Кристина Сещицкая

Мой волшебный фонарь

Ромео из музыкальной школы

Сегодня утром Агата[1] притащила ко мне в комнату большую коричневую ветку, сунула ее в глиняную вазу, похожую на толстый сук, и поставила на столик возле окна.

— Я принесла тебе весну, — сказала она. — Это каштановое дерево…

Моя сестра выражает свои мысли точно. Она ни за что не скажет «каштан» вместо «каштановое дерево» и нам попытается втолковать, что каштаны — всего-навсего плоды этого дерева. Смешная у нас Агата, серьезная, независимая и смешная.

На ветке я углядела несколько блестящих липких почек, уже чуть приоткрывшихся, нежно-зеленых изнутри. Через пару дней из них вырвутся на свободу косматенькие листочки. Вот какая у меня будет в этом году весна… Может, еще Ясек подкинет букетик подснежников, папа принесет нарциссы, а мама — пестрого ситцу на платье. Положит на кровать плоский сверток и скажет как ни в чем не бывало: «Сошьем, когда встанешь».

Сошьем, когда встану. А я не знаю, сколько еще этого ждать. Я знаю только, что никогда не привыкну лежать и лежать неподвижно в постели, что так и не научусь покорно терпеть боль и даже притворяться терпеливой не научусь. Я ненавижу своих тетушек, которые, присев на краешек кровати, вздыхая, выражают мне сочувствие, и злюсь, когда мама делает вид, будто она мне нисколько не сочувствует. А хуже всего, когда приходит папа, который не притворяется и не соболезнует, а просто кладет свою руку на мою, улыбается и молчит. Это ему пришла в голову мысль, чтобы я снова начала писать.

— Ты уже написала столько романов, — сказал он вчера, — почему бы тебе не сочинить еще один?

Большой ящик письменного стола целиком забит моими рукописями. Агата иногда туда заглядывает: вытащит первую попавшуюся и перечитывает. Агата — мой самый верный читатель.

— Разве может человек что-нибудь написать, если у него совсем нет впечатлений? — ответила я папе. — Если вокруг ничего не происходит… А вокруг меня не происходит решительно ничего.

— Ты так считаешь? — спросил папа.

Мы молча поглядели друг на друга, а потом он повторил еще раз:

— Ты так считаешь?

И этим вопросом заронил в мою душу крупицу сомнения. Я задумалась: а не ошибаюсь ли я в самом деле считая, будто вокруг меня ничего не происходит? Что такое мой дом? И пятеро его обитателей: мама, папа, Агата, Ясек и я? Это не просто пять пар шлепанцев в передней и не только звяканье вилок и ножей на кухне. Это побольше, чем запах подгоревшего молока, которое утром никто не удосужился вовремя снять с плиты, и больше, чем табличка с нашей фамилией на входной двери. Мой дом — это частица огромного мира, который существует за его стенами. Значит, и в нашем доме, как и во всем мире, что-то происходит. И поэтому, когда сегодня утром Агата принесла ветку каштана и поставила ее у меня перед глазами, я попросила:

— Дай мне, пожалуйста, чистую тетрадь. Лучше всего в клеточку.

— Неужели будешь заниматься математикой?

— Нет. Буду писать роман.

— Вот здорово! Расскажи хоть немножко. В двух словах! Про что он будет?

— Про нас.

— Про нас? — Агата сразу приуныла. — Тоска зеленая.

— Не уверена. Вполне возможно, что получится не хуже, чем «Ромео из музыкальной школы».

— Ну, знаешь ли! — с возмущением фыркнула Агата.

«Ромео из музыкальной школы» — любимый роман моей сестры, который она перечитывает всякий раз, когда сидит дома с насморком или с ангиной.

Но тетрадку она мне все-таки принесла.

— Посмотри, я там ничего не оставила? — попросила она, бросая тетрадь на одеяло. — Никаких листочков?

Я посмотрела. В тетрадке лежало письмо в незаклеенном конверте. Адреса на конверте не было.

— Здесь какое-то письмо.

— А… — махнула рукой Агата. — Это я написала Малгосиной двоюродной сестре, а адрес куда-то задевала. Она живет в Люблине. Хочет с кем-нибудь переписываться. Некоторые считают, что так можно найти настоящую подругу. Малгося меня попросила, и я согласилась. Что мне, трудно? Хотя из этой переписки ничего не получится.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Так мне кажется. О чем можно писать девчонке, которую в глаза не видала?

— Можно, я прочту? — спросила я.

Агата пожала плечами.

— Прочти, только там всякая чепуха, предупреждаю.

Когда Агата ушла, я вынула из конверта письмо. Несколько страничек, исписанных аккуратным мелким почерком. И все про нас. Агата описывала незнакомой девочке каждого из нас и наш дом. И хотя о ней самой там говорилось меньше всего, из каждого словечка выглядывала именно она, Агата!

Здравствуй, Аня!

Я так начинаю, потому что не могу, сама понимаешь, написать «милая» или «дорогая», а как-то начать нужно. В первом письме, я думаю, стоит рассказать про себя и про нашу семью, чтобы ты имела представление, кто мы такие. Я вообще-то хотела съездить к тебе в прошлое воскресенье вместе с Малгосей и ее родителями, но, к сожалению, ничего у меня не вышло. Папа заартачился, и я даже не стала упрашивать, потому что моего папочку не переспоришь. Если б он был помоложе, все бы говорили: «Ах, какая у нас своенравная молодежь!» Но поскольку он уже взрослый, говорят, что папа — человек с характером. Этот характер у него унаследовал мой брат, Ясек. Вот уж кто в самом деле своенравный и упрямый!.. Что же еще добавить про папу? Всем дням недели он предпочитает воскресенье, так как в воскресенье не нужно идти на работу, и можно смотреть телевизор, и с утра до вечера пить кофе. Мне кажется, это не совпадает с его убеждениями, которые он и нам пытается внушить, а заключаются они в том, что работа — это смысл жизни и величайшее удовольствие, что относиться к ной нужно серьезно и с уважением, как к тетушке, приехавшей погостить. Но я-то знаю, что тетушкин визит может стать сущим наказанием, и боюсь, как бы с работой не получилось то же самое. Во всяком случае, когда наш папочка целый день сидит в кресле перед телевизором и пьет кофе, он сильно смахивает на Самого Ленивого Лодыря из всех, кого я знаю, а знаю я таких немало.

Мама у нас трудолюбивая, хозяйственная, скромная и уравновешенная. Кроме того, у нее есть еще куча разнообразных достоинств, но те, которые я перечислила, пожалуй, хуже всех других, по крайней мере, у меня из-за них сплошные неприятности. Как утверждает «общественное мнение», мама должна служить для меня образцом. Однако я опасаюсь, что, несмотря на все старания, я в лучшем случае стану лишь ее жалким подобием, а пока мне и до этого далеко. Я с отчаянием думаю о своем будущем, которое должно пройти под лозунгом: «ТРУДОЛЮБИЕ, СКРОМНОСТЬ, БЕРЕЖЛИВОСТЬ!» Скучнее жизни не придумаешь. А мама, как это ни странно, своей жизнью вроде бы довольна. Может быть, потому, что она красивая. Мне кажется, если бы я была такая же красивая, как мама, я бы ни на кого никогда не обижалась и не злилась (а так бывает!) и не ходила бы по целым дням, надувшись из-за пустяков.

Вот Ясек похож на маму. А я похожа на одну женщину, которая продает цветы на базаре неподалеку от нашего дома. А эта женщина, в свою очередь, похожа на шампиньон. Мы с ней обе круглые, приземистые и белобрысые. Не могу себе представить, чтобы какому-нибудь кинорежиссеру захотелось пригласить на главную роль в новом фильме этакую кубышку. По этой самой причине я и решила, что не буду киноактрисой, хотя хотела бы, если б у меня были так называемые «данные». Нам с Ясеком вместе уже около тридцати лет, так что мы, по сути дела, совсем взрослый человек. Ясеку почти пятнадцать и мне почти пятнадцать — на беду, мы с ним близнецы. Брат-близнец — это чертовски обременительно! Мама, например, очень любит своего брата, дядю Томаша, и он ее тоже, но это, наверно, потому, что он ей просто брат. С близнецом ничего похожего быть не может.

К счастью, у меня еще есть сестра. К счастью для меня — я вовсе не уверена, что она понимает счастье так же, как я. Сейчас моя сестра больна, и ей еще долго придется лежать в постели. В прошлом году, она кончила школу и поступала на филологический, но не попала. Завалила историю. Представляешь, какая досада? Села на Владиславе Локетеке[2], которого раньше очень любила. Вот и относись хорошо к королям! С тех пор Яна его возненавидела и считает, что польская история прекрасно могла бы обойтись без такого правителя.

Мы живем в новом микрорайоне, который состоит примерно из двух десятков совершенно одинаковых домов, окруженных совершенно одинаковыми газонами; возле каждого дома — нечто вроде беседки с мусорными ящиками; беседки, разумеется, тоже совершенно одинаковые. Разные в этих домах только люди. Из наших соседей мне больше всего нравится пани Шпулек, хотя она уже старенькая. Пани Шпулек родилась в девятнадцатом веке. Я ей ужасно завидую. Мне почему-то кажется, что жить в девятнадцатом веке было очень увлекательно. А наша история очень страшная, по крайней мере, история первой половины века. Интересно, какая будет вторая половина? Учительница по обществоведению говорит, что все зависит от нас. Но у меня это почему-то не укладывается в голове, в особенности когда я вспоминаю про Ясека, про то, как он, например, умывается перед сном. Боюсь, нам не дожить до рубежа двадцатого и двадцать первого столетия — скорее всего, нас задолго до того сожрут микробы. Если все мальчишки моются так же, как мой брат, а это весьма вероятно, человечество обречено на неизбежную гибель.

Что касается пани Шпулек — большое ей спасибо за то, что она научила меня и мою подругу Иську вязать. Это занятие здорово успокаивает нервы. Пока я освоила только один узор, но не очень горюю, потому что все равно мои свитера и шапочки никто не станет носить. Сейчас я вяжу шарф. К сожалению, я не умею заканчивать — сколько ни пробовала, ничего не получается, вот я и продолжаю вязать дальше, благо шерсти много. Связала уже около двух метров. Ясек, глядя на мой шарф, подыхает со смеху — не понимаю почему. А вчера говорит: «Ты что, чокнулась? В твой шарф мумию запеленать можно, остановись!» Тоже мне остряк! Во-первых, для мумии шарф еще коротковат, а во-вторых, я имею право заниматься тем, что мне доставляет удовольствие. Вчера вечером на меня вдобавок напустился папа. «Дурацкое занятие! — сказал он. — Сколько можно сидеть и бездумно ковырять спицами!» А я вовсе не бездумно ковыряю, я за работой решаю всякие проблемы. Но папа все равно считает, что это пустая трата времени. Он бы предпочел, чтобы я заучивала французские слова. «А нельзя ли как-нибудь совместить эти два занятия?» — высказал однажды папа гениальную идею. Нельзя! Вязать и размышлять — это да. А какой будет толк от того, что я зазубрю несколько французских слов, если я не научусь мыслить по-польски? И вообще, почему мне мешают спокойно трудиться над моим стокилометровым шарфом? А вдруг на каком-нибудь километре мне придет в голову гениальное открытие?..

Аня, теперь ты мне напиши. Про то, какая ты, и любишь ли ты читать? Я очень люблю! Моя любимая книжка — «Чудо в Карвиле» Бетти Мартин. Но подумай, что это про каких-нибудь святых, там рассказывается о прокаженных, среди которых Бетти Мартин жила и работала. А другая моя любимая книга — роман, который написала моя сестра, неизданный, конечно. Он называется «Ромео из музыкальной школы». Про любовь. Я не выношу мальчишек, должно быть, потому, что у меня есть брат, но книжки про любовь мне нравятся.

Привет. Агата.

«…Я вовсе не уверена, что моя сестра понимает счастье так же, как я…» — написала Агата. Ух! Я, конечно, тоже считаю себя счастливой оттого, что у меня есть сестра, но в чем-то Агата все-таки права. Счастье у каждого свое, собственное, не такое, как у другого. Кроме того, наверно, существует какое-то общечеловеческое счастье. Думаю, что учительница, которая преподает у Агаты и Ясека обществоведение, вмиг сумела бы это объяснить, если б только Агата пожелала ее спросить. Но Агата ни о чем ее спрашивать не станет, потому что, насколько я понимаю, именно эта учительница — единственный во всей школе человек, которого Агата искренне не любит.

У Ясека подобных забот нет. Он живет, точно орешки щелкает, — лишь бы только не попадались пустые. Единственное, в чем он преуспел, — это в искусстве без промаха забрасывать мячи в баскетбольную корзину, что при его ста восьмидесяти сантиметрах роста, между нами говоря, не так трудно. Несмотря на то что Агата первая ученица, а Ясек — последний лодырь, он самая популярная личность в классе. Двойки — а их у него несметное количество — ничуть не мешают ему воображать: как же, лучший баскетболист спортклуба! Краса школы и гордость семьи. Восходящая звезда польского баскетбола, которую на будущей неделе будут демонстрировать по телевидению.

Мой братец не способен правильно определить центр прямоугольника, но это никого не беспокоит — главное, что он из центра площадки точно попадает в корзину! Его буквально за уши перетаскивают из класса в класс, насильно запихивая в голову минимум необходимых знаний. И в результате жалкие троечки Ясека радуют нас куда больше, чем круглые пятерки Агаты! Причем мы прекрасно понимаем, как это несправедливо. Бедная Агата! Она старательно восхищается тройками брата, а собственный дневник смущенно заталкивает в дальний угол, чтобы, упаси бог, у героя дня не возникло неприятных ассоциаций. Я считаю, что в данном случае Агата проявляет излишнюю деликатность, но за это я ее и люблю. А вот почему я все-таки люблю Ясека, просто не понимаю. Иногда я думаю, что исключительно за победно поднятый кверху нос, один вид которого неизменно наполняет мою душу оптимизмом.

Особое место в нашей жизни занимает дядя Томаш. Раньше он жил вместе с нами, а несколько месяцев назад перебрался в собственную квартиру, но приходит к нам чуть ли не каждый день.

— Стоит мне побыть немного одному, как в голову начинают лезть всякие страшные мысли, — уверяет он маму. — Так и тянет повеситься на никелированном крючке в моей шикарной ванной. И зачем только мне понадобилась эта квартира? — спрашивает он у нас.

А мы в ответ смеемся, потому что знаем, зачем она ему понадобилась.

Всем нам очень нравится Лиля, пожалуй, только мама не разделяет общего восторга.

— Боюсь, Томаш плохо себе представляет, во что обходится стремление поспевать за модой, — часто говорит она. — Если б я вздумала гнаться за модой, вы бы у меня через три дня после зарплаты сидели без обеда!

А Лиля гонится и поспевает. Не знаю, во сколько ей это обходится, думаю, что в копеечку; но, когда Лиля появляется в нашем доме, мы каждый раз долго не можем прийти в себя.

— Понюхай ее… — шепчет Агата. — Умоляю, понюхай!

И в самом деле, пахнет Лиля восхитительно. Агата утверждает, что этим запахом непременно пропитается вся квартира дяди Томаша, когда Лиля станет его женой. Вполне возможно. Наша мама пахнет ацетоном и сероуглеродом, потому что она работает в химической лаборатории. И в квартире у нас тоже пахнет ацетоном, и все мамины платья пропитаны химическими запахами.

— У твоей мамы очень странные духи! — сказал однажды Витек.

Мамины духи называются фенол. А Витек у нас больше не бывает. И вообще не стоит о нем даже упоминать, потому что в рассказе о нашей семье он никакой роли играть не будет. Он к нам теперь не приходит, хотя…

По вечерам я долго лежу, не зажигая света. Я закрываю глаза, и тут он является в моем дурацком воображении. Он садится на стул возле моей постели, и я улыбаюсь ему так же, как улыбалась на каждом уроке физики, потому что в физической лаборатории мы с ним сидели рядом, пользовались одной газовой горелкой, одним учебником — моим, свой Витек продавал уже в конце первой четверти, чтобы взамен купить очередную серию марок с животными. И так было до самых выпускных экзаменов… По вечерам я часто вспоминаю школу. И по-прежнему Витек то и дело встревает в мои воспоминания, — значит, он все-таки занимает какое-то место в нашей жизни…

Сегодня Ясек вернулся из школы одни.

— Что случилось с Агатой?! — крикнула я.

— Сейчас, сейчас расскажу, дай только что-нибудь перехвачу. Я умираю с голода! — прокричал Ясек в ответ. — Ты не представляешь, какой у нас сегодня был денек!

Последние его слова утонули в страшном грохоте. Мама утверждает, что у Ясека валится из рук решительно все, к чему он ни прикоснется. Поскольку через минуту он влетел ко мне с внушительных размеров яичницей на тарелке, я поняла, что на этот раз мой брат прикоснулся к сковородке.

— Агата окончательно спятила! — коротко сообщил он.

— С чего ты взял?

— Занялась общественной работой, — уточнил Ясек. — Видать, у нее чересчур много свободного времени. А я себе такой роскоши не могу позволить — мне не до того, со своими делами еле управляюсь…

— Смотри, не перетрудись… — пробормотала я.

— Еще одна нашлась! Хоть бы ты меня оставила в покое. Я уже столько всякого наслушался…

— Кто же тебя воспитывает? Агата?

— Нет. Там, одна…

— Кто же?

— «Кто, кто»! Все тебе нужно знать. Я же говорю, одна знакомая… — Ясек отодвинул тарелку и, набив полный рот хлеба, прошамкал: — Клаудиа.

Я, признаться, оторопела. Клаудиа! Ну и имечко!

— Это еще кто такая? Из вашего класса?

— Скажешь тоже! — презрительно хмыкнул Ясек. — У нас в классе нет ни одной стоящей девчонки. Клаудиа занимается в нашем спортклубе. Бегает стометровку. Кстати, очень прилично! — Ясек некоторое время задумчиво работал челюстями, потом неожиданно заговорил совсем о другом: — А у нас в школе сегодня состоялся поединок. Между пани Хжановской и Генеком Круликом.

— Из-за чего?

— Как бы тебе сказать… — замялся Ясек. — Тут нужно объяснять с самого начала. От печки…

— Валяй от печки. Только сперва придумай для своего рассказа название.

— Название? Зачем оно тебе?

Я рассмеялась.

— Пригодится. И тебе будет легче рассказывать. Итак, повествование о поединке между паней Хжановской и Генеком Круликом называется…

Ясек задумался, что, надо отдать ему должное, случается не часто. Наконец, проглотив последний кусок хлеба, он решительно произнес:

— Заглавие будет такое: «Отчего у пани Хжановской опускаются руки». Годится?

— Годится. А тебе самому нравится?

— Угу. Знаешь, а ты права. Пока я придумывал название, меня вдруг осенило, что у пани Хжановской для этого немало причин.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнула я. — Без заголовков не обойдешься!

Ясек растянулся на полу возле моей кровати.

— Значит, так… — начал он.

Я только повторяю его рассказ.

Отчего у пани Хжановской опускаются руки

У пани Хжановской руки опускаются довольно часто, потому что ее просто до этого доводят. Она шестнадцать лет преподает в нашей школе, и за эти годы через ее руки прошло не меньше двух десятков гавриков, отличающихся одной особенностью: нипочем не догадаешься, какой номер они выкинут через минуту. И наш Генек Крулик в этом смысле не знает себе равных. Сегодняшняя история началась позавчера, когда Генек вместе со своей мамой побывал на толкучке и мама купила ему райфлы — это такие джинсы, made in USA. Блеск, а не штаны! Во-первых, молниеносно затвердевают от грязи, во-вторых, очень быстро теряют цвет, причем только местами, что особенно ценно. Уже через несколько дней они обтрепываются снизу, а после стирки становятся похожи на старый мешок. Ничего не скажешь, брючки что надо. Куда до них отечественным — наши и цвет теряют не так скоро, и грязь к ним меньше прилипает, а после стирки, глядишь, они опять как новенькие. На черта такие нужны! До сих пор в нашем классе только у одного Глендзена были райфлы. Ясное дело, Генек никак не нарадуется на свои портки, а на уроках вертится точно заводной, чтоб они у него побыстрее на заду вытерлись. Сегодня на анатомии пани Хжановская вызвала Агату. Агата как пошла чесать, только держись! Но пани Хжановская слушала ее вполуха, в основном она свое внимание сосредоточила на Генеке, который тем временем обсуждал с Глендзепом какие-то животрепещущие проблемы, связанные с райфлами. И вдруг пани Хжановская его вызвала.

— Крулик! — сказала она довольно громко.

Но Генек ее не услышал, потому что он свое внимание на пани Хжановской не сосредоточивал.

— Генек Крулик! — повторила пани Хжановская почему-то писклявым голосом.

Генеку и на ум не пришло, что его вызывает учительница. Он решил, это шуточки Люськи Квасневской, она у нас обычно пищит или квакает. Поэтому он спросил:

— Ну чего?

И тут пани Хжановская взорвалась.

— Как это «чего»? — сказала она уже своим обычным голосом, может быть, даже немного с хрипотцой.

— Ах, это вы! — удивился Генек.

— Я!

Тогда Генек вскочил и завопил:

— Здесь!

— Это я вижу. Ты готов?

— К чему? — спросил Генек, окидывая класс блуждающим взором.

— К ответу по анатомии!

— А-а-а, по анатомии… э-э-э, ну, не знаю, вроде бы… — пробормотал Генек.

— Первую помощь можешь оказать?

— Нет. У нас этим мама занимается! Если что случится, мы сразу к маме…

— Я спрашиваю, приготовил ли ты домашнее задание на тему «Первая помощь в несчастных случаях»? Я его задавала тебе, а не твоей маме!

— Ах, домашнее задание?! — оживился Генек; он как будто наконец спустился на землю. — Домашнее задание-то я приготовил, — гордо заявил он.

— Гроза, — коротко бросила пани Хжановская.

Генек огляделся по сторонам.

— Вы ошиблись. Грозы у нас нету, он в «Б».

Тут Глендзен ущипнул Генека через райфлы. Помогло.

— Ах, гроза! Значит, молния. Понял, извините. Молния — это плохо. Очень скверная штука. Хуже всего, что… сейчас, как это… когда молния попадает в человека… она… это… в нем застревает… э-э-э… а вытащить молнию из покойника… ну… очень сложно. Когда я жил в деревне, мне один старик рассказывал, что лучше всего человека вместе с молнией закопать и землю… э-э-э…

— Садись! — оборвала пани Хжановская ученые рассуждения Крулика. — Садись, пока я тебя не закопала в землю вместе с твоими глубокими знаниями! И не приходи в школу без матери!

Генек опустил голову. Губы у него шевелились, но слов не было слышно.

— У моей мамы больное сердце… — наконец выдавил он.

— Ничего удивительного! — воскликнула пани Хжановская. — Если у меня руки опускаются, хотя я имею с тобой дело всего раз в неделю, представляю, каково твоей маме! И такие отговорки мне тоже знакомы. У всех у вас родители больны, когда их вызывают в школу! Мне очень жаль, Генрик, но тебе не удастся меня провести! Завтра в восемь изволь быть в школе вместе с отцом или с матерью.

— Папа уехал в командировку.

— Этого следовало ожидать! У мамы больное сердце, папа уехал в командировку. Кажется, я это уже где-то слыхала! Итак: завтра в восемь.

Генек совсем повесил голову. Он даже о райфлах забыл. А я как вспомню, чего он наговорил пани Хжановской, в общем-то, начинаю понимать, отчего у нее руки опускаются…

* * *

— И я понимаю! — воскликнула я. — Генек неплохой парень, но на этот раз пани Хжановская абсолютно права!

Ясек некоторое время тупо смотрел на меня.

— Это еще не все, — вдруг сказал он. — Конец у этой истории совсем дурацкий.

— Почему?

Ясек придвинул к себе тарелку, выскоблил ложкой остатки яичницы, отправил их в рот. Потом вытащил из кармана пилочку для ногтей, нагнулся и принялся деловито пилить ножку у столика. Все это означало, что Ясек «сосредоточился». Прежде чем высказать какую-нибудь мало-мальски толковую мысль, он обязательно должен «сосредоточиться» — это уже давно подметила наша Агата. В конце концов Ясек откашлялся, точно слова, которые он собирался произнести, застряли у него в горле, и чуть слышно пробормотал:

— Итак, приступим к прологу.

— К эпилогу. Пролог бывает перед началом.

— К эпилогу, — согласился Ясек.

И вот какой оказался эпилог.

Эпилог

После уроков Генек Крулик подошел ко мне и сказал:

— Послушай, старик! Как же мне теперь быть?

— Придется сказать мамаше. Ты же знаешь Хжановскую: от нее не отвертишься.

Мы вышли из школы. Генек молча тащился за мной, охоту чесать языком у него начисто отбило. Наконец он заговорил:

— Понимаешь, одно во всей этой истории паршиво…

— Что же?

— То, что отец в самом деле уехал, а у мамы сердечный приступ. Тяжелый…

На этом разговор оборвался. Что я мог сказать Генеку? Он точно громадный камень волок на горбу, а я ничем не в состоянии был ему помочь. Когда он свернул к себе во двор, я поглядел ему вслед. Райфлы уже немного залоснились на заду, но Генеку было не до них…

* * *

— Помой тарелку… — сказала я. — Только постарайся, чтобы она осталась цела.

Я слышала, как Ясек пустил воду на кухне, как громыхал единственной тарелкой, точно это был сервиз на двенадцать персон. Потом все стихло, только несколько раз скрипнула дверь ванной. И вдруг передо мной предстал мой братец, своим видом повергнув меня в крайнее изумление. На нем была белая рубашка, которую он почти никогда не надевает, и галстук, что было уж совсем поразительно. И белобрысые космы лежали на голове в относительном порядке.

— Что с тобой?.. — испуганно спросила я.

— Иду к Хжановской.

— Ты?

— Я.

Он мне показался на кого-то удивительно похожим. Даже не внешне — я сразу поняла, что дело тут не во внешнем сходстве. Меня поразили его глаза: в них отразились и уныние, и решимость, и всякие другие противоречивые чувства, с которыми он направлялся прямо в логово тигра, а точнее, в лапы пани Хжановской. Я ничего не сказала. Ясек ушел, а я все думала: кого же он мне напоминает? Прошло довольно много времени, пока я наконец не сообразила, в чем дело, а сообразив, сама долго не могла в это поверить. И тем не менее я не ошиблась. Ясек был похож на Ромео из музыкальной школы. Тот поступил бы точно так же.

Поздно вечером, когда все уже спали, мама присела ко мне на кровать. Я рассказала ей историю про учительницу анатомии и молнию — разумеется, с обоими эпилогами. Мама улыбнулась, только не мне, а в пространство. Эту ее улыбку я не люблю с детства, потому что так мама показывает свое «превосходство, зрелость и жизненный опыт» — иначе говоря, дает ясно понять собеседнику, что у того еще молоко на губах не обсохло. Признаться, последнее время на мою долю таких улыбок выпадает все меньше и меньше, львиная доля достается близнецам. Однако на сей раз эта улыбка предназначалась мне.

— Неужели ты до сих пор не заметила, что Ясек человек очень непростой? Он все время как бы раздваивается.

Я пожала плечами. Нет, что-то я у него не замечала никакой раздвоенности, или, как это говорится, второго лица. Он такой, какой есть. Несносный дома и популярный за его пределами. Все ясно и понятно…

— Очень непростой! — повторила мама. — Нужно только хорошенько к нему приглядеться.

— Я его, слава богу, знаю! — воскликнула я. — Вот уже пятнадцать лет приглядываюсь! И за все эти годы ни разу не видела, чтобы он палец о палец ударил ради кого-нибудь, кроме себя! Плевать ему на чужие заботы и огорчения! И за дело, которое не имеет к нему прямого отношения, он ни за что не возьмется. Он у нас в этом смысле какой-то деревянный…

Мама снова улыбнулась. Должно быть, она решила отыграться за все то время, когда я была избавлена от этой ужасной улыбки.

— Просто он очень скрытный. И безумно боится ненароком проявить свои чувства. То ли он считает это недостойным настоящего мужчины, то ли, по его мнению, это не вяжется с обликом спортсмена, для которого самое важное — всегда быть в хорошей физической форме и, упаси бог, прослыть размазней…

— Он меньше всего походил на размазню, когда собирался к пани Хжановской. Пожалуй, он был взволнован, но таким подтянутым и сосредоточенным я его никогда не видала. Мне кажется, он просто не умеет распускать слюни.

— Еще как умеет!

— Ясек-то?

— Ясек. Знаешь, что с ним было, когда нам сообщили, что с тобой произошел несчастный случай? Я в первую минуту прямо-таки приросла к стулу. У Агаты тряслись руки и подбородок. Папа бросился к телефону, но никак не мог набрать номер, диск у него все время срывался. А Ясек плакал.

— Плакал? — У меня почему-то защипало в носу.

— Когда ты мне читала «Ромео из музыкальной школы», я подумала, что у твоего скрипача много общего с Ясеком, — сказала мама, незаметно переводя разговор на другую тему. — Может быть, у тебя это получилось случайно?

Разумеется, случайно. Что могло быть общего у мечтательного и застенчивого Ромео с моим взбалмошным братцем! Правда, теперь, спустя два года после того, как написана последняя страница романа, я поняла, что в жизни мой скрипач был бы просто невыносим.

Может быть, Ясек правильно делает, кое-что от нас скрывая? Хотя, боюсь, и тут он переборщил… Бедная Агата! Знала б она, на кого похож ее любимый герой, я бы вмиг потеряла самую верную свою читательницу.

Родившиеся в воскресенье

Насморк никого не украшает. У Агаты распух нос и слезятся глаза. Сегодня мама разрешила ей остаться дома, хотя температуры у нее нет. С самого утра Агата явилась ко мне и, удобно устроившись в кресле, тоном, не терпящим возражении, потребовала:

— Развлекай меня.

