вы попытались открыть какую–нибудь дверь или окно, то вас бы ударило током. Боюсь, довольно сильно, и не думаю, что кто–то здесь обучен технике реанимации.

– А как насчет вас? – отдался эхом ее голос. – Наверняка вы могли бы что–то сделать.

– Это не мой конек, – ответил он. – Я забираю жизни, а не спасаю их.

Она не нашлась, что сказать на это прямое утверждение.

– Так мы просто сядем здесь и подождем, когда вы продемонстрируете свой конек? – спросила она.

– Система безопасности точно также вас защищает и от вторжения. К вашему же благу.

– О, меня уже просто утомили визитами.

В его глазах мелькнул слабый отсвет веселья.

– Вы мне больше нравитесь, когда отвечаете ударом на удар, – заметил он.

– Понравиться вам – вовсе не цель моей жизни, – парировала она. – Если только вы не разрешите мне уехать. И забрать с собой Гарри.

– Боюсь, я не могу вам позволить этого сделать.

– Я вам не верю. Думаю, что вы можете делать все, что хотите.

– Очень рад, что вы обо мне такого высокого мнения, – сказал Йенсен. – Но, увы, факт есть факт: у меня работа, которую требуется выполнить, и я собираюсь проследить, чтобы так оно и было. Дело профессиональной чести, так сказать.

– Тогда зачем мы тут болтаем? – резко спросила Женевьева.

– Дом этот – сплошная ловушка: попытаетесь покинуть его и получите отличный шок. И предупреждаю: не суйтесь в здешние воды. Впрочем, французские двери из гостиной вполне безопасны, а в пределах стен есть два бассейна – с пресной водой и с морской. Возможно, физические упражнения помогут вам расслабиться.

– У меня нет с собой купальника.

– У Гарри тут перебывало женщин видимо–невидимо. Если поищите, думаю, подберете себе что–нибудь. Или плавайте совсем без купальника.

– О, ну да, ничего так не жажду, как гарцевать тут нагишом, – съязвила она, с трудом удерживаясь, чтобы при этом не зарычать.

– Вы сомневаетесь, что со мной вам ничего не грозит?

– О, разумеется, нет. Вы просто планируете убить меня, а вовсе не изнасиловать. – Она откинула волосы с лица. Женевьева находилась достаточно близко, чтобы без контактных линз видеть выражение глаз Йенсена. Впрочем, как обычно, он ничего не выказывал. – Если, конечно, я сама вас не соблазню, чтобы вы смягчились и отпустили меня.

Для осторожного человека он, возможно, совершил опасную ошибку. Разразился смехом в ответ на это замечание.

– Вы думаете, не смогу? – разгневанно призвала она к ответу.

– Соблазнить меня? Безусловно, вы могли бы сделать это… и мы так можем убить два дня, простите за каламбур. Только будет ли в чем разница? Нет. И вот в чем вопрос: вы и в самом деле способны довести дело до конца?

Она позволила взгляду этак лениво и оскорбительно пройтись по нему, что однако не вызвало никакой реакции.

– Почему бы и нет? – произнесла она. – Вы абсолютно точно знаете, что вы вполне красавчик. Когда не изображаете серое привидение.

– Вполне красавчик? – Сейчас Женевьева и в самом деле развеселила его. – Думаю, вам потребуется чего–то получше.

Он был запредельно шикарный с этими длинными черными волосами, завивающимися сзади на концах, с ледяными синими глазами, высокий и стройный.

– Нищим выбирать не приходится, – небрежно бросила она.

– Не тратьте на меня время, мисс Спенсер. Я эксперт во всех видах оружия, включая секс. У меня нет чувств – трахать я могу столь же эффективно, как и убивать, для меня это ничего не значит.

– Вот уж никогда не думала, что секс приравнивают к оружию.

– Либо вы лжете, либо неисправимо наивны. А вы не произвели на меня впечатления безнадежного романтика.

Один–ноль в ее пользу, подумала Женевьева. Значит, он ее вовсе не так уж хорошо знает. Вообще–то, она была отчаянно, до невозможности романтичной.

Она откинулась на кресле, вытянув перед собой длинные босые ноги.

– Итак, давайте подведем итог, – в своей лучшей адвокатской манере произнесла она. По правде сказать, в суде она провела мало времени, и никогда не доводилось доходить до суммирования доводов в заключительной речи, хотя мисс Спенсер могла бы на ходу сформулировать их не хуже других. – Дом покинуть я не могу, поскольку окна и двери под током, но могу пользоваться бассейном… Что помешает мне сбежать, коли я уже окажусь снаружи дома?

– Вокруг бассейна забор тоже под током высокого напряжения, который вас убьет.

Она сглотнула.

– Хорошо. Допустим, я умудрилась перебраться через него, тогда мне придется иметь дело с вашими садистами–дружками. Я проскочу мимо них, а тут море, которое кишит акулами. В существование которых, кстати, я не верю.

– Мне совсем не по нутру наблюдать, как вы пойдете на корм рыбам, – снисходительно заметил он. – В детстве матушка водила меня посмотреть «Челюсти», и, должен заметить, с виду не очень приятный способ умереть.

– А что, есть приятные способы умереть? Не отвечайте – вы, наверно, очень хорошо их все знаете. Как–то не представляю, что у вас была мать. Такой змей, как вы, наверняка вылупился из яйца.

– Кому–то же пришлось отложить эти яйца, мисс Спенсер, – как бы между прочим заметил он. – Но уж поверьте мне, у моей матушки было очень много общего с гадюкой. – Он повернулся, намереваясь оставить комнату.

– Как же так? – произнесла Женевьева. – Вы пришли сюда, перечислили все способы, которыми я могу умереть, и теперь просто уходите?

Он помешкал у двери.

– Я предупредил вас обо всех способах обрести преждевременную смерть. Теперь вы вправе продолжать бороться сколько можете.

– Зачем? Вас что, возбуждает, когда ваша жертва сражается?

Она зашла слишком далеко. Впрочем, она пыталась подстрекать его с того момента, как он вошел через ее запертую дверь. Он двигался столь стремительно, что Женевьева опомниться не успела, как вот он только что был у двери, а в следующую секунду навис над ней, сидевшей в кресле. Руки его оказались на подлокотниках, она очутилась в ловушке, лицо Йенсена приблизилось к ее лицу, ноги его недвусмысленно вторглись между ее ног, разведя их в стороны.

– Вы не захотите знать, что меня возбуждает, мисс Спенсер.

Как может голос быть таким искушающим и одновременно нести в себе смертельную угрозу? Женевьева взглянула в его неимоверно красивое лицо, пытаясь не выказать никакой реакции. Он вправду человек или просто глыба льда под жарким тропическим солнцем?

Но она забыла о его склонности к чтению ее мыслей.

– Или, возможно, вы думаете, что хотите узнать, – тихо произнес он ласковым опасным тоном. И эта ласковость ужасала больше всего, такая же жестокая, холодная и безжалостная, как и все прочее в нем.

– Нет, я…

И тут он поцеловал Женевьеву. Не соблазнительная ласка, после которой он лишил пленницу сознания – этот поцелуй вышел незнакомым, другим, гневным. Его рот поглотил ее губы и сотворил нечто, не имевшее отношение к соблазнению. Поцелуй полный ярости и отчаяния, и она ничего не могла сделать, только позволить целовать ее. Женевьева схватилась за ручки кресла, пальцы намертво вцепились в мягкую обивку с такой силой, что она не могла их оторвать и прикоснуться к нему, хотя определенная сумасшедшая часть ее жаждала это сделать. Она позволяла себя целовать, потрясенная, погрязшая в ощущениях, бурливших где–то внизу живота. Она нашла силы удержаться, чтобы не целовать его в ответ, но не смогла не закрыть глаза и не понимала, почему под веками жгут закипавшие слезы. Она плакала по нему? По себе? Что, черт возьми, с ней не то?

А потом все кончилось. Он отстранился и взглянул сверху вниз на нее, в глазах мерцали иголки синего льда. Он даже не запыхался.

Женевьева же никак не могла обрести дыхание. Сердце выпрыгивало из груди, она моргнула, пытаясь согнать непрошенные горячие слезы, острыми жалами засевшие в глазах из–за этого холодного бездушного поцелуя.

– Нет, – тихо повторил Йенсен. – Вы не захотите знать.

Он отступил назад, освободив пленницу, словно ее оставил какой–то демон, забравший, высосавший все дыхание.

А потом... будто этого поцелуя вовсе и не было.

– Я собираюсь поспать несколько часов, – предупредил Йенсен. – Можете побродить, где душа пожелает, обдумывать любую кровавую месть и все способы отважного побега, какие взбредут в голову. Чем бы дитя не тешилось…

Женевьева не удостоила это ответом.

– Подите прочь, – только и сказала она.

– Уже ушел.

И удалился.

Она еще долго сидела в кресле. Только не было так уютно, как прежде – Йенсен вторгся в этот уют, как проник в каждую частицу ее жизни. После того давнего нападения она научилась медитировать, также как и защищать себя, но с недавних пор обо всем заботились таблетки.

Таблетки у нее забрали, и она не находила себе места, никак не могла вернуть внутреннее спокойствие, оно исчезло. Она пыталась дышать, попыталась применить сознательную релаксацию, встав на носки и потянувшись вверх. Не сработало, поэтому Женевьева начала с макушки, стараясь вспомнить, как обычно медитировала, что знает о чакрах и тому подобное.

И потерпела сокрушительную неудачу. Она смогла унять дрожь и овладеть руками и ногами, но с каждым отмеренным вздохом возвращалось ощущение его рта на ее губах. Каким–то образом Йенсен вселился в нее, и она не знала, как его изгнать, этого дьявола.

Скольким людям доводилось смотреть в лицо смерти? Ей же выпало дважды. Первый раз Женевьева выжила просто чудом и, преодолев смерть, стала сильнее.

На сей раз вероятность очень мала. Женевьева имеет дело не со слепой яростью какого–то громилы. В этот раз у опасности – холодный расчет и полностью здравый ум, как и у самой жертвы. Если она трезво посмотрит на ситуацию, то шансы ее невелики.

Это не значит, что она сдастся. Она была бы дурой, если бы не верила, что Питер Йенсен совершит в точности то, о чем говорил, а дурой мисс Спенсер никогда не была. Только потому что у него лицо ангела, не означает, что душа у него не пуста.

Прежде он являлся серым привидением, теперь он падший ангел. Этот человек просто хамелеон. Он способен превратиться в кого пожелает, и, как он заверял ее, любые эти личности смертоносны. И она ему верит.

Женевьева покинула кресло, потянулась к скользящей двери и в последнюю секунду отдернула руку. Он сказал, что единственные безопасные двери выходили к бассейну.

Он мог бы солгать, пытаясь запугать ее. Впрочем, она так не думала. Она знала только, что если хоть на секунду дольше останется в этой тюрьме, оснащенной кондиционером, то завопит.

Женевьева не столь наивна, чтобы поверить, что привлекает его. За его поцелуями таился трезвый, холодный расчет, попытка вывести ее из строя, разоружить, сбить с толку. В первый раз ему это успешно удалось, потому что явилось полной неожиданностью. Сегодня противница более или менее лучше приготовилась, но только более или менее. Йенсен эксперт по части оружия, как он заявил, и секс – одно из оружий. Неудивительно, что последний поцелуй оставил ее всю дрожащую и потрясенную: именно этого и хотел охотник. По–видимому, сделать беспомощным загнанного в ловушку человека.

Что напомнило ей о Гарри. Где они его держат? Она ни за что не может убежать и оставить его на произвол судьбы, даже будь у нее шанс спастись самой. Но он крупный мужчина и если лежит без сознания, то она не представляла, как ухитрится сдвинуть его с места.

Или куда им бежать. Они на частном острове, и пока Женевьева теряется в догадках, действительно ли он окружен прирученными акулами, и у нее нет уверенности, что она готова доказать обратное. Она тоже в детстве видела «Челюсти», и, премного благодарна, лучше уж предпочесть пулю в голову.

Но она не собирается сидеть сложа руки. Она выберется отсюда. Они оба. И если ей даже придется скормить Питера Йенсена акулам, то так тому и быть.

Она нашла самый закрытый купальник, правда, увы, без лямок, и отправилась в бассейн, чтобы дать прохладной чистой воде вымыть остатки наркотиков из организма, наравне с медленно растущей паникой. Она сможет. Она умеет отвечать ударом на удар – ведь она научилась не быть жертвой.

Женевьева доплыла до самой мелкой части бассейна и встала там, поддергивая тесный верх купального костюма до более скромного уровня.

– Какая досада, – донесся из тени голос Питера Йенсена. – А я–то надеялся, что гравитация победит.

Он лежал где–то в стороне в шезлонге под густой листвой, закрывавшей его от ослепительного солнца.

Женевьева бросила подтягивать купальник.

– И давно вы здесь? – не скрыла она обвиняющие нотки в голосе. – Вы же уверяли, что собираетесь вздремнуть.

– Я этим и занимался, пока вы не начали это бултыхание. Даже представления не имел, сколько в вас энергии.

Она прямо чувствовала его взгляд на себе. Глаза Питера прятались за темными очками, и точно определить, куда он смотрит, ей не по силам, так же как и о чем он думает. Просто у нее вдруг появилось непреодолимое желание прикрыться с головы до пят.

Однако запугать себя она ему не позволит. Поэтому невозмутимо встретила его скрытый зеркальным отражением взгляд.

– Мне нужно было прояснить голову, – заявила Женевьева.

– Мне стоит беспокоиться?

О, одно она страстно желала: изгнать это веселье из его голоса.

– Да, – кратко сказала она. – Стоит.

На сей раз он не сделал ошибки и не засмеялся, но она прекрасно знала, что ему хотелось это сделать. Очко в пользу хороших парней, подумала Женевьева. Возможно, она стала смутно улавливать, как работают его мозги за этим холодным бесстрастным взглядом. Это чтение мыслей не совсем уж одностороннее, как казалось.

Он ждал, что она кинется прочь, как зайчишка–трусишка, прикрывая свое выставленное напоказ тело. Но вообще–то в ее теле не было ничего уродливого, просто она немного фигуристей, чем ей хотелось. Эти лишние пятнадцать фунтов перешли прямо в бедра, а неприглядная правда в том, что одежда лучше сидит на узких бедрах и плоской груди. Однако сейчас адвокатша была без одежды, просто купальный костюм был слишком мал, но даже если она и чувствовала себя немного незащищенной, то не собиралась убегать. Нечего давать этому демону незаслуженное преимущество.

Посему она села напротив Йенсена, скрестила голые ноги и откинула за плечи длинные влажные волосы.

– Так сколько мне осталось жить?

Конечно, она не застала его врасплох. Женевьева сомневалась, что вообще такое возможно.

– Мы что, затеваем свару?

– Да уж не сидим сложа руки. Так каковы ваши планы? Хотелось бы знать расписание.

– Зачем? Вам требуется заключить мирное соглашение со своей совестью?

– Думаю, это больше по вашей части, чем по моей, – парировала она. – Лично моя совесть чиста как стеклышко. Я прожила относительно безгрешную жизнь.

– Жаль слышать такое. Люди имеют стремление жалеть о несделанных вещах скорее, чем о том, что совершили, а мне очень не хочется видеть вас в печали.

– Как милостиво с вашей стороны беспокоиться обо мне, – сказала она. – Но единственное, о чем я сожалею, что меня вообще занесло на Каймановы острова.

Он долго смотрел на нее, о чем–то размышляя.

– Полагаю, об этом и я главным образом сожалею, – наконец признался он. – Так или иначе Гарри умрет, а вот вы могли бы сейчас благополучно топать по джунглям, вместо того чтобы вести разговор с хладнокровным убийцей.

– Это вы–то? Хладнокровный убийца?

– В жилах ледяная кровь, мисс Спенсер.

Она в нем не сомневалась.

– Может, так и будет. А, может, я остановлю вас и спасу Гарри.

Йенсен откинулся в шезлонге. Она знала, что даже под зеркальными солнечными очками он закрыл глаза с утомленным раздражением:

– Верьте во что хотите.

– Так сколько мне отпущено? Или вы боитесь сказать?

Его рот скривился в смутной улыбке, и Женевьева пожалела, что заметила. У него и в самом деле потрясающий рот.

– Я ничего не боюсь, – ответил Йенсен самым что ни на есть мягким тоном. – Было бы лучше, если бы боялся.

– Так сколько времени?

Он вздохнул.

– Работа закончится завтра вечером. Ну что, вам стало легче, что узнали? Большинству людей лучше не ведать, когда они умрут.

– Тогда вам не стоило говорить мне, что вы собираетесь меня убить.

– Не верю, чтобы я говорил, используя столько слов.

– Ваши намерения и так ясны. Если вы не изменили решение.

– Боюсь, не могу позволить себе такую роскошь.

– Тогда чего вы ждете? Почему бы с этим не покончить сразу?

Просто глупость с ее стороны, запоздало подумала Женевьева. Чем больше у нее будет времени, тем больше вероятности, что она сможет придумать, как спастись. Хотя на поверку непохоже, что вообще такая вероятность существует.

– Простите, но я работаю по своему графику, а не по вашей указке.

Ей бы хоть чуточку его ледяного спокойствия. Казалось, ничем его не прошибешь – хоть подстрекай его, хоть игнорируй.

– Предположим, я ударюсь в слезы и стану умолять пощадить меня?

Не станет она, да и не смогла бы, подумала Женевьева, но спросить не помешает.

Если она надеялась на какую–то реакцию, даже на легкое недовольство, то не получила ничего, кроме «пожалуйста, не надо».

– Вам станет тяжелее? А то я готова.

Он ничего не сказал, а ей стало любопытно, не явилось ли это первым признаком, что она задела противника. Или же он просто–напросто заскучал. Наверно, последнее, а она напрасно тратит время, пытаясь уговорить его.

– Я хотела бы увидеть Гарри, – резко заявила она.

– Зачем?

– Убедится, что он все еще жив.

– Зачем? Днем раньше, днем позже – какая разница.

– Это важно. – Она тоже может напускать на себя таинственный вид.

Не считая того, что эта ледышка может прочесть ее, как открытую книгу.

– Если Гарри умер, то вам не придется учитывать его в своем плане побега. На вашем месте я бы выбросил Ван Дорна из головы. Его судьба предрешена, и вы, черт возьми, с этим ничего не можете поделать. Сосредоточьтесь на себе.

– Думаю, моя судьба также предрешена, как драматично выразились вы.

Он ответил улыбкой:

– В своем роде я человек, склонный к мелодраме. Это часть рабочей характеристики.

Неожиданно по ее выставленной на обозрение спине пробежал мороз, уж не дошел ли до нее наконец его безжалостный расчет. Однако Йенсен, разумеется, приметил эту дрожь и отнесся к ней более прагматично.

– Вы замерзли, – произнес он. – Да и поздно становится. Как сильно мне этого не хочется, но придется предложить вам переодеть этот соблазнительный купальник, пока я соображу нам что–нибудь поесть. По правде говоря, для всех будет лучше, если вы прикроетесь. У вас склонность оказывать на меня распутное влияние.

Дьявол снова ее дразнил, а она была не в настроении сносить его насмешки.

– Ага, точно. Как ни погляди, вы просто беспомощное скопление обманутых сексуальных желаний.

– Никогда не был беспомощным.

Что–то в его голосе насторожило ее, и она пригляделась к нему внимательней. И ничего не увидела. Несмотря на тень, лицо его представляло из себя чистый лист под зеркальными очками, а ее чтение мыслей пока далеко не продвинулось.

– Не думаю…

– Вы слишком много думаете, – оборвал он ее. – Перестаньте докучать мне и пойдите переоденьтесь. Уж поверьте, у меня толстая шкура.

Она ему поверила. По крайней мере сейчас. Еще один приступ дрожи накатил на нее, и Женевьева осознала, что вела себя глупо. Ни один мужчина в ее жизни не падал ниц перед ее неземной красотой, и уж тем более не станет этот бесчувственный хладнокровный убийца. Даже если у него рот как у падшего ангела.

Собрав все свое достоинство, она встала, но эффектность сего жеста несколько смазалась необходимостью снова подтянуть повыше купальник, не имевший лямок. И она понимала, что глаза за зеркальными очками отслеживают каждое ее движение. Только не могла взять в толк почему.

– Я очень надеюсь, что вы умеете готовить, – сказала Женевьева. – Я умираю от голода и не стремлюсь уйти в могилу на пустой желудок.

И на сей раз он позволил ей оставить за собой последнее слово, и, не оглянувшись назад, она удалилась.

– Не подкинете ли мне еще этой дряни? – Голос Гарри звучал не отчетливей, чем нужно, но умудрился до смерти напугать Рено, сидевшего снаружи маленькой хижины и курившего сигаретку.

– Что за хрень? – воскликнул тот, неуклюже вставая. – Вы же должны быть в отрубе.

Гарри знал власть своей улыбки и выдал ее на полную мощь сидевшему на корточках французику. Эта улыбка заставляла самых больших параноиков в мире верить миллиардеру, а президентов превращала в его лучших друзей. А такое ничтожное дерьмо, как Рено, вряд ли обладает иммунитетом. Француз, должно быть, из судовой команды – он выглядел смутно знакомым, но Ван Дорн редко обращал внимания на нанятый персонал.

– Эй, чтобы свалить меня, нужно больше, чем этот детский наркотик, что вы всадили мне. Даже прилично вдарить не может. Что–нибудь покруче есть?

Они привязали его к стулу под навесом, и у него затекли мышцы, и вообще было неудобно. Еще одно нанесенное оскорбление, за которое он с удовольствием отплатит, когда настанет время, и маленький француз – одна из многих целей.

– Мужик, ты с ума сошел, – прислонясь к открытой двери хижины, сказал Рено. – Они тебя прикончат.

– Как бы не так. Свалить Гарри Ван Дорна куда трудней, чем думает большинство народа, – ухмыльнулся Гарри.

– Вы не знаете, с кем имеете дело.

– Что ж, не знаю, верно. Меня держат для выкупа?

Он уже думал, что ответ ему известен. Хотя он был наполовину вырублен, когда лежал в каюте, но ухитрился сделать вывод, что тут задействованы не финансы, а суть операции – в приведении в исполнение смертной казни.

Его даже не особо интересовала причина. В том–то и проблема – на свете слишком много людей и организаций, хотевших прикончить его, вспоминать их всех – так дня не хватит. Сейчас это неважно. Ему просто нужно выбраться из этой передряги. И здесь ему пригодится этот Рено.

– Никакого выкупа. Дело не в деньгах, – ответил тот.

– Дело всегда в деньгах, мой дружочек, – протяжно произнес Гарри. – При взгляде на вас, у меня закралось подозрение, что вы Рыбы.

– Это что еще за хрень?

«Идиот», – подумал Гарри.

– Вы, должно быть, родились в конце февраля или начале марта.

– А, астрологическое дерьмо. Оно и видно, как много вы соображаете – я родился в Рождество, – презрительно усмехнулся Рено.

– Как подходит, – не растерялся Гарри. – У вас, должно быть, восходящий знак Рыбы, что значит, нам суждено работать вместе.

– Эта наркота лучше, чем вы думаете. Да у вас крыша поехала, – разразился гоготом Рено.

Гарри не нравилось, когда его называли сумасшедшим. Он становится от этого чуточку… неустойчивым, но в теперешнем положении ничего не мог поделать, поэтому пропустил оскорбление мимо ушей. До поры до времени.

– Вы не кажетесь мне человеком высоких моральных принципов, – продолжил миллиардер. – Они в самом деле платят вам так много, чтобы свалить меня? Потому что могу вас заверить, я уплачу больше.

– Да вы понятия не имеете, кто за этим стоит, – усмехнулся Рено. – Эти люди не допускают ошибок и не любят предателей. Вам не хватит денег, чтобы мне помочь. И несколько часов не пройдет, как меня прикончат.

– Вы похожи на человека, который готов рискнуть.

И он назвал такую сумму, что черные глазки Рено вылезли из орбит. «Ты и пенни из этого не увидишь, – подумал Гарри. – Но приманить тебя хватит».

– Черт, – воскликнул Рено. – Вы и в самом деле свихнулись.

Ван Дорн позволил себе на короткое мгновение нарисовать чудную картину, как он распотрошит французика, а потом улыбнулся:

– У меня есть деньги. А я хочу жить. Вы сомневаетесь в моих способностях? У меня столько денег, что я защищу вас от ваших боссов. Я пошлю вас в какое–нибудь место, где они вас никогда не найдут, – и подумал: «В могилу». Черт, до чего же этот француз глуп.

Гарри видел, как Рено уже обдумывает предложение.

– Я тут не один замешан. Мы еще с одним типом поочередно присматриваем и наркоту вам даем.

– Если вы хотите поделиться деньгами, то дело ваше, – сказал Гарри. – Решение за вами. Однако я уверен, вам не доставит хлопот устранить мешающие препятствия.

Тут Рено гадко осклабился.

– Ваша правда, – подтвердил он. – В конце концов, может, я и впрямь из этих, из Рыб.

Гарри Ван Дорн согласно кивнул:

– Ничуть не сомневался, дружочек, ничуть не сомневался.

Глава 9

Питер Йенсен сдвинул очки от солнца на лоб и сжал пальцами переносицу в тщетной попытке подавить напряжение, укоренившееся там, казалось, уже много дней. Присущая ему спокойная практичность покинула его: всякий раз, когда он уже почти приходил в нормальное хладнокровное состояние,  возникала мисс Женевьева Спенсер, и все летело к чертям собачьим.

Она была права – ему следовало прикончить ее и дело с концом. Он не находил выхода из создавшейся неразберихи и чем больше боролся, тем крепче сжимались путы. Он знал, что такое произошло бы рано или поздно: какая–нибудь невинная жертва все равно попала бы под перекрестный огонь. В Комитете Питер числился далеко не единственным, и все когда–то сталкивались с неизбежными жертвами на своем пути. Так с чего ему стать исключением?

Питер сколь угодно мог бы твердить себе, что дело в профессиональной гордости. Если он хорошо делал свою работу, то расплачивались лишь виновные.

Но он никогда не обманывал себя и знал, что в этом–то вся и проблема. Он смог бы жить, убив невинного человека, если оно того стоило. Такое решение день за днем вынуждены принимать солдаты.

Питер просто не знал, сможет ли жить без Женевьевы Спенсер в этом достойном сожаления мире.

В воздухе повеяло теплом, и Айсберг почуял реальную угрозу растаять. И это до смерти его пугало.

Раз уж она вернулась в свою комнату переодеть купальник, то ей следует сидеть на месте. Неважно, что она тут как в ловушке с этими дверями под током и чувством клаустрофобии. Не имеет значения, что ночь – самое разумное время, чтобы попытаться бежать: в темноте больше шансов ускользнуть от стражей. Даже в таком случае ей следовало бы остаться на месте после того, как приняла душ и переодела одолженный купальник.

Но она этого не сделала.

Слава богу, в шкафу отыскались кафтаны, длинные развевающиеся платья, укрывающие Женевьеву с головы до пят. Ей хотелось нагромоздить бесчисленные слои между своей плотью и загадочным, тревожащим взглядом Питера Йенсена. Отыскать подходящее нижнее белье оказалось задачкой, достойной Эйнштейна. Полные ящики нижнего белья, с которого еще не срезаны ярлыки, и все оно для тощих моделей, которые более заинтересованы в том, чтобы продемонстрировать свои активы, чем поддерживать их. Она не могла найти ничего похожего на 34–C, а то, что оказалось ближе всего к этому размеру, делало Женевьеву похожей на модель в сплошном купальнике из «Спортс иллюстрейтед».

С трусиками дела обстояли еще хуже. Стринги, все без исключения. И она не могла решить, что ее больше делает заметной и уязвимой – вообще не носить нижнее белье или надеть эти до смешного крошечные лоскутки шелка.

Наконец она пришла к выводу, что «любой лишний слой ткани лучше, чем ничего», все равно какая–то защита, и, по крайней мере, хоть платье–кафтан закрывает от шеи до пяток.

Женевьева запамятовала, что, кажется, Питер способен видеть ее насквозь, все и вся, включая непрозрачный слой ткани. И точно знала, что он скорей всего разглядит откровенное дамское белье, которое она вынуждена выбрать.

Стражник пребывал на кухне, нарезая овощи со зловещей скоростью и точностью, но сделал паузу, которой хватило, чтобы окинуть пленницу беглым взглядом, прежде чем вернуться к своему занятию.

– Жаль, что вы не смогли найти вуаль, соответствующую вашим монашеским привычкам, – сказал он. – Бокал вина налейте сами. Одно из лучших у Ван Дорна – с его частных виноградников. Стоит попробовать, чтобы поверить.

– Я не пью украденную собственность.

– Тогда вам не стоит и носить украденную собственность, – ничуть не обескураженный, сказал Йенсен. – К завтрашнему вечеру все это сгинет в пламени. Мы можем с таким же успехом насладиться, чем можем.

– Я не в настроении наслаждаться чем–либо.

– Тогда залейте в себя бокал вина взамен ваших драгоценных таблеточек. Знаю, вам нравится хорошее вино, – мне пришлось оттаскивать вас в каюту той первой ночью. Я боялся, что вы отключитесь и без моей помощи.

– Боялись?

– Потому что тогда у меня не возник бы повод поцеловать вас.

Женевьева пригубила вино. Он прав, за такое великолепное вино почти умереть не жалко. Почти. Но раз уж он так занят, что–то шинкуя поблескивающим ножом, ей стоит разведать обстановку, поискав путь для побега.

– Не беспокойтесь, Сестра, – не отрываясь от дела, произнес Йенсен. – Я человек основательный. Здесь нет способа улизнуть, если только я вам не позволю. Пейте вино и расслабьтесь.

– Вы считаете, я просто так сдамся без малейшей борьбы?

– Нет, не считаю. Но я не намерен провести следующие несколько часов, гоняясь за вами по всему острову. В моей обороне нет слабых мест, мисс Спенсер. – Нож опускался со смертоносной точностью. – И чем скорее вы признаете этот факт, тем лучше. Почему бы нам не притвориться, что мы двое обычных людей, которых занесло на прекрасный остров на пару деньков.

– Я не играю в воображаемые игры.

– Так напрягитесь.

Нож снова сверкнул, голос Йенсена приобрел резкий и холодный тон.

– Или что? Вы убьете меня?

Он откинул длинные волосы от четко очерченного лица, посмотрев на нее суровым взглядом.

– Может, стоит попытаться очаровать меня, вместо того чтобы злить?

– А есть смысл?

– Наверно, нет.

– Тогда я могу с таким же успехом ловить кайф при каждом удобном случае, и сдается мне, что досаждать вам – одно из немногих удовольствий, которые мне еще остались.

– Может, и не одно.

Йенсен снова взглянул на нее. Стоял он так близко, и она поняла, что может прочесть выражение его холодных синих глаз.

В глазах таилось нечто такое, о чем Женевьева даже думать не хотела.

– Я хочу получить назад свою сумочку, – потребовала она, меняя тему. – Мне нужны или очки, или запасные контактные линзы.

– Уж поверьте, вам не захочется увидеть, что грядет.

Внутри нее что–то взорвалось. Она отставила бокал с вином: получилось это довольно резко. К несчастью, виллу оборудовали гранитными столешницами, и бокал треснул в ее руке.

– У меня пропал аппетит, – заявила Женевьева. – Я возвращаюсь в свою комнату. Позовите, когда придет время умирать.

Йенсен оставил без внимания ее дерзкую реплику.

– Вы истекаете кровью, – заметил он.

Она взглянула на руку. Кусок стекла порезал кожу, и текла кровь.

– Ой, простите… а вы хотели единолично пролить ее?

Йенсен проигнорировал насмешки, отложил нож и подошел к Женевьеве. Его спокойное приближение лишало ее присутствия духа, и Женевьева начала отступать, но он схватил ее за руку и притянул к себе так решительно, что взметнулся подол ее одеяния, удивительно интимно скользнув по его ногам.

Вырваться невозможно, что служило напоминанием, насколько силен Питер был на самом деле.

– Нужно наложить швы, – сказал он.

– Жаль, поблизости нет отделения скорой помощи. Полагаю, придется истечь до смерти и избавить вас от развлечения.

Его слабой улыбке на роду написано приводить в бешенство. Так и произошло, и к тому же стойкостью духа Женевьева в этот момент не отличалась.

– Все не столь плохо, Женевьева. У вас будет возможность брюзжать на меня еще день.

Вот что. Еще один день. Прежде Йенсен никогда не называл ее по имени – он как бы окутал ее имя своим голосом, и оно прозвучало невыносимо сокровенным.

– Я предпочитаю обращение «мисс Спенсер».

– И разумеется, ваши предпочтения – мой наивысший приоритет.

Йенсен потянул ее из кухни, и она сдалась и не стала пытаться бороться с ним. Он обернул льняное полотенце вокруг ее руки, чтобы остановить капавшую на полы Ван Дорна кровь. Полы скоро уничтожат, так какое Питеру дело до них?

Женевьева воспротивилась, когда он притащил ее в огромную спальню, но он поволок ее мимо кровати, словно той не существовало, в отдельную ванную комнату размером с половину ее квартиры. Там толкнул на крышку унитаза и начал шарить по многочисленным шкафчикам.

Женевьева больше сожалела о разлитом вине, чем о боли в руке. А более всего сожалела, что этот человек касался ее, держал ее так, что не вырваться.

Эти мысли она предпочла выкинуть из головы. И стала смотреть мимо него в окно на карибское ночное небо с щербатой луной. Какой прекрасный вечер, время и место для любовников, а не для смерти.

Когда она вернула взор к Питеру, тот уже почти заканчивал бинтовать ей руку.

– Не так плохо, как выглядит, – сообщил он. – Никаких необратимых повреждений. В следующий раз, хлопая бокалом о гранитную столешницу, помните, что нужно как можно скорее отдернуть руку.

В следующий раз. Наконец он отпустил ладонь Женевьевы, и она отодвинулась, глядя на него снизу.

В его глазах засветилось неожиданно нежное выражение.

– Прекратите травить меня, Дженни, – произнес он. – Результата никакого, а вы только сами расстраиваетесь.

– Надо же, вы так заботитесь о моем благополучии.

Никто уже больше не называл ее Дженни – это имя принадлежало другой девушке, более юной, счастливой оптимистке. Той, которая думала, что может изменить этот мир.

Та девушка давно исчезла, а теперешняя ситуация особого оптимизма не вызывала.

– Собственно, так и есть, – легкомысленно согласился он. – А сейчас пойдемте со мной и поедим, или я отнесу вас назад, привяжу и накормлю насильно.

Наверняка так и поступит и, вероятно, с наслаждением, горько подумала она. Не доставит она ему такого удовольствия, как и вообще никакого другого.

Женевьева встала. Без каблуков росту в ней было почти пять футов девять дюймов (175 см – Прим.пер.), но Йенсен был гораздо выше, и даже в похожей на пещеру большой ванной она чувствовала себя стесненно, испытывая тревогу от сознания его близости.

– Вы победили, – сдалась мисс Спенсер. – Впрочем, как всегда, верно?

– Не всегда, – возразил он. И в его ледяных глазах проглянул пронизывающий холод.

Он делал то, что от него и требовалось, напомнил себе Питер, наблюдая, как дующий с патио ночной бриз играет с ее длинными густыми волосами. Будучи агентом, Йенсен следовал приказам, и редко возникала причина обсуждать их, даже в дни жестокого царствования Томасона. Мадам Ламберт – натура более прагматичная, и если приказано убить, то Питер верил, что сделано это было из обоснованных побуждений. Он хорошо натаскан, подлинный виртуоз, и может сотворить из предстоящего устранения Женевьевы Спенсер просто собственный шедевр.

Устранение. Глупое слово для исполнения. Хоть когда–нибудь так называли действия в случае сопутствующих человеческих потерь? Скорее, похоже на превратности войны, чем на исполнение приговора. Ведь Дженни вовсе не солдат, а просто подвернувшийся под руку свидетель.

Она почти ничего не ела, лишь пощипывала приготовленную им еду. Если дело так дальше пойдет, то за несколько недель она потеряет эти пятнадцать фунтов, придававшие ее фигуре такие красивые формы. Увы, этих недель у нее как раз и не было.

Он достаточно изучил женское тело, чтобы точно знать, сколько она весит и какое число фунтов считает лишними. Она хотела быть анорексичной вешалкой для одежды, вроде  сексуальных партнерш Гарри, к которым тот с недавних пор приобрел вкус. Питеру было бы лучше, будь она такой. Может быть.

Нет сомнения, что ее сильное фигуристое тело быстро становилось причиняющей неудобство навязчивой идеей. Смотреть на нее в обтягивающем купальнике оказалось еще более тяжким испытанием, а в роли бывшего управляющего хозяйством Ван Дорна Питер в точности знал, какого рода одежду и нижнее белье мисс Спенсер найдет в своей комнате. Носила ли она соблазнительные клочки кружев и ленточек под нелепым кафтаном, похожим на монашескую ризу? Или совсем ничего не надела?

Ни одна из этих мыслей не была особенно утешительной. Адвокатша изо всех сил игнорировала своего тюремщика, и он с удовольствием позволял творить, что она хотела: ей все сходило с рук. Потому что ее маячившее перед глазами сладкое тело и близко так не привлекало, как ее мятежный дух.

Вся она клубок обворожительных противоречий. Она использовала свои пилюли, чтобы подавлять нежелательные эмоции. Она очень мало боялась физической боли – подралась с Рено и попыталась напасть лично на него ни секунды не колеблясь. Питер знал, что в настоящее время у нее ни с кем нет отношений. И не было уже долгое время. Напрашивалось предположение, что она получала удовлетворение, сублимируя сексуальные желания в карьеру. И всякий раз, когда он касался ее, целовал ее, она, затаив дыхание, реагировала, вся настороженно напрягшись.

Ему вообще не стоило целовать ее. Вопреки зароку не поддаваться, Питер дал волю соблазну. И теперь платил за это. Поскольку хотел снова целовать ее, и потребность была настолько сильной, что он испытывал почти физическую боль.

Питер не собирался касаться мисс Спенсер. Он не был таким опрометчивым со времен, когда еще подростком учился в долбанной частной школе, куда послала его мамаша. Все мужчины из рода Уимберли удостоили своим присутствием священные коридоры сего заведения, вплоть до его деда, доктора Уилтона Уимберли, кавалера ордена Британской империи. Именно дед проследил за тем, чтобы Питер получил самое лучшее образование, подобающее верхушке среднего класса, что так дорога его матушке.

Она вышла замуж за человека ниже ее по рождению, и дня не проходило, когда бы она не жалела об этом, о чем непрестанно пеняла своей немногочисленной семье. Питер никогда не мог уразуметь, что привлекло такое чопорное скованное существо, как его святоша–мать, в угрюмом головорезе Ричарде Мэдсене. Отец по крайней мере находил естественный выход своим стремлениям к насилию: когда он не поколачивал брюзгу–жену и непокорного отпрыска, то имел возможность вышибать дух из преступников. Он служил в лондонской полиции, без притязаний или стремлений продвинуться по служебной лестнице, и к ярости матери отклонял одно повышение за другим, только чтобы насолить ей.

Эмили Уимберли Мэдсен все вкладывала в сына. Она учила его говорить на правильном аристократическом английском, хотя Питер иной раз, к вящему ее неудовольствию, скатывался на грубый уличный язык, усвоенный от папаши. Она выклянчивала у своего отца достаточно денег, чтобы посылать сына в лучшие школы, не понимая, что с безошибочной жестокостью дети могли вычислить аутсайдера. Ему приходилось кулаками прокладывать свой путь в учебных заведениях, и к тому времени, когда, несмотря на возражения отца, Питера послали в Кент–Холл, парень представлял опасность для любого, кто вставал ему поперек пути.

Большинство учеников прекрасно это усвоило и обходило его стороной. Матушка никак не могла понять, почему его никогда не приглашают в загородные дома сверстников – ей было невдомек, что такой отщепенец, как Питер Мэдсен, не будет иметь приятелей.

Он никогда не брал на себя труд поразмышлять, как все могло получиться, если бы в школе обстоятельства сложились бы по–другому. Некоему Дэниелу Конлею следовало лучше соображать, но его папаша был членом Парламента и имел слишком много денег, а его сыночек обзавелся армией подхалимов, следующих его приказам, как отличные солдатики. Дэниел был крупным парнем – крупнокостый, склонный к ожирению, в то время как Питер не вырос окончательно, пока не закончил школу. В семнадцать лет он был гибким, невысоким для своего возраста и куда опаснее, чем мог догадаться Дэниел Конлей.

У Дэниела преимущество в весе составляло фунтов сорок, а с двумя дружками, которые держали Питера, тому ничего не оставалось делать, как терпеть боль и унижение, когда на него напал Конлей.

После Питер провел в лазарете две недели. Никто не задал ни одного вопроса – отец Дэниела жертвовал крупные суммы на школу – и Питер не подал никакой жалобы. А когда в следующий раз Дэниел Конлей попытался загнать выбранную жертву в угол в уборной на третьем этаже, Питер просто сломал ублюдку шею.

И хотел убить его. И убил бы, не помешай ему ярость, сделавшая его неосторожным. С того самого дня Дэниел Конлей влачит роскошнейшее существование паралитика на неисчислимое отцовское богатство.

Мстителя оттащили от покрытого кровью Дэниела и дюжины его прихлебателей. Питер понятия не имел, куда его забрали, а к тому времени, когда спала кровавая пелена, он стал холодным и твердым как лед и отдавал себе отчет, что огромный здравомыслящий человек, забиравший Питера куда–то, прикончит его, не моргнув глазом. Выскочки не  пытаются убивать привилегированных сыновей членов Парламента, и он мужественно смотрел в лицо обычным последствиям. Его бы похоронили в каком–нибудь болоте, и родители никогда бы не узнали, что с ним стало.

Хотя насчет последнего Питер оказался прав, не считая остального. Он никогда больше не увидел Эмили и Ричарда Мэдсенов – единственная побочная выгода от его ранней вербовки в ряды секретной организации, известной просто как Комитет.

У Комитета имелись и другие названия. Официальные, чтобы заполнять любые бланки, названия, не имевшие ничего общего с их настоящей работой. У Комитета хватало власти и способностей, чтобы распознать талант, когда с ним сталкивались, а юный Питер Мэдсен выглядел более чем многообещающим.

Его тренировали, готовили к карьере, дали ему образование и полностью переделали. Он стал метким снайпером, почти столь же эффективным и с дюжиной других видов оружия. Говорил свободно на пяти языках, мог быть традиционным, геем, американцем, скандинавом, англичанином или немцем. Мог убивать без угрызений совести и жить под глубоким прикрытием годами, пока не наставало время действовать. Они сделали мудрый выбор, когда распознали его далеко идущий потенциал, и Питер служил им верой и правдой в их кровавом, предположительно благородном, деле.

Он даже на короткое время женился: бесполезная попытка достичь своего рода нормальности. И потому что Томасон думал, что брак сделает Питера еще лучшим агентом, если появится нечто, имеющее для него значение. Томасон не мог взять в толк, что Питер уже один из лучших, и, отправляясь на задание, он никогда не брал в голову, что где–то дома у него имеется жена.

Он слышал, она снова вышла замуж, наверно, за какого–то дантиста. Со временем она устала пребывать в одиночестве, и Питер не мог ее осуждать. Ей не хватало воображения понять, что он нечто другое, а вовсе не представитель фармацевтической фирмы, как заявлял о себе. И несомненно, она куда счастливее в своем чистеньком домике в Доркинге. Наверно, сейчас уже беременна.

Питер мог бы сказать себе, что скучает по ней, но тем самым бы солгал. Он, разумеется,  эксперт по части лжи кому угодно, но только не себе: он с трудом мог вспомнить ее лицо.

