Ольга Громыко

Незванная гостья

Дорога, дорога, дорога… Тучи пыли, гривки пожухлой травы вдоль обочин, острые грани камней, безжалостно сбивающих лошадиные копыта. Узкая натоптанная полоска, вызубренная до последней выбоины, выезженная до тягостной скуки. Минуем березовую рощицу, невысокий холм, заброшенный жальник, перескочим через вымытую талой водой канавку — и на горизонте покажутся развалины старого замка, поравнявшись с которыми, можно увидеть расшатанный частокол вокруг маленькой, затерянной среди полей и низеньких перелесков, деревеньки.

Ничего не изменилось за последние полгода. Даже указатель тот же. И так же упрямо тычет острым носом в землю, под ноги верстовому столбу, перекосившаяся и почерневшая от дождей шильда с надписью «Тихие Россохи». Я не касалась поводьев, но Смолка, моя вороная кобылка, привычно остановилась у столба, с явным удивлением изучая указатель подземной деревеньки. Заостренные, чутко настороженные ушки лошадки напоминали рожки бесенка.

— Ну что, Смолка, узнаешь родные места? — иронично спросила я, с нескрываемым удовлетворением разглядывая шильду сквозь щелку между лошадиными ушами, как в прицел арбалета.

Моя трепетная любовь к деревне Тихие Россохи не поддавалась логическому объяснению. Родилась и выросла я за сотни миль отсюда, обучалась еще дальше, и мои визиты в эту часть Белории носили эпизодический, но бурный характер.

— Заехать надо бы, — то ли думая вслух, то ли обращаясь к лошади, вполголоса заметила я. — Ну, ну, не бей копытом, без тебя знаю.

Я приподнялась на стременах и вгляделась в расцвеченный закатом, припорошенный алыми облачками горизонт. К вечеру жара спала, даже поднялся легкий ветерок, но надежды на дождь не было ни малейшей.

— Сомневаюсь я, Смолка, что меня там помнят, любят и ждут, продолжала я диалог с конскими ушами. — Помнят-то конечно помнят… но не любят и тем более не ждут. Смутно припоминается мне, что в последний раз я покидала эту славную деревушку при большом скоплении народа, искренне надеющегося, что оный никогда меня больше не увидит. Впрочем, эти милые люди так же страстно желали предать меня забвению и при позапрошлом… и позапозапрошлом… и даже позапозапоза… в общем, восемь визитов подряд. Как ты думаешь, они исправились и, раскаявшись в своем нехорошем поведении, встретят нас хлебом-солью и цветами под твои копыта?

Смолка отрицательно фыркнула и, прервав изучение указателя, оглянулась на всадницу.

— Ладно, хочется верить, что эти суеверные невежды перевоспитались и прониклись уважением к специалистам магических искусств… в любом случае, у меня в карманах пустовато, а «Тихие Россохи» всегда оправдывали наши финансовые ожидания, верно? Э, Смолка?

Лошадь, как мне показалось, укоризненно вздохнула, и опять-таки без понуканий тронулась с места.

* * *

Мне сразу показалось, что на улицах как-то пустовато, особенно за моей спиной. Хлопки ставней и сухой клекот дверных щеколд напоминали шелест осыпающегося рядочка из костяшек, опережая меня на три-четыре двора.

Когда я подъехала к корчме, деревня казалась вымершей от чумы, набега троллей-кочевников или в преддверии сборщика налогов. Истошный крик женщины на задворках соседнего дома сливался с воем собак вдоль улицы.

Приятно удивленная вниманием к своей скромной особе, я спешилась у порога корчмы, привязала лошадь к коновязи и неторопливо вошла в дружественное заведение, полное тружеников полей и прилавков, то бишь селян и заезжих купцов.

Еще не смолк прибитый над дверью колокольчик, как в корчме началось столпотворение, словно ее порог переступила не миловидная женщина лет двадцати трех, а банда разбойников с кривыми ножами в желтых редких зубах.

Взывая ко всем известным святым и изрыгая проклятия всем известным демонам, посетители корчмы тщились одновременно покинуть ее через окна, бестолково пихаясь локтями.

Спустя две минуты просторное помещение опустело. Лишь три гнома за дальним столиком смерили меня оценивающими взглядами и вернулись к прерванной трапезе, да невозмутимый корчмарь продолжал равнодушно протирать стойку замусоленным полотенцем.

Я вежливо кашлянула. Корчмарь оторвался от созерцания узоров на столешнице, неторопливо встряхнул полотенце и заученным жестом перекинул его через плечо.