Я застонала.

— Нет, развлекай! Ты же видишь, я больна, — заскулила она. — Из носа течет, из глаз течет, жизнь отвратительна…

К счастью, я вспомнила, что последние несколько лет не существует лучшего способа «развлечь» Агату, чем превратиться в ее молчаливого слушателя.

— Что у тебя слышно? — коварно спросила я.

— Э, ничего хорошего! — Агата собрала волосы в пучок и стянула их на затылке черной бархатной ленточкой. — Как ты считаешь: похож этот конский хвост на что-нибудь приличное или еще нет?

— Более или менее. Можешь так ходить, я не люблю, когда у тебя волосы торчат во все стороны. К твоей пухлой мордашке это не идет.

— Увы, — вздохнула Агата. — Чтобы похудеть, нужно обладать сильным характером. У меня же аппетит прекрасный, а с силой воли дело обстоит значительно хуже, — самокритично заявила она. — Правда, учительница по обществоведению считает, что у меня есть характер, только… плохой.

— Преувеличение, — без особой убежденности пробормотала я.

— Она утверждает, что у нас у всех дурные характеры. Это якобы отличительный признак нашего поколения, а ведь мы — будущее и надежда народа. Конечно, мы не какие-нибудь там исключительные, согласна, но, если разобраться, не настолько уж мы и плохи. А она говорит, что мы ведем себя так, точно родились в воскресенье.

— Что это значит? — поинтересовалась я.

Агата чихнула, высморкалась и смахнула слезу, которую простуда выдавила у нее из глаза.

— Это значит, что мы лентяи и белоручки, что любую работу мы стремимся взвалить на других, а нам только бы бездельничать! Все это, оказывается, свойственно людям, родившимся в воскресенье. А я специально спрашивала у мамы: мы с Ясеком родились в пятницу. Я понимаю, что учительница по обществоведению выразилась в переносном смысле, но я лично не чувствую себя родившейся в воскресенье. Я о себе не очень высокого мнения, но ведь я стараюсь! Ты уловила, что ото слово я произнесла большими буквами?

— Уловила.

— Ну, а раз я стараюсь, значит, еще не все потеряно. У нас в классе многие стараются вырасти порядочными людьми. Но иногда они сами нам мешают.

— Кто это «они сами»?

— Взрослые. И в том числе учителя. Ты, например, знаешь, из-за чего я простудилась?

— Не знаю.

— Из-за общественной работы. Мы убирали спортплощадку. Там в углу, возле баскетбольного щита, с незапамятных времен навалена огромная куча песка. Песок этот вечно набивается в тапки, тучей висит в воздухе, скрипит на зубах, и мы решили, что пора наконец его убрать. Учительница по обществоведению — она у нас отвечает за внеклассную работу — нашу идею одобрила и велела приниматься за дело. Позавчера после уроков мы всем классом целый день таскали ведрами этот песок. От спортплощадки до дома, который строится напротив нашей школы. Думали, на стройке песок пригодится! Перепачкались с головы до ног, взмокли, меня продуло, а Марцинкевич угодил в больницу — правда, неизвестно по какой причине, говорят, у него свинка. А у Рыськи на следующий день так болела спина, что она разогнуться не могла. Но все бы ничего, если б вчера мы не обнаружили, что наш песок благополучно вернулся на спортплощадку. Ребята из «Б» приволокли его обратно. Тоже в порядке внеклассной работы, разумеется. Потому что, видите ли, песок этот не зря у нас лежал. Физкультурник сказал, что мы будем приводить в порядок площадку для прыжков в длину. Таким образом наш класс и класс «Б» заработали по галочке в графе «общественная работа», но какой от этого прок, скажи на милость? Почему учительница обществоведения, не сговорившись с физкультурником, натравила нас на этот песок?

— Наверно, забыла.

— Забыла! Ничего себе!

— С каждым такое может случиться, Агата, с каждым, пойми! Ты слишком придираешься к своей учительнице.

— Тогда пускай она по крайней мере не говорит, что мы родились в воскресенье. Что толку, если сама она родилась в четверг или в понедельник, чем она лучше нас? Такая же растяпа. Ничего, в другой раз у нее подобный номер не пройдет. Нас теперь не заставишь заниматься общественной работой! Дудки!

Я достала из ящика горсть конфет и кинула Агате «коровку».

— Ты мне рот не затыкай, — услышала я в ответ. — И нравоучения оставь при себе. Все равно я пальцем больше не пошевелю. Я родилась в воскресенье, да? Прекрасно! Так я и буду себя вести. Меня это вполне устраивает.

— Глупенькая ты еще, — сказала я. — Ничего не понимаешь.

— Может быть. И такой помру. Ничего не понимающей дурочкой.

— Безусловно, — охотно согласилась я и торжественно добавила: — В особенности если и впредь будешь путать цели.

— Какие еще цели?

— Вы ради кого занимаетесь общественной работой? Ради учительницы?

— Но она же нами руководит.

— Согласна. И притом может ошибаться. Но это не должно заслонять от вас настоящую цель…

Несчастная жертва общественной работы пожала плечами и надолго замолчала, занявшись «коровкой» и время от времени вытирая платочком покрасневший нос. И вдруг выпалила:

— Она тоже таскала песок. Наша уважаемая учительница. Ну и потеха была! — захихикала Агата. — Ты бы поглядела на этот необъятный зад в брюках! Карикатура!

— Агата! — крикнула я.

Такой озлобленной я свою сестру никогда не видела. Это было совсем на нее непохоже.

— Я ее ненавижу. И не подумай, что только из-за этого дурацкого песка. У меня есть еще другие причины.

— Интересно, какие?

Но Агата сосредоточенно разглядывала зеленые листочки каштана, вырвавшиеся вчера из почек, и не спешила с ответом.

— Не скажу, — наконец проговорила она. — Даже не проси.

Я и не собиралась просить. Я отлично понимаю, что у нее могут быть свои секреты, которыми ей ни с кем не хочется делиться. Я тоже далеко не всё всем рассказываю. Но скрываю я, признаться, главным образом, плохое. О хорошем не стыдно говорить вслух. В особенности если ты от этого выигрываешь в глазах других людей. Все мы немножко актеры. Возможно, с возрастом это проходит, а может, и нет. Ведь взрослые тоже не прочь казаться лучше, чем они есть на самом деле… Но Агате я этого говорить не стала. Я сказала:

— Должно быть, не такие уж эти причины серьезные. Иначе тебе нечего было бы их скрывать.

— Может быть… — нехотя согласилась Агата.

В эту минуту хлопнула входная дверь, и в дом вихрем ворвался Ясек.

— Я забыл завтрак! — крикнул он из кухни. — Агава, тебя вызывали по истории!

— А еще что было?

— Обществоведка просила передать привет. — Ясек на секунду сунул голову в приоткрытую дверь. — Она сказала, что ей очень неприятно, потому что ты, наверно, простудилась, когда таскала песок. И еще она ходила к Марцинкевичу в больницу. Представляешь? Вот молоток! Другую такую у нас в школе еще поискать надо. Притащила ему четыре апельсина. Глендзен своими глазами видел.

Я покосилась на Агату. Она кипела от негодовании.

— Заткнись, — рявкнула она.

— С какой стати?

— Четыре апельсина! Дешево вас купили!

— Нас не купишь!

— Уже купили! Вчера все ею возмущались? Возмущались. А сегодня сразу запели по-другому. И все за какие-то несчастные четыре апельсина!

— Апельсины тут ни при чем, — Ясек извлек из целлофанового мешочка бутерброд с сыром и продолжал свою речь с набитым ртом. — Знаешь, с чего она сегодня начала урок? С самокритики!

— Это проще всего… — буркнула Агата.

— Труднее всего! — с глубокой убежденностью воскликнул Ясек и сунул пакет с бутербродом обратно в карман. — Я пошел. Через две минуты звонок на урок. Скажите маме, что сегодня я задержусь. У меня встреча с одним типом с телевидения.

— Видали? — рассмеялась я. — Новый Микульский![3]

— Если бы! — ответила Агата. — Не сомневаюсь, что в середине выступления он начнет икать.

Но Ясек уже нас не слышал. Он с грохотом скатился с лестницы, потом внизу хлопнула дверь, и все стихло.

— Господи, до чего же глуп! — простонала Агата. — И такого остолопа собираются показывать по телевидению! Небось еще всякие хорошие слова будут говорить… Было б о ком! Интересно, а что он наденет? — вдруг спросила она. — Наверно, белую рубашку. И галстук.

— Маме он сказал, что наденет свитер.

— Ну да? Со штопкой на локтях?! — возмутилась Агата.

— Локти не обязательно совать в объектив, можно их спрягать. Мне кажется, он прав. В свитере ему лучше всего.

__ Что ты! Он в нем похож на бездомного бродягу. Неужели мама разрешила?

— Мама считает, что он должен надеть папину рубашку. Синюю, с тремя пуговками.

— Хм… — задумалась Агата. — Не уверена, что папа согласится.

— А я думаю, согласится. Папа тоже очень волнуется из-за этого выступления.

— Представляю, что будет твориться в классе! — рассмеялась Агата. — Все, конечно, прилипнут к телевизору, никто не упустит случая полюбоваться нашим драгоценным братцем с экрана. Хоть бы только обошлось без накладок. Помнишь, как не повезло дяде Томеку?..

Да, я прекрасно помнила, как дядя Томек выступал с рассказом о рациональном оборудовании двухкомнатных квартир. Выступление должно было сопровождаться демонстрацией фильма, но кто-то что-то перепутал, и вместо нужной пленки прокрутили другую, об архитектуре современных коровников. С тех пор дядя Томек стал самым популярным в стране специалистом по интерьеру.

— Ох, боюсь, Ясек выкинет какой-нибудь номер перед телекамерой и опозорит всю нашу семью, — зловеще предрекла Агата. — Я сама вчера слыхала, как Генек Крулик предлагал ему пари на двадцать злотых. Представляешь, какая это куча денег?

— А что Ясек должен сделать за эти деньги? — спросила я. Эта новость меня, надо сказать, встревожила. Моего брата хлебом не корми, только дай с кем-нибудь побиться об заклад.

— Генек пообещал выложить двадцатку, если Ясек покажет ему язык.

— Ну и пусть показывает, подумаешь…

Агата посмотрела на меня с состраданием.

— Ты что, рехнулась? Язык-то нужно показать по телевизору! Перед камерой!

Я почувствовала, как волосы зашевелились у меня на голове.

— И что же Ясек? — со страхом спросила я.

— Сказал, что подумает. «Цена, говорит, подходящая, стоит рискнуть!»

— Да он спятил!

— Он всегда был ненормальный! — подхватила Агата. — Увидишь, он клюнет. Наш брат к деньгам весьма неравнодушен.

— Не сделает он этого! — возразила я. — Хотя бы из-за родителей. Я попытаюсь с ним поговорить, но все равно он не решится, вот увидишь!

— Лучше ничего не говори! Ты же знаешь, какой он! Если попросить его этого не делать, он непременно назло возьмет и высунет свой мерзкий язык. Он всегда поступает наоборот. Умоляю, не вмешивайся!

Меня прямо-таки в жар бросило. Агата, немного помолчав, вдруг жалобно спросила:

— Как ты думаешь, выпрут Ясека из школы, если он это сделает?

— Он этого не сделает! — сказала я, постаравшись, чтобы мой ответ прозвучал как можно более убедительно.

Хотя я почти не сомневалась, что Ясек способен выкинуть такой номер. В особенности если Генек Крулик отвалит ему за это двадцатку. Ясек, конечно, обладает кое-какими чертами Ромео и на свет появился в пятницу, но теоретически он во многом подходит под категорию «родившихся в воскресенье». Например, он без зазрения совести берет у мамы пять злотых за мытье окон, хотя вся семья его за это осуждает.

— Пани Капустинской мама платит пятьдесят злотых, — защищается Ясек, — а я беру всего пятерку. Выходит, мама на этом деле зарабатывает сорок пять злотых. Не понимаю, чем вы недовольны? Нужно радоваться, что столько денег остается в доме.

— Мог бы то же самое делать за спасибо, а не за деньги! — негодует Агата. — Это должно быть твоей обязанностью! Постыдился бы!

— «Постыдился бы, постыдился бы»! — передразнивает ее Ясек. — Чего мне стыдиться, когда я отваливаю маме сорок пять злотых и таким образом вношу свою долю в семейный бюджет? Интересно, — переходит он в наступление, — а ты когда-нибудь хоть грош внесла?

— Я маме помогаю задаром!

— Ха-ха! За твою помощь приходится приплачивать! Ты забыла, сколько мама заплатила пани Капустинской, чтобы она отмыла пол, после того, как ты умудрилась в тридцать квадратных метров паркета вогнать четыре тюбика пасты? И у тебя еще хватает наглости попрекать меня какой-то несчастной пятеркой!

Поэтому мне кажется весьма вероятным, что Ясек не преминет воспользоваться таким прекрасным средством передачи информации, как телевидение, чтобы показать Генеку Крулику язык.

Мои опасения оказались не лишенными оснований. После обеда Агата в одной из тетрадей Ясека, откуда она что-то переписывала, обнаружила записку, с которой немедленно примчалась ко мне.

— Докатился! — воскликнула она. — На, почитай! И скажи, найдется теперь какая-нибудь сила, способная его удержать?

Я прочла.

Договор

Мы, нижеподписавшиеся, заключаем договор следующего содержания:

1. Если гр. Ян Мацеевский во время своего выступления по телевидению покажет гр. Генрику Крулику язык, гр. Генрик Крулик обязуется уплатить вышеуказанному 20 зл. (двадцать злотых) наличными.

2. Если гр. Ян Мацеевский не решится показать вышеупомянутый язык гр. Генрику Крулику, он должен будет в течение трех дней выплатить последнему сумму в 20 зл. (двадцать злотых).

3. Если из-за помех во время телевизионной передачи гр. Ян Мацеевский по техническим причинам не сумеет выполнить условия настоящего договора, договор будет расторгнут.

Подписи: Ян Мацеевский, Генрик Крулик.

Свидетели: Анджей Глендзен, Франтишек Зебжидовский

— Позови Ясека! — сказала я.

— Надеешься его уговорить? — с сомнением покачала головой Агата. — Боюсь, ничего у тебя не выйдет!

— Позови Ясека! — повторила я. — Лучше я отрежу ему кончик языка, чем позволю высовывать его перед телезрителями!

Ясек вошел ко мне в комнату, лучезарно улыбаясь.

— Чем могу служить? — спросил он.

— Сейчас узнаешь. Садись.

Он сел. Я извлекла из-под подушки вещественное доказательство.

— Если ты выкинешь что-нибудь в таком духе, Ясек, я тебе никогда в жизни этого не прощу! Умоляю, скажи, что это шутка!

Ясек ухмыльнулся.

— Никакая не шутка! Ты что, думаешь, я ему язык показать не смогу? Почему? Мне это раз плюнуть!

— Хоть бы он у тебя в глотке застрял!

— Не застрянет! — уверенно ответил Ясек. — Мало, что ли, раз я этому же Крулику его показывал? Причем, заметьте, бесплатно…

— Но не по телевизору же! Ведь все будут на тебя смотреть! И мама, и папа, и родные, и знакомые. И вся школа!

— Ну и пусть! — пренебрежительно фыркнул Ясек. — Подумаешь!

__ Послушай… — переменила я тактику. — Ты представляешь, как нам всем будет за тебя стыдно? А Генеку только потеха!

— Хорошенькая потеха! — возмутился Ясек. — Да он же мне за это заплатит! Причем немалые деньги! Целых две кругляшки.

— Это еще что за кругляшки?

— Ну, две десятки.

— Ясек… — начала я все сначала. — Ты не должен этого делать. И не сделаешь, правда?

— Не волнуйся, старуха, я это сделаю! — заверил меня Ясек, будто я только в таком обещании и нуждалась.

Я молитвенно сложила руки.

— Умоляю… — простонала я. — Умоляю тебя!

— Мне чертовски неприятно, но я вынужден тебе отказать, — ответил Ясек.

Неожиданно мне в голову пришла идея — простая и, как мне показалось, гениальная. Я вспомнила про свою сберкнижку. Я куплю Ясека!

— Я тебе дам… пять кругляшек! — сказала я. — Пять, понял? Пять! — Мне хотелось, чтобы до него дошло, какая это громадная сумма.

— Пятьдесят злотых за язык? — удивился Ясек. — Неужели не жалко?

— Не за язык, а за то, чтобы ты его не показывал, — уточнила я. — Две отдашь Генеку, а три останутся у тебя.

У Ясека, по-моему, даже дух перехватило. Он долго молчал, глядя на меня исподлобья.

— Как человек чести, вынужден отказаться! — наконец изрек он. — Крулик скажет, что я струсил. Нет, сестрица, спасибо. — И церемонно добавил: — Ценю твое великодушие, однако, увы… не могу воспользоваться.

— Если ты это сделаешь, ты никогда в жизни не услышишь от меня ни единого слова! Никогда, — пригрозила я. — Выбирай: либо я, либо твоя так называемая честь!

— Конечно, честь! — воскликнул Ясек. — Мне вечно вбивали в голову, что честь превыше всего! Папа, мама, дядя, учителя! Долбили, твердили, повторяли! А по-твоему, теперь, когда близится час испытаний, я должен бежать в кусты?

— Тот час, когда ты высунешь свой поганый язык, будет самым бесславным в твоей жизни! — закричала я совсем как Агата. — За двадцать злотых стать посмешищем — уж конечно, такое может себе позволить только «человек чести»!

Ясек помрачнел и задумался. Вдруг его осенило:

— Может быть, вам лучше не смотреть эту передачу?

— Непременно будем смотреть, — твердо сказала я. — Причем я и не подумаю волноваться. Я знаю, что ты не покажешь Крулику язык.

Ясек встал и посмотрел на меня с беспредельным состраданием.

— Покажу, сестрица… — сказал он со вздохом. — Не могу я подвести своих болельщиков, пойми…

Сказал, повернулся и пошел было к двери, но тут я нанесла ему удар в спину.

— Интересно, — выпалила я, — что по этому поводу скажет Клаудиа…

Видимо, удар достиг цели, потому что Ясек втянул голову в плечи.

— У нее есть чувство юмора, — неуверенно ответил он.

— У меня тоже, — напомнила я. — Но, кроме того, у меня есть чувство собственного достоинства, которое у тебя начисто отсутствует. Желаю тебе, чтобы Клаудиа в этом смысле не была на меня похожа…

Мы с Агатой решили ничего не говорить родителям. Если Ясек высунет язык, мы постараемся убедить их, что это он облизнулся от волнения.

На следующее утро мы ни о чем другом не могли думать. У Агаты нос распух еще больше, чем накануне, да и у меня кости болели сильнее обычного.

К обеду пришел дядя Томек, к счастью, один, без Лили.

— Слава тебе господи! — с облегчением вздохнула Агата. — Если б Лиля сегодня увидела нашу семейку, она бы решила, что мы все с приветом. И не видать ее тогда дяде Томеку как своих ушей!

Я слышала, как родители снаряжали Ясека. Он покорно позволил облачить себя в папину рубашку с отложным воротником и тремя пуговками, к которой мама пришила голубую школьную эмблему[4], смиренно выслушал красноречивые напутствия дяди Томека.

— Запоминай хорошенько все, что тебе говорит дядя, — требовала мама. — Если не считать эпизода с коровником, его выступление прошло очень удачно!

«Ничего удивительного, — подумала я про себя. — Небось у него в кармане не лежал договор с Генеком Круликом».

Со мной Ясек даже толком не попрощался. Сунул нос в дверь и пробормотал что-то вроде: «Ну, пока!» — да и об этом я скорее догадалась, чем услышала. А потом все перебрались ко мне в комнату, и папа включил телевизор. Мы посмотрели мультфильм, рекламную передачу про кофе «мараго», прослушали песню, получившую премию на последнем фестивале в Сопоте. Наконец наступила долгожданная минута. На экране появился спортивный комментатор Мрозик и объявил, что сейчас представит нам юных спортсменов из клуба «Варс» — лучших среди лучших, самый, можно сказать, цвет спортивной молодежи.

Самый, можно сказать, цвет спортивной молодежи сидел за столом; физиономии у лучших среди лучших были довольно-таки растерянные. Юниора Ясека Мацеевского нам можно было не представлять, мы его сразу увидели, он сидел рядом с Мрозиком и весьма глупо улыбался.

— Ах, какой он фотогеничный! — обрадовалась мама. — Правда, Ясек очень фотогеничный?

Папа удовлетворенно хмыкнул.

— Да, вполне… — сдержанно сказал он.

— Я же ему говорил, чтобы смотрел в объектив, а он куда уставился? — разволновался дядя Томек.

— И как мило улыбается, — восторгалась мама, любуясь дурацкой ухмылкой моего братца.

— Кретинский вид! — воскликнула Агата.

— Ну зачем ты так, Агатка! — укоризненно сказала мама. — Как тебе не стыдно?

Я смотрела на Ясека и представляла себе, как в соседнем доме замерли в ожидании Генек Крулик и болельщики. Но вскоре у меня у самой замерло сердце, потому что Ясек вдруг беспокойно завертелся на стуле и прикрыл рот ладонью. Нетрудно было догадаться, что он ни на минуту не забывает про свой язык и только ждет удобного случая, чтобы его высунуть. Краем глаза я заметила, что Агата закрыла лицо платком — видимо, ее нервы были на пределе.

— Он высунет… — шепнула она мне на ухо. — Вот увидишь, высунет…

— Боюсь, что ты права… — беззвучно ответила я.

Спортивный комментатор Мрозик в эту минуту беседовал с юным спринтером по имени Казимеж Вторек. Ясек положил обе руки на стол и отважно взглянул прямо в объектив. Поскольку он сидел рядом с Втореком, его было прекрасно видно. Я затаила дыхание — кажется, в самое время, потому что Ясек открыл рот, правда, едва заметно, но я-то знала, зачем он это сделал! Прошла еще минута, и между зубами показался кончик языка. Но, видимо, Ясек решил, что нужный момент еще не наступил, потому что он только легонько облизал губы.

— Бедняжка, — сокрушенно вздохнула мама. — У него в горле пересохло от волнения.

У меня тоже пересохло в горле. Насколько я понимала, у Агаты тоже. Может, только один-единственный Генек Крулик чувствовал себя превосходно, потому что у Глендзена и Зебжидовского, как мне казалось, тоже должно было пересохнуть.

Мрозик занялся девочкой со смешными, торчащими в разные стороны косичками, а Ясек снова приоткрыл рот.

— О боже, — простонала Агата.

— Не волнуйся, Агатка, — успокоила ее мама, — Ясек не ударит в грязь лицом.

Ясек прикусил нижнюю губу, должно быть опасаясь, как бы язык по собственному почину не вывалился изо рта раньше времени. Девочка с косичками не могла правильно выговорить слово «скоординировать». Она несколько раз повторила: «кондинировать, корнидировать», наконец отчаявшись, махнула рукой, смущенно улыбнулась и поехала дальше. Оказалось, что ей труднее всего скоординировать движения на старте. Но вот Мрозик перевел взгляд на Ясека.

— А теперь мы вам представим Ясека Мацеевского.

Ясек мотнул головой, как гусь, проглотивший галушку. Это должно было обозначать поклон.

— Кажется, ребята в школе зовут тебя «Бамбук». Это верно?

— Верно, — признался Ясек.

— Может быть, ты нам расскажешь, откуда взялось такое прозвище?

— Бамбук — это растение из семейства злаков, — бодро начал Ясек. — Встречается в азиатских тропиках и субтропиках. Характерно, что его молодые побеги растут с огромной скоростью, чуть ли не метр в сутки…

— Ха, ха, ха, — радостно рассмеялся спортивный комментатор. — Вот в чем секрет! — И, повернувшись к телекамере, объяснил нам: — Дело в том, что у Ясека рост метр восемьдесят восемь…

— Малость прибавил! — воскликнула Агата. — И вообще, что за чепуха! Если бы Ясек рос где-нибудь в азиатских субтропиках со скоростью один метр в сутки, то к пятнадцати годам… минутку… Триста шестьдесят пять на пятнадцать… это выходит три тысячи шестьсот пятьдесят плюс тысяча восемьсот двадцать пять всего… ну да, почти пять с половиной километров!

— Тише, Агатка! Я не слышу, что он говорит! — прикрикнула мама.

— Как ты сочетаешь спорт с учебой? — бестактно поинтересовался Мрозик.

— Э-э-э… — замялся Ясек. — Нужно, конечно… я понимаю, что должен лучше, но… — Он посмотрел прямо в объектив и послал обворожительную улыбку всему педагогическому коллективу, который, ясное дело, затаив дыхание ждал у телевизоров его ответа. — Но я стараюсь. Зато, — вдруг оживился Ясек, — моя сестра — мы с ней близнецы — лучшая ученица в нашем классе.

— Идиот! — рявкнула Агата. — Какого черта он меня припутывает! Нашел, чем хвастаться — моими пятерками! Пусть лучше расскажет про свои двоечки!

— Это замечательно! — порадовался комментатор Агатиным успехам. — Поздравляю тебя…

— Агата, — подсказал Ясек.

— Агата, — повторил Мрозик и улыбнулся, продемонстрировав телезрителям все свои ослепительные тридцать два зуба.

— Ох, до чего же он красив! — прошептала моя сестра, бросив на Мрозика восхищенный взгляд.

— Правда? — обрадовалась мама. — Ему очень идет папина рубашка!

Тем временем комментатор уже представлял нам юного рекордсмена в тройном прыжке, будущую гордость польского спорта. Ясек поудобнее уселся на стуле. Теперь, когда официальная часть осталась позади, он мог спокойно заняться своим личным делом, касающимся только его и Генека Крулика. Но в ту самую минуту, когда в глазах у него зажглись опасные огоньки, указывающие, что он уже «скорнидировал» свои намерения с действиями, девочка с косичками дернула его за рукав. Он посмотрел на нее, а она, глядя прямо перед собой и вроде бы даже не обращая на него внимания, отрицательно покачала головой. Ясек помрачнел и опустил глаза.

— Чего она к нему лезет? — ахнула мама. — Ну и нахальные стали девчонки!

— А кто это, собственно говоря? — спросила я. — Кто-нибудь расслышал ее фамилию?

Оказалось, что никто не расслышал. Агата, нагнувшись к моему уху, нехотя призналась:

— Я ее знаю, это Клаудиа, дочка нашей учительницы по обществоведению… Понимаешь теперь, кому мы обязаны единственной пятеркой Ясека. Большого интереса к предмету я у него, правда, не замечала — уроки он учит только, чтобы не осрамиться перед Клаудией.

И опять у Агаты в голосе зазвенела злобная нотка, что ужасно на нее непохоже. Ну что ж. Ясек не показал Генеку Крулику язык, следовательно, проиграл пари. Но сделал он это не ради нас, а ради Клаудии. Я понимала Агату, понимала отчего ей стало обидно, почему вместо благодарности девочке со смешными косичками она почувствовала к ней неприязнь. Я и то подумала со злорадством: раз так, Ясек у меня ни гроша не получит, пусть как хочет, так и добывает деньги, чтобы отдать долг. Пусть сам выкручивается, если для Клаудии сделал то, чего не захотел сделать ни для кого из нас!

Передача закончилась. Все перешли в другую комнату, где мама накрыла стол к ужину. Я осталась одна и задумалась, рассеянно ковыряя ложкой творог. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я начала внимательно, словно со стороны, присматриваться к своим домашним, и что же из этого получилось? Пока я только растерялась. Оказывается, я не знаю, какие они на самом деле. Взять хотя бы Ясека! То он умудряется меня так растрогать, что я готова ему простить все его недостатки, а то приводит в бешеную ярость, и я забываю про всё, что в нем есть хорошего. Если это называется «сестринскими чувствами», то я б сказала, что они весьма противоречивы.

И вообще: заслуживает ли пятерки по обществоведению пятнадцатилетний парень, который за жалкие двадцать злотых готов показать язык миллионам телезрителей?! И при этом утверждает, что не может себе позволить такую роскошь, как общественная работа. Нет, клянусь, больше кола он никак не заслуживает!

Визит старого маразматика

Я чувствую себя, как пес на льдине посреди Вислы в половодье. И все из-за пани Капустинской. Генеральная уборка, которую она затеяла, приобрела характер стихийного бедствия. Мебель отодвинута от стен, занавески сняты, моя кровать переехала на середину комнаты, а на душе у меня тоскливо, хоть плачь. И дело тут не в мамином пристрастии к сверкающим полам. На сей раз уборку устроили по случаю предстоящего визита одного старикашки — директора учреждения, в котором работает папа.

— Зачем папа его пригласил? — удивилась Агата.

— Так нужно было, Агатка! — с таинственным видом объяснила мама.

— Он не должен был этого делать, — уверенно заявила моя сестра. — Это пахнет подхалимажем.

— Ничего подобного! Я же тебе говорю: так получилось…

— Тогда чего ради вы из кожи вон лезете? Почему, когда мы ждем пана Маевского или пани Трущик, никому не приходит в голову переставлять шкафы, стирать занавески и наводить порядок на книжных полках?

— Почему? Видишь ли, Агатка, когда приходят старые знакомые, это одно, а тут директор. Как-никак он папин начальник и… — Мама замялась, и конец фразы повис в воздухе.

— И что же? — допытывалась Агата.

— Ну и неловко приглашать его в дом, где все вверх ногами!

— А пани Трущик, выходит, можно пускать в неубранную квартиру, да? — взбунтовалась Агата. — Это же нелогично, мама! Скорее пани Трущик сунет нос под диван, проверить, нет ли там случайно пыли, чем этот старый маразматик!