Но Питер скучал по самой мысли, что кто–то ждет его в том обветшалом коттедже в Уилтшире, стоявшем на таком огромном участке из многих акров. Ему не стоило покупать это место. Покупка из чистого каприза, поскольку у него водилось чересчур много денег и не на что было их тратить. И потому что поступило указание сверху, что каждому следует иметь место для прикрытия, видимость стабильной жизни. Питер купил этот дом, потому что тот давал ощущение спокойствия в жизни, лишенной спокойствия. И нашел жену, чтобы поселить ее в доме, при первом удобном случае. Больших усилий ему не понадобилось: он знал, как очаровать женщину, чтобы получить, что ему хотелось с обидной легкостью.

Кроме Женевьевы Спенсер, которая оказалась раздражающе недоступной.

Но та жена никогда не принадлежала Уилтширу. А сейчас она ушла, дом закрыт, а Гарри Томасон удалился от дел. Так произошло со многими его друзьями – или ушли в отставку, или мертвы. Из оперативников, с которыми начинал Питер, остался он один.

Может, как его старому другу Бастьену, ему стоит исчезнуть в дебрях Америки. Может, и ему просто точно так же выйти из игры.

Но только не с незаконченной работой и тысячью повисших в воздухе вопросов, на которые не получены ответы. Претенциозное «Правило Семерки» нависло над всеми ними, и то немногое, что стало им известно, уже достаточно ужасно. Если маньяк нанял головорезов, чтобы устроить диверсию на плотине в Индии, то умрут сотни тысяч людей. И что за вероятная причина у него устроить такое массовое убийство?

Нападение на нефтяные месторождения в равной степени непрактичны, ведь Ван Дорн выбрал самые богатые из них, большей частью которых владел сам, хотя запланировал избавиться от своей доли до намеченного пожара. Зачем?

Что еще задумал злой гений? И будет ли им легче сорвать планы, раз они их раскрыли?

По сути, любая из задумок Ван Дорна находилась в хрупком равновесии, так что многого не требовалось, чтобы обезвредить их. Гарри хотелось ощутить власть и поймать кайф куда сильнее, чем желал гарантированного результата. Прежде всего загвоздка в том, чтобы раскрыть эти планы, и с индийской плотиной получилось чистейшее везение. Если осуществится уничтожение нефтяных месторождений, список погибших не получится большим, но отголоски  на мировом финансовом рынке будут глобальными. Может, именно это у Ван Дорна на уме. Тщательно срежессированный хаос, дающий хорошо вооруженному информацией миллиардеру шанс вмешаться и сорвать финансовый куш.

У него уже больше денег, чем у Господа Бога, и исчерпывающие поиски в финансовых документах не выявили никаких недавних денежных потерь. Не заняло много времени обнаружить скрытые потогонные производства, о существовании которых не имели понятия гуманитарные организации, а еще меньше ушло на то, чтобы найти поставленную на поток детскую проституцию в Южной Азии. Такие вещи весьма прибыльны, так что в еще больших деньгах Ван Дорн не нуждается.

Однако он хотел еще. Питер уже был осведомлен, насколько развращены и ненасытны аппетиты этого миллиардера. Просто не осознавал, что сюда включается и непомерная потребность в деньгах.

Комитет рисковал, ликвидируя Гарри до того, как там узнают его планы в полном объеме. Они рассчитывали на его гигантское эго – он передавал полномочия лишь в самой минимальной степени, и без его непосредственного распоряжения ничего не произойдет. Или так надеялись в Комитете.

Тем временем Ван Дорн погибнет от трагического несчастного случая. А любые посторонние детали быстро и аккуратно подчистят.

Посторонние детали вроде сидевшей со спокойной самоуверенностью напротив него женщины. Возможно, она считает, что Питер не сможет довести дело до конца. Если так, то она не столь умна, как он себе представлял. Если придется, он может пойти на что угодно. А убийство Женевьевы Спенсер – часть проклятой повседневной работы. Ни больше ни меньше.

– Кто–нибудь мог бы решить, что вам не нравится мое кулинарное искусство, – заметил он.

– У меня нет аппетита.

– И вы не пригубили вино, когда мы оба знаем, как оно превосходно.

– Вы тоже.

– Думаете, там подсыпан наркотик? Или оно отравлено? Уверяю вас, ничего подобного. Просто я не пью.

– Потому что на работе? – с издевкой предположила она. – Боже меня упаси отвлечь вас от исполнения долга. Вообще–то, яд был бы прекрасной идеей – я ведь свято верю вашему обещанию, что больно не будет. Ну, а если вы просто пытаетесь меня усыпить, что ж, я тоже не возражаю – как вам известно из моей склонности к транквилизаторам, я не чураюсь лекарственных средств.

– Тогда почему бы вам не выпить?

Она встретила его взгляд твердо и спокойно:

– Потому что я не хочу совершить чего–нибудь дурацкого, что дало бы вам повод коснуться меня, нет уж, спасибо вам большое.

– Вы не любите, когда к вам прикасаются?

– Только не вы.

Откровенная ложь. Она это прекрасно понимала, поскольку отвернулась, уставившись на ночной сад. Но Йенсен не стал говорить об этом вслух – не настолько он был самодовольным, не столь жестокосердым, чтобы давить. На самом деле ему было наплевать, когда дело касалось того, насколько он неотразим. Он всегда играл какую–то роль, будь то исполнительный слуга, который обеспечивал или нет сексуальные услуги, или ласковый преданный муж, чья физическая близость была простой и незамысловатой, какую он без труда мог изобразить. Питер был достаточно исполнителен, чтобы довести бывшую жену до оргазма, ведя себя в точности как скучный аптекарь из среднего класса, но он бы не позволил себе пройти мимо простого физического освобождения. Никогда, будь его партнер стыдливая домохозяйка или садист–извращенец, или кто–то между тем и тем. Контроль – это все.

Питер поднял руки.

– Никаких касаний, – сказал он. – Только по особому требованию.

Женевьева уставилась на него в изумлении.

– О, пожалуйста, коснитесь меня, – притворно взмолилась она. – Я вся дрожу от желания при мысли, что вы задушите меня. Я знавала извращенцев, которые думают, что смерть – это крайний балдеж, а убивать кого–то во время оргазма обостряет ощущения до высшей степени. Пробовали когда–нибудь?

– Чьего оргазма, вашего или моего? – пробормотал он.

Он разоблачил ее блеф – щеки ее слабо порозовели. У нее веснушки. Как он мог быть одержим женщиной, у которой веснушки? Нет, не одержим, просто… отвлечен.

– Вы провели изрядное количество времени с извращенцами? – добавил он, поскольку, кажется, она не собиралась отвечать на его первый вопрос.

– Я не всегда работала в адвокатской конторе на Парк–авеню, – сказала она ровным голосом. – Начинала я с желания спасти мир, работая государственным защитником и заодно в офисе окружного прокурора в северной части штата Нью–Йорк.

– Однако с этого не оденешься в Армани и Бланик, – с подчеркнутой медлительностью произнес Йенсен. – Разве что вы произошли от «старых денег».

Она выглядела удивленной.

– Старые деньги растрачены за несколько поколений, – призналась она. – А по молодости я была слишком идеалистичной, чтобы заботиться о материальных вещах.

– В настоящий момент вы не производите впечатление особы пожившей и пресыщенной. Даже если вы готовы были ради своей работы сыграть шлюху для Гарри. Вам бы не понравилось  – у Гарри весьма специфические вкусы, о которых вам лучше не знать.

Поделом бы ей было, если Гарри добрался бы до нее, и только ради ее же блага Питер был рад, что Ван Дорн этого не сделал.

Откровенная чепуха. Он не хотел, чтобы Гарри поимел ее, даже когда стоял в тени серым привидением, услуживая ей этим проклятым «Табом».

Черт, следовало просто бросить мисс Спенсер за борт в первую же ночь, и пусть бы утонула или выплыла бы. По крайней мере, у нее имелся бы шанс бороться за выживание. Тогда как сейчас, если Питер следовал приказу, у нее такого шанса совсем не предвиделось.

Женевьева подняла на него взгляд.

– Я не собиралась спать с Гарри, – довольно спокойно сказала она. – Приберегаю свои сексуальные аппетиты на внерабочее время.

– Сейчас вы не на службе?

Вопрос возник невесть откуда, напомнив Питеру, насколько опасной могла быть Женевьева Спенсер. Единственное благословение, что она не осознавала этого.

– Если каким–то чудом мы с Гарри выживем в этом похищении, я ему выставлю счет за сверхурочные часы.

– Конечно, выставите. – Он не мог сдержать веселье в голосе. – Но шансы выжить у Гарри равны нулю. Но, черт возьми, если вы сбежите, вам точно стоит затребовать его состояние. На вашем месте я бы еще увеличил требуемое.

Она сузила глаза. Без линз они были куда привлекательнее – глубокого теплого карего цвета.

И без макияжа она Питеру больше нравилась. Кожа у нее цвета сливок, а небольшая россыпь веснушек на щеках и переносице до абсурдного эротична.

– А что насчет вас? – поинтересовалась Женевьева.

Он запамятовал, о чем они беседовали, его все еще непривычно отвлекали эти веснушки.

– Прошу прощения?

– Такая учтивость, – с ноткой горечи в голосе заметила она. – Вы становились шлюхой ради работы?

– Я же уже говорил вам: я использую секс как оружие. Что вам с того? – ощетинился он.

– Я бы подумала, что большинство людей, на которых вы нацеливались, составляли мужчины. Не мешает ли это вашим методам?

Ему не хотелось отвечать на то, что подразумевалось под вопросом.

– Вы сексистка, мисс Спенсер. Женщины могут быть в точности также смертоносны, как и мужчины.

– Вы когда–нибудь убивали женщин?

Слава тебе Господи, она переменила тему.

– Да, – ответил он.

– Ну и каково вам было? – промурлыкала она.

– Обычная работа.

– А вы трахали их, перед тем как убить?

Она затеяла опасную игру, и чем может кончиться дело, ей не понравится. Но они попали в ловушку вместе в этой роскошной тюрьме, вечер близился к ночи, и Питер чувствовал себя столь же безрассудным, как она.

– Время от времени, – признался он. – Если нужно было.

– А мужчин?

– Время от времени, – повторил он. – Если нужно было.

Он должен отдать ей должное: она отлично умела скрывать реакцию. Но ей хотелось знать еще кое–что.

– Вы спали с Гарри?

– К счастью, я не в его вкусе.

Секунду она молчала, и он мог только гадать, о чем она думала.

– Мне вас не понять, – наконец сказала она. – И в толк не возьму, зачем даже пытаюсь. Среди моих знакомых не водятся убийцы–бисексуалы.

– Я не бисексуал. Просто делаю то, что требуется.

– И вы кончаете? Когда трахаетесь ради работы?

Он чуть не улыбнулся. Ей не удавалось спокойно произнести «трахаетесь» словно бы случайно, как бы между прочим, как она хотела. Или, может, он ее только расстроил честными ответами.

– Конечно, – утвердительно ответил он. – Секс – это же просто запрограммированный физиологический отклик. Я могу заставить свое тело делать все, что захочу, без какого–либо участия эмоций.

– Вы же сказали, что у вас нет чувств.

– Разве? Ну, это довольно близко к правде. Скажем, пользоваться сексом как инструментом не более сокровенно, чем пользоваться фальшивым именем и учиться откликаться на него. Это умение, оружие. Нечто, что я использую, когда призывают  обстоятельства.

– Не верю, что такое возможно, – заявила она.

Глупышка. Неужели она не понимает, что он только и ищет предлога, любого повода, наложить на нее свои лапы?

– Возможно. Продемонстрировать?

Ему захотелось рассмеяться, видя, как вытянулось ее лицо. Почти захотелось.

Она вскочила с кресла.

– Я иду спать.

«Дай ей уйти, – приказал он себе. – Заткни свой проклятый рот и дай ей уйти».

– А вам не любопытно? – как бы со стороны услышал он себя. – Я думал, вы не собираетесь сдаваться без борьбы. Докажите, что я не прав. Растопите мое ледяное сердце теплом вашей нежной любви.

– Да пошли вы, – придя в ярость, выругалась она.

– Я так и предполагал.

Ей следовало бежать, пока у нее еще был шанс. Для такой умной женщины она оказалась поразительно глупа. Или же ей нравилось играть с огнем.

– Вы просто шутите, – ровным тоном произнесла она.

Но они оба знали, что он не шутил. Питер не понимал, зачем так поступал. Он хотел ее, в этом все дело, но ведь он, бывало, хотел и других женщин, и член у него твердел, что вовсе не означало, что Питеру приходилось предпринимать что–то по этому поводу.

Может быть, ему точно так же захотелось поиграть с огнем. А, возможно, он решил, что легче просто трахнуть ее и дело с концом. Или же искал для себя причину, чтобы спасти ее.

Впрочем, даже если он хотел, то не мог.

«Беги», – подумал он. А вслух сказал:

– Идите сюда.

Глава 10

Женевьева застыла посреди комнаты, босые ступни приросли к холодным плиткам. Ее окружала тихая и безмолвная ночь, а где–то там связали и накачивают наркотиками беспомощного человека в ожидании верной смерти от рук мужчины, так раскованно сидевшего здесь, в этом кожаном кресле. Черты лица Питера Йенсена выглядели четко очерченными, зловеще прекрасными в сумрачном лунном свете, и она не могла забыть, каковы на вкус эти полные выразительные губы. Даже холодные синие глаза Йенсена потеплели и стали похожи скорее на спокойное озеро, чем на арктическое море.

О, да, он был прекрасен – этого у него не отнимешь. И до сих пор она не осознавала, какой болезненно одержимой может стать, как хотеть его, как желать найти повод, что позволил бы Питеру коснуться ее.

– Вы меня за дурочку принимаете? – с трудом сдерживая в голосе ярость, сказала Женевьева.

Йенсен откинулся в кресле, вытянув перед собой длинные, облаченные в льняные брюки ноги. Он тоже был босиком, и она невольно заметила, какие у него длинные красивые ступни. Что еще там красиво?

– Мы оба знаем, что вы умная женщина, – произнес он. И начал расстегивать свободную белую льняную рубашку загорелыми, изящными и смертельно беспощадными пальцами. – Вы не упустите возможность получить надо мной любое преимущество, хоть эмоциональное, хоть физическое, и никогда не примиритесь с фактом, что это безнадежно. Раз уж чувства у меня искать бесполезно, так остается физическая сторона.

– Вы же заверяли меня, что ваше тело – просто хорошо налаженная машина, способная функционировать независимо от обстоятельств. Чем же это поможет мне?

– Неужели у вас отсутствует воображение, Женевьева? Вы и в самом деле думаете, все, что я говорю, – правда? Ложь – одна из трех ипостасей, в которых я поднаторел лучше всего. Насчет двух других вы уже в курсе.

Она взглянула на почти нетронутое блюдо и с надеждой спросила:

– Кулинарное искусство?

– Убийство. И секс.

– Но если вы такой искусный лжец, откуда мне знать, что это правда?

– Вам не узнать о моих способностях убивать, пока не станет слишком поздно, и, надеюсь, вы даже не осознаете, что происходит. Что касается секса… – Он развел руками: – Это на ваше усмотрение.

– Я собираюсь пойти спать. Без вас.

Но она не двинулась с места: просто не могла.

– Вы уже предупреждали. И вот все еще здесь. Не думаю, что именно этого вам хочется. Если не можете растопить мое сердце, всегда есть возможность попытаться взять надо мной верх, когда мое внимание так или иначе отвлечено. Я мог бы даже после уснуть – разве не так часто поступают мужчины?

– Не мои мужчины, – высокомерно заявила она.

Он улыбнулся.

– У вас нет никакого мужчины, Женевьева. И не было больше трех лет, с тех пор как вы перебрались в Нью–Йорк. Думаете, я не имею на вас полное досье? Я знаю, в какую школу вы ходили, как потеряли девственность, что предпочитаете на завтрак. Что у вас слабость к гонгконговским боевикам, французскому рок–н–роллу. Гарвардскую юридическую школу вы окончили третьей в группе и чуть не сошли с ума, что не окончили первой. Знаю, что вам нравится миссионерская поза, не хотите никому делать минет и редко кончаете. У вас нетерпимость к лактозе. Вперед, мисс Спенсер. Ставлю на то, что смогу заставить вас кричать от наслаждения.

Она почувствовала одновременно жар и холод. Осведомленность Йенсена в ее личной жизни была непостижимой и просто ужасала. Его ресурсы простирались куда дальше простого приобретения редкой содовой шипучки на Карибских островах. Если он уже внес столько сведений о ней в свою память, то осталось ли что там прятать?

– Нет, не сможете, – возразила Женевьева. Голос дрогнул.

Питер встал: ошибка с его стороны. Пока Йенсен вальяжно развалился в кресле, то выглядел почти безвредным, но когда встал в полный рост, Женевьева точно поняла, у нее против него нет никаких шансов.

– Вы всегда можете вытащить из–под матраса тот мясницкий нож и устроить мне мидоргазм. Тогда сами сможете убедиться, насколько это возбуждает.

– Ваша смерть не очень возбудит, – возразила она. – Удовлетворит – возможно, но возбудить… нет.

Он знал о ноже еще тогда, когда она прятала его. Есть ли вообще хоть что–то, чего он не знает?

– Если вы предпочтете устроиться в моей спальне, я вручу вам другой нож, – предложил тюремщик. – Вот видите? Я изо всех сил стараюсь угодить вам.

Он подошел к ней, и Женевьева призналась себе, что слишком поздно. Скорее всего, было поздно с того момента, когда она увидела его. Питер положил ей на плечи руки, скользнул ладонями под густые волосы и добрался до застежки на спине у ворота.

– Давайте, мисс Спенсер. Я подарю вам лучший оргазм, – насмешливо прошептал он. – У вас такого сроду не было. Докажите, что я не прав.

Она подняла лицо, чтобы поцеловать его, потому что знала: именно это и случится. Только чтобы спасти свою жизнь, твердила себе Женевьева, закрывая глаза. Ее единственный шанс спасти себя и Гарри. Девственница, возложенная на алтарь бога смерти.

Впрочем, никакая она не девственница, да и жертвоприношением здесь не пахнет. Она ощутила, как Питер ухватил сзади платье и дернул, и услышала, как посыпался каскад крошечных пуговок по плиточному полу, а ткань разошлась, открыв спину прохладному ночному ветерку.

Руки накрыли плечи, потянули вниз кафтан, и вот она уже стоит здесь, одетая только в крошечные лоскутки дамского белья, которые с таким трудом выбрала.

Взгляд синих глаз прошелся по ее телу, и порочный рот сложился в улыбку.

– Я надеялся, что вы предпочтете белье, – пробормотал Питер. – Куда забавнее, чем совсем ничего.

У него даже не участилось дыхание. Женевьева подняла руки и прикоснулась к его груди, где, будь у него сердце, она услышала бы биение. Ее сердце неслось вскачь. Его же билось медленно и ровно, как у отлаженной машины. Если машины имели бы сердца.

– Да, сердце у меня есть, – сказал он, накрывая ладонью ее руку и проводя ею под расстегнутой льняной рубашкой. Женевьева ощутила всей ладонью, кончиками пальцев на ощупь его гладкую кожу, чуть ли не ожидая, что, коснувшись, почувствует холод, но он был теплым, почти горячим.

– У вас есть сердце, – согласилась она.

Питер положил ладонь на ее грудь, Женевьева вздрогнула, продолжая стоять как статуя.

– А ваше несется во весь опор. Почему, Женевьева? Неужели вы боитесь меня?

– А разве не стоит?

– Да. Но вовсе не поэтому ваше сердце сильно бьется.

– Вы думаете, я вся трепещу от желания? – с трудом вымолвила она. – Я не так податлива.

– Вы просто детская забава, – прошептал он ей у рта, легко, как перышком, касаясь губами, хотя поцелуем это было назвать нельзя. – Все, что мне нужно сделать – лишь коснуться вас, и вы таете.

Она раздумывала, сможет ли пнуть его, но Йенсен уже предупредил ее, что это выводит его из себя. К тому же, кажется, она не могла воскресить в себе энергию прежнего негодования.

– Вы опоили меня наркотиком, – обвинила она его, пока он целовал ее шею, и Женевьева чувствовала его зубы на своей вене. А под ладонью сердце Питера билось все так же ровно и гладко.

– Я опаиваю вас прямо сию минуту, – прошептал он. – Существует не один способ сломить оборону женщины. – Он отвел в сторону тонкую лямку бюстгальтера и поцеловал плечо, и сердце Женевьевы сбилось с ритма.

– Довольно, – сказала она, отшатнувшись от него. – Я вам верю. Вы можете завести меня против моей воли и остаться невозбужденным. Я впечатлена. Может быть, вы подарите мне тысячу оргазмов, хотя в этом я искренне сомневаюсь, но мне неинтересно даже попробовать. Теперь позвольте мне уйти.

Но он поймал ее за запястье, притянул к себе, и не успела она понять его намерения, как Питер провел ее рукой по переду льняных брюк, по шокирующему свидетельству, что он далеко не безучастен.

– Кто говорит, что я не возбужден? – прошептал он. – Я просто знаю, как контролировать свое тело. Мой член, может, и хочет вас, но остальная часть меня не настолько подвержена жажде.

Женевьева попыталась отнять руку, но он был слишком силен: длинные пальцы сковали как наручниками запястье, удерживая на месте, и он прижался к ее ладони, медленно, раскачиваясь.

– Прекратите, – воскликнула она. – Вы больной ублюдок.

– Может быть, – согласился Питер. – Почему бы вам не попытаться найти мои слабые места?

– У вас их нет, – задыхающимся голосом парировала она.

– Откуда вам знать? – произнес он и поцеловал Женевьеву. Рука ее так и пребывала в ловушке, зажатая меж их тел там, где он стал еще тверже.

Она ожидала поцелуя собственнического и подавляющего. А поцелуй вышел медленный, гипнотизирующий, словно этот мужчина удовлетворял свое любопытство, пробуя ее губы, язык, ее кожу. Другой рукой он обнял Женевьеву и прижал к себе: почти обнаженное тело к мягкому льну. Платье лужицей собралось у ног между ними. Женевьева ощущала сердце Питера. Ровное биение служило ироничным контрастом ее бешеному пульсу, пока Йенсен целовал ее, неспешно, глубоко. Хмельной поцелуй лишь служил подтверждением того, что говорил Питер: он опаивал женщину в своих объятиях прямо сейчас, и ему не нужны были никакие химические препараты.

Но она не из тех, кто ищет забвение или освобождение в сексе. Секс вечно притаскивал с собой новоиспеченное множество проблем, порой худших, чем изначально, и Питер был прав: последние три года она прекрасно обходилась без интимных связей.

Не то чтобы в данный момент дела могли сложиться еще хуже. Йенсен ведь собирался ее убить – и ясно дал это понять, и она не видела путей спасения.

И постыдная, неминуемая правда состояла в том, что Женевьева собиралась переспать с ним. Она могла сколь угодно разубеждать его, отговаривать себя, но исход был заведомо предрешен. Мисс Спенсер собиралась предаться любви с человеком, который намеревался ее убить. Ну не извращенье ли?

Только это не будет любовью. Он трахнет партнершу, и она ему позволит, просто чтобы доказать свою правоту. Не то что он мог бы спать с ней и при этом не оставаться равнодушным и безучастным. Да на это способен любой мужчина.

А доказать, что Йенсен не столь всемогущ, как считает. Он сказал, что использует секс как оружие, но не на ту напал. Даже с нежным и ласковым мужчиной, который любил ее, Женевьева редко достигала чего–то вне пределов заурядного легкого всплеска удовольствия. И уж вряд ли ее ждет что–то новое с собственным убийцей: неважно, насколько хорош он. По его мнению.

Питер снова приник к ней, и она осознала, что он все еще слегка двигается, толкается, вдавливая ее пойманную в ловушку руку, так легонько, что Женевьева и не заметила, в слабом ритме, что отзывался во всем его теле. И ее.

– Вы думаете, не смогу? – прошептал он с едва различимым смехом.

Она и забыла, как хорошо он умеет читать ее, и гнев лишь сильнее разжег холодный огонь в ее животе.

– Не сможете что? Соблазнить меня? Не думаю, что мне дадут слово по этому поводу. Вы сделаете, что хотите, с моим участием или без оного. Вы просто не можете заставить меня наслаждаться этим.

– Нет, – возразил он. – Могу. В любом месте, в любое время. Пойдемте–ка в вашу спальню.

Женевьева была слишком испугана, чтобы протестовать. От невозмутимой решительности в его голосе, когда он взял ее за руку, ту самую, что держал прижатой к себе, душа у Женевьевы ушла в пятки. Питер повел ее по полутемной вилле. Пленница не стала сопротивляться, переступила через сброшенное платье и последовала за ним. В конце концов, какая разница? События закрутились и вышли из–под контроля уже несколько дней назад, а она все продолжает держаться и борется. По крайней мере, эту битву она точно выиграет.

Когда они дошли до ее погруженной в темноту спальни, Питер отпустил руку. Включил в ванной свет и прикрыл дверь, чтобы лишь через небольшую щель освещалась комната. Потом снял рубашку и бросил на статуэтку балетной танцовщицы.

– Не люблю камеры, – повернувшись к Женевьеве, пояснил он.

Откуда–то до нее донесся ее же голос:

– В этой штуковине есть камера? А я–то думала, что это шедевр Дега.

– Наверно, так и есть. Гарри без зазрения совести разрушит невозвратимо любой предмет искусства, если того требуют собственные нужды. Тут повсюду камеры. Ван Дорн любил быть в курсе того, что происходит вокруг него, и сам не возражал против публики.

– Почему вы говорите в прошедшем времени? Он что, уже мертв?

– Насколько мне известно, нет. Сомневаюсь, что Рено не подчинится моему приказу, когда дело дойдет до чего–то такого. Ступайте в постель.

Как она и боялась, он был прекрасен весь. Большинство англичан склонны к бледности и тощие, как щепки. У Питера же была загорелая золотистая кожа и отлично очерченные мускулы, и Женевьева уже знала, какова на ощупь его теплая, сильная плоть.

– Теперь я вижу, почему вы используете секс, когда другие виды оружия изменяют вам. Вы очень привлекательны, я бы решила, что женщинам трудно сопротивляться вам. И мужчинам, – добавила она.

– Это не последнее средство, к которому я прибегаю, Женевьева, – сказал он. И повторил: – Ступайте в постель.

Вообще–то, она уже слегка почувствовала какую–то незащищенность. Потому беспрекословно забралась в огромную кровать и скользнула под тонкотканные простыни.

Нет, – бросил Питер и сорвал покровы, откинув их вне досягаемости на пол. – Ложитесь на спину.

Что он сделает, если она попытается сбежать? Бросится ли за ней, ударит? Или еще хуже: даст ей уйти?

Она легла на подушки и в кои–то веки порадовалась, что плохо видит. И еще бы здорово набраться. Или накачаться таблетками, затеряться где–нибудь во времени и пространстве, там, где в жилы не проникнет паника и не устроит там свои танцы.

Питер подошел с боку кровати, сунул руку под матрас, вытащил мясницкий нож и положил рядом с Женевьевой.

– На всякий случай, вдруг вам понадобится, – пояснил он. – Не стесняйтесь, пользуйтесь.

– Вас что, это возбуждает? – не сумев сдержать гнев, сердито спросила она.

– Не скромничайте. Меня возбуждаете вы. И прекрасно это знаете.

– Я могла бы вас ударить ножом.

– Можете попытаться. Впрочем, не думаю, что вы даже вспомните, что в пределах досягаемости есть нож. И не думаю, что вы захотите чем–нибудь остановить меня.

Она потянулась и взяла нож, ухватившись за резную деревянную рукоять. Немецкая сталь – она без малейшего сопротивления вошла бы в плоть. Его красивую золотистую плоть.

– Испытайте меня, – воинственно заявила Женевьева.

Он прошел до двери, закрыл ее на замок, затем повернулся и посмотрел на Женевьеву от изножья массивной кровати.

– Я и собираюсь.

Ей это не нравилось, ни чуточки. Она во всем теле чувствовала то жар, то холод, вытянувшись в нижнем белье, которое предназначено было соблазнять, тогда как это последнее, чего Женевьева хотела. Пока он снимал белые одежды, она заставила себя смотреть на него, не отворачиваясь, как бы ей ни хотелось. Смотреть на голого мужчину было неловко, особенно на возбужденного – в прошлом она обычно старалась отвести взгляд в сторону.

Но на сей раз она просто не могла. Нельзя отрицать: он воистину великолепен, и Женевьева размышляла, как это повлияет на нее. Чем красивее мужчина выглядит, тем эгоистичнее ведет себя в постели – вот что она вынесла из своего ограниченного опыта. Если придерживаться этой истины, то Питер Йенсен станет наихудшим из ее любовников.

– Какое мужество, Женевьева, – тихо проговорил он, слишком хорошо ее зная. – Вы ведь, скорее, предпочли бы повязку на глазах?

– Я не такая извращенка.

– Не знаю… вы могли бы удивиться.

Питер двигался с такой стремительной смертоносной грацией, что она даже не поняла, что он успел броситься к ней от изножья кровати и схватить за запястье, когда Женевьева сжала в руке нож. Он вытянулся поверх нее, и она ощутила его каждой частицей тела – железные мышцы против ее колотящегося сердца, длинные голые ноги вдоль ее ног, твердый возбужденный член в соединении ее бедер. Жесткое лицо нависло над ней, рот почти вплотную приблизился к ее губам, но оставался Питер спокойным и безучастным.

– Я думала, вы не боитесь ножа, – собрала она последние остатки строптивости.

– Осторожность не помешает, – ответил он, поднося к губам ее запястье и целуя его. Она бы могла повернуть нож и рубануть его, казалось, Питер вообще едва пользовался какой–либо силой, чтобы сдерживать пленницу. – Но вы не заколете меня, Женевьева. Вы же знаете, что собираетесь делать, хотите того или нет.

Она машинально схватилась крепче за нож, Питер в ответ усилил хватку, и пальцы Женевьевы онемели. Она не собиралась отвечать ему, поскольку не было у нее ответа.

Бюстгальтер – всего лишь лоскутки кружев и ленточек, и ничего боле, и Питер расстегнул его и снял, затем взялся за бикини и просто разорвал: теперь Женевьева лежала полностью обнаженной и ничем не защищенной под ним.

– Так–то лучше, – тихо сказал он. – Мы сравнялись на игровом поле.

Она закрыла глаза, испугавшись неизвестно чего. Он не собирался причинить ей боль – если бы именно этого ждала, то меньше бы боялась. Женевьева нашла в себе силы оказать последнюю попытку сопротивления.

– Просто давайте покончим с этим, – произнесла она. – Мне становится скучно.

Горло перехватило, изобличив ложь в ее словах, сказанных прохладным тоном, но, с другой стороны, на самом деле она и не надеялась никого одурачить.

– Повинуюсь, мэм, – заявил Питер. И без предупреждения развел ей ноги и внезапно резко вошел в нее, от чего Женевьева потрясенно задохнулась.

Секунду они оба лежали, не шевелясь.

– Вот как, и почему я не удивлен, что вы влажная? – пробормотал он, глядя сверху на нее.

Она попыталась что–нибудь промолвить… что угодно, но не смогла. Потом почувствовала его сильные ладони: он подтянул ближе ее ноги и закинул себе на бедра. Она вцепилась в простыни. Пристроив ноги Женевьевы, Питер освободил ее запястья и положил ее руки себе на плечи.

– Вам лучше держаться за меня, мисс Спенсер. Это будет жаркая скачка.

Вряд ли сработает, тупо подумалось ей. Он даже не поцеловал ее, никак не погладил, не пустил в ход ничего из стандартного набора предварительных ласк.

И все же она была влажной. Возбужденной, какой себя никогда прежде не ощущала. А он даже не двигался.

– Не смотрите такой раненой птицей, милая. Вам должно нравиться это занятие.

Он чуть отодвинулся, только чуть–чуть, потом снова вошел и едва пошевелился, словно мигнул свет, и Женевьева опять задохнулась.

– Я не хочу… – запротестовала она.

– Нет... хотите.

Да, хотела. Он начал двигаться, медленно, очень медленно, словно задействована была лишь та единственная его часть, между его ног, между ее бедрами. Женевьева закрыла глаза, стараясь отгородиться от него, но он был повсюду: на ней, под ней, внутри нее.

Она приговаривала себе: «неважно». Он просто пытается утвердить свое, старается разрушить все, что у нее еще осталось, но сражаться она не могла, бороться с ним, бороться с этим медленно нарастающим откликом, посылающим мерцающий свет по всему телу. Она тяжело дышала, хрипло, заглатывая воздух. Казалось, это лишь подстегивало, побуждало Питера проникать еще глубже, и Женевьева сделала ужасную ошибку, что не закрыла глаза.

Он упирался в матрас, поставив руки по обе стороны от нее. Ледяные глаза распахнуты, настойчиво и напряженно глядя ей упорно в лицо, пока он продолжал свой монотонный порочный ритм, двигаясь, двигаясь, еще, еще, твердый, возбужденный и проникающий до самой ее глубины.

– Давайте, мисс Спенсер, – шептал он. – Докажите, что я не прав. Не хотите кончить со мной внутри? Не хотите доставить мне такое удовлетворение? Желаете удержать это от меня? Доказать мне, какое я самонадеянное тщеславное ничтожество. Вы ведь можете отказать себе? Вы ведь хотите?

Как он умудрялся все это проделывать, да еще неспешно размеренно толкаясь членом, держась на руках, не притрагиваясь, а только говоря с ней, мучая этими тихими насмешливыми словами?

Она не в состоянии была отвечать, потому что не понимала, о чем он спрашивает, почему изводит ее.

– А соски–то твердые, мисс Спенсер, а ведь в комнате тепло, – шептал он. – Почему у вас соски твердые?

Она снова закрыла глаза, пытаясь отрешиться от него, но однако руки сами собой скользнули ему на шею, притягивая ближе, чтобы ощутить всего, тело к телу, а не только лишь единственное соединение между ними. Питер весь пылал, покрытый тонкой пленкой пота, но сердце билось ровно, равнодушно.

Все вырывалось из–под контроля. Тело трясло, и никак она не могла остановить эту дрожь. Он завладел всем, и тело Женевьевы больше ей не принадлежало. Оно стало его, в безраздельном пользовании, и Питер творил с ним, что хотел. Если она расслабится, то волна наслаждения первой накроет ее, Женевьева это понимала, и он удовлетворится и оставит ее в покое, но она не могла. Не могла пойти на это. Не может да и не будет, не отдаст ему победу. Напряжение насквозь пронзало ее, и в отчаянии она изо всей силы вцепилась в него, вонзив ногти, царапая его, сражаясь за нечто недостижимое.

– Кто победит, мисс Спенсер? – шептал он ей в ухо. – Ваше тело или разум?

Она могла бы без колебаний ответить ему, да только потеряла голос. Сейчас Питер задвигался быстрее, и ей пришлось поневоле встречать его выпады. Он крепко держал ее бедра и двигал навстречу себе, доставая так все глубже и глубже, скользкий, горячий и мощный. И ей захотелось кричать, но звука не было, лишь удушливый всхлип.

– Вы же хотите, – продолжал шептать Питер ласковым и спокойным тоном. – Боретесь с собой, но хотите. Лишь одна «маленькая смерть» – ничего безвозвратного. Отдайтесь мне, Женевьева. Дайте мне ее прямо сейчас.

Не стоило так уступать. Это прошло сквозь нее, как вспышка молнии, электрический шок: тело болезненно выгнулось на кровати, голова мотнулась назад, и Женевьева открыла рот, чтобы закричать.

Он зажал ей рот ладонью, чтобы заставить замолчать, и она кончила, погибла, ее тело конвульсивно сжалось вокруг него, в каком–то нескончаемом выбросе напряжения продолжая двигаться. И снова. И снова. Утопая все глубже. Она не могла вздохнуть, вгрызлась в его руку, со всей силы, пока ее тело рассыпалось в электрических искрах, исчезавших в ночи, пока совсем ничего не осталось.

Женевьева не могла пошевелиться. А только способна была лежать, вспоминая, как нужно дышать, медленно начиная возвращаться в темную комнату, в эту помятую постель, к человеку, что лежал поверх нее и все еще внутри нее. И все еще возбужденному. Моргая, она ошеломленно открыла глаза.

Он сверху глядел на нее, холодным оценивающим взглядом синих глаз. И даже не запыхался.

– Не могли бы вы отпустить мою руку? – спросил Питер самым что ни на есть вежливым тоном.

Потом соскользнул с нее, лег рядом, потный, но внешне равнодушный.

– Простите, я не воспользовался презервативом, – вдруг сказал он. – Обычно я предпочитаю не оставлять после себя беспорядок.

– Учитывая обстоятельства, думаю, вряд ли это имеет значение.

На беду получился какой–то невнятный шепот, а не пресыщенный скучающий тон, который пыталась изобразить Женевьева. Зато она получила ответ на свой вопрос. Ее так захватил собственный всепоглощающий отклик, что она даже не была уверена, соизволил ли он кончить. Влага между ног свидетельствовала, что все–таки это произошло.

Женевьева повернулась и посмотрела на него, положила ладонь на его грудь, где предположительно было сердце. Ничего, кроме ровного спокойного ритма. Ее глаза встретились со взглядом Питера, и он пожал плечом, легкая улыбка вышла почти извиняющейся.

– Я вас предупреждал, – произнес он.

– Вы предупреждали, – вторила Женевьева, пристально всматриваясь в него. Глаза – зеркало души, как говорят. В его же случае в зеркале отражалась пустота.

Женевьева как–то умудрилась сесть, хотя ощущала такую слабость, что ее покачивало. Нужно уйти от него, даже если ей придется ползти по полу. Йенсен испытал оргазм, сомнений не было, но все еще находился в возбуждении. Значит, полностью не кончил, конечно же. Просто прекрасно доказал свою точку зрения: он может заставить кончить партнершу, позволив себе лишь самый слабый физиологический отклик.

И она точно не хотела, чтобы Йенсен доказывал эту истину снова.

– Я иду в ванную, – предупредила Женевьева. Запретить он ей не мог.

– Вы не можете смыть меня с себя, Дженни, – тихо сказал Питер, закрывая глаза. – И никогда не сможете, как ни старайтесь.

Она не ответила. Да и что могла сказать, когда знала, что он прав? Прав буквально во всем.

Просто вытянула простыню из кипы покрывал и завернулась в нее. Питер не шевелился. Должно быть, заснул, сомнительный знак, что он, в конце счете, может, и человек.

Ей было все равно. Ее опустошили до дна, она проиграла. Она – это лишь запачканная женщина в простыне, побредшая по темному дому в предрассветной мгле, понявшая, что сегодня подходящий день, чтобы умереть.

На краю бассейна эта женщина скинула простынь и вступила в воду, чувствуя, как та принимает ее в теплые материнские объятия.

И погрузилась на дно, дав водам сомкнуться над головой.

«К этому времени девушка, должно быть, мертва», – думала мадам Ламберт, принимаясь за сэндвич с яйцом, если Питер решил следовать приказу начальницы. Скверное решение, но, в конечном итоге, необходимое. Один из тех ужасных моментов, когда нужно делать выбор. И главнокомандующему приходится выбирать ради великих целей. Прежде ей не доводилось принимать таких решений, и это неотступно преследовало ее, когда даже такую малость пришлось совершить.

Может, Питер не получил ее инструкций. На последний вызов он не откликнулся, хотя, возможно, был слишком занят. Или получил инструкции, но решил им не подчиняться. Прежде за ним такого не водилось: приказам он следовал как машина, без сожаления или удовольствия, с застывшими в глыбе льда душой и совестью.

О, Боже, мадам так надеялась. Надеялась, что в кои–то веки Питер согласился со своим нутром, а не с инструкциями. У Изобел не было выбора, потому она отдала приказ. Если Питер медлил или решил не убивать девушку, то хватило бы времени доказать, что она безобидна.

Время. Время у них истекало. У них имелся еще один ключ к «Правилу Семерки» – Такаши О'Брайн находился в главной резиденции Ван Дорна и ухитрился найти ниточку к алмазным копям в Африке, на которых задействованы тысячи рабочих. И снова месторождения принадлежали Гарри, и он не предпринял усилий избавиться от них. Если запланированный взрыв произойдет, будет кровавая мясорубка, и никто не подумает, что Ван Дорн как–то к этому причастен. Он ведь потеряет кучу денег.

Так почему он это устраивает, если дело не в деньгах? Что им движет: вожделение, месть, чистая скука? Может, даже все вместе. Ван Дорн – испорченный ребенок, который любит яркие игрушки и мощные взрывы.

И Изобел окончательно поняла, на какое точно время некоторые из этих шумных взрывов назначены. На двадцатое апреля. И от этой внезапной догадки ее пробрало холодом до самых костей.

Глава 11

Питер Йенсен не позволял себе уснуть. Ведь это потакание слабости, нечто, что может и подождать до того, как миссия будет завершена. Между тем он смежил веки и дал ощущению физического удовлетворения омыть свое тело, выключая при этом разум. Питер не принадлежал к тем людям, что позволяли сожалениям и ошибкам влиять на свою жизнь. Уложить Женевьеву Спенсер в постель – самая что ни на есть ошибка. И он ни минуты не сожалел о ней.

Женевьева выглядела такой ранимой. Надо сказать, из спешно собранной информации, которую Йенсен получил на нее, совершенно очевидно, что он просто–напросто подарил ей самый лучший оргазм в ее жизни, а вместо того чтобы впасть в довольное мурлыканье, она выглядела, словно разлетелась на кусочки.

Питер собирался затрахать ее до такой степени, чтобы она уснула, и тогда у него освободилось бы несколько часов на то, чтобы поразмыслить, что же ему с ней делать. А вместо того он лежал один в каком–то потрясенном состоянии после совокупления, в то время как она, должно быть, где–то бодрствует.

Не самая лучшая партнерша из тех, кого он имел когда–то. Далеко не лучшая. Он спал с женщинами, которых тренировали для такой профессиональной работы, у него были романы с женщинами, которые любили секс и собственное тело и знали, как извлечь лучшее из того и другого. Питер занимался сексом с безумно, до отчаяния влюбленными в него женщинами и даже с теми, кто ненавидел его. И принялся размышлять, не входит ли в эту последнюю категорию Женевьева. Вероятно, входит.

Он даже когда–то спал с женщиной, в которую был влюблен. Хелена была хрупким беспризорным существом с наивным взглядом огромных глаз, с нежным ртом. Йенсен вытащил ее из объятого войной Сараево и к тому времени как привез в Англию, влюбился в нее. Хелена была нежной, щедрой любовницей, и он бы умер за нее. Что чуть не случилось.

Тогда он был моложе, разумеется. И за тридцать восемь лет суровой жизни именно тогда единственный раз позволил себе слабость. У него все еще сохранился шрам от ножа, которым возлюбленная пыталась его зарезать. В Комитете не удосужились предупредить своего агента, что под невинной внешностью скрывалась убийца и предательница, чье мастерство равнялось его собственному. Почти равнялось.

Женевьева Спенсер была рассерженной, обидчивой и в высшей степени неопытной, насколько он доверял своему суждению, а ему Питер мог доверять. Он рассчитал заранее, как возьмет ее, и не последовало никаких сюрпризов – она ответила в точности, как ей и было предназначено. Нет, не совсем так. Один значительный сюрприз все же был.

Собственный отклик Питера Йенсена.

Он был экспертом по части избавления от мучительных мыслей, что сейчас и проделал. Он не мог позволить себе валяться в постели, мечтая о скованной адвокатше, которая перестанет существовать для него через несколько коротких часов.

Что–то она слишком долго гуляет. Его инстинкты неожиданно заговорили в полную силу, и Питер вскочил с кровати, почувствовав самый жуткий холод в своей жизни.