— Как всегда? — лениво поинтересовался он. — Полпорции утки с яблоками, салат и чарку вишневой наливки?

Я кивнула, бросила ему серебряную монетку, — сонливость с корчмаря как ветром сдуло, он перехватил денежку в воздухе тем неуловимо-быстрым и метким движением, каким кошка ловит мотылька.

Выбрав столик почище, я села, устало откинувшись на спинку стула. Гномы, казалось, уже забыли о моем эффектном появлении и громко, непринужденно болтали, смачно прихлебывая пиво.

— …а сия рыжая девка, что купцов заезжих одним ликом распугала, ведьма человеческая, наглая и вредная зело, — разглагольствовал тот, что постарше. Его голос показался мне смутно знакомым. — Чарует знатно, деньги за свои веды требует агромадные, зато уж если взялась за дело — нечисть на корню изничтожит, никому спуска не даст.

Второй гном что-то спросил, вероятно, о причине паники — ну, ведьма и ведьма, дело обычное, мало ли их шляется по трактам, снадобьями да волшбой приторговывает. Первый расхохотался.

— Да потому, — загремел он раскатистым басом, — что как ни наведается она в Россохи, как ни сотворит волшбу свою поганую, так местный святоша ужаснется дару ее бесовскому, силами прихожанскими ведьму изловит, да и предаст ее смерти лютой… А она через пару месяцев снова заявляется, зубы скалит, о работе справляется… Святоша почешет-почешет маковку, да и наймет ее… А потом опять в набат бьет, ха-ха… Уж и топили ее, и сжигали, и коньми разрывали — все нипочем…

— Багамут, чему ты молодежь учишь? — вступила я в разговор, наконец-то припомнив имя гнома. — Почтительней надо с Магистром практической магии, с уважением, а ты… наглая… вредная… поганая… Ты же не человек, к чему эти глупые суеверия, которыми невесть почему обросла моя профессия? Кто тебе кольчугу заговаривал от копья, меча, ножа, арбалетной стрелы и ржавчины, а? Разрывной клинок ковать — это божье дело, а защищать от него бесовское? Ну-ну…

— Да ладно тебе, дева, — мирно прогудел гном. — Это ж я так… для красного словца. А супротив тебя лично я ничего не имею, напротив всяческое мое к тебе расположение…

Тут подоспела моя утка в окружении ломтиков яблок, и, хотя гном не прочь был поболтать, я лишь укоризненно, но беззлобно покачала головой и приступила к трапезе.

Утку в корчме готовили мастерски. Я успела очистить большую часть тарелки, когда перед моими глазами развернулось второе действие знакомой комедии.

Низенький, плешивый священник, дайн Эразмус (я не слишком разбиралась в религии, бесспорным было лишь одно — по ее канонам мне отводилось место в вечном огне преисподней), укутанный в серую рясу по самые сандалеты, решительно переступил порог корчмы, выставив перед собой внушительных размеров крест. При необходимости им можно было орудовать не хуже дубины. Бормоча молитвы, призванные очистить сие славное заведение от нечисти в моем лице, дайн начал обходить корчму по часовой стрелке, размашисто помахивая дымящимся кадилом. Неприятно запахло дешевыми благовониями.

Корчмарь, не спрашиваясь, повернул краник бочки и, нацедив полную кружку пенной медовухи, со свистом пустил ее по стойке. Смекалистый и расторопный мальчишка-разносчик в последний момент изловил ее на лету и поставил на мой столик.

Замкнув круг, дайн обвел помещение хищным цепким взором наблюдающего за отарой волка и, словно только что заметив меня, подскочил и отшатнулся, заслоняя лицо крестом.

— Ведьма! — рявкнул он, обличающе ткнув в мою сторону дрожащим от праведного гнева перстом.

Я пожала плечами, прокалывая ножом последний кусочек утки.

— Добрый вечер, дайн Эразмус! — невнятно пробормотала я с набитым ртом. — Присаживайтесь, не стесняйтесь.

— Бесовское отродье! — продолжал дайн. — Как посмело ты вновь объявиться в добром селении, силой Икорена, бога истинного, оберегаемом от всяческой мерзопакости вроде тебя?

— Да так… мимо проезжало… деньги кончились, — искренне призналась я. — А вы как поживаете? Мантихоры не беспокоят? Упыри с прошлой зимы не появлялись? Полна ли кружка с пожертвованиями, из которой вы будете мне платить за работу, которая, как я вижу по вашим глазам, найдется для меня и в этот раз?