— Агата, как тебе не стыдно! — рассердилась мама. — Разве можно так говорить о пожилом человеке! Никакого уважения к старшим…

— Папа его только так и называет, — невозмутимо разъяснила моя сестра. — Я сама слышала: «Этот старый маразматик опять срезал у меня половину премии!» Вот что он сказал. А слово, как известно, не воробей…

— Ну, знаешь ли… — повысила голос мама, — ты, кажется, начинаешь вмешиваться не в свои дела. Лучше помолчи! И изволь, когда он придет, вести себя прилично.

— Ну а как же иначе! — успокоила маму Агата. — С виду мы с Ясеком прелестные двойняшки. Трогательные братик и сестричка. Можешь быть совершенно спокойна — мы будем мило улыбаться пану директору!

Тут мама не выдержала и отправила Агату в ванную. Пришлось ей, бедняжке, часочек там посидеть, наполняя ванну слезами.

— Какое гнусное лицемерие! — сказала она мне позже. — Все во мне кипит и клокочет от возмущения.

— Папа всего один раз в сердцах назвал его старым маразматиком, — втолковывала я Агате. — Ты, когда волнуешься, тоже можешь наговорить невесть чего. Верно? Например, про Малгосю. Хотя она твоя близкая подруга.

— Но я ковры ради нее не выколачиваю.

— Когда должен прийти пан Маевский, ковры тоже никто не выколачивает, ты сама только что сказала. Лучше вспомни, что с тобой творилось перед приходом вашей классной руководительницы. Как ты металась по квартире и с перепугу даже привела в порядок аптечку.

— Ты права, — призналась Агата. — В таком случае все это еще омерзительнее! Да, противно и омерзительно, когда ради одних наводится порядок, а ради других нет…

Трудно сказать, так ли уж это омерзительно, но пока что я под рев пылесоса плыву на своей кровати среди бушующей стихии и настроение у меня препоганое.

В тот день Ясек привел с собой Анджея Глендзена. Пани Капустинская выставила их из комнаты родителей, где собиралась натирать пол, и они ввалились ко мне. Глендзен, присев на подоконник, внимательно оглядел голые стены и заявил:

— Шикарная у вас хата!

— Квартира неплохая, но нам в ней тесновато, — ответила я.

— У нас тоже ничего квартирка. И на тесноту вроде раньше никто не жаловался, не знаю, как будет теперь, когда у меня родится ребенок…

— У тебя родится ребенок?.. — переспросила я, широко раскрыв глаза. — Что ты мелешь?

— Я говорю: когда у меня родится ребенок, у нас сразу станет чертовски тесно. Ребеночку ведь нужно много воздуха, верно?

— Да, конечно, но… о каком ребеночке ты говоришь?

— А откуда мне знать? Какой родится… — Глендзен пожал плечами и посмотрел на меня с жалостью, которой я, кажется, не заслужила. — Впрочем, существуют всего две возможности, — снисходительно объяснил он мне, как последней дурочке, — или мальчик, или девочка.

— Его маму вчера увезли в роддом, — вмешался Ясек. — Но пока еще ничего не родилось, мы только что там были.

— В роддоме?

— Ну да, — подтвердил Глендзен. — У нас не было физры, и Ясек пошел со мной за компанию.

Мы немного помолчали. Потом Глендзен сказал:

— Я вчера купил ванночку. А сейчас пойду за пеленками. Как ты думаешь, десятка хватит?

— Я с тобой, — вызвался Ясек. — Но, кажется, нужно еще какое-то барахлишко?

— У нас всего полно. Ползунки, распашонки… только пеленок маловато — эти детки, говорят, писают с утра до ночи.

— Это точно, — подтвердил Ясек таким тоном, будто сам вырастил по крайней мере пятерых.

— Послушай, Анджей… — не удержалась я. — А где же папа?..

— Папы нету. Его забрили…

— Забрили?

— Ну да. Призвали на военную службу, — снисходительно объяснил Глендзен и тяжело вздохнул: — Все на мою голову… Как бы только не было родовой травмы! Я рождался двое суток, — с гордостью поведал он и скромно добавил: — Но обошлось без последствий.

И снова уставился на мои унылые стены. А немного погодя сообщил:

— Купать малыша будет пани Шпулек.

— Почему? — удивился Ясек.

— Ну, первые дни мама, наверно, будет еще плохо себя чувствовать? — Анджей вопросительно посмотрел на меня.

— Безусловно, — подтвердила я.

— А ты сам, что ли, не можешь выкупать ребенка? Соседку нужно просить? — возмутился Ясек.

— Один я не возьмусь… — нахмурился Анджей. — Мне не справиться.

— Хочешь, я буду купать? — великодушно предложил Ясек. — Лишь бы родился.

— Ты в своем уме? — крикнула я.

— А что? Тоже мне, великое дело! Поставил мальца в ванночку, намылил, прополоскал, и готово!

— Новорожденного? Поставил? Да ты что! — воскликнул Анджей. — Он же на ногах не удержится!

— Точно… — спохватился Ясек.

В комнату ворвалась пани Капустинская.

— А ну, марш отсюда! Уходите! — закричала она, размахивая тряпкой. — Я буду натирать пол.

— Пошли, — пробормотал Ясек, стаскивая Глендзена с подоконника. — Пойдем к тебе, пора кончать дела.

— Какие дела? — поинтересовалась я.

— Мы убираемся, — ответил Анджей уже с порога. — Я мою окна, а Ясек переставляет мебель.

И они ушли.

— Дома ни за какие коврижки его не заставишь… — заворчала пани Капустинская. — А у Глендзенов — пожалуйста, задарма будет делать то, за что мать должна мне деньги платить. А это чего? — спросила она, поднимая с пола пухлый конверт. — Что-нибудь нужное?

В конверте лежало письмо, которое Агата вчера вечером написала Ане.

— Нужное.

Я уже читала это письмо, Агата показывала его мне сегодня утром, но теперь я еще раз перелистала исписанные странички.

Дорогая Аня!

Мне очень понравилось твое письмо, и я рада, что ты любишь читать. К сожалению, я не смогу тебе прислать ни одной из книжек моей сестры, потому что у нее они все только в черновиках.

Интересно, видела ли ты позавчера по телевизору выступление моего брата? Ты не представляешь, как этот мальчишка въедается нам в печенки!

Может быть, это чересчур сильно сказано, но вчера он, например, самым настоящим образом опозорил папу. Дело в том, что на телестудии Ясек был в папиной рубашке. На следующее утро мы все встали страшно поздно и как угорелые носились по квартире. Папа тоже носился как угорелый, даже побриться не успел.

Днем было очень жарко, и папа снял пиджак. Сидит он преспокойно за своей чертежной доской, корпит над очередным проектом, и вдруг в комнату входит секретарь партийной организации. Папа нам потом рассказывал, что секретарь долго смотрел на него в упор и наконец сказал: «Я прекрасно понимаю людей, которые стремятся как можно дольше оставаться молодыми, но вы, мне кажется, переусердствовали!» И тут только папа спохватился, что у него на рукаве рубашки красуется эмблема нашей школы. И стал во всех подробностях объяснять, откуда она взялась. Из его рассказа секретарю стало ясно, что у нашего Ясека нет ни одной собственной рубашки, и это вина не Ясека, а папы, потому что долг каждого отца обеспечить своего ребенка рубашкой.

И хотя секретарь с самого начала весело над папой подтрунивал, папа никак не хотел замечать его юмора. Каждое слово он воспринимал буквально — он вообще ужасно серьезно относится ко всему, что касается его детей, то есть нас. А все потому, что мы никак не можем приблизиться к идеалу, который появился в папином воображении, когда мы были еще в пеленках. Тот идеальный мальчик отпорол бы эмблему от рубашки, как только ее снял, да еще выдернул бы все до одной ниточки. Но Ясеку такое и на ум не пришло! А насчет ниточек говорить нечего. И вся эта история, так позабавившая секретаря партийной организации, послужила лишним доказательством того, что в своей роли воспитателя папа потерпел очередную неудачу.

А дома, окончательно убедившись в своем банкротстве, папа коварно попытался все самое неприятное свалить на маму. «Ты должна ему сказать… — настаивал он. — Ты обязана ему внушить. Ты воспитываешь лентяя и неряху!» А потом ему вдруг стало ужасно себя жалко. «У меня уже ничего нет своего, все он у меня отбирает, скоро потребует мой портфель и скажет, что я могу обойтись пляжной сумкой!» Тут черт меня дернул рассмеяться: я представила себе, как папа отправляется на работу с пестрой пляжной сумкой в руке. Мне бы сидеть и помалкивать — нет, захихикала. Папа почувствовал себя вдвойне банкротом, но это бы еще ничего, если б мама не решила восполнить пробел в нашем воспитании, причем немедленно. И меня отправили в ванную. Почему-то родители считают ванную единственным местом, где в нас может заговорить совесть. Спустя несколько минут меня оттуда выпустили, а мое место занял Ясек, который попытался втолковать папе, что ему хотелось появиться перед телезрителями в свитере и, следовательно, вся вина за неотпоротую эмблему целиком ложится на маму. Тогда мама взорвалась, как испорченный кинескоп. Ясек просидел в ванной еще меньше, чем я, ибо его роль в истории с эмблемой была столь очевидна, что для объективного признания вины ему потребовалось не более нескольких минут затворничества; таким образом, его путь в Каноссу оказался недолог, по прибытии же на место он застал там, кроме римского папы, еще свою сестру Агату. Кстати, наш папа в роли Григория VII был просто великолепен.

Ты спрашиваешь, неужели мне действительно не нравится ни один мальчишка. Мне нравится спортивный комментатор Мрозик, но его мальчишкой не назовешь. А больше никто. Боюсь, я совершила ту же ошибку, что папа. Я выдумала идеал, с которым вряд ли кому-нибудь удастся сравниться. Моя сестра опасается, что я постепенно начну снижать свои требования. Но пока я не снижаю, может быть, потому, что не вижу, ради кого. Почти все наши девчонки влюблены в Марека Зарембу, а у меня что-то не получается. Я честно пыталась разжечь в своем сердце пламенную любовь к Мареку, но это занятие мне быстро надоело.

Знаешь, что я люблю? Вечером лечь в постель и помечтать перед сном. Я сочиняю всякие истории, в которых участвуют разные люди, придумываю для них имена, фамилии, стараюсь представить, как они выглядят. Когда мама заходит в комнату, я закрываю глаза и дышу ровно, как будто сплю. А на самом деле я смотрю свой собственный фильм, в котором мои актеры играют по моему сценарию. Когда я рассказала об этом Яне, она призналась, что ей это все знакомо. В моем возрасте она тоже любила мечтать по вечерам, да и сейчас иногда такое с ней случается… Ты не представляешь, как это здорово! Яна полагает, что эта чудесная способность исчезнет, когда мы станем старше. Что настоящая жизнь и живые люди вытеснят тех, кто существует только в нашем воображении. Как же будет тогда? Яна считает, что это целиком и полностью зависит от нас, потому что в жизни, как и в мечтах, мы сами пишем сценарии. «Только актеры, которым мы доверяем роли, могут оказаться плохими», — говорит Яна. Но ведь и актеров выбирать должны мы сами!

Тебе еще не надоело читать мои излияния, Аня? Знаешь, у тебя очень красивое имя. В отличие от моего. Одному папе оно безумно нравится. Яна и Ясек унаследовали свои имена от родителей, так что у нас в семье две Янины и два Яна. На мою долю, к сожалению, ничего не осталось, потому что родителей у нас всего двое. Впрочем, тебе я признаюсь, хотя хвалиться тут нечем. Честно говоря, меня назвали в честь козы. Да, да, я именно это хотела написать! В честь козы. Когда мой папа был маленький, он одно время жил у своего дяди в деревне, и ему приходилось пасти козу. Папа ужасно к этой козе привязался, она как будто была очень симпатичная. Звали ее Агата. Вот откуда взялось мое имя. Может быть, конечно, козе оно и подходит, но я-то не коза… В школе меня зовут Агава.

Пани Капустинская повесила занавески. Я с облегчением вздохнула: это предвещало близкий конец уборки. Почти целый час, кроме нас с ней, дома никого не было — Агата с длинным списком необходимых покупок гоняла по магазинам в поисках копченого лосося, который в этом списке занимал восьмое по порядку, но первое по значению место. У нас дома никто не любит копченого лосося, но почему-то мама глубоко убеждена, что без него не может обойтись ни один торжественный ужин. Сегодня Агата охотилась за лососем специально ради того, чтобы угодить изысканному вкусу старого маразматика. И эта печальная необходимость наполняла ее душу горечью.

— Во мне вскипает пролетарская кровь! — пожаловалась она мне перед уходом. — Точно он не может обойтись ливерной колбасой или хлебом с брынзой.

Напрасно я пыталась напомнить ей о традиционном польском гостеприимстве — пролетарское происхождение внушило Агате свои представления по целому ряду вопросов, и правила гостеприимства у нее связаны исключительно с брынзой.

Я заметила, что Агата вообще любит ссылаться на нашу бабусю — мамину маму. Все мы очень любим бабусю, а Агата вдобавок ужасно ею гордится, даже, пожалуй, кичится, как будто она у нас по крайней мере прославленный герой или известный ученый. Наша бабуся была прачкой. До войны и во время оккупации ей приходилось зарабатывать на жизнь стиркой, потому что дедушка умер, когда старшему из троих детей было восемь лет. Только после того, как дядя Томек начал работать, гора грязного белья в их доме постепенно стала уменьшаться. Потом вышла замуж тетя Инка, а за ней и наша мама. Теперь бабуся получает пенсию и живет с тетей Инкой и ее мужем. Тетя купила стиральную машину. Но в кухне у них до сих нор стоит громадная стиральная доска, сизые ребра которой потускнели от долгого бездействия. Всякий раз, когда мы приходим к бабусе, Агата отправляется на кухню, садится на белую блестящую табуретку и долго сидит, не сводя глаз со стиральной доски, точно хочет прочесть по ней историю бабусиной жизни и маминой юности. Бабуся в белоснежном переднике хлопочет на кухне, готовя для нас разноцветные бутерброды. С яичком, ломтиками помидора, ветчиной, зеленым луком, творожком и красным перцем. В руках у нее все кипит, хотя распухшие в суставах пальцы кажутся неловкими. Агата смотрит на эти искривленные пальцы, смотрит на доску, и душа ее переполняется уважением и любовью к бабусе. Мамино увлечение копченым лососем она склонна рассматривать как измену всему тому, что окружало маму в детстве. Измену бабусе и стиральной доске.

Поэтому я ни капельки не удивилась, когда Агата, вернувшись домой, ворвалась прямо ко мне с торжествующим возгласом:

— Нет нигде этого проклятого лосося! Я побывала везде, где только можно, клянусь! Как в воду канул! Правда, здорово? Если старый маразматик любит копченую рыбу, ему придется довольствоваться селедкой горячего копчения!

Агата разогрела обед. Не успели мы съесть суп, как под визгливый аккомпанемент транзистора явился Ясек.

— У Глендзена сестра, — радостно сообщил он. — Анджей на седьмом небе от счастья!

— У тебя целых две сестры, — ядовито заметила Агата, — но мне почему-то не приходилось слышать, чтобы ты по этому поводу благодарил судьбу.

— Но Глендзен мечтал о сестре, — поспешил Ясек отметить существенную разницу в своих чувствах и чувствах Глендзена. — Родилась час назад, весит три двести, длина метр пятьдесят пять!

— Метр пятьдесят пять? — изумилась я. — Да у нашей Агаты метр пятьдесят четыре! Ты что-то перепутал!

Ясек смерил Агату оценивающим взглядом.

— Хм… — буркнул он. — В самом деле, вроде чего-то здесь не так. Может, в ней всего пятьдесят пять, без метра, а? Или метр без пятидесяти пяти?

— Скорее всего пятьдесят пять, — предположила я.

— Все равно длинная, — с отцовской гордостью заявил Ясек. — Глендзен боится, как бы кроватка не оказалась мала. Он вчера ей кровать купил. Плетеную, вроде корзины.

— Если у этого несчастного младенца рост в самом деле метр пятьдесят пять, конечно, ноги будут торчать. А я не достала лосося, — похвалилась Агата.

— Здорово! — обрадовался Ясек. И вдруг схватился за голову: — Черт побери! Совсем забыл… Я же обещал папе сходить в парикмахерскую. Только баки отстригать я не буду, — твердо сказал он. — Надеюсь, старый маразматик не станет из-за моих баков срезать у папы премию!

…Старый маразматик опоздал на пятнадцать минут. Агата сидела у меня в комнате, когда в дверь позвонили. Мы услышали радостные восклицания родителей.

— Две минуты назад мама вздыхала и говорила, как бы ей хотелось, чтобы этот визит уже был позади. А теперь… Ты только послушай: «Наконец-то вы к нам выбрались, мне очень приятно…» — шипела Агата, прильнув к замочной скважине.

— Тише, еще он услышит, — одернула я ее. — Лучше расскажи, какой он из себя! Ты что-нибудь видишь?

— Вижу. Ясек помогает ему снять пальто. И улыбается, предатель! Ты бы на него поглядела… рот до ушей!

— Ты лучше про маразматика расскажи.

— Он стоит спиной. Высокий. Волосы темные, но спереди, наверно, лысый…

— Почему ты так думаешь? Ты видишь лысину?

— Видеть не вижу, но чутье мне подсказывает, что спереди у него волос маловато… — бормотала Агата. — Розы принес, в целлофане… Мама их нюхает через целлофан…

— Агата! — громко позвала мама. — Выйди, поздоровайся и поставь в воду эти дивные цветы!

Агата отпрянула от двери и подбежала к моей постели.

— Пока, сестрица, выхожу на сцену! Благовоспитанная барышня сейчас поставит цветочки в вазочку. «Ах, какие чудесные розы, мама!»

И Агата ушла, неплотно прикрыв за собою дверь.

— Здравствуйте, — услышала я сладкий голосок. И спустя минуту: — Ах, какие чудесные розы, мама!

Однако слова эти прозвучали настолько искренне, что в мою душу закралось подозрение, не подарил ли старый маразматик нашей маме в самом деле замечательный букет.

Через несколько минут на пороге появилась Агата с изумительно красивой темно-красной розой в бутылке от армянского коньяка.

— Получай одну, — сказала она. — Всего их пять. Старикашке пришлось раскошелиться, такие розы не меньше двадцати злотых штучка.

— Сам-то он хоть симпатичный?

— Кто его знает! Вроде ничего, если не притворяется. Ясек тоже иногда кажется симпатичным. Это же надо, сотню злотых выложить за цветочки!.. — вдруг вспомнила Агата. — Лучше бы принес маме пару чулок.

— Ты что, рехнулась?

— Я понимаю, это не принято. Но, надеюсь, ты не станешь спорить, что чулки маме нужнее, чем розы! Я только это хотела сказать.

— С чего ты взяла, что чулки нужнее? — рассердилась я.

— А я видела, как она сегодня не могла подобрать ни одной пары, которая имела бы приличный вид. Вот так!

— А мне кажется, розы маме нужнее, чем чулки. Именно розы! И именно так просто, ни с того ни с сего! Без всякого повода! Приходит человек и приносит розы. И плевать ей тогда на чулки, пусть хоть на всех сразу поедут петли. Неужели ты считаешь, что мама не заслужила букета роз?

— С тобой не договоришься, — махнула рукой Агата. — У тебя сегодня чересчур романтическое настроение.

— Ничего подобного. Просто я вижу в маме человека.

— Человек должен ходить в чулках, — не сдавалась Агата.

— И при этом получать в подарок розы!

— Ой, ты, кажется, меня начинаешь злить, — поморщилась Агата. — Заладила свое: «Розы, розы»! Босиком, но с розами…

— Ты напрасно лезешь в бутылку! Бунтовать стоит, когда в этом есть хоть малейший смысл. Представь, например, такую картину. Старый маразматик вызывает папу к себе в кабинет и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, товарищ Мацеевский, какие чулки носит ваша супруга — светлые или цвета загара?» А папа ему отвечает: «Понятия не имею, товарищ директор! Лучше просто вручить ей сто злотых, пусть сама себе купит!»

— Ну и что, — пожала плечами Агата. — Думаю, это было бы разумнее всего. Ты меня не переубедишь. Я считаю, что в жизни главное — трезвый взгляд на вещи. — И, закрыв глаза, повторила со вздохом: — Босиком, но с розами…

Из задумчивости ее вывело появление Ясека.

— Агата, мама зовет! Покажешь пану директору свои рисунки.

— Превосходно. А потом спою ему песенку под собственный аккомпанемент. Только для этого тебе придется сбегать к Малиновским, одолжить у них на часок пианино! — злобно прошипела Агата.

— Не валяй дурака, он потрясный мужик! К тому же каждое воскресенье играет в теннис. Представляешь, Яна, он учился в школе вместе со спортивным комментатором Мрозиком. Десять лет просидел с ним за одной партой.

Когда Агата с Ясеком ушли, я развернула было газету и сразу ее отложила. Как же так?! Если старый маразматик в самом деле сидел на одной парте с Мрозиком, ему не может быть больше тридцати двух, ну от силы — тридцати пяти лет!

— Мама! — крикнула я, внезапно почувствовав острую необходимость получить достоверные сведения. — Мама!

Спустя несколько минут дверь приоткрылась и вошла мама. Вид у нее был довольно растерянный. Видимо, события развивались вопреки намеченному ею плану.

— Мама, он, наверно, вовсе не такой уж старый! — воскликнула я. — Не может он быть старым, если учился вместе с Мрозиком!

— Он не старый… — подтвердила мама. — Он совсем молодой. Даже… — почему-то заколебалась она, — даже, пожалуй, чересчур. Знаешь, чем они с Ясеком сейчас занимаются?

Я не знала.

— Сидят на ковре и играют в железную дорогу. Разложили по всей комнате рельсы, вытащили все вагончики, стрелки, семафоры. Агата гудит у него над ухом, как заправский локомотив… Когда я пригласила его к столу, он посмотрел на меня бессмысленно, прямо как Ясек, и сказал: «Сейчас, сейчас, еще минуточку…»

— А что папа на это?

— Ничего. Предложил выпить по рюмочке, но в ответ услышал примерно то же самое: «Одну секунду, одну секунду! Будьте добры, уберите ногу, мне нужно здесь проложить рельсы…» Ну ладно, попытаюсь все-таки уговорить его сесть за стол!

Не успела мама закончить, как в комнату пошел Ясек, волоча за собой старого маразматика. Следом за ними пулей влетела Агата. Маразматик весело, как старому приятелю, протянул мне руку.

— Привет! — сказал он. — Ясек поклялся, что вы не рассердитесь, если мы сюда заглянем…

Ну как я могла сердиться! Напротив, я почему-то очень обрадовалась.

— Садитесь, пожалуйста, — смущенно предложила я.

Маразматик прочно уселся в кресло, к явному ужасу мамы, которая предпочла бы увидеть его за накрытым столом.

— Сразимся в теннис, когда вы поправитесь? — спросил он. — Я играю довольно скверно, но зато с большим энтузиазмом. Согласны?

О боже! Согласна ли я? Пять минут назад я и подумать не могла о чем-либо подобном. Но сейчас…

— Конечно! — ответила я. — Только вот не знаю, когда я понравлюсь.

— О, не сомневаюсь, что очень скоро! — воскликнул он с такой убежденностью, что и я вдруг поверила в близкое выздоровление.

— Вы любите копченого лосося? — неожиданно спросила Агата и подарила гостю самую чарующую из своих улыбок.

— Обожаю!

— Какая досада! Я полгорода обегала и нигде его не нашла! — В голосе Агаты прозвучало такое искреннее отчаяние, что старый маразматик поспешил ее утешить:

— Не беда, обойдемся без лосося. Стоит ли из-за этого огорчаться!

Но огорчаться стоило. Маразматик заслуживал лосося, теперь мы с Агатой в этом не сомневались. И порядка в доме заслуживал. И чтобы Ясек подстригся. Благодаря ему мы поняли, что нельзя судить о человеке, когда его не знаешь. Конечно, мы и сейчас не настолько хорошо его узнали, чтобы составить окончательное мнение. Прежде чем оценить человека, его необходимо проверить — так, как мы проверяем решение задачи на контрольной по математике, действие за действием, потому что главное проявляется не в словах и не во внешнем виде, а в поступках, в действиях. Интересно, понимает ли это Агата?

Портки для Робин Гуда

Агата вернулась из школы мрачная, как туча.

— У тебя неприятности? — спросила я.

— Неприятности! — фыркнула Агата. — Если это можно назвать неприятностями…

— Что же все-таки случилось?

Агата присела на край кровати, вытянула ноги и углубилась в созерцание кончиков своих туфель.

— Этот идиот снова рылся на помойке, — дрожащим голосом наконец проговорила она.

— А какое тебе дело до щенка Дзенгелевских? — удивилась и. — Пускай роется на здоровье!

— Если б это был щенок Дзенгелевских, я бы на него даже внимания не обратила.

— Чья же это была собака?

— Наша, — гробовым голосом изрекла Агата.

— У нас нет собаки!

— Зато у нас есть брат! Который лазит по помойкам. Я видела собственными глазами. Когда мне вчера Ханка об этом сказала, я ей не поверила. Подумала, что это ее очередная дурацкая шуточка. А сегодня я сама убедилась. Ясек рылся в мусорном ящике.

— Что ему там нужно?

— Понятия не имею.

— Ты не спросила?

— Спросила. Я говорю: «Ты что тут ищешь?» А он мне: «Вчерашний день, вот что. Ты бы лучше за собой последила!» Осторожно, Яна, тебе нельзя делать резких движений!

Легко сказать: не делай резких движений. Как я могу лежать спокойно, когда, может быть, в эту самую минуту мой брат роется в помойке, куда выбрасывают мусор все жильцы нашего дома!

— Позови его! Выгляни в окошко и позови!

Агата подошла к окну и посмотрела вниз.

— Идет… Чего-то раздобыл, вон как портфель раздуло.

— Я ему сейчас покажу! — прошипела я, чувствуя, как меня начинает душить злоба.

Хлопнула входная дверь. Я окликнула Ясека:

— Зайди ко мне!

— Привет! Как ты себя чувствуешь?

— Что у тебя в портфеле? — ледяным тоном спросила я.

— Как что? Учебники.

— А кроме учебников?

Ясек смерил Агату уничтожающим взглядом.

— Уже успела накапать? Ну и язычок у нашей драгоценной сестрицы!

— Что у тебя в портфеле, кроме учебников? — не сдавалась я. — Что тебе понадобилось на помойке? Как тебе не противно рыться в грязи!

— Противно, но что поделаешь? К сожалению, в нашей семье нет алкоголиков! Приходится добывать бутылки на помойке.

— На что тебе нужны бутылки?

— Мне деньги нужны, ясно? А бутылки я сдам…

— Зачем тебе деньги?

— Заплатить долг чести. Ты что, уже забыла? Я должен Крулику двадцать злотых. Если считать сегодняшний улов, я, кажется, набрал сколько надо. Агава, ты алгебру сделала? Нет еще? Поторопись, пожалуйста, чтобы я успел списать, а то вечером у меня не будет времени.

— Ты слыхала? Домашнее задание сдуть у него не хватит времени! Фигушки! Сделаю, когда захочу.

— Ну ладно! Но учти — это не по-товарищески, — пожал плечами Ясек. Он встал и подхватил свой непомерно раздутый портфель. — Пойду сдам стеклотару. Если меня кто спросит, буду через пятнадцать минут. А после обеда у меня собрание.

— Какое еще у него собрание? — спросила я у Агаты, когда Ясек ушел.

— Понятия не имею. Он мне не докладывает.

Мне он тоже не докладывает. И маме. И папе тоже. Наверно, он вообще ни с кем не делится. Пожалуй, больше всего о нем знает Анджей Глендзен. А может быть, та бегунья с косичками, Клаудиа?.. Так или иначе, мы весьма смутно себе представляем, каков наш Ясек за стенами этого дома.

— Никто из ваших ребят ничего сегодня не говорил? — спросила я у Агаты.

— Не знаю, не слыхала. И объявлений вроде в школе не вывешивали.

— Тогда почему же у Ясека собрание? И где?

— Может, в спортклубе? — предположила Агата.

— В спортклуб он ходит на тренировки. А тут он ясно сказал: «У меня собрание».

Мне стало не по себе. Вдруг над самой моей головой зазвонил телефон. Я подняла трубку.

— Алло!

Ответом было молчание. Я сказала «алло» еще раз. Тишина. И только спустя, наверно, полминуты странный, писклявый голос прозвенел мне в ухо:

— Ясек дома?

— Нет его.

— А-а-а… Нет… Что же делать?.. Он велел мне позвонить…

— А кто говорит?

— Это я. Из шайки.

— Из какой шайки?

— Ну, из такой… обыкновенной…

Голос в трубке мог с равным успехом принадлежать как девчонке, так и мальчишке. Я решила установить пол своего собеседника, задав нехитрый вопрос:

— Как тебя зовут?

— Груша.

Ну и ну! Груша мог быть мальчик, но могла быть и девочка.

— Какая Груша? — тупо спросила я.

— Обыкновенная! — ответили в трубке с вполне понятным раздражением. — Шеф ничего не велел передать?

— Шеф? — обмерла я. — Ты имеешь в виду Ясека?

— Ну да.

— Нет, ничего не велел…

— Тогда, может… это… может… — забормотали в трубке. — Скажите шефу, чтоб не беспокоился. Портки для Робин Гуда будут.

— Для какого Робин Гуда?

— Обыкновенного, какого еще!

Все у них обыкновенное: и шайка, и Груша, и Робин Гуд. Только, к сожалению, я никак не могла уразуметь, что общего между их шайкой и Грушей, а также между Грушей и Робин Гудом. Должно быть, когда я положила трубку, у меня было совершенно идиотское выражение лица, потому что Агата испуганно спросила:

— Что случилось?

— Не знаю. Ты не слышала, Ясек никогда не упоминал ни про какую шайку?