Ее тело качалось лицом вниз в бассейне, длинные волосы в воде нимбом окружали голову. Секундой позже Йенсен уже был в бассейне рядом с Женевьевой, перевернул, извергая проклятия, отводя волосы с ее лица.

Она, вся бледная, безвольно повисла в руках Питера, а он в бешеной ярости тряс ее, продолжая сыпать ругательствами:

– Идиотка! Глупая долбанная сука! Что, твою мать, ты вытворяешь? У тебя совсем мозги отсохли?

Она закашлялась, обдав его хлынувшей изо рта водой, моргая, открыла глаза и прохрипела:

– Избавляю тебя от хлопот.

Питер снова пуще прежнего затряс ее. Ему было плевать, что он делает ей больно, плевать, что останутся синяки. Дичайший гнев ослепил его.

– Зачем? – вопрошал  Питер. – Ну, подумаешь, секс. Это же не причина изображать тут из–за меня Офелию. Ради Бога, Женевьева, мы же просто трахнулись.

Но это потерянное выражения человека, у которого отняли все, не исчезало из ее глаз. Глаз, с вызовом смотревших на него последние сорок восемь часов. Глаз, которые теперь были полны слез.

– Как ты мог сотворить такое со мной? – шептала она. – Ты забрал все. Как ты мог?

У него в самом деле не осталось выбора. Питер сгреб ее в охапку и крепко–крепко прижал к себе. Он полностью уничтожил свою пленницу. Самое искусное, что агент Йенсен умел делать, то, что ему удавалось лучше всего. Он должен быть доволен. Миссия завершена. А вместо того он чувствовал себя так, словно сам потерял все.

Женевьева не боролась с ним – у нее не осталось сил. Просто позволяла себя обнимать, уткнувшись лицом ему в грудь в доходящей до пояса воде, а через секунду прошептала:

– Твое сердце так колотится. Почему?

Питер даже думать не хотел об этом. Несмотря на тропический воздух и теплую воду, его трясло.

– Больше так не делай, – хрипло произнес он.

– У меня ведь нет ни единого шанса, да?

Он взял Женевьеву за подбородок, повернул к себе ее лицо. Закрыл глаза и на долгое мгновение прислонился лбом к ее лбу. И потом поцеловал.

Это была еще худшая ошибка, чем секс. Поцелуй отмел оборонительные рубежи в сторону и оставил Питера совершенно беззащитным. Он целовал женщину в своих объятиях так, словно больше никогда не собирался выпускать из рук, глубоко, страстно, будто любил ее. Целовал, как никого и никогда в жизни.

Будь он кем–то другим, ему захотелось бы рыдать. Он же просто целовал: щеки, веки, шею, рот Женевьевы. Вцепившись в него, она платила тем же. Подхватив ее на руки, Питер двинулся туда, где было глубже, пока они не очутились на плаву в середине бассейна. Женевьева отчаянно поцеловала своего спасителя, чувствуя, как твердеет его плоть. Запуталась пальцами в его длинных мокрых волосах и снова принялась целовать. И не отрываясь продолжала целовать, когда тело в воде стало легче, и пришлось обхватить Питера ногами. Целовала, когда он соединил их тела.

Все происходило медленно. И так нежно. Ее губы, поцелуи – это было столь же важно для Питера, как и то, что творил между ее ног, пока что–то не изменилось, и он почувствовал, как закручивается, растет ее жажда. И тогда толкнул Женевьеву спиной к стенке бассейна и с силой прижал ее там, а потом все произошло напористо и быстро. На сей раз, когда Женевьева кончила, ее партнер позволил ей кричать, не заботясь, что кто–то услышит, и упивался этим звуком, пока ее тело заходилось в нескончаемом оргазме, поглотив и Питера. И не отпускал ее, предоставив ей освобождение, подождал, пока она вновь не обрела дыхание, а потом начал все заново.

В этот раз все произошло быстро, и Женевьева принялась всхлипывать, уткнувшись ему в плечо, вцепившись в него мертвой хваткой.

– Пожалуйста, – шептала она. – Пожалуйста.

Питер понимал, что ей было нужно. Он забрал у нее все, и сейчас она хотела равноценную жертву. Ему стоило бы отстраниться, дать воде охладить его.

– Пожалуйста, – попросила Женевьева.

И он сдался. Он бился в нее. Раз, другой, все сильнее, все неистовей. И потом с хриплым вскриком потерялся, наполняя ее, иссушая себя, выплескивая в нее тело и душу.

Они бы ушли на дно оба, если бы Женевьева инстинктивно не подняла руки и не схватилась за поручень.

– О, черт, – обессилено произнес Питер, оттолкнулся и устремился в середину бассейна, оставив ее, повисшую на поручне и пристально смотревшую на него, удалявшегося.

Ранимости как не бывало. Губы Женевьевы опухли от его поцелуев, и если Йенсен сосредоточился бы на этом, то наверняка снова бы возбудился. Поэтому он отвернулся и поплыл к тому концу бассейна, где было мелко, и выбрался из воды.

Женевьева не двигалась с места. Почти совсем рассвело, и она, наверно, вполне отчетливо видела Питера, пока он шел к ней. Подойдя, наклонился и без усилий вытащил ее из бассейна. С нее стекала вода. И Женевьева, мокрая, обнаженная, стояла перед ним.

Питер взял ее за подбородок и поцеловал. Коротким жестким поцелуем, который должен был подсказать ей, как потерян был ее тюремщик.

– Тебе нужно поспать, – сказал он, беря брошенную ею прежде простыню и закутывая Женевьеву с ног до головы. Потом поднял на руки – и ощутил, как ее охватило пробудившееся любопытство, но не обратил на это внимания. Она оказалась легче, чем ожидал Питер, и он без труда понес ее обратно в дом.

Нести Женевьеву обратно в ее спальню Питер не хотел.  Взять в свою комнату – не мог. Вариантов было хоть отбавляй, поэтому он просто опустил ее на мягкий диван в гостиной и повторил:

– Постарайся уснуть.

Женевьева снизу смотрела на него. Он все еще был бесстыдно обнаженным, и она не могла не заметить теперь его постоянную, вечную эрекцию из–за нее. Но закрыла глаза, ни слова не говоря, и секундой позже провалилась в сон.

Маленькая адвокатша ничуть не притворялась, что спит, ей не хватило бы мастерства. Она недостаточно хорошая актриса, чтобы разыграть что угодно. Просто измучена, одурманена сексом и бурными эмоциями. Питер мог бы сейчас наклониться и спокойно убить ее, быстро, безболезненно, одним мановением руки.

С каким–то отдаленным, горьким весельем он понял, что эрекция пропала. Женевьева бы была довольна, если бы узнала, что он не тащится от мысли о ее убийстве – совсем наоборот.

Впрочем, смерть никогда его не возбуждала в сексуальном плане. Это просто необходимая работа, и потому Питер был куда более ценным сотрудником, чем те, кто делал ее ради того, чтобы испытать возбуждение. Вроде Рено.

Питер не собирался убивать Женевьеву. Он осознавал сей факт уже долгое время, считай, почти с самого начала, хотелось ему признать это или нет. Он холодный аморальный ублюдок, но есть некая черта, преступить которую не смог бы. В том числе убийство невинных, мешавшихся на дороге.

«И Женевьева всего лишь такая жертва. И не более», – с усмешкой сказал он себе. Она могла бы быть кем угодно, и его решение от этого не изменилось.

И то, что он с ней спал, дал случиться этому странному дополнению, не имело с его задачей ничего общего. Он мог продолжать себе так твердить и, может, в один прекрасный день сам в то поверит.

Все же агент Комитета играет за хороших парней, и его работа – убивать преступников, а не людей, попадающихся на пути.

И Питер Йенсен в точности займется этой работой, без удовольствия или угрызений совести, через несколько часов, которые быстро пронесутся. Как только примет меры по отношению к Женевьеве.

Гарантировать ей полную безопасность он не смог бы – слишком многое стоит на кону. Но мисс Спенсер – умная женщина, и Питер может оставить ей след из крошек, которые даже ребенка приведут к спасению. И если уж совсем повезет, она никак не раскусит, что именно тюремщик позволил ей уйти.

Если Женевьева будет думать, что спаслась благодаря собственным талантам, то это вернет ей кое–что из того, что он забрал у нее. Какое, казалось, ему дело до этого, но Питер не мог иначе.

Он работал с привычной отдачей. И когда оставлял записку подле спящей Женевьевы, то лишь на мгновение замешкался. Йенсен нарушил основной принцип – не доверять ничего бумаге, не оставлять после себя ничего. Он совершил и то и другое, но ему было наплевать. Записка погибнет в грядущем пожаре – и не останется способа проследить его. Все следы заметены.

Он посидел около Женевьевы на корточках, пока та спала. Ему страстно хотелось убрать с ее лица влажные пряди, поцеловать напоследок и, возможно, убедить себя, что этот поцелуй ничего не значит.

Но Питер был не настолько глуп, чтобы испытывать судьбу. А вдруг Женевьева проснется, а вдруг он обнаружит: поцеловать ее – означает все, чего он так боялся?

Но Айсбергу не положено чего–то бояться. Он позволил себе лишь на секунду подержать над ней ладонь. Искушение, какое искушение.

А потом повернулся и ушел. Навсегда.

Последний день ее жизни был в разгаре, а Женевьева лежала, закутанная как мумия в гостиной на диване, словно в силках.

Ей хватило секунды, чтобы высвободиться из укутавшего ее покрывала. И чуть не пропустила записку на стоявшем рядом мраморном столике. Содержание было кратким и по существу.

«Не заходи в мою комнату».

Как можно не заходить в его комнату, когда даже представления не имеешь, какая комната его в этом беспорядочно устроенном замке? Что сделал Питер, устроил мины–ловушки, только бы она не встряла в его планы?

Женевьева опять завернулась в простыню и встала. Дом был окружен зарослями, но через высокие от пола до потолка окна она видела океан, как его мог созерцать всякий. Сколько людей на острове? Трое? Питер, Ханс и Рено, грубая сила. Кто–то еще участвовал в операции и отплыл на яхте Гарри.

И разумеется, на острове находился Гарри, живой или мертвый, – такая же жертва, как и она. Может, Питер ушел, чтобы точно так же заняться с ним сексом? Ведь он в порядке вещей занимался этим прежде, когда был на задании, или так только говорил ей.

Но, с другой стороны, ему незачем спать с Гарри. С ним Питер уже сделал, что хотел.

И ее ему тоже незачем было затаскивать в постель. Вообще. Однако он это сделал. И наконец, наконец–то она почувствовала, как он дрожит в ее объятиях, как бешено скачет его сердце. Из–за нее.

Был ли это триумф или в конечном счете поражение? Да неважно. Время выходило, и Женевьеве не стоило терять ни минуты, размышляя тут о Питере Йенсене. Она не может себе этого позволить.

«Виктория Сикрет» и микроскопические бикини отпадают, так же как и длинные кафтаны, в которых она могла запутаться, если попытается бежать. А Женевьева подозревала, что мог появиться реальный шанс.

Ее сброшенная одежда исчезла, за что, несомненно, нужно благодарить Питера. Рядом с кроватью на полу лежал мясницкий нож, не испачканный, к сожалению, его кровью.

Женевьева подтянула повыше простыню, пытаясь отогнать мысли о «Доме животных» с их вечеринками в тогах. У нее не было настроения думать о безумных комедиях. Разве что о «Большом побеге». (американский фильм о побеге военнопленных из немецкого лагеря во время Второй мировой войны – Прим.пер).

Но она не может бежать, завернувшись в тряпку. Здесь должна же быть какая–нибудь одежда – хоть какие–нибудь дорогие спортивные костюмы Гарри. На яхте такая одежда вполне ей подошла – можно что–то подобное поискать здесь, надеясь не навлечь на себя смерть от ловушек Питера.

Женевьева замешкалась над ручкой двери, что вела в смежную комнату, боясь, что вот сейчас последует убийственный удар током, но дверь легко поддалась под ее рукой. Еще одна спальня, на сей раз никакой запасной одежды.

В трех других то же самое. Остались еще две – одна хозяйская и еще одна небольшая. Питер выбрал бы комнаты Гарри, как выбирал все, что имело отношение к Ван Дорну, поэтому Женевьева оставила большую спальню напоследок, а открыла маленькую. Комнату у кухни, надеясь, по крайней мере, на униформу горничной.

И просчиталась. Это оказалась комната Питера – меньше, чем покои для гостей, скромная и практичная комната для слуги, каковым он притворялся.

Скользящие двери вели наружу, и Женевьева отчетливо увидела дорожку в зарослях, которая вела прочь от роскошной тюрьмы. Неужели совершить побег так легко?

Женевьева повернулась и застыла. На столе лежала тщательно нарисованная схема, изображенная твердой рукой человека, обращавшего внимание на мельчайшие детали. Начертанный план дома, включая систему безопасности, и всего острова. Питер разработал план своего собственного отхода, наверно, как и всегда, укомплектованный продуктами, радио, горючим, с дальнего конца острова. Если бы Женевьева смогла добраться туда и спрятаться, пока они уйдут, а потом вызвать по радио помощь, предполагая, что сможет разобраться, как оно работает. У нее тогда есть приличный шанс в конце концов выжить просто потому, что Йенсен недооценил ее находчивость.

Недооценил ли? На столе лежал пистолет, девятимиллиметровый «лагер» с полной обоймой. Большинство людей не знало бы, как им пользоваться, но этот пистолет был похож на тот, из которого Женевьева училась стрелять после нападения. Она так и не стала метким стрелком, но, по меньшей мере, представляла, как целиться и стрелять, а, может, этого и будет достаточно.

Итак, неужели вдруг Питер стал так небрежен? Или он передумал ее убивать, хотя сказал, что не может позволить себе такую роскошь?

Да не важно. Нельзя терять время, раздумывая над этой загадкой: нужно сосредоточиться на том, как убраться отсюда побыстрее. И очутиться в безопасности.

Женевьева нашла в его шкафу большую белую футболку и брюки–хаки. Брюки были похожи на те, что она обрезала на яхте – оказывается, она носила одежду не Гарри, а Питера. Не стоило придавать этому значения. Однако оказалось важно.

Она не стала беспокоиться насчет нижнего белья. Оделась, подобрала пистолет, сунула его за пояс штанов и натянула поверх футболку. Придется идти босиком: Маноло Бланник давно приказали долго жить, а ее стопа, пусть и десятого размера, утонула в обуви Питера. Что ж, как–нибудь обойдется.

Женевьева постояла над схемой, запоминая каждую деталь. Может, он не поймет, что она здесь была, если бумага останется на месте, но у мисс Спенсер была почти фотографическая память, не утратившая силу даже в таких напряженных условиях. Нужно только запомнить путь к бункеру. И где они держали Гарри.

Она идиотка, если даже рассматривает попытку спасти его. Что адвокатша из Нью–Йорка могла противопоставить трем мужчинам, которых можно описать только как террористов? Они считают, что выступают на правой стороне, но это не делает их менее ужасными. А в последние несколько лет Женевьеве с трудом удавалось даже отличать, кто хороший, а кто плохой парень.

Хладнокровно идущие на убийство мужчины не могут быть хорошими. Мужчины, следующие приказам и беспрекословно убивающие, были злом. И неважно, насколько красивым злом.

Не будь у нее оружия, Женевьева бы даже не подумала о спасении Гарри. Без пистолета она совершенно бессильна и могла бы лишь бежать и прятаться.

С оружием у нее есть крошечный шанс спасти Ван Дорна. И она никогда не сможет жить в согласии сама с собой, если не попытается.

Женевьева расправила плечи, откинула назад спутанные длинные волосы и пошла к открытой двери. Йенсен говорил, что каждая дверь, окно, любой выход в этом разбросанном строении находятся под электрическим током, который может прикончить беглянку. На схеме вычерчена система безопасности, но там не было ни единого признака прилагаемой электрической схемы, и Женевьева не рискнула попытаться проверить это.

Она могла только выйти через дверь, на свободу. И если погибнет при этой попытке, то так тому и быть. Так или иначе, Женевьеве Спенсер предстояло умереть.

На всякий случай она перепрыгнула через порог, стараясь никак не коснуться дверной рамы. И невредимой приземлилась на мягкую почву по другую сторону. Глубоко вздохнула, надеясь почувствовать чистый воздух свободы, но гниющая тропическая растительность пахла тяжело и незнакомо. Женевьеве нужно очутиться подальше от яхт, моря и островов. Если она вернется целой и невредимой в свою квартиру в Нью–Йорке, то оттуда больше никуда ее не выманить.

Конечно, технически, Манхэттен – тоже остров. Но он таким не кажется, а представляется основательным и безопасным районом, где приходится остерегаться только насильников и уличных грабителей–наркоманов.

И сумасшедших, на самолетах врезающихся в здания. Может, мисс Спенсер жила в выдуманном мире, воображая, что все было надежным?

Если на то будет Божья воля, у нее еще хватит времени поразмыслить над этим. А между тем ей нужно добраться туда, где они держат Гарри, и посмотреть, жив ли он еще. Если нет, то она сможет с чистой совестью бежать.

И это самое лучшее, на что Женевьева могла надеяться.

Глава 12

Пробираясь в джунглях, Женевьева старалась двигаться бесшумно, как крадущаяся кошка, но опасалась, что больше похожа на слона в посудной лавке. Перво–наперво, ошибкой было облачаться в белую футболку, следовало выбрать что–то более темное, менее заметное, чтобы слиться с окружающим миром. Женевьеве просто не доводилось прибегать к каким–то уловкам вне зала суда. Ни в каком кошмарном сне она не могла бы представить, что ей придется спасать свою жизнь, убегая с заряженным оружием за поясом, которое Женевьева готова была пустить в ход. Что если и впрямь придется стрелять в кого–нибудь?

Что если придется стрелять в Питера?

Она бы выстрелила, это даже не обсуждается. Не колеблясь и без раздумий. Пока не поздно.

Но такое вряд ли произойдет, мрачно решила Женевьева. Жизнь часто ставила ее перед трудным выбором, но убийство Питeра Йенсена слишком жестоко даже по меркам откровенно садистского мироздания.

Ни к чему напрасно тратить время на эти «а что если». Времени совсем не осталось.

Женевьева выставила пистолет, подкрадываясь к задней стенке сарая, где содержали Гарри, если верить тому плану острова. Не было слышно ни звука – никакого храпа погруженного в наркотический сон человека. Неужели поздно?

Прижавшись к стене, она осторожно выглянула из–за угла. Сбоку здания имелось оконце, но оно было затемнено изнутри, и Женевьева ничего не могла рассмотреть. Она подождала, затаив дыхание, несколько долгих секунд, и против воли память вернула ее к тому, как пришлось прятаться на яхте в подсобке, только чтобы после изнурительного выжидания оказаться лицом к лицу с заклятым врагом.

Если он в самом деле заклятый враг. Он был ее любовником – то, что происходило между ними физически, эмоционально, делало этот факт неопровержимым. Нет, все не так. У Питера нет эмоций, это только Женевьеву чувства подмяли под себя.

Но его сердце грохотало, его сильное тело тряслось, когда он держал ее в руках. Это не имело смысла, на Питера такое вообще не похоже, но сейчас у нее не было времени со всем этим разбираться. Если она выживет, то сможет сколь угодно долго препарировать безумие, что нашло на нее в последние тридцать шесть часов.

Она не могла ждать вечно. Кругом все так же стояла тишь да гладь. Женевьева набрала в легкие воздуха, вынырнула из–за угла... И в результате наткнулась на открытую дверь, а поблизости никого: ни Ван Дорна, ни его похитителей.

В грязи остались две глубокие борозды, – кто–то утащил обмякшее тело Гарри к главному дому. Либо Ван Дорна накачали наркотой так, что он не мог идти сам, либо…

Но в сарае не было крови, на земле тоже. Впрочем, это ничего не доказывало – есть много способов бескровного умерщвления людей, и Питер наверняка знал их все.

Женевьева оглянулась через плечо. В голове у нее ясно всплыл путь к дальнему концу острова, к скрытому бункеру.

Но Гарри тащили обратно к вилле. И Женевьеве придется туда шагать, нравится ей или нет.

Сначала она услышала шум – хрюкающие, стонущие звуки, которые издавал человек, боровшийся с чересчур тяжелой ношей.

Точнее, два человека. Когда донеслись их голоса, Женевьева с облегчением вздохнула: ни один из них не принадлежал Питеру.

Они слишком увлеклись спором, чтобы заметить чье–то приближение.

– Ты говорил, что моя работа закончится, когда я установлю заряды. – Должно быть, это Ханс. – Я уже достаточно наломал всякого дерьма на этом задании.

– Именно ты всадил ему лишнюю дозу наркоты, – ругался Рено. – Ты же не ждешь, что его светлость побеспокоится о старине Гарри? Йенсен же у нас мозговой центр, и нам же лучше исполнять беспрекословно, что он говорит.

– Да меня бесит, что он провел последний день в любовном гнездышке миллиардера с приличной бабой в свое удовольствие, когда мы торчали в джунглях. Меня зажрали просто эти кровососущие.

Компания добралась до задворок виллы, и если там был какой ток, то его отключили: груз через ворота был благополучно протащен.

– Вот почему ему платят большие бабки, – кислым тоном говорил Рено. – Посиживает сейчас на палубе яхты, попивая джин с тоником, и ждет, когда мы вернемся, до того как он свалит отсюда. Считай, тебе благодеяние. Мы оба расходный материал, и ты это знаешь – никому дела нет, если он просто оставит нас здесь сгинуть вместе с половиной острова. Правда, у Йенсена репутация, что он не бросает своих людей, даже раненых. По крайней мере, хоть этим можем утешиться.

– Ему же хуже, если он нас тут оставит, – пыхтел Ханс, затаскивая Гарри на бетонное патио и сваливая лицом вниз. Тот не пошевелился. – Заряды устанавливал я, и только я знаю, как их взорвать так, чтобы похоже было на утечку газа. Йенсен слишком озабочен, чтобы не нарушить планы, даже если бы ему хотелось.

Рено схватил одно из массивных плетеных кресел и подтащил вперед.

– Двигай вперед, задница. Нужно тут заканчивать и убираться отсюда. Меня дрожь пробирает от этого места.

Вдвоем они затащили Гарри на кресло. Тот сидел, свесив голову, но явно живой. Он издал невнятный звук, и Ханс засмеялся.

– Вот тебе пример, что деньгами не все купишь, лягушатник, – сказал Ханс, быстро и четко привязывая бесчувственное тело Гарри к креслу.

Рено отступил назад, наблюдая с расстояния, спиной к Женевьеве, прятавшейся в кустах.

– Купить можно многое.

Прозвучало беспристрастно, почти философски.

– Как ты думаешь, что он сделал с девушкой? – спросил Ханс, глядя в сторону дома. – Думаешь, что–то от нее осталось, чтобы малость позабавиться?

– Не то, что ты захотел бы. Он убил ее прошлой ночью – слишком она тявкала, как сказал он, и не было причин оттягивать.

– Ладно, я могу придумать одну отличную причину, но, возможно, Йенсен так дела не проворачивает. Ему следовало покончить с ней на яхте и выбросить за борт, – заметил неодобрительно Ханс. – Он ведь считается тут самым лучшим. А если он так, твою мать, хорош, так почему просто не избавился от нее и покончил с этим, вместо того чтобы тащить на остров?

– Ее присутствие требовалось, чтобы объяснить, почему Гарри без предупреждения отправился сюда и отослал прочь слуг. Она притащилась в любовное гнездо и встретила тут печальный конец.

– Любовное гнездо, – заметил Ханс, – рифмуется с «дьявольское зло», а не с «божье ремесло».

– Да по хрену, – произнес Рено веселым тоном.

Ханс повернулся к компаньону, и Женевьева разглядела ошарашенное выражение на его лице.

– Что, черт возьми, ты творишь, лягушатник? – возмутился он.

– Деньги не могут купить все, мой дружок, но могут купить многое. В том числе и меня.

Женевьева услышала хлопок, и в то же мгновение в середине лба Ханса появилось круглое отверстие. На секунду, казалось, время замедлило свой бег, а потом большое тело обрушилось на землю.

– Бедняга фриц, хоть и дурак, – бормотал Рено, развязывая Гарри. – Никогда не называй француза лягушатником.

Женевьева не двигалась, ноги как приросли к тучной сырой земле. К горлу подкатилась тошнота: ведь только что убили человека, прихлопнули легко как муху, и в знак протеста желудок взбунтовался.

Женевьева с усилием вздохнула, пытаясь собрать воедино разлетающийся на частички разум. Ханс мертв, Гарри жив, Рено подкуплен. Его подкупил Гарри. Раз Ханс мертв, остров не взорвут; Рено займется спасением жизни Гарри, и Женевьева с чистой совестью могла бы наконец сбежать.

Питер уже на яхте, готовится отплыть. Если он вернется и найдет тело Ханса, плюнет ли на задание или установит заново заряды и взорвет это место? Или стащит вниз Гарри и прикончит сам? И прикончит ее?

Почему Питер солгал и сказал, что уже убил ее? Что до того, будет ли знать Рено, умерла она или нет? И если уж на то пошло, почему Питер вообще оставил ее в живых?

Она начала пятиться глубже в кусты, когда голос Рено лишил ее последней иллюзии безопасности.

– Тащите свою задницу сюда, дамочка. Я не смогу один тащить Гарри.

Она могла бы сбежать. Точно прицелиться в нее француз бы не смог, да и приоритетом для него сейчас был Гарри.

К тому же Рено спасал Ван Дорна. Разве не этого она хотела?

– И опустите пистолет. Наверняка вы знать не знаете, как им пользоваться, но давать женщине в руки пистолет всегда опасно. И не вздумайте смыться. Я вас прикончу без проблем, если не поможете мне.

Женевьева вышла из кустов и положила пистолет на бетон. Ей не хотелось смотреть на тело Ханса. В детстве жившие в семье кошки притаскивали птичек и трупики грызунов в знак признательности, и Женевьева, отвернувшись, накрывала жалкие останки бумажным полотенцем, чтобы кто–нибудь менее брезгливый потом убрал их.

Ханс совсем не то, что обезглавленный воробей, и она ощутила, как снова дал о себе знать желудок. Женевьева сосредоточила внимание на Рено, вид которого тоже отнюдь не пробуждал аппетит.

– Придется тащить его на дальний конец острова – Гарри достаточно соображал, чтобы дать мне знать, как добраться до гидросамолета, который нас заберет. И вас, если послушаетесь меня. Так что, собираетесь мне помогать или нет?

– Конечно. А вдруг они за вами придут, когда вы не появитесь на яхте, и не прогремит взрыв? Что если гидросамолет вовремя не прилетит?

– «Они» – вы имеете в виду Питера? Он не станет ждать так долго – политика фирмы. Правила игры. Как только остров взорвется, он уберется отсюда, решив, что всем каюк и план выполнен идеально. Может, ему не хотелось бы, чтобы пошли в расход два оперативника низшего звена, но и страдать бессонницей из–за этого он не станет.

– Он не показался мне человеком, который оставляет какие–то концы, – заметила Женевьева.

– Вы его хорошо узнали за такой короткий срок. Странно, почему он соврал, что убил вас.

– Понятия не имею. Уверяю вас, он собирался.

Рено пожал плечами.

– Неважно. Да, Йенсен тщательный, точный до мелочей профессионал. Чертов artiste (артист – фр.), так сказать, – я видел его работу. Но также и сам он в курсе, насколько хорош, ему и в голову не придет, что какой–то там наемный убийца вроде меня может перехитрить его.

– А что если он вернется, чтобы проверить?

– Тогда убью его. Но Йенсен не зайдет так далеко, если только по какой–то безумной причине не решит покинуть яхту. Полострова взлетят на воздух через двадцать минут, и если мы не уберем богатенького парнишку отсюда, то взлетим вместе с ним. Меня это не устраивает. Я–то собираюсь свалить с кучей деньжат туда, где Питер Йенсен со всем его долбанным Комитетом не смогут меня найти.

– Кажется, Ханс говорил, что он единственный мог взорвать остров?

– Вы тут прятались так долго? Тогда вы лучше, чем я думал. – Он потер небритый подбородок. Синяк, которым она его наградила, у Рено еще не прошел, и Женевьева молила бога, чтобы наемник ничего не заметил под слоем грязи. – Ханс не единственный, кто знает толк в уничтожении с помощью взрывчатки. Заряды установлены, и я от них линяю. У нас двадцать минут, дамочка, вот так.

– Знал, – поправила она.

– Пардон?

– Ханс не единственный, кто знал толк во взрывчатке. Прошедшее время. Он мертв.

– Вот именно, – сказал Рено. – Меня начинает доставать, что всякий норовит поправить мой английский. Шевелите задницей, или я сделаю то, что не закончил Йенсен.

Она обошла распростертое тело и помогла поднять Гарри на ноги. На секунду тот открыл глаза, промелькнула тень его обаятельной во весь рот улыбки, и Ван Дорн снова отключился.

– Черт, – выругался Рено, пытаясь удержать немало весившего Гарри. – Я думал, что к этому времени он уже уберется отсюда. Срезал ему дозу, но не учел, что Ханс создаст проблемы. Неизвестно, какую дозу ему вкатили – он–то здоров, как бык. Я могу дать ему двойную дозу наркоты, которая прикончит нормального человека, а его только затормозит. – Он переместил тело Ван Дорна. – Закиньте его руку себе на плечо и давайте сматываться. Если только не хотите остаться и превратиться в порошок пикси.

Гарри тянул на целую тонну. Они наполовину несли, наполовину волокли его прочь от дома, двигаясь по лесу черепашьим шагом.

– Куда мы идем? – с трудом выдохнула Женевьева.

– Какая разница, если скажу? – просипел Рено. – К пляжу на дальнем конце острова.

Женевьева воскресила в уме план и через секунду вспомнила полосу пляжа на противоположном от виллы конце острова. Достаточно далеко от эпицентра взрыва, надеялась она. Все зависит от того, насколько был честолюбив Ханс.

Недостаточно, чтобы повредить яхту Ван Дорна, которая, вероятно, вернется туда, где они высаживались, близко к основному зданию. Если они успеют вовремя убраться подальше, то останутся целы.

Тайный бункер не слишком далеко от пляжа, на случай, если что пойдет не так. По тому, чем повернулась к ней удача, на этой стадии Женевьева ждала, что дела точно пойдут шиворот–навыворот.

Она зацепилась босой ногой за корень и, под проклятия Рено, растянулась на тропе, придавленная тяжелым телом Ван Дорна.

На мгновение из нее вышибло дух – Гарри был тяжелее, чем с виду: будто сверху лежал конь.

Секундой позже тело сдвинулось, и его сменило дуло пистолета у виска Женевьевы.

– Еще раз так сделаете, – прорычал Рено, – и я вас брошу.

Она было собиралась оправдаться, что совершенно не виновата, но промолчала. Огрызаться можно было только с Питером. Если она что–нибудь скажет, хоть слово, Рено, вполне вероятно, спустит курок.

Забрызгав адвокатскими мозгами всего Гарри. Его химчистке и так придется несладко, избавляя спортивный костюм от Версаче от грязи и травяных пятен. А от адвокатских мозгов почти невозможно отмыться.

Женевьева с трудом поднялась на ноги, не обращая внимания на ободранные колени, и помогла Рено снова поставить Гарри. Тот уже более или менее проснулся – глянул сверху на Женевьеву совершенно остекленевшим взглядом и пробормотал что–то неразборчивое.

– Давай помогай, Гарри, – просипела она. – Мы стараемся спасти тебе жизнь.

С виду он двигался не особенно сознательно, но умудрился–таки вложить минимальные усилия в то, чтобы привести в движение свое огромное накачанное наркотиками тело и устремиться по узкой дорожке: так они и продвигались вперед, подобно жуткой похоронной процессии со все еще живым ходячим трупом.

Это всегда труднейшая часть даже в самой простейшей и незамысловатой операции, думал Питер, взирая на остров с палубы переоборудованной яхты «СГ Семь Грехов», управляемой Манньоном и экипажем бравых молодчиков Комитета. Сейчас носившей название «СГ Невезенье»: у кого–то сработало чувство юмора. Неудачное имя для корабля – Гарри очень скоро будет переворачиваться в могиле.

Питер проверил, работает ли оборудование Ханса, – этот человек, как всегда, провел блестящую работу. Сейчас осталось самое простое: Хансу и Рено оттащить бесчувственного Ван Дорна в дом и вернуться на яхту до того, как сработают запалы.

Йенсен не собирался думать о Женевьеве – просто был не в состоянии. Он дал ей все, что мог, чтобы вытянуть из неприятностей, и ему придется смириться, и пусть все идет своим чередом. Или она справится, или нет. Остальное зависит от нее.

Впрочем, она умница и легко не сдается. Чутье подсказывало ему, что она справится и доберется до безопасного бункера, а там уж будет довольно просто послать кого–нибудь спасти ее, не оставив следов. Питера ей ни за что не найти – никто не знал о Комитете и их работе. Никто даже не знал, где находится их штаб–квартира.

Возможно, Йенсен так никогда и не узнает, выжила ли Женевьева или нет. Он сможет с этим жить, ведь жил же и с гораздо худшим. В конце концов, кто она такая? Всего лишь случайная женщина, попавшаяся ему на пути и с таким же успехом ушедшая. Бесспорно, забыть ее не составит труда.

Она совсем ничего, ничего для него не значит… И потом все эти его обоснования исчезли, как взметнувшийся в пламени остров.

Взрыв грянул с силой атомной бомбы. Под ними сотряслась земля, Женевьеву подбросило в воздухе, и она выпустила руку Гарри.

Ей вышибло дух и вырубило сознание. Секундой ли, часом ли позже она открыла глаза и увидела, что лежит распростертой в луже крови, а поблизости никого – ни Ван Дорна, ни Рено.

В воздухе висел тяжелый запах гари химикатов и пожара, закрывая густую тропическую растительность. Дым огромным столбом поднимался в небо. Женевьева села и посмотрела на белую футболку. Та потемнела от крови. Ее собственной.

Должно быть, у нее шок, отстраненно подумала Женевьева, считая конечности, пальцы на руках и на ногах. Кажется, все цело. Она коснулась головы, и ладонь покраснела от крови. Либо это мозговая травма, и смерть придет с минуты на минуту, либо просто удар головой. Раны на голове всегда безумно кровоточат, напомнила себе Женевьева, пытаясь с трудом встать на ноги. С таким же успехом можно надеяться на лучшее и продолжать путь. Нечего здесь просто валяться и истекать кровью.

Кроме того, шум пожара стал слышнее, а дым становился гуще. Вряд ли субтропический лес чересчур быстро сгорит, но не стоит испытывать судьбу.

Женевьева потеряла чувство ориентации и на мгновение испугалась, что идет обратно к пожару, но отыскала путь Рено сквозь густые заросли, который довольно легко различался – с таким–то грузом, как Гарри, и пошла по их следам, со спокойной решимостью отирая кровь с глаз.

И чуть не опоздала. Когда вышла на открытое пространство, то там уже был гидросамолет с оранжево–черным знаком «Ван Дорн энтерпрайзис». Шум двигателей заглушал другие звуки, Гарри уже лежал на каталке, окруженный армией слуг.

Женевьева попыталась крикнуть, но ветер унес крик в сторону. Она прошла полпути до пляжа, а потом силы оставили ее, и она упала на колени в горячий песок.

В стороне стоял Рено, который первым увидел ее. Он держал пистолет наготове, и Женевьева подумала, не собирается ли ублюдок убить ее.

Он что–то сказал человеку, нависшему над Гарри, и они все повернулись в сторону Женевьевы. А потом потеряли интерес, как будто к очевидному пустяку.

Ей хотелось бы промаршировать к одному из них, сграбастать за отвороты дорогого пиджака и врезать хорошенько. Или, по крайней мере, высказать им свое мнение.

Но у нее не осталось сил. Она не могла даже стоять и упала в песок. Если он попадет на рану в голове, та отлично очистится, подумала Женевьева. Но тогда, возможно, это уже будет не важно…

Чьи–то руки грубо схватили ее, но она не в силах была сопротивляться. Ее тащили по песку, и сколько бы ей ни хотелось такие носилки, как у Гарри, не в том она была состоянии, чтобы жаловаться.

Кто–то запихнул ее в гидроплан, свалил в кресло и оставил в покое, пока все они хлопотали над поверженным хозяином. Ей было наплевать, что кровь запачкает драгоценный самолет Ван Дорна: Женевьева прислонилась головой к окну, закрыла глаза и ощутила, что самолет начал двигаться.

Она услышала шум, с трудом выплыла из тумана, чтобы посмотреть в окно. Двери самолета были еще открыты, ей это показалось непрактичным, она открыла рот, собираясь что–то сказать. Когда взглянула вниз.

Огонь охватил остров, в небо стремился чернильный дым. Яхта Гарри медленно уплывала прочь от пожара, направляясь в ясные голубые дали Карибского моря, когда что–то темное упало с неба, пока они пролетали прямо над кораблем. Секундой позже тот распался на куски и исчез, будто его и не было. И ничего не осталось кроме дыма и пыли.

Должно быть, Женевьева издала какой–то звук. Ее обожженное дымом горло ободрал крик, когда Питер Йенсен исчез с лица земли, словно его никогда и не существовало.

Крик Женевьевы привлек внимание мужчины, склонившегося над обмякшим телом Ван Дорна. Врач, машинально подумала она, желая уйти в забытье, чтобы ничего больше не чувствовать.

– Дура что ли? – сказал с немецким акцентом пожилой человек. – У тебя, похоже, сотрясение мозга. Оставить бы тебя с пулей между глаз, как этого подонка, но мистер Ван Дорн приказал забрать тебя с собой.

Какого подонка? Рено? Они что, убили его? Она попыталась что–то произнести, хоть что–то, когда почувствовала укол в руку.

– Это либо прикончит тебя, либо вытащит с того света, – сказал врач.

И это было последнее, что она слышала.

Глава 13

Ужасные нескончаемые сны. Женевьева ощущала себя так, словно ее душили, поймав в ловушку кошмара, мира крови, огня и боли. Вдыхала дым и потому не могла говорить. Истекала кровью и не могла шевельнуться. Пламя лизало тело, острая боль ослепляла, смерть струилась под кожей, поселившись там навеки.

Видела Ханса с дыркой во лбу, медленно вращавшегося в беззвучном крике, словно карусельная лошадка. Видела Питера, но всякий раз, когда пыталась дотянуться до него и дотронуться, он рассыпался в пыль, сверкавшую в лучах солнца.

Карусель продолжала свой нескончаемый бег, и Женевьева увидела Гарри, развалившегося на одной из медленно поворачивавшихся скамеек. Его широченная безоблачная улыбка освещала все вокруг. Время от времени показывался Рено: черная дыра на его физиономии находилась пониже, чем у Ханса, – прямо меж черных широко раскрытых глаз. И карусель еще раз поворачивалась, каллиопа громко играла танец смерти, и опять на краткое мгновение возникал Питер, прежде чем снова раствориться в небытии.

И Женевьева крепко цеплялась за тьму и боль, упрямо, даже когда они стали отступать. Свет тащил ее туда, куда ей не хотелось, и она упорно сражалась за то, чтобы остаться в безнадежности ночи. Но, в конце концов, воле не хватило силы, и Женевьева открыла глаза и увидела себя в странной комнате, не понимая, где находится. Предположительно, время клонилось к вечеру или уже наступил вечер – в комнате стояли сумерки. Женевьева была не одна – кто–то в дальнем конце тихо передвигался, и на мгновение ей почудилось, что она на вилле Ван Дорна.

Но увы, та точно так же исчезла с лица земли, и Женевьева закрыла глаза, ища черную пустоту, в которую превратилась ее жизнь.

– Мисс проснулась?

Голос, раздавшийся рядом с Женевьевой, был тихим, нерешительным, и ей отчаянно хотелось проигнорировать его, но глаза ее предали, открывшись и уставившись в плоское замкнутое лицо азиатки среднего возраста, одетой в темную национальную одежду.

– Я не сплю, – ответила Женевьева, но ее обычно сильный голос прозвучал не громче хриплого шепота. – Где я?

Ответ не обнадеживал – скороговоркой прозвучавшее объяснение на языке, который Женевьева не понимала и уж точно не говорила на нем.

– Где я? – спросила она снова, по слогам.

Женщина потрясла головой и сказала:

– Вы ждите.

В этот момент Женевьева сомневалась, что смогла бы уйти куда–нибудь без чужой помощи.

– Я жду, – покорно произнесла она, без сил откинувшись на подушки.

Она возвращалась к жизни, не будучи уверена, что хочет этого. Сначала она заметила постельное белье. Похожие на шелк простыни – нежные и гладкие, из самого лучшего хлопка. Такие же простыни были и на острове. Женевьева тогда спала, завернувшись в одну из них. Лежала, вцепившись в нее, пока он…

У нее вырвался тихий вскрик, она села и застонала, поскольку голова снова взорвалась пульсирующей болью. Простыни Гарри, дом Гарри. Но где? И как, почему? Лихорадочно метались воспоминания… Женевьева увидела себя стоявшей на коленях на песке. Но не могла вспомнить, как попала туда.

Потом маленький самолет, вдруг устремившийся вниз, от чего желудок перевернулся. Рено в самолете не было, и ей следовало вспомнить, что случилось с ним, но она не могла.

Вместо того Женевьева вспомнила то, что не хотела вызывать в памяти. Огромная яхта, превращавшаяся в прах, с Питером Йенсеном на борту.

И начала плакать.

И раз начав, уже не могла остановиться. Рыдания терзали тело так сильно, что ее всю тяжело трясло, и чем больше она старалась остановить их, тем мощнее они становились. Женевьева лежала, откинувшись на подушку, по лицу бежали слезы. Она сунула в рот кулак, чтобы заглушить рыдания – помогло лишь чуть–чуть. Наконец она сдалась, свернулась калачиком и уткнулась в подушку лицом.

Куда бы ни исчезла азиатка, она не возвращалась благословенно долгое время. Медленно постепенно слезы Женевьевы стали иссякать, рыдания стихли по мере того, как реальность возвращала на место причудливой формы кусочки головоломки.

Слезы эти не были по Питеру Йенсену.

Он ходил по лезвию ножа и от того и умер, как говорится. Человек его профессии каждый день искушает смерть. Совершенно логично, что однажды он с ней столкнется.

Нет, у Женевьевы нет причины плакать по Питеру. Просто это естественный отклик на те страшные несколько дней, что она провела, нормальное освобождение от общего напряжения. Она в той же степени рыдала над убийством Ханса, став вынужденным свидетелем всего этого ужаса. Конечно же, на нее это зрелище произвело более мощное воздействие, чем антисептическая смерть Питера.

Но она ведь не спала с Хансом. Не раскрывала ему объятия, не отдавала свое тело и Бог знает что еще, позволяя раздеть душу донага.

Ни один мужчина не проделывал с ней такое, не оставлял ее такой потерянной и ранимой. И ни один больше так не сделает. Она в восторге, что Йенсен умер. Торжествует. Полностью отомстила за то, что он сделал, за то, как и что заставил ее чувствовать.

И она снова ударилась в слезы.

– Ну хватит, малышка, –  пробрался сквозь ее страдания теплый, как бурбон, голос Гарри Ван Дорна. – Нет нужды убиваться над сбежавшим молоком. Вы в безопасности, и в данный момент никто не собирается сделать вам больно.

Подействовало, словно ей в лицо плеснули стакан холодной воды, – странно, поскольку голос его звучал так тепло и мягко. Она вытерла лицо о дорогую простыню, слезы иссякли, и взглянула на Ван Дорна снизу.

Он выглядел как обычно – загорелый, хорошо одетый, с дружеской улыбкой. Никакого признака недавнего заточения, а она вся покрыта синяками и царапинами после путешествия по тропам его острова. Или Ван Дорн необыкновенно живуч, или у него отличный визажист.