Дайн Эразмус еще немного постоял с обличающе вытянутой дланью, потом вздохнул, махнул рукой (Эх! Была — не была, где наша не пропадала!), поддернул рясу и сел напротив меня, положив крест на соседний столик.

Я удовлетворенно кивнула, потянулась за чаркой. Работа была. И деньги — тоже.

— Значит, так, — совершенно нормальным, деловым тоном начал дайн, неторопливо потягивая медовуху. — Завелось у нас на пруду чудо невиданное, злобное и прожорливое, четырех детей за неделю под воду утянуло и слопало, только обувка на берегу осталась. Каковой участи и тебе, ведьма, искренне желаю… но лишь опосля убиения чудища оного.

— Кикиморы, что ли?

— Кикиморы! — фыркнул дайн. — Да кикимору мы бы с божьей милостью и железными цепами живенько отучили добрую паству изничтожать. За каждую кикимору ведьмам поганым платить — пожертвований не наберешься.

— А сколько наберетесь? — живо заинтересовалась я.

Дайн подумал, посчитал в уме, закатив глаза на засиженный мухами потолок, и назвал цену. Я удвоила, чем удостоилась замысловатой анафемы.

— …да будет пламя адское столь же неутолимо, сколь алчность чародейская! — Закончил Эразмус.

Я беззвучно поаплодировала и сбросила три монеты.

Дайн накинул две.

Пронзительный лай прервал наш торг на самом интересном месте. Маленькая кривоногая собачонка рыжей масти злобно бросалась на Смолкины бабки. Моя лошадка терпела до первого укуса. Потом она выпростала длинную морду из кормушки с овсом и уставилась на шавку немигающими змеиными глазами. Когда песик, присевший от страха на задние лапы, сообразил, на кого осмелился поднять голос, было поздно. Смолка молниеносно бросилась вперед и вниз.

Хрустнули позвонки. Короткий визг оборвался булькающим всхрипом.

Втянув клыки и запрокинув голову, Смолка сделала несколько судорожных глотательных движений… черный ком натужно прошел по ее горлу, встопорщив шерсть, и… все. Собачонка исчезла. Облизнувшись, Смолка удовлетворенно вздохнула и снова опустила морду в кормушку.

Дайн онемел. Сомневаюсь, что раньше он сталкивался с к'яаардом — так называют этих животных вампиры, и, насколько я знаю, у этого слова нет синонимов в человеческом языке. Всеядные, выносливые и послушные, к'яаарды с незапамятных времен используются вампирами вместо лошадей, от которых, кстати, внешне почти не отличаются. Смолка — дитя любви обычной крестьянской лошадки и чистопородного к'яаарда — унаследовала от отца не только всеядность, причем во всем были и плюсы, и минусы.

Пробормотав молитву и сотворив сложный знак надо лбом, Эразмус так и не смог оторвать вытаращенных глаз от мирно жующей кобылы.

— По рукам? — ловя момент, настойчиво потребовала я.

— По рукам, — рассеянно подтвердил дайн, пожимая руку мерзкой ведьме.

На какой сумме мы сошлись, он вспомнил только по дороге к пруду, и на меня, а заодно и на Смолку, обрушилась еще одна анафема.

* * *

— Вот это — тот самый пруд? — не выдержала я. — Вы с ума сошли, Эразмус! Да в нем жабе икру метать зазорно!

Дайн угрюмо фыркнул, одергивая рясу.

Пруд… нет, широкая лужа, локтей шесть в диаметре, загаженная по берегам домашней птицей, отороченная хилым камышом, грязная и мутная, производила отталкивающее впечатление. Прогретая солнцем вода источала сладковатый гнилостный душок. Десяток белых упитанных уток важно пересекали пруд то вдоль, то поперек — три гребка туда, два обратно.

— Смейся, смейся, ведьма, — проворчал дайн. — А я посмеюсь, когда найду по утренней зорьке твои сапожки, ровненько стоящие у воды. И твои подковы, кровожадный демон!

Смолка ехидно заржала, выскалив клыки. Кьяаардов никогда не подковывали. По одной известной причине.

— Итак, вы утверждаете, — я безуспешно пыталась собраться с мыслями. Что вот в этом, ха-ха, простите за выражение, омуте, водится нечто, способное съесть ребенка?

— А вот переночуй на бережку — узнаешь, — дайну явно не терпелось убраться с глаз долой, общество ведьмы заметно тяготило смиренного служителя божества Как-его-там.

— И переночую! — уязвленно вскинулась я.