— Про шайку? Нет, не слышала, — ответила Агата, и глаза у нее стали круглые, как плошки. — Ну, теперь-то Ясек наверняка вылетит из школы. Если только выяснится, что он связался с какой-то шайкой, — как пить дать вылетит! — зловеще предрекла она.

— Постарайся вспомнить, — настаивала я. — Может, ты хоть краем уха слыхала…

— Даже краем уха не слыхала, — категорически заявила Агата. — Такое я бы запомнила. Как-никак шайка! Это тебе не фунт изюма.

«Да, верно, это не фунт изюма», — подумала я, и мурашки забегали у меня по спине.

— Куда же он пропал? — вдруг встревожилась Агата. — Пятнадцать минут давно прошли.

— Я уже начинаю жалеть, что не дала ему денег расплатиться с Круликом. У меня они есть, я спокойно могла бы это сделать… — вздохнула я.

— Вот еще новости! — возмутилась Агата. — С какой стати? Пожалуйста, ничего ему не давай. В другой раз не станет заключать дурацкие пари.

— Ты, случайно, не посещаешь занятий в «университете для родителей»? А то, я гляжу, стала рассуждать как большая…

— Могу вообще ничего не говорить. Но если б мама так сказала, ты бы с ней согласилась.

Агата извлекла из корзинки знаменитый стокилометровый шарф, клубок шерсти и спицы и с обиженным видом погрузилась в свое излюбленное занятие.

— Так уж мне, видно, на роду написано… — вздохнула она. — Что бы я ни сказала, никто не желает принимать мои слова всерьез. Иной раз просто реветь хочется от досады, в особенности если я точно знаю, что я права! Но этого никто никогда не признает, никто! И в результате я же остаюсь в дураках! Ясек тебе не рассказывал, что случилось вчера в школе?..

— Ничего он мне не рассказывал.

— Тогда послушай. Конечно, если тебе интересно…

Я посмотрела на часы. С тех пор как ушел Ясек, прошло двадцать пять минут.

— Он, наверно, полетел к Генеку отдавать деньги! — предположила Агата. — Не волнуйся, сейчас вернется. И еще будет нас уверять, что отсутствовал всего двенадцать минут!

— Ладно, рассказывай, что там у вас случилось, — сказала я, немного успокоившись, потому что на этот раз Агата, кажется, в самом деле была права.

— Это очень грустная история. Такая грустная, что просто плакать хочется… — начала Агата.

История, от которой плакать хочется

Ты, конечно, не раз слыхала про Мирку Трачик. Эту Мирку у нас в классе никто не любит по одной простой причине — любить ее невозможно. Есть в ней что-то ужасно несимпатичное. Мы с Малгосей часто задаем себе вопрос, в чем же тут секрет, но пока еще не пришли ни к какому выводу. Так вот, печальная история, которую я собираюсь тебе рассказать, имеет прямое отношение к Мирке. Дело было так: вчера у нас отменили польский. У нашей учительницы, пани Рудзик, заболел ребенок, и она взяла бюллетень. Никто из нас этому младенцу зла не желает, но все страшно обрадовались, что польского не будет, потому что как раз приехал румынский цирк и нам, само собой, не терпелось поглядеть на зверей, пока их не загнали за ограду.

Мы уже собрали портфели — польский по вторникам у нас на последнем уроке, — когда в класс влетел Франек Зебжидовский и завопил:

— Люди добрые! Если хотите увидеть индийских слонов, советую поторопиться. Географичка велела передать, что сейчас к нам придет! А кто смоется, получит по географии пару! — честно предупредил Франек и, схватив под мышку портфель, добавил: — Тому, кто остается, рекомендую предложить свои услуги румынскому цирку в качестве дрессированного поросенка!

Меня лично индийские слоны не интересовали, но мне ужасно хотелось посмотреть на черных пуделей. Иська их видела, когда шла в школу. Пудели гоняли по площадке и выкидывали всякие штучки; особенно они стараются, когда кто-нибудь из прохожих остановится и немножко полает. Из окон нашего класса было видно, что румыны уже почти закончили ставить ограду, а это означало, что вот-вот путь к пуделям будет отрезан. Поэтому я сунула в сумку учебник по литературе и, мысленно пожелав здоровья малышу пани Рудзик, кинулась к двери, возле которой уже была дикая толчея и адский шум, потому что Франек трубил как целое стадо слонов, а Иська лаяла, хотя черные пудели вряд ли могли отсюда ее услышать.

Вся беда была в том, что дверную ручку заело и мы не могли выйти в коридор. Ясек пытался открыть замок отмычкой, а те, кто толкались поблизости, молотили его по спине, точно это могло помочь. И тут я обратила внимание на Мирку Трачик. Она стояла рядом со мной с сумкой через плечо и тупо глядела в пространство. Заметив, что я на нее смотрю, она сказала:

— Придется мне остаться на второй год…

— Это почему? — удивилась я.

— Географичка предупредила, что, если я схвачу еще одну пару, она меня не аттестует.

— Это она только так говорит! — попыталась я утешить Мирку. — А как дойдет до дела, все утрясется! Увидишь.

— Нет, — ответила Мирка. — Она сказала, что еще одна двойка, и я лишаюсь последней возможности… И маме моей повторила то же самое.

Признаться, после этого разговора мне почти совсем расхотелось видеть черных пуделей, но я подумала, что от индийских слонов класс так легко не откажется.

— Послушайте! — завопила я что было мочи. — Послушайте, давайте останемся, потому что…

Я еще что-то кричала, но ни одна душа меня не услыхала, такой поднялся галдеж.

Тогда я вскочила на скамейку в надежде хоть как-то привлечь к себе внимание. И заорала во все горло:

— Если Мирка Трачик удерет, ее оставят на второй год! Слышите? Мирка останется на второй год, потому что географичка влепит ей пару!

Меня услышал Богдан Кмицик.

— Ну и пусть сидит в классе, никто ее насильно за собой не тащит, — сказал он.

Я посмотрела на Мирку.

— Оставайся, — сказала я.

— Ты что? — фыркнула она. — Все уйдут, а я останусь? За кого ты меня принимаешь?

— Никто на тебя не обидится. В конце концов, нетрудно понять, почему ты должна остаться.

— Где ты живешь, Агата? На нашей земле такие поступки не прощают. Никогда.

Я еще пыталась ей что-то втолковать, пока Ясек ковырялся в замке, но мои слова звучали довольно-таки неубедительно — я понимала, что Мирка права. Даже спустя пятнадцать лет мы бы говорили при встрече: «Помните Мирку Трачик? Помните, как она одна-единственная торчала в классе, когда все сбежали с географии? Вот была зануда!» И не стоило удивляться, что Мирка не горит желанием оставить по себе такую память в сердцах тридцати человек.

— Кто остается?! — крикнула я, и вдруг в классе стало тихо-тихо, так как в эту самую минуту в замке что-то щелкнуло, и Ясек осторожно повернул отмычку. Все взоры были устремлены на него, и никому дела не было до Мирки Трачик. Я спрыгнула на пол.

— Я с тобой останусь, — сказала я, — и попробую уговорить Малгожату…

Ясек распахнул дверь. Я увидела, как Малгося первая вылетела в коридор. За ней бросились все разом, застревая в дверях, и тут прозвенел звонок на урок.

— Беги, — сказала Мирка. — Беги, не раздумывай.

— Я остаюсь, — ответила я, хотя ноги сами несли меня следом за остальными: даже не из-за этих черных пуделей, а из чувства солидарности.

— Идем, — подтолкнула меня Мирка и громко сказала: — Нужно быть солидарной!

В ее словах была горечь. Я перестала колебаться.

— Я и буду солидарна — с тобой. И никуда не пойду!

— Сама видишь, какая может быть солидарность, когда речь идет об одном человеке, — сказала тогда Мирка. — Существует только солидарность с толпой. Я пошла.

Толпа уже докатилась до конца коридора. Я, кажется, впервые в жизни возненавидела и Ясека, и Малгосю, и Глендзена — хотя он, в общем-то, неплохой парень, — и Иську, и Люсю, и Владека, всех возненавидела за те ужасные слова, которые вырвались у Мирки Трачик. Потому что солидарность с одним человеком все-таки существует. Должна существовать: чего бы стоили без нее любовь, дружба, товарищество? Жаль только, все это так сложно, можно в два счета запутаться, как в лабиринте. Может быть, я рассуждаю очень глупо, но мне кажется, быть солидарным — это значит поддерживать человека во всем хорошем и удерживать от дурного. К сожалению, я не могла этого сказать Мирке, потому что такие слова похожи на напечатанное крупным шрифтом изречение в учебнике для второго класса. Или еще того хуже. Но все-таки мне удалось уговорить Мирку остаться.

Мы сели за первую нарту. Тоскливо нам было, хоть плачь. А географичка не пришла. Должно быть, она из окна учительской увидела, как весь наш класс солидарно вылетел из школы в направлении цирка. И ей в голову не пришло, что кто-то мог отколоться и остался. Ну скажи, красиво это с ее стороны?

* * *

Агата закончила свой рассказ. Я молчала. Перед глазами у меня стояла бедная Мирка Трачик с сумкой через плечо, уныло взирающая на ревущих одноклассников. Столь же отчетливо я видела и Агату, взобравшуюся на скамейку, и Ясека, ковыряющего в замке отмычкой. И в ту минуту, когда я представила себе Ясека, меня вдруг охватил панический ужас. Нет, я не ослышалась. Агата ясно сказала: «Ясек пытался открыть замок отмычкой!»

— Откуда у него отмычка?! — крикнула я.

Агата, не отрываясь от своего шарфа, спокойно сказала:

— Сделал на занятиях по труду.

— И учитель ему позволил?

— Учитель тогда болел. Нам разрешили делать что кому вздумается. Ясек выбрал отмычку.

— Твой родной брат таскает в кармане отмычку, а тебе хоть бы что! Ты считаешь это в порядке вещей?

— А что в этом плохого? Отмычка сплошь да рядом бывает нужна. Ты не представляешь, сколько раз мы с ее помощью попадали домой, — сообщила Агата, не переставая работать спицами. — Мы с Ясеком вечно забываем ключи.

— Отмычку изобрели воры. В один прекрасный день кто-нибудь ее увидит и с полным основанием назовет Ясека воришкой!

— Воры, говоришь? — удивилась Агата. — В таком случае я начинаю испытывать к этой братии уважение. Вор, который изобрел отмычку, заслуживает избрания в почетные члены общества рационализаторов!

— Хватит молоть чепуху! — рявкнула я в отчаянии от легкомыслия своей сестры. — Мало того, что этот болван связался с какой-то шайкой, он еще обзавелся отмычкой.

— Ах, ты вой о чем… — наконец спустилась на землю Агата. — Ой! — испуганно воскликнула она. — Знаешь, это и в самом деле ужасно!..

И тут мы услышали, как открывается входная дверь, и сразу же вслед за тем что-то с грохотом упало на пол. Это в дом вошел Ясек. Агата отложила вязанье и сунула руку в карман.

— Ключи у меня… — беззвучно произнесла она. — Этот подонок открыл замок отмычкой!

— Ясек! — позвала я.

— С Круликом полный порядок, — сообщил он прямо с порога. — Еще на стакан газировки хватило.

Я молчала, не зная, с чего начать. То ли с Груши и Робин Гуда, то ли с отмычки. Гнев и возмущение не позволяли мне сосредоточиться.

— Ясенька, — сказала я ангельским голосом, — сядь, пожалуйста, возле меня.

Ясек сел. Я постаралась изобразить на своем лице безмятежную улыбку — так, наверно, улыбаются своим пациентам врачи-психиатры.

— Не можешь ли ты мне сказать, что такое Груша?

— Фрукт, — ответил мой брат с выражением безграничного удивления на физиономии. — А почему ты спрашиваешь?

— Не что такое, а кто такой? — уточнила я. — Тебе звонила какая-то Груша.

— А-а-а! — радостно воскликнул Ясек. — Груша! Мацек Груша!

— Не знаю, может быть, и Мацек. Он сказал, чтобы ты не беспокоился, портки для Робин Гуда будут.

— А я не беспокоюсь. И не думал даже! Я знал, что он их раздобудет. Мацек что угодно из-под земли достанет.

— Не можешь ли ты мне сказать, Ясенька… — начала было я, но Ясек внезапно меня перебил:

— Чего это ты со мной, как с покойником? Вроде только у одра родственники начинают так сюсюкать. И вообще, хорошо покойничкам! Пока не помрешь, никто ведь тебя по-настоящему не оценит.

— Что ты плетешь? — возмутилась я.

— Он прав, — вставила свое слово Агата. — Про покойника всегда говорят одно хорошее, даже если раньше ругали на чем свет стоит. В особенности «безутешно скорбят» те, кто при жизни готовы были на беднягу всех собак вешать. А ты слыхала, чтобы кто-нибудь вешал собак на покойников? Я, например, не слыхала.

— Собак на покойников! Ха-ха! — загрохотал Ясек.

Я еле удерживалась, чтобы не разреветься.

— Замолчите! Агата, ты же знаешь, что я хочу серьезно поговорить с Ясеком.

— Тогда не называй его Ясенька! Он этого не выносит, и я его понимаю.

— Хорошо. Зачем тебе понадобилась отмычка? — напрямую спросила я. — И что это за шайка, в которой состоите вы с Грушей и Робин Гуд?

Ясек посмотрел на меня с сожалением.

— Робин Гуд… шайка… Сестрица, я тебя не узнаю!

— Отвечай, когда спрашивают! Кто такой Робин Гуд?

— Ты что, не знаешь? А еще собираешься на филологический! Представь, что тебе на экзамене достанется вопрос: «Английские народные баллады пятнадцатого века», а ты ни в зуб ногой? Погонят ведь в три шеи. И, что хуже всего, будут правы.

— Что это за шайка? — повторила я, пропустив мимо ушей язвительные замечания брата.

— Да так, ничего особенного. Несколько ребят из педагогической пустыни.

— Из педагогической пустыни? — удивилась я. — Не понимаю.

— Могу просветить, — с готовностью предложил Ясек. — Представь себе, что здесь школа, — он ткнул носком башмака в один конец лежащего на полу коврика, — а здесь дом, — указал он пальцем на другой его конец. — Все, что между ними, это и есть педагогическая пустыня! Другими словами: участок, не охваченный влиянием ни школы, ни дома, — с важным видом закончил он свое объяснение.

— Совсем сдурел, — заметила Агата, и спицы ее замерли в воздухе.

Мы обе разинув рты уставились на Ясека. Я закрыла рот раньше, чем Агата, но не могла выдавить из себя ни слова. А так как сколько-нибудь долгое молчание моей сестре не свойственно, она заговорила первая:

— А откуда тебе это известно?

— Известно… — ответил Ясек.

— Не сам же ты придумал!

— Конечно, нет! Я, даже если бы неделю думал, ни за что б не додумался, что эта штука, — он ткнул пальцем в середину коврика, — может называться педагогической пустыней.

— Тогда скажи, откуда ты узнал, — не отставала Агата.

— Все вам изволь доложить! — вскипел Ясек. — Заладила: откуда да откуда? Клаудиа сказала! Устраивает это вас?

— А Клаудиа откуда знает? — спросила я, как только ко мне снова вернулся дар речи.

— Наверно, от матери. Ее мать преподает у нас обществоведение.

— Да, Агата мне говорила, — сказала я.

— Она как раз занимается педагогическими пустынями, — продолжал Ясек. — Из нашего спортклуба она выбрала несколько человек и поручила организовать дворовые группы. Мне достались ребята из шестого подъезда… — добавил он смущенно.

— А почему же ты никогда об этом не рассказывал? — с досадой спросила я.

— Разве вам это интересно? Вас заботит одно: как бы я не проглотил косточку от чернослива, а то живот может заболеть, да чтоб полотенце вешал на крючок, а не швырял на стиральную машину. Агату еще волнует, чтобы я в школе поменьше валял дурака, а то ей, видите ли, за меня стыдно.

— Если б ты хоть словечком обмолвился насчет этих ребят, мы бы все заинтересовались, будь уверен, — сказала я. — А как нас может интересовать то, о чем мы ничего не знаем?

— Ив школе ты не говорил, — поддержала меня Агата. — Никогда, ни звука.

— Три ха-ха! — воскликнул Ясек. — Скажешь тоже — в школе! Чтоб потом меня, как высокосознательного, заставили стенгазету оформлять, да? Я эту публику знаю, им только б найти дурачка, который будет тянуть весь воз! А я козлом отпущения быть не собираюсь!

— Но дома… Дома ты же мог сказать, — не сдавалась я.

— Чтобы меня похвалили? Терпеть этого не могу! Сразу отбивают всякую охоту что-либо делать. Потому что у нас дома ужасные порядки. Во-первых, обо всем докладывается родным и знакомым. А им только скажи! По Агате видно, чем это может кончиться. Я бы от стыда сгорел, если б меня начали так превозносить. Лучше помереть!

— Не ковыряй в носу, — сказала Агата и вздохнула. — Значит, вот откуда у тебя пятерка по обществоведению?

— Да, — признался Ясек. — Это засчитывается как общественная работа.

— Но почему шайка? Неужели нельзя было придумать что-нибудь поблагороднее? Какое-нибудь другое название? — сердито пробормотала я.

— Я пытался, — улыбнулся Ясек. — В «дружину» удалось завербовать всего шестерых. Но как только я произнес слово «шайка», нас сразу стало пятнадцать. А теперь, когда мои мальчики прочитали все, что смогли, о Робин Гуде, куда денешься — пусть остаются «шайкой», — сказал Ясек и вдруг вскочил как ужаленный. — Ты алгебру сделала, Агата?

— Нет.

— Ох! — тяжело вздохнул Ясек. — Что же, мне самому прикажешь этим заниматься?

— Да, самому. Сегодня я у тебя списываю, — заявила Агата тоном, не допускающим возражений. — В порядке общественной нагрузки начинаю следить за успеваемостью собственного братца, застрявшего в педагогической пустыне, где он, бедняжка, как ни старается, не может отыскать ни клочка тени, чтобы спокойно заняться математикой!

— Не понимаю, — сказала я, когда Ясек вышел. — Решительно не могу понять нашего брата! Вроде бы неглупый парень, а вместе с тем способен на спор пообещать Крулику, что покажет ему по телевизору язык. У меня все это просто в голове не укладывается!

— Не знаю, не знаю, — ответила Агата. — У меня укладывается.

— Ну да? — усомнилась я.

— Представь себе.

И тут я вдруг почувствовала себя ужасно старой. Может быть, в самом деле, чем человек становится старше, тем хуже у него в голове укладываются некоторые невероятные дела и события?

Мой волшебный фонарь

— Если все человечество столь же наивно, как наш физик, то моя сестра Агата далеко пойдет, ручаюсь, — сказал Ясек.

Он только что вернулся из школы и сразу зашел ко мне.

— А что случилось? — спросила я.

Но Ясек уже занялся своим портфелем, откуда извлек один за другим все учебники. За учебниками последовала книжка под названием «Уход за грудными детьми».

— Анджей попросил для него достать, он сам заболел, — объяснил Ясек, заметив мое удивление. — Простыл и лежит с температурой. А ему никак нельзя болеть — некому будет возиться с ребенком, когда они с мамой вернутся домой.

Напоследок Ясек вытряхнул из портфеля засохшие апельсиновые корки и полиэтиленовый мешочек, набитый завинчивающимися крышечками от бутылок. И, покосившись на меня, на всякий случай пояснил:

— Не думай, это не мое, это для ребят из шайки. Они увлекаются велосипедными гонками, в особенности перед Велогонкой Мира. Не понимаешь? Это велогонщики. Ага, вот оно! — радостно воскликнул он, вытаскивая со дна портфеля какую-то странную штуковину. — Знаешь, что это такое?

— Нечто, имеющее отношение к электричеству, — неуверенно предположила я.

— Это обыкновенный переключатель. Я его сам сделал, поэтому он немного не того…

— Не вижу связи между переключателем и Агатой. Ты ведь, кажется, начал с Агаты? — недоуменно спросила я.

Ясек растянулся на коврике в своей обычной позе.

— Сейчас увидишь. Ах да, ты, кажется, любить, чтобы у каждой истории было название? Что ж, назовем эту историю так:

Как можно физика обвести вокруг пальца по силовой линии

Я считаю, что наш физик — настоящий ангел. Даже сев на бутерброд с вареньем, который шутки ради подложил ему на стул Генек Крулик, он, вместо того чтобы без звука выставить Генека за дверь, сказал с искренним сожалением: «Мне очень жаль, Крулик, что я нечаянно оставил тебя без завтрака!» Если б на месте физика был физкультурник, он бы, я полагаю, заставил Генека этот бутерброд слопать и вдобавок выстирать измазанные брюки, что было бы вполне законным требованием; думаю, и Верховный суд отклонил бы апелляцию Генека. Но физик у нас такой, что если б даже Генек Крулик стал убеждать его в своей виновности, он все равно бы не поверил, что кому-то из его воспитанников могла прийти в голову такая дурацкая идея. Мне кажется, когда имеешь дело с человеком вроде нашего физика, нужно вести игру по всем правилам, а об ударах ниже пояса я уж и не говорю — это абсолютно исключается.

Ну ладно, хватит об этом. Я собирался рассказывать про переключатели. Дело было так: физик велел каждому принести какое-нибудь учебное пособие для физического кабинета — разумеется, собственного изготовления, на отметку. Многие пообещали сделать лабораторные переключатели, потому что нам их вечно не хватает. Мой можно с равным успехом называть чудом техники или мышеловкой, кому как больше нравится. Физик назвал этот шедевр переключателем, однако оценил на тройку с минусом, и то лишь по доброте душевной. Я бы лично за такую работу вкатил пару, невзирая на стенания и всякие жалкие слова. Впрочем, тройка с минусом меня вполне устроила, так что обошлось без жалких слов; получив эту прекрасную отметку, я вздохнул с облегчением и тут же про нее забыл.

Зато нашей сестре Агате даже такой переключатель оказался не по зубам. Когда же я великодушно предложил ей помочь, она заявила, что не нуждается в помощи, цена которой тройка с минусом. Целый час она ломала голову, что бы ей эдакого придумать, и в конце концов, по своему обыкновению, поскакала к папе и так долго его терзала, что он пообещал сделать этот несчастный переключатель, лишь бы отвязалась. При условии, что она не будет больше его теребить. Обещать-то он обещал, но выполнить обещание ему все время что-то мешало, и он только вчера принес с работы переключатель. Такой, что сам Эдисон бы не погнушался!

Сегодня утром Агата вручила свое творение физику, а тот, конечно, сразу сунул его мне под нос: «Видишь, Ясек, как у Агаты замечательно получилось?! Жаль, что тебе не захотелось немножко потрудиться, тоже мог бы заработать пятерку!» А я про себя подумал: «Бедный папа! Хорошо бы он выглядел, если б еще я его оседлал вместе с нашей милой сестрицей!»

Но это еще полбеды, и я даже готов был бы смириться с тем, что Агата самым бессовестным образом ухитрилась обвести физика вокруг пальца по силовой линии (я забыл тебе сказать, что он задал ей вопрос насчет силовых линий, на который она ответила весьма приблизительно, но он нашей отличнице это простил, учитывая ее выдающиеся достижения в области конструирования лабораторных переключателей), если бы не печальные последствия ее проделки: после нее никому не удалось вытянуть на пятерку.

Ни один переключатель не мог сравниться с Агатиным шедевром, и даже Зебжидовский, который над своим промыкался целых два дня, получил жалкую четверку с минусом! А наша Агата до конца уроков пребывала в распрекрасном настроении, и ей даже в голову не пришло, что унылая физиономия Зебжидовского может быть каким-то образом связана с пятеркой, которую заработал за изготовление переключателя наш папа. Больше всего меня злит то, что Агава, которая соринки в чужом глазу не пропустит, в своем не заметила бревна! Вот все, что я хотел сказать, комментариев не будет.

* * *

Я тоже воздержалась от комментариев. Ясек старательно заплетал бахрому, окаймлявшую «педагогическую пустыню».

— Очень меня огорчает, что и папа оказался не на высоте, — сказал наконец Ясек, спрятав голову между коленями. — Когда он преподавал в строительном техникуме и кто-нибудь из студентов пытался ему подсунуть чужой проект, он, глазом не моргнув, ставил бедолаге пару. Что же это за мир такой, если все в нем имеет две стороны?

Ясек сказал «мир», но я поняла, что он думал: «люди». Или, может быть, еще определеннее: «родители». Ему, наверно, оттого так грустно, что они тоже «не вытягивают на пятерку», что левый глаз у них видит одно, а правый другое, потому что на себя они смотрят по-одному, а на всех остальных — по-другому. Хотя, в общем, они хорошие люди. Но значит ли это, что на вещи надо смотреть именно так?

— Понимаешь, Ясек, идеальных людей не существует! И, видимо, поэтому важнее всего в жизни стремиться к…

— К чему? — буркнул Ясек, не поднимая головы.

— Ну… к самому-самому.

— Ничего себе! Но ведь каждый это «самое-самое» представляет по-своему, — скептически заметил он.

— Нет, Ясек. Зло — оно одно, так же, как и добро, — сказала я убежденно, потому что уже давно составила по этому вопросу определенное мнение.

Ясек сидел неподвижно. Похоже было, мои «философские» рассуждения заставили его призадуматься. Но вдруг он вскочил на ноги и сообщил:

— Пойду в кино. Мне просто необходимо проветриться. Процесс мышления чертовски изнурителен.

И убежал — только его и видели. Раньше я тоже любила ходить в кино. Когда-то я не пропускала ни одного нового фильма, потом стала разборчивее, а теперь, кажется, уже сто лет ничего не видела. Впрочем, с тех пор как я начала присматриваться к домашним, меня в кино особенно и не тянет. У меня появился собственный волшебный фонарь! И программа, не могу пожаловаться, однообразием не страдает.

Около четырех пришла мама. Когда наша мама возвращается с работы, запах фенола, которым пропитан весь дом, становится еще сильнее. Мама не любит говорить о своей работе в отличие от папы, который готов часами рассказывать про очередной проект или про то, как ему пришла в голову блестящая идея насчет планировки кухни в типовой трехкомнатной квартире. Мама терпеть не может, когда папе в голову приходят «блестящие идеи», она предпочитает, чтобы его проекты рождались в упорном и кропотливом труде.

— За такие проекты я спокойна, — говорит она. — А те, которые неожиданно приходят в голову, мне не внушают доверия.

Дело в том, что мама живет в постоянном страхе: ей кажется, будто в один прекрасный день какой-нибудь из спроектированных папой домов рухнет. Собственно говоря, маму можно понять. Она раз и навсегда потеряла веру в папины математические способности однажды воскресным утром, когда папа, расплачиваясь с молочницей за творог и яйца, умножил шестнадцать на семь таким способом, что у него получилось сто семьдесят девять.

— Я же спал, — объяснял он потом расстроенной маме. — А она позвонила, подняла меня с постели и потребовала, чтобы я сложил яйца с творогом. Когда для меня яйца плюс творог в воскресенье утром означают ленивые вареники, и больше ничего!

Но это не успокоило маму. Я знаю, что, проходя мимо папиных домов, она всякий раз с опаской на них поглядывает.

— Мне все кажется, — призналась она как-то, — что папины дома раскачиваются. Ничего не могу с собой поделать — я отчетливо вижу, как стены вздрагивают и шевелятся.

Но пока, вопреки маминым опасениям, дома стоят.

Сегодня мама притащила полную сумку продуктов и по дороге на кухню заглянула ко мне.

— Что слышно? — спросила она с порога.

— Да ничего. Все в порядке. Агата получила пятерку по физике. Ясек ходил в кино, но уже вернулся.

— А кто у них сейчас?

— Никого у нас нет! — воскликнула Агата, врываясь ко мне в комнату. — Мы с Ясеком делаем уроки.

— Делаете уроки? Под такой рев?

— Какой же это рев? Это лучший английский джаз, — оскорбилась Агата.

— Английский или не английский, это не имеет ровно никакого значения. Готовить уроки в таких условиях — бессмысленная трата времени!

— Представь себе, мама, с некоторых пор даже в коровниках стали устанавливать громкоговорители. Коровы под музыку дают значительно больше молока!

— Но от вас-то молока никто не требует! — вспылила мама. — Немедленно выключи радио!

— Хорошо, но наша производительность резко уменьшится, — мрачно пообещала Агата и с обиженным видом вышла из комнаты.

В этом я не могу с ней согласиться. Мне кажется, что даже могильная тишина не изменит производительности Ясека — уменьшаться ей некуда. Любой учебник действует на моего брата лучше сильного снотворного. Если когда-нибудь он попадет на операционный стол, достаточно будет вместо наркоза помахать у него перед носом учебником истории. Странно, как до сих пор врачи не додумались усыплять лентяев таким простым способом.

Только мама занялась обедом и запах жареного лука вызвал в моем воображении образ тефтелей с гречневой кашей, как в дверь позвонили. Агата выскочила в переднюю. Обычно она у нас открывает дверь. И вовсе не потому, что Ясеку лень двинуться с места, просто Агата страдает нечеловеческим любопытством: ей необходимо знать, кто и зачем приходит. На этот раз пришел дядя Томек. Едва отделавшись от Агаты, он попал в мамины объятия.

— Я думала, ты нас совсем забыл! — воскликнула мама. — Посиди немножко у Яны, пока я управлюсь с обедом.

— А зятя моего еще нет? — Дядя Томек только так называет папу.

— Нет. Он сегодня придет поздно. Как и следовало ожидать, конкурсный проект, который они начали делать все вместе, в конце концов полностью свалился на его голову.

Дядя принес мне букетик ландышей. Агата поставила цветы в воду и пристроилась на подлокотнике кресла.

— Лиля тоже придет? — спросила она, смахивая воображаемую соринку с рукава дядиного пиджака.