Она проглотила последнее затянувшееся содрогание и спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– Черт возьми, Женевьева, я в порядке. Силен как бык. Чтобы свалить меня, нескольких дней на наркотиках не хватит. Это вы словно прошли войну. Заштопали вас, и док сказал, что у вас сотрясение мозга.

– Где я? И сколько я здесь уже? Что произошло?

Голос ее звучал озабоченно, почти истерично, и ей захотелось спросить заново, хладнокровно и профессионально.

– Ну–ну, не забивайте свою хорошенькую головку. Вы здесь в безопасности. И никто до вас не доберется.

– Не доберется до меня? Да кому это надо? – Сотрясение объясняло головную боль – уж не оно ли ответственно за то, что, кажется, до Женевьевы не доходит смысл происходящего?

– Люди, которые захватили меня, очень умная, весьма могущественная террористическая группировка. Они охотились за мной долгое время, и вы провалили их планы. Благодаря вам, мы сейчас отлично представляем, кто они и откуда.

– Благодаря мне?

– В ваших шортах нашли записку и смогли проследить до человека, который ее написал. Этот мужчина зовет себя Питером Йенсеном. Настоящая его фамилия Мэдсен, и он работает на группу под названием Комитет. Не очень оригинально, верно? Они охотятся за мной, но я не вполне понимаю, почему. Может, за моими деньгами, может, из–за моей гуманитарной деятельности. Какова бы ни была причина, они хотят меня убить, а вы вставили им палки в колеса. Не знаю, бывал ли я в таком долгу перед кем–то еще.

Женевьева с трудом вникала в услышанное.

– Террористы? – эхом повторила она. У нее ведь такие же мысли были, несмотря на упорные заверения Питера, что он на стороне хороших парней. Разве преступники не воображают себя  всегда героями?

Но объяснение Гарри ей не казалось правильным. Чего–то в нем не хватало, что–то было не то.

– Ну–ну, теперь не суетитесь по пустякам. Он умер и не сможет снова добраться ни до вас, ни до меня. Как же мне хотелось бы иметь шанс призвать его к праведному суду, который Йенсен так заслужил.

Ее и в самом деле, должно быть, контузило в голову, чувствуя головокружение, подумала Женевьева. Вот вроде правильные слова говорит Гарри Ван Дорн, и звучат они смело, благородно и героически. А у нее лишь одна мысль вертится: он украл письмо, единственное, что ей осталось от Питера Йенсена. Мэдсена. Кто бы он там, черт возьми, ни был.

Или был. Она почувствовала, как защипало в глазах, и потрясла головой, борясь с переполнившим ее горем.

Гарри ничего не замечал. Он сидел рядом с постелью, и по какой–то причине Женевьева хотела отодвинуться как можно дальше от него. Странно, ведь он же такой безвредный, такая же жертва, как и она. То есть была жертвой.

– Хотя Мэдсен и мертв, боюсь, у вас есть очень опасные враги, и я поставил целью убедиться, что вы не пострадаете за то, что помогли спасти меня.

– Где мы? – снова спросила Женевьева, отклоняя его гладкие заверения.

– Там, где вас никогда не найдут.

– Где? – настойчиво вопрошала она. – Где–то в Азии?

Она посмотрела поверх его плеча на застывшую темную фигуру мужчины азиатской внешности, на когорту суетившихся вокруг слуг.

– Почти никакой вероятности цунами, – со смешком сказал Гарри.

– Даже не думала об этом, – заверила она. – И насколько я могу сказать, мы прямо у океана. Как мы можем избежать цунами?

– Ладно, не можем, –  поправился Гарри с ленивой усмешкой. – Вы, адвокаты, понимаете все буквально. Давайте так скажем: приливная волна имела бы длинный разбег, чтобы добраться до места, где стоит этот дом.

– Где?

– Вы ведь так легко не отступаете, а, Женевьева? Надеюсь, вы не возражаете, что я вас так называю – я так понимаю, с тех пор как мы прошли вместе через такие приключения, нам стоит обращаться друг к другу по имени.

Она бы не назвала те дни смертей и опасности разновидностью приключений, но, с другой стороны, Ван Дорн ведь и не знал ничего. Он ведь провел все время в наркотическом ступоре.

– Где мы, Гарри? – снова спросила Женевьева, ее терпеливость всего лишь обман, который почти рассыпался в прах.

– Я не могу вам сказать, – ответил Ван Дорн, и она почти поверила его ласковому протяжному выговору. – Чем меньше людей знают об этом месте, тем лучше. Когда все успокоится, вы уедете отсюда, и совсем не мудро выпустить вас с такой осведомленностью. Слишком для вас опасно. И гораздо опаснее для меня.

– Другими словами, если вы скажете, вам придется меня убить?

Он одарил ее совершенно очаровательной улыбкой.

– Вам лучше забыть все о времени, проведенном здесь.

Женевьева начала сильно раздражаться.

– У вас есть какие–то замысловатые причины утаивать от меня, как долго это продолжалось?

Ее чуть язвительный тон пропал даром, не произведя ни малейшего впечатления.

– Тринадцать дней.

– Что? – вскрикнула она, за что вознаграждена была резкой болью, отдавшейся в голове. – Это невозможно. Я не могла проспать тринадцать дней.

– Не совсем проспали. У вас ведь контузия, помните? Док Шмидт решил погрузить вас с помощью лекарств в кому, чтобы дать время поправиться. И не смотрите с таким ужасом – мой персонал превосходно заботился о вас, пока вы были в отключке.

– Вы накачали меня наркотиками? И чем это отличается от того, что проделывали с вами те ублюдки? – возмутилась, чуть не трясясь от бешенства, Женевьева. Она позабыла все свои вышколенные манеры адвоката, и ей было наплевать.

– Потому что мы старались помочь, а не держать в покорности, перед тем как убить вас, – снисходительно объяснил Гарри. – Кроме того, вы под присмотром врача. Не стоит так остро реагировать.

Про себя Женевьева подумала, что имеет право на небольшую истерику, учитывая обстоятельства, но промолчала.

– И сколько мне предстоит провести времени в этом таинственном месте?

– Пока вы не поправитесь, и пока не исчезнет угроза. Этот ненадежный сукин сын попал в ад, но его место займут десятки других, и они так легко не сдадутся.

– Но…

– Джек, проследи, чтобы у нашей гостьи было все, что она, возможно, захочет. Таково мое желание. – Вставая в полный рост, Гарри отклонил ее возражения. – Это вот Джек О'Брайен, один из моих исполнительных помощников.

– Как Питер Йенсен?

Гарри скривился.

– Джек со мной слишком долго, чтобы ставить под вопрос его верность. Кроме того, он меня не предаст, верно, приятель? В конце концов, я ведь знаю, где хоронят тела.

Стоявший в тени мужчина выступил вперед, слегка поклонившись.

– Все, что пожелаете, мисс Спенсер, – произнес он тихим почтительным голосом.

– Видите? – явно довольный собой сказал Гарри. – Вы не могли быть в лучших руках. Джек один из самых–самых. Я знаю, что вы думаете: откуда у восточного человека такое имечко, как Джек О'Брайен? Отец у него был белым, а мать японка. Его настоящее имя – язык сломаешь, поэтому просто зову его Джек.

Мужчина снова поклонился, кажется, не замечая невольное проявление расизма Ван Дорна.

– Вы здесь в совершенной безопасности, мисс Спенсер.

С какой стати они то и дело продолжают подчеркивать ее безопасность? Именно присутствие Гарри заставляет чувствовать себя не в своей тарелке.

– Мне нужно оставить вас в умелых руках моего слуги, Женевьева. У меня сейчас забот по горло, я и так отвлекся надолго. Просто знайте, что можете довериться Джеку, как доверяете мне.

По какой–то причине это не утешает, подумалось ей, когда за Ван Дорном закрылась дверь, и Женевьева осталась наедине с другим, похожим на привидение помощником Гарри. Из нее словно выкачали всю энергию – или от наркотиков, которые ей давали, или от тринадцати дней неподвижности, она не могла определить. Но почему–то снова захотелось плакать. Все по кое–кому, кто заслужил смерть.

Мужчина посмотрел на ее расстроенное лицо с вежливым оттенком понимания.

– Могу я вам чем–нибудь служить, мисс? Боюсь, я тут единственный говорю по–английски, но буду рад предложить вам любую помощь, в которой вы нуждаетесь. С ресурсами мистера Ван Дорна мои возможности почти безграничны.

– Вы можете воскресить мертвых? – спросила она, потом резко закрыла ладонью рот, ужаснувшись вырвавшимся словам. Она не собиралась плакать по Питеру Йенсену, абсолютно не собиралась. Она даже не знала его настоящего имени, как она могла скорбеть по нему?

Мужчина не выглядел обескураженным, хотя в его темных глазах появилось какое–то странное выражение.

– До сих пор не доводилось, мисс Спенсер.

– Неважно. Я просто мелю чепуху. – Наверно, ее храбрая улыбка вышла жалкой, но Джек О'Брайен вежливо притворился, что не заметил. – Я просто хочу… – Она пристально посмотрела в его бесстрастное спокойное лицо и спросила: – Как вас зовут по–настоящему? Мне все равно, что Гарри слишком ленив, чтобы выучить его, – мне более удобно звать вас вашим настоящим именем.

Он поколебался секунду и, наконец, произнес:

– Такаши. Очень сильно похоже на Джек. Обычно я им пользуюсь

– А фамилия ваша О'Брайен? – упорно допрашивала  Женевьева.

Ей даже показалось, что он улыбнулся.

– Он прав насчет фамилии. Мой отец ирландец. Во всех отношениях я происхожу из семьи со стороны матери. – О'Брайен нахмурился, словно уже слишком много поведал. – У меня дела, о которых нужно позаботиться, мисс Спенсер, если вам больше ничего не нужно.

– Вы могли бы помочь мне выбраться отсюда.

– Это почти так же трудно, как воскресить мертвых, – сказал Такаши. – Но я посмотрю, что можно сделать. Эн скоро принесет вам поесть. Если вы не почувствуете в себе желание выпить чай, то можете просто вылить, когда никто не смотрит. Тогда это никого не оскорбит.

Или сказана была неправдоподобно странная вещь, или на Женевьеву все еще действуют наркотики. Она взглянула на Такаши, но по его спокойному лицу ничего нельзя было прочесть.

– Определенно я не захочу никого оскорбить, – наконец, промолвила она.

Он кивнул со словами:

– Вот так всегда лучше. Если вам что–то понадобится, просто скажите мое имя одному из слуг, и они найдут меня.

– Какое именно имя?

Он не улыбнулся.

– Любое, мисс Спенсер. Позовите, и я приду. Тем временем я посмотрю, что смогу сделать с чудесами, которые вы потребовали.

Ей стоило бы попросить «Таб», раз уж была возможность. Только это было то же самое, что воззвать Питера из мертвых.

Разве что…

Вдруг ее оглушило со страшной силой. Она не знала, откуда ей это известно, просто знала. Его не было на той яхте, которая взорвалась и пролилась дождем небытия. Женевьева чувствовала это, чувствовала в глубине души, всем своим нутром. Питер, или кем–бы–он–там–ни–был, не умер.

Она, наверно, все еще так балдеет от препаратов, которые ей давали, что и мать родную не узнает.

Плевать. Если это фантазия, тогда она рада жить с ней. В конце концов, встречаться с этим человеком Женевьева больше не собиралась. Никоим образом.

Ей просто легче на душе, если верить, что он жив. И все еще пребывает на этой земле, мучает другую женщину, которой случилось попасться ему на пути.

Больше никаких слез. Нужно смотреть в будущее, как выбраться из этой роскошной тюрьмы и вернуться домой в Америку. Сейчас Женевьеве придется беспокоиться о себе. Ей есть чем заняться.

Приветливая улыбка Ван Дорна исчезла в то же мгновение, как Джек–Дерьмаши оставил его одного в кабинете. Даже перед кем–то столь необходимым, как его помощник–японец, соблюдались определенные меры предосторожности и формальности. В прошлом Гарри отдавал Джеку приказы убивать, и тот следовал им со своей обычной молчаливой эффективностью, но тем не менее Ван Дорн никогда не позволял себе согнать с лица свою очаровательную улыбку.

Сейчас та испарилась, и он рыскал по кабинету, как рассерженный камышовый кот. Ван Дорн любил рисовать себя в этом образе – вот он крадется, огромный и опасный для всех, кто его знал. И он был таким. Просто слишком умный, чтобы дать себя одурачить кому–то.

Она трахалась с ним. Эта маленькая сучка–адвокатша трахалась с Йенсеном – он видел это по ней, чуял нюхом. В тот первый вечер на яхте она держала Гарри на расстоянии, а потом развела ноги перед этим лживым ублюдком, и за это заплатит.

Все было бы по–другому, если бы она просто исполнила свой долг и переспала с Гарри в первую же ночь. Он того и ждал от женщин, которых посылали ему адвокаты, и Женевьева Спенсер ничем от них не должна была отличаться.

Но она держалась в стороне, и он оказался в одиночестве, когда за ним пришли. Если бы она была с ним, то эти типы дважды бы еще подумали. Или же он мог использовать ее как щит, замедлив их действия и не дав им вырубить себя.

Она так же виновата, как и Питер Йенсен, и этот чокнутый благодетель человечества, его Комитет. И Гарри придется со всем этим разобраться.

Как только он постарается исправить нанесенный ущерб. О разрушении плотины в Майсуре теперь не может быть и речи – там усилили меры безопасности, а внедренные Ван Дорном террористы исчезли. Под вопросом остается диверсия на нефтяных месторождениях – бумаги исчезли вместе с его великолепной яхтой, и скважины все еще записаны на его имя. Возможно, пока он владеет ими, это стало бы еще более весомым доказательством его невиновности, если что–то на них случится, но он не мог заставить себя принести такую жертву. Рубить сук, на котором сидел.

В сердцах Гарри пнул стол из ореха. Враги встали на пути тщательно разработанных планов, и все гораздо хуже, чем простая досада. Ван Дорну требовалась определенная симметрия и нетронутое «Правило Семерки». Они нарушили его, а для «Правила Пятерки» не складывалось надлежащего круга.

Осталось только четыре дня до девятнадцатого апреля, начала конца. Четыре дня до двух в равной степени имеющих силу обстоятельств, чтобы повергнуть финансовый мир в крах. По крайней мере, его враги в трудном положении. Они смогли обнаружить две цели, но понятия не имеют о смертельном штамме птичьего гриппа, готового поразить Китай, или об алмазных копях в Южной Африке, или же о мемориальной усыпальнице в Освенциме, которая разлетится на кусочки в самый наплыв толпы посетителей.

Возможно, он сам все усложнил. «Правило Семерки» было простым и работало с востока на запад. Оно началось бы с массовой эпидемии гриппа, плотины в Индии, дальше алмазные копи в Южной Африке, нефтяные промыслы в Саудовской Аравии. Потом идет концлагерь в Польше, здание парламента в Лондоне, и кончается все штурмом по трем направлениям в Америке с ударами по Уэйко в Техасе, Оклахоме–сити и Литлтону в Колорадо, где когда–то произошло массовое убийство в школе «Коломбайн». В самые благоприятные дни, девятнадцатого и двадцатого апреля, предназначенные для разрушения, террора и жатвы того, что посеял.

Питер Йенсен казался идеальным помощником, который появился на свет в день рождения Гитлера. Это казалось знаком, будь он здесь, знаком, что все пройдет без сучка без задоринки, пока Гарри не даст ход финальным событиям.

Враги сделали из него дурака, а он не любил быть дураком.

Эта лживая сволочь мертва, его не достать, и Гарри аж трясся от разочарования. Ему придется расправиться с Женевьевой Спенсер. Он выльет на нее свой гнев, а потом Джек–Дерьмаши со своей обычной эффективностью подчистит грязь.

Но каким–то образом уже одна эта мысль немного успокоила Гарри. Он налил себе бурбон, заметив, что трясется рука. Но тут ярость еще раз взяла над Ван Дорном верх, и он швырнул бокал в панель темного дуба.

Глава 14

Питер Мэдсен въехал на поросшую бурьяном дорогу и, машинально проверив, не вторгся ли кто, припарковался в тупике справа от старого дома. Это была единственная часть ландшафта, которой полагалось быть неухоженной и заросшей растительностью, что служило дополнительной маскировкой, когда Питер приезжал домой.

Не то чтобы он мог назвать это или иное место домом.

Стояла середина апреля, и к этому времени саду полагалось вовсю цвести. А вместо того он стоял заброшенный.

«Словно отражение хозяина», – мрачно подумалось Питеру.

Он отключил сложную невидимую простым глазом систему безопасности и вошел в дом. Не то чтобы внутри этого скудно меблированного дома имелось что–то особенное. Его владелец не привязывался к вещам, и кроме огромного письменного стола, доставшегося от деда, здесь мало что имело истинную ценность.

Питер никогда не понимал, почему купил этот дедовский стол: просто случайно увидел выставленное на аукцион имущество доктора Уилтона Уимберли и поддался с трудом объясняемому порыву, хотя сроду не был импульсивен.

Никакой вероятности, что Питера узнал бы какой–нибудь побочный член его семьи, не было. Родители давно умерли, а у матери он был единственным ребенком. Доходы от состояния шли на обеспечение какой–то кафедры имени его деда в Оксфорде. Единственный способ сохранить наследство с тех пор, как потомок запятнал имя Мэдсенов.

Питер был бы просто счастлив, если бы кто–то разломал и вынес чертову вещь, хотя стол весит чертову тонну. Стол не служил делу, для которого был предназначен, ведь Питер всегда заботился, чтобы не оставить бумажный след.

Нет, хозяин устанавливал сигнализацию не затем, чтобы защитить дом. Просто не хотелось, чтобы какой–нибудь неприятный сюрприз ожидал в редкие посещения Уилтшира. По–настоящему хороший агент сможет понять, как обойти систему охраны, но невозможно не оставить видимых улик, если кто–то побывал на месте.

Питер чуть не пожалел, что никто не рискнул. Избегать смертельной ловушки – отличный способ отвлечься, и если после всех этих лет удача изменит агенту Мэдсену, то так тому и быть.

Дела и так определенно повернулись к худшему. Гарри Ван Дорн – первое задание, которое Питер полностью провалил, так что неудивительно, что он чувствует себя так паршиво. Пострадала его профессиональная гордость и ничего боле. Умер не тот человек.

Питер сделал для нее все, что мог, дал ей оружие и карту, оставив, насколько посмел, четкие указатели. Если она не смогла уйти, то не его это вина, просто часть устроенного Ван Дорном грандиозного провала.

В доме пахло застоялым воздухом, запустением и немного мышами. Если продавать это место, то придется вызвать мощную бригаду уборщиков, чтобы избавиться от атмосферы заброшенности.

Выставить на продажу – разумный поступок. Для какого–нибудь сентиментального дурака дом просто идеальный – черепичная крыша, окна с ромбовидными рамами и беспорядочный архитектурный план, свидетельство трехсотлетней истории улучшений и пристроек. Бывшая жена вечно жаловалась, что дом старомоден, а сад просто ненавидела. Питер никогда не брал ее в свою запасную ультрасовременную квартиру в Лондоне, где проводил большую часть времени. Питеру та нора подходила идеально, и жена даже не подозревала о ее существовании.

Забавно, он никогда не вспоминал свою бывшую по имени, только ее отношение к нему. В этом и была часть проблемы. Он выбрал идеальную жену, как на показ, а на нее саму ему было совершенно наплевать.

Аннабел, Аннабел Лоусон – как же он мог забыть? Впрочем, с какой стати ему вообще помнить? Женщины приходят и уходят в его покрытой тайной и мраком жизни, одни живы, другие умирают. Но, в конечном итоге, он их забывал и не собирался что–то тут менять.

Лучше включить отопление, пока он здесь, – хоть как–то изгнать промозглый холод. Питер в два шага дошел до старой кухни. В глубине стояла, одиноко сверкая, плита «Ага». Каменный очаг был чисто выметен от углей. Питер сел за поцарапанный старый дубовый стол, тот, что бывшая жена пыталась заменить какой–то высококачественной версией из пластика, и уставился в сгущавшиеся сумерки.

Потом услышал, как она вошла. Конечно же, она знала, что он услышит. Мадам Изобел Ламберт, его начальница, глава Комитета, кажется, знала все, включая и то, что Мэдсен узнал ее на расстоянии и не убил, прежде чем определить, кто это.

– Хандришь, Питер? – спросила она, задержавшись в пролете кухонной двери. Будь это кто–то другой, а не мадам Ламберт, Питер бы решил, что спросили ради драматического эффекта, но подобное служило весьма редким оружием в арсенале мадам.

Подчиненный откинулся на деревянную спинку стула и спросил ровным голосом:

– Вы когда–нибудь видели, чтобы я хандрил?

– Нет. Но, с другой стороны, я никогда не видела тебя после провала миссии.

– Так вот в чем дело? Я думал, что уже подал полный отчет в Лондоне. Я бы не уехал, если бы знал, что у вас остались вопросы.

– Твой отчет кристально ясен в каждой детали, как и всегда, – вступая в кухню, заверила мадам Ламберт. Она была поразительной женщиной. Наверно, ей было где–то между тридцатью пятью и шестьюдесятью, и безупречность ее ухоженной внешности была подобно непробиваемым доспехам. Никто и ничто не пугало Питера Мэдсена, но Изобел Ламберт подошла к этому ближе всего.

– Тогда зачем вы здесь?

– Хотела убедиться, что ты в порядке. Ты впервые провалил миссию, и я слегка… озабочена.

– Думаете, я вынесу себе мозги, потому что не сумел сотворить то же самое с Ван Дорном? Это вряд ли.

– Меня больше беспокоит, что ты можешь решить уйти в отставку.

– Весьма тронут, – протяжно произнес он.

– Надеюсь, ты не ждешь, что лично я стану переживать? Мы долго оба варимся в этом деле и знаем коэффициент смертности. В мою работу входит хорошо укомплектовать Комитет, и с тех пор как ушел Бастьен, ты самое лучшее, что у нас есть.

Питер вздернул бровь, и шеф рассмеялась легким серебристым смехом.

– Прости, – поправилась она. – С тех пор как ушел Бастьен, ты единственный из оставшихся у нас хороших агентов.

– Я не ухожу в отставку, – помедлив секунду, сказал он. – Ведь я же ничему другому не обучен. Могу только убивать. Уверен, в Комитете всегда найдется свободная вакансия для такого, как я

– Все время от времени проваливают миссию, Питер. Теперь ты станешь еще лучшим агентом, зная, что можешь провалиться.

– Вы говорите так, словно я потерял эрекцию. «Не беспокойтесь, дорогой, со всяким может случиться», – передразнил он, насмешкой маскируя гнев.

– Ну, образно говоря, разве не именно это произошло?

– Образно говоря, я облажался. Не сообразил, что Рено переметнется, и слишком долго ждал, чтобы вернуться и проверить, мертв ли Ван Дорн.

Он знал, почему колебался. Не хотел наткнуться на Женевьеву Спенсер. Не хотел найти ее мертвой, не хотел найти ее живой. Ведь тогда пришлось бы решать, что с ней делать. Он вручил судьбу адвокатши в ее собственные руки и не хотел забирать "подарок" обратно.

Мадам Ламберт просто пожала плечами:

– Время от времени всякий терпит провал – уверена, что ты больше человек, который подвержен ошибкам, чем какая–то вышколенная машина.

– Тогда оставляю это на вашей совести, – беспечно заявил он.

– Кроме того, тебе не нужно беспокоиться. Гарри Ван Дорн в надежных руках. Эта операция слишком значительна, чтобы мы ограничились одним планом. У нас уже есть кое–кто на своем месте, и когда наступит нужный момент, о Ван Дорне позаботятся. Учти урок на будущее и все.

Питеру так и хотелось фыркнуть. Однако никто не мог позволить себе фыркать в присутствии мадам Ламберт.

– Ну, как гора с плеч. Так почему бы вам не рассказать, зачем вы тут на самом деле?

Изобел Ламберт улыбнулась. Улыбка идеальной женщины без возраста. Ни складочки, ни морщинки, ни признака характера на ее совершенном, словно фарфоровом, лице, и Питер подумал, сколько же подтяжек она сделала, чтобы лицо приобрело такой вид. Просто еще один инструмент для заключения сделок.

– Приехала сказать, чтобы ты взял пару месяцев отпуска. Ты трудился без продыху с осени две тысячи первого года, и тебе нужен перерыв.

– Не особенно.

– Твоя жена бросила тебя.

– Я знаю. С тех пор прошло уже больше двух лет, да и мы никогда особенно не ладили. Она уже вышла замуж.

– И она не имела никакого понятия, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Возможно, бывшая жена подозревала, но Питер не собирался упоминать об этом мадам Ламберт. У Аннабел не хватало особого воображения, но и дурой она не была. Наверно, ушла до того, как поняла, что ничего не хочет знать.

– Ни малейшего, – подтвердил он.

– Я не собираюсь приказывать тебе убивать ее, Питер, – мягко заметила шеф. – Учти, я ведь не Гарри Томасон.

Питер не собирался тогда испытывать судьбу. Томасон – беспощадный старый хрен, так с честью и отправленный на пенсию, когда все уже были свидетелями бесчисленных бесполезных смертей. Абсолютная власть абсолютно развращает. Он не стал рисковать ради блага Аннабел.

– Бедная девочка, – сказала мадам Ламберт. – Сколько же нужно сил женщине, чтобы выдержать тебя.

Невольно его мысли обратились к Женевьеве, сердившейся на него, спорившей с ним, соблазнявшей его, несмотря на то, что знала: участь ее предрешена.

Ну и что хорошего ей это принесло, в конце концов? По крайней мере, ее чувство мести было бы удовлетворено, узнай она, что он не может стереть ее из памяти. Или ей было все равно? Испытала бы она чувство триумфа?

– Она все еще жива.

Он вскинул голову и встретил спокойный взгляд мадам Ламберт.

– Конечно, жива, – сказал он. – Она вышла замуж за дантиста.

– Я говорю о Женевьеве Спенсер. Она объединила силы с Рено, чтобы спасти Гарри Ван Дорна с острова, и Ван Дорн взял ее с собой. Рено так не повезло.

– Она у Ван Дорна? – Питер больше не притворялся, что ему наплевать. – Лучше бы ей умереть.

– Возможно. Но ты с этим ничего не можешь поделать. Это больше не твое задание. У меня есть люди, чтобы за него отвечать, а личная заинтересованность – первый шаг к катастрофе. Тебе лучше держаться подальше от этого дела. Вот почему я посылаю тебя на два месяца уехать куда–нибудь, разумеется, деньги тебе заплатят.

– На хрен деньги, – выругался он. – Где она?

– Ты собираешься помчаться спасать ее, как рыцарь на белом коне? Ты не Питер Мэдсен, которого я столько лет знаю. Тебе наплевать на всех и всё. Пришествие Мессии–Айсберга и все такое.

Требовалось кое–что напомнить.

– Вы думаете, я вдруг обрел сердце, Изобел? Вряд ли. Все дело в профессиональной гордости и личной ответственности. Если мисс Спенсер суждено было погибнуть, мне следовало проследить, что б все прошло быстро и безболезненно.

– Ах так? И проследил бы?

Он не обратил внимания на насмешку.

– Вы знаете, что за тип Ван Дорн. Мы не имеем права оставлять кого–то на его милосердие.

– Разве мы несем ответственность? Она оказалась не в том месте, не в то время. Ты знаешь это так же хорошо, как я.

– Вы оставите ее в его лапах?

– Мы не можем позволить себе скомпрометировать миссию, попытавшись вытащить мисс Спенсер. Наш человек уже и так сильно занят. Поэтому можешь выбросить эту идею из головы и провести спокойно два месяца. Приведи это место в порядок, а то выглядит ужасно. Тут нужны женские руки.

Он не отличался медлительностью в понимании даже самых едва уловимых намеков, а Изобел Ламберт ведь одна из лучших. Она смотрела на него этими холодными, ничего не выражающими глазами, произнося слова не просто так.

– Я все забываю, что вы не Томасон, – поколебавшись, сказал он.

– Я пытаюсь. Наслаждайся отпуском. Ты осознаешь, что пока ты в отпуске, Комитет ничего не может для тебя сделать? Ты полностью предоставлен сам себе.

Впервые за долгие дни он чуть не улыбнулся.

– Разумеется. Ничего другого и не ждал.

– Наслаждайся своим отдыхом. Рассчитываю, что через два месяца ты приступишь к работе в отличной форме. – Она напоследок обвела взглядом комнату: – Определенно здесь требуется женская рука.

Женевьева слышала голоса. Вряд ли она Жанна Д’Арк, и то явно не голос Господа, этот сочившийся теплом и сочувствием техасский протяжный выговор. Скорее, голос дьявола, огромного, мерзкого, бородавчатого существа, которое смердит смертью и бурбоном.

Она выпила тот чай. Женевьева попыталась было избежать этого, но терпеливая непреклонная Эн маячила над ней со своим куцым английским:

– Вы пьете.

И Женевьева выпила, поскольку выбора у нее не было, надеясь, что неправильно поняла предполагаемое предупреждение Такаши О'Брайана. Но ее свалило так быстро, что она лишь успела прошептать «о, черт», пока Эн подхватывала выпавшую из рук пациентки чашку.

Женевьева боролась с действием наркотика, но это было похоже на борьбу в пушистом суфле – все белое, пышное и вязкое, и когда она пыталась оттолкнуть его, оно только больше цеплялось за руки. Простыни так тесно обернулись вокруг тела, что совершенно ее обездвижили. И она могла только лежать, мумифицированная, надеясь, что вдруг перенесется назад во времени на диван в гостиной Ван Дорна на острове и сможет как–то  остановить неотвратимое.

Но голоса твердили ей обратное. Знакомый голос Гарри Ван Дорна, но слова какие–то странные.

– Она трахнула его, – говорил он. – Я чувствую, как она им смердит. Избавься от нее. Мне она больше не интересна.

– Ваша воля. – Голос его помощника. Такаши – того самого, что предупреждал ее насчет чая.

– С другой стороны, – сказал голос, который принадлежал, и в то же время не принадлежал, Гарри, – может быть, стоит немного позабавиться. Не часто мне доводилось поиграть с белой женщиной – слишком много задают вопросов, когда они исчезают. Но ведь ее уже объявили мертвой. Я могу делать, что хочу, держать так долго, как хочу, и мне не нужно беспокоиться о последствиях. Почему бы тебе не подержать ее в таком виде до моего возвращения?

– Разумеется, – согласился Такаши О'Брайан, вечно покорный слуга. – Если у вас нет проблем с объедками Мэдсена.

Мэдсена? Кто такой Мэдсен, силилась вспомнить Женевьева. А потом вспомнила. Ей нужно открыть глаза, заявить им, что она их слышит, но кто–то крепко держит ее веки, положив на них стопудовые гири.

Пока она лежала, они стояли над ней: даже потеряв способность видеть, она могла бы сказать, что стояли долго. Гарри издал возглас отвращения.

– Ты прав, Джек, – признал он. – Как всегда. Меня не привлекает слезливая второсортица, даже если нет и следа Мэдсена на ней. Что бы я делал без тебя, Джек? Ты спасаешь меня от ошибок. Если бы не ты, я бы давным–давно потерял интерес к забавам.

Она не смогла увидеть, что Такаши О'Брайан подобострастно поклонился, но смех Гарри подтвердил ее догадку.

– Вот это я и люблю в вас, японцах, – произнес Ван Дорн. – Вечно кланяетесь и шаркаете ножкой, и понимаете, что такое верность. Ты знаешь, кто хозяин, и умрешь, защищая меня.

– Конечно.

– Так позаботься о сучке. Можешь сам немного позабавиться, если не брезглив, но убедись, что избавился от тела так, что его никогда не найдут. У меня сейчас куча забот, мне ничего не должно мешать. У меня куча денег вложена в теперешний проект, а эта тварь ставит его под угрозу. Одно неверное движение, и все рухнет, и я потеряют миллиарды. А я ведь люблю деньги, Джек.

– Да, сэр.

Как бы Женевьеве умудриться открыть глаза и посмотреть ему в лицо. Но ее заволок туман, и она решила, что, собственно, ей, к чертям, плевать. Если Джек, или Такаши, собирается ее убить, то во всем мире нет ничего, что она могла бы с этим поделать – только не в этом положении. Если бы он подождал подольше, она бы, может, и смогла скатиться с кровати и спрятаться под ней. Но в этом состоянии даже подумать о том, чтобы собраться с силами и открыть проклятущие глаза, невозможно.

Кто–то наклонился над ней и ласковые руки похлопали по покрывалам, что взяли в плен ее бесполезное тело.

– Я же говорил вам не пить чай, – сказал он. Тихий голос в отличие от выговора Гарри звучал доброжелательно.

А потом он ушел, и она осталась одна. И пока она еще не умерла, то с таким же успехом могла и поспать. Что и сделала.

Глава 15

Наступила полночь, хотя Женевьева не понимала, откуда ей это известно. В роскошной спальне не было никаких часов, а ее швейцарские «Патек Филипп» исчезли вместе с одеждой. И загадочной запиской, которую оставил Питер.

Не следовало бы переживать. Ведь это просто второпях накарябанные строчки, без подписи, без нежных слов. Но этот обрывок – все, что у мисс Спенсер осталось от Питера, и она хотела сохранить его на память.

В странной тревоге Женевьева села на кровати. Наркотик перестал действовать, оставив легкое головокружение. Она слезла на пол, в ногах лишь небольшая слабость, но вполне терпимо.

Женевьева окинула взглядом свое облачение. Сплошные кружева, которые Гарри, казалось, запасал для всех своих гостий, вольных или невольных. Если заглянуть в ящики, то наверно найдется вся та же абсурдная коллекция стрингов и открытых бюстгальтеров, способных превратить А в размер С. Поскольку Женевьева уже и так имела твердый С, то применение такого фасончика вызывало опасение.

Она медленно пошла по темной комнате к незамеченным прежде окнам, с каждым шагом чувствуя, как прибывают силы. Дом стоял на утесе, возвышаясь над океаном, но каким океаном – оставалось тайной. Виднелись какие–то суда, но без очков Женевьева не могла даже определить их размеры, не говоря уже о стране происхождении, и, разочарованная, отвернулась. Почувствовала в желудке жжение и спазмы и на мгновение испугалась, что на ее здоровье особо неприятным образом сказались лекарства.

А потом поняла, что голодна. Даже умирает с голоду. И не могла вспомнить, когда последний раз ела. Гарри сказал, что она провела в искусственной коме тринадцать дней, значит, питание ее организма поддерживали внутривенно. Женевьева потрогала волосы. Чистые, как все тело, и ей стало любопытно, уже не бесстрастный ли Такаши в ответе за эту чистоту. Он работал столь же эффективно и беспристрастно, как и любой другой, но сама мысль, что с беспомощным телом возился мужчина, пока пленница была голая и без сознания, ей не нравилась. Что уж говорить, в таких вещах она была придирчивой.

Ни одного зеркала, нет даже примыкающей мраморной ванной. Явно не здесь обычно принимал своих моделей Гарри.

Впрочем, неважно: коли не надо мыться, то можно заняться чем другим.

Женевьева услышала, что кто–то идет, и нырнула обратно в кровать, снова укутавшись в простыни и закрыв глаза. Чутье подсказывало, что это не Ван Дорн, поскольку даже не глядя Женевьева могла ощущать, как исходили дьявольские миазмы от этого гада, которого она решила спасти. Больного подонка, который приказал ее убить.

Почему, черт возьми, всем так хочется прикончить ее? Сперва нападение в северном Нью–Йорке, потом Питер Йенсен, еще и Рено. По крайней мере, у Питера не было ничего личного, все дело было в простой целесообразности, у этого сукиного сына. И в конечном итоге он не убил свою пленницу, неважно, насколько практично и просто это было.

А сейчас ее смерти хотел добрый старина Гарри Ван Дорн, и его приспешник в мгновение ока готов безоговорочно выполнить его приказы, потому что…

Почему? Потому что она вновь и вновь становится жертвой обстоятельств? И может быть, все дело в том, что она не выбрала умный или легкий выход из положения, бросив жребий и связавшись с Ван Дорном. Она ведь знала, что он какой–то сомнительный – все ее инстинкты вопили, пока мозги старались убедить в обратном. И ей предстоит умереть из–за сделанной ошибки.

Никто не заслуживал наказания от этого Комитета бдительности, неважно, насколько плох человек. Или она так считала, корча из себя спасателя.

Огромная ошибка. Неужели он идет убить пленницу? Ежели так, то она так просто не дастся, будет сражаться до последней капли крови, не имея ни малейшего шанса на победу. Женевьева Спенсер не из тех, кто сдается, даже когда разумнее так поступить.

Она узнала голоса: тихо беседовали на непонятном ей языке Такаши О'Брайен и Эн. Потом О'Брайен окликнул Женевьеву:

– Мисс Спенсер? Вы проснулись?

Она подумала, не притвориться ли, но он чересчур наблюдателен. И ко всему прочему, Женевьеве не хотелось, чтобы ее застали врасплох и перерезали горло, пока она закрыла глаза.

Впрочем, нет, О'Брайен этого делать не станет. Гарри наказал не оставлять следов, а если перерезать горло, пока она в кровати, то будет слишком много грязи.

Сколько еще живет человек с перерезанной артерией? Не бегает ли, хлеща кровью, как обезглавленная курица? Или тихо уходит в забвение, вроде шекспировской Офелии?

Женевьева не стремилась отведать это на своей шкуре. Поморгав, открыла глаза и изобразила ошеломленный и якобы не сфокусированный взгляд. Она была права насчет того, кто вошел, но не увидела ни ножа, ни какого другого оружия.

Кроме неизменной чашки чая. Как там предупреждал Такаши? Бог знает, способна ли Женевьева ясно мыслить, учитывая, через что прошла, вдобавок наркотики, которыми ее пичкали пару недель.

– Вы пьете, – потребовала на английском Эн.

Если отвар не отравлен, то приправлен довольно сильным снотворным, чтобы вырубить Женевьеву почти до воскресенья. Она притворилась, что затрепетали, закрываясь, веки, еще раз что–то пробормотав и очень убедительно изображая «сонливость».

Жилистая и крошечная Эн обладала недюжинной силой и, подставив руки под спину Женевьевы, подняла ее без всякой на то помощи и настойчиво сказала:

– Вы пьете.

Больше проливая жидкость на грудь, Женевьева взяла чашку в руки. Эн стояла над ней, зорко глядя, как коршун, пока Такаши что–то не сказал азиатке, отвлекая от поста у кровати на несколько драгоценных секунд.

Женевьеве только того и было надо. Она свесилась с кровати, подняла тяжелую шелковую оборку и выплеснула содержимое чашки на толстое ковровое покрытие. Когда Эн повернулась, пленница покорно осушала последние капли, чуть передергиваясь от противного запаха.

Пока азиатка стояла к Женевьеве спиной, Такаши наблюдал. Теперь настал момент истины, подумала Женевьева, возвращая чашку Эн и опускаясь на кровать.

О'Брайен произнес что–то на незнакомом языке, и служанка, явно удовлетворенная, кивнула. Женевьева попыталась вспомнить, через сколько времени подействовали последний раз наркотики, но как–то это в памяти не отложилось. Наверно, очень быстро, поэтому Женевьева закрыла глаза и заставила себя расслабиться и не шевелиться, когда над ней встал Такаши.

– Мисс Спенсер?

Она не откликнулась. И хотя почувствовала его руку на своем лице, изо всех сил заставила мускулы не напрягаться, не вздрагивать, когда он коснулся ее щек, поднял веки и отпустил их.

– Похоже, спите, мисс Спенсер, – сказал он. – Так и лежите еще двенадцать часов, пока я не решу, как избавиться от вас. А пока мы вас не будем беспокоить, вы останетесь здесь одна.

В его утверждении довольно ясно прозвучало предостережение, и она послушно оставалась недвижимой.

Такаши повернулся к Эн, давая какие–то указания и с безжалостной решимостью пресекая любое возражение. Потом они удалились.

Женевьева резко открыла глаза и снова села. Кажется, в окружении ее палача у нее имелся союзник. Возможно, в конечном итоге ей удастся выйти из этой передряги живой.

А если так, то Гарри Ван Дорн вручил свою голову смертоносному подхалиму.

Женевьева осторожно толкнула дверь, на случай, если Эн стоит снаружи, но, как и ожидалось, дверь была крепко заперта. Окна герметично закупорены, поскольку работал кондиционер, и выхода не было. У пленной адвокатши не оставалось выбора, как вручить свою жизнь в руки помощника Ван Дорна. И надеяться, что Гарри совершил большую ошибку, наняв Такаши, как совершил ее с Питером.

Казалось невероятным. Гарри утверждал, что Такаши работает у него три года – слишком большой срок для тайных планов.

Но Женевьеве ничего не оставалось. Придется ему довериться. Она в ловушке в изолированной комнате, и единственная надежда на длинные изящные руки Такаши О'Брайена.

Закралось ужасное чувство, что мисс Спенсер здорово надули.

Питер Мэдсен сроду не бывал рыцарем на белом коне. Такая роль предназначалась тем агентам в Комитете, кто специализировался на спасении важных персон из опасных ситуаций, но это не по его части. Он не даровал жизнь, а приносил смерть тем, кто ее заслуживал. По крайней мере, Питер чертовски на то надеялся.

И вот он здесь, рискует ради глупой девчонки, упорно попадавшей в неприятности. Если бы Женевьева Спенсер следовала его предполагаемым инструкциям, то уже была бы дома, в безопасности, в Нью–Йорке. А ее временное пребывание на Карибах осталось бы скорее всего быстро забытым ночным кошмаром. Она бы страдала подходящим случаем кратковременной амнезии, устроенной с помощью самых дорогих лекарств, и ничего бы не помнила. И более чем вероятно, что ее бы никто и не побеспокоился спросить.

Но он облажался, позволив отвлечь себя. То, что она ступила на путь неприятностей, его касается меньше всех. Но, хотел он то признать или нет, мисс Спенсер затмила все: задание, Ван Дорна, собственную безопасность Питера. И он, в конце концов, всё и скомпрометировал.

Тридцать восемь, черт возьми, маловато, чтобы впасть в кризис среднего возраста. Но, с другой стороны, такой род занятий кого хочешь состарит, подумалось Питеру. Доведет до тупоумия, когда тебе нужно поднапрячь весь свой разум.

Поставив перед задачей подчистить за собой грязь.

Питеру было наплевать на Ван Дорна. Кто–нибудь за ним присмотрит, тот, кого не собьет с пути истинного такая чепуха, как вздорная адвокатша.

И вот агент Мэдсон здесь, пересек полмира, действуя на свой страх и риск без громадных ресурсов Комитета. И даже не удосужился остановиться и подумать: эта чертова миссия по спасению – просто исправление сделанных ошибок или нечто более личное?

Коридор был холодный и склизкий, влажные каменные стены, под ногами грубо вырубленные ступени. Вот будет забавно, если Питер шлепнется на задницу и свернет шею. Идеальный дешевый фарс, конец, который, смеясь, уготовила жизнь.

«Рыцарь на белом коне», – подумал Питер, углубляясь все дальше в недра земли. Увидеться с Женевьевой Спенсер – последнее, чего он хотел. Последнее, что ему было нужно. И вот он здесь.

Томасон послал бы его с приказом убить. Изобел Ламберт же полагалась на выбор своего агента. Во всем этом деле все было нехарактерно – он сам, Комитет, люди, с которыми он работал. Рено, к примеру. Питер в последнюю очередь подумал бы на Рено, что тот переметнется – этот трус здорово боялся расправы, что может с ним случиться, если он попытается продаться за бòльшую цену.