— Приятных тебе кошмаров, — неприязненно бросил дайн, брезгливо перекрестил меня на расстоянии, и удалился величественной поступью, то и дело оскальзываясь на кочках и подбирая рясу, пристающую к цепкими репейным головкам.

— И переночую… — пробормотала я себе под нос, уже далеко не столь уверенно.

Я ночевала на кладбищах, в могильных склепах, чащобах и урочищах, вурдалачьих берлогах, домах с привидениями, перекрестках трех и более дорог, чистом поле, постоялых дворах (что самое худшее, ибо заснуть там не удавалось ни до полуночи, ни после — мешали клопы и пьяное пение других постояльцев). По сравнению с ними щедро оплаченная ночевка на берегу сельского пруда казалась подозрительнее бесплатного сыра. Следовало удвоить, утроить, учетверить бдительность. Хотя… если это ловушка, и дайн Эразмус надеется уничтожить меня (в девятый раз!) окончательно и бесповоротно, то он выбрал самое неудачное место для засады — кругом, насколько хватает глаз, чистое поле с высохшей почти до основания травой, бесшумно не подкрадешься, внезапно не выскочишь.

Нет, дайн не дурак, видно, тут что-то другое…

Присев на корточки, я вспорола землю кинжалом, набрасывая острые углы пентаграммы. Пять-шесть пассов руками, два-три заклинания — и во мне снова закипело беспокойное раздражение.

Что за липовую работенку всучил мне фанатичный святоша? Нет здесь никакой нечисти. Нет и не было. И никого тут не убивали за последние сто лет.

Подняв с земли маленький камушек, я прошептала заклинание и кинула его в центр пруда. Бултых! Утки наперегонки рванулись за аппетитным звуком.

В висках кольнуло. Так я и знала! Три локтя в самом глубоком месте! Я искренне позавидовала буйной фантазии человека, чей не в меру болтливый язык населил пруд «злобными и прожорливыми» чудищами. Пропавших детей могли украсть разбойники, задрать упыри или бродячие собаки, наконец, они могли самовольно сбежать от родителей и пристать к проходящему купеческому каравану… да мало ли что.

Сбивала меня с толку одна-единственная деталь — сомневаюсь я, что чудище, сытно отобедав, выставит обувь на берег пруда, как пустую тарелку, не оставив иных следов трапезы. Да и убегать от родителей босиком тоже неудобно, по жнивью-то.

«А, ночь вечера мудренее», подумала я, и стала устраиваться на ночлег.

* * *

Стемнело. Утки, потряхивая хвостами, выбрались из воды и, чинно переваливаясь и покрякивая, гуськом потянулись в деревню.

Расстелив одеяло на охапке камыша, я подремывала, вполуха прислушиваясь к шелесту высокой травы, по которой, не отходя далеко, бродила Смолка. Ни чудищ, ни дайна во главе воинствующей толпы. Тишина и покой.

Солнце скрылось за горизонтом, как тлеющий уголь под пеплом, и тут же чья-то невидимая рука распахнула двери ночи, впуская ее холодное дыхание на притихшую землю. Ветер с шелестом пересчитал сухие метелки камыша, взъерошил Смолкину гриву, ледяными пальцами пробежался по моим плечам.

Мысль о маленьком, но жарком костерке вытеснила все остальные. Неохотно поднявшись, я побрела к пруду, где, как мне помнилось, лежало у самого берега то ли полусгнившее бревно от мостков, то ли толстый сук дерева, годный на растопку. Заскучавшая лошадь увязалась следом, жарко дыша в спину.

В темноте пруд выглядел и вовсе неприглядно. Смолка понюхала воду, но пить не решилась, только вопросительно посмотрела на меня. Я развела руками — мол, и хозяйка на сухом пайке. А не найдет в темноте бревно останется и без жареной колбасы.

…Это ощущение нахлынуло внезапно. Как человек догадывается о приближении грозы по внезапной духоте и тяжести в висках, так опытный маг безошибочно чует надвигающуюся на него волшбу. Я замерла, краем глаза уловив стертое движение на той стороне пруда, мгновенно отозвавшееся знакомым посасыванием под ложечкой.

Движение повторилось. На сей раз я разглядела его отчетливо — словно на секунду сгустился и помутнел кусочек воздуха… сначала один… потом другой… несколько одновременно… десятки, сотни, тысячи вспышек… Подобно струям воды, стекающим с широкого зонта, они размыли мир и взломали его хрупкую оболочку.