Агата обожает дядю Томека. Она относится к нему как к редкостному музейному экспонату. Сдувает пылинки, охорашивает, а потом усаживается напротив и готова часами так сидеть, не сводя с него глаз.

— Нет, Лиля не придет, — ответил дядя Томаш.

— Почему? Она совсем перестала у нас бывать! Я даже успела забыть, как пахнут ее духи. Когда ты ее приведешь?

Дядя вытащил из кармана пачку сигарет и спички и, прежде чем закурить, долго и сосредоточенно их рассматривал.

— Не знаю, Агата… — сказал он и вздохнул, чего Агата скорее всего не заметила, потому что продолжала тараторить свое.

— Обязательно в следующий раз приходи с Лилей! Мне мама подарила материал на платье, и я должна посоветоваться с ней насчет фасона.

— Постарайся лучше сама что-нибудь придумать, — грустно улыбнулся дядя и посмотрел на меня.

Только теперь я вдруг заметила темные круги у него под глазами. От этого его лицо приобрело какое-то новое выражение — незнакомое и печальное.

— В том-то и дело, что я сама не могу, — не унималась Агата. — А у Лили всегда бывают потрясающие идеи!

— Ты так думаешь?.. — с сомнением произнес дядя. — Боюсь, что не всегда.

Тут Агату осенило.

— Вы поссорились? — недоверчиво спросила она. — Не может быть!

— И тем не менее это так, — ответил дядя. — Тем не менее это так…

— Не огорчайся! — воскликнула Агата. — Помиритесь, и все будет, как прежде.

— Никогда уже не будет все, как прежде, Агата…

— Будет, вот увидишь! Думаешь, наши родители никогда не ссорятся? Еще как ссорятся! Да ты и сам слышал! Иногда мне кажется, что будь они у нас не так хорошо воспитаны, они бы швыряли друг в друга чем попало. Я бы, например, с удовольствием поглядела на такой скандальчик. Представляешь: мама берет блюдо — и бац в папу. Папа хватает пепельницу — и бух в маму! В кино не надо ходить!

— Не болтай чепуху, Агата.

— Я не болтаю, дядечка, я бы, честное слово, разочек, всего один разок, полюбовалась такой сценкой. Никогда еще не приходилось видеть… может быть, поэтому мне так интересно… А из-за Лили ты не расстраивайся, вы помиритесь, правда-правда!

— Мы не раз ссорились по пустякам, Агата, и не раз мирились, — негромко сказал дядя Томаш. — Но сейчас, девочка, никто из нас не станет просить у другого прощения, потому что…

— Как тебе не стыдно упрямиться! — возмутилась Агата.

— …потому что на этот раз причина достаточно серьезная, — закончил дядя Томаш.

Агата наконец поняла, что ему не до шуток.

— Серьезная? А что случилось? — спросила она.

— Агата! — воскликнула я. — Оставь дядю в покое, это не твое дело!

— Почему же? — задумчиво произнес дядя Томаш. — Я могу ей сказать. Лиля выходит замуж.

— Ох… — оторопела Агата. — Как это выходит замуж? Просто так, ни с того ни с сего?

— Ни с того ни с сего замуж не выходят, — печально улыбнулся дядя, — Всегда есть какая-нибудь причина.

— Но почему не за тебя? Неужели она могла кого-то полюбить сильнее? Это невозможно, она ведь безумно тебя любила! Сама слышала, она прямо так и говорила: «Я безумно люблю Томаша!» Я точно помню, я еще тогда подумала, что тоже хотела бы кого-нибудь так полюбить. Что же получается: можно любить сильнее, чем безумно? Я в этом не уверена.

— Понятия не имею, как Лиля любит своего будущего мужа — безумно или еще сильнее; так или иначе, она за него выходит. И уезжает во Францию, — добавил дядя.

Наконец мне кое-что стало ясно. Агате, кажется, тоже.

— Ах, вон оно что… — протянула она с нескрываемым возмущением.

— Каждый вправе выбирать то, что ему больше по душе, — великодушно сказал дядя.

— И она выбрала французские тряпки, парижское метро, Сену и собор Парижской богоматери. Надеюсь, что ее муж окажется старым скупердяем, который будет запирать от нее франки в прабабушкин сундук!

— Как тебе не стыдно, Агата, — рассердился дядя Томаш. — Нельзя желать другому зла, это мелко и недостойно порядочного человека! Запомни это.

— Знаю! — Моя сестра почти кричала. — Прекрасно знаю, что недостойно! Но ей я этого желаю и ничего не могу с собой поделать! Может быть, ты, Яна, желаешь ей добра?

Я пожала плечами и оставила ее вопрос без ответа. Потому что, честно говоря, ничего особенно хорошего я Лиле не желала, но никогда в жизни не призналась бы в этом. Напротив, я изо всех сил старалась пробудить в себе чувство благородной снисходительности и таким образом достичь тех вершин, до которых уже добрался дядя Томек.

Но пока я застряла где-то у подножия, неподалеку от Агаты, может, только чуть повыше — хотя бы потому, что попытка сама по себе уже кое-что значит. Агата же не поднялась вверх ни на шаг.

В тот день картинки в моем волшебном фонаре сменялись одна за другой. После обеда Ясек пошел к Зебжидовскому за географическим атласом, а родители с дядей Томеком отправились в кино — мама и папа решили, что его необходимо развлечь. Не могу сказать, чтобы дядя Томек покидал наш дом с видом человека, алчущего развлечений. Прощаясь со мной, он тоскливым взором окинул мою подушку. Вот я и дождалась: кто-то впервые позавидовал мне в моем печальном положении!

Очередная картинка изображала Агату, сидящую за моим письменным столом с тупо устремленным в пространство взором. Время от времени она шумно вздыхала, явно рассчитывая на то, что я спрошу: «Что тебя так тревожит, Агата?» Ибо Агата настолько же любит изливать душу, насколько Ясек этого терпеть не может. Но так как я упорно молчала, она повернулась ко мне вместе со стулом и выпалила:

— Я должна тебе кое-что сказать!

— Говори! Я уже пятнадцать минут этого жду.

Агата откашлялась, точно докладчик перед началом выступления, и повела свой рассказ, для которого я придумала следующее название:

В заколдованном кругу шикарных тряпок

Я утверждаю, что не люблю мальчишек, и это правда. Однако мне кажется, что я могла бы полюбить одного. Трудно сказать, каким мне его хочется видеть; вероятно, он во многом должен походить на дядю Томаша, во многом на нашего папу и ни в чем — на Ясека. Так или иначе, где-то такой мальчик безусловно существует, и я с ужасом думаю, что вдруг я с ним не встречусь, даже если проживу на свете девяносто четыре года, как тетка пани Капустинской.

Ведь вполне может случиться, что наши пути никогда не пересекутся. Допустим, я войду в аптеку через пять минут после того, как он оттуда выйдет, или он — сядет в трамвай на той самой остановке, на которой мне нужно выходить. Значит, надо все время быть начеку, чтобы его случайно не прозевать, а это очень утомительно. Если же мы все-таки встретимся, он может быть твердо уверен, что я никогда не поступлю так, как Лиля. Потому что я вполне могу обойтись без тряпок и без денег, хотя считаю, что и то и другое — важно, однако не важнее чувства. Но, допустим, мне повезет и я встречу человека, которого полюблю, так пускай он будет беден как мышь или даже еще беднее (у пани Дзенгелевской, например, мыши живут припеваючи и разгуливают в свое удовольствие по кухне, раскормленные, как поросята). Меня ни капельки не огорчает, что нам придется отказывать себе во многих удовольствиях ради того, чтобы, скажем, купить мясорубку или отдать в починку обувь.

Но еще до того, как мы с ним пойдем покупать мясорубку, мне придется преодолеть разные препятствия, которые уже сейчас то и дело вырастают на моем пути. Предположим, я его встретила. И что дальше? Встанем мы друг против друга как два огородных пугала и будем молчать — уж я-то наверняка, как самое заправское чучело, ни словечка не смогу из себя выдавить. Ты понимаешь, у меня всегда так: если я познакомлюсь с мальчиком и почувствую, что он мне хоть немножко нравится, со мной творится что-то непонятное. Руки дрожат, коленки подгибаются, и вообще я становлюсь сама не своя. Однажды я даже икать начала от волнения — тогда, конечно, этот парень сразу обратил на меня внимание, я сама слыхала, как он спросил у Глендзена: «Послушай, это что за девчонка, которая все время икает?» А Глендзен ему сказал: «Это сестра Ясека Мацеевского». Ничего себе особые приметы: братец Ясек и икота.

Так что мне явно грозит участь старой девы. И все-таки, хотя в наше время быть старой девой нисколечко не стыдно, я, честно говоря, предпочла бы этого каким-нибудь чудом избежать. Но, может быть, мне это удастся, и вот почему. Последние несколько дней я регулярно обнаруживаю у себя в школьной сумке крошечные букетики маргариток — такие малюсенькие, что я подумала: наверно, тог, кто засовывает их ко мне в сумку, покупает в цветочном магазине одни букет и делит его на три части. Значит, человек этот беден как мышь, и, должно быть, оттого эти маргаритки мне еще в тысячу раз милее.

Вчера я решила во что бы то ни стало выяснить, кто же он такой. Но хотя я целый день не спускала глаз со своей сумки, ничего не заметила. А вернулась домой, открываю сумку — букетик тут как тут. Я подумала, не очередная ли это дурацкая шутка Ясека, и очень вежливо выразила ему свою благодарность. Ты не представляешь, какую он скорчил рожу, когда я сказала: «Ясек, спасибо тебе за цветочки!» И знаешь, что он заявил? «Если б я хотел сделать тебе сюрприз, я бы запихнул в сумочку жабу!» И это правда. Ясек мог бы запихнуть только жабу. Мне очень хочется узнать, кто каждые три дня покупает для меня букетик маргариток, аккуратненько делит его на три части и ухитряется незаметно засунуть в сумку. А в то же время становится страшно, что будет, когда я это узнаю. Я, наверно, сквозь землю провалюсь от стыда.

Ужасно интересно: неужели другие тоже так боятся исполнения своих желаний? Конечно, я не говорю о тех случаях, когда человек хочет раздобыть какую-нибудь вещицу или получить хорошую отметку. Я имею в виду исполнение Великой Мечты, с которой обыкновенные вещи не имеют ничего общего. Например, эти маргаритки мне кажутся началом чего-то Прекрасного, о чем я даже не могу толком рассказать, хотя пани Рудзик считает, что из всех тридцати человек в нашем классе у меня самый богатый запас слов, и вечно ставит меня в пример Генеку Крулику, который из-за этого смертельно меня возненавидел.

Но я абсолютно не уверена, что, когда я наконец узнаю, кто засовывает маргаритки ко мне в сумку, это Прекрасное не рассыплется в пух и прах! Кроме того, я боюсь, что не смогу потом глядеть этому человеку в глаза — ужасно неловко знать, что именно Он думает о тебе иначе, чем остальные мальчишки. Не представляю, как я это переживу! Но все равно мне бы очень хотелось такое пережить, я даже думать ни о чем другом не могу, без конца в голову лезут эти дурацкие маргаритки.

И еще одно меня беспокоит. Как ты считаешь: могла такая вот Лиля в моем возрасте думать примерно так же? А потом вдруг взять и предать свою Великую Мечту ради нейлонового пеньюара и французских духов?

И вообще, боюсь, никто не способен устоять перед чарами шикарных тряпок. Хотя мне кажется, я бы все-таки устояла. Пусть мне потом будет скверно. Как дяде Томашу или даже еще хуже! Пусть у меня будут и синяки под глазами, и грустная улыбка, и пальцы пусть дрожат — я видела, как он тогда закуривал сигарету. Я бы все это предпочла, клянусь! И если я когда-нибудь начну рассуждать иначе, очень вас прошу…

* * *

Агата не успела сказать, о чем она нас просит, потому что в комнату, дыша, как загнанная лошадь, ввалился Ясек. Со лба у него стекали крупные капли пота. Швырнув атлас на кресло, он прислонился к дверному косяку, жадно ловя раскрытым ртом воздух.

— Что с тобой? — спросила я.

— Я бежал… а на улице страшная жара…

Нагнувшись над все еще погруженной в задумчивость Агатой, он потряс ее за плечи.

— Агата… я за тобой… хочешь увидеть сестренку Глендзена?.. Пошли… он ее… только что привез из больницы… — одним духом выпалил Ясек. — Он сказал, что нам… что мы можем на нее поглядеть!

Агата с быстротой молнии вскочила и молча бросилась к двери. Ясек за ней. Я слышала, как они скатились по лестнице — точно на пожар. Впрочем, тут нечему было удивляться — если б я могла, я бы сама полетела вместе с ними смотреть сестренку Глендзена.

Первым вернулся Ясек. На этот раз он дышал спокойно, и вид у него был мрачноватый.

— Ну, какая она из себя? Рассказывай! — попросила и, видя, что Ясек не собирается делиться своими впечатлениями.

— Знаешь, это какой-то кошмар… — ответил он с неподдельным отчаянием в голосе.

— Почему?

— Она похожа на старичка из нашего газетного киоска. Такая же лысая, только щетины нет. И сморщенная, как смятая скатерть. Одно слово: кошмар… — повторил он. — И вся беда в том, что Глендзен это видит — вот и верь, что любовь ослепляет человека. Прекрасно все видит, к сожалению. Пани Глендзен у него спросила: «Ну как тебе нравится сестричка? Красивая, верно?» Бедняге Анджею ничего не осталось, кроме как промычать что-то невразумительное и отвернуться. Серьезно, Яна, она просто уродина. Наша Агата и то больше похожа на человека! Я думал-думал, как бы утешить Анджея, и говорю: «Брось, старик, у нее по лицу видно, что человек хороший. Посмотришь, девчонка будет в полном порядке!» Он только кисло улыбнулся и сказал: «Может быть!» Да и в самом деле, разве можно угадать, что вырастет из этих несчастных трех килограммов?

Немного помолчав, Ясек добавил:

— Когда я в прошлом году жил у Лёлека в деревне, я однажды нечаянно придавил лягушку. Знаешь, почему я сейчас об этом вспомнил? Потому что сестра Глендзена плачет точь-в-точь как лягушка, когда на нее наступишь. В опере ей петь не придется, и у нашего учителя музыки больше пары в четверти не получить.

— Агате девочка тоже не понравилась?

— Наоборот, очень понравилась. Она еще там осталась, а я почувствовал, что больше не выдержу, меня мутить стало от вида этого прелестного младенца. Пани Глендзен позволила Агате подержать эту каракатицу на руках вместе с кульком, в который она засунута. Я бы не смог этого сделать, честное слово. Даже через тряпку! Я б ее уронил, как только она бы разинула рот без единого зуба и начала орать! И лежать бы ей, бедненькой, на полу!

— Ты сам такой был!

Ясек посмотрел на меня с негодованием.

— Неправда, — сказал он. — Вот это… это неправда!

Немного погодя я увидела, как он подошел к зеркалу и долго приглядывался к своему отражению.

— Конечно, может, я и не большой красавец, — признался он наконец, — но если ты говоришь, что я был таким же, значит, ты просто не в состоянии себе представить, на что похожа сестра Глендзена!

Даже источники страдают от жажды

Агата стояла у окна и смотрела на сквер перед домом. Мне с кровати видны только кусочек неба и верхушка каштана, Агата же видит гораздо больше: другие дома нашего микрорайона, газон со свежей травкой, расставленные вдоль него скамейки и деревца, посаженные в прошлом году.

— Знаешь, — сказала Агата, — есть места, с которыми я срослась. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Я понимаю. У меня тоже есть такие места: я чувствую себя настолько прочно с ними связанной, будто сама давно стала их нераздельной частью.

— Мне бы хотелось отсюда уехать, — продолжала Агата. — Мне хочется увидеть сибирскую тайгу, Амазонку, Сахару, Альпы. Но куда бы и когда бы я ни попала, я всегда буду твердо помнить одно: мое место на земле здесь. Вон тут, между каштаном и молодыми кленами. И знаешь что? — повернулась она ко мне. — Меня всегда будет тянуть сюда обратно.

На лице у нее было написано удивление, словно ей самой это только что стало ясно.

— Короче говоря, — заметила я, — космополита из тебя не получится.

— Не получится, — согласилась Агата. — У человека должна быть своя родина!

И неожиданно рассмеялась вслух.

— Чему ты смеешься?

— Я вдруг вспомнила, как сегодня на уроке обществоведения наша Иська одним махом сразила тридцать человек.

— Как же это ей удалось?

— Очень просто, — ответила Агата и принялась рассказывать мне о том…

Как Иська одним махом сразила тридцать человек

Нашей учительнице по обществоведению иногда приходят в голову чрезвычайно странные идеи. Про историю с песком я уж не говорю, — впрочем, тогда это скорее была наша идея. Кстати, как все утверждают, на следующий день она толкнула блестящую самокритическую речь. Вполне возможно — я сама не слыхала и очень жалею, потому что в нашем классе такое услышишь не часто. Иногда, правда, Генек Крулик выступает с самокритикой, но только когда ничего другого ему не остается. Причем покаянная речь, которую он выпаливает одним духом, предварительно вбивается ему в голову его мамашей: «Скажешь то-то и то-то, в таких-то словах извинишься, в таких-то пообещаешь исправиться». Не могу сказать, что эта самокритика — крик души Генека, скорее плоды жизненного опыта его мамочки.

Теперь насчет бредовых идей нашей учительницы. Сегодня обществоведение у нас было на первом уроке, и никто не успел еще как следует очухаться, потому что вчера вечером все смотрели по телевизору детективный фильм, который затянулся чуть ли не до двенадцати. Чтобы привести нас в чувство, учительница крикнула и, надо сказать, поступила правильно, потому что иначе мы бы заснули под ее речи, как под колыбельную песенку. Она долго и громко рассуждала по поводу нашего облика. Генек, разумеется, немедленно выпрямился — как будто его призвали поменьше сутулиться. В эту минуту мне показалось, что учительнице очень хочется кинуть в Генека чем-нибудь тяжелым, но она этого не сделала, а только задала нам всем вопрос:

— Скажите, кто-нибудь из вас считает себя хоть в какой-то степени ответственным за будущее нашей страны? Или вы намерены проспать всю жизнь, наподобие того, как сегодня спите на уроке? Не стесняйтесь! — воскликнула она. — Мне бы хотелось услышать, что вы думаете! Кто из вас чувствует такую ответственность?

Никто не поднял руки, и тогда учительница обратилась к Зебжидовскому:

— Прекрати зевать! Ты можешь что-нибудь сказать?

— Я? Да вроде ничего…

— Ты чувствуешь себя ответственным за свою страну? — повторила она вопрос.

— Конечно, — сонно пробормотал Зебжидовский. — Как же иначе…

— А как ты это чувствуешь?

Зебжидовский опустил голову. С этим у него дела обстоит неважно, мне всегда казалось, что он способен чувствовать только голод. Но поскольку по литературе мы как раз повторяли романтизм, понятие «родина» у него, по-видимому, связалось с «порывами души», потому что он вдруг погладил себя по свитеру и вполне серьезно сказал:

— Я чувствую… у меня вон тут, в этом месте… щекотно, что ли, и горячо…

— Садись! — крикнула учительница. Вид у нее был такой, точно она вот-вот расплачется.

Мне и то стало ее жалко, хотя, как ты знаешь, особой симпатии я к ней не питаю. И вдруг я сама задумалась: ну, а я чувствую такую ответственность или нет? И если да, то в чем это выражается? Мало того: как только я себе представила, что на мою родину напал враг или ей грозит еще какая-нибудь другая опасность, у меня, вроде как у Зебжидовского, чего-то внутри защекотало. Мне прямо-таки плакать захотелось: ну, что я смогу сделать, если внезапно стрясется беда? С Ясеком я научилась управляться — стоит мне провести вилкой по пустой тарелке, и он мигом вылетает в другую комнату. Однако, надо думать, ни с каким другим агрессором так просто не разделаешься, и лучше мне с моими чувствами сидеть и помалкивать. Я посмотрела на Ясека. Он внимательно разглядывал потолок. Судя по выражению его лица, чувство ответственности за будущее было у него не слишком развито.

— Что ж, превосходно, — сказала учительница. — В классе тридцать человек, и все, как один, потеряли дар речи!

И тут-то подняла руку Иська.

— Хочешь выйти, Ися? — спросила учительница. — Иди. Только не разгуливай по коридорам.

Она подумала, что Иська просит разрешения выйти из класса. Да и все так подумали, потому что кто-кто, а Иська сама никогда не выскакивает, если ее не спрашивают. Но на этот раз она опустила руку, встала и сказала:

— Мне вовсе не нужно выйти. Я хочу сказать, как я чувствую…

— Как же ты себя чувствуешь? — рассеянно спросила учительница.

— Ну просто я чувствую ответственность!

В классе стало так тихо, точно Иська одним махом смела с лица земли сразу тридцать человек. Я наблюдала за учительницей: она долго молча смотрела на Иську и наконец, с трудом проглотив слюну, почти беззвучно спросила:

— Что ты под этим понимаешь?

— Трудно сказать, — ответила Иська, побледнев как полотно: видно, ей не слишком легко было решиться на такое выступление. — Я не могу точно определить… Как будто я что-то кому-то должна, причем что-то важное и давно, но никто мне об этом не напоминает, и мне ужасно хочется этот долг вернуть. Однажды у нас вышла такая история с Агатой… — вдруг выпалила она, а у меня глаза на лоб полезли: я понятия не имела, что Иське взбрело на ум. Все немедленно уставились на меня. А Иська продолжала как ни в чем не бывало: — Это было давно, мы ходили на экскурсию, и Агата одолжила мне перочинный ножик, а я его куда-то засунула и долго не могла отыскать. И все время думала, что вот я должна Агате ножик, а она мне даже словечка не скажет, хотя он ей самой часто бывает нужен. В конце концов я ей этот ножик вернула, но что-то во мне осталось такое… в общем, если Агате что-нибудь понадобится, я в лепешку разобьюсь, лишь бы ей помочь…

И только когда Иська все это выложила, до меня дошло, что действительно именно на нее я всегда могу рассчитывать, просто раньше я не понимала почему. А Иська тем временем говорила:

— И еще мне кажется, что, если бы наше поколение росло одновременно с поколением наших родителей, то мы бы тоже… точно так же… мы были бы такие же, как они… и тоже отдали бы все…

И, не договорив, Иська плюхнулась обратно на скамейку, как будто не выдержала тяжести своего признания. А учительница взяла у нее дневник и молча, без единого слова, поставила пятерку, такую громадную и жирную, что ее можно было разглядеть даже с последней парты. Иське отчего-то стало ужасно стыдно, она покраснела как рак и закрыла лицо руками, чтобы никто этого не заметил.

А потом и у других развязались языки. Кое-кто говорил вполне толково, но некоторых было просто смешно слушать. Например, Юрек заявил, что, по его мнению, ответственность за свою страну должна проявляться в добросовестном труде. Вроде бы все верно, но даже учительница улыбнулась, когда он так высказался, потому что каждый знает, какой Юрек ужасный лентяй: кому-кому, а ему понятие «добросовестный труд» известно только понаслышке. Но учительница не стала спорить, она вежливо сказала:

— Хорошо, садись, — и кивнула Ясеку, который тоже изо всех сил тянул руку.

У меня потемнело в глазах. Сейчас он такое выдаст… А он сказал, что в понятие ответственности за родину, как ему кажется, входят также честность и порядочность.

— Я знаю случаи, когда люди волокут что попало с работы! — сказал он. — И потом заявляют: я тут кое-что «сорганизовал». А по-моему, это все равно, что «стащил». Те же самые люди внушают своим детям, что воровать нельзя; из портфеля сотрудника они и вправду ничего не возьмут, но государственное добро для них точно собственный карман, куда не грех время от времени запустить руку.

Я так и подскочила — ведь Ясек говорил про нашего соседа, пана Петра, который вечно что-то «организовывает», но мне бы никогда в голову не пришло вывести уважаемого соседушку на чистую воду. Впрочем, я одна поняла, кого Ясек имеет в виду. У Ханки Василевской, например, сразу вытянулась физиономия, потому что она не далее, чем вчера, «сорганизовала» целую пачку мела — ей, видите ли, понадобилось почистить белые тапочки. Потом говорили еще несколько человек, но учительница никому, кроме Иськи, оценки не поставила.

* * *

Я думаю, что если б не этот урок обществоведения, конец дня в нашем доме прошел бы тихо и мирно. Но, к сожалению, и Ясек и Агата были настроены философски, и, должно быть, это послужило причиной конфликта, который с вулканической силой вспыхнул между ними и родителями.

Началось все с пустяка. Я слышала, как за обедом Агата без умолку трещала, восхищаясь необыкновенными способностями сестры Анджея Глендзена. Ясек угрюмо молчал. В конце концов Агата не выдержала и, расценив его молчание как вызов, сердито спросила:

— Не понимаю, почему тебя раздражает эта крошка? Твоя она, что ли?

— Слава богу, не моя. Я для Анджея многое готов сделать, но только не это! Боюсь, я никогда не решусь жениться на его сестрице. Мягко говоря, она не в моем вкусе!

— А кто тебя заставляет на ней жениться? — рассмеялась мама.

— Никто не заставляет, хотя Анджей не прочь со мной породниться. Знаешь, что он мне сказал? «Ты ее подожди! Не успеешь оглянуться, как она вырастет!» Я попытался ему объяснить, что между нами слишком большая разница в возрасте, но у него и на это нашелся ответ. Его дедушка, оказывается, старше бабушки на четырнадцать лет, и они прекрасно прожили всю жизнь.

Все, включая Ясека, засмеялись, но вдруг папа заявил совершенно серьезно:

— Кстати, я давно хотел сказать, что насчет жилья вам не придется беспокоиться. Ни тебе, ни твоим сестрам.

— Какого жилья? — удивилась Агата.

— Обыкновенного! Я завел на каждого из вас специальную сберкнижку. Чтобы вы по крайней мере квартирой были обеспечены, когда начнете самостоятельную жизнь.

Воцарилась тишина. Я понимала, что папа ждет бурного проявления восторга со стороны Агаты и Ясека — так, по крайней мере, поступила я, узнав, что вот уже много лет он откладывает для нас деньги из своей не бог весть какой зарплаты. Но мои уважаемые брат и сестра как воды в рот набрали. Первой наконец заговорила Агата:

— Мне очень жаль, папа, но я не нахожу в этой затее ничего хорошего…

— Как это? — опешил папа. — Что тебе в ней не нравится?

— Честно говоря, все. Я хочу начать самостоятельную жизнь с нуля.

— Да ты хоть на секунду задумалась над тем, что говоришь? — спросила мама. — Мы с папой начинали с нуля, и я, кажется, немало тебе рассказывала, как тяжело нам приходилось.

— Чем тяжелее, тем лучше, — решительно заявила Агата. — Не знаю, почему я должна помнить только о ваших мытарствах и забыть трогательные истории о том, сколько радости вам доставляла пустая картошка к обеду и черствый хлеб с редиской, или что-то в этом роде, на ужин, — обиженно закончила она.

— Агата права, — неожиданно вмешался в разговор Ясек. — Пора, в конце концов, решить, были вы тогда счастливы или нет. Я думаю, что были, и поэтому мне тоже не по душе затея с квартирой. Я хочу быть таким же счастливым — разве я не имею на это права?

— Не слушай, что они болтают! — крикнула мама. Это восклицание предназначалось для папы. — Чепуху всякую, лишь бы языком молоть! Вечно они всем недовольны. Из принципа!

— Вовсе нет! — возмутилась Агата, и я почувствовала, что вскоре мою сестру торжественно отправят в ванную. — Мама нас не понимает! Вот вы, взрослые, недовольны нашим поколением, говорите, что мы пришли на готовенькое, верно? Так ведь вы сами нас портите — сдуваете пылинки, шагу не даете сделать самостоятельно!

— Она права, — гробовым голосом изрек Ясек. — Кое-какие трудности на пути нам бы не помешали.

— Какие трудности, что ты плетешь? Мы говорим о жизни, а не о туристском походе, — вмешался папа. — Ты же не знаешь цены деньгам — разве бы ты сумел скопить на квартиру? Да ни за что! Сомневаюсь, что тебе когда-нибудь удастся отложить больше пятидесяти злотых!

— Если ты считаешь, что на твоем пути должно быть больше трудностей, изволь ежедневно ходить за покупками. Надеюсь, тебе известно, что каждый вечер я приношу по пять-шесть килограмм. Я готова отказаться от тяжелых авосек после целого рабочего дня, — резко бросила мама.

— Я не авоськи имел в виду, — буркнул Ясек. — Я говорил о квартире.

В результате он первый вылетел в ванную. Агата осталась одна на поле боя.

— Вы даже не в состоянии оценить, что папа для вас сделал, — с горечью заметила мама.

— Мы ценим… — тоненьким голоском пропищала Агата.

— Вы цените! Это очень заметно! — иронически воскликнула мама.

— Есть такое латинское выражение, — папа говорил уже гораздо спокойнее, — над которым тебе бы не мешало задуматься: fontes ipsi sitiunt, что означает: даже источники страдают от жажды. Интересно, приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что и мы с мамой тоже можем чего-то очень хотеть? Например, чтобы в будущем вы были счастливы?

— Так бы и сказали! А то папа сразу начинает бить во все колокола… — пробормотала Агата и услышала в ответ:

— Да, начинаю! Иногда это бывает необходимо! Потому что тихий звон не всегда доходит до ваших ушей.

Эти папины слова напомнили мне одну историю из моей жизни. Агата ее уже раз слышала.