Питер достиг последней ступеньки, выключил фонарик. Прислонился спиной к холодной влажной стене и принялся ждать девицу, попавшую в беду.

Что, черт возьми, он здесь делает? Идет наперекор одному из своих отточенных инстинктов ради блага дамочки, на которую ему совершенно наплевать. Не будь Питер так зол, расхохотался бы. Посмеялся бы над собой, над всей абсурдностью ситуации.

И как водится, у него не было выбора – только ждать. И кипеть от гнева.

Когда вокруг нее сомкнулась тьма, Женевьева не стала поступать глупо и включать освещение. Наверно, ей еще раз предстоит впасть в кому, так на что ей свет?

Женевьева ни секундой больше не могла заставить себя лежать в этой постели, но продолжала держать ухо востро, прислушиваясь к каждому шороху, готовая в случае чего снова нырнуть под простыни, чтобы ее не застали на месте преступления.

Нервы натянулись в ожидании. Если ей предстоит вырваться отсюда, то наверняка этой ночью. Почему–то Женевьева не считала, что это будет так легко, как сесть на самолет и улететь под безопасную сень родной страны. Рано или поздно Гарри потребует доказательств, что она мертва. Если только это не был изощренный садистский обман О'Брайена. И он просто не воспользовался самым быстрым способом вытащить ее отсюда и отправить в смертельную ловушку.

Женевьева бы посмеялась над своей паранойей, только при чем тут паранойя, если тебя действительно собираются убить? Но на данном этапе у пленницы не было выбора – или Такаши О'Брайен, или ничего.

Она, в конце концов, снова вернулась в постель и лежала в кромешной тьме, когда открылась дверь и кто–то проскользнул внутрь. Что–то мягкое и шелковое опустилось ей на голову, и на мгновение Женевьева испугалась, что он собирается задушить ее.

– Наденьте это, – услышала она шепот и села, стягивая с лица темную ткань.

– Но что..? – начала Женевьева.

– Тихо! – едва слышно произнес Такаши, но она поняла. Он отступил от Женевьевы на шаг, и привыкшими к темноте глазами она увидела, что Такаши отвернулся. Явно давая понять, что ей сейчас нужно одеться, и так же ясно, что ей ни к чему возражать. О'Брайен наверно уже видел ее голой, когда она была без сознания, и очевидно не заинтересовался.

Одежда представляла собой черную шелковую пижаму. Странный выбор, разве что сойдет за камуфляж в темноте, и Женевьева с чувством облегчения выскользнула из кружевной вещицы, в которую ее облачили. Она никогда не сходила с ума по кружевам и рюшкам и спала обычно в потрепанной футболке и трусиках.

Пижама, должно быть, из гардероба Гарри – шелк был настолько нежным, что почти не ощущался на теле. Рукава и брючины чересчур длинные, но в этот момент Женевьева вряд ли могла с этим что–то поделать. Она застегнула пуговицы до шеи, и Такаши повернулся, инстинктивно поняв, что она управилась.

Он напомнил ей Питера – этой сверхъестественной догадливостью, невозмутимой выжидательной бдительностью. Не принадлежал ли Такаши к секретному Комитету Питера? А если так, то это превращало его в хорошего или плохого парня?

Поскольку Женевьева поняла, что он решил ее не убивать, то явно выступал на стороне добрых сил.

Он толкнул ее на кровать и стал связывать запястья, почти не больно, но крепко, чтобы не развязалось. Женевьева не удосужилась спросить, зачем это нужно, даже при полном молчании она не потеряла способности здраво рассуждать и догадалась, что им нужно прикрытие на случай, если они наткнутся на Эн или других любопытных слуг.

Она молча терпела, пока Такаши ловко и отстраненно заплетал ее длинные волосы в толстую косу. Потом обул Женевьеву в какие–то тапочки и поставил на ноги.

Он собирался заткнуть ей рот кляпом: она увидела у него в руке ткань. И попыталась уклониться, энергично замотав головой, но опоздала. Секундой позже уже замолчала, не успев вымолвить ни слова.

Так и казалось, что он наденет на нее ошейник и выведет на прогулку, как собачку, с раздражением подумала Женевьева. Голова пухла от всех ругательств, которые ей хотелось обрушить на О'Брайена.

А потом они двинулись вон из комнаты, где она провела столько времени, по длинному узкому коридору. Там было почти так же темно, как и в ее неосвещенной тюрьме.

Женевьева потеряла счет дверям и светильникам на лестницах. Если бы ей пришлось идти назад по следу, то наверняка она совсем заплутала бы. Последняя дверь отличалась от остальных: за ней повеяло свежим сырым воздухом, пахнущим морем.

Не произнеся ни слова, Такаши втащил Женевьеву внутрь, закрыл за ними дверь, и они очутились в кромешной тьме.

Словно попали в могилу – холод, сырость и темень. Женевьева никогда не любила замкнутые пространства, но паникуй не паникуй – делу не поможешь, особенно с заткнутым кляпом ртом. Она силой вынудила себя глубоко и спокойно дышать через нос, а конвоир положил ее связанные руки себе на плечо и стал спускаться в подземелье.

Она решила, что уж лучше считать ступени, чем думать о темноте и сомкнувшейся вокруг ночи.

Двести семьдесят три ступени, вырезанные в скале. Женевьева давно ни о чем не думала, ни о чем, кроме этих ведущих вниз бесконечных ступеней, которые, возможно, в конце приведут ее к смерти. Она потеряла чувство времени, пространства и реальности на узкой извилистой лестнице – оставалось только следовать за мужчиной, который мог оказаться ее палачом.

У Женевьевы закружилась голова, когда они, наконец, достигли подножия, и пленница на секунду покачнулась. И тут вдруг в темноте вспыхнула спичка, чуть не ослепив Женевьеву. И она уставилась прямо в ледяные бесстрастные глаза Питера Йенсена. Он двинулся к ней, и она увидела в его руке нож.

В конечном итоге она умрет. Умрет от руки человека, чьей работой и было убийство. Он оказался жив и собирался закончить то, что начал.

Колени ее подогнулись, и Женевьва осела на твердый холодный пол, окончательно сдавшись.

Гарри Ван Дорн редко давал выход вспышкам гнева, но сейчас готов был рвать и метать. Он глубоко вздохнул, глотнул еще раз превосходного бурбона и сказал себе, что чересчур уж остро реагирует. Не все пошло прахом. Просто так кажется, но если отойти на шаг назад и обозреть ситуацию объективно, то поймешь, что возникли лишь мелкие неудобства. Нужно гораздо больше, чем несколько бестолковых вояк, возомнивших, что смогут встать ему поперек дороги.

Они закрыли алмазные копи в Южной Африке и послали рабочих в трехнедельный отпуск. Распустили слухи, что проходит проверка безопасности, но Гарри–то знал истину: всем наплевать на безопасность на этих копях. Если рабочие погибали, то сотни готовы были занять их место, а каждый пенни, в любую секунду потраченный на охрану безопасности, означает уменьшение прибыли. Взрыв там ведь устраивался не случайно.

Три операции из семи провалены за столь короткое время. Он не из тех людей, кто перестраивает планы, когда что–то застопорилось, он, как бык, упрямо прет сквозь преграды. Но он загнан в жесткие временные рамки, что оставляет ему небольшой выбор.

«Правило Семерки» оказалось под угрозой. И Гарри этого не потерпит. И не собирается соглашаться на меньшее. Когда за деньги можно купить все, что хочешь, то в словаре не значится слово «компромисс». Менять и переносить на более позднюю дату Ван Дорн не намерен.

«Правило Семерки» устроено просто: смертельный штамм птичьего гриппа в Китае, плотина в Майсуре, алмазные копи в Южной Африке, нефтяные месторождения в Саудовской Аравии, святыня в Освенциме, Парламент Великобритании в Лондоне и террористические акты в Америке.

Все еще остается надежда – Гарри потерял Индию, Южную Африку и Саудовскую Аравию, зато четыре других еще не раскрыли, и он предпринял шаги, чтобы впредь это так и оставалось. Фактически американский план состоит из трех частей, и тогда можно считать, что все сводится к шести.

Однако «Правило Шестерки» никуда не годится. Гарри придется срочно что–то сообразить или же отказаться от красивой изящности любимого числа. Планы Ван Дорна были просты, точны и изменению не подлежали. Он провел уйму времени, чтобы установить надежную схему в каждой выбранной цели. Начнешь применять новые ходы – и повлечешь за собой грязь, а с неразберихой он не согласен иметь дело. Слишком поздно искать новых доверенных лиц – он ведь обеспечил на конечном этапе полный свой контроль, и без его приказа ничего не произойдет. Этим ублюдкам из Комитета сошел с рук срыв его сложной выстроенной схемы, все спустилось в унитаз, все месяцы тщательной подготовки.

Но судьба оказалась на его стороне, в виде покойного Рено и вскорости покойной Женевьевы Спенсер. Ему хотелось бы самому ее убить, но Дерьмаши прав. Гарри распаляется, когда пытает людей, а он не из тех, кто любит самоограничения.

Ему нужно еще одно достославное событие, чтобы опрокинуть мир и ввергнуть финансовые круги в катастрофу. Ван Дорн выбрал места в Америке из–за времени празднования юбилея случившихся там когда–то кровавых бойней и не хотел возиться с чем–нибудь, связанным с 11 сентября. Он не надеялся, что в его день массовые жертвы переплюнут те, что случились в прошлом, но определенно не хотел, чтобы его работа слабо выглядела на их фоне.

Вашингтон чересчур хорошо охраняется, чтобы придумать что–то быстро. Убийство президента вероятно, но не разумно. Гарри платил ему, поэтому мог легко его достать, но в части логики – сплошной туман. Его старый техасский партнер куда полезнее живой, чем мертвый.

Гарри требуется какое–нибудь непостижимое бедствие, катастрофа или террористический акт, что–нибудь особо выдающееся.

Атомная электростанция в России? Из первоначальных планов он, к своему прискорбию, исключил Латинскую Америку. Может, следует уделить ей чуточку внимания?

Или, возможно, что–то небольшое, личное и весьма грязное. Американцы всегда ужасаются, когда что–то случается с детьми. Больные дети. Можно загадать число приятных возможностей.

И он налил еще бокал бурбона и поднял его в воображаемом тосте.

Глава 16

Нетерпеливо и грубо Питер Йенсен вздернул Женевьеву и поставил прямо. Она выглядела ужасно: тени под глазами, бледная как смерть и сильно похудевшая.

– Выглядит дерьмово, – процедил он, разрезая путы на запястьях. – Что ты с ней, черт возьми, творил? Надеюсь, Ван Дорна ты держал подальше от нее?

– Гарри ее не касался. На случай, если ты не заметил, она еще та упрямица. И не очень хорошо понимает намеки.

– Вот уж точно, – согласился Питер, глядя сверху на Женевьеву. – Зачем кляп? – И потянулся, чтобы разрезать ткань, когда его остановили слова Такаши.

– Ты же предупредил меня, что она языкастая. Я так понимаю, что жить будет легче, если не придется выслушивать ее жалобы.

Питер замешкался. Женевьева таращилась на него с кляпом во рту, и он постарался отставить в сторону охватившее его чувство облегчения, что она стала подавать первые признаки жизни.

– Хорошая идея. Может, я так и оставлю.

Женевьева отпрянула и начала сама царапать тряпку. Поникшая в печали бродяжка уже воспрянула духом и собиралась постоять за себя.

Куда уж простой нью–йоркской адвокатше развязать узлы Такаши.

– Убери руки, или я отсеку тебе палец, – предупредил Питер, разрезая шелковые ленты. Он бросил понимающий взгляд на Такаши – путы, видать, тот взял из знаменитого запаса Гарри. Нежный шелк и гладкий, однако очень крепкий, чтобы, несмотря на все усилия связанной этой тканью жертвы, та не могла освободиться. Кровь, пот и слезы делали ткань только крепче.

Повязка упала на пол, и рот Женевьевы Спенсер пришел в действие.

– Ах ты сукин сын! – начала она.

– Угу, и я тоже рад тебя видеть, – резко бросил Питер. – А сейчас заткнись и дай мне, черт возьми, вытащить нас отсюда.

– Оставляю ее в твоих заботливых руках, – пробормотал О'Брайен.

– Проделал все по–тихому? Глупый вопрос, конечно. Спасибо за это.

– Если под этимты подразумеваешь меня… – возмутилась Женевьева.

– Заткнись, – приказал Питер. – Если хочешь выбраться живой и не спалить нас с Такаши, держи свой рот на замке.

– Твое благополучие мне всегда было до лампочки, – заносчиво заявила она, стоя на полу пещеры в одной шелковой пижаме не по росту. – А вот мистер О'Брайен заслужил мою самую искреннюю признательность.

– Боже, только не это! – На лице Такаши отразился чистейший ужас. – Просто дружеская услуга.

– Нам нужно брать ноги в руки, так что если ты замолчишь и послушаешься приказа, у нас, может, и будет ничтожный шанс выжить, – предупредил Питер.

Любой натасканный оперативник умело скрывает эмоции, а Такаши был одним из лучших, но Питер все же заметил отблеск веселья в темных глазах коллеги.

– Кто бы подумал? – пробормотал тот под нос.

– Кто бы подумал что? – гневно спросил Питер.

Но О'Брайен уже исчез так же, как и пришел, оставив агента Йенсена наедине с весьма сердитой мисс Женевьевой Спенсер.

И ситуация тому весьма не пришлась по вкусу.

– Или ты молча идешь со мной, или мне придется оставить тебя здесь, где тебя найдут головорезы Гарри.

– Не уверена, кого бы предпочла.

– Леди, если вы до сих пор не поняли, то не так уж умны, как я думал, – заметил он. – Я ухожу. Идешь ты или нет, дело твое.

Конечно, она повиновалась. Питер ни на мгновение не сомневался, но ее проклятая гордость требовала, чтобы сопротивление было оказано по крайней мере на словах. Спускаться по вырубленной в скале лестнице и ему было довольно трудно, а после долгих дней вынужденного бездействия у Женевьевы времени было – мизер, чтобы привести тело в порядок и суметь обратно вскарабкаться по такой лестнице. Но Питер не мог подлаживаться под ее темп. Чтобы вытащить их отсюда живыми, единственный выход – двигаться быстрее, и по какой–то идиотской причине Йенсен решил ее спасти. Должно быть, выжил из ума.

По меньшей мере, она старалась изо всех сил и продолжала тащиться за ним – энергии на болтовню у нее, видать, не осталось. Но свой боевой дух не потеряла, даже если молчала от усталости. Питер признавал в душе, что ее гнев и отказ вести себя бессловесной коровой, которую ведут на привязи, – одни из самых привлекательных для него черт.

Точнее, одни из наименее раздражавших его черт. Будь она покорной слюнтяйкой, он, наверно, предоставил бы ее самой себе. В конце концов, она сама влипла в неприятности, не последовав плану спасения, который он почти преподнес ей на серебряном блюдечке.

Дружеская услуга, как же. Такаши мог бы сам совершить то, что требовалось, однако никто не заслужил такой участи: взвалить на себя ответственность за судьбу мисс Спенсер, кроме идиота, который с самого начала провалил задание.

Да, он с лихвой заслужил ее, думал Питер, незаметно замедляя шаг, когда ощутил, что подорванные силы  Женевьевы иссякают. Просто типичный случай расплаты за свой провал. Двадцать лет он знал, что нельзя позволять себе даже на минуту отвлечься, пока не будет завершена миссия.

И в то же время за долгие годы тренировки и опыта ему никогда не приходилось иметь дело ни с кем вроде Женевьевы, очевидно, самой опасной из всех встреченных им женщин. И опасной даже без автоматического оружия. По крайней мере, что касается его. Такаши сжалился над ней, Бастьен бы проигнорировал. Что же касается Питера, то он дьявольски облажался.

Она споткнулась на скользких ступенях, и он резко выбросил руку и подхватил ее, прежде чем она полетела кувырком по предательской длинной лестнице. В густой темноте он смог разглядеть лишь глаза Женевьевы, уставившиеся на него, полные боли и смущения. И ярости.

И это последнее убедило его. Коль скоро она может сражаться, то выживет. С ним или без него.

Они дошли до вершины лестницы, и Питер втащил ее на крошечную площадку.

– Пригни голову, приглуши голос и жди моего сигнала, если не хочешь, чтобы нас обоих убили. Место хорошо замаскировано, но здесь живет чертовски много народу, чтобы совсем уж было безопасно.

– А не хочешь натянуть на меня паранджу и вуаль? Может, еще и рот мне снова завяжешь?

Даже в шепоте звучали знакомые язвительные нотки.

– Я тебе доверяю.

Где–то на секунду, это поумерило ее пыл. А потом она снова огрызнулась:

– Ну, а я не доверяю ни тебе, ни твоим друзьям из комитета бдительности. И хочу, чтобы ты посадил меня на самолет до Нью–Йорка и чтобы больше глаза мои тебя не видели.

Ничего забавного она не сказала, но, как бы там ни было, он засмеялся.

– Ничего не хотел бы так, как в глаза тебя не видеть, но ты упорно продолжаешь все портить. И сейчас в твоей квартире тебе делать нечего. Такаши один из лучших агентов, но теперь Ван Дорн никому не доверяет, и если Така не преподнесет хозяину твою голову на пике, тот вечно будет размышлять, довел ли Такаши дело до конца. Ради конспирации твое возвращение в Нью–Йорк невозможно.

– Я не буду выходить из квартиры, спрячусь там, – заверила она с ноткой мольбы в голосе, которая самой Женевьеве жутко не нравилась. – Я могу заказывать еду, и никто не будет знать, что я там.

– Никто, кроме привратника, службы доставки и любого, наблюдающего за домом. И уж поверь мне, слежка будет, пока Гарри не удостоверится, что тебя больше нет в живых. Я отвезу тебя в безопасное место, и чем меньше ты будешь спорить, тем легче будет.

– Легче кому?

– Кому? – повторил он, чуть не засмеявшись.

Уж поверьте, мисс Спенсер, адвокат, ратует за точность языка даже в самой жуткой ситуации.

– Легче для тебя, – ответил Питер.  – Если заткнешься, то мне не придется тебя придушить.

– Ты меня грозишься убить с первой секунды, как мы познакомились, – заметила она. – Надоело уже.

– Когда мы только встретились, я был скромным серым привидением, по твоим словам. И я не грозился, а всего лишь хотел убить.

– Просто вытащи меня отсюда. Пока ты доставишь меня в какое–нибудь безопасное место и оставишь там одну, я не произнесу ни слова.

– Черта с два, – процедил он сквозь зубы. – Держи рот на замке и следуй за мной, поняла?

– Да, мой господин и повелитель.

Ну она и заноза в заднице, думал Питер, осторожно открывая тяжелую армированную дверь. Снаружи пещеры было темно и тихо. Он не думал, что кто–нибудь пришел, пока он внизу подбирал свой груз. Но нужно было знать точно, прежде чем они пойдут к машине.

– Будь настороже и постой здесь, пока я разведаю местность и удостоверюсь, что никто не приготовил никакого неприятного сюрприза.

Она спорить не стала, соскользнула вниз и прислонилась к стене. Питер присел рядом на корточки, приблизив к Женевьеве лицо, и она отвернулась от него, лишь бы только не смотреть. Он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Я оставляю дверь приоткрытой. Если что пойдет не так, если вдруг начнется стрельба, ныряй за дверь и закрывай ее. Вся система безопасности приличное время будет занята тем, чтобы муха не проскочила, и у тебя, если постараешься, будет шанс. Возвращайся тем же путем, что пришла, только осторожно. Насколько я знаю Такаши, он напоследок проверит, чтобы убедится, что все идет по плану. И найдет альтернативный выход, если я выйду из игры.

Она уставилась на него и шепотом повторила:

– Выйдешь из игры? Что, черт возьми, это значит?

– Ты знаешь, что значит. Твое самое горячее желание. А сейчас стой здесь и веди себя тихо.

Он отпустил ее подбородок и двинулся прочь. Она, наверно, думала, что Питер поцелует ее. Глупенькая мисс Женевьева Спенсер. Конечно, он хотел поцеловать ее. Только больше ни за что не станет этого делать.

Гарри всегда имел склонность к театральщине, и ему нравилось считать свой тайный путь эвакуации пещерой Бэтмена, с чем Питер не мог поспорить. Такаши снабдил его кодом от замаскированной подъемной двери, и Питер  въехал на своей машине в пещеру и припарковал ее рядом с «порше» Гарри. Разумеется, там был охранник, но Питер о нем позаботился, и сейчас тот для порядка «отдыхал» на заднем сиденье машины хозяина. Питеру не нужна была помощь Такаши, чтобы проскочить через систему безопасности, спуститься в подземелье к раздражающей мисс Спенсер. Сейчас нужно только убедиться, что горизонт чист, прежде чем он засунет ее в «форд» без опознавательных знаков и вытащит к чертям отсюда.

Хорошо, что на ней черная пижама – Женевьева сливалась с темнотой, виднелись только светлые волосы, да и те заплетены в косу. Некоторые мужчины могли бы найти ее привлекательной, но он не из таких. Нет, вид Дженни Спенсер в темной шелковой пижаме оставлял его совершенно холодным…

В темноте открыли огонь, и Питер почувствовал, как что–то обожгло плечо. Он мгновенно упал с пистолетом в руке и закатился между двух машин. Первый охранник точно был мертв, должно быть, это еще один. Или их больше.

Питер потрогал плечо и мысленно выругался. Оно кровоточило, отследить раненого в темной пещере теперь куда легче. Противник не понял, задел ли Питера или убил, но не произнес ни слова, просто двигался в огромном помещении, применяя жалкие уловки.

Охранника Питер явно превосходит в подготовке. Он перекатился на бок, наполовину спрятавшись под «фордом», и задержал дыхание. И, услышав, как дверь на лестницу закрылась со стуком, облегченно вздохнул. По крайней мере, Женевьева убралась с линии огня. Если повезет, то стрелок решит, что Питер вернулся на лестницу, и тогда можно устроить противнику сюрприз.

Со своей выигрышной позиции Йенсен мог видеть дверь и еще лучше разглядел, когда охранник включил мощный фонарь и прошелся лучом, осветив всю пещеру. Питер подальше забился под машину, но оставил мазок крови на бетонном полу, а даже самый худший дилетант не пропустит такое. В руке Питер ощущал холодное смертоносное оружие, и его затопило знакомое хладнокровие. Он должен встать и выстрелить со всей меткостью. И он понимал, что это лучший выход. Питер никогда не промахивался, но, с другой стороны, никогда и не проваливался так, как получилось в последний раз. Если настало его время, то будь что будет. По крайней мере, Женевьева вне досягаемости, Такаши за ней присмотрит.

Фонарь погас, Питер услышал какой–то шорох в пещере, кто–то старался передвигаться бесшумно, но безуспешно. Их двое, запоздало определил Питер. Почему он сразу это не понял? Выискивая его, по гаражу кружило двое.

Он выкатился из–под машины и, подтянувшись, сел, не издав ни шороха. У него превосходное ночное зрение, и без сомнения, в любой момент Питер мог достать хотя бы одного. Второй – уже проблематичнее, но агент Йенсен все–таки один из лучших стрелков в мире, и шансы были на его стороне.

Он выпрямил колени, хладнокровно выжидая. И ждал... ждал...

Все произошло разом, как бы в покадровой замедленной съемке. В лицо уперся свет фонаря, сквозь который удалось разглядеть дуло пистолета, в то же мгновение кто–то бросился к Питеру и сшиб его, увлекая за собой.

– Нет! – закричала она, и тут же он понял, кто этот второй человек.

Женевьева не нырнула в укрытие – она решила спасать его. Не будь Питер так разозлен, его бы тронула такая наивность, но в этот момент он просто сдернул ее с себя и всадил пулю в башку парня с фонарем за долю секунды до того, как тот открыл огонь.

Охранник упал, фонарь со стуком шмякнулся об пол и откатился. Питер подошел и встал над телом, но уже знал, что человек мертв. Даже ослепленный светом, Питер попал точно между глаз.

Он ощутил, как подошла сзади Женевьева, и с трудом сдержал себя. Потом отошел в сторону, подобрал фонарь и осветил лицо трупа. Питер не совсем понял, зачем это сделал – может, хотел наказать ее, – но она всего лишь задохнулась от ужаса. Хорошую же службу ему сослужит, если ее вывернет на него.

– Меткий выстрел, – охрипшим голосом сказала Женевьева, стараясь говорить беззаботно. – Почему народ всегда норовит попасть между глаз?

Питер обернулся и посмотрел на нее. Не так уж она спокойна, как можно судить по голосу, – лицо–то пепельного цвета. Уж не собирается ли дамочка потерять сознание, мелькнула у него мысль.

– Потому что у небольшого оружия пуля и меньше, и точнее. Носи я что–нибудь помощнее, разнес бы его башку вдребезги, все бы забрызгал мозгами. Ты собираешься снова пасть к моим ногам?

Эта речь вернула немного краски ее лицу.

– Я не собираюсь падать в обморок.

– И также не подчиняешься приказам. О чем, твою мать, ты думала, когда сунулась сюда?

Женевьева не ответила, да он, вообще–то, и не ждал ответа.

– В машину, – устало приказал Питер.

Лед испарился из его жил, оставив опустошенным и усталым.

– В какую?

– Ясно, что не в «порше», малютка, – выдавил он смешок. – Это тачка Гарри, она чересчур привлекла бы внимание. И кроме того, там труп на заднем сиденье.

Она истощила силы, как, впрочем, и он. Но ничего не сказала, обошла седан без опознавательных знаков со стороны пассажирского сиденья и села. К тому времени, когда Питер присоединился к ней, Женевьева уже успела пристегнуть ремень безопасности, и почему–то от этого захотелось смеяться.

– Если еще раз нарушишь приказ, я сам тебя прикончу, – пообещал Питер, заводя мотор.

Она не проронила ни слова. Просто отвернулась от него, уставившись в окно, пока он выбирался из подземного гаража, в котором сейчас находились «порше» и два трупа.

« Если еще раз нарушишь приказ, я сам тебя прикончу», – сказал он, и Женевьева не произнесла ни слова. Столько угроз, столько смертей – у нее притупились чувства, она устала, и сил сражаться не было. Пока машина ехала вверх, фары освещали темную пещеру, и у Женевьевы появилось глупая фантазия, что Питер вытаскивает ее из ада. Не считая того, что сам был дьяволом во плоти, и куда бы ни увозил ее, то место точно так же будет полно смертью.

– Я хочу обратно в Америку, – обретя голос, сказала Женевьев.

Она не смотрела на него и смотреть не будет. На руки, которые ее касались. На руки, которые убивали ради нее.

Его саркастический смех ничуть не улучшил ее нервозное настроение.

– О, неужели?

– Мне плевать, безопасно ли в этом болоте страны третьего мира, я хочу домой. Если не Нью–Йорк, то по крайней мере в Штаты.

Она краем глаза увидела, что он вытащил что–то похожее на крутой «Блэкберри» из кармана и нажал несколько кнопок. И мгновением позже перед ними открылась дверь в скале.

– Как насчет Калифорнии? – спросил Питер, закрывая за ними дверь.

Женевьева моментально замолчала, чувствуя себя глупой и сбитой с толку.

– Где мы?

– В окрестностях Санта–Барбары. А где мы, по–твоему? Что там сказала… какое–то болото третьего мира? Разве не туда ты с самого начала собиралась поехать? Через неделю я могу отправить тебя туда на корабле, и у тебя будет возможность барахтаться в грязи сколько душе угодно.

– А чем будет отличаться следующая неделя? – спросила она.

– Конец апреля. Гарри Ван Дорн умрет, а ты больше никогда не увидишь мою физиономию.

– Одни обещания, – прошептала она, откинув голову на сиденье. В первый раз Женевьева повернулась, посмотрела на него и чуть не прыснула. Он выглядел как нормальный американец из среднего класса, который вел консервативный седан по запруженным транспортом калифорнийским магистралям. Не считая того, что только что прикончил двоих. И его левое плечо истекало кровью.

Изобел Ламберт придется собраться и обратиться за помощью, куда она не предвидела. И это раздражало. Она всегда верила в данные обещания, и раз уж кто–то ушел из Комитета, то этот кто–то совершенно свободен, пока выказывает обычную осторожность.

Но и времена сейчас необычные. Все ее люди брошены на то, чтобы сорвать «Правило Семерки», и у них выходит время. В результате кропотливой работы сложились еще две части – Ван Дорн уподобился неонацистам и собирался устроить беспорядки на мемориале в Освенциме. И еще считал, что ему сойдет с рук, если он сможет взорвать  здание Парламента Великобритании, несмотря на бдительность британских служб безопасности. Он переоценил свои способности в одном – хотя стопроцентная безопасность почти невозможна, он не сообразил, что Комитет специализируется на невозможном. Они вычислили выбранных Ван Дорном террористов–смертников случайными вариациями, и транспортные рабочие весьма любезно решили объявить забастовку на девятнадцатое и двадцатое апреля, а это значит, что никто не доберется до работы. Проблема решилась.

Но все еще остается Питер Йенсен, застрявший в центре Америки с партнершей, которую можно назвать не иначе, как занозой в заднице, и нет способа использовать агентурные ресурсы, чтобы вытащить его.

У мадам Ламберт есть только один человек, к кому она может обратиться. Возможно, он поможет не ради нее, а ради Питера. Хотя наверно полезет в драку, откажется ей помогать, но она знала, что в конечном итоге сделает то, что необходимо. Как всегда. Они спасали друг другу жизни бессчетное число раз. Настало время Бастьену Туссену сделать это снова.

Глава 17

– Я есть хочу, – сказала Женевьева.

– Рад слышать, что сцены насилия не испортили тебе аппетит.

Ей хотелось стукнуть противного сукиного сына, но силы истощились. В желудке сосало, Женевьеву трясло и шатало от слабости, и до такой степени хотелось есть, что ее так и тянуло вонзить зубы в ногу Питера. Она не собиралась упоминать его плечо. Хотя ее и заботило, что он мог истечь кровью до смерти, и им светило нырнуть с магистрали и врезаться в какой–нибудь прицеп, и тогда ей уже никогда не придется беспокоиться о том, как бы утолить голод.

– Он задел тебя, – неохотно сказала Женевьева.

– Спасибо, что заметила. Не беспокойся, задел поверхностно. Болит чертовски, но кровь идти уже перестала. Мне просто нужна первая помощь.

– От меня не жди. Мне все равно. Просто хочу убедиться, что ты еще можешь вести машину.

Он улыбался, мерзкий ублюдок, и Женевьева вспомнила, какой у него выразительный рот. Она отвернулась и закрыла глаза. Середина ночи, и повсюду люди. Вокруг яркие огни тысяч машин. Шум и цвета автострады обрушились на ее истерзанные чувства, и в глубине души ей хотелось снова заползти в темную дыру и спрятаться.

– Что ты хочешь поесть?

– Чизбургер, – мечтательно ответила она. – Самый огромный жирный чизбургер в мире с жареной картошкой и диет–колой.

– Никакого «Таба»?

– Наверно, в данный момент это не в твоей власти, – сказала Женевьева. – На крайний случай диет–кола.

Не успели слова вылететь изо рта, как Питер резко пересек четыре полосы автострады и добрался до съезда с дороги, визжа шинами и вызывая гудки автомобилей. К тому времени, когда они, обойдясь без жертв, покинули магистраль, и дыхание снова вернулось, Женевьева воззрилась на лихача.

– Ты что, смерти нашей хочешь? – возмутилась она.

– Думаю, мы уже это установили.

– Только не вмешивай меня. Я не готова умереть.

Снова чуть улыбнулся.

– Рад слышать. А то только напрасно потеряли бы время и деньги на твою кормежку.

Он подъехал к точке продажи еды на вынос, одной из цепи на Западном побережье, и Женевьева подозрительно посмотрела на Питера.

– Что насчет «Макдональдс»?

– Здесь лучше. Уж поверь.

– Поверить тебе? Да ты издеваешься.

Он ничего не сказал в ответ, просто подъехал к окну и сделал заказ. Взял поднос, поставил ей на колени и поехал дальше в ночь.

Женевьева слишком увлеклась жадным поглощением пищи, чтобы обратить внимание, куда он едет. Они не вернулись на автомагистраль, улицы становились все темнее, пустынней, лишь время от времени навстречу им попадались машины. Она засунула последний кусок картошки в рот и, подняв голову, огляделась. Ее спутник умудрился откопать где–то проселочную дорогу, и даже в середине такого густонаселенного района никого не было на мили вокруг.

Питер съехал на обочину, погасил фары и заглушил двигатель, потом посмотрел на Женевьеву.

– Зачем все это? – требовательно спросила она. – Ты же не ввязался во все эти неприятности, вытаскивая мою голову оттуда, ради удовольствия самому меня прикончить?

– Соблазнительная мысль, но нет. Отстегни ремень.

– Ты бросишь меня в лесу?

– Нет, – ответил Питер, потянувшись и сам отстегивая ремень Женевьевы.

Пытаясь остановить, она ударила его по рукам, но он просто схватил ее за запястья одной рукой, пока возился с ремнем. Потом наклонился сильнее, задел ее телом, оказавшись так близко, что Женевьева почуяла его знакомый запах, к которому примешался аромат мыла. И у нее так закружилась голова, что пришлось задержать дыхание.

Питер толкнул наружу дверь, потом сел на место и освободил руки Женевьевы.

– Черт, зачем мы здесь? – потребовала она ясности. Когда он отодвинулся, голова ее должна была пройти, однако головокружение лишь усилилось, и на время умиротворенный желудок вдруг решил перейти к действиям.

– Сейчас узнаешь.

Это не заняло много времени. Женевьева только и успела вывалиться из машины на колени у обочины и извергнуть все, что минуту назад жадно заглотила.

А он! Проклятый, вышел из машины, подошел к Женевьеве и стал бережно поддерживать,  отводя выбившиеся волосы от лица, пока ее выворачивало наизнанку. И оттолкнуть она его не могла – ничего не могла, кроме как позволить держать себя, пока все не кончилось и не пошли сухие спазмы. Ей хотелось умереть от унижения и ужаса, но она могла лишь позволить помочь себе.

– Закончила? – спросил Питер участливым, деловым тоном. У него был с собой платок – а иначе как же? – и он вытер Женевьеве лицо. Холодные голубые глаза бесстрастно смотрели на нее. – Ну все, хватит. Залезай в машину, мы найдем какое–нибудь место и проведем там остаток ночи. Я мог бы предупредить тебя, что смерть и фастфуд не сочетаются, но, наверное, ты не стала быслушать.

Женевьева хотела запротестовать, но сил ни на что не было, разве что позволить Питеру запихнуть ее в машину и пристегнуть ремнем безопасности дрожащее тело. Она отклонила назад голову и закрыла глаза, заглушив инстинктивный стон чистейшего страдания, но не раньше, чем автомобиль повернул назад, в более населенный район, когда до ее сознания дошли слова Питера.

– Куда, ты сказал, мы едем? – переспросила она.

– Едем в самый задрипанный дешевый мотель. Нам обоим нужно поспать.

– Я не буду с тобой спать!

– Знаю, что для тебя будет шоком, но меня не возбуждают те, кто блюет на обочине дороги. Разумеется, я спас тебя не ради секса, который, кстати, хоть и довольно приятный, но не представляет из себя ничего особенного. Уверяю тебя, я могу найти и получше, и вполовину не приложив столько стараний.

Слова жалили. Почему так больно? С какой стати он это говорит?

– Тогда зачем ты все это сделал?

– Говорил же, дружеская услуга.

– Это не ты, а Такаши говорил. Не могли вы оба считать, что просто помогаете друг другу.

– Он сказал тебе свое настоящее имя? Удивительно. Обычно он лучше выбирает, кому доверяет.

– Кому доверять, – машинально поправила она. – Почему же ты пересек полмира, чтобы вытащить меня?

– Неоконченное дельце.

– Кто? Я или Гарри? Или оба?

Питер помрачнел, на лице опять была та холодная загадочная маска. Он не ответил. Они выехали из города в широко разросшийся пригород, и Женевьева больше ни о чем не хотела думать. Ни о своем желудке, ни о будущем, ни о Питере. Просто желала, чтобы все погрузилось во тьму и время прекратило свой бег.

Она вздрогнула и открыла глаза. Питер наконец отыскал подходящий ему мотель: на вывеске сгорела буква «М», один из уличных фонарей был разбит. Здание на вид вряд ли выдержало бы даже малейшее землетрясение. Краска отслоилась и осыпалась, но постели у них имелись, а Женевьеву только это и заботило.

– Приехали, – сказал Питер, выходя из машины.

– Возьми две комнаты. Я с тобой всю ночь в одной комнате спать не буду.

– Ага, сейчас, – протянул он. – Оставайся на местеА не то в следующий раз я прикую тебя наручниками.

Как Питер узнал, что она подумывает сбежать в ту же секунду, как он войдет в офис мотеля? Без кошелька, приличной одежды, денег и документов ее единственным побуждением оставалось улизнуть прочь.

Хотя ведь он обладал ужасной наклонностью догадываться, о чем она думает.

– У меня сил нет двинуться с места, – сообщила Женевьева. И солгала.

Она подождала, пока Питер войдет в офис мотеля, медленно открыла дверь машины, осторожно выбралась на потрескавшийся тротуар и закрыла дверь. Свет в машине включился лишь на секунду – Питер стоял спиной к парковочной площадке. Он не поймет, что его спутница улизнула, пока не выйдет.

Ушла она не очень далеко. Он нагнал ее через два квартала, в темноте набросился как черная безмолвная летучая мышь, свалив Женевьеву на землю. Потом вздернул на ноги, и даже в темноте она почувствовала, как его трясет от бешенства.

– Только пикни, и я тебя задушу, – предупредил Питер холодным убийственным тоном. – Убить не убью, только заткнешься и вырубишься на время, которого хватит, чтобы притащить обратно в мотель «жену–пьянчужку». Однако с этой техникой трудно управляться, иногда перекроешь кислород мозгам и не рассчитаешь время, и мозгам каюк, вот в чем проблема. Хотя в состоянии полуовоща с тобой возни будет намного меньше.

Питер сделает это запросто и плевать ему, что прикончит ее – этому Женевьева верила всей душой. Он обнял ее, изображая заботливого мужа, а по сути держал железной хваткой и твердым шагом вел в мотель «Сонный час».

Угловая комната располагалась на втором этаже. Женевьева ни капельки не сомневалась, что выбор был не случаен, но так устала, что не стала интересоваться почему. В маленькой тусклой спальне две кровати занимали большую часть места. Питер закрыл дверь на замок, мотнул головой в глубь комнатушки.

– Там ванная, можешь пойти, если хочешь.

Женевьева и пошла, хлопнув дверью и закрыв ее на защелку. По крайней мере, одно место, где он не испортил замки – хоть и мнимая, но уединенность.

Перво–наперво Женевьева поискала способ сбежать. Окно имелось, но такое маленькое  и так высоко, не говоря уже о том, что даже если бы получилось вылезти в него, неизвестно куда оно ведет. Она сполоснула лицо и тщательно, как смогла, прополоскала рот, потом посмотрела на свое отражение, не зная, смеяться или плакать. Выглядела как привидение – бледное, запуганное, потерянное. Словно только что сбежала из психушки, подумала Женевьева, обозревая черную шелковую пижаму.

Вдруг ей стало невмоготу, захотелось очиститься, освободиться от всего, связанного с Гарри Ван Дорном.

– Я приму душ, – крикнула она через дверь.

В ответ раздалось какое–то ворчание.

Кабинка была тесной, вся в пятнах, нижний край занавески покрыт плесенью, мыло не толще картонной коробочки спичек, а шампунь по большей части разбавлен водой. Женевьеве было все равно. Она стояла под обжигающе горячей водой, снова и снова намыливаясь, пока мыло стало тоньше щепочки. Вылила на себя весь шампунь – чертовски жаль, если Питеру Йенсену внезапно приспичит принять душ.

Нет, ведь не Йенсен его зовут. Она не могла вспомнить, как, да и все равно. Скоро это больше не будет иметь значения.

Наконец кончилась горячая вода. Женевьева и не думала, что такое возможно даже в самом дешевом мотеле, но, должно быть, она перегрузила систему. Женевьева выключила кран и вышла из кабины. Кожа покраснела от горячей воды и усиленных скоблений, на голове спутанный клубок, а комната наполнилась паром. В «Сонном часе» отсутствовала вытяжка, поэтому Женевьева приоткрыла щелочку в крошечном окошке и вытерла зеркало кончиком полотенца. Она оставила пижаму на полу, поэтому та намокла и смялась. Женевьева брезгливо подняла ее, словно дохлую крысу, потом снова бросила на пол.

Простынь и прежде пригождалась, пригодится и снова. Проклятье, жаль только, если вид простыни напомнит Питеру о ночи, которую они провели вместе. Он уже сообщил Женевьеве, что та ночь не представляла собой ничего особенного, так что вряд ли его обуяет неуправляемая похоть при виде лохматого привидения, обернутого в простыню.

Женевьева чуть–чуть открыла дверь и попросила:

– Не мог бы ты подать мне простынь?

Сукин сын ничего не ответил. Наверно, хотел вынудить ее выйти в полотенце, вовсе не ради похоти, а просто чтобы унизить лишний раз. Ну, она этого не допустит. Унижение – состояние разума, а Женевьева уже достигла вершины, или же нижней точки, какой–то час назад, когда распростилась с содержимым желудка, а Питер держал ее, несчастную. По сравнению с этим протопать перед ним в полотенце – такая мелочь.

Помимо всего в таком дешевом мотеле обеспечивали скудными полотенцами, а Женевьева была дама высокая. Она бог знает сколько пробыла в отключке – несколько недель, если не врал Гарри, достаточно ли, чтобы потерять лишний вес? Она оглядела свое тело: то, однако, на вид не изменилось – такое же гладкое и округлое. Очевидно, даже борьба за жизнь и пребывание почти что на пороге смерти не избавят от этих пятнадцати фунтов. Должно быть, только такой она и нужна мирозданию.

Кроме того, это меньшая из ее забот. Женевьева, как могла, обернулась полотенцем, открыла дверь и объявила:

– Я выхожу.

Никакого задрипанного ответа. Потому что Питера не было. Комната была пуста.

Женевьева сдернула покрывало с кровати и завернулась в него, отгоняя мысли об острове Гарри, и направилась к двери. Конечно, закрыто. Питер каким–то образом умудрился запереть ее снаружи, и как она ни возилась с дверью, та не поддавалась.

Рядом с дверью в комнате имелось маленькое окно. Женевьева раздвинула шторы, приготовившись взять стул и вынести стекло. К несчастью, «Сонный час» не доверял стульям – очевидно, люди здесь использовали только кровати и ничего больше. Прикроватный столик прикрепили к стене, а телевизор привинтили к месту. Разбить окно было нечем.

Кроме собственного кулака. Женевьева видела, как это делается в кино – на вид довольно просто. Оборачиваешь руку полотенцем и бьешь по стеклу. Она взяла одно из использованных полотенец, обернула руку и вдарила по окну.

К несчастью, даже тонкая ткань смягчает удар, стекло даже не затряслось. Женевьева вполголоса выругалась, бросила полотенце, содрала наволочку с подушки, снова обернула руку. Сжала кулак и попыталась изобразить сцену из фильма с участием Джета Ли или Санни Тибы, ударив в центр стекла.

И не смогла сдержать крик боли, когда все тело сотряслось от удара такой силы. Рука и пальцы онемели, запястье заныло, а окно как стояло, так и осталось стоять.

Стекло, должно быть, ударопрочное, что единственное имело смысл, учитывая район и очевидную клиентуру. Всю руку ломило, а трясти – только сделать хуже, поэтому Женевьева с тихим стоном прижала ее к животу. Однако не сдалась.