Под моим изумленным взглядом пруд раздался вдаль и вширь, берега прыснули в разные стороны, как вспугнутые зайцы, запах гниющего ила сменило свежее дыхание леса, вода просветлилась и в ней отразились деревья и кусты.

* * *

Я стояла на берегу лесного озера.

Там, у пруда, догорал закат, здесь же небо только начинало светлеть, и в предрассветной тишине и безветрии полз по зеркальной глади легкий туман, дышавший теплом и влагой.

Молодые березки склонялись над водой, щекоча ее кончиками тонких веток. Идеально круглое, локтей триста в диаметре, с пологими берегами, без единой камышинки и водоросли, озеро завораживало и пугало своей первозданной красотой. На песчаном дне был виден каждый камешек, каждая коряжка. Локтях в двадцати от берега кристально чистая вода темнела — дно резко обрывалось, уходило вниз, в пучину омута.

Не веря глазам, я наклонилась и зачерпнула пригоршню воды. Теплая, как парное молоко, она шелковыми нитями проскользнула сквозь озябшие пальцы. С разных концов озера доносились негромкие, ритмичные, обрывистые звуки — то ли щелчки, то ли плеск весел, чуждые до нутряного, беспричинного страха. Поколебавшись, я расшнуровала сапоги и вошла в воду. Туман ласково обвился вокруг щиколоток, обкатанная галька щекотнула босые ступни. Звонко плеснуло-бултыхнуло слева и справа. Приглядевшись, я заметила парочку существ величиной с ладонь, торопливыми подскоками уступающих мне место точь-в-точь вспугнутые лягушки… если бывают шестиногие и хвостатые лягушки с вытянутыми рыбьими мордочками. Странные щелкающие звуки прекратились.

Лягушки… Квакушки… Я досадливо покачала головой. Дипломированная чародейка позорно бежала, услышав лягушачье кваканье! Позор на мои рыжины…

Шестиногие твари изучали меня со взаимным чувством гадливого любопытства. Обе стороны представления не имели, откуда ни с того ни с сего взялась пред их светлыми очами незнакомая форма жизни.

Одно я могла сказать точно: это не мой мир. Другое измерение, другое время, а может, и (чем леший не шутит?) другая вселенная.

Решительно поддернув подол свободного голубого платья, я зашла подальше. У самого обрыва глубины вода едва достигала моих колен. Опустив одну ногу за край, я присела, надеясь нащупать ею дно, но тщетно. Щиколотку обожгло холодом. Озеро питалось глубинными ключами, прогреваясь лишь у поверхности да на мелководье.

Смолка, пившая воду с бережка, негромко заржала. Я обернулась. Мои сапожки чинно стояли на песочке, рядом с узловатым корнем нависшей над водой березы.

…только обувка на берегу осталась…

— Зараза… — Едва слышно шевельнула я пересохшими губами, чувствуя, как замирает и холодеет сердце. — Леший тебя раздери…

За мной что-то булькнуло, плеснуло, зашуршало чешуей, и в потемневшей воде отразилось толстое зеленое тело.

Медленно, очень медленно, делая над собой титаническое усилие, я повернула голову.

Сквара распахнула пасть, полную зазубренных крючковатых зубов, и мерзко, въедливо зашипела.

* * *

Длинное змеевидное тело с пятью парами шипастых плавников, опираясь на закрученный спиралью хвост, высоко подняло над водой бугорчатую, жабью голову, покрытую чешуей и длинными, непрестанно шевелящимися выростами толщиной с палец, походившими на развевающиеся волосы. В желтых немигающих глазах злобно пульсировали мутные зрачки.

В самой широкой части туловища сквару с трудом смогли бы обхватить двое взрослых мужчин, и они же с легкостью поместились бы у нее в желудке. Впрочем, я сомневаюсь, что кому-то из мужчин захочется обниматься со скварой; лично я рекомендую угостить ее разинутую пасть горстью жидкого пламени.

Мощь огненной стихии не пришлась водяной твари по вкусу. Отшатнувшись, она с рявканьем захлопнула обожженную пасть и ушла под воду, чиркнув по мелководью раздвоенным хвостом.

Преследовать сквару под водой не имело смысла. Заведись она в том самом, безжалостно осмеянном мною пруду, я бы не пожалела сил и времени на публичную экзекуцию людоедки, ибо нечего всякой зубастой гадости делать посреди плодородных угодий достославной деревеньки. Иноземная сквара беспокоила меня в последнюю очередь. Пусть себе резвится в родимом озерце, чем успешно занимались до последнего времени ее предки и соплеменники, и слыхом не слыхавшие о подрастающем поколении Россох. Причина феномена занимала меня куда больше, чем его вострозубое следствие. Чем ловить сквару в мутной воде (а она там не одна, ручаюсь), надо попытаться выяснить, что же произошло, и пресечь непорядок в самого корне.