Тихий колокольный звон

Не думайте, что я собираюсь рассказывать про маленький церковный колокол, который каждые три часа тихонько отзванивает свои «бом-бом, бом-бом» с колокольни соседнего костела. Нет-нет! Мы тогда жили совсем в другом районе, в старом доме на узенькой улице, сумрачной даже в ясные дни. До школы мне было далеко, не то что сейчас Ясеку и Агате, но я любила ежедневные прогулки туда и обратно. Примерно на полпути я сворачивала к маленькому магазинчику пани Сикорской, где торговали кислой капустой и творогом, а на витрине красовались связки бубликов, стеклянные зверюшки, набитые разноцветными леденцами, и громадные красные петухи на палочках. Как только я останавливалась перед витриной, из магазина выбегала моя подружка Зеня, дочка пани Сикорской, и мы вместе отправлялись дальше.

Мы очень дружили с Зеней, но не могу сказать, чтобы все у нас шло без сучка без задоринки. Впрочем, у Агаты с Малгосей происходит то же самое: восемь месяцев в году их водой не разлить, а остальные четыре они выясняют отношения и подсчитывают взаимные обиды. Так вот, в один из наиболее бурных периодов нашей дружбы мы с Зеней были членами школьной харцерской[5] дружины. В начале учебного года нас назначили вожатыми самых младших звеньев. Мы были счастливы и страшно собою горды. Каждая втайне от другой долго и старательно трудилась над составлением плана работы своего звена, в глубине души надеясь придумать эдакое, что никогда не спилось ни одному вожатому харцерского отряда. В конце концов мы представили старшей вожатой два почти одинаковых плана, ничем не отличающихся от десятков тысяч планов других харцерских отрядов, которые были и до нас, и после нас.

Однако, хотя начали мы свою карьеру «на равных», очень скоро оказалось, что результаты у нас с Зеней разные. И по очень простой причине: у Зени был талант организатора, который у меня, к сожалению, отсутствовал. Но тогда я еще об этом не подозревала и, объявляя своим девочкам, что их первый сбор будет не просто сбором, а настоящим самостоятельным походом, была преисполнена лучших намерений и веры в собственные силы.

В четверг вечером я приволокла домой походное снаряжение.

— Ты как следует все обдумала? — спросил папа. — Учти: ты ведешь в поход шестерых совсем еще желторотых девчонок. Ходить они толком не умеют, палатку поставить им будет не под силу, и вообще, как только стемнеет, половина запросится домой, к маме, потому что в лесу, как известно, ночью жутковато.

— Ну что ты, папа! — горячо вступилась я за себя и за своих девочек. — Увидишь, как все будут довольны. Мы разведем костер, я им расскажу про подпольную харцерскую организацию, которая во время войны боролась с фашистами, расскажу историю нашего отряда. И еще мы будем петь песни. Я не сомневаюсь, они вернутся домой в восторге. И меня полюбят! Я, например, была влюблена в свою первую вожатую.

— Не знаю, разумно ли ты поступаешь, — поддержала отца мама. — Они у тебя к походной жизни не приучены, промочат ноги и схватят ангину…

— Ох, мамочка! Можно подумать, ты никогда не приходила с прогулки с мокрыми ногами! Ты знаешь, какая чудесная дорога ведет от станции к лесу? Как она бежит вдоль речки, мимо рощи и лесного питомника и вдруг сворачивает в настоящий дремучий лес… Я знаю там одну замечательно красивую полянку, всю заросшую вереском и тимьяном. Ты хоть представляешь, как чудесно пахнет тимьян?

— Я представляю, как чудесно пахнет тимьян. Но, кроме того, я представляю, в каком состоянии твои девчушки дотащатся до той полянки, где ты прикажешь им его нюхать…

Родители еще долго и упорно меня отговаривали, но накануне отъезда мама напекла целую гору песочного печенья — как на полк солдат, а папа притащил откуда-то гитару.

— С гитарой вам на этой полянке будет еще веселее, — заметил он.

А потом они с мамой в один голос сказали, что все складывается как нельзя лучше, потому что дядя Томек в субботу ведет Агату и Ясека в цирк, я ухожу в поход, и они смогут провести чудесный вечер вдвоем. Тем более, что папе повезло — он достал два билета в театр на спектакль, который мама давно мечтала посмотреть.

Наконец пришла эта долгожданная суббота. Папа собственноручно гладил брюки от выходного костюма, а я засовывала в рюкзак песочное печенье, когда в дверь позвонили. В переднюю впорхнула одна из моих подопечных, Люся. На ней было легкое ситцевое платье, а в руках она держала четыре пакетика с концентратом горохового супа.

— Я не смогу поехать, — сказала она. — Мама не разрешает. Понимаете, у меня была ангина, я всего три дня как встала с постели… Но я принесла суп, который должна была захватить с собой, вот, пожалуйста…

Я взяла у Люси гороховый суп, потому что бежать в магазин мне было уже некогда.

— Жалко… — сказала я. — Очень жаль, что тебя с нами не будет.

— Ирка тоже не поедет, — вспомнила Люся. — Ирка сказала, что раз я не еду, и ей там нечего делать. Понимаете, мы с ней дружим…

Когда Люся ушла, папа поставил утюг на подставку и подошел ко мне. Я как раз запихивала в рюкзак пакетики с гороховым супом.

— Поедете впятером? — спросил он.

— Конечно! Если я сказала, что поеду, значит, поеду! Не могу же я их подвести.

— Что ж, поступай как знаешь… — пробормотал папа, снова берясь за утюг.

Ровно в назначенный час примчалась запыхавшаяся Кася.

— Ой, представляете, мою собаку искусала какая-то неизвестная дворняга! Разорвала ей ухо и вообще… Теперь мне нужно бежать с ней к ветеринару, мама сказала, что это моя обязанность! И еще она сказала, что сначала обязанности, а развлечения потом. Так что я не смогу поехать, ужасно обидно…

Глаза у нее были полны слез, только я не совсем поняла, отчего: то ли из-за искусанной собаки, то ли из-за сорвавшегося похода.

— С тремя ты, надеюсь, не поедешь? — спросил папа, когда дверь за Касей закрылась.

— Поеду! — твердо ответила я.

Пришлось сунуть в рюкзак еще два кило картошки, которые должна была взять с собой Кася. А потом зазвонил телефон, и Мажена скороговоркой деловито сообщила моей маме:

— Извините, пожалуйста, не могли ли бы вы передать нашей вожатой Яне, что я не смогу пойти в поход, потому что мама едет на воскресенье к бабушке и берет меня с собой.

Четверть четвертого явилась Реня. На спине у нее был битком набитый солдатский вещевой мешок, а к носу она прижимала скомканный мокрый платок.

— Мама велела мне взять два одеяла, потому что у меня сильный насморк. И температура, только я стряхнула градусник, чтобы мама не знала.

Я отправила Реню домой. От Марыли вообще не было ни слуху ни духу. Наш дом погрузился в молчание. Мама скрылась в кухне. Папа сунул нос в кухонную дверь, а потом заперся в ванной и долго оттуда не выходил. Я сидела на полу возле рюкзака, который мне очень не хотелось распаковывать. На душе у меня кошки скребли. Я вспоминала свою первую вожатую, в которую была влюблена, и старалась понять, каким образом ей удалось завоевать мое сердце. Я еще никогда не испытывала столь сильного разочарования в жизни!.. В открытое окно донеслась знакомая песенка: «Течет, течет Ока, словно Висла широка…» И вдруг мне показалось, что все это только дурной сон и что мои девочки ждут меня внизу, у подъезда. Я вскочила и выглянула в окно. По улице шагал Зенин отряд. Это ее девчонки распевали про Оку, потому что еще не научились петь харцерские песни…

Я уже расшнуровывала кеды, когда дверь ванной приоткрылась, и на пороге появился папа в довольно странном наряде: на нем были старые брюки и толстый свитер, который он носил только зимой.

— Собирайся, дитя мое! — энергично воскликнул он. — Пошли!

— Куда? — растерянно спросила я.

— Понятия не имею! Сегодня ты меня ведешь. Надеюсь, что на ту полянку.

— Папа… — сказала я мрачно, потому что мне совсем не хотелось идти с ним в поход. — Брось, пожалуйста…

— Я понимаю, что не могу выдержать сравнения с шестью двенадцатилетними девчонками, — ответил он. — Мне сорок лет, у меня седые виски, и я твой отец. Но мне кажется, это не должно нам помешать.

— Не в том дело, папа…

— Я знаю.

Он подхватил мой рюкзак и перебросил его через плечо.

— Я хочу пойти в поход с собственной дочерью. Надеюсь, ты мне не откажешь?

Мне очень не хотелось идти в поход с отцом. Но я ему об этом не сказала. И должна признаться, что никогда — ни до того, ни после — в такие замечательные походы я не ходила. Именно там, на маленькой, заросшей тимьяном полянке, я поняла, что мои заботы волнуют не только меня. Там я впервые отчетливо услыхала тихий колокольный звон…

* * *

Агата шмыгнула носом и с упреком пробормотала:

— Ты нарочно рассказала мне эту историю, чтобы я расклеилась…

Хвост кометы

Ясек вернулся с тренировки чуть живой от усталости. Растянувшись на полу у меня в комнате, он закрыл глаза и долго лежал, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Когда я так напрыгаюсь, — сказал он наконец, — что с трудом доползаю до дома и у меня начисто пропадают всякие желания — только тогда я чувствую, что живу. Не смейся, я и без тебя прекрасно понимаю, что тут концы не сходятся с концами. Но ей-богу, так оно и есть на самом деле. Погляди на меня! Только внимательно! Вид у меня пострашней, чем у покойника, верно? Но ты даже представить себе не можешь, как я сейчас, в эту минуту, доволен жизнью…

Ясек говорил, не открывая глаз, неторопливо, словно вслушиваясь в таинственную музыку, которая звучала где-то у него там, внутри.

— У меня ноют все мышцы… болит большой палец на левой руке… болит правое колено… я растянул сухожилие… желудок у меня куда-то провалился, сердце вот-вот выпрыгнет! И тем не менее я чувствую себя великолепно. Если бы не лень было пошевелиться, я бы тебе показал значок нашего спортклуба — мне как раз сегодня вручили, но значок приколот к куртке, куртка висит на вешалке, вешалка стоит в передней, а до передней чертовски далеко ползти…

— Я вижу, ты и впрямь в отличной спортивной форме! — рассмеялась я.

— Угадала! Жизнь чертовски хороша! И кто только ее придумал? Я, кстати, довольно часто размышляю: откуда взялась жизнь на матушке-земле, но пока не нашел ответа. Наша биологичка говорит, что это не беда и что за такой пробел в моих знаниях она отметки снижать не станет. Впрочем, если б снизила, я бы финишировал с двойкой за год. К великому огорчению — не столько моему, сколько мамы с папой. Ох! Как зверски болит под лопаткой! — с восторгом воскликнул Ясек. — Это прекрасно, клянусь…

— Съешь что-нибудь, — предложила я.

— Зачем?

— Для восполнения затраченных калорий.

— Сейчас восполним. Мама дома?

— Нет. Пошла относить документы.

— Значит, она все-таки решила сменить работу?

— Да.

— Кстати, а вы читали мамину биографию? — спросила Агата, которая в эту минуту вошла в комнату.

— Я читала.

— И я, даже два раза.

— Ну и как? Ничего вас там не поразило?

— Меня нет, — ответила я, немного подумав.

— И меня нет, — сказал Ясек и сел, скрестив ноги. — А что ты в ней нашла такого особенного?

— По-моему, биография у мамы просто ужасная, — заявила Агата. — Чертовски скучная.

— Подумаешь… — презрительно фыркнул Ясек. — Все биографии скучные. «Родился тогда-то и там-то, в школе учился с такого-то по такой-то, окончил то-то». И точка.

— Вот именно! — воскликнула Агата. — А я считаю, что их нужно писать по-другому. Совершенно иначе. Мамина биография, например, — это одни слова. Живого человека за ними и не видно. А какой тогда в этой бумажке толк, скажите на милость? Кому нужны пустые слова? Что из них можно понять? Из биографии должен выглядывать человек! Пусть в ной будут самые важные события его жизни. И смешные, и грустные…

Агата умолкла. Ясек тоже ничего больше не стал добавлять. Я задумалась над Агатиными словами. Пожалуй, кое в чем она права. В самом деле: до чего интересно было бы читать личные дела, если б каждый описывал свою жизнь так, как предлагает моя сестра.

— Моя биография получилась бы еще скучнее, — вдруг заявила Агата. — Но ничего, я постараюсь заполнить ее интересными фактами. Кое-какие идеи у меня уже появились.

— Первым делом, — рассмеялся Ясек, — ты должна туда вставить сегодняшнюю драку с Мариушем!

— Какую драку? — встревожилась я. — О чем он говорит, Агата?

— О моей сегодняшней драке с Мариушем, — с готовностью объяснила Агата.

— Ясек! О чем ты говоришь?!

— Сегодня на большой перемене Агата сцепилась с Мариушем. Не понимаю, что тебе не ясно?

Я переводила взгляд с Ясека на Агату и обратно в надежде, что мне все станет ясно, но тщетно. Мариуша я знала — здоровенный верзила, чуть пониже нашего Ясека.

— Я его свалила с копыт! — похвасталась Агата, а я почувствовала, что уж совсем ничего не понимаю, но не подала виду.

— Ах, вот оно что, — сказала я невозмутимо, точно долгий жизненный опыт научил меня не удивляться подобного рода вещам. — Свалила с копыт? Превосходно.

Догадливый Ясек с подозрением покосился на меня.

— Не веришь? — спросил он. — И все-таки это правда. Агата его в два счета, как соломенное чучело… Признаться, я только порадовался, когда Мариуш плюхнулся на пол. Не люблю я его… Впрочем, если хочешь, могу изложить эту увлекательную историю своими словами. После того как пани Рудзик заставила меня своими словами пересказать «Мужиков» Реймонта[6], для меня это раз плюнуть.

— Рассказывай.

— Значит, так: Мариуш подошел к Агате и вывернул ей руку. Тогда Агата… — Тут Ясек оборвал свой рассказ на полуслове, задумался и быстро проговорил: — Забыл про название. Погоди минутку, это не так-то просто. Угум… угугумм… — напряженно соображал он. — Пожалуй, лучше всего эту историю озаглавить следующим образом:

Там, где раки зимуют

Я до сих лор не знаю, где они зимуют, хотя кое-кто давно обещает показать мне это место. Чаще других я слышу такую угрозу от Раймунда Чапского.

— Эй, ты! — говорит он. — Кончай придуриваться! Дождешься, что я тебе покажу, где раки зимуют!

Вы знаете Раймунда и представляете, как он выглядит: семьдесят килограммов живого веса. И задирает этот паршивец только хиляков вроде Весека или Марека Лепки, с которыми и ребенок управится одной левой. Меня это просто бесит. Хорош герой, у которого вся сила в сале!

Но со мной у Раймунда его излюбленные штучки не проходят: я, хоть и вешу меньше, запросто могу с ним сцепиться. На равных. И поэтому со мной он силен только на словах, а когда доходит до дела, почему-то всякая охота драться у него пропадает.

— Да брось, приятель, — говорит он обычно. — Стоит ли затевать возню? И без нас много крови льется на свете…

И этим дело кончается. Мареку же и Весеку он таких слов не говорит. Врежет куда попало, гад, и привет. Я эти семьдесят килограммов живого веса в гробу видел. А вообще у нас в классе все дерутся. Ни один мальчишка не пропустит случая толкнуть девчонку или руку ей вывернуть — вроде как Мариуш Агате. Причем не ради того, чтобы похвалиться своей силой, хотя и такие умники находятся — нет, это наши ребята так выражают свои нежные чувства.

Меня, правда, этим не удивишь. В пятом классе мне очень нравилась Ивона, поэтому я на каждой переменке пулял в нее из рогатки твердыми-претвердыми бумажными шариками и старался непременно угодить по ногам. И только когда она начиняла вертеться волчком и ругаться, я чувствовал себя по-настоящему счастливым, потому что твердо знал: наконец-то она обратила на меня внимание, а я ни о чем другом и не мечтал.

Увидев, как сегодня Мариуш подлетел к Агате и вывернул ей руку так, что она присела, я сразу понял: назревает большое чувство. А через две минуты, к своему удовольствию, убедился, что мои уроки не пропали даром — не зря я обучил Агату нескольким приемам дзю-до. Правда, в первую секунду у моей сестры отвисла челюсть, но она быстро пришла в себя и выдавила сквозь зубы всего одну короткую фразу, которой привела Мариуша в неописуемое удивление.

— Как только ты меня отпустишь, — сказала она, — я тебе покажу, где раки зимуют!

Прозвучало это так, будто перед Мариушем был Раймунд Чапский, а не наша Агата. И он ее отпустил. Постоял, подумал и спрашивает:

— Ты что, хочешь со мной драться?

— Отчего же нет? — отвечает Агата. — Только дай мне шнурок.

Мариуш вытаращил глаза.

— Откуда я тебе его возьму?

— Хотя бы из кед.

Пришлось ему нагнуться, выдернуть шнурок и дать Агате. Она откинула назад волосы, чтоб не лезли в лицо, и шнурком стянула их в конский хвост. И говорит:

— Можем начинать.

Но Мариуш решил еще на этом деле заработать.

— Спорим на стакан газировки с сиропом, что ты со мной не справишься!

— У меня всего пятьдесят грошей, могу спорить только на стакан чистой, — отвечает ему Агата, а народу тем временем вокруг них все прибывает.

— Идет, — согласился Мариуш. — Заметано. Можем начинать!

Засмеялся, заслонил лицо левой рукой, а правую вытянул, собираясь долбануть Агату. Но она не стала этого дожидаться, цапнула Мариуша чуть повыше запястья и легонечко потянула к себе. И прежде чем бедняга успел опомниться, р-раз его сзади ногой под коленки. Все проделала чистенько, в мгновение ока. Через секунду Мариуш, разинув рот, сидел на полу и глядел на Агату как баран на новые ворота. А она дернула за шнурок, бросила его Мариушу на макушку и вежливо поблагодарила:

— Спасибо большое…

Должен тебе сказать, я почувствовал гордость за Агату. Зрелище было высокого класса…

* * *

Я посмотрела на Агату. Моя сестра сидела насупившись, словно рассказ Ясека не доставил ей ни малейшего удовольствия.

— А он, — мотнула она головой в сторону брата, — преспокойно стоял и пялил глаза.

— А что я, по-твоему, должен был делать? — удивился Ясек.

— Не знаю! — ответила Агата. — Понятия не имею! Но подумай, что бы ты сделал, если б на моем месте была Клаудиа…

Тут Ясек бросил на Агату такой взгляд, каким, наверно, одарил ее сегодня на перемене повергнутый на пол Мариуш.

К счастью для Ясека, пришла мама и отправила его в булочную. Мы с Агатой остались одни, и после недолгих колебаний я решилась задать ей вопрос, который так и вертелся у меня на языке:

— Скажи мне, пожалуйста, только честно: ты ревнуешь Ясека?

Агата пожала плечами.

— Еще чего не хватало! Было б кого! Я просто считаю, что он ведет себя некрасиво, вот и все. О чем бы я его ни попросила, — добавила она, — сделать для меня какую-нибудь мелочь, пустяк, помочь дома или в школе, ответ у него всегда приблизительно одинаковый: либо нет времени, либо ему неохота. Но пусть его о том же самом попросит Клаудиа — сразу и желание появится, и время найдется. Может быть, поэтому я ее и не люблю. Да, не люблю! Не люблю! Хотя видела только два раза в жизни, а разговаривала один раз. И больше всего эта девчонка меня раздражает потому, что из-за нее я узнала, каким Ясек может быть для других. Уж лучше бы я была его одноклассницей, а не сестрой, — печально закончила Агата.

Я вспомнила историю с выступлением Ясека по телевидению. Ведь и меня тогда разозлила обладательница забавных косичек! И по той же самой причине! Но не успела я хорошенько подумать, кто же тут все-таки виноват — мы или Ясек, как Агата заговорила снова:

— Знаешь, учительницу по обществоведению я не люблю тоже из-за Клаудии. Теперь, когда я тебе столько всего сказала, могу признаться и в этом. Я понимаю, это отвратительно, но ничего не могу с собой поделать — мне не нравится все, что хоть как-то связано с Клаудией! Думаю, я бы даже шпинат перестала брать в рот, если б узнала, что это ее любимое блюдо! Я бы не смогла встречаться с мальчиком, который из-за меня стал плохо относиться к своей сестре. Раньше Ясек таким не был…

Агата поднялась со стула, подошла к моей кровати и уселась на краешек.

— Я бы такому человеку не доверяла. Откуда б я могла знать, что он не изменит ко мне своего отношения, когда познакомится с более интересной девчонкой…

— Да брось ты, Агата, в пятнадцать лет не стоит чересчур серьезно относиться к таким вещам. Оставь это взрослым. Я понимаю, ты все время думаешь про дядю Томаша, но это совсем другое дело. А ты сама еще десятки раз будешь влюбляться и потом остывать, забывать и опять влюбляться…

— Я? — удивилась Агата. — Ох, Яна, ты меня не знаешь!

Я не стала больше ни в чем ее убеждать. Мне просто приятно было на нее смотреть — так ей была к лицу эта несокрушимая вера в себя!

— Ты все еще получаешь маргаритки, Агатка? — спросила я.

Агата молча кивнула.

* * *

Не помню точно — то ли на следующий день после нашего разговора, то ли еще через день, раздался один длинный звонок в дверь. Свои обычно звонят три раза, и поэтому один звонок подымает весь дом на ноги. На этот раз он поднял одну пани Капустинскую, которая стирала в ванной. Меня, по вполне понятным причинам, ничто не могло поднять на ноги. А кроме нас с ней, дома никого не было. Я прислушалась. Из-за плотно закрытой двери доносилось только невнятное бормотание, слов нельзя было разобрать. Спустя несколько минут пани Капустинская заглянула ко мне в комнату.

— Пришла какая-то девчонка, говорит, будто у нас ее учебник по физике. А откуда мне знать, у нас он или не у нас! Что с ней делать? Разрешить, что ли, порыться у ребят на полке?

— Пусть зайдет сюда, — предложила я. — Я с ней поговорю. Это, наверно, Агатина подружка. Агата вот-вот должна прийти.

— Ладно, скажу ей. Эй, барышня! — крикнула пани Капустинская в глубину передней. — Что ты там схватила? Здесь ничего нельзя трогать! Это, говоришь, что такое? Это сабля. Видала когда-нибудь вблизи? Нет? Ну, тогда погляди, погляди. Это старинная сабля, память о дедушке. Ох, знала бы ты, барышня, какие были герои в прежние времена! С такими вот саблями у пояса! А теперь что? Голодранцы голодранцами, старики и те невесть что на себя нацепляют, точно им шестнадцать… А коса-то у тебя своя? Не врешь? У моей соседки точь-в-точь такая, только не взаправдашняя. Синтетическая, словно тряпка какая или чулок…

Прислушиваясь к трескотне пани Капустинской, я пыталась вспомнить, кто из подружек Агаты носит косы, но почему-то ни одна коса не приходила мне на ум. Наконец пани Капустинская умолкла и ко мне в комнату вошла незнакомая девочка. Она была небольшого роста, а с макушки и вправду свисала толстая и короткая темная косичка.

— Добрый день… — сказала она неуверенно, как будто слово «добрый» в ее представлении не очень-то вязалось с днем, который человек вынужден проводить в постели.

— Добрый день, — ответила я. — Заходи и садись. Вон туда, на кресло. Агата сейчас придет.

Девочка вошла и села.

— Я не к Агате… — сказала она. — Я к Ясеку. Вы, наверно, обо мне ничего не слыхали. Я Комета.

О Комете я в самом деле еще не слыхала, но, помня историю с Грушей, предпочла воздержаться от расспросов.

— Ясек тоже скоро вернется, — сказала я. — Подожди немного. Я, к сожалению, не могу встать, чтобы помочь тебе поискать учебник…

— Я знаю, — перебила меня Комета. — Ясек мне рассказывал.

Ну конечно, этот трепач все раззвонил на целый свет! Я готова была взорваться от возмущения, но Комета ничего не заметила.

— Ясек мне вообще много рассказывал о своей семье. Он, должно быть, вас всех очень любит.

— Безумно любит, — сказала я, и теперь Комета, в свою очередь, поглядела на меня с любопытством.

— Безумно… — повторила она. — Он вообще очень славный. Я вам завидую. У меня нет ни братьев, ни сестер.

— Единственным деткам, кажется, не так уж плохо живется! — сказала я и улыбнулась бедной, одинокой Комете.

— Это смотря в какой семье. Мне, например, не повезло. Я живу в чудовищной обстановке…

Я не стала выяснять подробности. Судя по всему, отец у Кометы алкоголик, а мать забросила девочку и не обращает на нее никакого внимания. Обычно именно такую обстановку называют «чудовищной». Однако проявленная мною деликатность не удержала Комету от дальнейших излияний. Быть может даже, она расценила мое молчание как признак недоверия, потому что продолжала свой монолог.

— Условия у меня кошмарные, — тоном знатока сообщила она. — Видите ли, мой отец психолог, а мать преподает обществоведение.

— Это в самом деле ужасно! — от всей души пожалела я… Клаудию, поняв, наконец, кто передо мной сидит.

Девочка рассмеялась.

— Ясек сказал то же самое, когда у нас зашел разговор на эту тему. Но, честно говоря, все не так ужасно, потому что, в общем-то, родители у меня очень симпатичные. Вся беда в том, что они пытаются воспитывать меня по учебникам.

Теперь, когда Клаудиа перестала стесняться, я смогла заметить, что девочка она очень неглупая.

— Поскольку я единственный ребенок, родители опасались, как бы я не выросла эгоисткой. Поэтому у меня никогда не было игрушек: даже если мне покупали куклу, то сразу же заставляли кому-нибудь ее отдать. Надеялись таким образом внушить, что отдавать свои вещи — тоже удовольствие. А мне это никакого удовольствия не доставляло, — честно призналась она. — Наверно, именно из-за того, что у меня никогда ничего своего не было. А я очень привязчивая. Вы привыкаете к вещам?

— Да, есть вещи, без которых мне трудно было бы обойтись.

— Ну вот! А вы ни капельки не эгоистка. Я знаю, Ясек говорил.

На этом разговор оборвался. Наступившее молчание грозило затянуться, и я первая его нарушила.

— Я видела тебя по телевизору… — сказала я. — Но сейчас не сразу узнала.

— Потому что у меня были две косички баранками. — Приложив к ушам сжатые кулаки, Клаудиа показала, какие у нее тогда были косички. — Это Ясек меня уговорил, я больше люблю заплетать одну косу. Из-за косы меня и прозвали Кометой. К тому же я еще очень быстро бегаю.

— Знаю, я слышала, как ты отвечала на вопросы комментатора Мрозика.

Клаудиа улыбнулась.

— Это было ужасно! Я так боялась! А Ясек! Вы не представляете, как он трусил!

О чем бы мы ни заговорили, Клаудиа сразу приплетала Ясека. Меня это забавляло, и я решила нарочно закинуть удочку, на этот раз несколько усложнив задачу.

— Я сейчас читаю очень интересную книжку, — начала я. — «Кристин, дочь Лавранса»…[7]

— Я знаю, — не дала мне докончить Клаудиа. — Ясек говорил, что вы от этой книги оторваться не можете.

Клаудиа нравилась мне все больше и больше, зато Ясек все сильнее вызывал возмущение. С какой стати он завел моду докладывать своей Комете обо всем, что происходит у нас дома? Неужели нельзя говорить с ней о биг-битовой музыке, или о Велогонке Мира, или, на худой конец, о Робин Гуде?

Клаудиа снова улыбнулась и сказала, словно прочитав мои мысли:

— Я про вас так много знаю, потому что силком вытягиваю все из Ясека. Вы, конечно, понимаете, почему я это делаю?

— Нет, не понимаю…

— Я ведь вам сказала, что я единственная дочка. А мне всегда ужасно хотелось иметь сестру! У него же вас целых две…

Она замолчала, как будто ей важно было услышать, что я отвечу. В глазах у нее я заметила тревогу. Но я не могла так быстро забыть про справедливую обиду своей сестры на Ясека, который, набрав в рот воды, глазел, как Мариуш к ней пристает. Я подумала, что, пожалуй, Агата была права, когда сказала, что Ясек стал к ней плохо относиться с тех пор, как увлекся Кометой с хвостом-косой, которая сидит сейчас передо мной и я читаю в ее глазах горячую мольбу. И что-то меня вдруг кольнуло: «Нет, нет, нет! Не найдешь ты во мне сестры, лучше и не пытайся! Оставь свое обаяние для других!»

— У тебя красивая брошка… — вскользь заметила я.

— Тетушкин подарок. Она из хлеба. А сверху покрыта бесцветным лаком. Хотите посмотреть поближе?

И прежде чем я успела возразить, Клаудиа отцепила брошку от воротничка и дала мне. Брошка и в самом деле была очень красивая, вблизи еще лучше, чем издали.

— Прелесть, — сказала я. — Твоя тетя художница?

— Нет, это она просто так, на досуге, — улыбнулась Клаудиа. — Мне будет ужасно приятно, если вы возьмете ее себе…

Она не забирала брошки, хотя я уже несколько минут держала ее в протянутой руке.

— Нет, — сказала я. — Спасибо. Приколи ее обратно!

— Ну, пожалуйста, возьмите! — настаивала Клаудиа.

Я подумала, что старания ее родителей не пропали даром. Клаудиа не выросла эгоисткой. Я положила брошку на одеяло.

— Ты что, не успела к ней привязаться? — спросила я. — Ты же любишь свои старые вещи. Забирай брошку, Клаудиа, очень тебя прошу!

Я почувствовала, что эта девочка все сильнее раздражает меня. Хоть бы она ушла, не дожидаясь Ясека! Не успела я так подумать, хлопнула входная дверь. Это вернулись Ясек с Агатой. Агата заглянула в комнату.

— О… — только и сказала она, и возглас ее вдруг оборвался на подозрительно высокой ноте.