Женевьеве нравились фильмы о боевых искусствах, хотя она знала, как далеки они были от ее тренировок у мастера Тенчи. Удары ногой ей не особо давались, и к тому же практики давно не было, но если Джет Ли вынес ногой автомобильное окошко, то она наверняка могла справиться с прочным окном гостиничного номера.

Здоровой рукой она обернула наволочку вокруг ноги, но не смогла сообразить, как закрепить ткань. Женевьеве совсем не надо было, чтобы лодыжку задели острые края стекла.

Наконец, она сдалась, с чувством поражения упав на кровать. Что, если Питер не вернется? Что, если он засунул ее сюда, закрыл, чтобы Женевьева умерла от голода? Она огляделась в поисках телефона, чтобы в случае чего позвать на помощь, о чем ей в скором времени стоит подумать, но, конечно же, ничего такого не нашлось. Она понятия не имела, звукопроницаемы ли стены, но подозревала, что на это дело владельцы не поскупились. Становилось очевидным, что мотель оборудован в расчете на почасовую оплату – отсюда отсутствие стульев и телефона. Однако при этом клиенты были способны производить много шума, не желая, чтобы их услышали.

Возможно, Питер просто оставил ее на время, достаточно надолго, чтобы убедиться, что они вышли сухими из воды, и он вернется. Или, может, он просто вызывает подкрепление, чтобы сбыть ее с рук кому–нибудь, кому не будет хотеться каждую минуту придушить ее.

Это был бы самый лучший сценарий, говорила себе Женевьева. Этот Питер Невесть–Кто ушел, появится какой–никакой трезвый чиновник и препроводит ее в отличное безопасное гнездышко, пока кто–то не придумает, как остановить Гарри. Гнездышко с тонкими простынями и вкусными обедами, и…

Она выжила из ума. Самые лучшие простыни, которые можно купить за деньги, были у Гарри. Нет уж, куда лучше ей в колючем белом дерьме, в которое она обернута сейчас.

Женевьева хотела домой. Снова к прекрасной стерильной квартире, одежде от кутюр, макияжу от Шанель и туфлям, которые стоили бешеные деньги и в которых у мисс Спенсер болят ноги. Может, она не была там счастлива, зато чувствовала себя в безопасности.

Она легла обратно в кровать, завернулась во все простыни и одеяла, свернувшись в несчастный маленький комочек. Женевьева вымоталась, ее одолевал страх, и, черт возьми, снова мучил голод.

И одиночество.

Чтобы не заплакать, она закрыла глаза. От слез только хуже – слезами горю не поможешь. Да и причин реветь нет: она сбежала от Гарри Ван Дорна, который как бы между прочим приказал ее пытать и убить, и ее бросил Питер… Мэдсен, вот как его зовут! Бросил, хотя с таким же успехом мог бы и убить.

Рано или поздно кто–нибудь придет и заберет ее, кто–то надежный, кто ее защитит. Ей только придется подождать. И перестать чувствовать себя такой обездоленной.

И лучше не спать. Во сне она будет беззащитной, станет чувствительной и уязвимой. Ее мгновенно разбудил звук поворачивавшегося ключа, и в тот момент, когда Питер вошел, она от облегчения бросилась к нему.

Увы, он это облегчение не распознал, даже стукни оно его по голове, и шмякнул Женевьеву лицом на ковер, заломив за спину руки, как наручниками сцепив ей запястья.

В Гонконге ввели карантин. Корабль Гарри, наполненный зараженными голубями, стоял на рейде в двадцати милях от берега, и его снизу до верху обследовала команда биологической защиты. У капитана времени хватило лишь на то, чтобы предупредить Ван Дорна до того, как они ворвались в машинное отделение. Но не хватило времени выпустить голубей.

Гарри швырнул через всю комнату телефон, тот попал в стеклянные дверцы шкафа, и теперь повсюду валялось разбитое стекло. Ван Дорн стал хватать и раскидывать все, что попадалось под руку: лампу, книги, бронзовую статуэтку, награду за гуманитарную помощь странам третьего мира, кота.

Кот умудрился приземлиться на все четыре лапы и шмыгнуть куда–то от греха подальше. Гарри любил кошек. Ему нравился их заносчивый вид, их поведение типа «а пошли вы подальше». Единственный недостаток – слишком быстро бегали, когда хозяин хотел выместить на чем–нибудь свое недовольство. И еще он не мог убить кошку, хотя и пытался много лет.

Он сокрушил все, что могло утолить жажду насилия. Однако совсем не был удовлетворен.

Зазвонил телефон. Увы, разбитая трубка валялась на мраморном полу, но номер Ван Дорн знал наизусть. Он нажал на кнопку громкой связи, пролаяв свое имя.

Это был заместитель его командира в Лондоне. Почему–то громко сказанные слова вместо произнесенных лично на ухо воспринимались гораздо хуже. Ван Дорн сорвал телефонную базу со стены, швырнул, и она рассыпалась на мелкие кусочки и проводки, а бестелесный голос все еще извинялся за то, что, твою мать, Гарри оттрахали.

Он пересек комнату и, пнув, заткнул телефон. Все развалилось на части, все, что Гарри планировал, о чем мечтал и ради чего работал. «Правило Семерки» лежало в руинах – теплилась еще слабая надежда, что можно будет устроен ядерный инцидент в России, но Ван Дорн подозревал, что и это точно так же провалили. Место было слишком далеко, чтобы донеслись вести. Или, может, Влада уничтожили точно так же, как и других.

И хоть бы одна душа под рукой, на которой Ван Дорн мог бы выместить неукротимую ярость. Он все ресурсы бросил, чтобы добыть информацию о Комитете, а получил лишь мизерные сведения, явно недостаточные. Питер Йенсен, он же Мэдсен, мертв, даже выпотрошить его не удалось ради удовлетворения. А Такаши уже позаботился о девчонке: ее давным–давно разделали на такие кусочки, что никто обратно не сложит Толстушку. Гарри тихо захихикал, но потом гнев снова обуял его.

Должен же быть какой–то способ добраться до этого Комитета и удовлетворить свою месть. «Правило Семерки» уничтожено, но еще не вечер. Он изыщет путь показать своим врагам, с каким опасным типом они связались. Пока так называемый Комитет существует, Ван Дорна будут пытаться остановить. Следовательно, с Комитетом нужно расквитаться.

Гарри должен показать, что они имеют дело не с каким–то там  простофилей. Сотворить что–то кровавое и крутое, непредсказуемое, чтобы его не успели остановить. Тогда они дважды подумают, чтобы еще хоть раз встать у него на пути.

Ему нужен знак. Гарри твердо верил в божественное провидение. В конце концов, разве он не один из избранных, кому все в жизни преподносится на блюдечке? Он мог бы предпринять кое–какие меры, чтобы найти подсказку – но тогда потребовалось бы, чтобы кто–то пришел и прочел знаки. А он не может позволить себе терять время.

Гарри закрыл глаза и сосредоточился всем телом и душой, злой и напряженный, как ребенок, отчаянно выпрашивающий игрушку к Рождеству.

– Дай мне знак, – громко произнес он. – Укажи, что делать.

И тут зазвонил сотовый. Гарри вытащил его из кармана и поспешно со щелчком открыл. Просите и воздастся вам.

Это был Донахью. Он, как обычно, подметал гараж и обнаружил два мертвых тела на заднем сидении «порше». На земле была кровь, которая не принадлежала трупам. И к влажной стене прицепилась пара длинных светлых волосков.

Такаши доложил Гарри, что избавился от ее тела через вход под водой, кусок за куском. И Гарри так захватила идея, что ему захотелось выспросить красочные подробности

Сейчас–то он понял, что ему стоило это сделать. Потому что Такаши О'Брайен, правая рука Гарри последние три года, предал его.

И Женевьева Спенсер все еще жива.

Глава 18

– Пусти меня, – выдохнула Женевьева, уткнувшись носом в ковер, где водилась бог знает какая зараза. – Мне больно.

Питер освободил пленницу и отступил, со стуком закрывая за собой дверь.

– Ты заслужила. Когда уже научишься мне доверять?

Женевьева села, потуже завернув простыню, прислонилась к изножью кровати и потерла руку.

– Никогда, – тускло ответила она. – Вообще–то я не пыталась на тебя напасть. Просто боялась, что ты не придешь, и обрадовалась.

Он уставился на нее:

– Никогда не прыгай на мужчину, неважно, как рада его видеть, если не убеждена, что он не опасен. А ты в курсе, что я не из таких.

Да, она была в курсе. Не так давно имела случай убедиться, как он убил человека, и знала, что за ним не заржавеет проделать такое неоднократно, ни секунды не раздумывая. От этой мысли мурашки должны бежать по телу.

Однако она уже миновала сей этап. И просто–напросто была в душе благодарна, что он может убить, защищая ее, Женевьеву.

– Прости, – пробормотала она.

Питер принес кипу пластиковых пакетов, которые уронил наземь, когда Женевьева набросилась на него. Не глядя на нее, он собрал их снова со словами:

– Прости? Ты искренне извиняешься? Какой же наркотой тебя кормил Такаши?

До нее дошло, что Питер ее дразнит.

– Что в пакетах? – меняя тему, спросила она.

Он обернулся. Женевьева сидела у его ног – психологически не в очень хорошей позиции. Она невольно подтянула повыше простыню.

– Запасы. Включая кое–какую одежду для тебя. Тут недалеко круглосуточный «Уолмарт». Наверно, эти шмотки не совсем в твоем обычном стиле, но все же прикрывают получше простыни. А что это такое ты нацепила на стопу?

Запамятовав, она посмотрела на ноги.

– Наволочка, – смутилась Женевьева, стягивая тряпку с ноги.

– Ноги замерзли?

Она потрясла головой:

– Пыталась вышибить окно.

На секунду он лишился дара речи.

– Наверно, так ты и руку повредила?

«Наблюдательный ублюдок», – подумала Женевьева, а вслух произнесла:

– Только немного, – поднимая руку и сгибая пальцы. Вернее, пытаясь. Те затекли и опухли.

– Иди в постель, – приказал он. На какое–то мгновение воцарилось неловкое молчание: оба вспомнили, при каких обстоятельствах Питер произнес ту же фразу. А потом он разрушил морок, добавив: – И не надейся. Просто хочу взглянуть на твою руку.

Женевьева поднялась на ноги, но к кровати не подошла.

– Не надо трогать мою руку – с ней все будет хорошо. Где одежда?

Питер швырнул ей один из больших пакетов. Она не рассчитала и попыталась схватить его больной рукой: пакет приземлился на постель, но во всяком случае Женевьеве удалось подавить крик боли.

– Наверно, опять собираешься запереться в ванной часа на полтора, – предположил Питер, роняя остальные покупки на другую кровать. По–видимому, предназначенную ему. Женевьева ведь ничего особенного собой не представляет, как он заявил.

– Только чтобы успеть одеться. Наверняка уж ты умираешь от желания принарядиться.

– Я всего лишь умираю от желания раздеться и промыть рану. Мне повезло, я стянул в конторе мотеля пиджак. А то трудно гулять по магазину с пулевым ранением. Хотя если где и можно проделать такое, так только в Лос–Анджелесе.

Поскольку она в очередной раз забыла о его ранении, то почувствовала укол совести.

– Тебе нужна какая–то помощь?

– Нет, спасибо, – ужаснувшись, отказался Питер. – Я, как и всякий, способен еще использовать аптечку, а если пуля задела что–нибудь жизненно важное, тогда болело бы гораздо хуже, и я бы ни на что не годился. Просто иди в ванную, переоденься, чтобы уже и я мог ею воспользоваться.

Ей хотелось вывести его на чистую воду, сбросить простынь и намеренно медленно одеться, но некоторых вещей Женевьева просто боялась. Вот только определить не могла, чего боялась больше: что Питер сделает или чего не сделает.

Она схватила сумку и, придерживая простынь, промаршировала в ванную комнату, изо всех сил стараясь не обращать на него внимания, пока он присел на свою кровать и стал осторожно стягивать украденный пиджак.

В том дешевом магазине Питер выказал бесспорный недостаток воображения. Чему Женевьева была только рада. Простое нижнее белье и бюстгальтер, две смены, джинсы, пара обычных футболок и куртка на молнии. Носки и кроссовки. Такую одежду ей не приходилось носить со времен, когда жила в северной части штата Нью–Йорк. И уже забылось, какая та удобная, даже жесткая и новая. Впервые за долгие годы Женевьева почувствовала себя самой собой.

Питер принес даже зубную щетку, пасту, расческу и щетку. Женевьева чуть не прослезилась от благодарности, не отвлеки ее досада на то, что Йенсен точно угадал размеры, включая десятый размер ноги. Женевьева даже исхитрилась продраться расческой сквозь свои лохмы, потом заново сплела косу. Длинные волосы великолепно смотрятся, когда в твоем распоряжении нью–йоркский стилист и уйма времени, чтобы возиться с ними. Но только не когда ты в бегах и спасаешь свою жизнь.

Женевьева вышла из ванной и, застыв, остановилась как вкопанная.

Питер сидел на кровати без рубашки и с холодной методичностью промакивал свежую кровавую полосу на плече. Женевьева не могла сдвинуться с места. Не то чтобы она не видела его без одежды: он раздевался, когда они спали на острове, и особо не стеснялся, шагая голым вокруг бассейна, когда вытаскивал ее из воды.

Ох, впрочем, тогда ее смутило то, что было ниже пояса.

У него были широкие, но не перекаченные плечи и мускулистое стройное тело, излучавшее здоровье и силу. Загоревший под тропическим солнцем и, несомненно, великолепный. И Женевьева чертовски сожалела, что ей приходится смотреть на это великолепие.

– Нужна помощь? – спросила она.

Дотронуться до него, коснуться этой золотой загорелой кожи – последнее, что ей хотелось.

– Управлюсь. Я принес тебе еды. Соленые крекеры и имбирное пиво. Слышал, превосходное средство от утренней тошноты.

– Я не беременна, – резко запротестовала Женевьева.

– Рад слышать. Вообще–то, я и не думал, что ты беременна. Тем не менее средство с успехом приводит в порядок больной желудок. Я добыл тебе ведерко со льдом. Подержи в нем руку, чтобы спала опухоль.

– А тогда я смогу прикоснуться к тебе?

Он засмеялся. Видимо, ее требование его удивило и уж тем более поразило саму Женевьеву.

– И не пытайся, разве что на уме у тебя что–нибудь крайне извращенное, – посоветовал он.

Она замолчала. Потом вернулась к своей кровати, сунула под спину мягкую подушку и села, опустив руку в ведерко. Немногое на свете Женевьева ненавидела больше, чем лед на ушибленном месте, однако почла разумным не спорить.

– Вот так, – одобрил Питер, осторожно нанося дезинфицирующее средство на рану. Он долго и с трудом бинтовал плечо. У Женевьевы заледенели пальцы, но она сидела и молчала. Закончив, Питер встал и проверил результат тяжких трудов в зеркале. Ей же удалось разглядеть следы царапин на его красивой спине.

– Что с твоей спиной? – спросила Женевьева. – Старая рана? Шрамы от пыток?

– Твоя работа, – ответил он.

И тут она вспомнила. Как в бешеном неудержимом оргазме, выгибаясь, цеплялась за него, впивалась пальцами в кожу. И, ощутив, как краска заливает лицо, вполголоса пробормотала:

– О, Боже.

– Не переживай, – холодным тоном сказал Питер. – Сам виноват. Сам тебя довел до этого.

Лучше бы промолчал. Она ничего особого собой не представляет, напомнила себе Женевьева. Может, для него привычное дело, когда женщины впиваются ногтями ему в спину, и потом еще бесчисленное число дней видны отметины. От самой этой мысли становилось плохо, и обуревал примитивный гнев, который, конечно же, не мог иметь ничего общего с ревностью.

– На сколько мы здесь задержимся? – Женевьева могла гордиться тем, как спокойно прозвучал ее голос, хотя и чувствовала, как пылают щеки.

Еще не легче. Он встал, расстегнул джинсы, снял их, совершенно не обращая внимания на ее реакцию. По крайней мере, под джинсами оказалось некое подобие нижнего белья – нечто бледно–голубое, среднее между боксерами и плавками. Ткань натягивал член. Питер посмотрел вниз на свою явную эрекцию, потом поднял взгляд на Женевьеву.

– Тебе много не надо, чтобы возбудиться? – вопросительно заметила она, стараясь изо всех сил разрядить обстановку.

– Не особенно, – ответил, откидывая покрывало на кровати и вытягиваясь во весь рост, Питер. Лежа, он выглядел так же, как и стоя, что Женевьеву совсем не порадовало.

– Можем мы выключить свет? – едко спросила она. – Теперь, когда ты закончил выставлять на парад свои активы, мне хотелось бы хоть немного поспать.

Снова эта улыбка.

– Ты самая надоедливая женщина из тех, кого я знал, – пробормотал Питер.

– От такого слышу, – в ответ промурлыкала она.

– На случай, если ты не разглядела, я не женщина.

– Трудно не заметить, – парировала Женевьева еле слышно.

Комната погрузилась во мрак, только сквозь щель между тяжелыми шторами просачивался слабый свет. Женевьеве не нравилось лежать вместе с Йенсеном в темноте: как–то уж слишком интимно. С другой стороны, деваться ей было некуда.

– Я собираюсь спать, – объявила она.

– Да на здоровье.

Совершенно спокойный, он растянулся на кровати, заложив руку за голову.

Женевьева рывком повернулась к нему спиной и закрыла глаза. Пять минут спустя повернулась обратно, только чтобы обнаружить, что он не спит, уставившись в потолок. И все еще возбужден.

– Я знаю, в чем дело, – сказала она в тишине темной комнаты. – Тебя возбуждает опасность. Ты адреналиновый наркоман, у тебя встает, когда приходится спасать свою шкуру.

– Какие речи, мисс Спенсер, – насмешливо пожурил Питер. – И почему вам покоя не дает моя эрекция?

Женевьева прикинула, не запустить ли в него ведерком с растаявшим льдом, но благоразумно отбросила эту идею.

– Просто любопытно. С тех пор как я «ничего собой особенного не представляю», кажется странным, что ты пребываешь в… эр…

– Никак не выговоришь? Ты же прежде это слово произносила, отваги у тебя хватает по этой части.

– Очень смелой я себя не чувствую. Наверно, чересчур много народу пытается меня убить. Я просто хочу домой.

– Как скажешь. Что ж, и я здесь, чтобы об этом позаботиться. Засунуть тебя обратно в твою безопасную элегантную квартирку на Семьдесят второй, где ты можешь свернуться на своем белом кожаном диване и забыть обо всем.

Вряд ли она забудет обо всем, однако ей хватило ума не указывать на это обстоятельство. У них есть средства стереть человеку память, как сказал Питер, а у нее не было настроения превращаться в подопытного кролика.

– Как ты узнал, что в моей квартире?

– Я просто там был. Люди Гарри обыскали ее по меньшей мере раз. И очень пристально наблюдают, просто чтобы удостовериться, что ты не появишься. Гарри настолько же доверяет Такаши, как и любому другому, то есть совсем никак, и не пускает дела на самотек. Вот поэтому тебе нельзя возвращаться, пока Ван Дорн не отдаст концы.

– Почему ты? Почему послали тебя меня спасать?

– Я завалил дело. Это моя обязанность.

– Наказание за провал?

– Можешь и так сказать. – Он повернулся набок, чтобы разглядеть ее в темноте. – Это не вечерние девчоночьи посиделки, чтобы нам болтать всю ночь. Мне нужно хоть немного поспать.

– Просто прими как свою епитимью. Я знаю, будь у тебя какой выбор в этом деле, ты бы находился за полсвета отсюда. Скажи своим, чтобы освободили тебя. Поясни, что я тебя ненавижу и не могу рядом с тобой находиться, им нужно послать кого–нибудь другого нянчиться со мной.

– Им плевать, что ты там хочешь или не хочешь, Женевьева, – устало сказал Питер. – И никого тебе не пошлют.

– Что ты имеешь в виду?

– Имею в виду, что они меня не посылали. Что касается Комитета, то ты – сопутствующие потери, просто превратности войны, и там не станут тратить людские ресурсы на такую неважную мелочь, как ты.

– Если ты не «людские ресурсы», то кто же ты тогда? – сглотнула она.

– Я в отпуске. У меня личное время, и трачу его, как хочу. Даже убийцы берут отпуск. У нас также превосходные льготы на случай, если когда–нибудь надумаешь сменить профессию.

Женевьева почувствовала, как земля уходит из–под ног, как все, во что верила, вдруг оказалось под вопросом.

– Ты единственный, кого мне когда–либо хотелось убить, – заметила она.

– Вот как? Ты больше не хочешь меня убить? Какой прогресс.

– Так ты пришел за мной по собственному желанию? Только не трепись об истинной любви – ты сам заявил, что я ничего собой не представляю.

Он повернулся на спину, и Женевьева смогла рассмотреть тень улыбки на его губах.

– Обидно, да? Что есть, то есть. Где ты провела последние три года, в каком–то монастыре? У тебя сексуальный опыт монахини.

– Я не хотела спать с тобой.

– Конечно, хотела. Ты просто на это напрашивалась.

– Я и впрямь тебя ненавижу, – яростно выпалила она. – Я знаю, почему ты пришел за мной. Тебе мало было превратить мою жизнь в ад, ты еще хотел поиздеваться подольше.

– Ага, – весело согласился Питер. – А теперь заткнись и спи, не то я разыщу кляп. По черт знает какой дурацкой причине я решил спасти тебе жизнь, и мне это лучше удастся, если я посплю.

– Я не просила…

– Заткнись, Дженни. Или я тебя заткну.

Ее заставила замолчать вовсе не угроза, угроза, которую, как знала Женевьева, Питер готов привести в исполнение. А то, что он назвал ее «Дженни». Это ее потрясло. Как всегда. За долгие годы он единственный из живущих на свете так называл ее, именем, которое связывалось у нее с нежностью и любовью. Наверно, долго Йенсену не прожить, учитывая его профессию.

Или же ей, если не даст ему выспаться. Ну и что из того, что ее обуяла бессонница, что она помешалась на всяких мелочах, включая мужчину на соседней кровати? Ну так она не собирается ничему придавать значение, в том числе и ему, неважно, сколько ей потребуется для того усилий. Только и остается, что лежать здесь, уставившись в запятнанный потолок, и ждать…

Женевьева уснула. Питеру было любопытно, не собирается ли она всю ночь бодрствовать, приставая к нему с болтовней. Эта женщина умела говорить: наверно, сказывалась адвокатская выучка, а он из тех людей, кто болтать не любит. По крайней мере, именно сейчас и именно с ней.

Питер не понимал, на кой черт он сознался, что приехал за ней исключительно по своему желанию. Уж лучше бы она думала, что он здесь по принуждению. Собственно, фактически это близко к истине. Что–то ведь заставило его явиться за мисс Спенсер, вырвать из лап опасности. Он просто не знал, что именно.

Совесть можно исключить. Такую роскошь Питер не мог себе позволить. И не сексуальная изощренность, хотя в этом вопросе он преднамеренно оскорбил Женевьеву. Она его боялась, не того, что он причинит ей боль, нет, а что затащит в постель. Вызовет у нее желание, сделает уязвимой. Питеру ничего не оставалось: чтобы смягчить эту нервозность, пришлось заверить, что его не интересуют ее длинные ноги и пышное тело.

Едва ли она ему принадлежала. И придется ее отпустить. Неприятный факт, который преподносит жизнь, часть его епитимьи. Впрочем, Питер сказал Женевьеве правду. Секс ничего особенного не представлял собой, просто тела творили, что им положено. Однако было в ней что–то еще.

Он оглядел ее в темноте. За две недели Женевьева немного похудела, судя по бедрам и груди. Какая жалость, он любил ее немодные формы, но, в конце концов, ему же легче. Она уже и так довольно причиняла хлопот, возбуждая его и лишая хладнокровия. Он было выбрал ей мешковатую одежду, попроще, чтобы она не так привлекательно выглядела, но эффект оказался прямо противоположным. Наверно, Питер мог завернуть ее в паранджу, как с сарказмом предложила она, и все еще хотеть.

«Ты не можешь ее иметь, – напомнил он себе. – Она под запретом. Ты уже разок с ней связался и все провалил. Она испортила тебе жизнь – тебе придется оставить ее в покое. Уж это ты ей должен».

Увы, совесть его не слушалась. И необходимости спать ему вовсе не было: несмотря на то, что плел Женевьеве, Питер обычно стремился сделать работу с наивысшей эффективностью, отдыхая очень мало. Ему предстояло закончить все до конца недели, как раз до двадцатого апреля, прерываясь лишь на короткий сон. Питер просто хотел, чтобы Женевьева уснула и оставила его в покое.

Но даже спящая в покое она его не оставляла. Он слышал, как она дышит, чувствовал каждое движение, пришлось отвернуться, чтобы не видеть, как поднимается и опадает от дыхания ее грудь.

Завтра он отвезет Женевьеву в Канаду в один известный ему безопасный дом. Питер прикидывал, не отвезти ли ее к друзьям в Северную Каролину, но в последнюю минуту передумал. Никто лучше Бастьена не защитит ее, но у того жена была беременна, и вокруг копошилась толпа родственников: несправедливо по отношению к старому другу подвергать опасности его семью. А по следам за Женевьевой идут неприятности. И он не почел необходимым надоедать Бастьену.

Нет, Питер обратился к все еще здравствующим людям, которые присмотрят за Дженни и не позволят никому до нее добраться. А он сдержал обещание перед Мадам Ламберт и держался от Гарри Ван Дорна так далеко, насколько возможно.

По крайней мере, Ван Дорн уверен, что Питер мертв. Имей Гарри хоть малейшее понятие, что Йенсена на яхте перед взрывом не было, богач рыл бы носом землю, чтобы отыскать бывшего помощника. Ван Дорн – безжалостный враг. Питер чересчур хорошо знал, на что тот способен в ярости. За такое предательство Гарри бы затребовал особой мести.

Впрочем, придется смотреть в оба: только благодаря сообразительности Такаши Женевьева уцелела. Питер читал донесения, что порой Гарри творил с женщинами, и агента выворачивало, несмотря на железный желудок.

Но они сумели спасти ее, и теперь только через его труп доберется до Женевьевы Ван Дорн, как бы сентиментально и глупо сие ни звучало. Неважно, что судьба мира в его руках – Питер не собирается допустить, чтобы Женевьеве Спенсер причинили боль.

И у него абсолютно нет никакого стремления выяснить, почему ему именно так приспичило. Он не должен ни перед кем отчитываться, включая самого себя. Просто так карты легли.

Во сне Женевьева издавала звуки, похожие на беспокойный тихий плач, словно потерявшийся котенок, и постоянно ворочалась с боку на бок, однако Питер сказал бы, что она далеко не проснулась. Чему тут удивляться? То, чему она была свидетелем, да еще и наркотики ей качали под завязку – будет чудо, если в течение нескольких месяцев Женевьева восстановит свой сон.

Питер сел, свесив ноги с кровати, и пригляделся к ней. Он размышлял, стоит ли разбудить ее от кошмара. Тогда она снова начнет на него тявкать, он сморозит что–нибудь, чего не хотел говорить, с чем увязнет еще глубже, чем уже есть. И не отважился.

Питер оглядел ее. Она плакала. Он никогда не видел, чтобы кто–то плакал во сне. Его совершенно заворожило это зрелище.

Несмотря на все дерьмо, которое Питер обрушивал на нее, он видел Женевьеву плачущей лишь однажды – в бассейне, прямо перед тем, как снова поимел ее. Секс остановил слезы, но на памяти Йенсена за долгие годы это было самое опасное, что он сотворил. Потому что почти спустил себя со спускового крючка.

Стоит лечь и перестать обращать внимания на женщину рядом, на этот рвущий душу плач, на ее метания по кровати. Женевьеве просто снится страшный сон, это пройдет. Да ради Бога, никто еще не умирал от ночных кошмаров.

Но Питер знал, что не собирается следовать собственным советам. Пусть уж лучше она его стукнет, если он разбудит ее. Ежели нет, то будь что будет, он справится с тем, что последует. Поэтому встал с кровати, присел рядом с Женевьевой и заключил ее трясущееся тело в объятия.

Глава 19

Питер надеялся, что Женевьева тут же проснется и скажет ему, чтобы убирался с ее кровати, и он с облегчением удалится. Однако вместо того она потянулась к нему, холодными руками к его разгоряченной коже, приникла, вцепилась намертво, уткнувшись мокрым лицом ему в плечо, все еще плача.

Пришлось держать. А чего он еще ожидал? – издевательски посмеялся над собой Питер. И заключил ее в объятия, укрыв своим большим телом. Слава богу, она нацепила всю купленную им одежду до последней нитки, потому что даже в одетом виде прижимать Дженни к своему голому телу было мучительно, с его–то, Питера, способностью тут же возбуждаться. Что с ним, черт возьми, не так? Можно подумать, у него не было любовницы года три. Женевьева – одна из сотен, очередной случайный перепихон, ничего особенного. И она – всё.

Питер попытался отстраниться, но она накрепко прилипла, так и всхлипывая во сне. Поскольку на самом деле он не хотел ее отпускать, то остался на месте, нежно стирая слезы с лица Дженни, пока она спала. Вот же идиот: он не прогонит ее кошмары, он же служит их причиной. Если она откроет глаза и увидит его, то начнет вопить. Вот что ему нужно сделать: разбудить ее пока не поздно, пока он не увяз еще глубже.

Разбудить женщину куда легче, чем ее вырубить, и Питер применил тот же трюк, только нажал на другую точку, и секунду спустя она открыла заплаканные глаза и вытаращилась на него.

Нет, Женевьева не завопила, даже не заговорила, и это молчание раздражало больше, чем любой протест, пока она молча смотрела на Питера в темной комнате, так близко смотрела. И наконец промолвила:

– Ничего особенного?

– Совсем ничего, – откликнулся Питер и поцеловал ее. Он всегда знал, что этим кончится. Она перевернулась на спину, увлекая его за собой, и поцеловала в ответ, обхватив руками за шею. Щедро, нежно, крепко прижимаясь губами, и Питер понял, что обречен.

Да и неважно. Она не вымолвила ни слова, когда он раздевал ее: он все время занимал ее рот и даже когда прерывал поцелуи, оба молчали. Все происходило в темноте, словно в каком–то сне, словно и не они вовсе это делают, но если заговорят – все вдруг станет реальным, а цена, которую им придется заплатить, – чудовищной.

Женевьева не сопротивлялась, когда Питер стянул с нее последнюю тряпочку: простые белые трусики, насчет которых он по глупости решил, что ничего нет в них возбуждающего. Стащил вниз по бесконечным ногам. Он помнил все, что узнал о ней, включая историю сексуальных отношений и вещи, которые она не любит. И знал, что сейчас Дженни как раз собирается заняться одной из таких вещей, и ему это было по душе. Она собиралась быть сверху, собиралась брать его в рот, собиралась сказать, что любит. И Питер не представлял, что из этого будет стоить ей больше.

Ее прохладная кожа, на ощупь словно шелк, к его жаркой плоти. Он целовал жилку на шее, языком ощущая ее пульс. И знал, что его пульс мчится как табун лошадей. И плевать. Полная тугая грудь, под пальцами твердые соски. И Женевьева выгибает спину, когда Питер касается их. А когда трогает губами и глубоко втягивает в рот, и сосет, стон жажды из глубины ее горла переходит в крик.

И ясно, что так можно довести ее до высшей точки. Можно довести до вершины любым способом, каким Питер только пожелает: Дженни дрожит от жажды и готова пасть. Однако чем дольше он ждет, тем мощнее грядет для нее этот взрыв, и потому Питер неохотно отнимает рот, нежно дуя на влажный пик груди.

Женевьева ахает, и когда Питер пытается отодвинуться, она охватывает его лицо ладонями и притягивает обратно к груди, настойчиво и молча, слегка вздрагивая, когда он снова принимается ласкать губами ее грудь. Руки Дженни скользят по его плечам, глубоко впиваясь пальцами.

Он мог бы несколько часов оставаться так, исследуя языком вкус и форму ее сосков. И в краткий миг затмения Питер подумал, не ограничиться ли ему лишь этим? Довести Дженни до оргазма, не проникая, не касаясь. Только рот на груди и все. Отстраниться, доказать себе, что в силах, что она – не так уж и важна, что он – несокрушим. И снова бы уберегся, остался в том нетронутом виде, что главнее всего. Уберегся бы не от ножей и пистолетов, не от изменчивости жестокой жизни. А от удушающих щупальцев, что обвили его и не отпускают, женских пут, пуповины, связавшей его с этой женщиной и не дающей вырваться.

Он смог бы. И тут же Дженни поймет, что он сделал, что именно ей доказал. И молча отступится. Быстро и несложно было бы оставить ее в Канаде и никогда боле не вспоминать друг о друге.

Однако не ради этого Питер прошагал полмира. И он это понимал. Он пришел за ней в полном смысле слова и собирался ее взять. В полном смысле слова.

Прикусил грудь снизу – чуть–чуть, просто чтобы дернулся нежный сосок – и сам же успокоил укушенную метку языком. В роскошном, пышном теле этой женщины Питер мог бы затеряться. И он зарывался лицом в ее кожу, теряясь в ее вкусе и запахе.

Нужно придержать коней. Она дрожала, готовая взорваться, а он не готов взять ее. Дженни чертовски мало знает о сексе и наслаждении: Питер удивлялся, как она умудрилась дожить до таких лет, и никто не прибрал ее к рукам и не научил всему. И только эгоистично радовался, что попадались ей сплошные глупцы, и он первый испытал, как она от всей души откликается, первый показывает ей, как безудержна может быть любовь.

Каким может быть секс. На секунду Питер оторвался от Женевьевы и откинулся на спину, чтобы перевести дух, не беспокоясь, что она опомнится, вышвырнет его из своей постели, кинется прочь. Она уже зашла слишком далеко, чтобы повернуть обратно – он прямо–таки чувствовал, как от вожделения гудит ее тело.

И потом услышал. Тихие озабоченные слова, произнесенные заспанным возбужденным голосом.

– Почему ты остановился? – спросила она. – Передумал?

Бог знает, как такая сводящая с ума женщина может иметь такую способность заставлять его улыбаться. И он осознавал, что собирается спросить – придется спросить, даже если она ответит ему не так и разорвет его на части.

– Ты этого хочешь?

Он ведь начал все это, когда она была в полусне, уязвимая, и завел ее чересчур далеко, чтобы отступать. Однако Дженни будила в нем благопристойного идиота, личность, давным–давно похороненную, вот и приходилось задавать такие вопросы.

Она не ответила. Не ответила словами. А прикоснулась прохладными нежными руками и поцеловала его. И целовала его губы, сладко, от души, целовала его шею, грудь, соски, обводя те языком с мучительной возбуждающей нежностью. Провела ладонями по животу, скользнула за плавки и исхитрилась стянуть их, несмотря на неослабевающий твердый член, стоявший помехой на пути.

Питер знал, что именно она не стала бы раньше делать. И что ему было от нее нужно. Он не произнес ни слова, когда она обхватила член прохладными, нежными пальцами, изучая его форму и размеры. Потом наклонилась и попробовала на вкус, а когда взяла в рот, распущенные влажные волосы упали и закрыли ей лицо.

Со стоном наслаждения и отчаяния Питер потянулся и убрал волосы с ее лица, чтобы видеть, как глубоко она вбирает его, смыкает вокруг него губы, потягивает, лаская языком так, что наслаждение становится почти невыносимым.

Она тряслась, дрожала, держась за его бедра, и Питер понимал, что сам уже на пределе. Он потянул Дженни вверх, и она, сопротивляясь, вцепилась ему в бедра, он же упорно тянул ее.

– Нет! – запротестовала она. – Я не хочу останавливаться. Мне так нравится, я хочу…

Он заткнул ей рот глубоким поцелуем, подтянул к себе. Колени ее оказались по сторонам его бедер: теперь она возвышалась как раз над ним, готовая для него. Женевьева почувствовала его, и ей только и оставалось бы, что скользнуть вниз и глубоко принять его в себя. Если бы захотела.

Дженни трясло, и Питер убрал пряди с ее лица, прервал поцелуй, чуть отстранил, чтобы она посмотрела на него, встретила его настойчивый взгляд.

– Давай, – прошептал он. – Если хочешь. Давай.

Она закрыла глаза и, сместившись поближе, коснулась его члена. И скользнула вниз, вбирая его, медленно, постепенно, и Питер очутился там, где нужно, в месте, которому принадлежал. Потом она замерла на краткое мгновение, чтобы приспособиться, и он взял ее за бедра, потянул на себя до конца, и теперь уже был глубоко внутри. И принадлежал ей полностью, став ее собственностью. И не осталось ничего – только его член внутри Дженни, ее пальцы, крепко–накрепко вцепившиеся в его руки, ее закрытые глаза и голова, откинутая назад. И тогда Дженни стала двигаться.

Питер дал ей волю. Он не мог опозориться, кончив слишком быстро, до того, как она не успела даже начать, но ощущение ее тела, влажного, тесного, давало такое наслаждение, что он чуть не посмел поддаться этой силе. Теперь Женевьева ускорила движения, и Питер схватил ее за бедра, помогая найти нужный ритм, встречая ее толчки: плоть против плоти, затягивающей, скользкой. И вот Дженни уже хватает воздух, вцепилась в него, пытается достигнуть оргазма, неумело, не зная – как.

Зато Питер знал, как давать. Он убрал ее руку со своего плеча, притянул между их тел и заставил Дженни коснуться себя. Эффект наступил мгновенно, как пронзивший электрический разряд. Она закричала, и Питер ощутил, как сжалось, выжимая его, ее тело. И ему больше ничего не хотелось – только дать себе волю.

Однако она не закончила. Он знал женские тела, любил их и понимал, что даже с мощным оргазмом ей нужно больше. Питер вернул ее руки себе на плечи, обхватил ладонями ягодицы и, не выходя из нее, все еще глубоко погруженный в ее тело, подмял Дженни под себя.

Не успела она опомниться от первого оргазма, как ее настиг второй. Женевьева держалась за Питера, откинув назад голову, закрыв глаза, держалась, пока волны наслаждения, одна за одной, сотрясали ее тело. Питер не в силах был сдерживаться и дальше, но смотреть на нее, ощущать, как она достигает своего пика, было еще лучше, чем собственная разрядка.

Он подтянул ее ноги повыше, толкаясь еще глубже, и Женевьева издала тихий стон не то боли, не то наслаждения, и по тому, как она впилась ногтями ему в плечи, Питер понял, что она окончательно готова. Он окончательно готов…

И тут Дженни стала убирать руки, и Питер догадался, что она вспомнила о царапинах на его спине, почувствовал, что она решила отступить.

Он схватил ее за руки и вернул их на место, на свою спину.

И она пропала. Питер ощутил ее дрожь  в своих объятиях и не отпускал эту женщину, разбившуюся на тысячи осколков, держал ее крепко, глубоко изливаясь в нее в бесконечном освобождении, которое выжало все, буквально всеиз него.

Он был слишком для нее тяжел, но чувствовал, что сил у него держать себя на весу совсем не осталось, потому с последними их остатками оторвался от Женевьевы и перекатился на бок вместе с ней, не отпуская, крепко держа в своих объятиях.

Их обоих трясло. Пока разум возвращался из яркой ненадежной дали, Питеру подумалось, что это малое утешение. Он уже знал, что пропал. Была надежда, что сумеет сохранить хоть часть себя, но в то мгновение, когда он поцеловал мисс Спенсер, в момент, когда пришел за ней, в ту первую секунду, когда увидел ее, гордо стоявшую в салоне Ван Дорна, Мэдсен уже знал, что грядет нечто подобное.

Лучше бы он умер.

Питер Мэдсен не из тех, кто любит, кто живет с одной женщиной, заботится о ней. Он рожден одиночкой, без связей и цепей. Единственное безопасное существование – даже если в конечном итоге оно тебя убивает.

Из тех, кто смог избежать такой участи, ему был известен только Бастьен. Но тот – редкое исключение: Комитет выбирал людей, сотворенных для другого образа жизни. Бездомных, бессердечных, бездетных. Только холодное одиночество и смертоносная эффективность.

И пока Питер тут лежал в тревоге, Дженни уснула: впервые с их знакомства ее тело расслабилось полностью. Не было ни признака смятения на ее спокойном лице, не сжимались бессознательно кулаки. Дженни так и лежала – раскинувшись, обнаженная, в глубоком сне, в кольце его рук, будто там ее законное место.

Может, так и есть. Однако Питер сомневался. Это убьет ее. Но сейчас он не мог ни о чем таком думать. Ровно на один час он собирается выкинуть абсолютно все мысли из головы, лишь лежать, погруженный в совершенное умиротворение, растекавшееся по телу, умиротворение, которого никогда больше не суждено испытать снова.

И агент Мэдсен смежил очи, прижал губы к гладкому лбу и провалился в сон.

Изобел Ламберт откинулась на спинку кресла, уставившись на крошечный экран устройства связи. Она все еще представляла самодовольную ухмыляющуюся физиономию Ван Дорна, и будь у мадам шанс, она бы вмазала по этой физиономии со всей силы. Но шанса такого не представилось.

Ультиматум был ясен. Вручить в собственные руки Гарри Ван Дорна Женевьеву Спенсер в течение тридцати часов, начиная с этого дня, девятнадцатого апреля. Иной вариант его не интересовал. Миллиардер чересчур обладал могуществом, чтобы устроить ему ловушку в такой короткий промежуток времени, и не блефовал. У них не было шанса, кроме как приготовить некое подобие обмена. Для Такаши, увы, было слишком поздно.

Ван Дорн нашел Комитет, деятельность которого велась в таком глубоком подполье, что многие годы его не мог никто раскрыть. Если Ван Дорн смог напрямую послать сообщение Изобел, то мог сделать что угодно, и им нужно быть готовыми ко всему. Появился самый лучший шанс остановить его раз и навсегда.

Мадам Ламберт убрала устройство в держатель. Рука дрожала, и мадам была рада, что никто ее не видит. Она столько работала над имиджем железной леди и не хотела, чтобы кто–то начал подозревать, что под идеальной маской Изобел Ламберт в конечном итоге просто человек.

От Питера еще никаких известий, возможно, он еще даже не получил сообщение, но она знала, каков будет ответ. Коротко, по существу. Одно слово «да» на заданный ужасный, но необходимый вопрос. Не то чтобы мадам ждала другого ответа. Оба знали, что альтернативы нет, иначе в вопросе не было бы нужды. Оба понимали, что предстоит совершить.

В верхнем ящике стола мадам Ламберт держала пачку сигарет как напоминание о своей железной воле. Семь лет назад она бросила курить, но каждый месяц заменяла нетронутую пачку новой, чтобы напомнить себе, что в любой момент может вернуться к этой привычке.

Она открыла ящик, вытащила сигареты и закурила, глубоко затягиваясь и воскрешая в памяти удовольствие. Никогда не избавиться, подумалось ей, от этой потребности курить.

Всегда подстерегает момент слабости, и вот ты снова на крючке.

Жаль, черт возьми.

Она повернулась к компьютеру, нажала несколько клавиш и вызвала личное дело Женевьевы Спенсер. Не впервой мадам посылать кого–то на смерть, но раньше это всегда были люди, которые на это подписывались, кто знал риск и представлял себе, что есть опасность, и шел добровольно, по своему выбору.

Никогда ей не приходилось давить на невинную жертву.

Мадам не сомневалась, что женщина согласится. Если не согласится, то у нее не будет шанса жить свободно, в безопасности. И кроме того, мадам знала, что та сделает все, что попросит Питер: Изобел подсказывали это инстинкты, которые вознесли ее в первые ряды их опасной профессии. Женевьева Спенсер до безумия, безнадежно влюблена в Питера Мэдсена, и если он попросит ее пойти безоружной в гущу битвы, она это сделает. А если будет сопротивляться, он ее уговорит.