Оскорбленная невниманием, можно сказать, возмутительным пренебрежением потенциального ужина к царице водоема, сквара (та же самая или другая) предприняла вторую попытку пополнить мною свой скудный рацион, и успокоилась, лишь получив дуговым разрядом в левый глаз.

Свистнув кобыле, я пошла по мелководью вдоль озера. И очень скоро обнаружила, что идти-то нам особенно и некуда. Стоило мне выбраться на берег и углубиться в лес, как я натыкалась на невидимую стену, накрывшую озеро вместе с узкой полоской прибрежной полосы, как прозрачная крышка масленки накрывает тарелку с кусочком масла.

В моей голове потихоньку вызревала правдоподобная гипотеза. Два мира мой и соседний — соприкоснулись в одной точке, притянулись и обменялись кусочками, как замки — ключами, после чего, как и положено чужим ключам, заклинили в замках, выпав из своего мира, но так и не слившись с чужим.

Кто или что стало виновником этой межреальной аномалии, оставалось лишь гадать. Был ли это обычный всплеск-перепад в энергетической прослойке между параллелями или следствие волшбы местного мага — определить уже невозможно, да и не входит в мои обязанности.

Забавная мысль пришла мне в голову. Значит, у нас здесь чужое озеро, а у них — наш пруд? И местные чародеи выбиваются из сил, стремясь прекратить разгул странной нечисти — белых, крылатых, крякающих созданий с перепончатыми лапами?!

За спиной всплеснуло, злобно взвизгнула Смолка, подкинув крупом и с оттяжкой полоснув копытами что-то тяжелое и податливое, но когда я обернулась, то увидала лишь круги, расходящиеся по окрашенной кровью воде.

— Молодец, девочка, — устало похвалила я. — Так ее, пакость неугомонную…

А может, в корчмах этого мира подают тушеную сквару с яблоками? Интересно было бы попробовать.

Из-за верхушек деревьев показался краешек солнца, вызолотив гребешки меленьких волн, разбегавшихся от длинного тела, проскользнувшего у самой поверхности воды. День, как и в моем мире, обещал быть жарким.

Пора было выбираться. Если я правильно поняла, «счастливчика», оказавшегося в нужном месте в нужное время, захватывало межреальностью, словно вращающейся дверью потайного лаза. Логически рассуждая, для возвращения в свой мир нужно встать на берегу рядом с сапожками в момент поворота, на закате.

Оставалось одно «но». Феномен никак не проявлял себя в течение дня, а значит, я не могла разъединить пруд и озеро, находясь в своем мире. Был необходим удар изнутри. Отсюда и сейчас.

Я не сомневалась, что смогу разорвать миры, ударив в нужную точку; однако меня глодало сомнение — а не останусь ли я после этого тут навсегда? Вероятность такого исхода была, и немалая. Оставалось только надеяться, что теория «притяжения подобного», которую адепты зубрят на пятом курсе, не слишком расходится с практикой, и миры на прощание заберут друг у друга принадлежащее им добро…или зло в моем лице, как утверждал дайн Эразмус.

Нехитрые расчеты показали, что для максимально успешной атаки на спайку миров я должна стоять в центре озера и бить вертикально вверх.

Словно прочитав мои мысли, из омута вынырнула омерзительная морда сквары, уставилась на меня желтыми буркалами и, раззявив рот, с чувством провела языком по зазубринам клыков.

— Ссс…сквара! — Вырвалось у меня. В сердцах запустив в гадину подвернувшимся под руку камнем (хитрая бестия тут же нырнула, рассудив, что благоразумнее будет подождать, пока я сама не сунусь к ней в омут), я выбралась на берег, оседлала нависший над водою ствол березы, и стала перебирать в уме различные варианты. Смолка замерла рядом, настороженно вглядываясь в темную грань между перепадами глубин.

Вплавь? Хо-хо! Плот? Глупая идея. Подобьет снизу и подхватит на лету. Выманить и уничтожить? А сколько их там? Растрачу весь магический резерв, не хватит на прорыв. Магию надо экономить. Левитировать и одновременно бить? Взаимоисключающие заклинания… Что же делать?