— У Ясека мой учебник по физике, я хочу его взять! — сказала Клаудиа, не дожидаясь вопроса.

— У него же есть собственный учебник, зачем ему твой? — удивилась Агата.

— Ясек сунул его к себе в сумку, когда у нас была тренировка. В перерыве я его попросила объяснить мне кое-что по электричеству…

Мы с Агатой, как по команде, точно злобные кумушки с нашего двора, уставились на Комету.

— Агата, ты рассказала Яне про пани Рудзик? — завопил Ясек, влетая в комнату.

В руке он держал огромный — чуть ли не в полбуханки — кусище хлеба с джемом. Не было случая, чтобы Ясек, сидя у меня, не работал челюстями, если не считать первые полчаса после возвращения с тренировки. Заметив Клаудию, он застыл на месте как вкопанный.

— О! — сказал он, но в его исполнении это «О!» прозвучало совсем не так, как у Агаты. — О! — повторил он. — А ты что здесь делаешь?

— Я пришла за физикой, — в очередной раз покорно объяснила Клаудиа.

— Отлично! В таком случае мы сразу займемся повторением! — заявил Ясек тоном, исключающим какие бы то ни было возражения.

— О боже! — застонала Агата. — Ты ее натаскиваешь по физике?

Я почувствовала, как подо мной подгибаются ножки кровати. Ясек в роли толкователя закона Ома! Такую новость мы с Агатой не могли переварить спокойно.

— Лучше ты сначала расскажи про пани Рудзик, — напомнила Клаудиа.

— О чем ты собираешься рассказывать? — спросила у Ясека Агата. — По-моему, сегодня у нас на польском ничего интересного не было.

— Ты что? Может быть, ты просто не заметила?

— Может быть, — кротко согласилась Агата.

Ясек пристроился на подлокотнике кресла, в котором сидела Клаудиа-Комета, взмахом хвоста полоснувшая Агату по самому сердцу.

— На этот раз за названием дело не станет, — объявил Ясек. — Я еще по дороге придумал: «Почетное последнее место». Годится?

Почетное последнее место

Не стану скрывать: я люблю быть первым. Это приносит мне моральное удовлетворение. На тренировках я из кожи вон лезу, лишь бы не отстать от других. Думаю, что ничего постыдного в этом нет — к соперничеству в спорте все так относятся; сегодня одному посчастливится занять первое место, а завтра другому, только и всего. Но в жизни все иначе. Сплошь да рядом бывают случаи, когда я бы охотно закрепил за собой почетное последнее место.

Сегодня у нас в классе произошел именно такой случай. Пани Рудзик несколько дней назад сломала руку; ей наложили гипс от кисти до локтя, и так она пришла в школу. Стоит ли говорить о том, что Генек Крулик помирает от зависти и ужасно сокрушается: как это не он, а пани Рудзик поскользнулась на огрызке соленого огурца. Генек даже облазил весь коридор в поисках этого огрызка, но, видимо, уборщица к тому времени успела подмести, отняв у бедняги заманчивую возможность поскользнуться и сломать руку или ногу. Впрочем, я вовсе не о том собрался рассказывать, это так, лирическое отступление. Значит, сегодня пани Рудзик пришла с рукой и гипсе и с ходу объявила, что у нас будет контрольная, потому что во время контрольной в классе тишина, и хотя тридцать человек вынуждены страдать и мучиться, по крайней мере одному удается посидеть спокойно. С этим нельзя было не согласиться: после несчастного случая с соленым огурцом покой нашей учительнице был и в самом деле необходим.

Когда наконец закончилась наша схватка с Анджеем Радеком[8], в которой, он, надеюсь, не очень пострадал, хотя мы над ним здорово поиздевались, пани Рудзик спросила, не согласится ли кто-нибудь помочь и отнести к ней домой наши классные тетради. Тем самым был дан старт к цели, которая меня привлечь, естественно, не могла. Однако весь наш класс воспылал желанием оказать пани Рудзик эту услугу, и все кинулись в атаку на бедные тетрадки с дикими воплями: «Я отнесу!.. Нет, я!.. Я первый предложил!.. А вот и нет, я первая!..» Если б я был уверен, что эти возгласы — проявление необычайной доброты и отзывчивости, я бы безусловно присоединился к остальным, громче всех крича: «Неправда, я первый!», но поскольку я сильно в этих добрых намерениях сомневался, то сел сбоку, наблюдая, как развиваются события. Поглядев на меня, Рысек с возмущением заявил:

— А все-таки ты, Ясек, лентяй и эгоист! Переутомиться боишься, что ли? В баскетбол ты, кажется, часами можешь играть!

И, сделав мне внушение, ринулся в гущу схватки. Учительница доверила тетрадки Ирке. Ирка направилась к двери, и физиономия у нее была такая, точно она держала в руках комплект орденов для ветеранов за безупречную службу, а не наши будущие двойки. И тогда тот же Рысек сказал презрительно:

— Ну конечно, опять Иренка! Первая подлиза в классе! — и посмотрел на Ирку так, точно она была страшней Медузы Горгоны.

Хотя я уверен, что если бы Рысеку удалось первым дорваться до тетрадей, он бы прошествовал по классу с таким же выражением лица и ни на минуту не усомнился, что имеет полное право задирать нос.

Ну скажи, почему так трудно уловить разницу между простым желанием помочь человеку и подхалимством? Помогать я готов, но подхалимство — это гнусность. Таким способом завоевывать первенство я не желаю. В нашем классе подлиз без меня хватает. Одни действуют в открытую, другие потихоньку, чтобы никто не заметил. Мало того: подлизываются некоторые родители — и хуже, по-моему, ничего быть не может. Переться с дарами, когда твоему чаду грозит двойка в четверти, — позор!

Впрочем, у нас в школе учителя обычно отказываются от подарков, и многие даже подымают шум. Только физкультурник однажды без лишних слов взял подношение.

— Спасибо! — сказал он. — Вы это зря делаете, но уж раз принесли, давайте.

Я сам слышал, как он это говорил пани Цеберкевич, когда та совала ему шоколадный набор. А спустя два дня заставил ее разлюбезного сыночка Метека прыгать через козла; когда же этот размазня после нескольких попыток прочно оседлал снаряд, влепил ему пару и даже шоколадкой не угостил в утешение. Полагаю, он таким способом хотел доказать пани Цеберкевич, что конфеты к прыжкам через козла не имеют ни малейшего отношения! Наш физкультурник — настоящий педагог, он, если надо, и родителей может кое-чему научить. Мне же лично становится тошно, когда я вижу, как один человек охмуряет другого, подсовывая разные подарочки.

* * *

Я посмотрела на Клаудию. Она внимательно слушала рассказ Ясека, не отрывая глаз от своей брошки, которая все еще лежала у меня на одеяле и поблескивала в солнечных лучах, точно янтарная.

— Пошли, Комета! — сказал Ясек и легонько потянул ее за косу. — Пошли, я тебя погоняю по электричеству.

Я видела, как Клаудиа судорожно проглотила слюну, как задрожали у нее ресницы, но она так и не решилась на меня посмотреть. «Нет, — подумала я, — умом она все-таки не блещет, иначе ей бы в голову не пришло, что я могу ее обвинить в подхалимстве!»

Бедная Комета сидела против меня с таким подавленным видом, точно она неожиданно повстречалась на своей орбите с чужеродным небесным телом, которое может запросто ее уничтожить.

— Передай мне это, Ясек! — поспешила сказать я.

Взяв у него из рук брошку, я приколола ее к пижаме.

И только тогда Комета осмелилась поднять голову.

— С кем только не столкнешься в космосе, — прошептала я, но, кажется, никто меня не услышал.

Рыцарь печального образа

Ясек ничего не понимает в детях. У Глендзена очаровательная сестричка! Вчера, когда Агата читала мне письмо от дяди Томека, неделю назад уехавшего отдыхать в горы, а Ясек трудился над афишей к первомайскому вечеру, в дверь позвонили.

— Кого это черт принес? — в недоумении воскликнула Агата и побежала открывать.

По ее радостным возгласам нетрудно было догадаться, что черт принес кого-то вполне подходящего. В самом деле: на пороге моей комнаты появился Анджей Глендзен. В руках у него был довольно большой сверток, по форме напоминающий блинчик с творогом.

— Это моя сестра, — представил Анджей содержимое свертка. — Ей сегодня исполнилось три недели!

Пришел мой черед восторгаться и произносить слова, которые лишь в ничтожной степени могли передать мое восхищение. Внезапно у меня с языка сорвался вполне законный вопрос.

— Послушай, Анджей, — спросила я, — а твоя мама знает, что ты потащил ее к нам?

— Скажешь тоже! — Анджей смерил меня презрительным взглядом. — Мама понятия не имеет. Она пошла к врачу. Мы остались одни, и я подумал, что другой такой случай не скоро представится. Магда не проболтается, даже если б хотела. Хотя она уже пытается кое-что говорить. Представляете: сижу я вчера с ней рядом, зубрю историю и вдруг слышу «Гуууу!».

— Гуууу! — язвительно расхохотался Ясек.

Магда спала, вскинув кверху лапки, крепко сжатые в кулачки.

— Пожалуй, я ее распакую, чтоб не вспотела, — сказал Анджей и принялся разворачивать блинчик.

Его сестра открыла глаза, голубые, как камушки в дешевеньких кустарных колечках.

— Какая прелесть! — простонала Агата.

— «Пре-е-елесть»! — передразнил ее Ясек.

Я готова была швырнуть в него подушку.

Магда потянулась и замурлыкала как котенок.

— Что она сказала? — спросил Ясек. — Надеюсь, что-нибудь приличное!

Анджей засунул руку под пеленку.

— Описалась! — спокойно сказал он, а потом добавил с легким поклоном в мою сторону: — Прошу прощения…

— Ну, знаешь, я уж предпочитаю своих сестриц! Честное слово! — не выдержал Ясек.

— А я не жалуюсь, — обиженно заявил Анджей. — Я мою сестру очень люблю.

Своей огромной ручищей он приподнял крошечные Магдины ножки и ловко сменил пеленку.

— Видали, как я навострился это делать? — похвастался он, заметив наше немое удивление. — На высоком профессиональном уровне! Школа пани Шпулек.

— Послушай, Анджей, — умоляюще попросила Агата. — Можно, я сменю пеленки, когда она в следующий раз намокнет?

— А ты ей ничего не сломаешь?

— Что ты, я столько раз видела, как это делается.

— Ну ладно… — после некоторого колебания согласился Глендзен. — Только очень осторожно!

Анджей разгладил пеленку на животике малютки. Магда беспокойно зашевелилась.

— Похоже, что это уже случилось… — озабоченно сказал Анджей. — Прошу прощения, — снова поспешил он извиниться передо мной.

— Уже? — воскликнул Ясек, не отрываясь от своей афиши. — Это она у тебя так и работает без перерыва? Не-ет, жениться я, может, когда-нибудь и женюсь, но детей у нас не будет, — решительно заявил он. — Меня с души воротит, когда я на все это гляжу. А потом деточки вырастут и хлопот только прибавится. Я, например, ни за какие блага в мире не согласился бы оказаться на месте нашего папы. Если б я был своим отцом, я бы утопился.

— Анджей, а ты не ревнуешь маму к этой малышке? — спросила я.

— Ну что ты! — оскорбился Анджей. — Нисколько! Да и мама все время говорит, что мы для нее одинаково дороги!

— Еще бы, — вмешался Ясек. — За обоих ломаного гроша в базарный день не дадут.

— Чего ты сегодня ко всем цепляешься! — вспылил Анджей. — Что ни скажешь, все тебе не по вкусу!

Он протянул Агате чистую пеленку.

— Ну, давай. — И добавил с некоторой опаской: — Смотри, поосторожнее! Если ты ей что-нибудь сломаешь…

— Не бойся, ничего я ей не сломаю! Скажи только, с чего начинать.

— А ты сама не можешь сообразить, балда? Сначала нужно вытащить мокрую пеленку.

Ясек исподлобья посмотрел на расплывшееся в блаженной улыбке лицо Агаты.

— Уммм… — процедил он сквозь зубы.

Вскоре Магда была вновь упрятана в розовое одеяльце. Анджей решил, что пора отправляться домой.

— Воображаю, что будет, если мама вернется раньше нас, — сказал он. — Не хочешь нас проводить, Агата?

Агата, разумеется, хотела. Когда они ушли, Ясек поднялся с пола и, вытирая грязную кисточку носовым платком, иронически заметил:

— Глендзен у нас настоящий Дон-Кихот. Рыцарь Печального Образа!

— С чего ты взял? Не похоже… Дон-Кихот сражался с ветряными мельницами, а Глендзен — обыкновенный парень, разве что немного получше других.

— Немного получше… — повторил Ясек. — Плохо же ты разбираешься в людях, сестрица. Глендзен в сто раз лучше других.

— Тогда зачем ты вечно к нему пристаешь?

— Сам не знаю, — честно признался Ясек. — Но ты не думай, если дело дойдет до чего-нибудь серьезного, я… я за него в огонь и в воду!

Подойдя к окну, Ясек посмотрел вниз.

— Идут, — сказал он. — Анджей тащит младенца, а наша Агата скачет вокруг них как собачонка на задних лапках.

Помолчав немного, он как-то неуверенно спросил:

— Ты знаешь, от кого она получает цветочки?

— Нет. А ты?

— Знаю. — ответил Ясек.

— От кого же?

— А ты ей не скажешь?

— Не скажу.

— Честное слово?

— Честное слово.

Ясек ткнул пальцем в окно.

— От него.

— От Глендзена? — недоверчиво переспросила я. — Ой, ты чего-то путаешь…

— А вот и нет! Я точно знаю. Мне самому иногда приходится эти цветы засовывать ей в сумку, если Анджей в школе не успевает. Поэтому я и сказал, что он Дон-Кихот. Романтик. Вообразил, что в жизни ему предстоит совершить невероятные подвиги. У нас в классе не я один — все его понемножку донимают. И, наверно, другие тоже толком не скажут почему. Однажды я над этим задумался, и знаешь, к какому пришел выводу?

— К какому?

— Мне кажется, всякий норовит подколоть Глендзена только потому, что иначе пришлось бы им восхищаться. А это вроде бы глупо — восхищаться своим одноклассником! Если б он был ученый, открывший сыворотку против полиомиелита, или космонавт, или хотя бы девчонка, вытащившая троих малышей из горящего дома, тогда другое дело. А Глендзен вдобавок постоянно усложняет нам задачу. Представь себе, что его вызвали, например, по математике, а он стоит у доски и ни бе, ни ме. Как тут прикажешь быть? Заслуживает он в эту минуту восхищения?

— Ну, это ты загнул, Ясек!

— Только, пожалуйста, не вздумай меня переубеждать! — испуганно воскликнул мой брат и на всякий случай удалился в ванную отмывать кисти.

Примерно через час пришла Агата. Щеки у нее горели, она явно была чем-то взволнована.

— Что случилось? — спросила я. — Пани Глендзен вернулась домой раньше времени?

— Нет. Ничего не случилось! Ровным счетом ничего.

Я подумала, что, может быть, Анджей признался насчет маргариток, но об этом она бы, пожалуй, сама доложила, не дожидаясь расспросов. Я с тревогой посмотрела на сестру. Она это почувствовала.

— Я же тебе говорю: ничего не случилось! — раздраженно повторила Агата и наклонилась над Ясеком, который уже заканчивал афишу. — Неплохо у тебя выходит! — сказала она и, повернувшись на каблуках, выскочила из комнаты.

Свою тайну Агата раскрыла только на следующий день. Утром, перед уходом в школу, она забежала ко мне и, положив на одеяло адресованный Ане белый конверт, смущенно сказала:

— Понимаешь, когда вчера ты спросила, что случилось, я просто не знала, как тебе рассказать! Если хочешь, прочти письмо. Я написала обо всем Ане. Но я не собираюсь это от тебя скрывать! Только прочтешь, когда я уйду, ладно?

Я сгорала от любопытства и, не в силах дождаться этой минуты, нетерпеливо подгоняла Агату:

— Иди скорей, опаздываешь! Гляди, Ясек уже убежал! Почему ты такая копуха? Сколько можно торчать в ванной?

Около восьми Агата снова зашла ко мне. Она была аккуратно причесана, и нос у нее блестел меньше обычного.

— Нагнись! — попросила я.

Поцеловав Агату в щеку, я убедилась, что мои подозрения не лишены оснований. От моей сестры пахло пудрой.

— Ты что, рехнулась?

— Так уж сразу «рехнулась»! Попудриться нельзя…

— Немедленно вымой лицо, Агата! Так ты в школу не пойдешь!

— Сейчас вымою… — с досадой сказала она. — Но когда ты прочтешь мое письмо, ты поймешь, что я уже почти взрослая!

— Может, и пойму, только даже почти взрослой девице ни к чему пудриться перед школой. Всё! Больше мне сказать нечего.

— Слава богу… — пробормотала Агата.

Через минуту входная дверь с грохотом захлопнулась, а я вытащила письмо из конверта.

Дорогая Аня!

Пишу тебе, потому что сегодня в моей жизни произошло необыкновенное событие, о котором я не могу никому рассказать — слова застревают в горле. Наверно, ты догадываешься, что в этой истории не обошлось без мальчика!

Ты права! Этот мальчик учится со мной в одном классе. Он мне нравится, но никогда раньше мне и в голову не приходило, что я могла бы… ну, ты понимаешь… могла бы в него влюбиться, или что-то в этом роде. А вчера впервые об этом подумала! Я тебе подробно опишу, как это случилось. Он был у нас в гостях вместе со своей сестренкой. Ей три недели, и она просто прелесть. Когда они собрались уходить, Анджей предложил, чтобы я проводила их до дому. Я согласилась, потому что эта малышка мне в самом деле очень нравится. По дороге нам попался навстречу одни парень из нашего класса, Раймунд Чапский. Увидел он нас, остановился, присвистнул и завопил:

— Пани и пан Глендзен, какая встреча! А я и не знал, что у вас уже появился наследник!

Раймунд вообще ужасное хамло. Он может отколоть такой номер или такое ляпнуть, что иной раз просто теряешься и не знаешь, как себя вести. Но Анджей не растерялся. Он сказал:

— Советую тебе, Раек, приберечь свои шуточки для конкурса сатириков. И мотай отсюда, понял?

— «Мотай отсюда, мотай отсюда»! — передразнил его Раймунд. — Даже не подумаю. Вашей светлости не нравятся мои шутки, да? Что ж, может, тебе это больше придется по вкусу! — и сунул ему под нос свой кулачище.

Анджей нес сестричку, а с грудным ребенком на руках, сама понимаешь, в драку не очень-то полезешь. Поэтому он осторожно передал девочку мне.

— Постереги ее, — сказал он. — И гляди, чтоб не вылетела из одеяльца…

Я прижала к себе Магдусю, а Анджей засучил рукава свитера и рявкнул, точно злющий цепной пес:

— Кулак мне твой тоже не нравится! И вообще рекомендую на будущее шуточки насчет Агаты держать при себе!

Раек бросил окурок — я забыла тебе написать, что он курит, — придавил его каблуком и волком посмотрел на Анджея.

— Уж это извините! Я что захочу, то и буду делать, а вы мне не указ, пан Глендзен!

Тогда Анджей, не глядя на меня, как крикнет:

— Отойди, Агава!

И рубанул Раека по руке. Тот сразу разжал кулак. Я попятилась. Сердце у меня бешено колотилось, я боялась, как бы оно не выпрыгнуло. Впервые в жизни из-за меня дрались! Из-за меня — понимаешь?

Не знаю, что случилось: то ли я слишком сильно прижала к себе Магдусю, то ли в ней неожиданно пробудились родственные чувства, но она вдруг заверещала не своим голосом. А Анджей продолжал драться с Раеком, не обращая внимания на вопли сестры. Не знаю, чем бы дело кончилось, если б не наш участковый. Мы его прозвали Летучим Голландцем, потому что он всегда появляется, когда его совсем не ждешь, и так же внезапно исчезает.

Летучий Голландец схватил Раймунда за воротник нейлоновой рубашки, которую этот болван, придя из школы, нацепляет на себя в любую жару. Анджей, вовремя заметив опасность, успел отскочить в сторону.

— Что здесь происходит? — спросил Летучий Голландец.

— А что, пан начальник, ничего! — сказал Раек, почти повиснув в воздухе. — Обменялись парой слов с приятелем, вот и все.

— Я тебе покажу пару слов! Своих не узнаешь! — сказал Голландец не слишком любезным тоном.

Похоже было, Раек со своими проделками уже здорово ему надоел.

Потом он мрачно посмотрел на Анджея:

— А ты чего с ним связываешься?

Сестра Анджея вопила так, словно с нее заживо сдирали кожу. Летучий Голландец повернулся ко мне и сначала молча открыл рот от удивления, а потом спросил:

— Откуда у тебя этот ребенок?

Я посмотрела на Глендзена. Он вытер рукой нос и сказал:

— Это мой ребенок, пан участковый! Моя сестра! Я ей только дал подержать.

— А-а-а! — сказал тогда Летучий Голландец и пошел, уводя с — собой совсем скисшего Раека.

Анджей взял у меня Магдусю.

— Тихо, балда, прекрати реветь! — сказал он.

И представь себе, Аня, она замолчала! Я проводила их до самой квартиры. Пани Глендзен, к счастью, еще не вернулась, и Анджей побыстрей уложил Магду в кроватку, чтобы мама ни о чем не догадалась. Я шла домой и вспоминала все, что произошло! Это, оказывается, здорово приятно — знать, что есть человек, который готов броситься на твою защиту, не побоявшись громадных кулачищ такого вот Раека!

Пока я стояла и смотрела, как Анджей дерется с Чапским, я поняла, что теперь могу считать себя уже совсем взрослой — из-за какой-нибудь сопливой девчонки Анджей не сказал бы Раеку: «Мотай отсюда», только потому, что тот отпустил глупую шуточку. Я не сомневаюсь, что Анджей Глендзен необыкновенный человек. Во всех отношениях! Никто из наших мальчишек ему в подметки не годится.

Я не знаю, кто каждый день засовывает в мою сумку букетик маргариток, но мне совсем не хочется, чтобы этот человек оказался лучше Анджея! И поэтому я решила, что наконец-то влюбилась!

Как ты думаешь, можно считать, что вчерашний поступок Анджея о чем-нибудь говорит, или нет?

Мне кажется, что можно. Но когда я начала вспоминать все заново, мне вдруг стало жаль пани Глендзен. Сама посуди: когда она вернулась домой и увидела, как ее дочурка сладко спит в своей кроватке, она, наверно, очень обрадовалась, что Анджей такой хороший и заботливый брат. И ей никогда не узнать, что трехнедельная крошка принимала участие в настоящей драке!

Кончаю, потому что уже поздно, и мама гонит меня спать. Целую тебя крепко!

Агата.

Я спрятала письмо под подушку, но не переставала о нем думать. Боюсь, нам не избежать «серьезного разговора», когда Агата вернется из школы. Меня так и подмывало воспользоваться случаем и рассказать ей про маргаритки, но я понимала, что не имею права этого делать: слово есть слово, даже если ты его дала родному брату. И все-таки я твердо решила поговорить с Агатой насчет ее письма. Но, к сожалению, когда после обеда она пришла ко мне, мысли мои спутались в один клубок, наподобие того мотка шерсти, из которой Агата вязала свой бесконечный шарф.

— Знаешь, Агата, твое письмо к Ане произвело на меня странное впечатление… — запинаясь, начала я.

— Это почему? — обиделась Агата. — Не нахожу в нем ничего странного!

Я вытащила из-под подушки этот исторический документ и прочитала вслух одну фразу:

— «Впервые в жизни из-за меня дрались! Из-за меня — понимаешь?» Из-за Елены в свое время тоже началась война, — заметила я довольно ехидно.

— Без сравнений ты не можешь обойтись! — вспыхнула Агата. — А мне наплевать! И на Елену, и на Трою! Да, мне действительно было приятно, что Глендзен вступился за мою честь! Надеюсь, ты не станешь отрицать, что Раек со своими шуточками зашел слишком далеко.

— Вступился за твою честь? Что же это за честь такая, если ее можно задеть дурацкой шуткой! Ты утверждаешь, что влюблена в Анджея, верно? И тем не менее ты готова допустить, чтобы твоего «любимого» у тебя на глазах поколотили только из-за того, что он попытался кулаками отплатить за идиотскую шуточку и не менее идиотские угрозы! И не испытываешь ни страха, ни тревоги за него, ни капли смущения — тебе просто «приятно»!

— Не волнуйся так! — сказала Агата и подозрительно шмыгнула носом. — А что я, по-твоему, должна была делать? Самой полезть с кулаками на Раека?

— Ты должна была остановить Анджея, не допустить до драки, обратить все в шутку! И ты прекрасно могла это сделать! Знаешь, что однажды сказала мне наша мама?

— Нет. Откуда я могу знать! У вас с мамой полно своих секретов, в которые вы меня не посвящаете, — с обидой в голосе сказала Агата.

— Это никакой не секрет. Не помню, о чем шел разговор, когда мама сказала: «Я — папина жена, и моя задача — всячески упрощать ему жизнь, а не осложнять ее!» Сомневаюсь, чтобы мама пришла в восторг, если б наш папа подрался во дворе с паном Дзенгелевским только потому, что пану Дзенгелевскому вздумалось глупо сострить.

— Ты забываешь, что мама не так уж молода, — мрачно буркнула Агата.

— Значит, ты считаешь, молодость дает право делать, что твоя левая нога захочет, и не думать? Великолепно!

— Вовсе я так не считаю, я совсем другое хотела сказать! И пожалуйста, не жди, чтобы я поступала как рассудительная сорокалетняя женщина! К тому же с Анджеем ничего не случилось, — торжествующе закончила она.

— Потому что Летучий Голландец подоспел вовремя. А если б его не оказалось поблизости? И твой драгоценный Анджей не досчитался бы нескольких передних зубов… Каково бы тебе тогда было? Все равно приятно? А если б Летучий Голландец заодно с Раеком прихватил с собой и Анджея? И ты осталась на поле боя одна с раскричавшимся грудным младенцем на руках… Я бы тебе не позавидовала!

— Ладно, — ответила Агата. — Я подумаю над тем, что ты сказала. И может быть, еще с тобой соглашусь.

Спицы у нее в руках так и мелькали; казалось, Агата полностью поглощена вязаньем, но, должно быть, мысль ее в это время лихорадочно работала, потому что вдруг я услышала:

— Да, конечно. Ты права.

Я с облегчением вздохнула.

— Но это не все… — осторожно начала я. — В письме к Ане я обнаружила еще кое-что интересное, совсем в другом роде…

— Ну да? — удивилась Агата. — Тебе показалось. Я писала только об Анджее.

— Тем не менее я нашла там несколько слов насчет Ясека.

— Про Ясека в письме ничего не было! — замотала головой Агата.

— Нет, было!

— Покажи!

Я снова вытащила из конверта письмо и отыскала в нем место, над которым сама долго думала. И показала его Агате.

«…но она вдруг заверещала не своим голосом. А Анджей продолжал драться с Раеком, не обращая внимания на вопли сестры».

— Ах, ты об этом… — протянула Агата.

— Вот именно. И еще я хочу напомнить тебе твои собственные слова: ты сказала, что не смогла бы влюбиться в мальчика, который из-за тебя стал плохо относиться к своей сестре.

— Она была в надежных руках, — еле слышно прошептала Агата.

— «В надежных руках»! Скажи еще, в хорошей компании: трехнедельная крошка и два сцепившихся оболтуса! — воскликнула я. — И ты прекрасно понимаешь, как это было опасно. Только прикидываешься, будто тебе такое и в голову не пришло! Советую еще раз прочесть конец письма к Ане. Возьми и погляди, что ты своей рукой написала!

— А чего я такого написала? Что мама гонит меня спать!

— Держи! — подсунула я ей письмо. — Прочти, не бойся!

Агата отвернулась.

— Я припоминаю… — вздохнула она. — Там было насчет того, что, когда мама Анджея вернется домой, она даже не догадается… и… и так далее.

— Вот именно!

— Ой, ты снова кричишь!

— Кричу, — согласилась я и замолчала.

Спицы сверкали на солнце.

— Значит, тебе не нравится Анджей? — внезапно спросила Агата.

— Он мне очень нравится! — искренне возразила я. — Очень. Мне только совсем не понравилось твое письмо к Ане.

— Могу его порвать, — тотчас же великодушно предложила Агата.

— А может, отдашь лучше мне? — попросила я.

— Бери. Только не показывай Ясеку. Нечего ему знать, что я влюбилась в Глендзена.

Отложив в сторону вязанье, Агата посмотрела на меня сияющими глазами.

— Ох! — воскликнула она. — Это потрясающее чувство, Яна! Знаешь, как мне стало грустно, когда я подумала: а вдруг тебе не нравится Анджей! Мне бы хотелось, чтобы его вместе со мной любили все на свете!

— Думаю, что так оно и будет! Как говорится: человечество любит людей, которые любят человечество…

— За стиль ты бы у пани Рудзик получила кол, — вздохнула Агата. — Но мысль интересная. Я даже в связи с этим вспомнила одну историю. Из которой, пожалуй, ты могла бы состряпать небольшой рассказик. Попробуешь?

— Хорошо. Если ты начнешь!

— Пожалуйста.

Агата поудобнее устроилась в кресле, вооружилась спицами и стала разматывать ниточку рассказа под названием:

Человечество любит людей, которые любят человечество

В нашем классе ни одно событие не обходится без Генека Крулика. Иногда его заменяет Франек Зебжидовский или Иська, но это случается очень редко. Дома у нас во всем всегда виноваты я или Ясек. Даже если папа забудет на работе ручку, он первым делом отчитает Ясека.

— Дорогой мой, — говорит он в таких случаях, — купи себе новый стержень, если старый кончился, а мою ручку верни и никогда больше не бери без спросу!

Ему и в голову не приходит, что Ясек здесь ни при чем. Если же у мамы, не дай бог, кончится крем для лица, она сразу накидывается на меня, будто я извела целую баночку, и возмущается, как это я ее не предупредила, что крема осталось на самом донышке. А я до маминого крема не дотрагиваюсь, он для меня слишком жирный — я в этом убедилась еще два года назад, баночка же, между нами говоря, опустела в результате стараний пани Капустинской сохранить в первозданном виде свою белую сумочку, — она ее регулярно смазывает маминым кремом.

Так всегда бывает: стоит человеку пару раз накуролесить, как потом, будь он ни при чем, в первую очередь все шишки посыплются на его голову. Мы с Малгосей обсуждали этот вопрос и решили, что виновато общественное мнение. И вообще каких только недоразумений из-за этого общественного мнения не случается! Скажем, примерные ученики могут себе позволить бездельничать целыми неделями, и общественное мнение поначалу ничего даже не заметит. И наоборот: если болтун и лодырь в один прекрасный день изменится к лучшему, в памяти общественного мнения он все равно останется лодырем и болтуном, пока какая-нибудь неожиданная встряска не заставит посмотреть на него другими глазами.

А какая ерунда сплошь да рядом получается с анкетами, которые нам иногда приходится заполнять в школе, чтобы потом из них вывели некоего «среднего ученика»! Не завидую я тому «среднему», который получится из нашего класса — бедняга будет малость тронутый. В анкете, например, есть такой вопрос: помогаем ли мы родителям и в чем заключаются наши домашние обязанности. Мы с Ясеком в ответ на этот вопрос, не жалея красок, описываем приколотый к кухонной двери листок, на котором папа раз и навсегда запечатлел, по каким дням Ясек чистит картошку, а по каким я. В этот же список попали всякие уборки, мытье посуды и прочие гнусные занятия. Мы никого не обманываем, такая записка в самом деле красуется на кухне, накрепко приколотая к двери большими кнопками. Но, если честно признаться, я частенько придумываю разные способы, чтобы уклониться от обязанностей, которые за мной закреплены. А Ясек даже этим себя не утруждает — он просто ничего не делает, потому что занят тренировками, Клаудией и педагогической пустыней.

А вот Анджей Глендзен пишет, что у него нет обязанностей по дому. И это чистая правда. Пани Глендзен никаких записок у него перед носом не вывешивает и никогда ни о чем его не просит, потому что и так известно: Анджей сделает, что нужно, и даже еще больше, причем без всякого принуждения.

Вот почему я часто задумываюсь: что же люди из себя представляют на самом деле? Способен ли человек до конца понять другого? Иногда мне кажется, что это совершенно невозможно. Каждый из нас почти всегда что-то старается скрыть — либо достоинства, либо недостатки, или то, что он сделал, или то, чего не сделал. И я не лучше других! Я даже иногда сама за себя боюсь, потому что мне все-таки хочется, чтобы человечеству была от меня хоть какая-нибудь польза!

Признаться, я однажды спросила об этом нашу учительницу по обществоведению. Правда, я до сих пор не могу ей простить истории с песком и того, что она заставила нас учить наизусть структуру государственного устройства, но не стану отрицать, что в некоторых вещах она разбирается неплохо и кое-что может толково объяснить.

— Как жить? — повторила она мой вопрос. — Видишь ли, на это есть один-единственный ответ!

Я разинула рот. Мне казалось, что на этот вопрос или нет никакого ответа, или их целый миллион. А учительница посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

— Жить нужно честно!

Если бы при этом разговоре присутствовал кто-нибудь еще, я бы, наверно, удержалась и промолчала. Но мы были одни, и, когда я узнала, что учительница по обществоведению превыше всего ставит честность, мне захотелось задать ей каверзный вопрос. И я спросила, какая должна быть эта честность — гражданская или церковная, потому что, как мне кажется, между ними громадная разница. И услышала, что честность бывает только одна, для всех и каждого одинаковая.

Сказав это, учительница долго на меня смотрела, точно ждала, что я еще ляпну. А я как раз вспомнила, что накануне Данка, которая ходит на занятия в костел, и Виська, которая никогда там не бывает, поспорили из-за пасхального барашка[9]. Виська, которая в костел не ходит, купила такого барашка у уличного торговца, а Данка, которая ходит, ее за это осудила. Она сказала с возмущением: «Зачем тебе барашек, если никто из твоих родных в костел и не заглядывает?» Бедная Виська даже расплакалась — она купила барашка просто потому, что он ей очень понравился…

Так вот: когда учительница посмотрела на меня и я увидела — она ждет, что я спрошу ее еще о чем-нибудь для меня важном, я собралась с духом и такой вопрос задала:

— А в будущем какая она должна быть, честность? Ведь в новом обществе все будет по-другому, по-новому…

Учительница опять улыбнулась и долго не отвечала. Наконец она сказала:

— Все у тебя в головке перепуталось, Агата! Постарайся пока запомнить главное: такие понятия, как любовь к ближнему, честность, справедливость, верность, прекрасны и потому остаются неизменными во все времена. Никто не станет пренебрегать прекрасным.

И она снова занялась нашими тетрадками, а я вспомнила, что осталась убирать класс, и первым делом залезла под парту Луцека Турчниского, чтобы вытащить оттуда апельсиновые корки: известный неряха, он смахнул их на пол, потому что ему лень было подняться и выбросить в корзинку. Вот уж кто самый настоящий грязнуля, и это — пример объективной истины. Залезть под парту я залезла и корки собрала, но выползать обратно мне почему-то совсем не хотелось. Я села на пол и снова стала думать про барашка, которого Виська так горестно оплакивала. И решила, что спрошу учительницу и об этом, раз уж разговор зашел на такие темы. И спросила. Учительница сказала, что тут дело связано не только с религиозностью и церковным обрядом, пасхальный барашек — это традиция, все равно, что обычай петь на рождество колядки или в сочельник непременно подавать к столу рыбу.

Потом учительница велела мне встать с пола и сказала, что не понимает, почему у нас развязываются языки, только когда мы остаемся с ней с глазу на глаз, а на уроке, в классе, ни из кого слова не вытянешь, все сидят воды в рот набравши, что ее приводит в полное отчаяние. Тем временем я вылезла на свет божий из-под парты Луцека Турчинского, выбросила корки в мусорную корзину, взяла свою сумку — в классе все было в порядке, и только на минутку остановилась на пороге, чтобы попрощаться. Честно говоря, мне хотелось подойти к учительнице, сказать ей что-нибудь приятное… Сколько раз я сама доводила ее до полного отчаяния! И я чуть не сделала шаг в ее сторону, но что-то меня удержало — все-таки Клаудиа очень на нее похожа.

* * *

Агата закончила свой рассказ, но спиц не отложила, видимо, специально для того, чтобы и мне задать вопрос:

— Ты понимаешь, почему я так озаглавила свой рассказ?

— Человечество любит людей, которые любят человечество?

— Да. Мне показалось это название подходящим, потому что… — Агата заколебалась, но, собравшись с духом, отважно закончила: — Потому что, вообще-то говоря, учительницу по обществоведению у нас все очень любят.

Дни идут, уходят сутки

Вот он, труд наш ежедневный

Наше малое строенье,

Труд упорный, неизменный,

Неустанное творенье.

Дни идут, уходят сутки,

Вёсны, осени минуют,

И поток вседневной сути

Мы в ладонях формируем.

К.-И. Галчинский[10]

Агата притащила ко мне в комнату кошелку с картошкой и коробку от своих новых сандалий, которую она приспособила для картофельных очисток. Мы собираем очистки, а пани Капустинская потом отвозит их своей двоюродной сестре в деревню. Время от времени в знак благодарности мы получаем оттуда чудесный деревенский творог.

— Я считаю, мы не должны брать у них творог, — сказала Агата. — Это непорядочно. Другое дело, если б мы эти очистки от себя отрывали ради подыхающих с голода поросят. Неужели нельзя оказать другому мелкую услугу просто так, за спасибо, не рассчитывая на творог? И еще я не могу понять, какого черта печатают в газетах благодарности! Это ж надо придумать: человек человека благодарит за внимание, доброту, а часто просто за исполнение своих обязанностей. Например: приношу сердечную благодарность любезной телефонистке с междугородной телефонной станции за быстрое соединение с Гданьском. Или: выражаем благодарность доктору Икс за заботу о покойном Михаиле Эн. Так ведь любезная телефонистка обязана быстро соединять абонента с Гданьском. И забота о смертельно больном Михале Эн вплоть до его последнего вздоха — прямой долг доктора Икс!

— Не забывай, что иногда люди делают чуть больше, чем приказывает долг. И за это потом благодарят друг друга, — перебила я Агату.

— Если они могут сделать чуть больше, значит, и чувство долга у них должно быть развито чуточку сильнее. Я считаю, мы не должны брать творог у родственников пани Капустинской! — сердито заключила Агата. — И вообще стоит ли из-за дурацких очисток затевать спор!

И она с негодованием швырнула картофелину в кастрюлю с водой.

— Кстати, ты не заметила, что труднее всего в жизни приходится порядочным людям?

— Почему? — удивилась я.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела. Моя сестра орудовала ножом с нескрываемым раздражением.

— Ты видишь, чем я занимаюсь?

— Конечно, вижу!

— А знаешь, почему я это делаю? Потому что все-таки стараюсь быть порядочным человеком. Мама может не сомневаться, что я почищу картошку, если она меня об этом попросит. А на Ясека ей трудно рассчитывать. Ясек способен с ходу придумать десять тысяч неотложных дел, одно важней другого. Ему не до картошки. Он у нас, как выяснилось, высокосознательный. За порогом дома, разумеется. А дома любое занятие, кроме поглощения обедов, завтраков и ужинов, для него крайне обременительно. Я, может, и не кажусь такой высокосознательной, но, клянусь тебе, Яна, у меня язык не повернется отказать маме, если она меня попросит что-нибудь сделать. А Ясек запросто откажется. С таким невинным видом и грустными глазами, что мама еще его пожалеет; ей даже в голову не придет, что ее просто-напросто надувают! Зато мне она потом скажет: «Знаешь, Ясек совсем замотался, на него свалилась уйма всяких дел, и он никак не может мне помочь. Но я думаю, ты вместо него это сделаешь, верно, детка?» И «детка», засучив рукава, делает. Такова участь порядочного человека! Я даже не пытаюсь бунтовать, потому что, если я только пикну, мама, ни слова не говоря, возьмет и сама все сделает. А со школой что получается? Порядочный человек — я опять-таки себя имею в виду — учится, потому что должен, потому что понимает, насколько это важно — без образования далеко не уедешь, разве что на чужой телеге. А наш драгоценный Ясек предъявляет претензии к родителям — зачем, мол, они заставляют его учиться! Никакой необходимости он лично в этом не видит. И учится только по принуждению! Ну, и может, отчасти ради того, чтобы не ударить в грязь лицом перед Клаудией. Пожалуй, еще ради ребят из педагогической пустыни — он понимает, что предводитель шайки, который сидит по два года в одном классе, не больно им нужен! Погляди, здорово я расправилась с картофелиной? Не отрывая ножа, одним махом! А ты заметила, как бабуся до сих пор чистит картошку? Тоненько-тоненько. И мама, когда не торопится, тоже. Это у них еще с войны осталась такая привычка. Все меняется на этом свете, — вдруг философски заметила Агата, — даже привычки. Но больше всего меняются люди, правда?

— Правда, — поспешила я согласиться с сестрой и сразу замолчала — мне не хотелось прерывать ее рассуждения.

Я все-таки люблю, когда она вот так сидит возле меня и мелет языком, и мелет, и мелет…

— Люди меняются удивительным образом, — продолжала Агата. — Можно внимательно наблюдать за кем-нибудь, изо дня в день, непрерывно, и не заметить ни малейшей перемены. Ни малейшей! А ведь каждый-прекаждый час, каждую секунду с человеком что-то происходит. Какие-то изменения — и внутри и снаружи. Я часто думаю: вот вчера я была такая, а сегодня уже совсем другая. А что будет лет эдак через двадцать пять? Представить трудно. Я бы себя, наверное, и не узнала! Подумала бы: «Это еще что за тетка?» Как ты считаешь, мы можем влиять на свое будущее, или все зависит от условий жизни? Вот, например, судьба этой картофелины целиком и полностью определяется внешними условиями и ничем больше, верно? Назови ее хоть ананасом, все равно крахмала, воды и еще чего-то там в ней будет столько, сколько полагается картошке. А ту особу, в которую я превращусь через энное количество лет, по-прежнему будут звать Агатой, хотя от меня в ней, возможно, ничего не останется. Вы увидите совсем другую личность! А здорово быть «личностью», правда? Интересно, понравится ли мне новая Агата? Мне бы хотелось ее полюбить, но боюсь, это будет не так легко. У меня бездна недостатков — волосы дыбом становятся, когда начинаешь подсчитывать. Честно говоря, мне неохота исправлять свой характер. Знаешь, что мне напоминает работа над собой? Чистку картошки. Чистишь, чистишь, а ее все не убывает.

— Ну что ты! Погляди, осталось всего три штучки!

— В самом деле! — воскликнула Агата радостно. — Н-да. Выходит, картошку чистить проще, чем улучшать характер.

Агата взяла кастрюлю, сунула под мышку коробку от сандалий. Потом, повернувшись ко мне, с волнением произнесла:

— Значит, сегодня, Яна?

— Да, сегодня…

— Только смотри, не смей этого делать без меня!

— Не буду без тебя, не буду, — торжественно обещала я. Час назад я то же самое пообещала Ясеку…

Когда я снова открою дверь…

Конечно, я не сделаю без Агаты своего первого шага — первого за столько недель! Ни без Агаты, ни без Ясека. Я сделаю свой первый шаг, когда дома соберутся все: мама, папа, ребята и дядя Томаш, который сегодня утром вернулся из отпуска. Потому что никто другой не сможет порадоваться вместе со мной так, как они! Лишь бы мама не заплакала от волнения, только бы она удержалась и не заплакала, когда увидит, что я ступила босыми ногами на пушистую мягкую поверхность педагогической пустыни.

В моей комнате навели образцовый порядок, и она сверкает почти как перед визитом старого маразматика. В вазе охапка весенних цветов, на столике возле кровати — очередной букетик маргариток, который Агата сегодня получила от «неизвестного воздыхателя». Все готово к наступлению этой великой минуты. А в холодильнике, как я догадываюсь, нас поджидает большая миска взбитых сливок, приготовленных мамой в честь знаменательного события.

Сегодня я сделаю один шаг, может быть, два. Завтра три или четыре. Послезавтра еще больше. И наконец, придет день, когда я снова открою дверь нашей квартиры и выйду на площадку. Посмотрю вниз и начну потихоньку спускаться по лестнице, перешагну последний порог, и сквер, который я так давно не видела, встретит меня молоденькой травкой. И я снова окунусь в водоворот моих собственных, не связанных с домом, дел; они по-прежнему влекут меня с непонятной силой, навстречу новому, таинственному, интересному.

Но, наверно, я уже никогда больше не прыгну с самого высокого трамплина — с меня хватит одного раза.

«Не прыгай! — закричал тогда тренер. — Я не разрешаю!»

Но я прыгнула. Зато теперь я знаю, что к новому, таинственному, интересному нужно подходить с осторожностью, так как у жизни — я поняла — есть что-то общее с трамплином. Я никогда не забуду того, чему меня научили последние недели. Того, что мой собственный дом — частица большого мира, и, если не полениться взглянуть повнимательнее вокруг, нетрудно увидеть, что у нас в доме тоже очень много интересного…

* * *

— Твоя сестрица изволила поставить картошку на газ и ушла, — с негодованием сообщил Ясек. — Только с ее куриными мозгами можно до такого додуматься!

— А тебе лишь бы к ней прицепиться! У самого куриные мозги!

— А если б вода залила огонь и началась утечка газа, тогда что? Ты бы, конечно, ничего не почувствовала, и вместо того, чтобы радоваться твоим первым шагам, нам пришлось бы тебя откачивать… И ты еще ее защищаешь! Нет, не понимаю: кто вас, баб, только выдумал! Я предпочитаю иметь дело с десятком парней, чем с одной девчонкой.

Ясек кипел от возмущения.

— Какая же из них тебе особенно насолила?

— Э-э-э… — сердито махнул он рукой. — Даже вспоминать не хочется… И ты из меня, пожалуйста, не вытягивай. Я уже сказал все, что думаю. Усвоила?

— Усвоила, — покорно ответила я.

— Я, конечно, не имею в виду ни тебя, ни маму… — спохватился Ясек. — Речь идет о Генеке Крулике.

— Но он же, кажется, не девчонка!

— Как будто я не знаю!

— Ты начал с того, что обругал всех баб. А теперь говоришь…

— Я отлично знаю, что говорю! — перебил меня Ясек. — Просто Генеку Крулику больше всех достается. Я вижу, ты по-прежнему ничего не понимаешь! — вздохнул он. — Ладно, так уж и быть, расскажу все по порядку, только не требуй от меня никаких заглавий, я и без того уже плохо соображаю. Полное нервное истощение…

— Валяй без заглавия, — торопливо согласилась я, лишь бы нс вызвать у брата новый приступ раздражения против девчонок.

Но в ответ он, не задумываясь, выпалил:

— В таком случае, мой рассказ будет называться:

Красные уши Генека Крулика

Есть люди, от которых никто ничего путного не ждет, и меня это здорово злит. Я понимаю, можно сомневаться насчет закоренелых преступников — этим не так легко вернуться на путь добра. Но почему нельзя верить в будущее Генека Крулика? Вряд ли найдется человек, который на сто процентов убежден, что из Крулика ни черта не выйдет. Я, во всяком случае, такого не знаю. Да и что, в конце концов, особенно плохого делает Генек? Если разобраться — ничего, разве что чересчур много болтает и мало думает, да еще, выражаясь медицинским языком, «несколько диссоциирован». Так, по крайней мере, про него сказал наш физик.

Я, конечно, прошу прощения, но «диссоциированных» вокруг полным-полно, да и трепачей хватает, не говоря уж о тех, кому лень лишний раз пошевелить мозгами! Отсюда следует, что Генек далеко не единственный в своем роде. Взрослые, правда, невысокого мнения о молодежи, но все-таки они верят, что мы, когда подрастем, изменимся к лучшему. И эта глубокая вера поддерживает надежду в сердцах представителей могучей державы взрослых. Иначе им бы пришлось решать проблему молодежи самым простым способом: всех подряд отравить или перевешать.

Однако никто этого не делает, все терпеливо ждут, пока «трудный возраст» пройдет и вся эта орава неразумных деточек сразу поумнеет. Я же лично считаю, что «трудный возраст» — штука очень приятная, разумеется, после того, как закончится мутация и человек перестанет кукарекать, точно петух, у которого кошка выдрала полхвоста, и начнет говорить нормальным голосом. Больше я ни на что не жалуюсь. Собственно, я бы не прочь остаться в «трудном возрасте» до глубокой старости, да понимаю, что это был бы антиобщественный поступок. Ведь в меня верят. Верят родители, сестры, верит физик, верит учительница по польскому. Все — не понимаю, как у них в зубах не навязло! — вечно долбят одно и то же: у меня есть все необходимые задатки, чтобы стать порядочным человеком. А это, понимаешь ли, очень обязывает. Даже Агата однажды высказалась в таком роде. Должно быть, у меня в самом деле неплохие задатки, раз я после этого изречения не заточил ее навечно в ящик для постели, хотя это была первая мысль, которая мне в ту минуту пришла в голову.

К сожалению, Генек Крулик от своего «грудного возраста» столько удовольствия не получает. Главным образом потому, что почти никто из окружающих не верит в его светлое будущее. Многим это будущее представляется в исключительно мрачных красках, и, что хуже всего, они это внушают Генеку. А Генек человек доверчивый. Поскольку ему постоянно твердят, что из него вырастет непутевый человечишка, он и не пытается расти в каком-нибудь другом направлении. В этом я виню прежде всего учительницу по анатомии и всех наших девчонок. Анатомичку еще можно понять, у нее расшатана нервная система, а любой пустяк выводит ее из равновесия. Но девчонки… Мало того, что у них у самих сейчас «трудный возраст», они еще постоянно подставляют ножки Генеку Крулику. Причем изощряются, как могут. Во-первых, они придумывают ему разные прозвища. Например: Кенек Грулик — сомнамбулик. Якобы из-за того, что у доски он немедленно впадает в сомнамбулическое состояние. В том, что его дразнят Кенек Грулик, я тоже не нахожу ничего остроумного. Для меня имя и фамилия — табу, нельзя их перекручивать, и смеяться нечего, даже если они чертовски забавные. Почему, например, у Люси Ленартовской такая красивая фамилия? Да только потому, что она родилась в семье Ленартовских, и никакой ее личной заслуги здесь нет, это дело случая, она вполне могла бы оказаться дочкой какого-нибудь Алоиза Хрюшки, и никто б даже не поинтересовался, устраивает ее эта фамилия или нет. Была бы Люся Хрюшка, и никаких гвоздей. А эта самая Люська Ленартовская пристает к Генеку больше всех!

Бедняга, когда отвечает урок у доски, чуть что — краснеет до ушей. А девчонкам только этого и надо. Уставятся все, как одна, на его уши — они у Генека действительно огромные, словно лопухи, и торчат в разные стороны — хихикают, перешептываются, а сами глаз с него не сводят. Нарочно, чтоб он совсем сгорел от стыда. И некоторые мальчишки берут с них пример. Конечно, Генеку становится не по себе, он начинает заикаться, а иной раз вообще слова выдавить не может. А девчонки рады-радешеньки! Генек же получает очередною пару!

Вспомнишь про такое и волей-неволей подумаешь, что все бабы — тьфу, пакость! Ведь в нашем классе полно девчонок, которые у доски точно так же теряются и краснеют, и слова у них так же застревают в глотке и на анатомии, и на физике. Но я готов поклясться, что ни одному мальчишке не придет в голову гнусная мысль подлить масла в огонь, потому что, в конце концов, это примерно то же самое, что бить лежачего.

И знаешь, что я заметил? Что Генек паясничает и выдрючивается только, когда поблизости нет девчонок или когда они не обращают на него внимания. Но стоит одной поглядеть в его сторону, как он сразу скисает: человека точно подменили — не парень, а тюфяк тюфяком. Я думаю, ему бы хотелось, чтобы какая-нибудь девчонка отнеслась к нему по-людски, потому что, какие они ни есть, а всякому приятно, если с ним вдруг поговорят нормально. Даже такой чудила, как Генек, подымет кверху лапки, если его почешут за ушком, хоть уши у него и растут перпендикулярно к голове.

Конечно, Генек — малый с приветом, и не каждому его выходки по душе, это я понимаю. Но есть у него одна особенность, как мне кажется, очень важная. Вроде бы ни к чему вспоминать старую историю, но раз уж я о нем столько всякого наговорил, некрасиво было бы опустить занавес в ту минуту, когда в герое происходит перелом, верно? Итак, представление продолжается.

Но сначала небольшое отступление. Нашему классу поручили следить за порядком возле одной мемориальной доски[11] на площади, недалеко от школы. Честно говоря, мы оказались не на высоте. Поначалу все дружно взялись за дело, регулярно бывали на площади, приносили цветы, следили за вечным огнем. Все шло как по маслу, покуда у ребят хватало свободного времени. Но постепенно у всех стали появляться другие заботы… И вот сейчас наступил момент, когда нужно прервать рассказ и спять шляпу перед Генеком. В конце концов получилось так, что он один стал работать за всех. А однажды он не мог туда пойти. Ну никак не мог. В тот день на переменке он поймал Ромека Мечковского и говорит ему, как человеку:

— Послушай, Ромек, сходи-ка на площадь, нужно воду цветам поменять, а меня мамаша тащит к «мяснику», ей мой аппендикс покоя не дает.

На это Ромек небрежно так, сквозь зубы, кидает, точно Крулик предложил ему выпить стакан газировки:

— Неохота мне.

— Что значит «неохота»? — спросил Генек, и его даже затрясло.

— Это значит, что в такую жару мне лень туда тащиться, — популярно объяснил Мечковский. — Неохота, и точка.

Тогда Генек сказал очень спокойно, как будто речь шла о самых обычных вещах:

— А ты думаешь, им хотелось умирать на этом тротуаре? Хотелось? Ни о чем другом они не мечтали, да? В очередь становились и спорили, кто первый!

Мечковский только рот разинул от изумления. В результате он пошел и сменил в вазе с цветами воду. И с тех пор я ни разу не видел, чтобы он смеялся над Генеком.

Но у этой истории есть продолжение. С Генеком произошел еще один случай, похлеще. Я до сих пор не могу понять, почему все помнят каждую его дурацкую выходку, а про этот случай давно забыли. Но я не забыл, может, потому, что сам все видел собственными глазами. Был праздник. И Генек стоял возле памятной плиты в почетном карауле. С одной стороны он, с другой Зебжидовский. А я в это время как раз переходил площадь — мама послала меня в булочную за хлебом. И вдруг полил дождь. Сразу стало холодно и темно. Ветер гнал по улице обрывки мокрых флажков. Зебжидовский повертел туда-сюда головой, поглядел по сторонам да как рванет в ближайшую подворотню. А Генек продолжал стоять. Рубашка у него потемнела от воды, струйки бежали по лицу, но он и не дрогнул. Стоял по стойке «смирно», и уши у него пылали, как мокрые гвоздики, которые лежали рядом с ним на тротуаре. Он даже не поморщился, даже пальцем не шевельнул! Не знаю, может быть, ему вспомнился другой, свинцовый дождь, который в этом месте повалил людей на землю…

* * *

Ясек вздохнул и вытер носовым платком вспотевший лоб.

— А сегодня Генек опять нес какую-то белиберду у доски, хотя урок выучил. Но девчонки хихикали, как нанятые, — у Генека, видите ли, рубашка вылезла из брюк и торчала сзади, точно беленький хвостик. Эти смешки сбили Крулика с толку, наверно, он подумал, что сказал что-то несусветное. Бедняге и на ум не пришло, что все дело в рубашке!

Как раз в ту минуту, когда картошка начала прилипать ко дну кастрюли, хлопнула входная дверь. Это вернулась с работы мама. Немного погодя примчалась запыхавшаяся Агата.

— Я забыла про картошку! Ну конечно! Еще секунда, и от нее бы ничего не осталось! С Ясеком вечно так! Даже не поинтересуется, стоит что-нибудь на плите или нет! Куда ему, он выше земных дел!

— Кончай вопить, сестрица! — угрожающе зашипел Ясек.

— И не подумаю даже!

Однако она замолчала, потому что раздался звонок. Пришел дядя Томек и сразу вслед за ним пани Капустинская. Она заглянула ко мне в комнату.

— Ну, ну… — пробормотала она. — Значит, сегодня у нас праздник…

И пошла помогать маме на кухне. Агата накрыла на стол. Последним появился папа. Приближалась минута, которой я ждала с таким нетерпением. И вдруг мне стало страшно, словно впереди было долгое путешествие. Хотя на самом деле мне предстояло сделать лишь один шаг. От силы два.

Чай пили у меня в комнате. Дядя Томек начал было рассказывать, как провел отпуск, но сам то и дело поглядывал на часы и заговорщически мне подмигивал. Наконец ровно в пять пришел доктор.

Присев на край кровати, он задал мне несколько вопросов, а потом сказал:

— Что ж, пожалуй, попробуем…

Я посмотрела на маму. Глаза у нее смеялись и сияли. Я с облегчением вздохнула — кажется, обойдется без слез.

Сначала я села. Впрочем, в этом не было ничего особенного, доктор разрешил мне садиться уже несколько дней назад. Потом я спустила ноги на пол. И вот теперь я должна сделать свой первый шаг…

— Смело, но осторожно… — услышала я шепот доктора.

И я смело, но осторожно начала подыматься, опираясь на папино плечо. И наконец… Ох! Агата и Ясек! Мама, и папа, и дядя Томек! Я никогда не забуду ваши лица — улыбающиеся и неподвижные, как на картинке из волшебного фонаря! И никогда не забуду громкое всхлипывание, донесшееся со стороны двери. Но это была не мама. Это плакала пани Капустинская, стоя на пороге и закрывая лицо голубым передником.

Примечания

1

Ударение в польских именах всегда на предпоследнем слоге.

2

Владислав Локетек (1270–1333) — польский король; при нем была объединена значительная часть Польши.

3

Популярный польский актер, исполнитель роли капитана Клосса в многосерийном телевизионном фильме «Ставка больше, чем жизнь».

4

Польские школьники носят на рукаве нашивку с номером школы.

5

Харцеры — члены организации польских школьников (до 16 лет).

6

Владислав Станислав Реймонт (1867–1925) — известный польский писатель, автор романа-эпопеи «Мужики».

7

Роман известной норвежской писательницы Сигрид Унсет (1882–1051).

8

Один из героев повести известного польского писателя Стефана Жеромского (1864–1925) «Сизифов труд».

9

Изображающая барашка фигурка, которую ставят на стол во время пасхальных праздников.

10

Из цикла «Песни» известного польского поэта Константы Ильдефонса Галчинского (1905–1953); перевод Д. Самойлова.

11

На улицах Варшавы, в местах коллективных казней, установлены мемориальные доски в память о погибших жителях города. Возле этих плит всегда лежат свежие цветы, а в праздничные дни стоит почетный караул харцеров.

Content

Кристина Сещицкая
Мой волшебный фонарь

Ромео из музыкальной школы

Родившиеся в воскресенье

Визит старого маразматика

Портки для Робин Гуда

Мой волшебный фонарь

Даже источники страдают от жажды

Хвост кометы

Рыцарь печального образа

Дни идут, уходят сутки

Когда я снова открою дверь…

Примечания