Насчет Питера мадам была не так уверена. Она знала его долгие годы и никогда не видела, чтобы он связался с кем–то вне Комитета. Он воспитал в себе ледяную натуру и держался подальше от запутанных отношений: даже его короткая женитьба являла собой образец холодности и стерильности – по словам агента, которого послали сыграть роль брачного консультанта. Питер не знал об этом, а если бы знал, ему бы было все равно. Он понимал, как делаются подобные вещи. Вот почему он позволит Женевьеве Спенсер пойти на такой неприкрытый риск. Потому что придется так сделать.

Изобел Ламберт отказывалась думать, что может случиться, если женщина не выживет. Глава Комитета уже потеряла одного из лучших агентов: по крайней мере, Бастьен умудрился устроить себе неплохую жизнь. Если последнее предприятие потерпит фиаско, Питеру Мэдсену такая удача не выпадет.

План должен сработать. Другого выбора нет. Женевьеве Спенсер придется вверить себя садистским ручонкам Гарри Ван Дорна.

Если бы Изобел Ламберт верила в Бога, то вознесла бы краткую молитву. А так она просто закурила другую сигарету и уставилась в окно.

А потом еще раз взялась за телефон.

Глава 20

Каждой клеточкой чувствуя себя расслабленной и пресыщенной, как вальяжная домашняя кошка, Женевьева просыпалась неторопливо, плывя в полудреме. Эдакое медленное пробуждение, и она ничуть не спешила ускорить его, позволяя тихонько, постепенно возвращаться ощущениям: вкусу, осязанию, бесчисленным удовольствиям, как спокойным, так и бурным. Тело излучало энергию, что само по себе казалось незнакомым и неотразимым, а душа в равной степени была зачарована.

О сердце Женевьева и вовсе не хотела думать. Она знала, где то пребывало – в самом опасном в мире месте. Она ведь слишком умна и осторожна, чтобы сделать такую глупость, и когда вернется под сень своей квартиры в Нью–Йорке, ей не составит труда урезонить себя, убедить, что просто на время позволила себе зависеть от чувств.

Потому что, сказать по правде, влюбиться в Питера Мэдсона – это не по ней. Он слишком черств, хладнокровен и опасен и уже признался ей, что секс для него – одно из лучших его оружий. Питер знал, как использовать свое тело – как использовать ее тело – с максимальным эффектом, и будь у нее какой здравый смысл, то она пришла бы в бешенство от того, как этот хладнокровный тип снова пробил ее защиту, сделал уязвимой.

Однако здравый смысл у Женевьевы куда–то делся. Она до смерти вымоталась, ну вот просто по полной программе, умирала от голода и находилась в бегах. Но с Питером чувствовала себя под защитой: он бы не позволил и волоску упасть с ее головы. И она все–таки в него влюбилась. Только на сейчас, обещала себе Женевьева. Только на эти несколько коротких дней – она этот факт признавала и даже им наслаждалась. Наслаждалась головокружительными чувствами, когда напрягалось тело при мысли об этом мужчине. Она слишком умна, чтобы позволить себе окончательно в этой влюбленности погрязнуть, но в данное мгновение бытия наслаждалась иллюзией. Просто потому что ей так хотелось.

В постели она очнулась одна, Питер бесследно исчез. Но на сей раз Женевьева не беспокоилась. Он вернется. Он собирался о ней позаботиться. Раз уж забрал ее у Гарри, у очаровательного чудовища, старины Гарри, то вряд ли позволит ей снова подвергнуться опасности.

Размышлять над чувствами Питера к ней Женевьева даже не хотела. Он заверил ее, что у него нет эмоций, и причин сомневаться в этом не было. Он прошел за ней полмира и все еще не сказал зачем, но она могла бы и сама догадаться. Питер не из тех людей, что признают поражение. Если бы он выполнил задание, она никогда бы не очутилась взаперти в прибрежной крепости Ван Дорна.

И еще, если бы Питер последовал приказу, она бы умерла. У него должно быть какое–то логичное оправдание тому, что он явился за ней. Впрочем, Женевьева не могла разобраться даже со своими чувствами, куда уж ей понять его: просто нужно принять всё, как есть, и двигаться дальше.

В нормальной ситуации она бы предала себя анафеме. Женевьева защищалась миром идей, мыслей и аргументов. А не чистыми эмоциями и простой верой.

Хотя, в конечном итоге, она ему верила. Полностью и бесповоротно. И возможно, это самое доверие гораздо сильнее, чем просто мысль, что она влюбилась в него.

В комнате не было часов, и не работал телевизор, но Женевьева догадалась, что время около полудня. Она впала в глубокий, тяжелый сон и проспала в объятиях Питера, и потрясенно осознала, что все еще его желает. Снова. И снова. А он ушел куда–то и оставил ее в одиночестве. И чем больше она вспоминала о прошедшей ночи, тем больше росла страсть и потребность. Нужно сходить в душ. Иначе в то мгновение, когда Питер появится на пороге, Женевьева уже готова будет наброситься на него.

Нет, забудь. Наверно, он опять свалил бы ее на пол, и раз уж она оценила его предел прочности, то использовать его против себя ей не нравилось. Женевьева ждала, когда Питер к ней придет. А он придет непременно. Потому что хотел ее так же, как она его. Это не имело смысла, но она знала, что так обстоят дела, и напевала, пока намыливалась последними остатками мыла.

Женевьева подумывала было снова завернуться в простыню, но вообще–то она наслаждалась, как Питер снимал с нее одежду, и ей хотелось снова испытать это наслаждение. Она зачесала назад влажные волосы, посмотрела на себя в зеркало и засмеялась. Прошлым вечером она была похожа на бледную мокрую мышь. Сегодня же выглядела энергичной и живой. И счастливой.

Как может такой человек, как Питер Мэдсен, сделать ее счастливой? Бессмысленно. Тем не менее правда.

Женевьева вышла из полной пара ванной и резко остановилась. Питер вернулся – на телевизоре стояли два картонных стаканчика кофе. «Старбакс». Как же она любит этого человека!

За исключением этого, Женевьева не знала, о чем говорить. Питер даже не смотрел на нее – был занят устройством, с виду похожим на «блэкберри» космической эпохи, и она довольно хорошо изучила это великолепное тело, чтобы увидеть, что оно излучает напряжение. Разве не именно ей полагается предаваться раскаяниям после секса?

– Который из них мой? – спросила Женевьева, когда Питер так и не поднял головы.

– Тот, что слева. В нем вместо сливок соевое молоко, – ответил он, уставившись в компьютер.

– Соевое молоко?

– У тебя непереносимость лактозы, – подняв взгляд, пояснил Питер. – Я решил, что тебе нельзя настоящего молока, но питание какое–никакое требуется.

Как он мог запомнить такую мелкую деталь?

– Спасибо, – поблагодарила Женевьева, потянувшись за стаканчиком. Вообще–то она терпеть не могла соевое молоко, предпочитала черный кофе, если не могла найти безлактозное молоко, но стала пить, пробуя на языке. Да, подумалось ей, чего только не приходится нынче делать в первый раз. Столько узнаешь нового.

Женевьева хотела сесть рядом с Питером на кровать. Чего уж там: хотела забрать «блэкберри», швырнуть его в угол, а Питера на кровать опрокинуть. Она принялась думать об этом, как только вышла из душа. Но сейчас эта идея не казалось такой уж хорошей.

Женевьева села на свою помятую постель, стараясь выкинуть из головы воспоминания: вот они вдвоем двигаются, сплетясь телами, тяжело дыша, целуясь… Поэтому весело спросила:

– Так когда мы отправляемся в Канаду?

Секунду он не отвечал. Потом закрыл КПК и повернулся к ней. Взгляд голубых глаз ничего не выражал.

– Планы изменились.

– Что ты имеешь в виду? – Она допила кофе, давясь соевым молоком, которое ударило по желудку как бомба. – Мы не собираемся в Канаду?

Питер встал.

– Гарри знает, что ты жива.

Ее уже раз вырвало на его глазах, больше этого не повторится. Кроме того, в животе пусто, только несколько крекеров. К тому времени, как она доберется до дома, пятнадцать лишних фунтов благополучно улетучатся. Если она доберется до дома.

А потом ее ударила внезапная мысль:

– А что с Такаши?

Своим вопросом она ухитрилась так удивить Питера, что он посмотрел на нее. На лице – привычная маска, словно прошедшей ночи и не было вовсе. Женевьева решила не обращать на это внимания, поскольку иного выбора у нее и не было.

– Мы предполагаем, что он мертв. Тело еще не найдено, но Гарри – мастер скрывать следы.

Слова прозвучали совершенно без выражения.

Еще один человек мертв, на этот раз человек хороший. И все из–за нее.

– Ты уверен?

Голос Женевьевы охрип от ощущения горя и вины.

– Мы ни в чем не уверены. Кроме того, что мы в кулаке у Ван Дорна. Он кое–что отчаянно хочет и знает, как нас прижать. Есть проблема, Комитет не может ее пока решить.

– И что теперь?

– Мы дадим, что ему надо, но предусмотрим запасные варианты. Он с этим не улизнет.

Она понимала, что последует дальше. Ледяной покров опустился на нее, кровь застыла в жилах, заморозив сердце и душу. Повсюду лед.

Однако Женевьеве требовалось услышать это своими ушами.

– Что вы собираетесь дать ему?

Она думала, он отведет взгляд, что ему будет стыдно. Но холодные голубые глаза, совершенно лишенные какого–либо чувства, смотрели прямо ей в лицо.

– Тебя, – ответил Питер.

Глава 21

Питер ожидал, что она начнет бурно возмущаться. Скажет самому, твою мать, туда отправляться, что ни за какие коврижки не вернется к этому больному извращенцу, пусть они сами ищут какой–нибудь способ достать Ван Дорна. Разве не в том состоит их работа? Спасать хороших парней, убирая плохих?

Но она не стала. А убийственно спокойным тоном спросила:

– И что ты им сказал?

– Сказал им, что ты пойдешь на это. У нас будет наготове снайпер, и когда Гарри высунется, тот снимет его. Тебе нужно будет только сохранять спокойствие.

– Я и так спокойна, – заверила Женевьева. – Просто ответь на один вопрос. Почему ты уверен, что я соглашусь? Потому что влюбилась в тебя?

Он вздрогнул: она впервые по–настоящему достала его. И утешила себя тем, что, по крайней мере, хоть что–то ей удалось.

– Ты в меня не влюбилась, – просто ответил Питер. – Для этого ты слишком умна. И знаешь разницу между великолепным сексом и настоящей любовью. Хотя, может, я и неправ – ты свой клитор днем с огнем не сыщешь.

Он снова нарывался, но смутить ее не удастся. Мисс Спенсер уже миновала эту стадию.

– Тогда почему ты считаешь, что я пойду на это?

– Потому что ты глупенькая сентиментальная женщина, которая думает, что может что–то изменить в этом мире. Вообще–то, по той же самой причине ты ошибаешься, думая, что могла бы в меня влюбиться – потому что эмоциональна и романтична и считаешь, что нужно любить, чтобы получился великолепный секс.

– По крайней мере, мы прошли стадию «ничего особенного», – холодно заметила она.

Питер сделал вид, что не заметил ее слов.

– Ты поступишь, как надо. Пусть даже это тебя убьет. Вот почему ты не воспользовалась указаниями, которые я оставил тебе тогда на острове, не пошла в бункер, а вернулась и, к сожалению, попыталась спасти шкуру Гарри Ван Дорна. И смотри, к чему это привело. Этот человек жаждет убить тебя, восстановить свою уязвленную гордость, поскольку мы сорвали все его планы.

– И ты пойдешь у него на поводу.

Утверждение, а не вопрос.

И этого не хватило, чтобы вывести Питера из себя.

– Нет. Вокруг будут люди, даже если ты их не увидишь. Кто–то снимет Гарри, он не успеет и на три метра к тебе приблизиться. А потом можешь жить долго и счастливо в своей распрекрасной квартире в Нью–Йорке.

– А ты не подумал, что Гарри это тоже предусмотрел? Что у него точно такие же снайперы?

Он не стал отпираться.

– Мы профессионалы. Мы делаем это ради жизни и знаем, против чего выступаем. Если бы я не считал, что у нас очень хорошие шансы выручить тебя, я бы не пообещал Комитету, что ты согласишься.

– Очень хорошие шансы, – повторила Женевьева. – Как трогательно. И когда все это должно произойти?

Питер пожал плечами. Она восприняла все, как он и ожидал, может, даже лучше. Не кричала, не стала умолять. Приняла как неизбежное. И в качестве бонуса сейчас ненавидела его за то, что ее предал.

– Завтра в какое–то время. Ван Дорн сам вышел на контакт, установил условия. Даст нам знать, когда и где это случится.

Женевьева словно уменьшилась, сидя на разобранной кровати в купленной им простой одежде. Стала меньше, более ранимой, и ему захотелось наорать на нее, чтобы она сказала «нет». Они не могли заставить ее пойти на это, не могли заставить ничего делать. И неважно, что он им пообещал, в конечном итоге последнее слово за ней, и Женевьева это знала. Ей только нужно отказаться.

– Хорошо, – сказала она. – При одном условии.

– Никаких условий. Или ты соглашаешься, или отказываешься.

Необескураженная, она продолжила:

– Ты сказал, что будет прикрытие?

– Целая команда агентов сосредоточится на том, чтобы ты осталась жива.

– Чудненько. Ну так вот: ты не участвуешь.

Питеру не следовало удивляться, однако он изумился.

– Почему?

– Потому что хочу, чтобы ты сейчас же вышел из комнаты и больше никогда не попадался мне на глаза.

Жесткий, как сталь, несгибаемый тон – такого Питер прежде от нее не слышал.

– Я бы с удовольствием, но не могу. Пока не появится поддержка. Гарри не прекратит тебя искать, сколько бы ни вынашивал свои планы, а я не оставлю тебя, пока не явится смена.

– Ты можешь посидеть под дверью и посторожить. Или вернуться в машину и вести оттуда наблюдение. Мне плевать, что ты сделаешь, – холодным отчужденным тоном заявила Женевьева. – Я просто не хочу тебя видеть.

– Могу устроить, – согласился он. – Если ты закроешься на замок.

Она кивнула, словно не доверяла своему голосу. Питер забрал остывший кофе и пошел к двери, но только открыл ее, как Женевьева остановила его, сказав:

– Только один вопрос. Ты знал об этом прошлой ночью? Или решил трахнуть меня, чтобы сделать более покладистой?

Он видел, что она начинает сдавать, и не мог этого допустить. Они не могли этого допустить. Ей нужно быть сильной и разгневанной, иначе она не выживет. И тогда Питер солгал.

– Да, – ответил он.

Она кивнула, а Питер закрыл за собой дверь, подождал, пока не щелкнул замок и задвижка. Сидеть под дверью у всех на виду – рискованно, но из машины отличный обзор. Никто под страхом смерти не приблизится к номеру.

Нужно выбросить стаканчик холодного кофе. Питер посмотрел на него: чертов стакан трясся в руке. Пришлось мгновенно остановить дрожь, снова облачиться в ледяную форму. И спуститься по ступенькам к машине.

Телевизор не был включен в розетку, и кто–то выдрал кабель с задней стенки. Женевьева как–то приладила его и была вознаграждена каналом с зернистой картинкой, на котором не было ничего, кроме рекламы. Она лежала на животе на кровати – кровати Питера. Потому что он заявил на ее ложе права, взял на нем Женевьеву, и она и близко не собиралась к нему подойти. Она лежала на смятых простынях и смотрела, как люди уговаривали ее попытать удачу в недвижимости, советовали, как отбелить зубы, как использовать бытовую технику на кухне, и все это казалось странным и непостижимым. Она могла избавиться от несуществующей угревой сыпи, омолодить на десять лет лицо, поучиться делать макияж, подстричь себе волосы, удалить волосы и сделать семейный альбом.

Только вот не подсказали, как жить, когда тебе вывернули и покромсали все нутро.

Если ей удастся выбраться живой, она создаст собственный рекламный канал, что–то вроде «Пятьдесят способов убить вашего любимого мужчину». Она начала уже придумывать кое–что, но с жестокостью, довлеющей над разумными мыслями, этому упражнению не хватало определенного удовольствия. Бросить любовника под поезд, скормить акулам – идеи хорошие, хотя, что касается оружия и взрывов, Женевьева бы предпочла держаться в стороне. С этим ей скоро и так придется столкнуться в достаточной мере.

Время от времени она проваливалась в сон, не потому что устала, просто не хотелось просыпаться. Может, это депрессия, мелькнула у нее мысль. Ведь люди не спят помногу, когда у них депрессия? Что ж, чертовых причин у нее – хоть отбавляй. Мужчина, которого она любит, посылает ее на смерть.

По крайней мере это Женевьева хорошо усвоила. Питер ошибался, когда говорил, что она слишком умна, чтобы влюбиться в него. Она глупая гусыня, потому что даже после того, как он предал ее, продолжала его любить. Ей хотелось его прикончить, но она не желала ему смерти. Женевьева хотела, чтобы он остался в стороне, в безопасности, и это была одна из причин, почему отсылала его прочь.

Другая же состояла в том, что чем дольше он оставался рядом, тем больше она рисковала разразиться слезами. А гордости у нее хоть отбавляй, чтоб такое допустить.

Гарри Ван Дорн был ослепителен в отутюженных белых брюках, темно–синем блейзере и пошитой из самого лучшего египетского хлопка голубой оксфордской рубашке, которые он десятками выписывал из Парижа. Когда его снимали, ему нравилось выглядеть как можно лучше. Пышные белокурые волосы ниспадали идеальными волнами: миллиардер прошел через руки полудюжины стилистов, прежде чем кто–то из них добился желаемого эффекта. Теплая ленивая усмешка Гарри сияла белизной на загорелом лице. Он сунул ноги в кожаные мокасины, – разумеется, без носков, – проверил еще раз свое отражение и вышел в огромный коридор.

Свет и камера – все установлено, и уже появились дети. Кучка, представляющая собой жалкое зрелище, но, с другой стороны, Гарри и выбрал эту группку детей из–за их ужасной нищеты. Этому миру они, больные заморыши, не нужны. Большое количество пожертвованных Ван Дорном денег тратилось на продление их никудышных маленьких жизней. Уродливые, все до одного, а он терпеть не мог уродство. Они являли собой разнообразие цвета: всевозможные оттенки черной расы в этой намешанной стране. Была одна блондиночка, но такая тощая, с ввалившимися глазами жертвы СПИДа, что Гарри ни за что бы ее не коснулся – никого из них – даже трехметровой жердью.

Но он убьет их. Если не получит того, что хочет.

– Как вы добры, мистер Ван Дорн, – рассыпалась в благодарностях сопровождавшая детей женщина. Ей было двадцать с чем–то лет, маленькая толстушка, и она по уши втюрилась в него. Всегда путалась под ногами, когда он наносил обязательные визиты, чтобы раздавать подарки и улыбки мерзким маленьким пациентам, дабы и дальше гарантировать Гарри Ван Дорну мировую славу добросердечного филантропа. Дурочке даже хватило наглости предложить ему выпить с ней чашку кофе, чтобы обсудить пациентов, разумеется. Она была кем–то вроде социального работника, вспомнил Гарри, хотя имя вылетело из головы.

Толстушка все продолжала болтать.

– Эти дети перенесли несколько курсов лечения. Я знаю, что им понравится побывать в вашем поместье на Лейк Эрроухед на устраиваемом вами карнавале. Они не выходят из больницы, тем более не выезжают из города, по–моему, провести день в горах для них очень здорово.

– И я очень рад, мисс…

Он нарочно позволил фразе повиснуть в воздухе, чтобы эта дурочка поняла, как мало он ее замечает. Она одноразовый товар. Впрочем, в конечном итоге, все таковы.

Ее сияющая улыбка малость потухла.

– Мисс Уайт. Дженифер Уайт.

Имя Гарри не понравилось. Дженифер слишком походило на «Женевьева», ему трудно было удержать обаятельную улыбку, когда он думал об адвокатше.

– Такая честь для меня сопровождать малышей весь этот день. Если так получится, что станет поздно, у меня есть персонал, который позаботится о детях, и они вернутся утром.

Лицо Дженифер мгновенно стало озабоченным.

– Но я думала, мы говорили только о половине дня, мистер Ван Дорн?

– Черт, только чтобы подняться в горы Сан–Бернардино понадобится час. Вам не нужно беспокоиться, мисс Уайт. У меня квалифицированный персонал. Они позаботятся о детях.

– Но я сопровождаю… – начала она.

– Вынужден сообщить, что нет. Вам просили передать указания представить срочно доклад в больницу – там какая–то кризисная ситуация.

Обеспечить это труда не составило. Он посылал большую сумму денег в детскую больницу Святой Катерины, и за последние пару лет администрация даже не прилагала усилий, притворяясь, что не замечает тех покалеченных детей, которых он время от времени доставлял им. Хоть его вкусы изменились, но никто не смог бы ему и слова поперек сказать, если бы он захотел понаслаждаться чуточку детской невинностью, и на этот случай Ван Дорн всегда имел свои ресурсы про запас.

– Тогда, возможно, мне следует забрать детей, и мы назначим другой день, – нервозно предложила толстушка.

– Мисс Уайт, вы и впрямь верите, что бедным детишкам будет небезопасно в моем обществе или с моим вышколенным персоналом?

Он пустил в ход свою самую лучшую скромную улыбку, и она, тупая корова, растаяла.

– Конечно же, нет. Я просто подумала… Я имею в виду, слишком много накладок…

– Совсем никаких накладок, – напыщенно заявил Ван Дорн. – Один из моих шоферов доставит вас прямо в больницу, где вы обо всем позаботитесь, я знаю, что вы такая проворная в делах. Между тем эти несчастные дети будут поправлять здоровье в моем поместье у озера.

Она все еще протестовала, когда один из его людей выпихнул ее за дверь. Подождав, пока голос сопровождающей затих, Гарри повернулся к детям.

Он щелкнул пальцами съемочной группе, и те стали снимать. За деньги в Лос–Анджелесе можно найти что угодно, в том числе и удивительно дешево съемочную группу, которая могла записать, что бы он ни захотел запечатлеть на память, неважно, насколько оно отвратительно. Наркотики, шлюхи и модное окружение совершенно их удовлетворяли, а когда занятие начинало надоедать, легко было уволить и заменить команду. Это делало других сговорчивей.

– Сегодня в Лос–Анджелесе прекрасный весенний денек, – глядя в камеру, начал Ван Дорн. – Девятнадцатое апреля вообще–то. Вы в курсе, что у меня имелось много планов на этот день, но по некоторым причинам они все были нарушены. Меня не особо волнуют последствия, проклятые сомнения – вещь почти невозможная. Не с моими ресурсами мне отступать. Поэтому я изящно признаю поражение. – Он обнажил зубы в «приветливой» усмешке. – Вы ухитрились вставить мне палки в колеса, совершенно не понимая, что я старался устроить. Может, на первый взгляд мои методы казались грубыми, но в конечном итоге новый мировой порядок был бы куда лучше теперешнего.

Ван Дорн посмотрел на мерзких детишек. Не то чтобы он вообще стремился любить детей, разве что только тех славных деток, что не плакали чересчур много, когда он их домогался. Казалось, его знаменитый шарм на них никогда не действовал. Словно они видели Гарри насквозь, чуяли, что скрывалось за его улыбками и шутками.

И собаки его не любили. Может, собаки и дети умнее всех. Или, возможно, он недостаточно старался, чтобы их одурачить. Так или иначе, эта горстка отощавшей уродливой мелюзги смотрела на него с глубоким подозрением.

– Я много вкладываю в благотворительность, – продолжил Ван Дорн. – Самое в этом важное – позаботиться об умирающих детях, постараться сделать их последние месяцы пребывания на свете немножечко веселее. – Камера сдвинулась, показав крупным планом детские лица. Миллиардер не так хорошо знал детей, чтобы определить их возраст – наверно, всем меньше двенадцати – от этого они выглядели еще более жалко. У всякого нормального человека сердце бы кровью облилось. – Итак, нам бы не хотелось, чтобы с этими детками что–нибудь случилось, но дороги в горах могут быть очень вероломными, в некоторых местах даже нет ограждений. Вэн, в котором они поедут, может слететь по чьей–либо неосторожности с обрыва, а мне нравится думать, что я очень осторожный человек. – Он почти ждал, что мелкота начнет плакать и выть от этой завуалированной угрозы, но никто из этих стойких маленьких ублюдков даже не моргнул. – Должен признать, мою гордость ранили. Шкуру прожигает насквозь, как подумаю, что придется пустить коту под хвост все, над чем я работал. Впрочем, суетиться и устраивать отвратительную шумиху я не буду, отступлю и удержусь от того, чтобы выкладывать деньги на безнадежные судебные тяжбы, можете не беспокоиться. Но кое–что мне нужно, и если я этого не получу, то вот эти деточки не будут счастливы. Какая гадость эти несчастные случаи. А хуже всего – сгореть заживо, как я слышал, очень больно. И если где–нибудь в горах вэн упадет со скалы, то велика вероятность, что он загорится на случай, если кто выживет. Я ведь всегда держу в своих вэнах запасное топливо, на всякий случай, вдруг понадобится. – И он улыбнулся в камеру, чувствуя чрезмерное великодушие. – Итак, я повезу этих деточек к себе на Лейк Эрроухед, и не ошибитесь, посчитав, что доберетесь туда первыми. Это охраняемая крепость, и там каждый готов отдать жизнь за короля. О, или, может, вы не знаете, о каком месте я говорю? Я владею кое–какой землей вокруг Лейк Эрроухед и Биг Бир, большая часть которой так связана с поддельными фирмами, что вам очень долго придется догадываться, о какой собственности речь. А теперь поговорим о мелких деталях, которые вы так жаждете, мисс Ламберт. Мы сделаем небольшой обмен. Вы приведете обратно ко мне достопочтенную госпожу Женевьеву Спенсер, а я отпущу деток целыми и невредимыми. Итак, на что мне сдалась мисс Спенсер, спросите вы меня? Потому что я уже прикончил всех ублюдков, кто пытался надуть меня в этом деле, и лишь она все еще где–то гуляет. А мне это не по вкусу. Просто соль на раны, вы понимаете, что я имею в виду? Я ее прикончу, и не пытайтесь дурачить себя, думая иначе. Правилу Семерки просто придется стать презренным каким–то Правилом Однерки, и, скажу вам, мне это не по нутру. Поэтому у вас есть выбор. Полудюжина маленьких заморышей, которые так или иначе умрут, или одна ничтожная адвокатша. Знаете старую шутку? Как называется сотня адвокатов на дне океана? Ответ: хорошее начало. Я знаю, каков будет ваш выбор, потому что на самом деле выбора–то у вас и нет. Я сообщу, где произойдет обмен.

Его оператор был хорошо вышколен – он в точности на слух определил конец речи и выключил камеру и свет.

– Доставите, куда надо? Найдите эту волчицу, которая их возглавляет, и добудьте ответ. Поняли? – спросил он.

Глупый вопрос – конечно, они знали, что случится, если не выполнят его приказа, и жестокая смерть Такаши недавнее тому напоминание.

Последовал беспорядочный хор поспешных заверений, и Гарри одарил всех своей ослепительной улыбкой, прежде чем повернуться к маленьким уродцам.

– Идемте, малютки, – сказал он. – Мы собираемся отправиться в путешествие.

Одна понравилась Ван Дорну меньше всех – высокая, тощая черная девчонка, явно назначившая себя главной.

– А мы не хотим ехать с вами, – упрямо заявила она.

– Ну разве не паршивая ситуация? – сказал он, явно забавляясь. – Ведь вы всего лишь жалкая кучка больных малявок, а у меня двадцать больших сильных мужчин, которые спят и видят, как бы выполнить любое мое желание. Поэтому делайте, что я сказал: марш в гребаный лимузин.

Громко и отчетливо заговорил мальчишка помладше, вздорное маленькое дерьмо.

– Вам нельзя ругаться, – строго заявил он.

– Да, черт возьми, ты прав. Нижайше прошу прощения. Следуйте за моим человеком и прекрасно прокатитесь в большом белом лимузине по высоким горам.

– А если мы не поедем? – требовательно спросила лидерша.

Было бы так легко свернуть ее тощую шею, мечтательно подумал Гарри. Может, когда сделка состоится, в чем он лично не сомневался, то он вернет пять детишек вместо шести.

– Как зовут тебя, детка? – спросил он.

– Тиффани Летиция Эмброуз.

Тиффани. Что за чертово потешное имя для нелепого куска хлама.

– Ладно, Тиффани, если ты не закроешь свой ротик, твои маленькие друзья получат по заслугам. Поняла?

Любой другой ребенок ударился бы в слезы. Эта же просто кивнула и отступила назад, а Гарри ослепил всех благосклонной ухмылкой.

– Итак, мы все согласны? Едем в горы?

И не дождавшись ответа, отправился восвояси. А за ним в хвосте как овечки на убой пошли ребятишки.

Когда Женевьева проснулась, утро было в разгаре, если судить по тому, что телерекламу сменило даже не сносное американизированное аниме, а глупые мультики. А затем услышала резкое цоканье каблуков, громкий стук в дверь и поняла: время вставать. Ну, неплохой денек, чтобы умереть?

Что именно так терпеливо ждет за дверью номера, Женевьева не предполагала. Глазок залепили предыдущие постояльцы, но она понимала, что Питер не допустит к двери никого, кто представлял бы угрозу. Если же допустил, то тогда ее просто надули.

Женевьева открыла дверь и уставилась на возникшее на пороге создание. Элегантная, без возраста женщина почти сверхъестественной холодной красоты с улыбкой встретила потрясенный взгляд мисс Спенсер и представилась:

– Я мадам Ламберт, – произнося фамилию на французский манер, хотя акцент у нее был британский. – Босс Питера, действующий глава Комитета. Можно войти?

Не говоря ни слова, Женевьева открыла шире дверь, подавив порыв высунуть голову и посмотреть, припаркована ли все еще машина Питера с сидевшим в ней водителем. Ростом мадам Ламберт была где–то пять футов четыре дюйма (162–164 см – Прим.пер.), хотя тонкие каблуки делали ее выше, но Женевьеве казалось, что даже будучи босиком она возвышается над гостьей.

– Простите, стул или чашку кофе не могу предложить. – Голос сорвался. – Я не готовилась к приему гостей.

Взгляд Изобел Ламберт остановился на кровати, где мисс Спенсер спала с Питером, и той захотелось завизжать. Что, у всех этих людей развито шестое чувство? Почему бы мадам не посмотреть на другую кровать, где человек спал один?

Женевьева демонстративно села на ту самую другую кровать, решив, что пусть эта женщина думает, что ей угодно. Черт, наверно, так проще всего: Питер наверняка дал своему боссу полный отчет. Или еще хуже: он с самого начала следовал ее инструкциям.

Нельзя об этом думать. Только если хочешь пережить этот день, что было уже сомнительно. Она спала в одежде. И зря: у нее ведь была только одна смена, и чувствовала Женевьева себя теперь мятой и неопрятной. Хотя с другой стороны, может, теперь ей только одна смена одежды и понадобится.

Мадам Ламберт села на вторую кровать, скрестив изящные ноги в лодыжках, и достала сигареты.

– Не возражаете? Я просто снова начала курить.

Комната и так уже пропахла застарелым дымом, и Женевьеве было наплевать.

– Понятия не имею, нужно ли мне переживать, что умру как пассивный курильщик, – сказала она. – Курите.

– Вы не умрете, мисс Спенсер.

– Зовите меня Женевьевой. Стоит ли соблюдать формальности, когда вы собираетесь отдать меня убийце.

– Питер говорил, что вы борец, – улыбнулась мадам. – Очень хорошо. Будь вы бесполезной плаксивой барышней, я бы даже не стала рассматривать этот вариант.

– Я могла бы заплакать, – мгновенно предложила Женевьева. – Дайте минуту, и я превращусь в бесполезную всхлипывающую развалину.

Вообще–то, говорила она чистую правду. Последние двадцать четыре часа и прошедшие бог знает сколько дней Женевьева была на грани, готовая заплакать и рыдать до скончания дней, но ее чрезмерная прагматичность не давала ей распуститься.

– Я думала, по словам Питера, что вы согласились.

Идеальное гладкое лицо мадам умудрилось выразить озабоченность. Сколько подтяжек и уколов ботокса приходится делать, чтобы удерживать эту совершенную лишенную возраста маску?

– У меня есть выбор?

– У вас всегда есть выбор. Не уверена, что могу то же самое сказать о шести ребятишках, которых Ван Дорн планирует убить, если мы не доставим вас.

Ее затошнило. Куда уж хуже может быть?

– Выбора никакого нет, – согласилась Женевьева.

Мадам Ламберт кивнула:

– Обмен состоится в его резиденции на Лейк Эрроухед. Не знаю, почему он выбрал это место, там только две главные дороги ведут с гор.

– Может, он думает, что вы просто дадите ему уйти целым и невредимым.

– В прошлом так и случалось. В этом деле нам придется принять некоторые не очень приятные моральные решения, Женевьева. Иногда злу удается уйти от ответа. Но он не уйдет с вами или детьми, обещаю.

– Вы уже нашли Такаши?

Снова еле заметная тень.

– Нет, – ответила мадам. – Но это человек, которого трудно убить. Если уж кто может выжить, так это О'Брайен. Я не теряю надежду.

– Он спас мне жизнь.

– Так же, как Питер, – заметила мадам. – Несколько раз, вообще–то.

– А еще он собирался меня убить. По вашему приказу?

Эта женщина даже не сделала милость, чтобы выглядеть смущенной.

– Да. Поверьте, приказ дался мне с трудом, и я рада, что Питер решил его проигнорировать.

– А сейчас мне предоставлен еще один шанс умереть.

Мадам Ламберт встала, затушила в пепельнице недокуренную сигарету и повторила:

– Вы не умрете. Я приму все меры. Мы припасли вам бронежилет, на случай крайней предосторожности, повсюду будут снайперы, и как только представится подходящий момент, кто–нибудь сделает точный выстрел. Вам только не нужно болтаться рядом с Ван Дорном.

– Как насчет бригады скорой помощи поблизости? Просто на всякий случай.

– Это у нас есть всегда, – холодно посмотрела мадам Ламберт.

– Он передал вам мои условия?

– Под «ним» вы имеете в виду Питера? Он сказал, что вы не хотите, чтобы он находился поблизости. Не стоит вмешивать подростковые эмоции, когда речь идет о жизни и смерти. Питер – меткий стрелок, никто лучше него не присмотрит за вами.

– Спасибо, но я пас, – сказала Женевьева. – И нет у меня подростковых эмоций. Просто я не люблю, когда меня используют.

– А кто говорил, что речь о ваших подростковых эмоциях? – с еле заметной улыбкой заметила мадам. – Обмен назначен на три часа дня. В горах ожидается небольшой туман, который может подвести. А пока вы, должно быть, умираете от голода. Почему бы вам не освежиться, и я свожу вас на завтрак?

– Я не особо голодна, – солгала Женевьева, разумно воздержавшись от комментариев по поводу этого «освежиться». Она выглядела помятой, особенно в сравнении с идеальной мадам Изобел Ламберт, но ведь несколько недель назад это совершенство было присуще и Женевьеве. Одежда и туфли от известных дизайнеров, идеальная прическа и макияж – просто квинтэссенция корпоративной богини.

Теперь же она растрепана, боса и не накрашена. Никакой защиты.

– Ладно, поесть – звучит отлично, – устало сдалась она, когда шеф Комитета никак не отреагировала. – До тех пор, пока мне не придется наткнуться на кого–нибудь, кто испортит мне аппетит.

– Питер уже на пути в Англию, – сообщила мадам Ламберт. – Увы, записки он не оставил.

Женевьева знала, что выражение ее лица не изменилось. Она уже приготовилась к чему–то такому. Чего еще ожидать, если не дезертирства? И неважно, что она сама прогнала его: он все еще бросал ее на съедение волкам, при этом бросив и ее, так что ему не придется самому наблюдать. Ублюдок.

Женевьева встала.

– Дайте мне полчаса, и я буду готова, – сказала она ровным голосом.

– Отлично. Нам некуда особо спешить.

Мадам Ламберт не сделала ни малейшей попытки сдвинуться с места.

– Вы меня не оставите одну?

– Не будьте глупенькой, деточка. Какие же вы стыдливые, американцы. Обещаю не смотреть. Но следующие несколько часов мы не можем вас выпускать из виду.

– На случай, если я передумаю?

– Вы всегда вправе передумать. Ван Дорн только что пережил серию разочарований, и в этом случае он не упустит ни одного шанса и разработает несколько способов захватить вас. Он гораздо охотнее предпочел бы не совершать бартер – мы уже пустили псу под хвост его грандиозную схему, и Ван Дорн жаждет отмщения. Убить Такаши и Питера ему недостаточно.

– Что?

Панику, охватившую ее, Женевьева даже не пыталась скрыть.

Мадам Ламберт изящно и обнадеживающе улыбнулась.

– Он думает, что Питер погиб на острове. Если бы Ван Дорн знал, что Питер жив, то, скорее, затребовал бы его, а не вас.

– Тогда почему бы просто не заменить им меня?

Она вовсе этого не хотела, но наверняка у Питера больше шансов справиться с Гарри, чем у нее.

– Потому что он более полезен, когда Ван Дорн считает его мертвым.

– А я, выходит, ничего не значу.

– Я этого не говорила. Вы можете передумать.

– Прекратите это повторять! Вы же знаете, что я не передумаю. Вы бы, может, и смогли продолжать жить, когда на вашей совести смерть шестерых ребятишек, а я вот нет.

– Поверьте, дитя мое, я живу с гораздо худшим на своей совести, – сказала мадам, снова потянувшись за сигаретой.

– Подумав хорошенько, я решила, что вы не можете здесь курить, – заявила Женевьева. – Не хочу умереть, воняя как пепельница.

Питер бы цинично отпустил какую–нибудь остроту насчет кремации. Но его здесь не было, а мадам Ламберт отнюдь не Питер. Она положила сигареты обратно в сумку от Гермеса, вещицу столь дорогую, что даже Женевьева отказала себе в такой, и щелкнула замком.

– Как пожелаете, – смирилась мадам. – Но я все же не оставлю вас одну.

– Будьте как дома, – заявила Женевьева и пошлепала в ванную комнату.

И оставалась там, пока не закончила самый длинный процесс принятия душа, который только умудрилась устроить, и не поняла, что не взяла с собой чистую одежду. Поэтому схватила скудное полотенце и, отбросив скромность, вышла в комнату. Мадам Ламберт вряд ли проявит сладострастный интерес к телу Женевьевы. Вообще–то, как и Питер. Это все было частью его работы.

Гостья застелила постель и теперь лежала на ней, подставив под спину подушку. Рядом на полу лежали дорогущие туфли. Мадам мельком с любопытством взглянула на Женевьеву. В изножье другой кровати лежала стопой новая одежда, и Женевьева решила послать все к черту и сбросила полотенце.

– Вы, наверно, удивляетесь, что во мне нашел Питер, – словоохотливо начала она, натягивая простые белые плавки и бюстгальтер. – Ответ, разумеется, будет – совсем ничего. Он просто делал свою работу.

На Женевьеве остались отметины, и она прекрасно о том знала. Не просто засос на шее, натертости от щетины на груди. Все ее тело было покрыто Питером, и не важно, как тщательно она мылась, смыть его она не могла. Он все еще пробирал ее до печенок, сочился через кожу, его сердце подстегивало ее собственное.

– Какая же вы еще зеленая, – противным веселым тоном сказала мадам Ламберт. – Как тинейджер, который впервые попробовал секс.

Женевьева замешкалась, застегивая молнию на джинсах.

– Послушайте, я ради ваших парней отдаю свою жизнь. И пока это делаю, не желаю слушать снисходительных замечаний.

– Вы правы. Просто я забыла, каково это – быть молодой и влюбленной.

– Вам придется привести в пример кого–то другого. Ко мне это не относится.

Мадам Ламберт ничего не ответила. Однако ее кошачья улыбка говорила сама за себя.

Боже, как Гарри ненавидел детей. Здоровые и хорошенькие – еще куда ни шло, но только не эти, мертвенно бледные, больные и вредные. Они не понимали, когда нужно заткнуться, и одного к тому же вырвало на кожаную обивку белого лимузина на крутых поворотах и виражах шоссе 330.

Это была последняя капля. Вместе с заморышами сзади Гарри, конечно, не ехал, а сидел на переднем – куда менее комфортабельном, чем ему положено,– сиденье рядом с водителем, а это отродье никак не желало заткнуться.

– Нельзя ли как–то заглушить шум там сзади? – спросил он шофера.

– Простите, сэр. Этот лимузин не звуконепроницаем.

– Ну, можешь ты, по крайней мере, что–то сделать с запахом?

Водитель пожал плечами, неблагоразумно не выказывая страха перед настроением Гарри. Люди недостаточно его боятся, решил Ван Дорн, особенно те, что ухитрились расстроить его «Правило Семерки».

Он уже пережил это разочарование, гордясь своей стойкостью. Сейчас у него новая цель – уничтожить Комитет и иже с ними, для которой уже собраны мощные силы. Эта подпольная группа угрожала всему, что ему дорого – свободному предпринимательству, праву наслаждаться всем, чего он пожелает, демократии. Он собирался уничтожить их, одного за другим, а потом затеять новое «Правило Семерки», что–нибудь еще более грандиозное и величественное.

Потому что лично заинтересован. Не просто нарушили тщательно разработанные планы. А в его личную жизнь вторглись эти ублюдки Джек О'Брайен и Питер Йенсен. В этом было что–то такое… предательское. Впрочем, что ждать от людей, не имеющих такие преимущества, как у него. Которым не так все даровано, как ему.

Он предвкушал, какое удовольствие его ждет, когда он заполучит Женевьеву Спенсер. Ну, во–первых, потому что дерьмо–Джек–Такаши столько приложил труда, чтобы держать Гарри подальше от нее. Во–вторых, потому что Йенсен перевернется в гробу. Издеваться над этой женщиной идет следующим наивысшим удовольствием после пыток над мужчиной, предавшим Гарри. Черт, даже еще лучше, на сей раз он отомстит вдвойне.

Но для начала ему нужно избавиться от этих шумных, блюющих, противных детишек, пока он не схватился за пистолет и не перестрелял их.

– Останови машину, – приказал Ван Дорн.

И шофер нажал на тормоза.

Глава 22

Бронежилет оказался уж очень маловат, и у Женевьевы родилась неожиданная горестная мысль, что будь здесь Питер и доводись ему подбирать ей сей предмет, то размер был бы точь–в–точь. Конечно. Он ведь угадал ее размер еще до того, как раздел. Теперь же знал его в совершенстве.

Женевьева как–то ухитрилась застегнуть бронежилет, натянула поверх футболку и фуфайку. Груди сплющило, дышалось с трудом, однако все это было неважно. Она сидела на заднем сиденье неприметной машины, такой же неудобной, как и та, в которой ехал последний раз Питер, и покорно позволяла везти себя по извилистой и петляющей дороге в горы.

А не вырвет ли ее снова на бронежилет, вертелось в голове у Женевьевы. Неплохо было бы вывернуть содержимое желудка прямо на дизайнерские туфли мадам Ламберт, но ведь кое–что могло попасть и на свою футболку, а это было бы не очень приятно. Не то чтобы Женевьева ожидала, что жилет сослужит хорошую службу. Если маньяк Гарри планирует послать снайпера, чтобы ее пристрелить, то прикажет стрелять в голову. В адвокатские мозги, вспомнила она, чуть передернувшись.