Сквара снова показалась из воды. Вид у нее был довольный донельзя, словно там, на дне, уже накрыт стол, расставлены тарелки, разложены вилки и красиво свернуты угольником накрахмаленные салфеточки. Она прямо сияла от радости — в прямом и переносном смысле, солнечные лучи яркими зайчиками спрыгивали с крупной чешуи, непробиваемый щиток на затылке, прикрывающий черепную коробку, то и дело полыхал белым пламенем, как подставленное солнцу зеркало.

— Ага… — задумчиво протянула я. — Ага!

Сквара насторожилась. Погрузившись в воду по верхнюю челюсть, беспокойно засопела, ероша озерную гладь.

Спрыгнув с березы, я пошла вкруг омута, стараясь не слишком приближаться к его кромке.

Голова сквары, к немалой моей досаде, поворачивалась за мной, как лист за солнцем. Я остановилась, крутанулась на носках и пошла в другую сторону.

Проклятая тварь не сводила с меня пульсирующего взгляда.

Ну что ж… будь я на ее месте, я бы тоже не упускала далеко из виду долгожданный завтрак. Может, попробовать его чем-нибудь заменить?

Подозвав Смолку, я извлекла из чересседельной сумы кольцо ароматной, копченой деревенской колбасы — свой несостоявшийся ужин.

Отломив кусок длиной с ладонь, я попробовала колбасу и скривилась — уж больно жалко переводить такой отличный продукт на бестолковую тварь. Но другого выхода не было. Злобно плюнув на огрызок, я запустила им в нахальную жабью морду.

Сквара, наученная горьким опытом общения с магами, немедленно скрылась под водой.

Впрочем, уже через несколько секунд она предстала передо мною во всем великолепии, скаля зубы и довольно облизываясь. Домашняя, с чесночком, с молотым кориандром, колбаса определенно подняла меня в глазах сквары.

Второй кусок я кинула на середину омута. Отплыв немного подальше, сквара благосклонно приняла мой щедрый дар и вежливой отрыжкой намекнула на продолжение банкета.

Тщательно рассчитав и укрепив заклинанием траекторию броска, я кинула остаток колбасы так, чтобы тот пролетел над головой сквары и упал прямо за ней.

Гнусная тварь в очередной раз спутала мои коварные планы. Вместо того, чтобы обернуться за колбасой, она подскочила на хвосте, как балерина, и заглотала наживку в воздухе, после чего, изящно шлепнувшись в воду, только что не раскланялась, ожидая бурных аплодисментов.

У меня уже не было сил смотреть на сквару — отчасти из-за самоуверенного выражения, застывшего на ее уродливой морде, отчасти из-за солнца, бившего мне прямо в глаза. Я отвернулась, прикрывая глаза рукой. Стоп!

Торопясь проверить свою догадку, я обежала озеро на 180 градусов. Сквара, как и положено упрямой скваре, немедленно развернулась ко мне «лицом»… долго смотрела, щурясь… пока темные пятна не заплясали в ее утомленных солнцем глазах.

Недовольно рыкнув, сквара отвела взгляд, как девица-скромница, впускающая парня с черного хода.

Луч света, вырвавшийся из моих протянутых и сложенных ладоней, ударил скваре в затылок и, отразившись от щитка, заметался по сторонам, поджигая деревья.

Зараза! Точнее!!!

Я подскочила к самому краю омута, корректируя направление луча.

Сквара визжала и шипела, вздымая хвостом тучу брызг. Вырваться или повернуть голову она уже не могла, спаянная в одно целое с лучом, уверенно бившим в небо над озером.

Воздух на стыке миров дрогнул, помутнел, пошел полупрозрачными волнами, искажая контуры отдаленных деревьев. Солнце превратилось в слепящий отблеск неправильной формы, по озерной глади пробежала хмурая тень от несуществующего облака, небо задрожало и осыпалось мириадом сиреневых искр.

И в этот момент вторая сквара вынырнула у самой кромки омута и, не тратя времени на разговоры, ловко и аккуратно насадилась на меня раззявленной пастью и прожорливой глоткой.

* * *

…Омерзительная жижа хлынула в рот и уши.

Набарахтавшись всласть, я вскочила на ноги и, отплевываясь, торопливо протерла глаза.

Я стояла посреди пруда. В каком виде! То, что натекло мне за шиворот, оказалось густой, липкой субстанцией, которая лишь издалека могла сойти за воду. В ней удержались бы на плаву даже куры — настолько вязкой оказалась жижа, наполнявшая пруд.

Первое, что я увидела, когда соскребла с лица пласт грязи, — свои чистенькие, блестящие сапоги, прикорнувшие на берегу пруда. За моей спиной негодующе фыркнула Смолка, чья роскошная грива превратилась в непотребные сосульки, по которым вязко, будто деготь, стекала грязь.

— Еще в пухе нас обвалять — совсем хороши будем, — мрачно сказала я кобыле. — Выбирайся давай… боевая подруга. Нам еще вымыться где-то надо, негоже в таком виде являться за гонораром.

* * *

Гонорар нас ожидал давно, да еще какой! Сплошной коридор из людей вдоль главной улицы, живое кольцо вокруг площади с колоколенкой-набатом в центре — что-то вроде высокого деревянного колодца с плоской черепичной крышей, под которой, хорошо видимый в многочисленные прорези-окошки, висел колокол с тянущейся вниз веревкой. У подножия колоколенки, услаждая слух, булькал на раскаленных углях котел с кипящим маслом и ласково улыбался дайн Эразмус, подбрасывая на ладони кошель с золотом.

Из непонятных мне соображений, Эразмус платил всегда и при любых обстоятельствах. Вероятно, не хотел остаться в долгу у чародейки, пусть даже мертвой. Он аккуратно вручал мне уговоренную плату… а затем пытался сделать из меня великомученицу.

Традиционный костер, встретивший меня в первый раз, не оправдал его ожиданий. Я незаметно телепортировалась из пут, когда пламя разгорелось повыше и посильнее.

Топить ведьму тоже бесполезно. В любом мало-мальски крупном озере у нее найдется пара знакомых русалок.

От колесования я избавилась еще проще — споткнулась по дороге к эшафоту, упала и перекинулась обликами с подходящим по размеру бревнышком. Представляю, в какую щепу они его измолотили!

Затем последовали: четвертование, дыба, виселица и плаха со скромным, застенчивым типом в красном колпаке с прорезями для глаз. С легкой руки дайна я коллекционировала казни, как иной травник — лютики.

Нет, я не имела к Эразмусу никаких претензий. Ну что поделаешь, работа у нас такая: я — чародейка, он — священнослужитель. Уверена, он питал ко мне не менее теплые чувства. Но это было уже слишком! Такой наглости я от него не ожидала. Он знал, что без денег я не уеду, и, наученный горьким опытом, решил действовать наверняка.

Ну что ж… Я тронула поводья, Смолка пошла легкой трусцой. Как только я въехала в коридор, он замкнулся за моей спиной и начал втягиваться вслед. Пара копий… три-четыре меча… рогатины… все, как обычно. Хоть бы парочку арбалетов прикупили, что ли.

Хмурая радость на тупо сосредоточенных лицах селян не поддавалась описанию. Я обаятельно улыбнулась собравшейся толпе, помахала рукой, разослала пару-тройку воздушных поцелуев.

Толпа возмущенно засопела.

Цок-цок лошадиные копыта… Теснее круг… Ближе, ведьма, ближе… Подойди, протяни руку…

Моя рука коснулась заветного кошеля… Я увидела, как по лицу дайна расплывается торжествующая гримаса, как он поднимает свободную руку, чтобы взмахнуть ею, и…

— И-и, пошла! — Завопила я, со всей силы врезая острые каблуки в Смолкины бока.

Кобыла рванулась вперед, сделала несколько размашистых скачков навстречу выставленным рогатинам, ликующе заржала и, не пытаясь прорвать кольцо вооруженных мужиков лобовой атакой, взбежала по колокольне, как белка.

Неподкованные копыта разомкнулись пятью острыми когтями, уверенно впившимися в потемневшие бревна, ноги извернулись в суставах и согнулись под немыслимым для лошади углом, черная тварь ловко вскарабкалась по вертикальной стене, гулкой рысью простучала хрустящую черепицу, оттолкнулась от края и распласталась по воздуху в долгом, изящном прыжке, тенью скользнув над головой Эразмуса.

Когда копыта Смолки — уже копыта — коснулись земли, люди с рогатинами остались далеко позади, а шальной галоп с каждой секундой увеличил разделявшее нас расстояние.

Вслед нам полетела трехэтажная анафема.

* * *

Отдышавшись, мы со Смолкой еще долго стояли на маленькой полянке у верстового столба с перевернутым указателем.

— Люблю я эту деревеньку, — задумчиво изрекла я, почесывая Смолку за ухом. — Люблю, хоть убей. Может, за это и люблю?

Content

Ольга Громыко
Незванная гостья