– Вам холодно? – спросила мадам Ламберт. – Здесь немного прохладно и промозгло, вечером обещают туман. Я могу достать вам одеяло.

– Я в порядке, – заверила Женевьева напряженным голосом.

– Как насчет успокоительных таблеток? Питер говорил, вы увлекаетесь транквилизаторами.

– Пошел он к такой–то матери, – гаркнула Женевьева.

Собственно говоря, о своих благословенных желтеньких пилюлях она уже долгое время не вспоминала. «Видимо, когда дела по–настоящему идут паршиво, они мне не нужны, – подумалось ей. – Лишь лекарство от мелких неприятностей, а не когда стоит вопрос жизни и смерти».

– Думаю, он уже там, – пробормотала мадам. – Я могу обеспечить вам все, что хотите, достаточно одного звонка – и нам доставят что угодно.

Женевьева чуть было не попросила «Таб». Ей следует быть осторожной со своей последней трапезой: недавний опыт в «КарлсДжуниор» (сеть ресторанов быстрого питания – Прим.пер.) научил не пихать в рот все подряд. Но ей пришлось довольствоваться диет–кокой. Конечно же, бутылочку «Таба» перед путешествием в долину смерти Женевьева заслужила.

– Я в порядке, – повторила она.

Они поднимались все выше и выше в горы. Наползала легкая дымка. Несколько лет назад здесь произошло что–то вроде лесного пожара. Холмы покрывали искореженные остовы обугленных деревьев, производя впечатление причудливого вида кладбища. Женевьева упорно не смотрела на дорогу: для серпантина шофер вел автомобиль чересчур быстро, а у нее и так нервы на пределе. Готова ли она умереть в этом странном выжженном месте? А есть ли у нее хоть какой–то выход?

По мере того, как они поднимались в горы, туман становился гуще. Мадам занималась похожим на «блэкберри» устройством, копией того, каким пользовался Питер. Современные технологии в шпионском мире, подумала Женевьева. Только ведь они не шпионы, верно? Она понятия не имела, черт возьми, кто они такие, да и какая разница.

– Предположим, вы умудрились убить Гарри, – сказала она. – Что дальше?

– Тогда все будет шито–крыто. У нас полное сотрудничество с определенными кругами правительства, и никто не узнает, что он умер не в результате автокатастрофы на этих крутых виражах. Здесь все время происходят камнепады, иногда на дорогу падают валуны размером с «фольксвагена жука». Один мог бы расплющить Ван Дорна, и даже его лучший друг–президент не узнает, что же на самом деле случилось.

– Раздавить жука «жуком». Хорошо звучит, – заметила Женевьева. – А что насчет меня со всей моей невезучей осведомленностью? Вы не собираетесь и меня раздавить в придачу?

– Вы начитались триллеров, Женевьева, – ответила мадам Ламберт. – Вы никому не скажете ни слова. Ну, во–первых, вам никто не поверит. А во–вторых, вы захотите забыть последние несколько недель, похоронить в прошлом. И еще одно.

– Что именно?

– Не захотите подвергнуть Питера опасности. Вы не раскроете его прикрытие, и неважно, как сильно вас ранили.

– Вы говорите о возможных физических ранениях? Потому что, уверяю вас, эмоциональных шрамов у меня совсем не осталось.

– Конечно, не осталось, – холодным тоном согласилась мадам Ламберт. – И физических ранений не будет. Вас хорошо охраняют.

Ни один бронежилет в мире не защитит ее от того вреда, что уже нанес Питер Мэдсен.

– Давайте, начинайте, – устало произнесла Женевьева. – Я готова.

– Хорошо, – одобрила спутница. – Потому что мы на месте.

Туман Питер ругал почем зря. Он облюбовал маленький пятачок, откуда наблюдал за широкой кольцевой подъездной дорогой у непомерного замка Гарри. С Питером был Манньон, член основной команды по освобождению заложников, который знакомился с текстовым сообщением, пока Мэдсен пытался что–нибудь разглядеть через сгущавшийся туман.

– Ты полагаешь, что Ван Дорн управляет даже погодой? – помолчав, спросил Манньон. – С него станется.

– Денег у него куры не клюют, – мрачно ответил ему напарник.

Лавина тумана наплывала и клубилась, как живое существо, мишень то дразнящее мелькала, то снова скрывалась. Питер опустил винтовку и прислонился спиной к дереву, на секунду закрыв глаза.

– Внизу никакого шевеления, – сообщил Манньон. – Разве они не должны уже быть здесь? Может, надеются, что туман рассеется?

– Похоже, обстановка все ухудшается, и мадам это знает, – заметил Питер. – Они скоро будут.

Манньон пощелкал кнопками и улыбнулся. На его грубом помятом лице улыбки смотрелись странно, однако они никогда не появлялись без достаточных поводов.

– Что там?

– Нашли Такаши. Целым. Он прилично побит, и наши не уверены, что он выкарабкается, но ты же знаешь нашего парнишку. Куда уж маменькину сынку, будь он хоть трижды миллиардер, тягаться с закоренелым якудза.

– Уже что–то, – одобрил Питер, возвращаясь на пост.

Внизу стоял черный седан, и Питер готов был поклясться, что мотор работал. Были ли в машине дети? Или Ван Дорн обманул и уже убил их?

В Комитете решили: велика вероятность, что в конце сделки Гарри нарушит слово. Лживый до мозга костей миллиардер опасен, особенно в одном из своих вспыльчивых настроений, ему до смерти хотелось бы их всех надуть. Ван Дорн верил в свою неприкосновенность, верил, что мог улизнуть от ответа за что угодно, неважно насколько отвратительны его деяния. Он оторвался от реальности и от того был еще более опасен.

Туман сместился, и Питер увидел машину очень ясно. Никакого признака детей и вообще чего–либо. А потом услышал, как подъехала другая машина, и ему не понадобилось сообщение от Манньона, что появилась Дженни.

Питер не хотел, чтобы она шла на это. Ему стоило ей об этом сказать, но что–то его удержало, а теперь Дженни может умереть, потому что он свалял дурака и промолчал. Машина подъехала к тяжелым кованым воротам и остановилась в ожидании. Все замерли. У Питера пересохло во рту.

У Манньона хватило здравого смысла продолжать молчать. Питер, как приклеенный, сосредоточил внимание на сцене внизу, не глядя на устройство для убийства в руке.

Вокруг засели снайперы, но ни у кого не было такой четкой и выгодной позиции для наблюдения, как у Питера. И он знал, что в конце концов все ляжет на него. Он никогда не промахивался, неважно, как трудна была цель. Он мог видеть в тумане в безлунную ночь, он мог увидеть через что угодно, лишь бы защитить Женевьеву. И не мог терять время, ища оправданий или обманывая себя – сейчас все стало на свои места. Главное, чтобы она выжила. Потому что свершилось нечто немыслимое. Во второй раз в жизни агент Мэдсен полюбил, хотя даже не верил в то, что это возможно.

Какой к черту секс. И дело не том, что сумасшедшее желание защитить ее владело Питером: куча людей ведь могли бы точно также по долгу службы хорошо выполнить эту работу.

И вовсе не хотел он провести с ней остаток жизни. Может, и влюбился в Дженни, только искренне надеялся, что никогда ее снова не увидит после сегодняшнего дня. Он хотел вернуть свою старую, холодную, спокойную жизнь. Ему не по нутру был огонь, топивший ледяной панцирь вокруг сердца.

Медленно распахнулись железные ворота, и одновременно открылась задняя дверь машины. Сначала Питер увидел белокурые волосы и задержал дыхание. Насколько он мог судить, Гарри не расставил таких же снайперов, но Питер не мог рисковать ее жизнью, доверившись этому факту.

Дженни стояла очень спокойно, и Мэдсен смотрел сверху на нее, на подъездную дорогу, где белым покрывалом Женевьеву окутывал туман. Она стояла высокая, гордо выпрямившаяся, наверно, из–за доспехов, которыми они ее обеспечили, не оглядывалась вокруг, не смотрела назад. Гарри точно знал, что Дженни не одна. Она сделала шаг вперед, потом другой. Открылась дверь лимузина, и вылез Ван Дорн. Питер видел его как на ладони, идеальная мишень, и тут вдруг миллиардер снова пропал в наплывших клубах густого тумана.

– Питер! – настойчиво позвал Манньон.

– Заткнись, – прошипел тот. – Я ни черта не вижу.

– Стреляй, мужик. Детей у него нет. Их обнаружили. Бродили в лесу в стороне от триста тридцатого. Ей нет нужды идти.

Питер вскочил, но все исчезло. Не белое покрывало тумана, а толстый ядовитый саван, сквозь который ничего нельзя разглядеть: ни машину внизу, ни стойкую фигурку Дженни, шагавшую навстречу смерти.

Питер не колебался.

– Беги, Дженни! К черту убегай оттуда! Беги! – заорал он.

И понесся вниз по склону, стараясь попасть на подъездную дорогу в непроницаемом тумане, который крошечными частицами льда прилипал к коже. И впервые внутри взорвался страх.

Питер скользил, катился с горы и наконец приземлился на широкой дороге в ту секунду, когда на него стремительно стали надвигаться передние фары машины. Он откатился в сторону, в кусты, и автомобиль пронесся мимо, подрезав двинувшуюся с места ожидавшую машину. И все погрузилось в молчание ватной темноты.

Питер с трудом встал на ноги. Винтовка все еще была с ним, когда из тумана возникла мадам Ламберт.

– Он забрал ее, – сообщила она, и Питеру чуть ли не послышались эмоции в ее холодном, полностью подчиненном своей хозяйке, голосе. – Сунул ее в лимузин и исчез. Мне жаль, Питер. По крайней мере, он не сможет увезти ее с гор – мы заблокировали все выезды. Если бы не чертов туман…

Питер никогда не слышал, чтобы она ругалась. Впрочем, неважно.

– Я беру машину, – заявил он.

– Тебе стоит подождать подкрепление…

– Я беру машину.

И секундой позже исчез в тумане. Темнота сомкнулась за ним.

Насколько Ван Дорн мог вспомнить, в таком отличном настроении он давненько не был. После нескольких недель, когда порушили его тщательно разработанные планы, когда его предали самые доверенные слуги, дела наконец–то стали налаживаться. На заднем сиденье рядом с ним сидела Женевьева Спенсер, бледная и испуганная. А он только что получил дар небес. Ему следовало помнить, что его позицию избранного никто не поколеблет.

– Значит, как оказалось, Питер жив, – потянувшись к мини–бару и наливая себе выпить, произнес Ван Дорн. – Могу я что–нибудь предложить вам, милочка? Увы, у меня нет этой вашей любимой выпендрежной содовой, от которой пучит живот, но все остальное имеется. Может, вам станет чуточку легче.

– Нет, спасибо, – отказалась Женевьева. – Я в порядке.

– Сомневаюсь, – загоготал Гарри. – Итак, почему вы не подумали рассказать мне, что в конце концов Питер выжил?

– С чего вы решили, что он жив?

– Не пытайтесь мне скормить это дерьмо. Я слышал его голос, он кричал, чтобы вы сматывали удочки. Немного поздновато, но, с другой стороны, вы ведь навечно стали его самым худшим кошмаром, правда? Если бы не вы, я бы уже был хладным трупом.

– Тогда, я думаю, вы должны быть чуточку благодарны, – сказала она.

Он съездил тыльной стороной ладони ей по лицу, как бы случайно, но голова ее дернулась назад.

– Мне не нравятся болтливые женщины, разве я вам не говорил? Вашим боссам следовало бы прежде подумать, когда посылали мне болтливую бабу.

– Адвокаты все болтуны.

Ван Дорн снова ударил Женевьеву и на сей раз разбил губу. Ему понравилось, но он не хотел, чтобы в салоне осталась какая–нибудь грязь: уже придется избавиться от этой машины из–за детей, которых рвало на обивку. Он высадил их посреди сгоревшего леса, они никогда не найдут дороги обратно среди голых остовов деревьев и замерзнут до смерти в холодную апрельскую ночь в горах. Как же вовремя подвернулся этот туман.

Гарри еще не придумал историю для прикрытия, все еще глаз не мог оторвать от олицетворения мести в восхитительной упаковке, сидевшей рядом с ним. Если детей найдут, то никто им не поверит, только не когда обаятельный миллиардер придумает благовидное объяснение. Он еще не знал, что скажет, но его осенит за долю секунды. Ему дан в этом благословенный талант. Все любят Гарри Ван Дорна – он не может совершить ничего плохого.

– Следите за собой, мисси. Я собираюсь вами заняться и не желаю, чтобы вы раздражали меня. Итак, Питер жив. Это меняет все. Значит, он придет за вами.

– Не глупите. Будь он жив и хоть чуточку ему было бы до меня дело, то не позволил бы отправиться в это путешествие.

– Резонно, – согласился Гарри. – Но я не перестану надеяться. Давайте так, я сохраняю вас в целости, пока не удостоверюсь, что Питер Йенсен не собирается прискакать на помощь.

– Его зовут Мэдсен.

Он подумывал еще раз ей врезать, однако решил, что не стоит.

– Видите ли, будет вдвойне забавней, если заставить его смотреть. Двойное наслаждение, двойная боль.

– Наверняка он видел гибель множества людей, Гарри, – заметила она чересчур уж спокойно, чтобы ему это понравилось. – И Мэдсену, черт возьми, наплевать, убьете вы меня или нет – он лишен сентиментальности. Вы можете всегда убить его первым и заставить смотреть меня, но, боюсь, я просто получу удовольствие, а вам не с чего будет тешиться…

– Вы когда–нибудь заткнетесь? – резко бросил он.

– Увы, не могу ничего с собой поделать, – ответила она.

О, с каким удовольствием он будет ее убивать, может, даже с большим, чем кого–либо. Адвокатша быстро приводит его в такую ярость, что не снилось самому Питеру Йенсену… то бишь Мэдсену.

– Знаете что? – весело сказал Гарри, заклеивая ей рот скотчем. – Вот теперь вы точно ничего не можете с собой поделать.

Питер с трудом различал дорогу, но несся во весь опор, стараясь догнать хвостовые огни, которые должны быть где–то впереди. Где, черт возьми, искать ее в этом непроницаемом тумане? Как и Питер, Ван Дорн мог легко съехать с дороги: им придется ехать осторожно.

Они в лимузине. Предположительно, с шофёром, поскольку Гарри никогда ничего не делал сам, когда мог поручить другому, да и трудно было бы уследить за Женевьевой, если бы он вел этот кусок дерьма.

А это значит, что она была в полном распоряжении маньяка на заднем сидении. Питер сильнее нажал на газ, по одному наитию определяя, куда ведет извилистая дорога. Они направлялись в сторону Биг Бир, пошлейшему озерному курорту, и если Ван Дорн доберется туда, то найти его будет еще труднее.

Питер не сдавался. Его винтовка была при нем в позаимствованной машине, которая имела все дополнительные прилады, хотя он не ожидал, что они сильно ему помогут, когда на метр вокруг едва что–то видно. Нужно подобраться поближе к Ван Дорну и прикончить его, вот что Питеру было нужно. Если он сможет найти Гарри.

Питер как раз миновал Раннинг–Спрингс, когда увидел хвостовые огни, едва различимые в густом тумане. Они двигались вверх с постоянной скоростью. Он нажал на акселератор, и машина завиляла хвостом на скользкой дороге. Секунду Питер потратил, чтобы обуздать ее, а к тому времени машина впереди исчезла из виду. Проклиная все на свете, он с досады ударил по рулевому колесу.

Дорога немного выпрямилась, и Питер прибавил скорость. Он не знал, который час: в тумане не различишь, дневной свет или луна светит. Передние фары его машины ослепляли его самого, и он попытался приглушить огни, стараясь разглядеть получше, когда из темноты вынырнул автомобиль, задел его машину, столкнув на обочину в грязь.

Питер выбрался наружу, готовый кого–нибудь прикончить, но клубящуюся облачную тьму разорвал голос, который, как думал Питер, он уже никогда не услышит.

– Он съехал на лимузине в кювет и потащил ее в лес, Питер, – раздался из темноты спокойный голос Бастьена. – Ты едешь не в том направлении.

Питера пробрала дрожь. Он не стал терять время и задавать глупые вопросы типа, почему здесь Бастьен и как он вообще узнал. Важнее то, что у Бастьена имеются нужные сведения.

– Куда он ее забрал?

– Вверх по дороге старая закрытая школа – когда–то это был дом в горах какой–то кинозвезды, а потом там сделали школу. Теперь она закрыта уже несколько лет, но Ван Дорн умудрился купить ее под видом фиктивной корпорации. Туда он и повел мисс Спенсер. Гарри хочет, чтобы ты пришел ее выручать, теперь он в курсе, что ты жив.

– Именно это я и планирую. Что, черт возьми, ты делаешь здесь? Разве тебе не следует быть в Северной Каролине и ждать рождения малыша?

– Моя жена вот–вот родит. За ней присматривают. Мадам Ламберт попросила помочь, а она не попросит по пустякам. Я твой должник, а долги я плачу. Вперед. Покажу тебе дорогу к школе. Лучше идти лесом. Я на все сто уверен, что Гарри сейчас один на один с твоей подругой, но осторожность не повредит.

– Она не моя…

– Побереги дыхание, Питер. Как только мы выручим ее оттуда и покончим с Гарри, можешь отнекиваться, сколько влезет. Мне без разницы. А между тем нам лучше добраться до нее, пока Ван Дорн не устал от игры. Он знает, что у тебя не займет много времени его найти даже без моей помощи, и будет ждать. Но он никогда не отличался терпением. У Гарри ведь игрушка в руках, пока он ждет твоего появления.

Питер прекратил спорить. Бастьену не было нужды идти с ним, подвергать свою жизнь опасности, после того как отошел от всего этого, но он пришел на помощь, и ничего из сказанного Питером его не остановит. Бастьен прикроет спину, как поступал когда–то Питер, и вдвоем они лучше защитят Женевьеву.

Если вовремя успеют.

Глава 23

Это было воистину красивое старое здание, несмотря на то что пустовало несколько лет. Женевьева могла сколько угодно наслаждаться его видом – после того как Гарри связал ее и заткнул рот кляпом, а потом провел через казавшийся бесконечным густой туман мимо заброшенных зданий и полуразрушенных стоянок.

– Полюбуйтесь на бассейн, – весело предложил Ван Дорн, маршируя с ней по каменной лестнице. – Бòльшая часть воды утекла, но осталось еще довольно, чтобы утопить вас. Если вонь вас раньше не прикончит.

На стенах висели чучела животных, а над камином – лозунг. «Правда сделает тебя свободным». Если бы у Женевьевы во рту не было кляпа, она бы расхохоталась.

Ван Дорн открыл тяжелую дверь и втолкнул Женевьеву внутрь. После тумана даже мигающий тусклый свет резал глаза. Они очутились в огромном помещении, похожем на старый охотничий домик с большим камином и рядом вмонтированных стульев вокруг него, с балконами, крест–накрест висевшими над головой.

– Отличное местечко, да? – произнес Гарри  с воодушевлением мальчишки, который демонстрирует новую игрушку. – Когда–то оно принадлежало Джону Хьюстону (знаменитый режиссер, сценарист, актер – Прим.пер.) или еще кому, но потом здание  превратили в школу для обкуренных богатеньких отпрысков. Несколько лет назад школу закрыли, и на меня нашла блажь купить ее. Всегда любил это место, хотя оно на первый взгляд совершенно бесполезное. Давайте, покажу вам тут немного. Вам понравится.

Выбора у нее, разумеется, не было: только тащиться следом с чересчур туго стянутыми скотчем за спиной руками, пока Ван Дорн изображал гида, словно сошедшего с канала «Клуб путешествий», обращая ее внимание на посторонние детали вроде столовой с разбитой мебелью или на ряд широких террас, выходящих на долину.

– Жаль, что позволили маленьким дьяволятам приложить ручонки к этому месту, – привязывая Женевьеву к стулу около камина, оживленно болтал Гарри. – Управы нет на этих непослушных детей, черт возьми, как, впрочем, и на послушных. Может, стоило бы избавиться от всех них скопом. – Он туго намотал желтую нейлоновую веревку вокруг уже связанных запястий, лодыжек, обернул петлю вокруг шеи, а потом забросил конец на одно из толстых бревен, игравших роль открытых стропил. Бросок удался со второй попытки, но Ван Дорн только рассмеялся, явно выказывая отличное настроение. – Вы можете оценить мои узлы, мисс Спенсер. Горжусь, что когда–то был скаутом–орлом. Знаете, как трудно дается это звание? Годы упорного труда. Я знаю, о чем вы думаете… – Он накинул снова петлю ей на руки, потом еще раз забросил веревку на стропила. – Вы думаете, что богатенький папаша подкупил судей. Но в Америке бойскауты неподкупны, мисс Спенсер. Я знаю, потому что сам пытался. Я мог стать бойскаутом–орлом только одним путем – честно пройти все испытания. И прошел с блеском. Наверно, мой старый вожатый был бы рад–радешенек удостовериться, как хорошо я до сих пор вяжу узлы. Конечно, может, он и не был бы счастлив, увидев, как я использую свой опыт, – захихикал себе под нос Гарри.

Тут он опустился позади Женевьевы на колени, и она больше не видела, что он там делает, да ей уже было все равно. Веревка царапала шею, и когда Ван Дорн опрокинул назад стул, Женевьева почувствовала, как жесткий нейлон давит на горло.

Она попыталась закричать, но кляп подавил звук. Отступив на шаг, Гарри гордо осмотрел свою работу.

– Ну вот. Выглядит отлично, я бы сказал, – заявил он. – Придется вам поостеречься и не шевелиться, не ерзать. Стул того и гляди свалится, а если он соскользнет, то веревка натянется и вас задушит. Хотелось бы  пообещать, что я сделал работу на совесть и смерть будет мгновенной: шейные позвонки сразу переломятся и все будет кончено, но, увы, былого мастерства мне не хватает. Так что, боюсь, если упадет стул, то вы начнете задыхаться, и будет это медленно и мучительно. В точности, как я люблю, – добавил он с довольной ухмылкой. – А сейчас я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что сюда ворвется Питер и освободит вас до того, как вы задохнетесь до смерти, но, думаю, здесь не тот случай. Я отлично поработал над узлами, и чем больше он будет стараться вас освободить, тем туже они будут затягиваться. Вы умрете, мисс Спенсер, а потом ему придется вступить в игру со мной. – В глубоком удовлетворении Ван Дорн резко выдохнул.  – А это куда лучше какой–то взорванной жалкой плотины в Индии или нескольких подложенных бомб. Нет ничего лучше для самочувствия, как самому приложить руки к делу, как считаете? Впрочем, вы ведь не можете ответить? Болтливых женщин нужно убивать. Разве не забавно? Убийство? Хотя сам я имею склонность считать это простой справедливостью. Вы перешли мне дорогу, я перейду вам.

Она уставилась на него, стараясь все свое презрение и ненависть выразить во взгляде, но Ван Дорн ничего не замечал.

– Пойду–ка я выпью чего–нибудь. Боюсь, вам я не могу ничего предложить – рот–то у вас занят. А потом посидим здесь, подождем Питера. Не думаю, что слишком долго придется ждать – умный чертяка, надо отдать ему должное. И не берите за труд исчезнуть, пока я буду отсутствовать. Вы только натянете веревку и убьете себя, не успев дать шанс Питеру спасти вас, и тогда как вы себя почувствуете? – Смех его с каждой минутой становился все устрашающе. – Просто подождите меня, слышите? Я тотчас вернусь.

И оставил Женевьеву, связанную как поросенка и готовую к расправе, одну в пещерообразной комнате, лишь таращиться на надпись над камином.

Над головой раздался слабый шорох – может, пробежала мышь, оставшаяся после того, как убрали за беспокойными подростками, а может, это было легкое шуршание летучих мышей. Или ветер в вершинах деревьев. Только никакого ветра не было – влажный туман накрыл все вокруг.

Женевьева боялась пошевелить головой и посмотреть вверх. Равновесие ее было неустойчивое, а веревка вокруг шеи обвилась крепко, так что любое движение могло опрокинуть стул и привести к медленной мучительной смерти. Однако пленница снова услышала этот звук, едва ли громче легкого шороха: что–то двигалось по балконам над головой.

Только не Питер. Она бы знала, если бы он пришел, почувствовала бы всей душой и не захотела бы умирать. Кто–то другой. Может, привидение одного из бедных детей, а может, дух старой кинозвезды. Нет, любой человек произвел бы больше шума.

Гарри впорхнул в комнату – в одной руке бокал, в котором, несомненно, плескалось виски, и моток желтой веревки в другой – и весело спросил:

– Чем занимались? Бьюсь об заклад, думали о всех карах, которые хотелось бы наслать на меня, будь у вас возможность. Боюсь, шанса не будет, но посодействую вашим фантазиям. Причинять и испытывать боль – один из интимнейших актов в жизни, и сомневаюсь, что у вас имелось много времени исследовать его. Я подумывал было обучить вас, но, в конечном итоге, бедняга Джек Дерьмаши… о, простите, наверно, вы знали его как Такаши… поступил правильно. Не хочу пользоваться объедками Питера Как Его Там.

Ван Дорн взял новый кусок веревки и завязал вокруг ножки стула, на котором сидела Женевьева, а сам отправился к встроенным диванчикам у камина.

– По желанию я мог бы зажечь огонь – стало бы уютненько. Боитесь подхватить простуду? Одели вон жилет под одежду. Думали, я не замечу? Терпеть не могу, когда меня недооценивают. – Ван Дорн заглянул в огромный камин и продолжил: – Хотя нет дров. Мог бы принести какую–нибудь разбитую мебель из столовой, только спичек растопить нет. Да, боюсь, придется вам тут сидеть тихо и мерзнуть, мисс Спенсер. Но обещаю, долго продолжаться это не будет.

Он глотнул виски и совершенно непринужденно откинулся на поеденный мышами диван.

На долю дюйма Женевьева повернула голову – равновесие сохранилось. Она не могла понять, то ли ей почудилась, то ли нет, тень, промелькнувшая по пыльным сосновым полам. Вверх посмотреть нельзя, а Гарри, кажется, был не в курсе, что вокруг не так спокойно, как он считал.

Если это привидение, то Женевьева надеялась, что оно особенно жуткое, чтобы до смерти напугать этого маньяка. Что касается ее, то что бы ни появилось из темноты, вряд ли она испугается. Ведь Гарри был страшнее любого, каким бы оно ни было, потустороннего существа.

Впрочем, привидения совсем не отбрасывают тени. Или это вампиры?

Только она подумала о вампирах, как в следующее мгновение все изменилось. Кто–то вошел в дверь позади нее медленной ленивой походкой. Походкой, присущей только одному Питеру. Женевьева попыталась крикнуть ему, предупредить.

– Как раз вовремя, – радостно оповестил Гарри, дернув за веревку. Стул опрокинулся, веревка натянулась, перекрыв Женевьеве воздух. Последнее, что она увидела – удаляющийся Гарри, а за ним следом Питер... ее же... оставили умирать…

Давление уменьшилось, и стул, к которому она была привязана, встал на место. Веревки ослабли, и Женевьева увидела среди стропил незнакомое лицо какого–то мужчины.

Может, он и впрямь был привидением старой кинозвезды, поскольку легко перемахнул через перила балкона и приземлился на полу, ловкий как кот.

– Тихо, – предупредил незнакомец с легким французским акцентом. – Я друг Питера. Основную веревку я отсек, но другие завязаны помудрее.

Он подобрал что–то с пола и начал резать путы. Должно быть, сбросил с балкона, когда разрезал главную веревку, которая держала заложницу. Что если он пропустил?

Задумываться над этим она не хотела, а хотела добраться до Питера. Где–то у Ван Дорна имелся пистолет – Женевьева видела, хотя Гарри не взял его в главный холл старого особняка. Человек быстро перерезал веревки, но не трогал ленту, залепившую рот, и Женевьева гадала, не предупредил ли его Питер и о том, что она болтушка.

Поэтому пнула его, пытаясь привлечь внимание, но только снова натянула вокруг горла петлю.

– Перестаньте, – предупредил незнакомец. – Вы только хуже делаете. Если вы беспокоитесь за Питера, то он сам может о себе позаботиться.

Наконец он перерезал последние путы и сдернул ленту со рта.

– У него оружие, – попыталась сказать Женевьева, но горло перехватило, и она лишь с трудом умудрилась выдать сдавленный сип. Потом попыталась встать на ноги, пойти за Питером, но его друг схватил ее и дернул назад.

– Оставьте их в покое. Вы только станете путаться под ногами.

Ручки или ключей, чтобы воткнуть ему в глаз, у нее не было, а ударить его по горлу и убить ей не хотелось, раз уж он фактически спас ей жизнь. Но в запасе у Женевьевы имелся еще один усвоенный урок.

Она сделала выпад в сторону его лица, а когда мужчина немедленно отразил удар, то достигла истинную цель, используя размах, о котором Питер говорил, что тот не сработает, – и мужчина очутился на полу, прежде чем понял, что случилось.

Ван Дорн с Питером пошли через пустую столовую, и Женевьева помчалась за ними. Оттуда было два выхода – в кухню и на террасу, и она догадалась, какой выберет Гарри из склонности к мелодраматичности. Она открыла дверь на террасу в неудачный момент – Питер отвлекся на секунду от Гарри, и тот воспользовался этим моментом, чтобы разрядить пистолет в ненавистного врага. И Питер упал на доски и остался лежать, скрючившись в луже крови.

– Нет! – закричала Женевьева, бросившись к нему и упав рядом на колени.

– Как трогательно, – заметил Гарри, усаживаясь на перила и все еще со стаканом виски в руке. – И удобно. Мы застыли на мертвой точке, а тут вы отвлекли его.

Питер пока дышал, но повсюду была кровь, и Женевьева, всхлипывая, припала лицом к его груди. Едва слышался слабый шепот, исходивший из его побелевших недвижимых губ.

– Пистолет, – прошептал он. – Возьми его.

Она нащупала оружие, пока обливала слезами Питера – нечто твердое и металлическое как раз под ремнем. И не осмелилась замешкаться – потянулась за спину и залезла рукой в брюки.

– Что, щупаете умирающего, адвокат? Удивили же вы меня, – захихикал Гарри. Улыбка не поблекла, когда она вытащила пистолет. – Увы, я потратил все пули на вашего мертвого дружка. Для вас не осталось. Ну да бог с ними – вы меня не застрелите. Уж слишком порядочная, чтобы стрелять в безоружного, и неважно, насколько он заслужил пулю.

– Может, и не выстрелю, – просипела с трудом Женевьева. – Но Питер пришел не один.

– Что, горло болит? – с мнимой заботой осведомился маньяк. – Ой, простите. Боюсь, не вполне расслышал, что вы там прохрипели. Пытаетесь заверить меня, что здесь еще кто–то есть и может подкрасться ко мне и закончить мои грешные дни? Я вам не верю. Поражен, что вы смогли освободиться, но я, должно быть, не в форме, да и вы уже доказали, что надоедливо изобретательны. Позади меня лишь горный склон – я бы в момент увидел, посмей кто приблизиться.

Позади нее не доносилось ни звука, и Женевьева подумала, уж не совершила ли она сама невероятно глупую ошибку и не прикончила ли своего спасителя. Да и не была уверена, что ее это заботило – Питер лежал сейчас чрезвычайно тихо, даже нельзя определить, дышит он или нет.

– Вы убили Питера, – сказала она. – Я убью вас.

– Не будьте посмешищем! Давайте, жмите на спусковой крючок. Вы в этом ничего не сечете.

Женевьева знала, как целиться, как взводить курок. И направила дуло прямо на него, но пистолет плясал в ее трясущихся руках.

– Ну, так вы даже в стену коровника не попадете, мисс Спенсер, – издевался Гарри.

Она потянула за спусковой крючок, стараясь целиться в лицо Ван Дорна. В мыслях перед глазами стояли Ханс, Рено, мужчина в гараже с аккуратными смертельными маленькими дырочками в головах. Она может это сделать – разнести его проклятую башку, может его прикончить…

И, уронив оружие на колени, оставила триггер в покое. На руках, на джинсах была кровь, за секунду вытекшая из тела Питера.

– Видите, у вас кишка тонка, – самодовольно заметил Ван Дорн, приподнимаясь и приготовившись сойти с перил.

И тут Женевьева схватила пистолет и бросила в маньяка, со всей силы вмазав ему по физиономии. И мгновением позже, перекувыркнувшись через перила, он исчез, падая во тьму, а его крик жутким эхом отдался в тумане, сопровождаемый треском ломающихся деревьев. И наступила благословенная тишина.

Женевьева не могла пошевелиться – все еще не веря, она просто сидела на коленях в луже крови рядом с Питером. Не мог же Гарри вот так просто исчезнуть – это было слишком легко.

А затем ее, скорбящую над телом Питера, отстранил его друг.

– Держись, старина. Медики в пути… просто продержись.

Он взглянул на Женевьеву, которая поднялась на ноги и стояла, потрясенная.

– Напомните мне, чтобы больше не связывался с вами, – пробормотал он. – Точно говорил Питер – вы еще та бедовая штучка.

– Гарри… – с трудом выдавила она, но напарник Питера смог ее расслышать за секунду до того, как сирена «скорой» прорезала тишину ночи.

– За бортом. Если выживет, мы его схватим. По крайней мере, вы все сделали правильно, – безжалостно заявил он.

Женевьева подошла к перилам. Как назло, не вовремя начал подниматься туман, и она смогла лишь частично рассмотреть крутой склон и черные остовы сгоревших деревьев, устремлявшихся в небо.

А потом увидела Гарри, лежавшего у подножия сломанных стволов. Но их сломал совсем не он: его грудь прямо в центре пронзила толстая сосна и теперь торчала вверх, черная и красная от крови.

Женевьева сделала шаг назад. Она увидела огни «скорой помощи» и подумала, не следует ли выйти навстречу и указать дорогу, но не знала, куда идти, поэтому просто села на террасу и уставилась на неподвижное тело Питера, на пропитывавшую ее джинсы кровь.

Потом вдруг уловила слово… «мертв» в речи мужчины и всхлипнула.

– Он не может умереть, – прошептала она.

– Питер пока держится. Я спрашиваю о Гарри. Он мертв?

Она вернулась мысленно к телу, пронзенному горелым деревом, и прошептала охрипшим голосом:

– О, да. Совершенно точно.

– Отлично, хоть что–то, – одобрил незнакомец. – Ваш первый труп.

Напарник Питера выглядел спокойным и собранным, и его ни чуточку не беспокоило, что его друг лежит рядом и умирает. Женевьева не знала, то ли кричать, то ли плакать, то ли зайтись в безумном смехе.

Поэтому она подтянула к себе окровавленные колени, положила на них голову и стала молиться.

Глава 24

Женевьева никак не могла решить, нравится ей Бастьен Туссен или нет. Он напоминал ей Питера во всех наихудших смыслах да еще и в сочетании с некой на французский манер позой «а пошли вы все на…», что особенно раздражало. Впрочем, Туссен спас жизнь Питеру, поэтому Женевьева могла почти все простить этому человеку, сделать для него все что угодно.

Не выскочи она на террасу, отчаянно желая спасти Питера, тот бы не отвлекся на мгновенье, которого хватило, чтобы его подстрелили. Она это знала, Бастьен это знал, и ей придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. По крайней мере, Питеру уж точно.

Последний раз она видела, как без сознания его увозили на носилках, увозили из ее жизни. И только со слов Бастьена ей было известно, что он выжил, что выздоравливает, хоть и медленно, но поправляется. Мадам Ламберт тоже уехала, и скатертью дорога, думала Женевьева. Она не хотела иметь ничего общего ни с кем из этого чертова «Комитета», будь ее воля. Бастьен, по крайней мере, ушел от них и жил своей жизнью.

Ей весьма пришлась по душе очень беременная жена Бастьена, Хлоя. Женевьева так и не поняла, как очутилась в Северной Каролине и осталась у них – наверное, по велению всемогущей мадам Ламберт, но на сей раз Женевьева пребывала в слишком большом замешательстве, чтобы спорить. Посреди леса в доме, который Бастьен самозабвенно строил для жены, было мирно и спокойно. И как призналась гостье Хлоя, достаточно далеко от его новоприобретенной родни, чтобы сохранить ему психическое здоровье.

Исчезновением мужа Хлоя ох как была недовольна, и после его возвращения с Женевьевой на буксире отплатила тем, что не разговаривала с благоверным первые три дня. А потом у жены Бастьена начались роды. Она вопила проклятия на языке, который Женевьева не могла распознать, и не переставала, пока не появилась малютка Сильвия, крохотное совершенное существо, принявшее эстафету по голосовым связкам, когда мамочка замолчала.

Наступил удачный момент покинуть хозяев, но Хлоя и слышать ничего не желала, а Женевьева всегда питала слабость к малышам.

«Погоди, пока не узнаем, что Питер идет на поправку, – сначала говорила новая подруга. – Подожди, пока малышка перестанет все время плакать… пока Сильвия станет спать по ночам». Или «подожди, пока Бастьен расскажет, что происходит».

Насчет последнего Женевьева подумала, мол, черта с два он расскажет. Когда, наконец, она объявила, что собирается вернуться в Нью–Йорк и точка, Бастьен просто–напросто сообщил, что квартира мисс Спенсер продана, а имущество запаковано и хранится на складе по указанию мадам Ламберт. И в Северную Каролину Женевьеве выслали лишь паспорт.

Вот так все просто.

Наверно, он теперь всегда будет ходить, слегка прихрамывая. Питер больше не нуждался в трости, хотя прошло всего лишь три месяца с тех пор, как Гарри Ван Дорн начинил агента пулями. Он прошел длинный путь за короткое время, однако в бедре повредился какой–то нерв, и сколько ни разрабатывай, ни одна терапия в мире не могла этого изменить.

Питер больше не годился для оперативной работы. Теперь он работал за столом, собирая информацию. Айсберг прекратил свое существование, самый лучший в деле рубильник больше не работал. Питер удалился от оперативной работы, а его последнее задание – самое малое – впечатляющий провал с его стороны. Почему–то это не беспокоило. Агент Мэдсен заплатил за свои ошибки. Женевьева жива, счастлива и снова, как ему думается, вернулась к работе, оправившись от кратовременного пребывания в мире интриг и смерти. Питер ждал, что она быстро излечится от своей влюбленности, в ту же секунду, когда вернется к своим Армани и Бланик.

Три месяца он был в Лондоне – месяц в больнице, месяц на реабилитации и месяц в своей пустой стерильной квартире – пока наконец не решил уехать из города. Он слишком долго откладывал продажу дома в Уилтшире. Вот та часть мира, в которой он никогда не будет жить. Огонь в камине, малыши на ковре, сады с запахом диких роз, наполнявшим воздух. Это не для Питера. Быть ему вторым Томасоном – хладнокровным, умелым, впрочем, не столь безжалостным. Мадам Ламберт не будет работать вечно, хотя она выглядит слишком молодой на вид. Да, в проклятом Комитете всегда есть, куда двигаться по служебной лестнице.

Питер не мог вести свою машину. Стандартная ситуация – выжимать сцепление – чуть бòльшая нагрузка, чем ему по зубам, поэтому он арендовал машину с автоматическим управлением и отправился в сельскую местность ясным солнечным днем, который, казалось, дразнил промозглое настроение Питера.

По дороге он остановился на ланч, по какой–то неведомой причине оттягивая возвращение домой. Как только приедет, нужно позвонить агенту по продаже недвижимости, обойти все и прикинуть, что нуждается в ремонте, посмотреть, приходил ли кто, чтобы сделать что–то с заросшим садом. Надо было заняться этим еще ранней весной, но последующие события увели в сторону.

Питер повернул на продуваемую ветрами подъездную дорогу и нахмурился. Густая поросль, засорившая брусчатку, исчезла, живая изгородь аккуратно подстрижена. Разве он нанимал фирму по уходу за садами и уже запамятовал? Что ж, учитывая тяжелые события последних месяцев, вполне возможно.

Задняя дверь закрыта – еще один неожиданный тревожный факт. На неприятные сюрпризы Питеру было теперь наплевать, он больше не представлял ценности, чтобы его могли ликвидировать. И больше не беспокоился, чтобы всегда быть наготове и отразить удар – остаток жизни теперь можно прожить по своим принципам, так, как захочет.

В холле Питер остановился как вкопанный. Вокруг была безупречная чистота: солнечный луч играл в маленьких дверных оконцах, на столе свежие цветы в вазе. Рядом лежали чьи–то ключи от машины, но машины нигде не было. С другой стороны, в гараж Питер ведь не заглядывал.

Боже милосердный, неужели мадам Ламберт продала дом за его спиной? С нее станет, после того как она уже заявила, что это место не по нему. Вот этот стол выглядел знакомым, но мог принадлежать и кому–то другому. Питер прошел в кабинет и убедился, что там все еще стоит огромный стол деда. Со швейной машинкой на нем.

Поворот налево и две ступеньки вниз в кухню. Новые тарелки в шкафах за стеклянными дверцами. Кто–то установил посудомоечную машину. Питер уставился на нее в изумлении, потом выглянул через кухонную дверь в сад.

Сад был прекрасен. Цветы буйных расцветок качались под нежным летним ветерком, и доносился запах диких роз. Они являлись ему во сне, но Питер не мог вспомнить, росли ли они в окрестности наяву.

Он повернул за угол – и вот же! Недавно посаженный розовый куст каким–то чудом стоял в пышном цвету, и бутоны источали пьянящий аромат.

И спиной к Питеру на коленях стояла женщина: соломенная шляпа защищала ее лицо от яркого солнца.

Питер не двинулся с места, не произнес ни слова, однако женщина, должно быть, почувствовала его присутствие, потому что резко обернулась, и шляпа слетела у нее с головы, и по плечам рассыпались белокурые волосы. И она покраснела.

– Ох, – сказала Женевьева. – Я и не видела тебя. – Она поспешно встала, сдергивая перчатки и отряхивая землю с цветастого платья. – Понимаю, что, наверно, выгляжу нелепо, но я не знала, что надевают англичанки, занимаясь садом, как ни странно, мне показалась вполне подходящей Лаура Эшли, разве что только я испортила три платья… – На этом ее нервная болтовня иссякла.

Он сделал пару шагов к Дженни, поэтому она смогла заметить его хромоту, и остановился.

Дженни не знала, что сказать. Впервые на его памяти она лишилась дара речи, и Питер мог только изо всех сил стараться не улыбнуться. Просто стоял, глядел на нее и ждал.

– Ладно, – спустя секунду оживленным голосом продолжила она. – Рада, что ты решил наконец приехать домой. Не уверена, найдется ли что у меня обед, но всегда можно съездить в магазин. Чего бы тебе хотелось?

Он не ответил просто потому, что его ответ наверняка шокировал бы ее.

Она подошла ближе и спросила:

– Ты ничего не собираешься сказать? Спросить, почему я здесь? Не скажешь мне убираться?

– Нет, – коротко ответил Питер.

– Почему нет?

– Потому что здесь твое место. – И он потянулся к Дженни в ярких солнечных лучах, и она вошла в его объятия, в его сердце, в его жизнь. Навсегда.

КОНЕЦ

Примечания

1

общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера. Также называемое движением «Новой эры», «Эрой Водолея» и «Новым веком», движение зародилось и сформировалось в XX веке, в процессе развития независимых теософских групп Великобритании и других стран. Достигло наибольшего расцвета на Западе в 1970–е годы.

Название движения связано с его ориентацией на астрологическую эпоху — "Эру Водолея". Начало этой эпохи относят к современности или ближайшему будущему (XX–XXII столетиям). По мнению ряда основателей течений нью–эйджа, оно ознаменуется грандиозным эпохальным скачком в духовном и ментальном развитии человечества

Content

Энн Стюарт
Холодный как лед
Ледяная серия – 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания