Владимир Ильич Контровский

Рассказы Старого Матроса

Копейка

В основе сюжета лежат реальные факты (любимая формулировка голливудских кинорежиссёров).

Место действия — Магадан, время действия — февраль 1985 года (это когда бутылка водки стоила около пяти рублей).

Утро было на редкость мерзопакостное.

Вероятно, в речевом арсенале местных бичей или просто работяг и рыбаков с сейнеров нашлись бы более колоритные прилагательные, способные с высокой художественной (хотя и с совершенно непригодной для печати) силой выразить то состояние души и тела, в каковом пребывал Сергей в тусклом свете зарождающегося дня, однако и данное словцо достаточно точно соответствовало общему тонусу серёгиной натуры на данном этапе его бытия как личности.

И не то чтобы погода была угнетающей — мела бы там, скажем, метель, или стёкла, к примеру, потрескивали бы от мороза, или снег завалил бы достаточно унылое здание общежития «Магаданрыбпрома» до середины окон первого этажа, — нет, сквозь серость утренних сумерек робко, но вполне осознанно пробивались уже признаки очень даже приличного светлого времени суток. Просто, скорее всего, в силу вошло оригинальное противоречие материалистическому мировоззрению, а именно: сознание Сергея определяло его бытие на текущем отрезке времени, а никак не наоборот. И сознание это испытывало достаточный дискомфорт.

Второй месяц Сергей находился между небом и землёй и мог с полным правом считать себя бичом[1] (пусть и не в самой тяжёлой форме этого весьма своеобразного состояния человека). Его трудовая книжка, надо полагать, всё ещё тосковала где-то в недрах сахалинского отдела кадров, а посему здесь, в магаданской рыбкиной конторе, он никак не мог приступить к исполнению своих профессиональных обязанностей, возможность реализации каковых он вполне имел в силу образования, полученной специальности и приобретённого за десять лет работы на флоте опыта.

Конечно, основная причина сегодняшнего положения Сергея заключалась в его партизанском бегстве из Корсакова, и очень уж клясть окружающую среду за затяжку решения вопроса «пущать или не пущать» не приходилось. Однако в жизни случается всякое, да и осознание достаточно весомой доли своей собственной вины в создавшейся ситуации помогало мало. Хорошо ещё, что прошлым летом, когда перегоняли ЗРС[2] с Сахалина в Магадан, он успел хоть принюхаться к местным условиям, узнать кое-кого, поэтому-то и имел сейчас (в ожидании лучших времён) какую ни есть крышу над головой. Плохо было одно — деньги кончились, по-настоящему добрыми знакомыми обзавестись Сергей ещё не успел, а приткнутся пока хоть на временную работу никак не удавалось.

Хотелось есть. «Жаба хватала» — по идиоматическому выражению, имеющему хождение в здешних краях. В памяти всплыло когда-то слышанное в Мурманске:

Голодный бич — опасней волка,

А сытый бич — смирней овцы,

Но не добившись в кадрах толка,

Голодный бич отдал концы

Конечно, он не один бытовал в этом милом доме, но проходящие его обитатели — устраивающиеся на работу, отбывающие в отпуск или возвращающиеся из оного, — не слишком предавались чревоугодию, предпочитая еде весьма тесное и дружеское общение с Бахусом, а постоянные жители общаги держались особняком. Как правило, обращение к случайным полузнакомым с целью занять на неопределённое время рубль-другой «на пожрать» оставалось холостым выстрелом в пустыне. При этом, что интересно, по вечерам в любой комнате, занятой «временными», столы — как правило — были плотно оккупированы бутылками с разных мастей алкоголесодержащими напитками (кто-то получал отпускные, кто-то приходил с рейса), и принять на грудь солидную порцию зелья было на порядок легче, нежели просто угрызть чего-нибудь. Нет, народ в основной своей массе был неплохой, просто Серёга практически никого не знал. Отпускники старались побыстрее умотаться с заработанной монетой на материк, а возвращающиеся были пусты, как те бутылки, которые сдавались обитателями общаги в ближайший магазин с целью поддержания хотя бы минимального уровня существования. Однако в магазине порожняя тара в основном опять-таки обменивалась на заполненную, что вполне соответствовало закону круговорота посуды в природе.

Хотелось есть. На соседней койке тяжело спал Витька, матрос с плавбазы, с которым они дели обиталище третью неделю. Он прибыл из отгулов, проходил медкомиссию (причём с какими-то существенными заморочками) и ждал получения неполученной ещё премии за предыдущий рейс. Вчера Сергей с ним на пару случайно ухватил скудную ухмылку удачи: возвращаясь из города, — после того, как Серёга в очередной неудачный раз навестил главпочту в ожидании сахалинских вестей — они натолкнулись у промтоварного магазина на машину, гружёную холодильниками — пять или шесть штук в деревянных упаковках. Какая-то дама неопределённых лет, похоже завмагша, попросила их переместить этот груз с транспортного средства в магазинное нутро, что и было проворно исполнено приятелями.

Вознаграждение за этот общественно-полезный труд выразилось в восьми рублях устойчивой отечественной валютой. Далее Сергей не проявил должной моральной стойкости по отношению к искусам пресмыкающегося, повинного в грехопадении Адама и Евы, но окрашенного в ядовито-зелёный цвет. Справедливости ради следует отметить, что пресловутый змий поимел верного адвоката в лице Витьки, применившего убийственные аргументы типа «рубль — не деньги» и «до премии доживём». Короче говоря, случайный заработок был вскорости превращён в некоторое количество красного вина немальвазийного качества и стоимости и в пачку «Беломора». Правда, имела место также некоторая закупка харча, но по строгому минимуму.

И вот снова утро, очередное утро. Конечно, если бы заранее исходить из худшего варианта столь долгого ожидания документов и денег, надо было бы поприжаться, и тогда, наверное, финансовая недостаточность не стала бы столь острой — переходящей в хроническую. Но знать, где упасть, так соломки бы… Да и вообще частица «бы» отдаёт какой-то мрачной безнадёгой.

Сергей порылся в лежавшей на тумбочке беспощадно расчленённой пачке курева, дотянулся до спичечного коробка, чиркнул спичкой, закурил. Вставать не хотелось — хотелось есть. Муть за окном вроде бы разродилась белым светом, несмелый солнечный заяц коснулся обмёрзшего оконного стекла. Мысли ползли вяло, неуклюже, как моржи на льдине, не особо задерживаясь на чём-то конкретном: «Надо вставать, навестить почту… Бог даст день, бог даст пищу…»

Витька продрал глаза, буркнул нечто невнятное и сел на смятой койке.

— В управу поедешь? — спросил Серёга.

— Да ну его, деньги если и есть, то получить можно только после обеда. Сгоняю в поликлинику, чего они там мозги дрючат с моим заключением… Слушай, пошли на первый этаж к Петровичу и Водолазу, соберём пушнину и сдадим, они там вроде вчера гулеванили. Всё равно делать-то вроде нечего…

«Делать действительно вроде нечего» — подумалось Сергею — «медкомиссия и техминимум у меня давно пройдена-сдан, дело за малым: получить трудовую, узаконить свои отношения с управой (то есть устроиться на работу вполне официально) — и вперёд, в морские дали, ловить рыбку большую и маленькую да подсчитывать заработок…»

Третий жилец их «хавиры» отсутствовал. Он уже завершил свои труды праведные на предмет устройства на работу и сегодня спозаранку уже ускакал: надо полагать, в кадры, за направлением на пароход. Вообще временные здесь, в общежитии, долго не задерживались — на то они и временные. Это только если у кого какая особая непруха пойдёт, вроде как у Витьки или у самого Сергея.

Четвёртый обитатель комнаты, штурман Слава из Петрозаводска, вообще появлялся «в дому» крайне редко. Мужик он был обстоятельный и весьма эффектный, а посему с минимальными затратами времени, сил и средств снял какую-то тётку и вёл псевдосемейную жизнь в её домашних условиях со всеми вытекающими отсюда положительными и отрицательными последствиями — опять-таки в ожидании направления на судно. Славка вообще-то неплохо устроился, оперативно учёл демографическую ситуацию. По области мужское население существенно превышало по количеству женское, в самом же Магадане-городе имело место обратное соотношение. Но для действий по данному (славкиному) варианту необходимо было иметь хоть какой-нибудь капитал для представительства на случай посещения ресторана или иного знакомственного места и, что немаловажно, соответствующий душевный настрой.

Надо было вставать. «Жаба» подсасывала, настоятельно требуя загрузки в желудок хоть какой-нибудь органики. Сергей встал, оделся, навестил далеко не располагающие к умиротворённому миросозерцанию (ввиду явно не субтропической температуры) места общего спроса, сбрил двухдневную щетину и вернулся в комнату. Витька курил, отрешённо глядя за окно.

— У нас похавать ничего нема?

— Да откуда в заднице алмазы… — уныло отозвался Витёк.

— К соседям ходил?

— Ходил. В одиннадцатой никого нет, умотались куда-то, а Петрович спит в глухом откате, там они кого-то вчера на материк провожали — поехал детей посчитать. Посижу малёхо, может, заглянет кто…

Сергей тщательно провёл ревизию карманов. Результатом явилась астрономическая сумма в тринадцать копеек.

— Схожу до магазина, хоть хлеба куплю.

— Давай…

На улице оказалось совсем даже неплохо, свежий воздух бодрил, снег похрустывал под ногами, традиционного магаданского ветра не было. Небо чистое, неяркое солнце вроде даже несколько пригревало. Прохожие практически отсутствовали.

До магазина было недалеко, метров сто пятьдесят. В левом его крыле, где продавали влагу повышенного спроса, уже толклись некие личности с явными следами вчерашнего перебора на помятых физиономиях. Кто-то выгружал из объёмистого мешка позвякивающую стеклотару — пушнину, кто-то, уже отоварившись вожделенными ёмкостями, прокладывал курс к выходу. Знакомых не наблюдалось.

Хлебный отдел был закрыт. То ли происки мирового сионизма, то ли товар ждали. Ноздри шевельнул дразнящий запах рыбного отдела. Особой экзотики там, естественно, не присутствовало, однако в серёгином положении и жареная навага котировалась на уровне отборной осетрины лучших мировых стандартов. Миловидная продавщица (с обручальным кольцом на пальце) подняла глаза:

— Что вам?

— Да вон тот кусочек наважки, в самый раз сойдёт к пиву, — преувеличенно бодро произнёс Сергей.

Продавщица небрежно шмякнула плюгавый небольшенький шматочек на весы.

— Четырнадцать копеек.

Сергей почувствовал, как у него неприятно вспотели руки: цена превышала всю его наличность на целую копейку. В общем-то проблема эта вряд ли могла быть поставлена в один ряд с экологическими или с проблемами ядерного разоружения и, по совести говоря, не стоила выеденного яйца, но тем не менее он ощутил достаточную неловкость. «Чёрт бы побрал, тоже мне глаз-ватерпас, не мог выбрать чуток поменьше…». Однако просить заменить кусок было абсолютно неприемлемо.

Нарочито небрежно Сергей сунул руку за отворот куртки, потом, изменив выражение лица на недоуменно-озабоченное, стал рыться по прочим потаённым сусекам.

— Вы извините, пожалуйста, я, кажется, забыл кошелёк дома…

Выражение глаз продавщицы сделалось несколько странным, однако внешний вид покупателя не соответствовал облику бича-доходяги.

— Ладно, потом занесёте.

«Хорошо ещё, что мне не свойственно краснеть…» — подумал Сергей, выбираясь из помещения магазина на улицу и сжимая в руке пахучий свёрточек.

Он завернул за угол, почему-то оглянулся, развернул бумагу и вцепился зубами в холодную, покрытую твёрдой жареной корочкой рыбу…

…Через несколько дней на Главпочтамте он получил долгожданный перевод: трудовую книжку и деньги за неиспользованный отпуск — около тысячи рублей. Перед тем, как улететь в Петропавловск-Камчатский на траулер, он зашёл в магазин и отдал продавщице четырнадцать копеек. Хотя этого, однако, можно было бы и не делать…

Остров сирен

Эротический миф из недревнегреческой мифологии

Мореплаватели прошлого были совершенно правы, полагая, что женщина на борту — это проблема.

На берегу, впрочем, тоже. Зачастую.

Когда судно пробивается сквозь плотные льды, то ощущение при этом испытываешь незабываемое — особенно если судно это относительно небольшое (не ледокол с атомной силовой установкой). Ну точь-в-точь как телега на каменистой дороге! Корпус трещит, содрогается, даже, кажется, сыпет проклятьями, словно спотыкающийся о кочки крепко поддатый моряк, возвращающийся с берега на пароход в режиме Алексея Маресьева — упорно и целеустремлённо. А если при этом ещё находишься в машине, в центральном посту, ниже ватерлинии, то впечатление ещё более волнующее. Стальной борт поскрипывает, стонет, и кажется, что вот-вот железо лопнет, и внутрь центрального поста управления жизнеутверждающе просунется ледяной клык — на радость людям.

Вообще-то старшему электромеханику нет нужды пребывать в ЦПУ (за исключением особых случаев, оговоренных в Уставе службы на судах флота рыбной промышленности) — на это есть вахтенный. Однако «деду» (так прозвали стармехов с тех самых незапамятных времён, когда на судах торгового флота появились паровые машины и прочие механические приспособления) взбрело в голову переключить схему электродвижения на специальный ледовый режим, отличный от стандартного, и посему «сэму» пришлось торчать в машине на пару со вторым механиком. Электроснабжение на зверобойно-рыболовных судах — штука весьма капризная, и пусть даже экипаж и притерпелся к «тёмным» (то есть к регулярно повторяющимся полным обесточиваниям), их всё-таки лучше избегать. Поэтому Юрий и торчал тут, поглядывая на стрелки приборов и затягиваясь время от времени «Беломором».

ЗРС «Зубово» находилось в рейсе пятый месяц. Сначала они тралили кальмара, раз за разом проутюживая воду в проливе Дианы между островами Кетой и Симушир («Вдох глубокий, руки шире, мы опять на Симушире»), потом перешли на донный лов палтуса к Северокурильску. А в настоящее время дизель-электроход шёл к Шикотану с несколько необычной для рыболовецкого судна миссией — подбросить солярки на электростанцию острова, сидевшую на голодном пайке.

Длинный рейс — дело утомительное, и романтики там отнюдь не так много, как кажется с берега. Особенно это касается рыбопромысловых судов. Торговые пароходы хоть куда-то постоянно заходят: новые страны, новые впечатления, возможность просто побродить по твёрдой земле, в конце концов. А рыбаки — у рыбаков расклад иной: бросил трал, вытянул, вылил улов в приёмные бункеры, ссыпал на ленты транспортёров рыбцеха, отшкерил-отсортировал, заморозил, сложил в трюм. И по новой — закинул невод в синее море, вытащил рыбку, и так далее. И всё это на пятачке в несколько миль протяжённостью, где в данный момент эта самая рыбка гуляет-толстеет. Развлечений на борту минимум (время свободное всё-таки имеется, несмотря на тяжёлую работу): карты да засмотренные до дыр кинофильмы. Или что-нибудь экзотическое: пострелять из рогатки крыс, например, или засунуть таракана в судовые часы.

Об этом аттракционе стоит рассказать поподробнее. Тараканов на судах вообще и на рыболовных в частности великое множество — как правило. Так вот, излавливается наиболее мускулистый представитель данного семейства и запихивается в настенные судовые часы, висящие в каютах на переборках. Часы эти типовые, открываются поворотом ключа, торчащего сбоку, и снабжены тремя стрелками: чёрными часовой и минутной и тонкой красной — секундной. Секундная стрелка движется в паре миллиметров от плоскости циферблата и почти достаёт своим подрагивающим кончиком до его края. Попавший внутрь таракан имеет в лучшем случае минуту времени до того, как неумолимый красный шлагбаум его настигнет. А вот дальше — дальше-то и начинается самое интересное!

Наиболее разумный для таракана выход в сложившейся критической ситуации — это присесть и пропустить механическую дубину над головой. Но, надо полагать, существует такое понятие, как тараканья гордость. Движимый этим высоким чувством, таракан упирается всеми копытами, силясь превозмочь упругость часовой пружины. Насекомое, понятное дело, обречено на проигрыш, но можно заключить пари: и сколько же секунд таракан сможет удерживать стрелку до того, как устанет и упадёт на свои тараканьи колени, смиряясь с неизбежным и пропуская красную стрелку над головой? Захватывающее зрелище, право слово!

А ещё на рыбаках пьют. Спиртное удаётся добыть редко — с транспортов при перегрузе, и кончается оно стремительно. Есть спирт у соответствующих судовых служб, но его мало, и расход его контролируется (то есть перепадает спирт только избранным). Поэтому основная масса тружеников моря пробавляется бражкой, почти никогда не завершая процесс изготовлением самогона — терпения не хватает.

Но главная проблема — женщины. Нет, они на борту присутствуют, однако несколько боевых единиц этого типа (кок, уборщица, буфетчица) и несколько десятков здоровых молодых мужиков — соотношение крайне неблагоприятное. Юрию довелось наблюдать в зверобойном рейсе дикую драку с поножовщиной, когда одна из корабельных красоток, одаривавшая своей благосклонностью двух претендентов на её прелести одновременно, вызвала самую настоящую троянскую войну общесудового масштаба. Хорошо ещё, что дело не дошло до стрельбы — здоровенный и скорый на кулак старший тралмастер вовремя убрал под замок охотничьи карабины. «Прекрасную Елену» быстренько списали на попутное судно, и страсти несколько улеглись. И вот именно из-за этой животрепыхающейся и напоминающей о себе каждую ночь проблемы известие о том, что судно идёт на Шикотан, всколыхнуло экипаж.

Шикотан — остров специфический. Всё дело в том, что на нём имеется рыбоперерабатывающее производство (термины «завод» или уж тем более «комбинат» выглядят чересчур претенциозными). И на этом производстве работают исключительно женщины — их руки в таком занудливом трудовом процессе, как приготовление консервов и прочей готовой рыбопродукции, эффективнее нетерпеливых мужских. И остров этот по всему Дальнему Востоку известен и окутан ореолом половых преданий. О свободе нравов на Шикотане ходят легенды. Благонравные супруги рыбаков (не пойманные с поличным до поры до времени) считали, например, что сам факт посещения их мужьями этой обители разврата неоспоримо свидетельствует об измене, ибо устоять перед чарами пышногрудых сирен практически невозможно. Был там — значит, было!

Второй механик рассказывал Юрию о бурной сцене, которую устроила жена одного из его приятелей, узнавшая о том, что сейнер мужа заходил на Шикотан. Поначалу вышеупомянутый приятель клялся-божился, что он и ногой не ступал на землю распутного острова, а всю стоянку добросовестно ремонтировал двигатель, однако после превышения определённого уровня принятого на грудь спиртного проговорился, что ходил там в магазин. Дело кончилось яростным битьём посуды и едва не дошло до развода. Существовала даже характеристика, применяемая для определения высшей степени сексуальной раскрепощённости той или иной особы: «Да её за б…..ство с Шикотана выгнали!». При этом подразумевалось, что быть изгнанным с Шикотана за это самое — это как если быть уволенным из гестапо за жесткость.

…Лёд уступал натиску лошадиных сил ЗРСа. Ходу до острова оставалось часа три, не более.

* * *

— Ну, что скажешь, инженер душ человеческих? — и капитан-директор испытующе посмотрел на замполита.

Тот промолчал. На вопросы «папы» (это на грузовиках капитана называют «мастер», на рыбаках мастер — понятие вполне конкретное, мастер обработки или там мастер добычи) полагается отвечать, но если вопрос риторический…

«Зубово» стояло в бухте на якоре. Берег рядом — рукой подать. Тёмные скалистые сопки, испятнанные снегом, россыпь облезлых бараков и домиков и деревянный причал, где обычно швартовались подходившие с моря сейнера.

— Чего молчишь?

— А что тут говорить, Василь Андреич? Извлекать надо.

— Извлекать… — капитан витиевато выругался. — Это я и сам понимаю.

Они стояли на Шикотане третьи сутки. Топливо слили торопливо, и тут же отошли на рейд, оберегая команду от соблазнов зачарованного берега. Но на этот самый берег был направлен продотряд в составе второго помощника капитана и двух матросов для пополнения за наличку судовых провизионных закромов, весьма оскудевших за долгие месяцы рейса. Заготовители бодро сошли на причал, провожаемые исполненными лютой зависти взглядами, и… пропали. На связь они не выходили, и судьба бравых моряков оставалась неизвестной. Впрочем, подозревать трагичное особых оснований не было: вполне логично напрашивалось куда более разумное объяснение таинственного исчезновения аргонавтов, оказавшихся на населённом коварными сиренами острове. Однако уйти без них пароход не мог, и надо было что-то делать.

По промысловой палубе слонялись матросы траловой команды, но было видно невооружённым глазом, что мысли их очень далеки от ремонта орудий лова. Время от времени очередной мореплаватель подходил к фальшборту и пристально всматривался в очертания манящей земли.

— Чёрт с ними… — буркнул капитан, резким движением швыряя за борт окурок. — Пойдём к причалу.

* * *

Тропинка была узкой и извилистой, но наверняка вела к цели.

— Вот что, «сэм», — напутствовал Юрия «дед», — на палубную дружину мне как-то плевать, но вот наших ты мне сыщи!

Шёл второй день стоянки у пирса. Отпущенные на берег вчера должны были вернуться к утру, однако никто из них к назначенному часу не прибыл. Более того, исчезли и более стойкие, не отправившиеся на поиски приключений с первой волной десанта. Судно всё больше походило на всеми покинутый «Летучий Голландец», в гулких внутренностях которого нет и признака живой души.

Выполнять поставленную «дедом» задачу пошли втроём — компанию Юрию составили моторист и рефмеханик, люди, в общем-то, степенные и солидные. Нить Ариадны прежде всего привела троицу в местный лабаз, где они незамедлительно запаслись спиртным — «живая вода» всегда пригодится, особенно если один соблазн придётся перешибать другим. Денег у рыбаков не было — образ жизни на судне в рейсе чем-то похож на гипотетический коммунизм, где деньги не требуются, — поэтому был произведён натуральный обмен: четыре блока мороженого палтуса на четыре бутылки водки. В ответ на робкий вопрос о возможном местонахождении без вести пропавших видавшая виды продавщица неопределённо махнула рукой.

— Да в бараках они, у вербованных, где им ещё-то быть!

Одноэтажный деревянный барак стоял тих и тёмен, лишь кое-где из окон пробивались узкие полоски света. Входная дверь была открыта, и разведчики, поднявшись по ступенькам ветхого крыльца, проникли в длинный коридор с рядом ведущих в комнаты дверей по обе его стороны. Все двери оказались заперты, кроме одной — в дальнем конце коридора. Оттуда на крашеные коричневой краской доски коридорного пола падал свет, и доносился неясный шум. Ориентируясь на этот путеводный маяк, группа захвата осторожно приблизилась к открытой комнате и заглянула внутрь.

Первое, что они увидели — это дёргающийся тощий зад матроса-артельщика, самозабвенно трудившегося над размазанной по койке справа от двери девицей без признаков одежды. Раба любви находилась в том градусе опьянения, когда окружающее уже утрачивает различаемые контуры, и реагировала на происходящее с ней только невнятными междометиями. Второй матрос пытался пристроиться к событию с какого-нибудь другого бока, однако пребывал в небоеспособном состоянии, и все потуги его оставались тщетными.

У окна священнодействовала другая парочка: обитательница пещеры в костюме Евы опиралась ладонями о тумбочку, а гость-пленник плотно вцепился в бёдра сирены сзади. Проникнувшись величием момента, хозяйка жилища периодически вскидывала склонённую голову, отчего её длинные волосы рассыпались по обнажённым плечам.

За столом слева восседали боцман и рыбообработчик, методично вливавшие в себя водку из гранёных стаканов. Компанию им составляла третья красавица, сидевшая на табуретке в коротком ситцевом халатике. Скорее всего, эти переводили дух после того как.

Пирующие встретили новоприбывших одобрительными возгласами, носительница халата живенько спрыгнула на пол и устремилась навстречу гостям с плотоядным урчанием. Накинутый на голое тело халатик распахнулся, явив пытливым взорам аппетитную грудь и более того. Юрий чуть повернулся, хищница миновала его и ухватилась за рефмеханика. Прочие действующие лица, всецело занятые сами собой, на появление новых персонажей не обратили ровным счётом никакого внимания.

Сели. Выпили. Закурили. Та, что на койке, спихнула с себя артельщика, встала, пошатываясь, отодвинула в сторону незадачливого соискателя и побрела в коридор, нимало не смущаясь собственной полной наготы. Те, что у окна, прервали своё увлекательное занятие и направились прямиком к столу, правильно оценив ситуацию и вспомнив известное выражение: «Кто не успел, тот опоздал!». Тем временем моторист бесшумно исчез, дематериализовался, что заставляло заподозрить действие злых чар, а рефмеханик был усажен на табурет, и завладевшая им победительница плюхнулась к нему на колени.

«Сэм» вышел на крыльцо и задумался. Безнадёжно. Любая попытка вырвать заблудших из сладостного плена обречена на провал. Скрестись в запертые двери, за которыми понятно что творится, бессмысленно: в лучшем случае он сам разделит судьбу соплавателей, а в худшем… В худшем можно и нарваться! Рыбаки — ребята крепкие, а отрывать изголодавшихся от пищи небезопасно. Присоединиться к разгулу плоти? Но при всей рыбацкой демократичности существовала всё же некая граница между матросами и комсоставом, и соучастие начальника службы в коллективном грехопадении могло быть понято не очень — не следует нарушать определённых неписаных правил. Наверняка второй штурман не находится посередь оргии народных масс: затаился, небось, где-нибудь на отшибе, старый жук. Занимается, несомненно, тем же самым, но не отсвечивает на публике…

И потом: ну постоит их ЗРС на гостеприимном острове лишний денёк-другой, и что из этого? Вряд ли производственные показатели рыбной отрасли промышленности Дальнего Востока существенно снизятся. И вообще вся эпопея завершится естественным образом: насытившиеся сирены (их, как и моряков, тоже можно понять) просто-напросто отпустят пленников на все четыре стороны. Все довольны, все смеются!

И приняв это поистине соломоново решение, — пусть всё идёт своим чередом! — Юрий сбежал по издавшим жалобный скрип рассохшимся ступенькам, оглянулся, бросил последний прощальный взгляд на занавешенные тёмные окна храма сирен, не заметил там никаких признаков жизни и зашагал по тропке через наступавшие сумерки домой. На пароход.

* * *

В последние годы Юрий полюбил смотреть информационные выпуски новостей. В вязком месиве рекламы (предназначенной для одноклеточных созданий), тупых американских боевиков (где стандартная героиня, бросаясь к выпавшему с головокружительной высоты — из горящего вертолёта или с верхнего этажа рушащегося небоскрёба — еле живому герою, надрывно восклицает: «Are you o’key?») и бесконечных телешоу (имеющих разные названия, но скроенных по одному шаблону) выпуски новостей, излечившиеся от кастрированности советских времён, как-то незаметно сделались едва ли не самыми интересными передачами. Повинуясь пульту дистанционного управления, яркая картинка пивного водопада (пиво Юрий уважал, — а с креветками даже очень, — но совсем не считал, что отсутствие данного напитка означает скуку смертную) исчезла и сменилась искомыми новостями.

— …притязания японской стороны на острова Малой Курильской гряды не могут быть признаны правомерными и исторически обоснованными. Статус островов Итуруп, Уруп, Кунашир и Шикотан установился по итогам Второй Мировой войны, и вопрос о так называемых «северных территориях», вопрос о передаче этих островов под юрисдикцию Японии — в той или иной форме — может рассматриваться лишь в контексте долгосрочного экономического сотрудничества между нашими странами. Позиция России…

«Хрен вам в грызло, самураи! — подумал Юрий. — Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим! Шикотан им подавай… А вообще-то интересно было бы посмотреть на остров при японском правлении — как вписались бы в их порядки наши доморощенные гейши. Хотя почти двадцать лет прошло, и что там сейчас — аллах ведает. Любвеобильные сирены начала восьмидесятых вышли из употребления в тираж, то бишь на заслуженный отдых, и разлетелись по всей стране. Велика Россия… А может, подросли новые — свято место пусто не бывает».

Игра в «Челюскин»

— Да, вляпались…

Начальник экспедиции произнёс эту сакраментальную фразу ни к кому не обращаясь конкретно, словно мысль вслух. Он медленно вёл окулярами по горизонту, оглядывая раскинувшуюся вокруг судна унылую картину.

Картинка и в самом деле оказалась безрадостной, хоть и весьма впечатляющей. Во все стороны, насколько хватало глаз, простирался лёд, плотный лёд, ощетинившийся иглами вздыбившихся торосов. И дизель-электроход «Михаил Сомов» торчал аккурат посередине этого льда, словно муха в блюдечке с мёдом. Машины остановлены — семь с лишним тысяч их лошадиных сил оказались бессильны перед первозданной мощью стихии.

Научно-экспедиционное судно (НЭС) «Михаил Сомов» совершало свой второй от рождения антарктический рейс в составе флота 22-й экспедиции к берегам Антарктиды. Поначалу всё шло вроде по плану: зашли на Молодёжную, выгрузились, перешли к Мирному, где продолжили выгрузку на береговой ледяной барьер техники и снабжения — припасов для «пингвинов» (то бишь полярников) на долгую антарктическую зиму. Потом на время простились с ледяным материком, протиснулись сквозь толпу величавых айсбергов, коих в изобилии сбрасывал в океан шельфовый ледник Шеклтона, и взяли курс на Австралию. Подобные «прыжки в сторону» от основной цели экспедиции всегда радовали экипаж и по чисто меркантильным соображениям. Антарктида — зона демилитаризованная; следовательно (по неисповедимой логике высших сфер власти), это не заграница; следовательно, валюту платить команде не положено. Скудные валютные копейки иссякали при прибытии к какой-нибудь из станций на белом континенте и вновь начинали капать, как только судно покидало антарктический берег. Именно поэтому даже временное прощание с Антарктидой вызывало дополнительное оживление в зале. В Сиднее пару дней погрелись, походили по твёрдой земле, чуток испили «Смирновской» — и снова на юг, на холодный Крайний Юг.

На сей раз путь лежал к станции Ленинградская — почти вдоль меридиана вниз от Сиднея. Места эти не очень гостеприимные (если это слово вообще применимо к Антарктиде): берег начинается гораздо южнее, а вокруг островов Баллени расположился никогда не тающий Балленский ледяной массив, с гнусным норовом которого познакомились ещё промышлявшие в этих водах китобои. Но опять-таки, на первых порах трудностей не возникло — «Сомов» подобрался к материку почти впритык, сменил зимовщиков при помощи бортовых вертолётов (на станции, угнездившейся на крутом скалистом утёсе-нунатаке, их всего-то было двенадцать человек), сделал Антарктиде ручкой и направился восвояси. Но под вечер погода резко поплохела, поднялся неслабый ветерок со снегом, лёд зашевелился, и видимость упала почти до нуля. Не мудрствуя лукаво, порешили до утра подождать у моря погоды — дали «Стоп» машине и легли спать. А утром…

Научно-экспедиционное судно «Михаил Сомов» в ледовом плену, 1977 год

А наутро выяснилось, что лёд не спал, а очень даже шустро перемещался, волоча за собой железную щепку дизель-электрохода. Поднятый на разведку вертолёт принёс известия неутешительные: до кромки, то есть до чистой воды, миль двадцать, не меньше, и лёд везде основательный, без разводьев и трещин. Вот так всё и началось.

Поначалу ещё дёргались, напрягая дизельные мышцы, но потом поняли безнадёжность этих тщетных усилий. «Сомов» был построен по проекту транспортного судна ледового класса: суда этого типа неплохо работали в Арктике, пробиваясь в караванах за ледоколами и даже самостоятельно — если лёд не слишком тяжёлый. А вот тут как раз и оказалось это самое «слишком».

Потянулись дни. Нет, никто особо не впадал в отчаянье — как-то не укладывалось в мозгах, что в последней четверти двадцатого века с современным судном может случиться что-то нехорошее. Выручат — иначе и быть не может! Молодёжь так вообще (в силу свойственной молодости тяге к романтике и бесшабашности) рассматривала случившееся как захватывающее приключение, о котором потом можно будет вкусно рассказать девчонкам на берегу и невероятно возвыситься в их глазах (со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями).

Однако дни шли, а на помощь никто не торопился. Было принято мудрое решение не гнать волну раньше времени (пароход-то ещё вроде бы как не раздавило) и подождать — авось само рассосётся. Забегая вперёд, следует сказать, что многострадальный «Сомов» после этого взял привычку с завидным постоянством влипать в ледовые дрейфы через рейс, пока наконец на пятый раз, в восемьдесят пятом, не застрял так прочно, что пришлось-таки гнать к нему ледокол с Дальнего Востока для извлечения пленника из ледовой кутузки. После этого, кстати, и построили куда более мощный и совершенный корабль — «Академик Фёдоров», ставший новым флагманом антарктического флота СССР. А пока «Сомов» смирно сидел под ледяным замком, уповая лишь на погоду да на удачу. Подошёл, правда, к границе плавучих льдов однотипный электроход «Пенжина»: подошёл, потыкался форштевнем в бока Балленского массива, и благоразумно порешил не искушать судьбу, не лезть глубоко в кашу ропаков, торосов и спаянного морозом льда — а то как бы не разделить печальную участь собрата.

Хотя кое-какие меры всё-таки были приняты. Прежде всего, первый помощник капитана (он же замполит) взял под строгий личный контроль содержание всех частных радиограмм, отправляемых с борта судна (электронной почты в те дремучие времена, понятное дело, не было и в помине). Усилиями цензора все тексты приобретали вполне благообразный вид типа: «У нас всё нормально. Стоим у Ленинградской. Целую». Какой там дрейф!

Тем временем борта при подвижке льда многообещающе похрустывали, и на мостике понимали, конечно, что не всё так уж в шоколаде. Уходящие в Ленинград и в Москву служебные сообщения не препарировались и отражали истинное положение вещей. Вот и за этих-то сообщений и возникла перед командованием экспедиции серьёзнейшая проблема, по сравнению с которой опасность быть раздавленным льдами выглядела сущим пустяком.

В эфире, естественно, границ нет, и любые радиодепеши при наличии соответствующих навыков и необходимой аппаратуры перехватить совсем несложно. Их и перехватывали.

«Пенжина» болталась у кромки не в гордом одиночестве. Компанию ей составил (держась, однако, на дипломатическом расстоянии) ледокол из состава вспомогательных сил ВМС США. Корабль это был серьёзный, с мощностью машин раза этак в два побольше, чем у «Пенжины» и «Сомова» вместе взятых. И вот, оценив ситуацию, американцы (хотя вряд ли только лишь из чистого человеколюбия) предложили нашим помощь: давайте-ка мы подойдём и без особого напряга выколем вас изо льда.

Наверно, разорвись в ходовой рубке «Сомова» шестнадцатидюймовый фугасный снаряд, эффект воздействия был бы меньшим. И капитан, и начальник экспедиции, и помполит скорее согласились бы подвергнуться четвертованию без наркоза, чем взять на себя ответственность за принятие такого решения. Быстренько обсудив предложение супостатов в узком кругу, нашли выход: проинформировали об этом из ряда вон выпрыгивающем событии руководство. Жираф большой, ему видней! Следование этому мудрому правилу за долгие годы вошло в кровь и плоть советских людей.

Надо полагать, наверху потрясены были не меньше. Долгое молчание завершилось директивой «Отказать империалистам» и разъяснениями, в какую форму отказ этот следует облечь. Получилось примерно следующее: «Советское судно «Михаил Сомов» выполняет заранее запланированную программу научно-исследовательских работ в данном районе Мирового океана. Оснований для беспокойства нет. В помощи не нуждаемся». Штатники настаивать не стали, пожали плечами, выплюнули жевательную резинку и удалились.

Минул месяц, и среди экипажа начали рождаться самодеятельные проекты освобождения от опостылевшего всем сидения. Сначала кто-то из штурманов вспомнил, как в детстве он резал раскалённой проволокой пенопласт и выдал идею: разогреть током от главного контура электродвижения стальной трос и распилить лёд к чёртовой матери. Старший электромеханик, когда узнал об этой идее, немного подумал и сказал, что в главный контур лезть пока не следует, а вот от сварочного трансформатора попробовать можно. Вытащили на лёд два длинных кабеля, замкнули их на трос и стали глядеть. Ноль эффекта! Слегка подтаял припорошивший льдины снежок, трос погрузился на пару сантиметров… и всё. Но толчок изобретателям был дан.

Один из полярников с Ленинградской (а эти парни после более чем годовой зимовки больше других стремились домой) припомнил, как в Арктике они сверлили лёд бочками из-под солярки. Выглядело это следующим образом: в железную тару заливали воду, сверху добавляли масло для уменьшения теплоотдачи, внутрь опускали металлическую пластину, к ней подсоединяли провод от источника тока, а другой провод привинчивали к корпусу бочки. Получался грандиозных размеров аналог всем известного кипятильника из двух бритвенных лезвий. Идею реализовали в металле, используя всё тот же сварочный трансформатор. За сутки бочка ушла в лёд на всю глубину, однако проведённые вычисления завершились малоутешительным итогом: для высверливания дырок по всему периметру корпуса судна потребуется этак с полгода — это при условии, что старые скважины не будут замерзать.

Внёс свою лепту в мозговой штурм и стармех. Проснувшись как-то поутру, он выглянул в окно своей каюты и обнаружил у борта очень даже хороших размеров полынью, образовавшуюся вследствие работы фекального насоса, периодически откачивающего содержимое цистерны сточных вод в окружающую среду. «Угу…» — глубокомысленно изрёк «дед» и вызвал четвёртого механика. Получив указания, четвёртый принялся за работу и протянул два шланга от обеих бортовых фекальных цистерн под корму. Нет, «дед» был реалистом и вовсе не собирался растопить Балленский массив дерьмом: он хотел только, чтобы винт не вмёрз в лед. Однако и эта ограниченная по замыслу операция потерпела крах: вскорости шланги просто замёрзли и приобрели твёрдость бетонной конструкции. Выколотить из них окаменелости органического происхождения не представлялось возможным, и шланги пришлось выбросить.

Не мог остаться в стороне и старший помощник капитана. Он скептически относился к изысканиям машинной команды и полагал решить дело одним махом — одним молодецким ударом. В качестве богатырской булавы был выбран якорь, который предполагалось сбросить на лёд с высоты якорного клюза и расколотить льдину, словно хрупкое стёклышко. Зрителей к часу «Х» собралось множество, боцман вышел к брашпилю, а старпом орал в мегафон, требуя соблюдения правил техники безопасности: «Все отошли на … подальше! А то сейчас осколки полетят, да в головы! А ну отошли все!». По команде боцман отдал стопор, якорь бухнулся вниз, чуть подпрыгнул и… остался лежать как ни в чём не бывало (когда позже пробурили лёд под носом, то выяснилось, что толщина его около трёх метров — с равным успехом на льдину можно было сбросить не якорь, а чашку с компотом). Обещанное шоу не состоялось, и разочарованные зрители разошлись по каютам.

Но тут вернувшиеся из ледовой разведки вертолётчики принесли несколько обнадёживающее известие: за кормой судна почти до кромки льдов появилась извилистая трещина. Появление её было обусловлено естественными причинами — начался сизигийный прилив (это когда Луна и Солнце находятся на одной линии, их притяжения складываются и максимально высоко поднимают водную гладь океанов Земли). От этого мощного вздоха лёд и потрескался.

Не теряя времени, следовало эту возможность использовать. Дело за малым — надо было развернуться на сто восемьдесят градусов, но как раз это-то легче сказать, чем сделать. Колотились двое суток, тараня неподатливые льды, и кое в чём преуспели. Но тут поперёк дороги встал упорный ропак, — ледяной клык — и процесс остановился. Стесать бы эту занозу взрывом, но вот незадача — взрывать-то и нечем! На борту «Сомова» не было ни подрывника, ни взрывчатки (как не было и настоящей полярной тёплой одежды на весь экипаж). Вероятно, перед отправкой судна в Антарктиду никому и в голову не пришло, что могучий флагман может быть пленён льдами (хотя четырьмя годами раньше уже была история ледового дрейфа «Оби» — в том же месте, у Ленинградской).

И тогда снова сказал своё веское слово «дед». Как известно, машинное масло имеет обыкновение взрываться при соединении его с чистым кислородом. Кислородные баллоны (для сварки) в машине имелись, а уж масло тем более. Загвоздка в том, как именно соединить ингредиенты взрывного устройства — запросто можно остаться без головы. Судили-рядили и придумали: баллон с кислородом вкопали под зловредным ропаком и пристроили над чуть приоткрытым вентилем кружку с маслом. Теперь оставалось с безопасной дистанции дёрнуть за верёвочку — дверь и откроется.

Однако Балленский массив имел на этот счёт своё собственное мнение. Задула пурга, зашевелился лёд, глыбы его заскрежетали по бортам, громоздясь одна на друга. В образовавшейся толчее самодельную адскую машину унесло неведомо куда, так и не дав опробовать её в действии.

В экстремальных ситуациях скорость и эффективность мышления заметно возрастают. Связались с «Пенжиной» (к всеобщей радости, там подрывник со всеми необходимыми снадобьями имелся) и отправили туда вертолёт. Тропка была уже нахоженной — вот-вот собирались начать эвакуацию на «Пенжину» пассажиров и почти всего экипажа «Сомова».

Вертолёт вернулся достаточно быстро, и встречал кудесника чуть ли не весь экипаж. Но тут вновь вышел казус: воодушевляясь перед предстоящим подвигом, подрывник несколько переусердствовал с допингом, и доверять ему сейчас что-то взрывоопаснее стакана со спиртом было бы опрометчиво. Маг взрывчатых веществ рвался в бой, обещая подорвать в считанные минуты всю Антарктиду, но старпом решительно изъял у спасателя коробку с детонаторами и отправил небесного пришельца спать.

К чести подрывника, он сумел вернуть утраченную боеспособность всего через несколько часов. Ночную темень разорвал мощный взрыв, поднявший высокий столб воды и льда, и долго ещё по палубам и по надстройке шелестели падающие сверху ледяные ошмётки-осколки.

Врубили все четыре дизель-генератора на полную мощность — шутки в сторону. «Сомов» содрогался всем корпусом, скрипел, стонал и жаловался, но лез и лез вперёд, выигрывая метр за метром, словно проникаясь чаяниями своего населения. Разворачивались носом к трещине (её, слава богу, пока не затянуло) полтора суток, и, наконец, «Сомов» просунул в узкую щель свой крепкий нос. Потом змеёй ползли по трещинам и разводьям ещё двое суток, а потом ещё больше суток лавировали среди норовящих вновь сомкнуться плавающих льдов — к счастью, уже куда более разреженных, чем в холодном чреве Балленского массива.

Встретились с верной «Пенжиной», побратались, выпили — но по сокращённой программе. «Сомов» потерял почти два месяца во льдах, а дел оставалось ещё очень много. И вились в ночи над мачтами встретившихся наконец двух судов зелёные ленты южного полярного сияния, словно вручённые цветы или праздничный фейерверк.

На следующее после «аборта» (то есть швартовки борт к борту в открытом море) с «Пенжиной» утро «Михаил Сомов» уже раскачивался на серо-свинцовых волнах неистовых пятидесятых — океан здесь спокойным практически не бывает никогда.

А потом был небольшой австралийский порт Джилонг, что недалеко от Мельбурна, значительную часть населения которого состояла из русских эмигрантов, перебравшихся сюда из китайского Харбина. И встречали героев ледового дрейфа (в Джилонг вообще суда заходят редко, а уж такие знаменитые — и подавно) на берегу так радушно, что перед отходом помполит пробежал по каютам «Сомова» чуть ли не две марафонские дистанции, терзаемый убийственной мыслью: «А не остался ли кто из экипажа в этом гостеприимном порту на веки вечные? Да меня ж за это…».

Но это уже совсем другая история.

Имя на борту

В упор не видели друг друга

Оба судна…

И ненавидели друг друга

Обоюдно…

(В.Высоцкий, «Два судна»)

О том, насколько важно для корабля то, как он назван, великолепно сказал ещё капитан Христофор Бонифатьевич Врунгель в своих лихих и незабываемых «Приключениях». Во все времена и во всех странах существовал набор неких стереотипов, которым следовали при выборе имени для новорождённого судна. Цари, короли, герои, святые, хищное зверьё всякое разное, прилагательные, определяющие положительные качества субъекта («Пылкий», скажем, или там «Непобедимый», или «Стремительный») и, конечно женские имена — ибо для мужчины женщина как существо обладает особой притягательной силой и мысли мужчины с этим существом практически всегда так или иначе связаны (верна и обратная зависимость: мысли женщины — мужчина, но это уже тема не короткого рассказа, а многотомного исследования, каковых уже тьма написано).

Так вот, об именах кораблей и судов (разница есть: «корабль» — это военный, а «судно» — всё остальное-прочее). Всегда и везде существовали приоритеты, диктующие названия, которые по прошествии лет и по изменение ценностных ориентиров выглядят достаточно нелепыми. В самом деле, ну чем в принципе отличается имя фрегата «Трёх иерархов» (или «Трах-тарарах», как его звали российские матросы восемнадцатого века) или броненосца «Двенадцать апостолов» от имени сухогруза «ХХ съезд КПСС» или рефрижератора «50 лет ВЛКСМ» по своей малой пригодности для нанесения на корабельный борт? Но были ведь периоды истории, когда так совсем не считали. В каждой избушке свои погремушки…

С именами судов связано немалое количество курьёзов.

На Дальнем Востоке существовала серия траулеров «Союз». Собственно говоря, так было названо головное судно, а потом какой-то мудрый чиновник из недр Министерства рыбного хозяйства СССР, дабы не утруждаться чересчур (и, не дай Бог, не изобрести имечко, которое может не приглянуться чем-либо чиновнику рангом повыше), просто-напросто порешил одарить именем «Союз» всю серию, добавив для различия sistership’ов порядковые номера («Союз-2», «Союз-3» и так далее). Тем самым, между прочим, этот находчивый человек предвосхитил идею режиссёров-постановщиков нынешних блокбастеров с их «Горцем-2» и «Киборгом-3» (с чего это, спрашивается, должен зритель ломать себе голову и гадать, что ждёт его под новым названием фильма? А так всё ясно и понятно). И ловили эти траулеры рыбку без всяких там недоразумений.

Но вот однажды траулер «Союз-5» пришёл в порт Невельск на Сахалине после удачного промыслового рейса. Удачного в том смысле, что план по рыбе был выполнен и перевыполнен; а значит, в карманах у рыбаков зашуршали денежки, и немалые. Распоряжались этими денежками труженики моря по-разному — сообразно своим привычкам, потребностям и особенностям характера. Кто-то улетел на материк в отгулы и отпуск, кто-то хозяйственно сложил заработанное на сберкнижки и аккредитивы, а кто-то пустился в разгул — на радость директорам ресторанов и винных магазинов, а также дамам с гибкими телами и с не менее гибкими моральными принципами, кои во множестве населяют портовые города всего мира. И кое-кто, нагрузившись горячительным до полной потери ориентации во времени и пространстве, завяз в тенётах родной милиции, предусмотрительно расставленных вблизи всех мало-мальски значимых увеселительных мест данной географической точки. Милиция ведь тоже кушать хочет, а рыбаки готовы платить — лишь бы не пошла в отдел кадров грозная телега о попадании в вытрезвитель. А можно и просто обчистить карманы: кто докажет, что там вообще было что-то, кроме мелочи да смятой пачки курева, на момент доставки бедолаги в вышеупомянутое человеколюбивое учреждение?

Таким вот макаром угодил в капкан котельный машинист (а их по старинке именовали кочегарами) с «Союза-5». Документов у него при себе не было никаких (предполагая форс-мажорные обстоятельства, он оставил их на квартире у приятеля), денег тоже оказалось негусто — погулял кочегар славно. Находясь в состоянии чуть ли не коматозном, на придирчивые расспросы стражей порядка рыбак вразумительно ответствовать не мог, а служители храма трезвости (раздражённые худобой кошелька задержанного) непременно желали добиться выяснения его личности. Наконец, после применения холодной воды и оплеух, стена молчания рухнула, и страдалец вымолвил:

— Вы чё? Чё надо?

— Ты кто? Откуда?

— С корабля я…

— С какого?

— «Союз-5»…

— И кем ты там, любопытно знать?

— Кочегаром…

Милиционеры переглянулись, и в их суровых взорах ясно читалось неподдельное изумление. Всё дело в том, что именно в это время на околоземной орбите наматывал витки вокруг Земли космический корабль «Союз-5»! Но как-то не укладывалось в сознании, что на его борту могут быть кочегары! И каким это интересно способом космонавт оказался в медицинском вытрезвителе города Невельска?

Недоумение достаточно быстро переросло в праведное раздражение: ах ты космонавт, шутить тут у нас вздумал! Пленника попинали руками-ногами (не очень сильно, правда) и закинули в камеру — проспаться. Проспавшись утром, кочегар двумя-тремя словами прояснил ситуацию, чем вызвал взрыв здорового хохота. Отсмеявшись, милиционеры выпроводили героя на волю, не отослав зловещее сообщение по месту работы о факте посещения им сего богоугодного заведения и даже снабдив его небольшой суммой для починки организма (небывалый случай!). Впрочем, эта ночь для работников вытрезвителя оказалась прибыльной, так почему бы не уделить сирому малую толику от щедрот в награду за доставленное удовольствие?

На другом конце необъятного Советского Союза, в Мурманске, после смерти дорогого Леонида Ильича Брежнева в верноподданническом порыве переименовали в «Леонид Брежнев» славный атомоход «Арктика», первое судно из надводных, достигшее Северного полюса, где бывали до этого только атомные подводные лодки. Приваривали к борту капитальные (на века!) буквы, хотя более дальновидные уже прикидывали: ну и мороки будет потом срубать эти литеры, уж лучше б нарисовали краской! И действительно, была такая морока всего лишь несколькими годами позже, когда «Арктике» вернули её девичью фамилию, а пока штурмана судов ледового каравана от всей души потешались, слушая по УКВ-радио: «Ленин», «Ленин», я «Брежнев»! Вас понял правильно, следую строго вашим курсом!».

Внесли свою лепту в копилку курьёзов и речные пассажирские теплоходы. Была такая сладкая парочка: «Владимир Ильич» и «Н. К. Крупская» (суда эти и по сей день живы, только носят другие имена), а поскольку портом приписки у них у обоих был Ленинград, то и встречались они очень часто. И вот как-то у одного из шлюзов Волго-Балта…

Добавим необходимое пояснение: пространство внутри шлюза, между воротами, называется шлюзовой камерой (или просто камерой), а длинная бетонная стенка перед шлюзом (их обычно две — по числу ворот), где ожидают своей очереди на шлюзование проходящие суда в часы пик — естественно, просто стенкой. И разносится над шлюзом и окрест усиленный мегафоном начальственный рык: «Владимир Ильич», к стенке! «Крупская» — в камеру!». А было и на грани скабрёзности.

На Валааме в Никоновской бухте теплоходы швартуются по несколько штук сразу, рядышком, борт к борту — место это очень популярное и часто посещаемое, а причал там всего один. Подходит как-то во второй половине дня «Владимир Ильич» и нацеливается под бочок к уже стоящей на острове с утра «Крупской». Но та, что называется, и ухом не ведёт и никак не реагирует на явление горячо любимого. И тогда с капитанского мостика «супруга» раздаётся: «Крупская»! «Крупская»! Спишь, что ли? Быстренько прими конец у «Ильича»!

* * *

Пассажирский теплоход «Н.К.Крупская» поднимался вверх по реке Свирь, направляясь в Онежское озеро — в Петрозаводск и на Кижи. Было раннее утро 23 августа 1991 года, такое раннее, что все ещё спали (а те, кто угомонился далеко за полночь, уже спали). Кроме вахтенных, разумеется.

Теплоход почти бесшумно (даже машины бормотали вполголоса) и как-то даже нежно раздвигал стеклянную воду, над которой стлались пряди утреннего тумана. Красавица Свирь отдыхала, словно женщина после любви, прикрыв зелёными веками берегов голубые глаза, подёрнутые поволокой усталости. В такие минуты кажется, что во всей Вселенной царят только мир и покой, и нет места мелким человеческим страстям и страстишкам. Люди, отдыхать надо на воде — это точно!

Отдых на речных пассажирских судах ещё в Советском Союзе всегда пользовался большим спросом. И неудивительно: в стране, отгороженной от всего мира железным (пусть даже и обветшавшим) занавесом прокатиться во время отпуска по воде от Ленинграда до Москвы или даже до Астрахани было едва ли не единственной возможностью почувствовать себя беззаботным гулякой-туристом на борту роскошного круизного лайнера. Путёвки (как и всё остальное, впрочем, в те не столь уж отдалённые времена) представляли из себя предмет дефицита, — тем более что их стоимость (с учётом того, что львиную долю оплачивали профсоюзные комитеты предприятий и организаций) была вполне доступной для многих, — и добыть такую путёвку стоило трудов немалых. И надо упомянуть ещё одно очень важное обстоятельство, делавшее речные круизы весьма заманчивыми.

Как ныне всем известно, секса в СССР не было начисто. В задачнике спрашивается: и куда же податься доведённой до исступления пресловутым квартирным вопросом парочке, чтобы заняться этим-самым-которого-нет и при этом получить друг от друга максимум удовольствия? В гостиницу? Да вы, что, товарищи! Во всех гостиницах тех времён восседали монументальные дамы-администраторы, строго следящие за основами общественной нравственности, и обойти такую даму было на два порядка сложнее, чем проникнуть на завод по производству баллистических ракет средней дальности. Оставались только подъезды домов и лестничные клетки, но далеко не всем этот вид спорта подходит (тем более что погодные особенности северной столицы зачастую превращают его в экстремальный).

А теплоход предлагал успешное разрешение этой наболевшей проблемы. Паспортный контроль у едущих в одной каюте разнополых граждан не был столь придирчив (не сверяют же фамилии у пассажиров в купе поезда дальнего следования), и предъявления свидетельства о браке не требовалось. И посему рейс (особенно короткий, на Валаам, один день — две ночи) предоставлял собой почти что идеальный вариант для любовника с любовницей вырваться из оков морального кодекса строителя коммунизма, послать всех и вся куда подальше и побыть исключительно вдвоём. А рано утром по приходу он/она разъезжались на такси в разные стороны — до новых встреч…

И вообще вся атмосфера пассажирского теплохода пропитана флюидами флирта на фоне вина, музыки и дивных красот Северо-Запада России. Сколько интимных моментов помнят каюты этих судов за десятилетия плаваний по голубым речным дорогам! Миллионы и миллионы, без преувеличения! Жёны снимают обручальные кольца, на краткий срок забывая о детях и повседневных заботах типа готовки-стирки, а у представителей сильной половины рода человеческого природная мужская склонность к полигамии обретает законченную форму. Для девушки расстаться с невинностью в каюте на борту теплохода кажется чем-то экзотическим, о чём можно будет вспоминать потом много лет спустя. Женское сердце тянется к романтике, и по форме одетый старпом на мостике той же «Крупской» кажется по меньшей мере капитаном «Титаника» — результат такой ассоциации несложно предугадать. А иногда короткие теплоходные романы оборачиваются вдруг неожиданно долгими и счастливыми браками. Древние ошибались, полагая Амура крылатым созданием. Нет, Амур — это существо водоплавающее!

…Второй помощник капитана был погружён в размышления, весьма далёкие от особенностей судовождения по внутренним водным путям. Основное место в его мыслях занимала туристка из седьмой каюты, раз за разом успешно отбивавшая все его настырные приступы. Неужели этот проныра системный механик, починявший в вышеупомянутой каюте кран горячей воды, доремонтировался до того, что ему, второму штурману, там уже ловить нечего? Досадно… Дамочка очень даже очень…

От размышлений на тему загадочности и непредсказуемости женской натуры вахтенного помощника оторвал голос матроса-рулевого:

— Николаич, смотрите!

Навстречу «Крупской» на широкий речной плёс из-за поворота величаво выплывал четырёхпалубный белокурый красавец, властно подминавший под себя водную гладь и вздымавший своим боксёрским носом упругий пенный бурун.

— «Ильич», наверно. С Кижей идёт.

Штурман взял бинокль и вышел на крыло мостика, рассматривая встречный теплоход. Второе поколение пассажирского флота, пришедшее в семидесятых с верфей ГДР, где выстроено подавляющее большинство судов речного пассажирского флота Советского Союза… Каюты на этих судах куда комфортабельнее кают на трёхдеках типа старушки «Крупской», с туалетом-душем вместо одного лишь умывальника, и бар там круче, и танцевальная палуба. И публика там катается более привередливая и денежная.

Описывая плавную дугу, «Ильич» (по расписанию он, больше вроде некому) поравнялся с «Крупской». И тут вахтенный помощник капитана протёр глаза, не совсем им доверяя.

На борту проплывавшего мимо них теплохода вместо привычных золотых рельефных букв ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ было выведено синей краской СВЯТОЙ ВЛАДИМИР. Да нет такого в списках флота! Бред какой-то…

На мостике воцарилось недоумённое молчание. Штурман и оба матроса провожали взглядами корабль-призрак, силясь понять, что же всё это значит. Потом второй штурман, как старший на рейде, произнёс:

— Миша, мухой разбуди радиста. Пусть сообщит в порт.

А ларчик просто открывался. Получив известие о провале карикатурного августовского путча (с этого и начался отсчёт нового времени, в котором все мы сейчас живём), капитан «Владимира Ильича» своею собственной капитанской властью приказал свинтить с белых бортов латунные буквы сакраментального имени, ассоциировавшегося исключительно с вождём мирового пролетариата и основателем первого в мире государства рабочих и крестьян (так оно и было задумано на самом деле — другие суда этой серии носили имена Александра и Марии Ульяновых) и быстренько нарисовать на освободившемся пространстве новое название.

Но надо сказать, что в Пассажирском порту инициатива решительного капитана не встретила полного понимания и одобрения: прежние литеры были водворены на место, а виновник торжества, то бишь капитан, с занимаемого им места, наоборот, выдворен. Верх взяла разумная осторожность: ещё бабушка надвое сказала, как там дело обернётся!

Окончательно «Ильич» переименовали позднее, и «Крупская» осиротела (точнее, овдовела). Правда, страдала она недолго — её самоё вскорости также переименовали, и сладкая парочка окончательно канула в Лету. И отстаивается бывшая «Крупская» ныне под другим именем в Уткиной заводи, жалуется на старческие немощи, покряхтывает да вспоминает бурную молодость.

Но по рекам и озёрам России резво бегают её более молодые собратья; и всё больше желающих (которым уже надоели Турция с Египтом, а хочется взглянуть на родное-исконное-седое-святое-древнее-своё) топчут их палубы; и снова журчит тихий женский смех в полутьме кают; и снова водоплавающий Амур вынужден часто пополнять свой колчан, потому как расход любовных стрел очень велик.

Китовая верность

Древние чуть-чуть ошибались: Мироздание зиждется не на трёх китах, а на двух. И имя этим китам — Он и Она. Взаимотяготение и взаимоотталкивание женского и мужского начал не только в нашем маленьком мире, но и во всей необъятной Познаваемой Вселенной — основа всего и вся. Не верите? Простой пример (точнее, мысленный эксперимент): представьте себе столь хорошо знакомый нам окружающий нас привычный мирок со всеми его радостями и гадостями и вычтите из него (причём напрочь!) одну-единственную составляющую — интерес мужчин к женщинам и наоборот, интерес дочерей Евы к сынам Адама. Представили? И что же получилось в итоге? Печальная картина, не так ли?

И дело вовсе не в том, что по истечении совсем небольшого промежутка времени человечество просто-напросто вымрет как биологический вид, подобно пресловутым динозаврам (помните анекдот про то, как они всё-таки вымерли?), — допустим на миг, что учёные умы предложат нам более рациональный способ размножения, не связанный с таким расходом эмоциональной энергии, как наш традиционный (в пробирке или там почкованием, как в песне Высоцкого про Тау Кита). Выдернут будет постамент, на котором в течение тысячелетий воздвигались великолепные памятники человеческой культуры.

Ну откуда, скажите, будут черпать вдохновение поэты и художники, если история Ромео и Джульетты превратится в несуразицу? Пойдёт новоявленный Иван-царевич вызволять Василису Прекрасную от злыдня бессмертного или от оснащённого огнемётом многоглавого пресмыкающегося, если будет знать совершенно точно: максимум, что ему, Иван-царевичу, обрыбится в результате его геройского деяния — так это умиротворяющая душу беседа со спасённой им девицей на философские темы и выраженная в устной форме благодарность оной. Не более того! Не знаю, как вы, а я бы лично не пошёл.

Никчёмными станут бесчисленные произведения искусства, созданные на вечную тему (коль скоро тема эта вечной быть перестанет). Более того, исчезнет один из важнейших стимулов развития человечества. За что бороться?

Зачем совершать безумства и подвиги, стремиться к славе и к известности, зарабатывать деньги, в конце концов, если Она не обратит на Него (который всё это сотворил) ну ровным счётом никакого внимания? Зачем прихорашиваться, утруждать себя макияжем, следить за модой и за своей внешностью, делать пластические операции, наконец, если Он даже не заметит все Её потуги?

Существование целых отраслей промышленности станет бессмысленным, и полчища косметологов и модельеров вынуждены будут, оставшись без куска хлеба, совершить коллективное самоубийство — повеситься на колготках «Golden Lady» или утопиться в бассейне с тонкими духами. А над горькой судьбой рекламы останется только плакать навзрыд: что делать, если абсолютно одинаковый эффект вызовет и изображённая на фоне суперновой стиральной машины зовуще изогнувшаяся полуобнажённая красотка, и установленный там же замшелый пень?

История помнит попытки отдельных личностей или даже структур обуздать стихию Инь-Янь, но помнит она и то, что попытки эти в конечном счёте завершились ничем. Коммунистический постулат об отмене семьи или «Антиполовой союз» Оруэлла так и остались гротесками. Законы природы есть законы природы! Попытайтесь-ка отменить закон всемирного тяготения и в знак этого шагните вниз с балкона одиннадцатого этажа, а я посмотрю.

Целые народы, пытавшиеся (и пытающиеся поныне!) ограничить свободу женщины, неизбежно сталкиваются с негативными последствиями такого шага, тормозящими их духовное развитие. Не менее опасна и другая крайность, в которую всё более впадают кое-где: это когда комплимент или даже чуть более заинтересованный взгляд, брошенный мужчиной на женщину, уже расценивается как преступление на сексуальной почве. Да что вы будете делать с вашим высоким уровнем долгой и внешне благополучной жизни, с прибылью и с окупаемостью вложенных инвестиций, если сама эта ваша жизнь станет пресной, словно дистиллированная вода?

Есть, конечно, всевозможные религиозные воззрения, почитающие любовное влечение бесовским искушением, но тут уж Всевышний им судья. Нравится вам и вашим приверженцам такой подход к вопросу — это дело ваше. Не надо только полагать эту точку зрения единственно правильной и усиленно навязывать её нам, грешным.

А то тут как-то по телевизору в ток-шоу («Принцип домино», кажется) особь неопределённых лет и мужского пола (вроде бы) излагала свою доктрину, приравнивавшую секс к наркотику. Даже дискутировать на эту тему желания нет с типом, заявляющим на весь телеэфир о том, что он не мужик, да ещё при этом гордящимся этим своим заявлением — зачем заострять внимание на частном случае психофизиологического расстройства, когда кое-чего не хватает в голове (и в другом месте).

Всегда, во все времена, успех у женщин был неотъемлемой (и очень важной) частью мужского успеха вообще. У мужчины зачастую сам факт физического наслаждения от любовного акта вторичен — на первый план выступает осознание одержанной победы (что поделаешь, первобытный охотник бессмертен!). А женщину, которая не вызывает вполне определённых (так называемых непристойных) мыслей у мужчин, остаётся только пожалеть. Другой вопрос, как именно распоряжается женщина выпавшим на её долю мужским вниманием: важно, чтобы это внимание имело место быть.

И пусть будет любовь, и ревность, и желание близости, и всё прочее с этим связанное! И пусть дети зачинаются нормальным, естественным способом, а не каким-то там хитровывернутым! Потому что если женские коленки, заманчиво выглядывающие из-под короткой юбки, перестанут волновать воображение мужчин (а девушки перестанут свои пупки-коленки таращить), то люди перестанут быть людьми (даже если не вымрут). А что до приоритета разума над чувствами — что ж, и этому должно быть место. Ведь мы всё-таки человеки, а не твари бессловесные…

* * *

Китобойное судно-охотник «Звёздный» — ладный небольшой кораблик с высоко вздёрнутым носом, увенчанным гарпунной пушкой, — было последним судном этого типа, оставшимся в строю к середине восьмидесятых годов прошлого века. Когда-то десятки подобных быстроходных и маневренных китобойцев-охотников утятами прыгали на океанских волнах за плавбазами «Слава» или «Юрий Долгорукий» в Арктике и особенно в Антарктике, и старики ещё наверняка помнят продававшиеся в магазинах консервы из китового мяса. Но всё проходит…

Вряд ли стоит сильно сожалеть о том, что опустошавшая моря охота за китами прекратилась: она слишком уж стала похожа на механизированное массовое убийство гигантских морских животных. Это когда эскимосы с костяными копьями в кожаных каяках или даже китобои в шлюпках, вооружённые ручными гарпунами, бросали китам вызов в их родной стихии, тогда охота была охотой — зачастую удар могучего хвоста не оставлял даже щепок от утлых скорлупок с дерзкими. Но вот паровые машины и дизеля заменили паруса и вёсла, а гарпун стала метать в цель не человеческая рука, а пороховой заряд специальной пушки. Видоизменился и сам гарпун: он стал весить около восьмидесяти килограммов (куда тут человеческим мускулам!), на конце его навинчивалась граната с полукилограммовым зарядом и с взрывателем замедленного действия, и крепились четыре здоровенных загнутых крюка, прижатых к древку гарпуна и перевязанных перед выстрелом проволокой. При попадании пущенный с расстояния в несколько десятков (до сотни) метров гарпун вонзался в тело кита, потом через несколько секунд взрывалась граната, клыки растопыривались и намертво держали подстреленного исполина на лине. За этот линь загарпуненную тушу и подтягивали к борту охотника и крепили её там за хвост специальными зажимами. С каждого борта можно было привязать до четырёх китов.

Киты уступали охотникам в скорости и неутомимости, и самое главное — звери уступали людям. Человеческий гений не привык останавливаться на достигнутом — какой-то умник предложил электроубой китов. Один клемма высоковольтного трансформатора замыкалась на корпус судна, а протянутый по линю провод от второй клеммы подключался к железу гарпуна. Слава богу, идея эта не получила широкого распространения: были несчастные случаи с людьми, а разряды в воде при промахах без счёта губили рыбу и планктон. Но без этого количество китов стремительно сокращалось — игра шла далеко не равных. Да, гигантские киты порой часами таскали за собой китобойные суда и, бывало, даже обрывали линь, но это уже в виде исключения из правил.

Дольше других не сдавались кашалоты (потому, наверно, и выжили, дождались окончания китоубийственных времён). Эти зубастики умели очень глубоко нырять и могли находиться под водой свыше часа — так много воздуха вмещали их огромные лёгкие. За наиболее матёрыми и опытными кашалотами китобои гонялись целыми эскадрами из пяти-шести судов-охотников, стараясь перекрыть весь район, где преследуемый кит мог вынырнуть. И всё-таки кашалоты частенько уходили от погони. Однако пытливый человеческий ум и тут оказался на высоте и нашёл выход.

После окончания Второй Мировой войны многие десятки и сотни противолодочных кораблей оказались не у дел, а на них на всех были установлены гидролокаторы, предназначенные для поиска подводных лодок. А какая, в принципе, разница для гидролокатора между китом и субмариной?

Сказано — сделано. Оснастили китобойцы снятыми с эсминцев гидролокаторами, и дело пошло. Чуткий кашалот нырял, не подпуская охотник на дистанцию выстрела, и уходил на спасительную, как ему представлялось, глубину. Там он поворачивал и менял направление своего движения, рассчитывая всплыть на поверхность далеко в стороне от преследователя. Но не тут-то было! Ориентируясь по показаниям локатора, китобойное судно шло за китом по пятам, пока у кашалота не кончался воздух. А дальше — дальше всё просто. Чудовищно просто.

Пока кашалот шумно дышал в течение нескольких очень долгих минут, вентилируя усталые лёгкие, судно-охотник неспешно подходило к обречённой добыче. Выстрел в упор — и всё…

Хвала небесам, кровавое безумие китобойного промысла прекратилось в семидесятых. Человечество не добавило к своим многочисленным ошибкам ещё одну — китов не перебили всех до единого и не извели под корень.

В 1976 году наконец-то была подписана международная конвенция, запрещавшая широкомасштабный промысел всех без исключения пород китов с целью их промышленной переработки; и многочисленные китобойные флотилии застыли у причалов Калининграда, Одессы и Владивостока, тихо-мирно превращаясь в безобидный ржавый металлолом. Однако в той же конвенции была сделана оговорка — исключение: разрешался отстрел определённых видов китов в строго ограниченных количествах и только в тех местах, где они, киты, служили национальной пищей местного населения. Под этим соусом американцы добывали ежегодно пятьдесят девять гренландских китов (кстати, именно эти киты — самые увесистые из всего китового племени, до двухсот тонн, — и изображаются на стилизованных детских картинках про чудо-юдо-рыбу-кит) для своих алеутов-эскимосов, а мы выбивали сто шестьдесят девять серых китов для наших родных чукчей. Серый кит не такой исполин, как, например, тридцатитрёхметровый стотонный синий кит или двадцатипятиметровый стопятидесятитонный гренландский, но тоже рыбка впечатляющая: до пятнадцати метров в длину и до тридцати пяти тонн живого веса.

Не знаю, как уж там штатники кормили свои северные народы, а у нас мясо добытых китов (и моржей с тюленями тоже) в основном шло на песцовые зверофермы на Чукотке, включаясь таким образом в круговорот мяса, шкур и меха в природе. И сама охота совсем не походила на ту, что показывали в старых фильмах про китобоев.

«Звёздный» с вечера получал заказ на несколько голов китов, которых надо было завтра доставить в тот или иной береговой колхоз на Чукотке — в Нунямо или в Эгвекинот. Охотиться начинали с первыми лучами солнца, часов в пять утра, а после обеда, в час-два дня мы уже доставляли притороченных к борту двух-трёх (реже четырёх) китов к берегу. Оттуда подлетали шустрые мотоботы с подвесными моторами, установленными внутри корпуса бота в специальных выгородках (чтобы не повредить винты о лёд), цепляли надутые воздухом от бортового компрессора (чтобы не тонули) китовые туши тросами, продетыми через вырезанные в хвостовых плавниках отверстия, и волокли китов к берегу.

А на пологом берегу уже пыхтел от нетерпения и от скверной солярки трактор, и собирался местный чукотский люд. Трактор, упираясь разлапистыми гусеницами, выволакивал многотонную тушу на береговую гальку; и народ по команде облеплял кита со всех сторон, словно муравьи дохлую гусеницу. Работали аборигены всей толпой, споро и скоро, срезая широкими, чуть изогнутыми лезвиями специальных флейшерных ножей на полутораметровых рукоятках длинные пласты китового жира и мяса. Тут же стоял вездеход (а иногда два) с открытым кузовом, куда мясо-жир и метали. Загрузившись до верха бортов, транспортное средство отъезжало к недалёкому складу, скидывало там привезённое и возвращалось — трудяги-туземцы тем временем продолжали кромсать тушу. В итоге к концу дня от кита оставался голый костяк и груда потрохов, над которыми с пронзительными воплями носились чайки.

Казалось, что время в этих холодных краях остановилось и замерло — ведь точно так же чукчи разделывали китов ещё во времена неолита. Не было, понятное дело, мотоботов и тракторов с вездеходами, но в остальном всё выглядело, как сотни и тысячи лет назад. Для полноты исторического антуража не хватало только костяных орудий разделочного труда вместо железных, национальных меховых одежд вместо ватников, да экзотической пляски увешанного амулетами шамана с бубном, умиротворяющего дух убитого кита.

Малую толику мяса местные жители действительно забирали для собственной трапезы — оговорка в китобойной конвенции основывалась на существовавших (и существующих) гастрономических пристрастиях северных охотников за морским зверем. А кусочки упругой свежей китовой кожи аборигены использовали вместо жевательной резинки, очищая зубы после еды и восстанавливая кислотно-щелочной баланс.

* * *

В сентябре-октябре погода в Беринговом море ещё вполне сносная: не штормит, лёд ещё только-только подползает, метелей-снегов не бывает, светает рано, темнеет поздно. И не так холодно — даже выше нуля. По северным меркам — курорт, можно сказать.

Как раз в это время года стада серых китов и приходят сюда, в Берингово и Чукотское моря, нагуливать подкожный жирок, и как раз в это время здесь на них (согласно всё той же китобойной конвенции от семьдесят шестого года) разрешена охота. Сто шестьдесят девять голов — и ни хвостом больше! Если загарпуненный кит ушёл с линя и утонул — всё, из квоты на отстрел эта мертвая (то бишь утонувшая) душа вычитается.

«Звёздный» снялся с якоря около пяти часов утра. Видимость была прекрасной, и заметить на горизонте фонтаны с открытого верхнего мостика китобойца сложным делом не представлялось (и на мачту лезть не надо). И действительно, через полчаса слева по курсу появились над водой туманные облачка пара.

У каждой породы китов форма фонтана своя — по ней можно уже издалека определить, кто же из китов есть who. Серые киты не выбрасывают высоченную струю воды вверх (до знаменитого «Самсона» в Петродворце им далеко), но и такие не слишком грандиозные фонтаны заметны с расстояния в несколько миль — особенно когда под рукой бинокль.

Китобоец развернулся на фонтаны и добавил прыти. Дрожь стального корпуса сделалась ощутимой, и вода за бортом (а до её поверхности с палубы в средней части охотника рукой подать в буквальном смысле слова — метр-полтора, не больше) обрела стремительность горного потока. Шестнадцать-семнадцать узлов (тридцать километров в час) — это вполне прилично, особенно если учесть, что серые киты куда более медлительны, при желании вокруг них хоть круги описывай.

Фонтаны взлетали над серо-синей с серебристым отливом водой каждые три-четыре минуты. Серые киты — это вам не кашалоты, больше пяти минут под водой они, как правило, не держатся. Уже было ясно — мы гоним пару китов, они держатся рядышком и даже ныряют и выныривают чуть ли не синхронно. Расстояние до них быстро сокращалось, и гарпунёр Петрович на баке уже повернул ствол пушки, слегка пригнулся и расставил ноги. Гарпунёр — фигура ключевая, и во время охоты именно он, а вовсе не капитан командует судном.

Наш Петрович — охотник бывалый. Он промышляет китов лет двадцать, ходил ещё на китобойцах с паровыми машинами. Испив по окончании промысла «огненной воды», он любит вспоминать былое — это когда всё было гораздо интереснее, нежели сейчас: «Вот тогда была охота, так это охота! А сейчас что — тьфу, а не охота…» И он всегда надевает под капюшон рокана-штормовки не какую-нибудь легкомысленную вязаную шапочку, но солидную шапку-ушанку. Этому есть своя веская причина, и весь экипаж «Звёздного» о ней знает. Когда-то давно, когда Петрович был ещё помощником гарпунёра, гарпун скользнул по крутой спине нырнувшего в момент выстрела кита и ушёл рикошетом вверх. Через пять секунд граната, как ей и положено, взорвалась и щедро разбросала вокруг железные осколки, словно шрапнель. И надо же беде случиться — один из этих осколков и угодил Петровичу прямёхонько в лоб. Хорошо ещё, что плашмя, и хорошо, что на излёте, а то стоял бы сейчас за пушкой на баке нашего «Звёздного» вместо Петровича кто-нибудь другой. Вот с тех пор и надевал наш гарпунёр толстую ушанку, да ещё надвигал поглубже, оберегая свой бедный лоб.

Травма не отразилась на умственных способностях Петровича. Он рассчитал точно — две блестящие спины появились чуть ли не под самым форштевнем китобойца. Выстрела ждали, и всё-таки пушка ахнула почти что внезапно. Линь гибкой змеёй мелькнул в воздухе, и гарпун вошёл под плавник одному из китов. Система амортизаторов спружинила, гася рывок раненого животного. Глухо бухнула разорвавшаяся гарпунная граната — звук от её взрыва в теле кита негромкий.

— Хорошо попал… — прокомментировал старпом, не отрываясь от бинокля. — И добойного не понадобится…

И действительно, раненый морской зверь дёргался недолго. Заурчала лебёдка, подтягивая тушу с бессильно свесившимися грудными плавниками к борту охотника.

— Ещё одного возьмём — и всё на сегодня. Можно будет пораньше…

Старпом не договорил. Возле самого борта с каким-то хрюкающим звуком вынырнул кит — тот, второй. Серое тело прошлось по стальной обшивке охотника впритирку, сдирая со своей кожи обильно усеявшие её ракушки морских паразитов. Кит ткнулся рылом в почти уже подтянутое к борту мёртвое тело сотоварища, словно желая оттолкнуть его прочь от железной стенки. Ещё раз… И ещё…

— Вот это да… Самку взяли, что ли?

Да, такое порой случается. Если из пары китов на гарпун попадает самка, то самец, если он рядом, никуда уже не уйдёт. Он ничего уже не может сделать, он абсолютно бессилен перед сталью корабельного корпуса, перед мощью машин и перед хитроумным убойным механизмом гарпунной пушки, но он уже не уйдёт.

— Если беременная, то засчитают за двух… — вслух рассуждал старпом. — Это мы тогда потеряем рублей эдак…

На промысле заработок китобоев (как и рыбаков, и зверобоев) сдельный — от пая. А пай — это производная от общего веса сданных на берег китов. Если учесть, что квоту (те самые сто шестьдесят девять голов) превысить ни в коем случае нельзя, — за этим бдительно следит находящийся на борту китобойца инспектор, — то понятно, что засчитанный за полновесного взрослого кита ещё не рождённый детёныш-китёнок — это явный убыток. Никакие другие мысли, похоже, светлую голову нашего старпома в данный момент не посещали.

А кит тем временем продолжал тщетные попытки вызволить подругу. Вот только попытки эти вряд ли вызывали чувство умиления у кого-нибудь из команды «Звёздного». Хотя — кто знает! Китобои не очень любят выражать свои эмоции вслух, сентиментальность — это не их профессия…

— Петрович! Ну чего ты там, бери этого! — рыкнул в микрофон наш словоохотливый и неугомонный старпом.

Советы гарпунёру на охоте вообще-то не подают — с этим строго, — однако на сей раз Петрович смолчал. Безутешный кит-вдовец обречён — это ясно, как полярный день. Он так и будет крутиться у судна, напрашиваясь на гарпун. Так зачем попусту жечь топливо и тратить время, гоняясь ещё за кем-то?

Помощник гарпунёра уже перезарядил пушку. Парень он здоровенный, и снаряжённые пятипудовые гарпуны таскает, как перышки. Петрович чуть помедлил и решительно взялся за рукоять своего промыслового инструмента…

В упор промахнуться трудно. Гарпун вонзился на всю длину — так, что линь торчал прямо из тела кита, словно неправдоподобно толстенная нитка. Вот и всё, Ромео ты наш морской млекопитающий…

Законы природы есть законы природы. В видовой памяти серых китов записана информация о куда более высокой ценности самки для выживаемости всего китового племени. Она вынашивает своего одного-единственного детёныша восемнадцать месяцев, а потом кормит его молоком и оберегает от всех мыслимых и немыслимых опасностей огромного и жестокого мира, пока китёнок не подрастёт. Так что роль самца — с этой точки зрения — совсем невелика.

Отмечены случаи, когда из пары загарпунивали кита-мужика. Китиха в этих случаях отнюдь не изображала рязанскую княгиню Евпраксию, которая после гибели в ставке Батыя мужа своего, князя Фёдора, выбросилась из окна высокого терема с ребёнком на руках. Самка кита резво прибавляла оборотов и уходила, пока китобои возились с её супругом. Всё правильно — она спасала новую жизнь, которой ещё только предстоит явиться.

Киты — не люди, и подходить к ним с человеческими мерками нельзя.

Как становились «бичами»

Под собою ног не чую,

И качается земля

Третий месяц я бичую,

Так как списан подчистую

С китобоя-корабля…

В. Высоцкий

Считается, что термин «бич» происходит от английского слова «beach» — пляж (берег в широком смысле слова). «Бичами» или, точнее, «бичкомерами» (от английского выражения «beach comer» — «приходящий на берег») называли безработных моряков, списанных с корабля на берег и ожидающих места на каком-нибудь судне, где их труд будет востребован.

У нас бичами тоже называли моряков, но не безработных в полном смысле слова (как известно, безработицы в Советском Союзе не было), а находящихся в резерве в ожидании направления на пароход. Ожидание это, как правило, слишком долгим не бывало, да и кое-какие деньги за время пребывания в резерве платили. Поэтому определение «бич» в этом случае носило скорее ироничный характер. Однако существовали и другие, настоящие бичи, подпадавшие под печально известные аббревиатуры «бомж» и «боз» («без определённого места жительства» и «без определённых занятий»). Местами обитания бичей являлись в основном портовые города Севера и особенно Дальнего Востока, так как бич — это тот же бомж, только бомж с водоплавающим прошлым. А механизм превращения человека в бича был предельно прост.

На Крайний Север и на Дальний Восток завербовывались по контракту — как минимум на три года. Своей рабочей силы в этих местах с суровым климатом и тяжёлыми условиями жизни и быта никогда не хватало, а флот — особенно рыбопромысловый — остро нуждался в кадрах. Вот и ехали лёгкие на подъём люди со всех концов Советского Союза на край света, наслушавшись воспевавших длинный рыбацкий рубль сладкоречивых вербовщиков.

Рубль этот и в самом деле имел солидную длину, однако доставался совсем не просто. Многомесячная тяжёлая и однообразно-отупляющая работа в холодном штормовом море на борту малокомфортабельной (а зачастую и малоразмерной) железной коробки требовала сил, здоровья и нервов. Усталость накапливалась, и людям требовалась разрядка. И по окончании промыслового рейса, получив в кассе какой-нибудь сахалинской или магаданской рыбкиной конторы немалые деньги, вернувшийся с моря народ пускался в разгул. У подавляющего большинства моряков семьи жили за тридевять земель, и попасть в пограничные зоны на окраинах страны жёнам было не так просто. И самим морякам далеко не всегда удавалось побывать дома — промежутки между рейсами были недолгими, и лететь туда-обратно через весь Союз ради нескольких дней представлялось не слишком разумным (не говоря уже о стоимости такого путешествия).

Праздник жизни обычно начинался в ресторанах, а продолжался (и заканчивался) по квартирам, убогим домикам, а то и вовсе по многокомнатным (точнее, многокаморочным) баракам. Хозяйки подобных злачных мест прилагали все усилия, чтобы выдоить угодившего в их тенёта до последней копейки: ублажали, кормили (естественно, за его же деньги) и бегали в ближайший магазин за спиртным, как только запасы горячительных напитков начинали иссякать.

Конечно, далеко не все отдыхали именно так, но многие — сладкая трясина затягивала. А потом подобное межрейсовое времяпровождение входило в привычку. Поначалу люди занимались самообманом: ну ещё рейс, закончится контракт, заработаю, наконец, деньжат — и домой! Но один рейс сменялся другим, а деньги уходили гораздо быстрее, чем приходили, и всё начиналось сначала.

И кроме того, начинались проблемы на работе. На рыболовецких судах на пьянку смотрели сквозь пальцы, но до определённого предела. Когда же привычка к водке начинала мешать работе, к виновным применяли карательные меры — лишали премий, понижали в должности, посылали на ремонтирующиеся суда, где заработок был на порядок меньше. И в итоге — списывали подчистую и увольняли. Понятно, что человек сам хозяин своей судьбы, и что силком алкоголь ему в рот лить никто не лил, но общая атмосфера «Дикого Востока» уж очень располагала к развитию подобных сюжетов.

Потеряв работу, человек начинал катиться вниз. Устраивались на временные работы, — кочегарами в котельные или грузчиками в магазины — перебивались редкими случайными заработками. Получался замкнутый круг — денег на авиабилет домой никак не удавалось заработать до того, как уже почти сформировавшегося бича выгоняли с очередного места работы. И из дома такому человеку редко когда помогали — за несколько лет отсутствия кормильца, отправившегося за золотым руном, семьи (у тех, у кого они вообще были) обычно разваливались, и прежний муж при наличии нового уже никому не был нужен. А завести семью на новом месте было практически невозможно — в портовых городах на берегах Тихого океана мужское население в те времена существенно превышало по численности население женское. Из-за этого обстоятельства дальневосточные невесты были очень разборчивы, и у спивающейся личности не имелось никаких шансов обратить на себя их благосклонное внимание.

И, наконец, итог — без работы, без денег, без крыши над головой и без иного статуса, кроме такого, который определяется коротким словом «бич». Дальнейшее комментариев не требует — образ существования экзотического бича ничем не отличается от бытия заурядного и хорошо всем знакомого бомжа европейской части России. Они точно также питались, чем придётся, и ночевали там, где их застанет ночь. Некоторые коррективы вносил только далеко не тропический климат отдалённых уголков страны. Там, где потеплее, — в Находке или во Владивостоке, — можно хоть укрыться от холода в традиционном убежище бомжей всех времён и народов — в канализационных люках, а в Петропавловске-Камчатском или в Магадане каждая зима сокращала число бичей: они попросту замерзали.

На самое дно опускались немногие — инстинкт самосохранения помогал удержаться на промежуточных ступеньках ведущей вниз лестницы и избежать печального финала. Слово «бич» иногда считают аббревиатурой и расшифровывают как «бывший интеллигентный человек». Но это не более чем шутка — по-настоящему интеллигентных людей среди бичей (как, впрочем, и в любом другом слое человеческого общества) единицы.

Наваждение

Хотите верьте, хотите — нет

Самое противное в длинном рейсе — долгие переходы: это когда судно занудливо наматывает мили на гребной винт, неспешно топая от одного порта до другого в течение трёх-четырёх недель. За всё это время ничего, как правило, не происходит: время на борту течёт себе тихой речкой в замшелых берегах распорядка дня «сон-еда-работа»; и сутки сменяются, похожие друг на друга, словно заклёпки в переборке. Тоскливости добавляется, если пересекаешь штормовые широты, где постоянно качает, и где толком ни поесть (потому как суп норовит выплеснуться из тарелки прямо в физиономию), ни поспать (если предварительно не расклинишься руками-ногами — иначе так и будешь ползать по койке взад-вперёд вслед за валкими размахами своего плавучего жилища). И ещё хуже, когда настроение у тебя паршивое по каким-либо веским причинам.

Балкер[3] «Профессор Бехтерев» шёл из Австралии на Бразилию с грузом руды, засыпанной во все его пять объёмистых трюмов. По расчётам штурманов, от Аделаиды до Сантуса ходу двадцать четыре дня, а за кормой осталась только половина дороги. Теплоход ещё не добрался до траверза мыса Доброй Надежды, за которым до берегов Южной Америки простиралась Атлантика. А качать начало прямо после выхода из Аделаиды, в Большом Австралийском заливе, и завершения болтанки не предвиделось вплоть до порта назначения. Сороковые широты есть те самые ревущие сороковые — моряки минувших эпох ничуть не преувеличивали их мерзкий нрав.

Виктор просыпался в половине восьмого (привычно, до будящего звонка из центрального поста), мылся-брился и спускался в кают-компанию. Там он так же привычно и без особого аппетита поедал завтрак (кофе или чай, яичница или бутерброд, иногда какая-нибудь каша), потом переодевался в робу и выходил на открытую палубу, на корму, где не так задувало. Используя оставшиеся до начала рабочего дня минуты курил, глядя на катящиеся вровень с высоченным бортом серые — аккурат под цвет его настроения — глыбы волн, прошитые извилистыми нитями пены. Докурив и выкинув окурок, он вызывал лифт и съезжал в дышащие теплом и наполненные запахом машинного масла и дизельного топлива корабельные внутренности, встречавшие его деловитым урчанием работающих механизмов. В центральном посту собиралась к восьми утра вся машинная команда, и свершался ежедневный ритуал: сменялась вахта, а рабочая бригада получала ценные указания — кому чего разбирать-чинить-ремонтировать. Всё как всегда…

Проблем по работе у Виктора не было, — дел своё он знал — но основания для душевного дискомфорта имелись. Считая себя человек неглупым, Виктор прекрасно понимал, что он сам во всём виноват, но когда это и кому подобное понимание так уж здорово помогало?

В Австралии они расслабились, мягко говоря, не слабо. Вечер в баре неподалеку от порта закончился дракой, оставившей кое-кому из экипажа (в качестве австралийских сувениров) синяки и ссадины, — хорошо ещё, что близкого знакомства с местной полицией удалось избежать. И всё бы ничего, если бы Виктор, следуя некоторым особенностям широкой русской души, не решил продолжить праздник жизни уже на борту. В результате он на следующий день не вышел на работу, а на третий хоть и появился в машине, однако ползал там в сомнамбулическом состоянии. Естественно, подобное поведение одного из офицеров не вызвало повышенного восторга у капитана, и тучи над головой грешника сгустились. Ситуация усугублялась тем, что Виктор уже пребывал в «чёрном списке» из-за того, что ещё на перелёте до Сингапура начал интенсивно отмечать начало контракта и несколько злоупотребил халявным спиртным на борту авиалайнера. А теперь, после очередного прокола, ему наверняка светил очень серьёзный разбор полётов в офисе судоходной компании — с вполне прогнозируемыми последствиями. Так что основания для пессимизма наличествовали…

И кому какое дело до того, что Корнеев Виктор, сорока двух лет от роду, ещё в ранней юности сознательно — наперекор желанию родителей, кстати, — выбравший профессию моряка и проплававший после окончания мореходки и до настоящего времени двадцать лет на самых разных судах, вдруг понял, что внутри у него словно что-то сломалось. Ему стало неинтересно: если раньше, ступая на палубу очередного судна, он жадно вдыхал специфический корабельный запах, сотканный из множества оттенков, и волновался, чувствуя лёгкое подрагивание палубы под ногами, волновался, словно при первой встрече с новой женщиной, обещавшей незнакомые и неизведанные ранее ощущения, то в этот раз, когда сменный экипаж добрался наконец на катере до стоявшего на рейде Сингапура «Бехтерева», Виктор не почувствовал ничего, кроме раздражения. Значит, для него пришла пора уходить на берег…

Но это всё лирика, а суровая правда жизни такова, что уж если ты пришёл сюда работать, то работай, а не занимайся самокопаниями, от которых никому нет никакой пользы. Экипаж теплохода состоял из прагматиков, строго придерживавшихся незатейливой истины: а попробуй-ка где-нибудь ещё заработать такие деньги, которые тебе платят здесь! Вот отработаешь свои шесть месяцев, положишь в карман греющую душу приличную пачку «зелёных», вернёшься домой, а там — хочешь спать ложись, хочешь песни пой, как говорится.

И капитан, конечно, прав — на его месте сам Виктор наверняка поступил бы точно так же: не хватало ещё в довесок ко всем капитанским заботам грузить себе голову беспокойством о пьянках команды! Да, действия капитана по отношению к проштрафившемуся подчинённому оправданны, и строить из себя незаслуженно обиженного нечего. Однако имелось одно «но»…

Отец-командир вызывал у Виктора чувство глухой неприязни вовсе не из-за своих карательных действий по отношению к нему, Виктору Корнееву. Дело в том, что капитан принадлежал к категории людей старой социалистической закваски, которых в изобилии штамповал конвейер по производству «человека нового типа», а подобных персонажей Виктор не переваривал органически. Кэп неплохо вписался в новые условия, оставив служение былым светлым идеалам, но прежних благоприобретённых привычек не бросил. И ярче всего это проявлялось в мухлёжке с питанием команды.

Вкусная еда в рейсе — это одно из немногих удовольствий, коих люди в море лишаться не должны. А когда четыре с лишним месяца питаешься одной бараниной с рисом, да при этом постоянно выслушиваешь жалобы прячущего хитрые глазки кока на дороговизну продуктов на берегу…

Вот только не надо тарахтеть as а prick in empty canister![4] Рассказывайте эти душещипательные истории кому другому, а не опытным морякам, видевшим на своём веку не один пароход, не одного капитана и не одного кока! На прошлом контракте, на контейнеровозе той же самой компании, кормёжка была на порядок лучше: на столах были и виноград, и мороженое, и даже креветки. У шипшандлеров в том же Сингапуре или в Индии всё можно купить, не выходя за пределы отпущенных на питание сумм — если, конечно, суммы эти не ужимать с вполне определённой целью, слегка прикрытой удобным словечком «экономия». Знаем мы, откуда ноги растут — в данном случае бараньи…

На пятом месяце рейса у людей многое может вызвать раздражение, а уж что касается еды… Тем более, что поделать с этой паскудной ситуацией ничего было нельзя, даже не рекомендовалось — во избежание нежелательных оргвыводов — чересчур громко распространяться на эту тему: служба внутренней информации начальства на судах с русскими экипажами (пусть даже под либерийским флагом) сохранилась нетленной с советских времён. И действовала эта информационная служба по принципу «на баке пукнул, на корме сказали: обкакался», так что… А если у тебя у самого рыльце в пушку…

В последнее время Виктор избегал появляться в кают-компании, когда там ел капитан. Но на этот раз они обедали вместе, хоть и за разными столами, строго следуя субординации. Виктор дохлёбывал суп, удерживая так и норовящую спрыгнуть на палубу тарелку, когда услышал голос смаковавшего второе блюдо капитана:

— Эх, и хороша же баранинка! Удачно мы закупились в Австралии…

В глазах потемнело. Виктор осторожно разжал пальцы, стиснувшие вилку, — ни в чём не повинный столовый прибор жалобно звякнул о столешницу — и опустил веки. И тут перед глазами моряка возникла странная картинка.

…Какая-то оживлённая городская улица, похожая на бразильскую (ему уже доводилось бывать в стране, где так много диких обезьян), много людей и много машин, резво снующих туда-сюда по проезжей части: в Бразилии правила уличного движения — понятие несколько эфемерное. И посередь всего этого живописного антуража по тротуару важно шествовал капитан в сопровождении кока и двух матросов, натужно волочащих объёмистые пакеты: продотряд, понятное дело. А потом…

Автомобиль вылетел неизвестно откуда. Наверно, водитель не справился с управлением, или в его кадиллаке образца тысяча лохматого года что-то отказало: но так или иначе, машина вылетела на тротуар и врезалась прямёхонько в строй продовольственной экспедиции…

Людей раскидало, словно тряпичных кукол. Кто-то закричал, народ засуетился, забегал, а виновница торжества застыла, уткнувшись покорёженным капотом в белую стенку дома, едва не въехав в витрину какой-то лавчонки…

Капитана подняли на ноги, осторожно поддерживая грузное тело с двух сторон. Похоже, он не очень сильно пострадал, вот только на левой стороне его лысоватой головы красовался и набухал солидный кровоподтёк…

В груди у Виктора вспух горячий ком, лопнул и покатился вверх, к горлу. Корнеев резко встал, оставив нетронутой баранинку с чечевицей, и ушёл к себе в каюту. Там он долго лежал на спине, глядя в белый подволок, и спохватился только тогда, когда на часах было уже без пяти минут час. Пора в машину — обеденный перерыв кончился…

* * *

Собственно говоря, этот порт и портом-то назвать было нельзя — так, портопункт. Метров на триста пятьдесят в море вытянулся хлипкий Т-образный причал, оборудованный ленточным транспортёром. У поперечной перекладины этого громадного «Т» едва хватило места для тридцатишеститысячетонной туши «Бехтерева», а по транспортёру на берег бесконечным потоком шла и шла руда из бездонных трюмов балкера, ссыпаемая в приёмные бункера грейферами его палубных кранов. Не порт, а недоразумение…

На берегу тоже ничего примечательного не наблюдалось — до города как такового отсюда километров тридцать. Кособокая будка с сонным охранником, поставленная тут просто ради приличия, а дальше начинался самый настоящий «шанхай» — скопление каких-то убогих жилых строений, сооружённых, похоже, из всего мало-мальски пригодного для строительных целей материала. И всё-таки это был берег, которого моряки не видели чуть ли не месяц. До города на такси можно добраться за каких-то полчаса, а там всё, что твоей душеньке угодно: и кабачки, и дискотека, и не слишком неприступные девушки — продукт латиноамериканского темперамента, помноженного на дикую местную нищету. Правда, в здешних злачных местах можно и на неприятность нарваться — вроде кастета в лоб или ножа в бок, — но не заметно, чтобы это обстоятельство сильно влияло на энтузиазм матросов. Русским, конечно, далеко до филиппинцев — те вообще разделяют все порты захода на плохие и хорошие исключительно по уровню цен на интимные услуги аборигенок, — однако россияне ведь тоже люди-человеки со всеми присущими этим существам слабостями…

Виктор на берег не ходил вполне сознательно: зачем усугублять своё и без того шаткое положение? Случись что — всё, кранты, приговор окончательный и обжалованью не подлежит. Да и не так долго осталось до окончания контракта: выгрузимся здесь, в следующем бразильском порту (кажется, в Витории) возьмём сою на Штаты, а там на крыло — и домой. И в этот последний вечер — выгрузка заканчивалась, и на утро намечался отход — он остался верен себе. Но к третьему механику на огонёк всё-таки заглянул — не сидеть же в четырёх стенах своей уже осточертевшей за пять месяцев рейса каюты. Выпили, но в меру, — бутылку бренди-бокарди на троих — поболтали и разошлись по койкам. Виктор защёлкнул за собой дверь каюты (на стоянке так всегда поступали по ставшей автоматической привычке) и лёг спать.

Первым чувством, посетившим его поутру, было чувство некоторого удивления: пароход по-прежнему стоял у причала, и ночью на отход Корнеева никто не будил. Странно…

Спустившись в машинное отделение и взглянув на белые, неестественно напряжённый лица соплавателей, он сразу понял: что-то стряслось.

— В чём дело? Чего стоим? Погода нелётная?

— А ты что, ни хрена не знаешь? — вот ведь дивная привычка отвечать вопросом на вопрос!

— Я вообще-то тихо-мирно спал и никого не трогал, — пояснил Виктор.

— Зато вот нас тронули! — ядовито ответили ему. — Да ещё как: на семнадцать тысяч баксов!

Тут-то всё и прояснилось: вчера вечером (точнее, уже ночью, когда разгрузка завершилась, и на борту закрыли трюма и уже ждали портового чиновника для оформления документов) пароход атаковали. История, весьма типичная для бразильских вод, где бандитские шайки нападают на торговые суда и на ходу, и особенно на стоянках в не слишком охраняемых местах.

Часом позже, в курилке второго штурмана, как непосредственного свидетеля ночного инцидента, слушали так, как, наверно, никогда не слушали ни одного пророка ни одной из существующих ныне религий.

— А я слышу — шум! — вдохновенно повествовал помощник. — Ясен хрен, выскакиваю на палубу, а там — картина Репина «Не ждали». Пятеро дюжих чёрных хлопчиков — то ли негры, то ли мулаты, — и все с вот такими мачете! Вахтенного матроса прижали к фальшборту — а тот только рот открывает, но молча, как рыба об лёд. Меня увидели — и ко мне, вот он я, тут как тут, ешьте с маслом! Пушку в лоб — веди, мол, к капитану, а то башку продырявим…

— По-английски? — зачем-то спросил кто-то.

— По-китайски! — огрызнулся рассказчик. — Тебе бы ствол приставили, враз бы полиглотом заделался. Залезли в лифт, поехали. Заходим всей делегацией в капитанский офис, ну и… В общем, эти проворные ребятишки предельно доходчиво разъяснили мастеру: гони money, fuck you.

— А он?

— А что он? — пожал плечами штурман. — Начал было изображать из себя несгибаемого коммуниста, грудью вставшего на защиту расхищаемой социалистической собственности, — не дам ключа от сейфа, и всё тут! Пришлось выдать ему открытым текстом: ты чего, старый мудень, они же тебя пришьют и не чихнут, тут у них шкура человечья дешевле банановой кожуры… Ну и они от себя тоже веский аргумент добавили — рукояткой пистолета по репе… Подействовало… Выгребли из сейфа всю наличку — и ходу, ноги-ноги, несите мою задницу… Вот теперь стоим, ждём, пока полицейские власти прибудут: протокол, то да сё…

— Искать будут?

— Кого? — не понял помощник.

— Да пиратов этих…

— Счаз! Уже по горячим следам так и побежали! Они же тут все одним миром мазаны: кроме Бразилии, такого бардака больше нигде нет, ни в одной южноамериканской стране. Ясен хрен, бандюки с властями повязаны — все в доле! Хорошо ещё, по каютам не пошли шерстить, торопились… Вот с радиста обручальное кольцо сняли, он им под руку подвернулся, а так никого не…

Второй помощник неожиданно замолчал, и тут же всем стало ясно, почему: с ведущего на верхние жилые палубы внутреннего трапа спускался капитан, и взгляды всех собравшихся в курилке тут же сошлись на нём, как будто притянутые магнитом. Когда же капитан подошёл к ожидавшим его слов людям, Корнеев вздрогнул.

На левой стороне лысоватой капитанской головы красовался солидный набухший кровоподтёк — надо полагать, след того самого весомого аргумента налётчиков. И выглядел этот кровоподтёк — несмотря на то, что был густо замазан йодом, — ну точь-в-точь как в том видении, что посетило Виктора двумя неделями раньше.

Зверобои залива Анива

Охота — это древнейшее занятие человечества. Были времена, когда от удачной охоты зависело выживание всего рода-племени. С тех пор много воды утекло, и многое изменилось. В основном охота превратилась в спорт и в развлечение, но ещё совсем недавно кое-где охота велась в промышленных масштабах — на широкую ногу.

Город-порт на рыбьем плавнике и его флот

Остров Сахалин, если посмотреть на карту, похож на рыбу — недаром по-японски он называется Карафуту-Мацу (остров красной рыбы). Хвостовой плавник этой географической рыбки, отделённой проливом Лаперуза от японского острова Хоккайдо, омывается заливом Анива — верхняя часть плавника оканчивается мысом Анива. И аккурат в середине плавника расположен посёлок Анива и город-порт Корсаков.

Известен этот небольшой городок прежде всего тем, что он был портом приписки для десятков промысловых судов Корсаковской базы океанического рыболовства (КБОР) — ну как же без рыбалки в водах, где даже острова напоминают формой рыбу? И ещё именно здесь, у Корсакова (тогда он назывался Корсаковский пост), в августе 1904 года после боя с японским крейсером «Цусима» был затоплен своей командой прорывавшийся из Порт-Артура во Владивосток славный русский крейсер «Новик». После русско-японской войны Корсаков вместе со всем Южным Сахалином на сорок лет отошёл к Японии — Россия вернулась сюда только в 1945 году.

ЗРС «Зубово», 1983 год

Во второй половине ХХ столетия начался бурный рост рыбопромыслового флота СССР — в том числе и на Дальнем Востоке. К причалам Владивостока, Находки, Холмска, Советской Гавани швартовались новенькие плавбазы, транспортные рефрижераторы, траулеры и сейнеры — как отечественной, так и зарубежной постройки. Кадров не хватало (и квалифицированных, и неквалифицированных), и по всем градам и весям необъятного Союза (особенно по тем, где народ жил победнее) ринулись вербовщики — заманивать на край земли лёгких на подъём людей длинным рыбацким рублём. Флот Корсаковской БОР тоже получал пополнение, и среди прочих новинок были суда уникальные, обозначенные краткой аббревиатурой ЗРС.

ЗРС расшифровывается как «зверобойно-рыболовное судно». Первое, головное так и называлось «Зверобой», а его «систер-шипам» присваивали имена, начинающиеся на «З»: «Зубово», «Звягино», «Задорье», «Загоряны». В отличие от устаревших зверобойных шхун, которые раньше промышляли моржей и тюленей в дальневосточных морях, ЗРСы были судами многоцелевыми — они могли и рыбу ловить, и морского зверя добывать. Сезон охоты ограничен временными рамками: отстрел тюленей, например, был разрешён только с марта по май. В остальные же месяцы года ЗРСы, оснащённые траловыми лебёдками, работали в режиме рыболовных морозильных траулеров. Суда эти, построенные на польских верфях в семидесятых годах прошлого века, представляли собой настоящие небольшие плавучие заводы с конвейерами, морозильными установками, рефрижераторными трюмами и со специализированными отдельными цехами — рыбомучным, мездрильным и жиротопным. Оригинальная дизель-электрическая силовая установка позволяла ЗРСам перераспределять энергию и рационально использовать её и для движения, и для производственных нужд, а прочный корпус усиленного ледового класса давал им возможность плавать во льдах. И это чудо техники (а их насчитывалось до пятнадцати единиц) в первую очередь предназначалось для морского зверобойного промысла — для охоты.

Идёт охота на моржей, идёт охота!

На Дальнем Востоке моржей промышляли в основном в Беринговом море, у острова Карагинский и в Олюторском заливе, реже в Чукотском море — если позволяла ледовая обстановка. Бить моржа в воде (как били белух у Анадыря из оставшихся со времён Великой Отечественной войны противотанковых ружей) — занятие бессмысленное. Взрослый морж весит несколько сот килограмм (до тонны), и как только лёгкие убитого зверя заполняются морской водой, он тут же камнем идёт ко дну — такую тушу на мотобот не вытащишь. Поэтому их стреляли только на берегу, а чаще всего — на больших льдинах, где стада моржей устраивали свои лежбища. Ведь промысел всё-таки не истребление ради убийства — охота велась ради трофеев, которые надо было получить.

В зверобойном варианте служба добычи (с ударением на первом слоге — специфика дальневосточного сленга) ЗРСов составлялась не из мастеров тралового дела, а из охотников. Сети-тралы на борт не брали, и мощные траловые лебёдки простаивали. Вместо орудий рыбного лова на промысловые палубы ставили по шесть-семь охотничьих моторных лодок — фангсботов. На каждый фангсбот назначалась команда из трёх человек: старшина бота, матрос и моторист. А добывали морского зверя с помощью скорострельных многозарядных армейских карабинов Симонова — КС. На каждый фангсбот полагалась одна единица оружия, а ответственность за его хранение и за учёт израсходованных патронов возлагалась на старшего тралмастера — начальника службы добычи. На моржовом промысле все бортовые фангсботы не использовались — выбирались лучшие сборные бригады стрелков, одна-две, реже три, сменявшиеся каждый день и бравшие с собой пару карабинов на бригаду.

Фангсботы утром спускали грузовыми стрелами на воду, и охотники начинали рыскать между льдин, выискивая скопления зверя. Иногда стадо находили прямо с борта судна; а если уже темнело, то тихо ждали до утра, остановив двигатели — чтобы не спугнуть. Подобравшись к стаду, охотники открывали пальбу из всех стволов, стараясь взять на мушку матёрых самцов-секачей — тех, что лежали на льду подальше от воды. Моржи в панике, давя друг друга, спешили плюхнуться в море и нырнуть, но удавалось это далеко не всем «морским коням» (по-латыни морж — это «морской конь, ходящий на зубах»). На льду оставалось два-три десятка мёртвых туш, и припорошенный снегом белый лёд обильно окрашивался красным.

После этого ЗРС подходил прямо к льдине (осторожно, чтобы не напороться на подсов — ледяной подводный выступ), и добычу лебёдками затаскивали на промысловую палубу. А потом начиналось самое грязное — потрошение и разделка туш. Обычно этим занимались добытчики и обработчики, но когда зверя было много, то на подмогу вызывалась подвахта из прочих судовых служб. Морж подвешивался на грузовом гаке, и тушу медленно поднимали вверх, облегчая процесс снятия шкуры. Потом мёртвому зверю выпускали потроха — аромат по палубе, понятное дело, растекался незабываемый. Тушу разделяли на несколько частей, которые затем рубили топорами на более мелкие куски. Мясо вместе с костями кидали в мощную мясорубку, и вниз, на транспортёрную ленту рыбцеха, сыпался уже мясокостный фарш. Туда же, в приёмник мясорубки, отправляли изрезанную на небольшие квадраты шкуру — иного применения ей не было. А голову с клыками оттаскивали в сторону, где бивни — тот самый «рыбий зуб» хроник времён Великого Новгорода и Ивана Грозного — отделялись от черепа при помощи зубила и молотка и заботливо складировались. Мясокостным же фаршем наполняли алюминиевые блок-формы, пропускали эти противни через плиточные морозилки, а готовые замороженные брикеты укладывали в стандартные картонные короба и отправляли в трюм. Три трюма ЗРСа вмещали до пятисот тонн готовой продукции — это не меньше тысячи переработанных моржей.

После разделки промысловая палуба выглядела жутковато. Её сплошь покрывали костяная крошка и остатки потрохов, клочки мяса висели на фальшбортах и на переборках надстроек, а люди казались только что вышедшими из жестокого штыкового боя — они были забрызганы кровью с ног до головы. Деревянный настил палубы расщеплялся под ударами топоров — его приходилось менять после каждого такого рейса. Так было на «Зубово» в 1983 году, когда это судно добыло свыше девятисот моржей и семь с лишним тысяч тюленей…

Снимай пиджак!

Охота на тюленей отличалась от промысла моржа. На тюленей охотились и в Охотском море, у Шантарских остров, неподалёку от посёлка Аян; и тут уже задействовались все фангсботы. С первыми лучами солнца их спускали на воду, охотники занимали свои места, и мотоботы шустро разбегались в разные стороны в поисках добычи и удачи. Тюленей били и на льду, и на воде — добычу можно успеть (если не зевать) подцепить специальным крюком-абгалдырем. Тюлень в среднем тянет килограмм на сорок, и поднять его с воды можно. Настреляв десять-пятнадцать зверей, бот притыкался к подходящей ровной льдине, туши выволакивали на лёд, где с них снимали «пиджаки» — меховые шкуры — и потрошили. Загрузившись по планширь шкурами и мясом (иногда за день один фангсбот добывал до сотни тюленей), охотники возвращались к судну, разгружались и плыли охотиться дальше. Днём перекусить на борту удавалось редко — в основном ели без отрыва от производства. К выхлопной трубе дизеля мотобота (там для этой цели оборудовался специальный ящик) приставляли котелок с водой, куда кидали картошку и мясо, — пока суть да дело, глядишь, обед и поспел! Впрочем, охваченные охотничьим азартом зверобои о еде беспокоились не слишком.

Объектом промысла были так называемые меховые тюлени (по науке их называют настоящими — в отличие от ушастых тюленей). Ларга, или пятнистый тюлень, со светлой шкурой, усеянной многочисленными тёмными пятнами, словно у леопарда. Крылатка, или полосатый тюлень, — у этого на шее и вокруг передних ласт на тёмном фоне шкуры резко выделяются широкие жёлтые полосы, словно нарисованные кистью. Акиба, или кольчатая нерпа, — зверь-невеличка (его называли «рукавицей»), с чуть рыжеватым светлым мехом и кольцеобразными пятнами на шкуре. Был ещё лахтак, или морской заяц, — травоядный, в отличие от трёх предыдущих представителей тюленьего племени. Весил этот «зайчик» до ста пятидесяти килограмм, и брали его только на льду — тяжеловат, особо не потягаешь. Зато он не опасен, а хищный тюлень-рыбоед может в агонии и палец отхватить.

С мясом тюленей обходились так же, как и с моржовым мясом — на фарш его. А вот процесс обработки шкур был несколько сложнее. На палубе со шкур срезались остатки мяса, а сами «пиджаки» подавались в мездрильную машину. Ребристый барабан мездрилки снимал с них слой подкожного жира, который потом перетапливался, доводился до янтарного цвета и до жидкой консистенции и сливался в специальные жировые танки. Обработанные же шкуры заливались крепким соляным раствором — тузлуком — и упаковывались в бочки.

На тюленьем промысле добытчикам приходилось куда тяжелее, чем на промысле моржей. Холодные дальневосточные моря в апреле месяце совсем не напоминают Чёрное море в июле; фангсботы гонялись за добычей сутками, и значительная часть самой грязной работы по разделке тоже ложилась на плечи охотников. Случались и опасные приключения.

Однажды за возвращавшимся к судну тяжело гружёным фангсботом увязалась касатка, привлечённая запахом крови. При своих размерах касатке — пожелай он вдруг такого — не составило бы особого труда перевернуть утлую скорлупку бота. Стрелять из карабина в громадную зверюгу — самоубийство, а оказаться в ледяной воде рядом с самым страшным хищником северных морей — тоже приятного мало. Пришлось выкидывать за борт добытых тюленей, тушу за тушей, облегчая бот и смиряя разыгравшийся аппетит касатки. И только когда в воду плюхнулась последняя туша, касатка отстала, словно догадавшись, что с людей ей больше взять нечего.

В другой раз фангсбот с разгона налетел на подсов и перевернулся. К счастью, люди выбрались на лёд и спасли рацию — судно подоспело к потерпевшим кораблекрушение без промедления. Охотники отделались испугом, потерянной добычей и промокшей одеждой, да ещё долгой морокой с написанием объяснительных по поводу утопления карабина — в те времена за огнестрельным оружием, да ещё боевого класса, следили очень строго.

Быт и нравы

Люди на борту ЗРСов (да и промысловых судов вообще) собирались самые разные. Комсостав — штурмана и механики — эти были выпускниками разных мореходных училищ, сознательно выбравшими профессию моряка, а вот рядовой состав (особенно обработчики) являл собой очень пёструю картину: с бору по сосенке, сборная солянка. Среди них можно было встретить и человека с сомнительным прошлым, и научного работника, от безденежья подписавшего трёхлетний контракт и стоически принимавшего все тяготы промыслового морского труда в надежде на хороший заработок.

Наиболее экзотическими человеческими экземплярами являлись, конечно, старшины фангсботов. В большинстве своём они были жителями Сахалина и стреляли зверя ещё со зверобойных шхун. Попадались виртуозы, способные с двадцати шагов выбить из карабина донышко у пустой бутылки, положенной набок горлышком к стрелку, — пуля входила через бутылочное горло и вышибала у стеклотары дно. На «Зубово» был такой промысловик, по кличке Кровавый Билл (я и имени его настоящего уже не помню). Коренастый, с редкими зубами, с густой тёмной бородой (на фотографии он пятый слева среди стоящих), с кривым носом и хриплым смехом, этот сорокалетний мужик мог бы без грима сниматься в «Острове сокровищ» или в «Пиратах Карибского моря» — хотя по жизни был человеком добродушным.

Романтики на зверобойном промысле не густо — в основном там тяжёлый и грязный труд. В течение нескольких месяцев несколько десятков человек живут в железной коробке, качающейся на волнах или скрежещущей по льдам. Смена обстановки отсутствует, и особых развлечений не имеется — разве что десяток кинофильмов, которые прокручивают по много раз и уже выучили наизусть. Да и не до развлечений — слишком много времени занимает работа, причём в основном однообразная и отупляющая. Неудивительно, что иногда бывали срывы — дело доходило и до жестоких драк (если тут были замешаны немногочисленные на борту женщины). Правда, такое случалось редко.

И опять-таки неудивительно, что, сбрасывая стресс, экипажи зверобойных судов очень уважали спиртное — или хотя бы что-то, что под эту категорию могло подходить (например, брага). А ближе к концу промысла, когда план уже был выполнен и перевыполнен, капитан снял с охоты два бота и отправил их в Аян — за водкой. Погода не благоприятствовала дерзкому предприятию, и ладьи посланцев долго петляли среди льдов. Добрались они до цели своего вояжа только глубокой ночью, но отступать было некуда.

Вероятно, директор поселкового магазина в Аяне и по сей день хранит в своей памяти те неизгладимые впечатления, которые он получил, будучи разбужен в три часа пополуночи у себя дома группой небритых личностей с ножами и карабинами. К счастью, это оказались не беглые уголовники — ночные гости просто вежливо попросили ошарашенного работника торговли отпереть лабаз и отоварить их вожделенной влагой за наличный расчёт.

Вообще профессиональные зверобои жестокими людьми не были — они просто делали свою работу, за которую им платили хорошие деньги. Приведу интересный пример.

В рейсовом задании всегда указывался план по добыче, а также лимит (то есть сколько всего голов морского зверя можно добыть, не выходя за рамки установленных ограничений на отстрел). Естественно, лимит всегда был выше плана — ведь план при социализме всегда полагалось перевыполнять. Заработок при выполнении плана очень существенно отличался от заработка при недовыполнении плана, а за перевыполнение полагалась дополнительная премия. В перечне объектов промысла были бельки — ещё не перелинявшие детёныши тюленей с нежным белым пушистым мехом. Патронов на застигнутых на льду беспомощных тюленят не тратили, боясь попортить ценные шкурки. Их били первобытно-варварским способом — сапогом по носу. Так вот, план по белькам выполнялся (а куда деться?), но никогда не перевыполнялся. Люди шли в море за деньгами, но у них было за душой и ещё кое-что, кроме жажды наживы…

И зачем всё это было надо?

Основную ценность среди продуктов зверобойного промысла представляли меховые тюленьи шкуры. Мясокостный фарш шёл на корм песцам, жир использовался в парфюмерии и в медицине, но на первом месте были всё-таки меха. Прочные, тёплые, водоотталкивающие меха прекрасно подходили для изготовления одежды — шапок и курток. ЗРСы выгружали шкуры-полуфабрикаты для кожкомбинатов Магадана и Провидения, где эти меха проходили окончательную обработку и превращались в материал для пошива. Правда, уходили эти меховые изделия на экспорт — как и всё наиболее ценное из добывавшегося в Советском Союзе. Среди зверобоев бытовала даже такая шутка: «Вы думаете, это шкуры сложены на промысловой палубе? Нет, это пачки инвалютных рублей в золотой запас державы!».

Конечно, иногда отдельные умельцы, следуя популярной присказке тех времён: «Тащи с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость!», исхитрялись уволочь шкуру-другую для себя лично, но массовых хищений на уровне охотников не было.

На долю экипажей доставались сувениры — в основном от моржей-самцов. Нет, не клыки — их учитывали и сдавали в косторезную мастерскую в Уэлене на Чукотке. Сувениры делали из другой части тела моржа — той самой, которая часто фигурирует в ненормативной лексике. Кость из этого органа куда хуже качеством, чем кость бивня, но выжигать на ней картинки при помощи самодельных технических приспособлений было вполне возможно. После этого законченный экспонат по возвращении домой вешался на стенку напоминанием о славных приключениях давно минувших дней. Другого употребления для этого побочного продукта зверобойного промысла нет — россказни о чудодейственных свойствах порошка из этой неприличной кости являются не более чем досужим вымыслом.

В конце концов ЗРСы оказались не слишком рентабельны. Они были судами дорогими и технически сложными, требующими высокой квалификации машинной команды. Сезон охоты, как уже указывалось, был короток, а на ловле рыбы куда эффективнее работали чисто рыбопромысловые суда других проектов. Ко всему этому надо ещё добавить перебои с поступлением уникальных запасных частей из далёкой Польши. В результате в Советской Гавани постоянно отстаивались несколько ЗРСов в ожидании своей очереди стать на ремонт. В 1984 году «Зубово», переданное из Корсакова в Магадан, даже погнали на ремонт за тридевять земель — в Финляндию. Понятно, что такая практика не могла быть постоянной: овчинка не стоила выделки — даже овчинка из тюленьих шкур.

Зверобойные суда — в частности, «Зубово», — превратились в ржавые остовы в 90-х годах века минувшего. Однако в последние годы в ассортименте элитных меховых магазинов вновь появились изделия из меха нерпы. Значит, снова где-то зверобои — в угоду состоятельным людям — острят ножи, насыщают патронами обоймы карабинов и бьют бельков сапогами по маленьким нежным носам…

Под чужими флагами

С конца 1991 года, после распада СССР для бывших советских людей появилась возможность работать за рубежом — за их капиталистические зарплаты, каковые были как минимум на порядок выше наших социалистических. И в первую очередь новые перспективы открылись перед моряками торгового флота. Тем более что пароходства-гиганты быстро разваливались, суда продавались и арестовывались в иностранных портах, и появилось то, о чём раньше и слыхом не слыхивали — угроза безработицы. Многие из моряков не сумели ухватить свой шанс, но многим это сделать удалось…

Под родным флагом. Экономика…

Вообще-то морякам загранзаплыва на материальное благополучие и до последней русской революции было грех жаловаться. И дело было не в количестве причитающихся им рублёвых дензнаков (эта величина была среднестатистической), а в том, что моряки имели реальную возможность превратить валютную часть своей зарплаты в вожделенные товары народного потребления — одежду, обувь, электронику и т. п. Практически весь ассортимент этих товаров в советские времена страдал болезнью дефицита в острой форме, а в период «застоя расцвета (или расцвета застоя)» эта болезнь перешла в форму хроническую. Доступ к лекарству от «болезни дефицита» имели разве что высшие слои советского общества и те, которые на этом пресловутом дефиците сидели — работники сферы торговли и иже с ними.

А моряки торгового флота, сходя на берег в портах «загнивающего Запада», могли кое-что купить и сами, причём не «через товаровед, через задний проход», а прямо с прилавка, так, как этот процесс и должен протекать. Правда, в ограниченном диапазоне — валютные зарплаты были мизерными. Комсоставу платили полтора-два инвалютных рубля в сутки (существовало такое понятие — «валютные сутки»), а матросам — и того меньше. Доллар тогда стоил около семидесяти валютных копеек, но даже и при таком соотношении сумма в итоге получалась отнюдь не астрономическая. В обычных заграничных магазинах (а тем более в элитных) с такими деньгами делать было нечего. Но были ещё и лавочки, специально ориентированные на потребности и возможности советских моряков.

Во всех крупных портах мира (в Антверпене, Роттердаме, Гамбурге, Сингапуре, Лас-Пальмасе, Гонконге) существовали так называемые «маклаки» — владельцы мелких торговых точек, именуемых иногда «гнидниками». Эти шустрые торговцы (говорящие, как правило, по-русски) закупали оптом по бросовым ценам не самого высокого, скажем так, качества ширпотреб, и по столь же невысоким ценам реализовывали его. Система была отлажена — моряки торгового флота СССР гребли подчистую плащи «болонья», кримплен, мохер, синтетические покрывала и ковры, парики, складные зонтики, женские сапоги, джинсы. Обе стороны были довольны — продавцы избавлялись от избытка товара, а у покупателей импортные диковины с руками отрывал осатаневший от дефицита советский потребитель.

Увлекательный процесс превращения инвалютных денег в товар повышенного спроса именовался «отоваркой», «отоваркой» же назывались и сами вещи. Сленговые выражения типа «пошёл на отоварку», «посчитать отоварку» и «хорошая отоварка» знакомы любому плававшему за кордон в шестидесятых-восьмидесятых годах прошлого столетия. А термин «коэффициент отоварки» означал, во сколько осязаемых советских рублей можно превратить один виртуальный валютный рубль по завершении цикла купли-продажи. Установившийся курс «чёрного рынка» был один к десяти, а коэффициент отоварки доходил до тридцати-сорока. Нетрудно подсчитать, что матрос, получавший за шестимесячный рейс порядка ста пятидесяти валютных рублей, мог заработать так, как и не снилось доцентам с кандидатами.

Правда, государство чутко следило за частнособственническими инстинктами и не допускало их чрезмерного разгула. Существовали строгие таможенные нормы, досмотры по возвращении в родной порт длились часами, и особо ретивые «отоварщики» оказывались за решёткой. И всё-таки отоварку уважали, и ни у кого не вызывала улыбки фраза старшего механика, обсуждавшего перед заходом в «отоварочный порт» план ремонтных работ на стоянку: «Но самое главное — все должны успеть отовариться!». А как же иначе? Романтика — это для курсантов мореходных училищ, охмуряющих заворожено слушающих их девчонок красочными описаниями дальних плаваний, а здесь собрались люди серьёзные — реалисты.

И курсанты-выпускники, приходя на флот, в основной своей массе быстро становились такими реалистами. Они изучали политэкономию капитализма вживую, на практике, а не по конспектам лекций и не по учебникам — недаром многие из бывших моряков со торгового флота выбились ныне в серьёзные предприниматели.

…и политика

Советские моряки, выступавшие, как принято было говорить, «представителями СССР за рубежом», постоянно являлись объектом неусыпного надзора и одновременно источником головной боли для «компетентных органов» и для партийных функционеров любого ранга. Это обстоятельство вполне объяснимо — уж очень разителен был контраст между тем, что эти моряки видели собственными глазами, и тем, что десятилетиями вдалбливала в головы граждан Советского Союза официальная пропаганда.

Экипажи советских торговых судов вообще были куда более многочисленны, нежели команды аналогичных иностранных судов. Только в 90-е годы, когда наши суда подняли так называемые «дешёвые флаги», а российские судоходные компании ушли в оффшорные зоны, численность экипажей резко сократилась — во главу угла была поставлена исключительно экономическая целесообразность. И была в достопамятные советские времена в судовой роли любого судна дальнего плавания уникальная штатная единица, не имеющая ни малейшего отношения ни к безопасности мореплавания, ни к бесперебойной работе судовых машин и механизмов. Называлась эта хитрая должность загадочно: «первый помощник капитана». Был также старший помощник капитана, или старший штурман, и для не знакомых с лексическими тонкостями великого и могучего русского языка иностранцев на первых порах непросто было понять: кто же из этих двух помощников старше, а кто первее?

Впрочем, ларчик открывался предельно просто: первые помощники, то есть помполиты, занимались тем, что скрывалось под туманной формулировкой «идейная и политико-воспитательная работа среди членов экипажей судов загранплавания». Занять хотя бы самого себя этим крайне неконкретным делом было чрезвычайно трудно, а отчитываться о проделанной работе надо обязательно, вот и рождались на свет многочисленные планы политинформаций и профсоюзных учёб. Все эти занятия имели место быть в нерабочее время, что вызывало законное раздражение моряков, желавших в свободные от несения вахт часы посмотреть кинофильм, почитать или попросту отдохнуть.

Но первейшей и основной задачей помполитов было знать как можно больше о любом из членов экипажа, включая капитана. Знать, что тот или иной моряк делает, что говорит, о чём думает — в общем, чем дышит. Знать, чтобы вовремя информировать соответствующие инстанции и сделать своевременные и правильные выводы. Задача поистине титаническая, однако помполиты старались изо всех сил, привлекая к этому многотрудному делу штатных и добровольных помощников. Были, были в командах советских судов люди, получавшие и ещё одну зарплату кроме той, каковая полагалась им по занимаемой должности…

Жизнь моряков в заграничном рейсе (а особенно при сходе на берег в чужих странах) жестко регламентировалась. Существовали строгие «Правила поведения советского моряка за границей», согласно которым оным морякам запрещалась употреблять спиртные напитки, знакомиться с представителями «враждебного капиталистического окружения», посещать сомнительные заведения и частные квартиры и даже смотреть в кинотеатрах «запрещённые» фильмы из числа тех, которые сейчас демонстрируются по телевидению даже в то время, когда дети ещё не спят. Сходить на берег разрешалось только в составе группы (старший группы назначался из штурманов или из механиков) числом не менее трёх человек, и возвращаться на борт положено было не позднее семи часов вечера по местному времени, но в любом случае до наступления темноты — а то как бы чего не вышло. «Русские тройки», как их называли, выделялись в любой толпе своей чуть ли не строевой походкой и затравленно-отрешённым выражением лиц.

Конечно, всё это нарушалось сплошь и рядом. Вряд ли кто-нибудь всерьёз полагал, что для иностранной разведки представляет хоть какой-то интерес советский матрос, не только не владеющий некими государственными секретами, но даже не знающий толком тонкостей технического устройства собственного судна. И всё-таки неизбывным кошмаром для первых помощников была мысль о том, что кто-то из экипажа может не вернуться на борт (а такое иногда случалось). Тогда помполит мигом вылетит с тепленького и высокооплачиваемого местечка — не доглядел! Поэтому-то при стоянках там, где жило много русских эмигрантов во втором-третьем поколении (в частности, в Австралии) в глазах у первых помощников прочно поселялось тоскливое выражение — словно у собаки, ожидающей удара неизвестно откуда и непонятно за что.

Однако в целом экипажи торговых судов под серпасто-молоткастым флагом не были питательной средой для диссидентских настроений. Любые отклонения от «генеральной линии партии» незамедлительно карались лишением визы, то есть отлучением от источника очень неплохих доходов. Люди всё видели, всё понимали, но лишь иронично посмеивались, принимая правила игры. Зачем гнать волну — ведь от добра добра не ищут!

Время перемен

С началом перестройки привычные ориентиры зашатались, а с осени 1991-го начали рушиться один за другим. Огромную страну сотрясали политические судороги, а рубль устремился вниз со скоростью пикирующего бомбардировщика. Надо было выкручиваться, и наиболее проворные тут же уцепились за открывавшиеся перед ними новые возможности. В советское время работа на иностранных судах была для наших моряков несбыточной мечтой, но теперь эта мечта стала реальностью. Зарубежные судовладельцы были заинтересованы в высококвалифицированной и недорогой рабочей силе, и в Прибалтике, Санкт-Петербурге, Одессе одна за другой начали открываться круинговые компании — конторы по найму под чужой флаг. Заключались договоры с судовладельцами, в которых оговаривалась величина выплачиваемого ими круинговым фирмам комиссионного вознаграждения за каждого подписавшего контракт моряка — особенно ценились опытные механики и судоводители. А моряки уселись за учебники английского — в советские времена владение чужой речью не только не поощрялось, но зачастую вызывало подозрение типа: «Электромотор тебя и так поймёт! Или ты что, эмигрировать собрался?». Среди моряков советского торгового флота людей, способных сказать на английском ещё что-то, кроме «Yes», «No» и «How much?», можно было пересчитать чуть ли не по пальцам, но теперь без хотя бы сносного знания языка нечего было и думать о месте под солнцем.

На первых порах появлялись и липовые фирмы, наспех снимавшие комнату где-нибудь под лестницей — якобы офис. Неискушённых аргонавтов здесь прокатывали по полной программе — с надуванием щёк и с расписыванием необъятных розовых горизонтов. Далее следовало требование заплатить некоторую сумму «за внесения в банк данных и покрытие расходов на оформление необходимых документов». На этом всё и заканчивалось, а потом и сама фирма бесследно исчезала — как только аферисты приходили к выводу, что дальнейшее её существование чревато для них получением тяжких телесных повреждений. Период роста пережили только серьёзные компании — работать честно оказалось гораздо выгоднее.

Но даже выйдя на такую компанию и завершив все мытарства, связанные с получением всех свидетельств и сертификатов (особенно трудно было выскрести из паспортного отдела родного пароходства паспорт моряка, поскольку этот документ выдавался только в обмен на общегражданский паспорт, а на руках требовалась иметь оба), приходилась ждать. Иногда это ожидание растягивалось на долгие месяцы — пока ещё придёт на фирму соответствующая твоей квалификации заявка от потенциального работодателя.

Но вот раздавалась заветная трель желанного и долгожданного телефонного звонка. Счастливчик хватал чемодан и отправлялся поездом из Питера в Ригу, оттуда в Москву, а уж оттуда самолётом по маршруту Москва — Франкфурт-на-Майне — Майами — Панама для того, чтобы в зоне Панамского канала посреди ночи оказаться на борту какого-нибудь ржавого сухогруза или балкера под флагом Либерии или Кипра.

Под «дешёвым флагом»

Первыми на новый рынок рабочей силы обратили внимание греческие судовладельцы. Потомки Одиссея и соотечественники Онассиса традиционно занимались морским извозом, и флот имели многочисленный. Правда, техническое состояние греческих судов оставляло желать лучшего. Греки приобретали подержанные теплоходы у своих более состоятельных немецких или английских коллег, из вторых, а то и из третьих рук, после того, как прежние владельцы решали, что их rusty tub (потрёпанная лоханка) себя уже окупила, и что её пора продать по дешёвке с тем, чтобы на вырученные деньги построить новое судно.

Следуя мировой практике, все крупные судоходные компании норовят поднять на мачтах свои судов «дешёвый флаг» (или «monkey flag»). Выгоды очевидны — налоги меньше, да и на заработной плате экипажа можно здорово сэкономить. Именно поэтому маленькая страна Либерия, которую и на карте-то не сразу сыщешь, формально имеет самый большой в мире торговый флот. Получается интересная ситуация: владелец — грек или голландец, флаг — Сен-Винсент-и-Гренадины или Тринидад-и-Тобаго, а команда — вообще с бору по сосенке.

Основную массу плавающих под «дешёвым флагом» вплоть до начала 90-х составляли филиппинцы. Были, конечно, и поляки, и индийцы, и иные-прочие, вплоть до выходцев с экзотических тихоокеанских островов Кирибати, но филиппинцы прочно удерживали первое место. Филиппины вообще ориентированы на экспорт рабочей силы, уровень жизни в этой стране невысок, и моряк, зарабатывающий тысячу долларов США в месяц, по филиппинским меркам чуть ли не миллионер. Филиппинцы сдержаны, дисциплинированы и неприхотливы, согласны работать по девять и более месяцев — эта вам не избалованные опекой профсоюзов европейцы, которые плавают по четыре, максимум по шесть месяцев. Правда, филиппинцы не слишком страдали от чрезмерного избытка общей эрудиции. Штурман-филиппинец, поддерживая при переходе через Атлантику разговор о катастрофе «Титаника», мог запросто спросить: «А почему они не засекли айсберг радиолокатором?» и на пояснение: «Так это ж когда было!» безапелляционно заявить: «Всё равно, на пассажирском лайнере радар должен быть!». Однако чересчур умный подчинённый далеко не всегда находка для начальника, а к своим прямым обязанностям эти ребята относились достаточно добросовестно.

Но русские моряки превосходили их уровнем профессионализма и привычкой холить и лелеять своё судно. В советские времена моряк зачастую работал на одном и том же судне по десять-пятнадцать и более лет, знал его до винтика и бережно заботился о кормильце. А в международной практике сборные экипажи практически никогда не плавали на одном судне больше одного контракта и не видели смысла в вылизывании своего временного плавучего дома. Зачем выходить за рамки необходимого минимума — всё равно в следующий раз сюда придут уже другие люди. А наши моряки принесли с собой привычное отношение к работе, и греки очень любили нанимать русские экипажи целиком, включая капитана — за семь-восемь месяцев такой экипаж неузнаваемо преображал доставшееся им ржавое корыто.

И конечно, материальный стимул — таких денег не приносила никакая отоварка. В 1992 году средняя зарплата в России составляла 15–20 долларов — эти цифры говорят сами за себя. Вернувшийся с контракта моряк мог безбедно прожить с семьёй полгода, и при этом купить всё необходимое (включая автомашину) и съездить за границу — уже в качестве туриста.

Два грека, пятнадцать филиппинцев и один русский

Но первыми в неведомое с головой окунулись отчаянные одиночки. Общий расклад был примерно следующим: на балкере водоизмещением в 30–40 тысяч тонн плыли по морю два грека (капитан и старший механик — высшие должности на судне чаще всего оставались за соотечественниками судовладельцев), человек пятнадцать филиппинцев и один русский (как правило, из среднего командного состава — второй помощник капитана, второй механик, радист или электромеханик). И продолжалось это достаточно далекое от увеселительного или от круизного плавание не менее девяти месяцев.

Обязанности моряка чётко указаны в подписанном на определённый срок контракте. Он должен был делать то-то и то-то в полном соответствии со своим морским дипломом и в рабочее время. Никаких тебе субботников-воскресников, а сверхурочные (за исключением оговоренных в контракте или экстренных случаев) оплачиваются отдельно. На первом месте работа, за которую тебе платят деньги. По окончании рабочего дня ты предоставлен сам себе (как поётся в одной песне «хочешь — спать ложись, а хочешь — песни пой!», только другим не мешай), никто тебя не напрягает никакими лекциями-собраниями и не пытается вызнать твои религиозные или политические убеждения. В тропиках можно искупаться в бассейне на палубе, вечером можно посмотреть видеокассеты абсолютно любого содержания. Во время стоянки в порту и того лучше — закончил работу, доложился непосредственному начальнику, и катись на все четыре стороны в гордом одиночестве хоть до самого утра. Есть желание — знакомься с достопримечательностями, есть другое желание — иди в кабак или в какое иное увеселительное заведение. Влипнешь в историю — твои проблемы. Главное — на работе ты обязан быть (и в работоспособном состоянии), а там — хоть пей в одиночку, запершись в каюте (только утром будь любезен встать). В общем, полная свобода и демократия.

Многие от этой свободы шалели (и неудивительно — после стольких-то лет запретов на всё и вся!) и впадали в загул во всю ширь загадочной русской души. С проштрафившимися поступали просто: их не разбирали на партийно-профсоюзном собрании, а списывали в ближайшем порту захода, сажали в самолёт и отправляли домой — причём за свой счёт.

Конфликты с соплавателями были явлением крайне редким. Если те же филиппинцы и видели в русских опасных конкурентов, то не считали нужным отстаивать свои позиции кулаками — дисциплина на борту существовала. Языковой же барьер быстро стирался — на философские темы не беседовали, а для обсуждения производственных или бытовых вопросов хватало и невеликого словарного запаса. После длинного рейса к чужому языку привыкали настолько, что по возвращении на родной переключались с некоторым усилием.

Почувствовав вкус хороших заработков и хорошенько отдохнув после контракта, наши моряки уходили на суда под чужими флагами снова и снова. Наиболее удачливые и хорошо себя зарекомендовавшие заключали контракты с компаниями-судовладельцами напрямую, минуя круинговых посредников, — в этом случае заработки моряков существенно возрастали.

Но менялись времена, менялись формы собственности, и появились в России собственные Онассисы, не желавшие отдавать хитрым грекам ценные отечественные кадры. Взамен вымерших, словно доисторические мамонты, негибких государственных структур (вроде Балтийского Морского пароходства) родились созданные по западному образу и подобию небольшие (и даже крупные) российские судоходные компании. И поплыли по морям и океанам русские корабли с русскими командами, но под «monkey flag». Платят на них так же, как на судах иностранных владельцев (а то и лучше), и попасть на такое судно с упорядоченным режимом работы двумя экипажами «шесть через шесть» — шесть месяцев в море, шесть месяцев дома — очень даже стремятся. Сейчас под «дешёвыми флагами» бороздит океаны большинство судов торгового и рыбопромыслового флота, а российский триколор развевается разве что над научно-исследовательскими кораблями да над судами смешанного плавания «река-море». На внутренние водные пути России «дешёвому флагу» пока дороги нет. Но это пока…

Пираты ХХ века

В одноимённом кинобоевике рассказывается о том, как моряки советского торгового флота героически сражались с напавшими на их теплоход современными флибустьерами. Однако мало кому известно, что подобные пиратские нападения действительно случаются в наше время в разных уголках Мирового океана. Вот только выглядит всё это далеко не столь романтично…

От Одиссея до Дрейка

Морской разбой имеет тысячелетнюю историю. Как только по морю-океану начали перевозить всевозможные товары, тут же появились любители изъять эти товары у их законных владельцев бесплатно — под угрозой мечей и топоров, а потом и пушек.

Пиратством не брезговали ещё герои Троянской войны — Ахилл и Одиссей, — и даже легендарный поход аргонавтов за золотым руном был, по сути дела, самым заурядным пиратским набегом с чётко поставленной целью.

Средиземное море называют колыбелью народов, и это же море с полным правом можно назвать колыбелью пиратства. В менее легендарные, но куда более исторически достоверно описанные времена античности одно поколение средиземноморских пиратов сменялось другим, и их нападения были едва ли не большей угрозой для мореплавателей, чем бури и подводные скалы. Лакомой добычей для морских разбойников являлись торговые корабли, — прежде всего богатые финикийские, — однако пираты не ограничивались только атаками на море. С равным успехом они подчистую грабили прибрежные селения и города, захватывая рабов и ценности. Национальный состав пиратов был весьма пёстрым, но основу составляли выходцы из морских народов — эллины и этруски. А после разрушения Карфагена ряды пиратов пополнили оставшиеся не у дел отличные финикийские мореходы. В условиях не слишком сложной экономики пират частенько превращался в торговца, и наоборот — в зависимости от обстоятельств. Впрочем, такая практика «един в двух лицах» существовала в течение многих веков — чуть ли не до наших дней.

В I веке до н. э. средиземноморское пиратство обрело невиданный размах. Пленником пиратов побывал молодой Юлий Цезарь, а гордый Рим пираты даже подвергли морской блокаде. С киликийскими пиратами настоящую войну вёл Гней Помпей, и со своей задачей этот римский полководец справился превосходно.

Самыми известными пиратами средневековья были викинги. Эти отчаянно смелые и невероятно жестокие северные морские разбойники в течение нескольких столетий держали в страхе всю Европу. Не ограничиваясь собственно грабежом, викинги образовывали свои анклавы в облюбованных ими местах, попутно — без отрыва от основного занятия — открыв Гренландию и Северную Америку. А в XIV веке богатые ганзейские города вели долгую и упорную борьбу с обосновавшимся на Гельголанде братством пиратов-витальеров.

На Средиземном же море, помогая полумесяцу в его войне с крестом, бесчинствовали алжирские пираты. Борьба с ними длилась с XV века до начала XIX, причём варварийские пираты принимали очень деятельное участие во всех крупных морских сражениях между мусульманами и христианами, — например, при Лепанто, — а самым знаменитым пленником алжирских пиратов был Мигель Сервантес.

В эпоху великих географических открытий раздвигались горизонты, каравеллы плыли через океаны, неся в своих пузатых трюмах сокровища дальних неведомых стран, а следом за ними хищными рыбами устремлялись вёрткие пиратские суда.

Именно пираты во многом помогли Англии взять верх над Испанией в ходе долгого соперничества этих двух держав за первенство на морях. Английская корона выдавала пиратам каперские грамоты, переводя их в статус корсаров, — при условии, что морские разбойники будут грабить не всех подряд, и не кого попало, но исключительно врагов Британии. Корсары отчисляли монаршей «крыше» процент от награбленного и в случае чего — если удача изменяла — могли рассчитывать на её правовую защиту. Знаменитый Френсис Дрейк удостоился рыцарского звания и чина адмирала королевского флота и командовал эскадрой в боях с испанской Непобедимой Армадой в 1588 году.

Примеру Англии последовали почти все европейские страны, но всё-таки большое количество морских разбойников не пожелало поступиться свободой выбора жертвы и осталось пиратами в чистом виде, действовавшими исключительно на свой страх и риск. Впрочем, провести чёткую границу между корсаром и пиратом было весьма затруднительно, так как во время перемирий между основными соперниками в борьбе за колонии корсары быстро становились самыми обычными пиратами.

Пиратская классика

Питательной средой, породившей множество романтических произведений о пиратах и корсарах, о шхунах, бригах и абордажах, о благородных морских рыцарях, о чёрном флаге с черепом и костями и о зарытых на укромных островах кладах, стали пираты Карибского моря. В этой точке земного шара были все условия для процветания морского разбоя — благодатный климат, большое количество удобных для засад и укрытий островов, и самое главное — изобилие потенциальной добычи. Здесь, в Карибском море, проходили основные коммуникации, по которым золото Света Нового потоком шло в Свет Старый, а слабо защищённые (или вовсе незащищённые) новые богатые города на побережье представляли собой заманчивые объекты грабежа. Вот сюда-то в XVI веке и переместился мировой центр пиратства — после того, как в европейских морях это явление практически исчезло.

Здесь появились и новые персонажи в истории пиратства — буканьеры и флибустьеры. Первые — это смешавшиеся с индейцами потомки не сумевших разбогатеть конкистадоров, беглых каторжников, дезертиров и потерпевших кораблекрушение моряков. «Букана» — это приготовленное по индейскому способу мясо дичи, которое могло долго храниться даже в условиях тропиков (очень ценная вещь в те времена, когда консервов и в помине не было). Испанцам не понравилось независимое сообщество свободных охотников, и они начали вытеснять их с Кубы и с Эспаньолы. На небольшом острове Тортуга буканьеры образовали «береговое братство» — подобие Запорожской Сечи в карибском варианте — и занялись морским разбоем. Вот их-то и называли флибустьерами (от французского слова flibustier — «свободно грабящий»), а с прибытием в 1629 году на Тортугу французских и английских эмигрантов началось многонациональное флибустьерство.

Тортуга, сделавшаяся мощной крепостью и настоящей пиратской базой, неоднократно переходила из рук в руки. Англичан сменяли французы, затем испанцы, и снова англичане, пока, наконец, здесь окончательно не установилась власть Людовика XIV. Англичане же, захватив в 1655 году Ямайку, быстро превратили столицу острова Порт-Ройял в настоящий «пиратский Вавилон», ставший главным рынком сбыта захваченной у испанцев добычи. Развратная роскошь «пиратского Вавилона» раздражала европейское общественное мнение, но даже личное вмешательство английского короля ни к чему не привело. Колонизаторы Ямайки сказочно разбогатели на торговле награбленным и могли позволить себе подкупать даже высших королевских сановников.

Среди легких и быстроходных пиратских судёнышек всё чаще попадались тяжёлые, отлично вооружённые трофейные военные корабли. Флибустьеры объединялись в целые флотилии с многочисленными экипажами и не только грабили всё, что держится на плаву, но и успешно брали штурмом города на островах Карибского моря и даже на материке.

История карибского пиратства изобилует яркими личностями, некоторые из которых стали прототипами литературных героев Сабатини и Стивенсона — вроде капитана Блада или Джона Сильвера. В длинной череде английских, французских и голландских корсаров и пиратов особое место принадлежит англичанину Генри Моргану по кличке «Жестокий» — самому знаменитому из антильских флибустьеров.

Беспринципный и беспощадный, Генри Морган прошёл путь от юнги и рядового буканьера до корсарского «адмирала» и главнокомандующего британскими вооружёнными силами на Ямайке, деловито истреблявшего былых товарищей по пиратскому ремеслу. Умер Морган в преклонном возрасте в собственном доме в Порт-Ройяле, а черты характера этого человека, похоже, стали фамильными чертами его потомков — ведь именно пират заложил основу финансового благополучия одной из богатейших династий мира. А благодаря своему неуёмному честолюбию и склонности к позёрству Генри Морган попал на страницы художественной литературы, очень сильно приукрасившей его истинный облик.

В пиратском заповеднике Карибского моря морской разбой пошёл на убыль в начале XVIII века, хотя чёрный флаг мелькал здесь ещё более ста лет, а у североамериканского побережья пиратство, порождённое англо-французской борьбой за колонии и войной за независимость США, существовало вплоть до середины XIX века.

Прагматики и романтики

На рубеже XVII и XVIII веков ареной оживлённой деятельности пиратов вновь стали воды восточного полушария. После окончания колониальных разборок между Испанией, Англией, Францией и Голландией в Карибском море установился статус-кво, пираты стали уже всем мешать, и былые соперники дружно взялись за уничтожение морских разбойников. Поэтому многие бывшие буканьеры переместились в Индийский океан, привлечённые слухами о ждущей их богатой добыче. Европейские пираты действовали здесь сами по себе или вливались в ряды местных пиратов: арабских, индийских, малайских и китайских, издавна хозяйничавших в здешних водах.

В галерею пиратов добавились новые, весьма колоритные экземпляры. Джон Эйвери прославился тем, что женился на дочери самого Великого Могола, которую захватил вместе с гружёным сокровищами кораблём — в качестве приданного. Правда, умер пират в крайней нищете, проклиная тот час, когда решил ступить на путь честной жизни, зато Даниэль Дефо увековечил его в своей книге «Жизнь и приключения славного капитана Боба Сингльтона».

А увлечённые идеями утопического социализма итальянец Карачиолли и француз Миссон организовали на Мадагаскаре самую настоящую коммунистическую республику под названием Либерталия. Республика не признавала частной собственности внутри своей структуры, однако необходимые средства добывались путём пиратства — двести лет спустя этот способ назовут «экспроприацией экспроприаторов». Но Миссон был, вероятно, самым милосердным из пиратских главарей, пиратом-гуманистом, избегавшим излишнего насилия по отношению к жертвам разбоя. Вся затея кончилась печально — нищие местные племена разграбили и сожгли процветающую колонию. Уцелевшие жители посёлка ушли на кораблях в море, где попали в самый центр циклона. Вместе с отцами-основателями Либерталии Миссоном и Карачиолли на дно пошли и мечты о светлом будущем на одном отдельно взятом клочке суши.

К середине XIX века классическое пиратство, то есть «действия, направленные против кораблей в море и в порту, связанные с грабежом и насилием и имеющие целью присвоение незаконным путём чужой собственности, а также аналогичные действия против населённых пунктов и иных объектов на побережье», почти сошло на нет.

Мир был поделен, все континенты и омывающие их моря оказались под юрисдикцией той или иной великой державы. Сильная государственная власть — точно так же, как не раз случалось в прошлом, но уже бесповоротно — отнюдь не собиралась терпеть в своей вотчине морскую уголовщину, предпочитая организованные и узаконенные способы извлечения прибыли. А кроме того, с развитием техники судостроения корабли стали очень сильно зависеть от береговых баз снабжения и ремонта. Парусникам флибустьеров не требовались топливо и длинный перечень запасных частей, а пароходы без всего этого просто не могли плавать.

В ходе обеих мировых войн ярлыки «пираты» и «корсары» щедро наклеивали на боевые корабли противника, особенно на крейсера и подводные лодки Германии. Однако подобная классификация носила всего лишь эмоциональную окраску, поскольку корсар (или капер) — это частное (а не входящее в состав военного флота) судно, действующее во время войны против торговли противника. Пират же и вовсе не интересуется ничем, кроме наживы, и ему глубоко безразлично, какой флаг развевается на мачте атакованного корабля. Термины «радиопираты» или «пиратские копии» видеокассет и компакт-дисков являются не более чем фигурами речи, а действия угонщиков самолётов — это уже совсем другая статья.

Казалось бы, к концу ХХ века новые экономические условия и технические средства обнаружения и связи не оставили «джентльменам удачи» никаких шансов на выживание. И тем не менее…

Горячие точки морей

В настоящее время наиболее «пиратоопасными» районами земного шара являются моря Юго-Восточной Азии и побережье Бразилии. В китайских водах в промежуток между двумя мировыми войнами вооружённые нападения на каботажные грузопассажирские суда были обычным явлением. Переодетые пираты проникали на облюбованный пароход под видом пассажиров, а в море по условному сигналу производили захват судна. Взяв под контроль мостик, радиорубку и машинное отделение, пираты приказывали капитану взять курс на какую-нибудь укромную бухточку — например, в залив Биас. Здесь захваченный пароход уже ожидала целая флотилия джонок, и начиналась отработанная процедура освобождения судна от всего мало-мальски ценного, сопровождаемая поголовным грабежом насмерть перепуганных пассажиров злосчастного каботажника. Иногда подобные «абордажи изнутри» приводили к человеческим жертвам — с сопротивлявшимися или с не спешившими выполнять распоряжения налётчиков пираты не церемонились. Сейчас картина несколько изменилась, однако нападения на небольшие суда, яхты и катера (или «под заказ», если заранее известно, что на борту выбранного судна есть что-то ценное) по-прежнему продолжаются.

В районе Малайзии и Индонезии — в морях «Тысячи островов» — также неспокойно. Во время войны во Вьетнаме мишенью пиратских атак сделались джонки, переполненные беженцами. Взять у этих несчастных было особо нечего, но пиратов интересовали люди как таковые, особенно молодые красивые женщины — на такой товар спрос всегда будет.

Недоброй славой у моряков пользуется Малаккский пролив — здесь от нападений не застрахованы даже крупные современные теплоходы. Тень мадам Вонг тревожить не будем — мне самому (к счастью, наверно) не довелось встретиться с этой легендарной особой или с её подручными. Расскажу только о том, чему я сам был свидетелем.

В 1994 году мне довелось идти Малаккским проливом на греческом сухогрузе «Агиос Андреас». Ничего особо ценного мы не везли — вряд ли удобрения россыпью очень интересовали кого-либо, кроме грузополучателя. Тем не менее, капитан нервничал и не сходил с мостика — о нравах зоны опасного пролива наслышаны были все без исключения. Парадный ход у нашего «Агиоса» не превышал десяти узлов, и загруженное под завязку судно сидело низко — расстояние от палубы до поверхности воды не превышало трёх метров. Хлестал дождь, а экран радиолокатора усеяло множество ярких точек — движение в этом районе в обоих направлениях очень интенсивное. Вот и разбери среди этого мельтешения, какая из этих отметок принадлежит мирному судну, а какая…

Пираты здесь применяли интересную тактику атаки тихоходных судов. Два быстроходных катера шли параллельными курсами, связанные протянутым между ними прочным тросом. Заметив следующую встречным курсом предполагаемую жертву и взвесив шансы, катера маневрировали так, чтобы поймать нос судна серединой троса. В результате катера прилеплялись к обоим бортам, пираты забрасывали «кошки» и взбирались на палубу.

Была выставлена вооружённая палками вахта, коей полагалось следить за появлением незваных гостей (правда, не совсем понятно, как можно дрекольем одолеть огнестрельное оружие). Электромеханик предложил протянуть вдоль бортов проволоку и подключить 220 вольт, но капитан, подумав, отказался от этого рационализаторского предложения, резонно опасаясь, что в первую очередь от такой защиты могут пострадать матросы-филиппинцы. Но всё обошлось — нас никто не тронул.

Обошлось и в Паранагуа в 1992-м. Здесь на крупные суда нападают на якорных стоянках — очень неуютно было стоять на внутреннем рейде и наблюдать за крутившимися неподалёку подозрительными лодчонками. Бразильских пиратов в основном интересует палубный груз в контейнерах, но и обчистить экипаж они не преминут. Мы уже знали, что месяц назад в этих водах пираты атаковали греческое судно, причём даже были жертвы. Поэтому можно себе представить, каково освещать прожектором подобравшуюся к борту посудину и ждать, что вместо ругани с неё раздастся выстрел.

А вот в 1996 году в той же Бразилии, в маленьком портопункте неподалёку от Сантуса, не обошлось. Балкер «Капитан Бетхер» с русским экипажем закончил выгрузку руды и готовился к отходу. Но вместо портовых чиновников появились несколько мрачных типов и, предъявив вахтенному штурману веский аргумент в виде пистолета, направились вместе с ним в каюту капитана. Изображать в данной ситуации несгибаемого борца с расхитителями социалистической (то бишь капиталистической) собственности было бессмысленно и даже опасно, поскольку в бразильских трущобах о ценности человеческой жизни знают лишь понаслышке. Капитан предпочёл отдать налётчикам ключ от сейфа. Пираты выгребли оттуда семнадцать тысяч долларов, сняли обручальное кольцо с попавшегося им под руку радиста и ушли по-английски — не попрощавшись.

Теплоход простоял в гостеприимном порту лишние сутки, пока не прибыла полиция, не приняла заявление от потерпевших и не начала расследование. Но я не слышал, чтобы розыскные мероприятия бразильских стражей порядка в нашем случае увенчались успехом. Невольно напрашивается вывод о долевом участии местных властей в пиратском промысле — ведь ни в одной латиноамериканской стране, кроме Бразилии, пираты не водятся.

«Весёлый Роджер» и прочая пиратская экзотика стали достоянием истории, однако пиратство неистребимо. Оно, как и преступность вообще, есть неотъемлемый атрибут нашей экономической системы. И может быть, если человечество когда-нибудь выйдет на широкую звёздную дорогу, пиратство возродится и в космосе — в какой-то новой форме.

Жертва лексической неоднозначности

В бесчисленных произведениях о море и моряках основной упор делается на романтику дальних странствий, а очень многие прозаические и даже болезненные аспекты остаются за кадром — этих вопросов касаться как-то не принято. И сексуальное голодание в течение долгих месяцев тоже относится к этой стыдливо не упоминаемой стороне жизни на судах дальнего плавания. А между тем именно на этой почве возникало множество острых ситуаций — когда комических, а когда и трагических.

В шестидесятые годы прошлого столетия флот ныне покойного Балтийского Морского Пароходства бороздил все моря и океаны планеты. Рейсы продолжались по шесть и более месяцев, а после короткой стоянки в родном порту суда снова отправлялись в море с теми же командами. Неудивительно, что раздражение и усталость (в том числе, конечно, и половая) накапливались и прорывались в самых разных формах.

На одном из теплоходов, работавших на линии Ленинград — Южная Америка весь экипаж (двадцать два человека) состоял исключительно из мужчин. На грузовых судах женщина вообще явление редкое (повар, буфетчица), а на этом теплоходе их и вовсе не было. На камбузе работали двое: кок — крепкий мужчина восточных кровей в расцвете сил и всех мужских способностей — и делавший первый рейс после окончания ПТУ мальчишка-поварёнок, мелкий и тощий, как черенок от половника. И вот где-то на четвёртом месяце рейса, в тропических водах у побережья Латинской Америки, матёрый джигит в приступе острого сперматоксикоза прижал своего юного подчинённого в камбузной кладовке и совершил по отношению к нему сексуальные действия вполне определённого характера. Ошеломлённая жертва насилия попыталась было что-то вякать, но шеф-кок показал бедолаге увесистый волосатый кулак и заявил: «Будэшь болтат — за борт кыну и скажу — смыло! Понял, да?». Тон голоса полового террориста не вызывал сомнений в искренности его намерений, и парнишка благоразумно держал язык за зубами.

А виртуозу кастрюль и сковородок подобное положение вещей пришлось весьма по вкусу, и он взял за правило периодически (и частенько!) потрахивать своего безответного помощника — прямо на рабочем месте. Поварёнку было стыдно и противно, и, в конце концов, его терпение лопнуло: он набрался мужества и направился к старшему помощнику капитана — начальнику всей палубной команды (включая камбузный персонал).

Надо сказать, что случилось это вскорости после того, как судно завершило виток по портам Южной Америки и легло уже на обратный курс — к дому. В последнем порту захода старпом с несколькими штурманами и механиками позволил себе расслабиться посредством принятия внутрь изрядного объёма горячительных напитков туземного разлива (благо алкогольное зелье в Южной Америке стоит дешевле бензина). Поэтому старший штурман чувствовал себя разбитым, свои служебные обязанности выполнял на пределе сил и меньше всего был расположен выслушивать какие-то там жалобы и душевные излияния.

Робко постучавшись и войдя в каюту грозного чифа, — старпом действительно держал палубную братию в кулаке, — поварёнок переминался с ноги на ногу, не зная, с чего начать.

— Ну, — очень неласково спросил старпом, мечтавший лишь об одном: чтобы этот недомерок поскорее удалился и оставил его в покое. — Что у тебя?

И поварёнок, собрав всю храбрость, выпалил:

— Станислав Иванович… Меня повар… имеет!

Понятное дело, употреблён был другой глагол из ненормативной лексики, обозначающий именно половой процесс. Однако известно, что в великом и могучем русском языке этот же глагол применяется и в другом смысле: учинять разнос, раздалбывать, ругать на все корки — чинить расправу, короче говоря. Размягчённые остаточными явлениями алкогольной травмы мозги старпома не восприняли упомянутый глагол в его первом и основном значении, и чиф громыхнул кулаком по столу:

— Будешь так работать — и я тебя …иметь… буду!

Ошарашенный поварёнок попятился и тихо покинул каюту свирепого начальника.

Перед приходом в Ленинград в тесном кругу матросов и мотористов состоялся небольшой банкет по поводу окончания рейса, и под влиянием винных паров доведённый до отчаянья пацан поплакался о своей беде боцману, которого весь экипаж именовал «Батя». Тот всё понял правильно, и посоветовал сразу же по прибытии в родной порт подать соответствующую заяву в милицию — благо водный отдел находился неподалёку от главных ворот порта. Поварёнок совет принял, и как только прошёл таможенный досмотр, а на борт судна поднялись встречающие родственники, понесся в милицию. Там тоже шутить не стали, отнеслись к заявлению с пониманием и отправились вместе с заявителем на судно — состав преступления налицо, и статья таковая имеется.

Злодей-повар, увидев свою «наложницу» в сопровождении милиции, тут же всё понял. Он ничего отрицать не стал и покорно пошёл по трапу к милицейской машине, бросая на поварёнка злобные взгляды и бормоча под нос невнятные проклятья на родном языке. А поварёнок вдруг тронул за рукав собравшегося уже уходить старшего из милиционеров и добавил:

— Подождите, меня ещё и старпом собирался, того-этого… тоже…

У старшего помощника капитана в это время в каюте находились жена и двое детей, заждавшиеся мужа и отца и радостно его встречавшие. Детишки радовались подаркам, а супруги обдумывали, под каким бы благовидным предлогом отправит чад погулять на палубу с тем, чтобы самим запереться на ключ и уединиться в спальне. Поэтому появление милиции, явившейся задержать кормильца по дикому обвинению, произвело эффект разорвавшейся фугасной авиабомбы крупного калибра.

Понятное дело, что в этой трагикомической ситуации в конце концов разобрались, и под суд любитель солёной лексики не попал. Но история эта пополнила фонд морского и милицейского фольклора, а вот старпом с тех пор стал крайне осторожен в выражениях, чем немало удивлял бывалых моряков, знавших его не первый год.

Ещё одна тайна острова Пасхи

Название крохотного (всего 170 кв. км) острова Пасхи, расположенного в Тихом океане в 3220 километрах юго-западнее Галапагосских островов и в 3600 километрах к западу от чилийского города Вальпараисо, известно многим. Остров был открыт в канун Пасхи (отсюда и название) 1722 года голландцем Роггевеном и оказался самым настоящим клубком тайн. Прежде всего — гигантские каменные статуи «моаи» (их было до тысячи), установленные непонятно как, неизвестно кем и неведомо для чего: все они развёрнуты лицами к океану. На острове мирно сосуществовали три абсолютно разные расы: чернокожие, краснокожие и совершенно белые люди (даже и не подозревавшие, кстати, о существовании иных населенных земель), чего не наблюдалось ни на одном из бесчисленных островов Полинезии. И наконец, знаменитые «кохау ронго-ронго» — деревянные таблички с иероглифическими письменами, которые оказались единственной «самостоятельной» письменностью, возникшей во всей Океании до ХХ века.

В период расцвета острова, в XIV–XVII веках (к этому же времени относится и сооружение загадочных статуй), здесь проживало до 20 000 человек. Основными занятиями местных жителей было земледелие и рыболовство. После открытия острова европейцами численность коренного населения стремительно пошла на убыль: в XIX веке остров стал излюбленным угодьем охотников за рабами, а в 1862 году после особенно жестокого набега перуанских работорговцев количество туземцев сократилось в несколько раз. В 1888 году остров Пасхи был аннексирован Чили, но в жизненном укладе местных жителей мало что изменилось: лишь сравнительно недавно, в 1966 году, население острова получило кое-какие права. Строительство аэропорта, редкие туристы стали приносить хоть какой-то доход. Остров по-прежнему почти безлюден, и лишь каменные статуи напоминают о присутствии цивилизации. Только когда здешняя культура была почти полностью уничтожена, сюда прибыли европейцы, вознамерившиеся эту культуру изучать. Тур Хейердал, живший здесь в 1955 году более полугода, писал: «Иной раз остров казался необитаемым. Какой-то окаменевший мир со своими окаменевшими жителями…».

Да, остров Пасхи (или Рапа-Нуи — «Пуп Земли», как без ложной скромности называли его аборигены) — это поистине таинственный остров. Но есть и ещё одна тайна острова Пасхи — тайна, известная очень немногим.

Корабли этот забытый богом и людьми остров посещают крайне редко — чилийское патрульное судно заходит сюда лишь два раза в год. В середине прошлого века эти визиты были ещё более редкими, но во время Третьей Советской Антарктической экспедиции на острове Пасхи побывал дизель-электроход «Обь», совершивший в 1957-58 годах настоящее кругосветное плавание. С этим-то заходом и связана упомянутая тайна острова.

«Обью» командовал прославленный капитан Иван Александрович Ман, имевший огромный опыт работы в Арктике, на Дальнем Востоке и на Чёрном море и пользовавшийся уважением у начальства и непререкаемым авторитетом у команды. Среди экипажа «Оби» ходила присказка: «Нам не страшен океан, с нами Ман!». Кругосветка дизель-элетрохода была плаванием уникальным: Генуя, где «Обь» наградили почетной премией Христофора Колумба, Антарктика, Новая Зеландия, Австралия, острова Баллени, встреча с китобойной флотилией «Слава», Сантьяго (Чили), Шетландские и Фольклендские острова, Буэнос-Айрес, Монтевидео. И — остров Пасхи.

…Вскорости после того, как «Обь» бросила якорь у берега Рапа-Нуи, на судно прибыл представитель местной администрации, совмещавший на острове Пасхи духовную и светскую власть и заботившийся не только о душах, но и о бренной плоти туземцев, коих к моменту прибытия «Оби» осталось всего около тысячи человек. Население затерянного острова вырождалось — браки между родственниками давали хилое потомство. И широко мыслящий островитянин обратился к капитану с весьма необычной просьбой.

Он попросил отпустить на берег экипаж — минимум на сутки — с тем, чтобы они помогли решить эту проблему. Безопасность моряков и самое радушное гостеприимство гарантировались — только помогите! Капитан подумал и… согласился. Следует добавить, что И.А.Ман принадлежал к истинным ценителям женской красоты и пользовался у прекрасного пола заслуженным успехом. Известный моряк-полярник Ф.Д.Шепилов писал: «Красавец-капитан, высокий и статный, не имевший равных по вождению пассажирских лайнеров, на мостике белоснежной громады «России» — ну как тут можно было не влюбиться! И влюблялись…». Поэтому капитан «Оби» с пониманием отнёсся к просьбе своего визави, не упуская при этом из виду, что его экипаж находился в море уже много месяцев, а люди — они живые люди. Иван Александрович не мог не понимать, чем ему грозила в те годы подобная самодеятельность, и где-нибудь в Кейптауне или в Буэнос-Айресе он бы на такое не пошёл. А затерянный остров — он и есть затерянный остров. В конце концов, племя-то вымирает, а когда и где русские моряки не приходили на помощь? О том, что чары далёких от стандартов русских красавиц аборигенок могут не подействовать на его матросов, капитан не беспокоился — на то есть поговорка: «Не бывает некрасивых женщин, бывают короткие рейсы!».

Конечно, по судовой трансляции о нестандартном увольнении на берег не объявляли, но негласное распоряжение было дано. Понятное дело, документальных свидетельств не сохранилось, но даже двадцать лет спустя об этом легендарном заходе «Оби» на остров Пасхи вспоминали старые моряки, ходившие в первые антарктические экспедиции.

Карательных мер не последовало — если какой «доброжелатель» и сочинил «телегу» в соответствующие инстанции, то бумага эта не возымела действия: доказательств-то никаких, свечку в хижине никто не держал! Да и масштаб личности капитана сказался.

Сейчас на острове Пасхи, в единственном поселке Анга Роа, постоянно проживают около трех тысяч человек, в основном полинезийцы, многие из которых имеют светлый оттенок кожи. По-русски они не говорят, но…

Контрабанда

Термин «контрабанда», то есть незаконная (беспошлинная) перевозка через границу того или иного государства товаров (в том числе и тех, купля-продажа которых запрещёна на территории данной страны), известен человечеству с незапамятных времён. Контрабанда была (и остаётся) занятием весьма прибыльным, особенно если предметом контрабанды является товар повышенного спроса. Известно, что в период действия так называемого «сухого закона» в Америке на контрабанде спиртных напитков делались огромные деньги, и организованная преступность в Соединённых Штатах сложилась, выросла и окрепла именно в те времена — в тридцатые годы прошлого столетия.

В Советском Союзе товаром повышенного спроса являлось, по сути дела, всё. Поэтому неудивительно, что контрабандой занимались (причём очень активно). И в первую очередь в этот незаконный промысел вовлекались моряки торгового флота, регулярно покидавшие пределы СССР и возвращавшиеся обратно.

После длинного рейса

В первых числах января 1976 года грузовое судно Балтийского Морского пароходства «Новгород» вернулось в Ленинград после почти шестимесячного рейса. Теплоход работал на австралийской линии: сначала собирал по европейским портам всякую всячину, а после разгрузки в далёкой стране, населённой кенгуру и потомками каторжников, набивал трюма высококачественной шерстью и ложился на обратный курс.

…Растолкав ледяное крошево, теплоход пришвартовался к причалу Ленинградского морского торгового порта. Экипаж предвкушал встречу с семьями, а заждавшиеся родные и близкие уже переминались с ноги на ногу у борта — подняться на палубу никто из них не мог, пока не свершится ритуал открытия границы и не пройдёт таможенный досмотр.

А досмотры иногда длились часами. Дело в том, что в те не столь уж далёкие времена моряки торгового флота принадлежали к тем немногим, кто имели возможность свободно купить и привезти домой хоть что-нибудь из товаров народного потребления. Для страны, где практически всё — от колготок до легковых автомобилей — представляло собой предметы острого дефицита, подобная возможность значила очень многое. Осатаневший от пустых полок магазинов советский потребитель отрывал с руками любое привозное — зонтики, кримплен, мохер, парики, покрывала, не говоря уже о джинсах и женских сапогах.

Понятно, что в таких условиях продажа заморского дефицита была занятием очень выгодным, и появлялся соблазн привезти как можно больше. Однако государство чутко следило за тем, чтобы отдельные личности не нарушали уравнительной системы и не слишком повышали уровень своего благосостояния. Существовали строгие таможенные нормы, постоянно менявшиеся в зависимости от новых веяний времени — то есть от спроса на то или иное внутри страны. И таможенные досмотры в первую очередь проводились для выявления возможных нарушений установленных правил.

…Работа таможенников и пограничников на борту «Новгорода» подходила к концу, и у трапа уже стояло несколько такси для развоза первых счастливчиков по домам. И вдруг…

Досмотр пошёл по второму кругу, и сколько времени займёт эта повторная процедура, сказать не мог никто.

Один из таможенников в сопровождении боцмана заглянул в трюм, заполненный плотно уложенными тюками с австралийской шерстью. Луч фонарика скользнул по тюкам, — просто так, для очистки совести, — и неожиданно выхватил из темноты трюма торчащее между тюками нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся куском джинсовой материи. Тут же открыли крышку трюма, завели палубный грузовой кран и выдернули пару тюков. Под ними открылось пространство, битком набитое обувью, одеждой и свёртками ткани…

Откуда дровишки?

Извлечённое из трюма складывали на длинный стол в кают-компании, и в итоге на нём выросла целая гора всякой всячины — от пакетиков с женскими трусиками «неделька» до мельхиоровой посуды. Даже при беглом взгляде на всё это изобилие было ясно, что на скудные валютные копейки, законно полагавшиеся морякам, приобрести такое количество товара невозможно — даже если бы на это дело сбросились всем экипажем. Всплыл вполне законный вопрос — а откуда тогда что взялось?

Ответ нашли быстро. На Австралию «Новгород» грузился в одиннадцати портах Европы, и номенклатура грузов включала несколько сотен наименований — от французских и испанских вин до мотоциклетных шлемов и бытовой электроники. Всё это хранилось в обычных картонных коробках — практика перевозки ценных грузов в контейнерах тогда ещё не получила широкого распространения. В трюма можно было забраться, а вскрыть коробки не составляло особого труда. Краденое пряталось — на теплоходе места хватает, а недостачу обычно списывали на вороватых местных портовых грузчиков. Потом, после погрузки шерсти, припрятанное вернули в трюм, в заранее выбранное укромное местечко между тюками, и прикрыли полиэтиленовой плёнкой.

Вполне вероятно, что всё так и прошло бы незамеченным, но по дороге домой, уже в Балтийском море, теплоход попал в сильнейший шторм. Тюки с шерстью в трюме — там, где был устроен тайник, — расшатались, сдвинулись, и содержимое тайника частично вылезло наружу.

Нашли и виновника. В каюте одного из матросов (именно он обычно нёс вахту у трапа по ночам во время стоянки в австралийских портах) вскрыли подволок, и прямо на головы таможенникам посыпалось трофеи контрабандиста. Общая стоимость конфиската впечатляла — этих денег (даже по самым скромным оценкам) хватило бы для приобретения целой отары «Жигулей».

Итог оказался печален. Матрос получил семь лет строгого режима по двум статьям: «хищение груза на транспорте» и «контрабанда в особо крупных размерах», а всех членов экипажа вызывали к следователю и дотошно опрашивали на предмет «видел — не видел» и «участвовал — не участвовал». Подозревалось, — и не без основания, — что злополучный матрос действовал не в одиночку: уж больно много ему удалось утащить и припрятать. Но больше никто под суд не попал — если у кого и было рыльце в пушку, то этот кто-то твёрдо отстаивал принцип «не пойман — не вор!» и позицию «не был, не участвовал, не состоял».

Опасный бизнес

Подобные случаи были далеко не единичными. Помимо риска быть пойманным при досмотре, существовала опасность попасться (и попадались!) при вывозе контрабандного товара с территории морского торгового порта, и даже при его реализации. Сдать в комиссионный магазин большую партию вещей на продажу было практически невозможно, а торговля с рук именовалась спекуляцией и каралась соответственно. А кроме того, в полуподпольном бизнесе купли-продажи, которым занимались в основном жёны моряков и перекупщики, существовали жёсткие правила игры. Конкурента или того, кто начинал продавать по сниженным ценам, запросто могли сдать милиции — со всеми вытекающими отсюда последствиями. И сдавали — причём безжалостно, в полном соответствии с волчьими законами «дикого» бизнеса.

Однако возможность быстрого обогащения выглядела весьма заманчивой. Наряду с энтузиастами-одиночками, действовавшими на свой страх и риск, создавались целые разветвлённые цепочки «доставка — вывоз — сбыт», в которых было задействовано много людей; придумывались хитроумные схемы. Контрабанду вывозили за проходную порта на грузовых автомашинах, на борту портовых буксиров и даже на тепловозах, подававших на причалы вагоны. Поживиться судовым грузом удавалось далеко не всегда, и поэтому из Союза везли на продажу за границу икру, изделия народных промыслов и старинные иконы (правда, последнее было явлением редким — это уже совсем другая статья, выходящая за пределы обычной, рядовой контрабанды).

Государство предпринимало ответные меры. Глаза и уши таможенников находились на борту судов загранплавания — среди экипажей зачастую имелись штатные осведомители. С контрабандистами расправлялось достаточно сурово — трудно сказать, сколько всего людей оказалось за решёткой в результате увлечения этим опасным бизнесом. Среди них были и простые матросы, решившие одним махом «выйти в люди», и бывшие сотрудники НИИ, оставившие свои научные изыскания и нищенские оклады и пытавшиеся радикально поправить своё финансовое положение, и командный состав (штурманы и механики), мало-помалу втянувшийся в рискованно-азартную игру под названием «делай деньги!». Ломались судьбы, рушились карьеры, распадались семьи…

Тем не менее, недостатка в желающих «срубить деньжат по-лёгкому» не наблюдалось. Человеку всегда кажется, что попадётся кто-то другой, а уж он-то всё продумает, и поэтому успех ему непременно гарантирован.

Времена изменились. Сегодня никому из моряков и в голову не придёт везти из-за границы ширпотреб с целью его последующей перепродажи — в современной России магазины завалены всякой всячиной на любой вкус и кошелёк. Знакомое всем старым морякам торгового флота сленговое словечко «отоварка» безвозвратно кануло в Лету.

Конечно, само явление контрабанды осталось — изменилось его содержание. Но это уже совсем другая история.

Русские на крайнем юге

Шестой материк Земли — покрытую вечными льдами Антарктиду — открыли русские в январе 1820 года. А 1 декабря 1955 года из Калининграда к берегам Антарктиды вышел дизель-электроход «Обь» — флагманское судно Первой САЭ (советской антарктической экспедиции), начальником которой был назначен Михаил Михайлович Сомов. Так пятьдесят лет назад началась история ежегодных русских научных экспедиций на ледяной континент.

Первооткрыватели

Искавший таинственный Южный материк знаменитый английский мореплаватель Джеймс Кук после открытия им «Земли Сандвича» (Южные Сандвичевы острова) записал в своём дневнике 6 февраля 1775 года: «Риск, связанный с плаванием в этих необследованных и покрытых льдами морях в поисках южного континента настолько велик, что я смело могу сказать, что ни один человек никогда не решится проникнуть на юг дальше, чем это удалось мне. Земли, что могут находиться на юге, никогда не будут исследованы».

Вопреки этому заявлению два русских шлюпа «Восток» и «Мирный» пробились сквозь льды и 16 января 1920 года подошли к берегам Антарктиды под 69 градусов 12 минут южной широты и 2 градуса 14 минут западной долготы (ныне берег Принцессы Марты). В тумане мореплавателям открылась полоса бугристых льдов. 21 января русские моряки вторично увидели ледяной берег и пришли к выводу, что он является продолжением найденного ранее.

Плавучие льды и неблагоприятные ветры не давали возможности идти вдоль кромки сплошного льда. Только в начале февраля удалось спуститься на юг и 5–6 февраля корабли вновь подошли к гористому ледяному массиву, простирающемуся к югу (ныне берег Принцессы Рагнхильды). В третий раз достигнув берегов, тянущихся в одном направлении, Беллинсгаузен заключил, что перед ним находится материк. Научная добросовестность не позволила ему, однако, категорически это утверждать, и в своём отчёте он осторожно охарактеризовал открытый им континент как «материк льда», возвышающийся «подобно берегу». Именно эта осторожность русского мореплавателя впоследствии дала почву для многочисленных попыток оспорить приоритет России в открытии Антарктиды. Доходило даже до заявлений типа: «Мало ли что кто-то там увидел в туманной дымке! Вот если бы он (Беллинсгаузен) ступил ногой на неведомый берег, тогда да. А так — вопрос очень спорный: ведь первыми-то на землю (точнее, на береговой лёд) Антарктиды ступили вовсе не русские!». Однако оставим этот образчик историко-географической демагогии на совести подобных «исследователей». Жаль только, что на карте Антарктики сохранилось море Беллинсгаузена, но о Лазареве ничего не напоминает. Зато имеется море Уэдделла, земля Королевы Мод, берег Принца Улафа, залив Эдуарда VIII, море Росса, земля Мэри Бэрд, берег Принцессы Марты, ледник Ронне, море Рисер-Ларсена и много других иностранных названий. И даже открытые Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном в 1821 году у «хвоста» Антарктиды острова, названные им в честь сражений против войск Наполеона Смоленск, Малоярославец, Бородино, спустя много лет англичане переименовали в Смит, Ливингстон, Кинг Джордж, а весь архипелаг назвали Южными Шетландскими островами.

Как бы то ни было, новооткрытый материк вовсе не оказался землёй обетованной. Его и землёй-то можно было назвать с натяжкой — из сплошного ледяного панциря только кое-где выпирали голые безжизненные скалы-нунатаки. Ни тебе золота, ни плодородной почвы, ни туземцев, которых можно было бы испытанными методами приобщить у цивилизации. К этому надо добавить крайне суровые климатические условия — холод и ветер и невероятные трудности, с которыми были связаны любые попытки хрупких парусных судёнышек подойти к этим негостеприимным берегам. Поэтому ни одна из великих держав в период интенсивной делёжки мира не позаботилась о том, чтобы заявить свои эксклюзивные права на шестой континент. Антарктида так и осталась ничейной территорией, и свыше ста лет Южный океан бороздили лишь отчаянные китобои, да горстки смельчаков стремились первыми достичь Южного полюса. Гонку выиграл норвежец Руал Амундсен 15 декабря 1911 года, а англичанину Скотту она стоила жизни. Можно себе представить, что он испытал, добравшись до полюса, обнаружив там следы соперника и поняв, что его опередили. Сам Скотт об этом рассказать не смог — он погиб на обратном пути, не дойдя совсем немного (20 км — менее одного дневного перехода) до своего спасительного склада с продовольствием и горючим. Поисковый отряд нашёл останки Роберта Скотта и двоих его товарищей лишь 12 ноября 1912 года. Последняя запись в дневнике отважного англичанина, датированная 29 марта 1912 года, гласила: «Ради бога, не оставьте наших близких…».

Всемирная «кухня погоды»

Во второй половине ХХ столетия интерес к Антарктиде резко возрос. Человечество начало мыслить глобальными категориями и осознало, что наш земной шар не так уж и велик, а происходящие в атмосфере и в Мировом океане процессы едины и с границами не считаются. Создавалась общемировая метеорологическая служба, и без непрерывного слежения за изменениями погоды во всех уголках планеты было уже не обойтись. Геофизики также нуждались в многолетних данных наблюдений за магнитосферой Земли, и полярные области их особенно интересовали. Антарктическая «кухня погоды» привлекла внимание учёных — начались основательные исследования Антарктиды и Южного океана. И русские учёные и полярники обживали ледяную макушку земного шара одними из первых.

Первая советская антарктическая научная экспедиция под командованием опытного полярника, океанолога и географа М.М.Сомова высадилась 5 января 1956 г. близ 93-го градуса восточной долготы на побережье моря Дейвиса. К наступлению зимы был построен поселок «Мирный», состоявший из нескольких жилых и служебных помещений-балков, освещаемых и отапливаемых электричеством. Кроме основной базы — поселка Мирный, к концу 1956 г. возникли еще две станции: 27 мая 1956 года «Пионерская» (в 375 км к югу от Мирного на высоте 2700 м) и 15 октября 1956 года «Оазис» (в 360 км к востоку от Мирного). Название последней станции не случайно — оазисом в Антарктиде называют скальный выход, нарушающий монотонность ледяного покрова.

Вторая советская антарктическая экспедиция, руководимая полярным исследователем А.Ф.Трешниковым, с начала февраля по середину марта 1957 г. прошла от Мирного 250 км к югу. Тяжёлый и длительный внутриконтинентальный поход проделала партия инженера А.Ф.Николаева. В 1957-58 гг. она прошла из Мирного на юг около 2 тыс. км и у 78 град. 24 мин. южной широты и 87 град. 35 мин. восточной долготы основала в феврале 1958 года станцию «Советская». Третья антарктическая экспедиция Е.И.Толстикова на тягачах дошла от станции «Советская» до 82 градуса 06 минут южной широты, 54 градуса 58 минут восточной долготы и там, в географическом центре Антарктиды, создала временную базу «Полюс Недоступности».

Дизель-электроход «Обь» у берегов Антарктиды

Экспедиции отправлялись ежегодно, и одна партия зимовщиков сменяла другую. На карте Антарктиды появлялись всё новые и новые точки-станции: «Беллинсгаузен», которую прозвали «антарктическим курортом» из-за её относительно мягких климатических условий; «Лазарев» и сменившая её «Новолазаревская»; Аэрометеорологический центр (АМЦ) «Молодёжная», принявший у Мирного титул советской антарктической столицы; внутриконтинентальная станция «Восток», на которую из Мирного ежегодно отправлялся санно-тракторный поезд с горючим, снабжением и продовольствием; угнездившаяся на 300-метровом прибрежном нунатаке «Ленинградская»; сезонные станции «Русская», «Дружная» и другие. На одних станциях зимовало всего с десяток полярников, а на «Молодёжной», например, — до ста человек. Старые неуклюжие балки, ушедшие за несколько лет глубоко в вечный лёд, сменились новыми свайными домами, а ледовые аэродромы позволили наладить воздушный мост с другими континентами.

Если в Первой САЭ участвовало всего три судна, — «Обь», «Лена» и «Кооперация» — то затем в Южный океан уходили целые эскадры из пяти-шести кораблей, включая несколько дизель-электроходов ледового класса, танкер и пассажирские лайнеры «Эстония» и «Башкирия». Количество полярников в экспедиции (с учётом сезонных партий) исчислялось уже сотнями, в Антарктиду везли тракторы и тягачи, вездеходы и вертолёты, самолёты и передвижные электростанции, тысячи тонн горючего, продовольствия и разнообразного снаряжения. Был собран огромный объём информации, имеющей неоценимое значение для понимания всех природных явлений, происходящих на Земле, позволяющей заглянуть в далёкое прошлое нашей планеты и даже попытаться предсказать её будущее.

Время гнавшихся за славой героев-одиночек прошло — теперь на Крайний Юг стали отправлять многочисленные и хорошо оснащённые научные экспедиции. В семидесятые годы — в период пика антарктических исследований — на шестом континенте действовало свыше тридцати постоянных и сезонных станций многих стран: СССР, США, Австралии, Чили и даже Японии. В июне 1961 г. вступил в силу подписанный СССР и США Договор об Антарктиде, по которому шестой континент должен использоваться только в мирных целях, и там запрещены любые ядерные испытания — Антарктида стала самой большой в мире демилитаризованной зоной.

Антарктида, как она есть

Мне довелось принимать участие в 22-й (1976-77 гг.) и в 23-й (1977-78 гг.) САЭ на борту научно-экспедиционного судна «Михаил Сомов», и очень многое из увиденного там, в Антарктике, я запомнил на всю жизнь.

В декабре-январе у Мирного ледовая обстановка позволяет подойти к берегу, и тогда выгрузка производится прямо на барьер — так называется береговой срез гигантского ледника, покрывающего почти всю поверхность южнополярного материка. Высота барьера колеблется от нескольких метров до нескольких десятков метров, и иногда он нависает над палубой судна вровень с его надстройками. В таких условиях выгрузка становится опасным делом: в 1957 году, во время 2-й САЭ, лёд рухнул на палубу «Оби». Погибли два человека — Зыков и Буромский, которых похоронили там же, в Антарктиде.

Наибольшую трудность представляла выгрузка «Харьковчанок» — тяжёлых 32-тонных тягачей с установленными на шасси жилыми отсеками. На барьер перекидывали толстенные брёвна, и осторожно ставили «Харьковчанку» 50-тонной стрелой-тяжеловесом на этот импровизированный грузовой пандус. Сидящий в кабине тягача механик-водитель заводил двигатель, и «Харьковчанка» с рычанием, в щепки кроша брёвна уширителями, — полутораметровыми железными уголками, приклёпанными к гусеницам для увеличения площади опоры, — выползала на барьер. Люди с облегчением переводили дух, вытирали вспотевшие лбы и заводили стропы на следующую машину.

Разгрузка шла непрерывно, днём и ночью — время дорого. Грузовые операции прерывались только тогда, когда с купола — с материкового ледника — задувал сток. Сток — это равномерно дующий сильный ветер: над Антарктидой огромные массы воздуха остывают, тяжелеют и начинают стекать с антарктического купола к его краям — к берегам океана. Ощущение такое, что на тебя постоянно давит холодная упругая стена — скорость ветра не меняется часами и даже сутками.

При беглом взгляде с мостика судна на пространство между барьером и домиками Мирного казалось, что перед тобой поле отгремевшего ожесточённого танкового сражения — столько там было скелетов всевозможной техники. Машины со временем выходили из строя, и их просто бросали — не везти же этот металлолом через весь земной шар обратно (а его ведь ещё и погрузить надо!). И мёртвые тягачи обречённо замирали на белом фирне — это нечто среднее между снегом и льдом, — постепенно уходя в толщу ледника, как в трясину. С наступлением полярной ночи зелёные сполохи южного сияния играли в пустых глазницах черепов-кабин (всё стёкла давно сняты или попросту повыбиты), создавая какое-то жутковато-мистическое впечатление…

Напротив Мирного расположен небольшой остров Хасуэлл, известный тем, что там живёт одна их самых крупных в Антарктиде колоний пингвинов Адели. А между Хасуэллом и барьером находятся два совсем крохотных островка: остров Буромского и остров Зыкова. Названы они так в честь тех двоих, что погибли у Мирного в 1957 году при разгрузке «Оби»; и могилы этих людей здесь, на острове Буромского, на антарктическом кладбище.

В семидесятых годах на острове Буромского было свыше двадцати захоронений — люди гибли чуть ли не в каждую экспедицию, и их, как и технику, не везли обратно в родные края, а хоронили в Антарктиде. Гибли по-разному: Антарктида щедра на опасные сюрпризы. Проваливались в занесённые снегом трещины — их называли (и называют) «минными полями Антарктиды», — замерзали, заблудившись во время пурги в нескольких сотнях метров от дома, становились жертвами других несчастных случаев. Самой «урожайной» была, если не ошибаюсь, 6-я экспедиция — тогда погибли пять человек. Один из них, катаясь на лыжах, сорвался с барьера и разбился о морской лёд, а четверо погибли во время пожара в одном из жилых балков. К этому времени первые строения Мирного уже утонули в толще ледника, и люди выбирались наверх через пробитый в фирне туннель. Вспыхнувший огонь перекрыл этот единственный выход, и находившиеся в балке полярники не сумели выбраться. А могила-обелиск самого первого погибшего в Антарктиде россиянина — водителя вездехода П.Хмары — виртуальная: Хмара провалился вместе с машиной под лёд у Мирного во время Первой антарктической экспедиции и утонул.

А более всего врезалась в память на этом печальном острове такая картина: у самой надгробной плиты с выбитыми на ней фамилиями тех, кто обрёл в Антарктиде вечный покой, устроилась парочка симпатичных пингвинов Адели — небольших созданий в локоть ростом. А между заботливыми родителями высовывалась головёнка пушистого птенца с чёрными бусинками любопытных глаз. И выглядело это символом победы жизни над смертью…

Антарктида вообще настраивает на философский лад: когда видишь исполинские бело-голубые громады айсбергов (антарктические ледники — это настоящий генератор плавучих ледяных гор), по сравнению с которыми мощное современное океанское судно кажется утлой скорлупкой (такую раздавить мимоходом — и не заметишь!), или белое безмолвие спящего материка, переходящее в небо так незаметно, что даже не различить линию горизонта, начинаешь понимать: зря человек так кичится своей властью над природой. Нет никакой власти, и природа нас попросту терпит — до поры до времени.

Печальный итог

В конце ХХ столетия Россия стала постепенно уходить с ледового материка. Одна за другой станции сворачивались (консервировались или даже полностью ликвидировались). И вот теперь доживает свои последние дни наша последняя не законсервированная станция Беллинсгаузен. Какая историческая ирония: с мореплавателя Беллинсгаузена начиналось наше знакомство с Антарктикой, а станцией Беллинсгаузен завершается её освоение!

У России свои трудности, однако бытует мнение, что Антарктида и вовсе не нужна человечеству. Погода и измерения магнитного поля Земли? Так спутники, оснащённые суперсовременной аппаратурой, могут с успехом заменить наземные полярные станции! Полезные ископаемые (а в Антарктиде под многокилометровой толщей льда есть вся таблица Менделеева)? Так промышленное использование месторождений угля или нефти на шестом континенте попросту нерентабельно — дешевле извлекать золото из морской воды! Оживлённого торгового судоходства в антарктических водах нет, корабли редко посещают знаменитые «ревущие сороковые» широты, а уж в «неистовые пятидесятые» и вовсе не забираются. Широкомасштабная охота на китов давно запрещена, и промысловым судам нечего делать в Южном океане (несколько периодически добывающих криль траулеров не в счёт). Так ради чего закапывать солидные деньги в вечный лёд Антарктиды, коль скоро их можно вложить куда-нибудь гораздо выгоднее — с осязаемым экономическим эффектом?

В шестидесятые годы прошлого века разрабатывался проект орошения безводных пустынь внутренней части Австралии. Для этого предполагалось буксировать из Антарктики заранее выбранные айсберги, затаскивать их в специально оборудованные бухты на побережье Австралии, а полученную при таянии ледяных гигантов пресную воду подавать на поля. Долго считали и пересчитывали, судили да рядили, наконец, сочли проект слишком дорогостоящим (и вообще фантастическим!) и отказались от его реализации.

Конечно, урожай картошки в Тамбовской области не возрастёт оттого, что геологи на шестом континенте найдут под материковым льдом очередное пресное озеро. И курс ценных бумаг РАО ЕЭС и котировки доллара на Межбанковской валютной бирже не изменятся, если будет составлена точная и подробная физическая карта собственно Антарктиды — то есть самого материка со снятой ледяной «корочкой». Но ведь существует такое понятие, как перспектива. Кто знает, что вдруг понадобится человечеству через тридцать-сорок лет, и не станут ли бесполезные ныне огромные антарктические запасы замороженной пресной воды величайшей ценностью? Да и насчёт сиюминутной выгоды: именно над Антарктидой была обнаружена знаменитая «озонная дыра» в земной атмосфере, учёные забили тревогу, и все страны мира пришли к выводу о необходимости ограничения неконтролируемого выброса фреона в атмосферу нашей планеты. Спутники — спутниками, а станции — станциями.

Человечество не может и не должно останавливаться в своём развитии, а развитие всегда связано с познанием нового и неизведанного (даже если это не сулит немедленной и высокой прибыли). И поэтому русские вернутся в Антарктиду — обязательно вернутся.

Ледовый материк скрывает массу тайн — в журналах антарктических экспедиций можно найти сведения о загадочных явлениях, объяснений которым так и не было найдено. Есть гипотеза, что Антарктида была известна людям многие тысяч лет назад, и что под слоем льда скрываются следы древнейшей цивилизации, достигшей расцвета уже тогда, когда по Европе ещё бродили кучки одетых в звериные шкуры охотников на мамонтов и шерстистых носорогов. Может быть, это действительно так…

Две судьбы

Судьба первая. Офицер флота императорского

Кронштадт лета 1919 года являл собой зрелище грустное.

Балтийский флот, оставивший все свои передовые базы, вернулся в своё родовое гнездо в Финском заливе — туда, откуда двести лет назад вылетали на морские просторы белокрылые петровские фрегаты. Численно — на бумаге — в 1919 году флот этот представлял собой внушительную силу: в феврале-мае 1918 года из Гельсингфорса в Кронштадт удалось вывести свыше двухсот тридцати боевых кораблей и судов. Дредноуты, крейсера и эсминцы прошли, обдирая стальную кожу обшивки, сквозь тяжёлые льды Финского залива и замерли, упершись бронированными спинами в кронштадтские пирсы, прикрытые орудиями фортов.

Корабли были, однако флота не было: его сложный механизм не выдержал ударных нагрузок, обрушенных революцией на всю страну. Корабли не могут жить без нефти и угля, без снарядов и продовольствия, без ремонта и организации, превращающей эти железные конструкции, способные держаться на воде и передвигаться, в грозную силу, имя которой — военно-морской флот. В 1919 году в Кронштадте ничего этого не было, точнее, было, но в явно недостаточном количестве.

И главное — люди, тот необходимый компонент, без которого нет (и не может быть) ни армии, ни флота, ни дела, ни государства. Людей не хватало: на кораблях Балтийского флота был большой некомплект личного состава. Часть матросов, воодушевлённая идеями мировой революции и грядущего счастья для всех и каждого, отчаянно дралась на фронтах гражданской войны с белогвардейцами, не менее отчаянно дравшимися за свои идеалы; часть подалась в родные деревни делить землицу или ловить рыбку в мутной водичке; часть, наименее энергичная, отсиживалась на полумёртвых кораблях (подальше от разноцветной всероссийской смуты) в ожидании лучших времён.

Ещё хуже обстояло дело с командным составом. Одни офицеры были перебиты матросами, сводившими старые счёты с ненавистными «золотопогонниками»; другие бежали к белым или за границу. Остались единицы — из числа тех, кто приняли Советскую власть, искренне веря, что она принесёт их стране светлое будущее. Эти люди, для которых слова «флот» и «Россия» не были пустым звуком, продолжали нести службу на своих кораблях. А это было совсем не просто: на «бывших» косились, и малейшая их ошибка расценивалась как предательство (со всеми вытекающими отсюда последствиями). Понятие «дисциплина» было отменено как «старорежимное», и сплошь и рядом бравые «красные военморы» вместо того, чтобы выполнять боевой приказ, собирали митинг, на котором долго и нудно обсуждалось, а надо ли его выполнять.

Всё это привело к тому, что некогда сильный и сбалансированный Балтийский флот усох до размеров ДОТа — Действующего Отряда, — в состав которого входили линейные корабли «Петропавловск» и «Андрей Первозванный», крейсер «Олег» и несколько эсминцев, тральщиков и подводных лодок. Одна из этих лодок называлась «Пантера».

* * *

Заложенная 3 июля 1914 года в Ревеле, подводная лодка «Пантера» была спущена на воду 16 апреля 1916 года, 23 июля вступила в строй, а спустя две недели вышла в первый боевой поход. Таких походов за годы Первой Мировой войны она совершила несколько, но все они были безрезультатными — лодка ни разу не вступала в боевое соприкосновение с противником. «Пантера» принадлежала к лодкам типа «Барс» — к многочисленной серии лодок Бубнова, насчитывавшей 24 единицы.

Подводная лодка типа «Барс»

По тем временам «барсы» были очень неплохими лодками, не уступавшими по своим тактико-техническим характеристикам субмаринам других стран. Надводное водоизмещение «Пантеры» составляло 650 тонн, подводное — 780 тонн; длина 68 метров, ширина 4,5 метра. Два дизеля по 250 л.с. и два электромотора по 450 л.с. позволяли подлодке развивать скорость надводного хода до 12 узлов[5], подводного — до 9 узлов при дальности плавания 2500 миль над водой и 30 миль под водой (полным ходом без подзарядки аккумуляторной батареи). Вооружение состояло из двенадцати 457-мм торпедных аппаратов (четырёх внутренних — два в носу и два в корме — и восьми решётчатых наружных Джевецкого), двух орудий (калибром 75 мм[6] и 37 мм) и зенитного пулемёта. Экипаж насчитывал 33 человека.

Командовал «Пантерой» лейтенант (теперь уже с приставкой «бывший») Александр Николаевич Бахтин. Потомственный дворянин Александр Бахтин родился 4 июня 1894 года в селе Орловской губернии. В возрасте десяти лет его отдали в Орловский кадетский корпус, основателем которого был его прадед. В 1914 году Бахтин окончил Санкт-Петербургский Морской корпус, а в 1916 году — подводный класс. Во время Первой Мировой войны он служил старшим офицером на подводных лодках Балтийского флота «Кайман» и «Волк» и за боевые походы был награжден орденами «Святой Анны» 4-й степени, «Станислава» 3-й степени и «Святой Анны» 3-й степени с надписью «За храбрость».

После революции двадцатитрёхлетний лейтенант перешёл на сторону советской власти. Бахтин принадлежал к третьей категории офицеров российского императорского флота: он продолжил службу в Красном Флоте. Офицеры, подобные Бахтину, ждали свежего ветра перемен и не подозревали, что ветер этот обернётся ураганом и сдует их без следа.

Взаимоотношения между офицерами и матросами на подводных лодках были лучше, чем на надводных кораблях, — их можно было назвать взаимопониманием. Это объяснялось спецификой службы на субмаринах: на лодках гораздо острее ощущалась общность судьбы всей команды, без различия чинов и званий, и цена ошибки любого члена экипажа — как офицера, так и матроса, — была высокой. Не только неверное распоряжение, но и обычный поворот маховика не того клапана мог привести к тому, что лодка становилась просторным стальным гробом для всех, кто был на её борту (причём как в ходе боевых действий, так и в мирные дни). И такое случалось: из четырёх «барсов», погибших во время Первой Мировой войны, только одна лодка — «Гепард» — погибла, подорвавшись на мине. «Единорог» села на камни в устье Финского залива, «Львица» пропала без вести в районе шведского острова Готланд — мин там не было, — а «Барс», головная лодка серии, провалилась за предельную глубину погружения возле острова Готска-Сандэ.

Кроме того, офицеры-подводники были демократичнее — заносчивые аристократы, свысока поглядывающие на «нижних чинов», предпочитали избавленную от повышенного риска службу на надводных кораблях, оставляя лодки энтузиастам. Другими были и матросы подплава — они были более грамотными, толковыми и развитыми. Теснота подводных лодок и малочисленность их экипажей не подразумевала наличия на борту лишних людей — все матросы-подводники были специалистами. Этим они выгодно отличались от многих своих товарищей с линкоров и крейсеров, для которых основным квалификационным критерием было умение выдерживать правильный зазор между шваброй и досками палубного настила.

В итоге общность риска и меньшая разница в интеллектуальном уровне привела к тому, что диких расправ над офицерами-подводниками практически не было, и большинство субмарин Балтийского флота к лету 1919 года сохранили свою боеспособность. Последнее обстоятельство было немаловажным — противник имелся: на смену кайзеровскому флоту на Балтику прибыли английские военные корабли.

* * *

Благополучно завершив в марте 1918 года «Ледовый поход», «Пантера» всё лето того же года плавала в Ладожском озере, исполняя специфические поручения, и благодаря этому имела исправные механизмы и сплоченный и бодрый личный состав. Зимой 1918–1919 годов «Пантера» несколько раз выполняла разведывательные выходы в Балтику, к Ревелю, борясь со штормовой зимней погодой и возникающими неполадками. Последний поход в ту зиму лодка совершила в ночь с 15 на 16 января и в феврале стала на ремонт. К середине лета 1919 года ремонт был закончен (в основном благодаря усилиям экипажа), и «Пантера» вошла с состав ДОТа.

24 июля «Пантера» была послана в Копорский залив, где периодически появлялись английские и эстонские суда, базировавшиеся на Биорке. Там она встретила две английские подводные лодки, шедшие в надводном положении. Встреча закончилась вничью: англичане заметили на гладкой поверхности моря следы торпед, выпущенных Бахтиным, и уклонились от них, но и английская торпеда прошла мимо «Пантеры». После этого «Пантере» пришлось отрываться от преследования и преодолевать линии минных заграждений, чтобы вернуться в Кронштадт и пришвартоваться к борту старого крейсера «Память Азова», служившего базой подводных лодок.

Стоянка у борта «Памяти Азова» была далеко не безопасной: английские самолёты в июле-августе 1919 года постоянно совершали налёты на Кронштадт, проявляя повышенный интерес к тому углу гавани, где стояли подводные лодки. Бахтин перешёл к внешней стенке, и эта спасло «Пантеру»: в ночь на 18 августа в гавань Кронштадта ворвались английские торпедные катера, старый крейсер-плавбаза был торпедирован и затонул.

В конце августа ранним утром «Пантера» вышла в очередной боевой поход к Биорке. После шести часов хода под водой Бахтин обнаружил в перископ английский миноносец, направляющийся в Копорский залив. Условия для атаки были неблагоприятными — эсминец атаковать не стали.

Однако терпение командира «Пантеры» вскоре было вознаграждено: в девять вечера неподалёку от острова Сескар он увидел два английских эсминца, стоявших на якорях.

Прозвенел звонок боевой тревоги. Лодки типа «Барс» были безотсечными, и Бахтин хорошо видел, как подобрались все его матросы, стоявшие на боевых постах. Дистанция до кораблей противника быстро сокращалась, и когда до эсминцев осталось полмили…

— Носовые минные аппараты, товсь!

— Носовые минные аппараты — на товсь!

— Правый аппарат, пли!

И через полминуты:

— Левый — пли!

Рывок — лодку подкинуло вверх. Часть рубки выскочила из воды. Грохот сильного взрыва, а затем — серия взрывов меньшей мощности. Один из эсминцев, получив торпедное попадание в среднюю часть корпуса, тонул; второй открыл яростный огонь из всех орудий ныряющими снарядами. «Пантера» ушла на спасительную глубину, к полуночи добралась до линии минных заграждений и до утра отлеживалась на грунте. Утром осторожно, малым ходом, двинулись к Кронштадту — англичане преследовали лодку, в её поиске принимали участие девять миноносцев и несколько аэропланов. «Пантера» всплыла только возле самых сетевых заграждений кронштадской базы, пробыв под водой свыше тридцати часов (рекорд для лодок того времени).

В штабе Балтфлота уже знали о боевом успехе Бахтина. Жертвой «хищницы» стал новейший английский эскадренный миноносец «Виттория» водоизмещением 1365 тонн. Так был открыт боевой счёт советских подводников — Александр Бахтин был первым.

* * *

За потопление «Виттории» командир «Пантеры» первым из подводников Красного Флота был награждён орденом Красного Знамени, были награждены и другие участники этой атаки. В последующие годы Александр Бахтин командовал дивизионами подводных лодок на Балтике и Чёрном море, был профессором Военно-морской академии, преподавал на специальных курсах командного состава Военно-Морских Сил РККА. А затем…

В 1926 году он был арестован, лишён наград и осуждён по 58-й статье на пять лет с отбыванием наказания на Соловках. В 1927 году лагерь ему заменили ссылкой, а в 1929 году досрочно освободили по состоянию здоровья. Первый герой-подводник Красного Флота был тяжело болен и, вернувшись в Ленинград, прожил недолго: он умер в 1931 году в возрасте всего тридцати семи лет и был похоронен на Смоленском кладбище. Можно сказать, что ему «повезло» — его не расстреляли.

Дочь и сын Александра Николаевича умерли в 1942 году в блокадном Ленинграде, жена Ольга Петровна скончалась в 1963 голу. В 1956 году Бахтина реабилитировали — как водится, посмертно. В октябре 2006 года на Смоленском кладбище Петербурга в рамках губернаторской программы «100-летие подводного флота России» был открыт памятник Александру Бахтину, а чуть позднее на доме на Васильевском острове, где он жил со своей семьёй, установили мемориальную доску. Что ж, по заслугам и честь.

В России очень любят покойников — есть у нас такая национальная особенность.

Судьба вторая. Командир флота советского

Остров Западно-Березовый, расположенный у северного берега Финского залива, напротив небольшого городка Приморск, — место красивое и практически необитаемое. Мне довелось побывать на этом острове летом 1972 года, после окончания первого курса ЛВИМУ (Ленинградского Высшего инженерного морского училища имени адмирала Макарова — ныне, в свете новых веяний, названного академией). На Западно-Березовом существовало тогда что-то вроде летнего военно-спортивного лагеря, где курсанты «макаровки», перешедшие на второй курс, проходили шлюпочную практику и «курс молодого бойца» — автомат АКМ и прочее. И на этом острове я познакомился с человеком удивительной судьбы — с капитаном первого ранга Сергеем Прокофьевичем Лисиным.

Сергей Прокофьевич некоторое время тому назад был заведующим кафедрой военно-морской подготовки ЛВИМУ, но в семьдесят втором его уже сменил на этом посту капитан первого ранга Броневицкий, а Лисин остался офицером кафедры и читал будущим морякам факультативный курс истории военно-морского искусства. Именно этим он и занимался в то лето на острове Западно-Берёзовый.

Мне, восемнадцатилетнему парню, шестидесятитрёхлетний каперанг должен был бы казаться стариком, но — удивительное дело! — не казался. Сухощавый и поджарый, Лисин напоминал старого волка, сохранившего живость и стать. И очень выразительными были его глаза — в них горел огонёк, которому могли бы позавидовать очень многие мужчины лет на тридцать моложе Сергея Прокофьевича. Лисину довелось воевать ещё в Испании, где он был советником — помощником командира республиканской подводной лодки. Запомнилась мне фраза, сказанная им по-испански: «Диференто а ла попа!» («Дифферент на корму!»), и не мне одному запомнились его слова об испанских девушках, приветствовавших моряков с балконов Картахены. При этих словах глаза Лисина вспыхнули чертенячьим огнём, и я был полностью согласен с кем-то из моих однокашников, сказавшим: «Дедка Лисин наверняка не одной сеньорите сердце разбил». Уверен, что так оно и было — ведь даже в семьдесят втором женский персонал пищеблока посматривал на бравого каперанга с вполне определённым интересом.

А сошлись мы с ним на военно-морской истории. Большинству моих товарищей были безразличны эти дела давно минувших дней, а я интересовался этим предметом с детства. И на Западно-Берёзовом я провёл с Сергеем Прокофьевичем немало времени, обсуждая с ним действия галеонов Непобедимой Армады, германских подводных лодок обеих мировых войн и авианосцев адмирала Ямамото. Конечно, о дружбе, учитывая разницу в возрасте и статусе, не могло быть и речи, однако, как выяснилось позже, Лисин меня запомнил.

* * *

Сергей Прокофьевич Лисин родился в 1909 году в Саратове. Службу в ВМФ СССР начал в 1931 году, а в 1936 окончил Высшее военно-морское училище им. Фрунзе. Служил штурманом на подводной лодке «Щ-311» (Балтийский флот), затем на «Щ-401» (Северный флот). В 1937–1938 годах в числе советских добровольцев участвовал в гражданской войне против фашистов в Испании. В конце 1938 года Лисин вернулся на Родину и был назначен командиром новой средней лодки «С-7» на Балтике. На борту «С-7» он и встретил Великую Отечественную.

Начало войны было горьким не только для Красной Армии, но и для Красного Флота. Мощный Балтийский флот (сильнейший из четырёх флотов Советского Союза), практически не имея противника на море, оказался бессильным перед минами и авиацией немцев и нёс тяжёлые потери, теряя одну за другой свои базы в Прибалтике.

«С-7» вышла в море 19 июня 1941 года для несения дозорной службы в Ирбенском проливе. В час ночи 22 июня Лисин получил сигнал о переводе флота на готовность № 1, а в 15.45 — приказ «о несении дозора по военному времени», однако о начале войны на лодке узнали только в восемь вечера. А уже на следующий день, 23 июня, «С-7» вступила в свой первый бой: с двумя немецкими торпедными катерами.

Катера дали советские опознавательные, и поэтому лодка не погрузилась, тем более что её командир хотел передать на «свои» катера больного матроса. Но катера (ими были германские «шнельботы» «S-60» и «S-35» из состава 3-й катерной флотилии) почти в упор — с дистанции всего в два кабельтова — атаковали лодку торпедами, которые прошли в метре от борта «С-7». Субмарина погрузилась и оторвалась от преследования, отделавшись лёгкими повреждениями от огня вражеских зенитных автоматов. Повезло, хотя правильнее говорить не о везении, а об умении — о чётких и грамотных действиях командира лодки и всей верхней вахты. Другой нашей лодке — «С-3» — повезло куда меньше: спустя четыре часа эти же катера потопили её после часового боя.

Третьего июля «С-7» вышла в район между Виндавой и Либавой. Поход оказался безрезультатным (вечером 19 июля у Виндавы субмарина обнаружила немецкий конвой, но из-за мелководья атаковать его не удалось), и 22 июля лодка вернулась в бухту Триги.

В конце июля «С-7» перешла в Ленинград, где начала подготовку к перебазированию на Север, однако 31 августа немцы вышли к Неве, и переход отменили. К счастью для «С-7» и её командира, в сентябре был отменён и авантюрный план прорыва на Север через балтийские проливы. В октябре сорок первого советское командование ожидало появления тяжёлых немецких кораблей возле Кронштадта, и «С-7» находилась на «позиции ожидания» между Лавенсари и Гогландом. Стрелять по «Тирпицу» и «Шееру» Лисину не пришлось, зато в ноябре его лодка была использована в качестве надводного артиллерийского корабля — она неоднократно обстреливала район Нарвы, выпустив за несколько дней около трёхсот 100-мм снарядов. Всю первую военную зиму «С-7» простояла в Ленинграде у Дворцового моста, где 16 декабря получила незначительные повреждения от близкого разрыва трёх снарядов.

Настоящая боевая работа лодки началась в тысяча девятьсот сорок втором.

* * *

Строго говоря, лодкам типа «С» нечего было делать на закрытых морских театрах — на Балтике и Чёрном море. По своим тактико-техническим данным (водоизмещение 840/1070 тонн, длина 78 метров, ширина 6,5 метров, скорость хода 19/9 узлов, два дизеля по 2.000 л.с., два электродвигателя по 550 л.с., четыре носовых и два кормовых 533-мм торпедных аппарата с боекомплектом из 12 торпед, одно 100-мм и одно 45-мм орудие, экипаж 36–46 человек, автономность 30 суток) «эски» были близки к немецким океанским лодкам IX серии и к американским «эскадренным» лодкам и предназначались для действий в открытом море, вдали от своих берегов, — для атак конвоев и соединений крупных надводных кораблей. А в тесном и мелководном Финском заливе, нашпигованном тысячами мин, этим субмаринам было не развернуться — их высокая надводная скорость оказалась невостребованной. Однако война пошла совсем не так, как предполагалось, и советским подводникам пришлось воевать там, где пришлось.

Подводная лодка «С-7»

5 июля 1942 года «С-7» покинула передовую базу Балтийского флота — Лавенсари (остров Мощный). Пройдя ночью в надводном положении минное заграждение «Юминда», лодка направилась к западу от острова Готланд — в Норчёпингскую бухту, — имея задачу «уничтожать все транспорты и неприятельские военные корабли за исключением военных кораблей шведского флота». Утром 9 июля, когда «С-7» находилась в международных водах, она была атакована шведским патрульным самолётом. Шведы весьма своеобразно понимали свой нейтралитет — их корабли и самолёты преследовали и атаковали советские подводные лодки. И наши подводники не церемонились с грузовыми судами под шведским флагом, перевозившими железную руду для фашистской Германии.

Вечером того же дня «С-7» неудачно атаковала двумя торпедами пароход «Норег», принадлежащий Швеции, а через четыре часа потопила шведский транспорт «Маргарета», 1.300 брт, с грузом угля из Германии. При выстреле торпеда застряла в торпедном аппарате, и подводной лодке пришлось всплывать и догонять судно. Вторая атака оказалась успешной — транспорт затонул. 14 июля ко дну пошел шведский рудовоз «Лулео», 5.600 брт, шедший в охранении шведских сторожевиков «Снаппханен» и «Ягарен», которые безрезультатно сбросили на лодку около тридцати глубинных бомб. 14 июля «С-7» ещё дважды выходила в атаку, но оба раза неудачно.

Хотя оба судна были потоплены за пределами шестимильной зоны территориальных вод Швеции, шведы заявил протест. Чтобы не обострять международные отношения, «С-7» была отозвана и направилась в район Виндавы. Там она утром 27 июля атаковала германский транспорт «Эллен Ларсен», 2.000 брт, но торпеды прошли мимо. Тогда Лисин всплыл, чтобы уничтожить транспорт артиллерией, однако на втором залпе вышло из строя 100-мм орудие (заклинило замок). Тем временем транспорт выбросился на отмель, и подоспевшие немецкие сторожевые катера не дали его добить.

Реванш был взят 30 июля. У Павилосты, в районе с малыми глубинами, стреляя из позиционного положения, «С-7» на глазах у береговых постов наблюдения двумя торпедами потопила транспорт «Кате», 1.600 брт. Последняя оставшаяся торпеда была использована для атаки одиночного судна у мыса Стейнорт утром 5 августа. Им оказался финский пароход «Похьянлахти», 700 брт, шедший с грузом картофеля. Торпеда прошла мимо, и командир подводной лодки атаковал судно артиллерией. Решение было рискованным: исправить 100-мм орудие не удалось, а топить транспорт, пусть даже небольшой, из «сорокапятки» зенитными осколочно-трассирующими снарядами — дело долгое. И всё-таки Лисин рискнул.

Чтобы сделать из «Похьянлахти» решето, на него пришлось потратить 180 снарядов и более получаса времени. Транспорт загорелся и медленно начал погружаться. От гибнущего судна отвалили две шлюпки, в одной из них находился его капитан с комплектом судовых документов и карт. Взяв на борт пленных, «С-7» 11 августа благополучно вернулась в базу, завершив один из самых удачных походов советских субмарин в Великую Отечественную войну: лодка потопила четыре судна (9.200 брт) и одно (2.000 брт) повредила. Весь экипаж «С-7» был награждён, командир представлен к званию Героя Советского Союза, а сама лодка должна была стать гвардейским кораблем.

Лисин оказался одним из самых результативных советских подводников — его «С-7» на Балтике уступила только «С-13» Маринеско и «Л-3» Грищенко и Коновалова. Причём немаловажно, что такого результата Лисин добился всего за один полуторамесячный поход, проведя несколько торпедно-артиллерийских атак. Маринеско потопил два крупных судна — «Вильгельм Густлов» и «Генерал Штойбен» — общим водоизмещением 40.000 тонн, что резко увеличило итог, а на боевой счёт «Л-3» были записаны не только торпедированные суда, но и подорвавшиеся на выставленных ею минах (а таковых было немало).

* * *

В свой последний поход «С-7» вышла 17 октября 1942 года. 21 октября подводная лодка благополучно форсировала минные поля. Следует отметить, что гидролокаторов на советских субмаринах не было, и лодки шли вслепую, слушая скрежет минрепов по обшивке и надеясь, что «рогатую смерть» не подтянет к корпусу. Вечером того же дня «С-7» дала короткую радиограмму о выходе в Балтийское море. Сообщение состояло всего из пяти слов, передатчик лодки был в эфире меньше минуты, но вражеской службе радиоперехвата этого хватило. Из Мариенхамна вышли финские субмарины, и в ночь на 22 октября 1942 года в Ботническом заливе «С-7», заряжавшая аккумуляторную батарею, была обнаружена и атакована финской подводной лодкой «Весихииси». «Финка» выпустила торпеду, которая попала в кормовую часть «С-7». «Эска» мгновенно затонула, унеся с собой на дно почти весь экипаж: сорок два человека. Финны подобрали четверых, выброшенных взрывом за борт: троих матросов и командира — капитана 3-го ранга Лисина. Так Сергей Прокофьевич попал в плен, где, по иронии судьбы, узнал о присвоении ему звания Героя Советского Союза (это случилось 23 октября 1942 года, уже после гибели «С-7»).

Осенью 1944 года Финляндия вышла из войны, и Лисин был освобождён из плена. А дальше — дальше было так, как и случалось в те времена: герой-подводник был подвергнут жёсткой проверке в спецлагере НКВД. Говорили, что имелись листовки с фотографиями, на которых он был запечатлён в компании финских и немецких асов-подводников. Лисину повезло — в полном смысле слова — проверка не обнаружила в его действиях «состава преступления» и «признаков измены Родине». В январе 1945 года Сергей Прокофьевич был восстановлен в звании, получил свою Звезду Героя и направление на Тихоокеанский флот. Там он принимал участие в войне с Японией и командовал дивизионом подводных лодок.

Сергей Прокофьевич Лисин, 1972 год

Затем Лисин перешел на преподавательскую работу, готовил будущих офицеров-подводников. Стал доцентом, кандидатом военно-морских наук и начальником кафедры в Высшем морском училище имени адмирала С.О.Макарова. Вышел он в отставку в 1970 году в звании капитан 1-го ранга, однако продолжал работать в ЛВИМУ.

* * *

Последний раз я встретился с Сергеем Прокофьевичем Лисиным в январе 1976 года. По окончании четвертого курса я был на индивидуальной практике — плавал электриком на сухогрузе Балтийского Морского пароходства «Новгород» — и «немного» опоздал вернуться с этой практики. «Новгород» работал на австралийской линии, и я, уйдя в рейс в июле 1975 года, возвратился в Ленинград в первых числах января 1976 года. Мои однокашники тем временем успешно завершили последний семестр, сдавали зимнюю сессию и готовились отправиться на военно-морскую стажировку. Мне же, безнадёжно от них отставшему, светил академический отпуск.

Вот при таких печальных для меня обстоятельствах я и встретился с Лисиным — наша встреча состоялась в буфете столовой училища на Косой линии Васильевского острова. К моему удивлению, Сергей Прокофьевич меня узнал, тепло со мной поздоровался, и я в ответ на его вопрос «Как дела?» выложил ему все свои беды-невзгоды. Лисин немного подумал и сказал коротко:

— Пошли к Броневицкому (напоминаю, что завкафедрой ВМП был капитан 1-го ранга Броневицкий, брат мужа Эдиты Пьехи).

Сергей Прокофьевич зашёл в кабинете Броневицкого, а я остался ждать в коридоре, тревожно озирая свою форму одежды — всё ли в порядке?

Спустя какое-то время (недолгое) Лисин выглянул и кивнул мне:

— Заходи.

Каперанг Броневицкий посмотрел на меня взглядом немецкого подводника, увидевшего в перископ госпитальное судно и проклинающего Гаагскую конвенцию, запрещавшую торпедировать суда под флагом Красного Креста.

— Экзамены сдашь, курсант? — сурово спросил он.

— Так точно! — ответил я.

Вопрос был решён. Я занялся «свободной охотой» на преподавателей и когда мои сокурсники вернулись со стажировки, я уже подобрал все «хвосты», в том числе и военно-морские, и защищал диплом вместе со всеми.

Я был искренне благодарен Сергею Прокофьевичу за помощь, но, каюсь, редко его вспоминал. Молодость торопится жить, спешит вперёд и не оглядывается назад. А зря…

Умер Сергей Прокофьевич Лисин 5 января 1992 года, успев пережить развал страны, которой он служил всю жизнь.

Мир его праху…

Ведьма, летевшая над волнами

Но это сон… Волны веселой пену

Давным-давно не режут клипера

И парусам давно несут на смену

Дым тысяч труб солёные ветра…

И. Ефремов

Мистическая новелла

…Ветер, ветер, ветер — густой, тугой, солёный ветер нёсся над морем; весело играл, похохатывал, умывая буйное лицо своё пригоршнями пены, сорванной с круто выгнутых спин тяжёлых океанских валов, катящихся к горизонту за ответом на вечный вопрос: «А что там, на краю земли? И есть ли он, этот край?».

Сквозь бурю шёл прекрасный парусный корабль — лучший из всех созданных людьми за века парусного флота. Корабль этот был невелик — двести шестнадцать футов длины и меньше тысячи тонн водоизмещения, — но он был совершенен, как может быть совершенным только творение природы и лишь изредка — рук человеческих. Потомок тысяч неуклюжих предков, бороздивших моря и похороненных на дне, он, в отличие от них, не боялся шторма, как не боится его белокрылый альбатрос, для которого ветер над океаном — родная стихия. Корабль танцевал на волнах, играя с их чудовищной силой; корабль скользил и нежился в объятьях ветра, как женщина, отдающаяся любимому: ведь корабль по-английски — «она». Корабль не превозмогал и не покорял — он сливался со стихией в единое целое, и стихия принимала его, а не отторгала, как принимает мать своё родное дитя.

Люди на борту дивного корабля горланили старинный пиратский напев, ощущая себя в полной безопасности и наслаждаясь океаном, ветром и стремительным бегом своего судна — клипера, «стригущего волны», лучшего из всех клиперов мира. И капитан Вуджет разделял чувства своих матросов. «Разве это не счастье, — думал он, стоя на кормовой палубе и глядя на бушующий океан, — плыть, нет, лететь на таком корабле — на всех парусах! — к горизонту, навстречу восходу, оставив позади все мелочные заботы, кажущиеся людям такими важными там, на берегу? Да, это — счастье…».

А вместе с людьми на корабле плыла ведьма — она появилась на его борту с самого его рождения, с двадцать третьего ноября тысяча восемьсот шестьдесят девятого года, когда новорождённый клипер приняли воды реки Клайд. Прослышав, что новый корабль назван её именем, ведьма пробралась на него и поселилась здесь, на судне, незримая для людских глаз — это совсем не сложно для существа, владеющего древней магией, неведомой расе людей.

Ведьму переполнял ликующий восторг — ведьма тоже была счастлива. Забравшись в носовую фигуру чудесного корабля, она купалась в потоках воды и смеялась — только смех её, заглушаемый свистом ветра, не был слышен людям. Она беззаботно болтала со своими сёстрами — ведьмами моря и неба, которых в разные времена разные народы называли по-разному, — приветствуя их взмахом руки: левая рука деревянной статуи, украшавшей нос клипера, была вытянута вперёд и вверх и сжата в кулак. Водяные и воздушные ведьмы удивлялись, увидев соплеменницу: «Как ты здесь очутилась, дочь земли?», а некоторые даже сердились: «Зачем ты живёшь среди людей? Ведьме тут не место!». И тогда ведьма земли отвечала: удивлённым — «Захотела — и очутилась! Мне нравится этот корабль — посмотрите, как он прекрасен!», сердитым — «Настоящей ведьме везде есть место! Ещё неизвестно, кому принадлежит этот мир — людям или нам!». И снова смеялась.

Ведьму звали Нэн.

Корабль назывался «Катти Сарк».

* * *

Костёр догорал. Товарищи Джона, с которыми молодой Уиллис отправился на охоту, давно уже спали, утомлённые трудным днём и вечерней беседой у костра, а он всё сидел, завернувшись в тёплый плед, и смотрел на рдеющие багряные угли, подёрнутые сизой золой. По лощинам между холмов, густо поросших можжевельником и вереском, беззвучно ползли широкие змеи белого тумана, где-то ухал филин, нарушая первобытную тишину кельтских предгорий. Тёмный полог облаков раздёрнулся, и на небе ярко светила полная луна, заливая таинственным светом холмы Шотландии.

Джону почему-то не хотелось спать, несмотря на усталость и на изрядное количество выпитого эля и вина. «Полнолуние, — подумал он, глянув в небо, — время ведьм. В такие ночи по холмам и болотам бегут они, торопясь на шабаш… И среди них — она: Нэн, Нэн Короткая Рубашка…».

…Мысли о вечно юной ведьме не случайно бродили в голове юноши, уже вошедшего в пору пробуждения желаний и осознания влекущей силы женщины. Вечером, после охоты, его приятели, молодые шотландцы, поминали прекрасную и обольстительную Нэн, героиню народных преданий и поэмы Бёрнса.

— Она распутница, — говорил один из них, — и горе тому парню, который встретит её ночью, особенно в полнолуние. Нэн заставит несчастного бежать за ней, сломя голову, до тех пор, пока он не рухнет без сил, не завязнет в болоте или не сойдёт с ума. А парень всё равно бежит, надеясь поймать её за рубашку, да только ещё никому это не удавалось. Бывает и наоборот — ведьма сама гонится за мужчиной, и бежит так быстро, что догонит любого. Тэм О'Шентер удрал от неё только потому, что скакал верхом на своей серой кобыле Мэг, и то ведьма Нэн умудрилась вырвать пучок волос из хвоста его лошади.

— Ещё бы ей не бежать быстро, — сказал другой, — ведь из всей одежды на ней одна лишь короткая девчоночья сорочка! Да и сложена Нэн так, словно создана для быстрого бега, — она стройная и гибкая, как молодая ивовая ветвь.

— Её никому не догнать, — подхватил третий, — это верно. А вот она — догоняла, если, конечно, хотела. И тогда… — он понизил голос и огляделся по сторонам. — Старина Тэм не зря от неё удирал — мужчины умирают в её объятьях! Но умирают счастливыми — говорят, на их лицах видели улыбки…

— Сказки всё это, — иронично процедил четвёртый юноша, — выдумки простонародья.

Пятый из молодых людей, Джон Уиллис, молчал — он слушал.

— Нет, это не сказки.

Юноши удивлённо посмотрели на старого егеря Робина, сопровождавшего их на охоте. До сих пор он молчал, поддерживал огонь и следил, чтобы кружки молодых господ не пустовали, а тут вдруг заговорил.

— Простите, что я вмешиваюсь в ваш разговор, — егерь прокашлялся, — но только это, про Нэн, чистая правда.

— Откуда ты знаешь?

— А я видел её — вот так, как вижу вас. — Робин произнёс эти слова просто и буднично, но так, что все, включая даже скептика, ему поверили.

— Тогда расскажи!

— Я видел Нэн, — повторил старик. — Это было давно, когда я был молод, как молоды сейчас вы. Молодость проходит — память остаётся. На континенте шла тогда долгая война с французами. Я записался в полк шотландских стрелков и уходил на войну. В мой последний вечер дома я поругался со своей подружкой, послал её ко всем чертям и отправился в холмы — мне захотелось побыть одному. Я шёл и ругался, поминая всех святых и проклиная всех женщин на свете, особенно мою подружку, посмевшую отказать в ласке воину, уходящему на войну, — Робин грустно улыбнулся.

Юноши молчали, ожидая продолжения рассказа.

— Это было в этих самых местах, в такое же полнолуние, — с этими словами старый егерь, смотревший на костёр, поднял голову, и в глазах его отразился лунный свет. — Я шёл и ругался, как вдруг услышал женский смех — серебристый, как звон колокольчиков эльфов. Я обернулся на этот дивный смех, и…

— Это была… Нэн? — не выдержал кто-то.

— Да, это была она, ведьма Нэн, — я сразу её узнал. Она стояла от меня в десяти шагах и гладила ладонью вереск. На ней была светлая тонкая рубашка, не доходившая до колен, и ноги её утопали в траве — я не видел её ступней. Зато я видел её лицо, и волосы, и глаза, и кое-что ещё. Она была прекрасна, как только может быть прекрасна женщина, и мне не было страшно — совсем. «Нэнни…» — прошептал я. «За что ты так костеришь весь женский род?» — спросила она со смехом, а я стоял и молчал, как деревянный чурбан, только смотрел на неё. «Впрочем, можешь не отвечать, — сказала тогда ведьма, — я уже знаю. Тебя обделили лаской, бравый шотландский стрелок! Не беда, это поправимо». Сказала так — и скользнула ко мне по траве порывом ветра, не пригибая стеблей. «Вот она я, распутница Нэн, — возьми меня! Тебе нужна женщина — хочешь меня?». «Я люблю тебя…» — ответил я тогда, а почему — я и сам не знаю. И даже не шевельнулся, хотя Нэн стояла рядом — только руку протяни. А она была живая — он неё веяло теплом, а не могильным холодом.

Молодые люди слушали, затаив дыхание.

— И тогда её лицо переменилось, — продолжал Робин, — оно стало грустным. «А ведь ты не врёшь, шотландец, — сказала Нэн, чуть склонив голову набок и внимательно глядя на меня, — ты действительно в меня влюбился. Вот только тут я уже не могу тебе помочь, — она вздохнула, да так, что у меня защемило сердце, — ты человек, а я вересковая ведьма. Разные у нас с тобой дороги, парень. В таких случаях — когда в меня влюбляются по-настоящему — я иногда вселяюсь в девушек из рода людей. Но в Шотландии, не говоря уже обо всей Англии, очень много девушек — сумеешь ли ты меня найти?». «Я найду тебя, Нэн» — ответил я. «Ну, что ж, попробуй. Только знай — если ты не найдёшь меня, быть тебе одиноким холостяком». Сказала так — и пропала. А я побежал обратно и пил дома до утра, стараясь заглушить боль в сердце…

— И много ты тогда выпил, Робин? — оживился скептик. — А может, ты начал пить ещё раньше — до того, как ты якобы ушёл гулять в холмы? Может, твоя подружка выгнала тебя, потому что ты был уже ни на что не годен; ты продрых до утра в какой-нибудь канаве, и тебе всё это приснилось, а?

Он громко расхохотался, однако его никто не поддержал.

— Я шотландец, сэр, — вежливо, но с достоинством ответил егерь. — Я могу осушить не одну пинту эля, я могу прихвастнуть, но сейчас я рассказал вам правду — чистую правду. Я воевал с Наполеоном пятнадцать лет, побывал во многих боях, дрался в страшной битве при Ватерлоо, но пули меня миновали. Это сделала Нэн — она хотела, чтобы я нашёл ту девушку, в которую она для меня вселилась. Но я так и не смог её найти, и теперь доживаю старость в одиночестве — как она мне и обещала. Она не злая, ведьма Нэн, но человеку лучше с ней не встречаться…

Старый егерь замолчал и опять стал смотреть в огонь, окрасивший в багровый цвет его кустистые седые брови…

* * *

— Послушайте, мистер Линтон, — Джон Уиллис раздражённо чуть сдвинул назад свой излюбленный белый цилиндр, за привычку к которому его прозвали «Белой Шляпой», — я хочу, чтобы мой новый клипер был лучшим в мире, понимаете? А вы мне говорите, что он не будет самым быстрым!

— Послушайте, мистер Уиллис, — Херкьюлес Линтон, молодой, но уже известный инженер-кораблестроитель, опёрся локтями о стол, заваленный справочниками, таблицами и чертежами, и хрустнул пальцами, — самый быстрый не значит самый лучший.

— Да что вы говорите! — в голосе судовладельца отчётливо прозвучало ехидство. — А я и не знал!

— Да, именно так, — спокойно повторил судостроитель компании «Скотт и Линтон», — ваш клипер будет лучшим в мире, но не самым быстрым.

Уиллис сердито засопел. Это было верным признаком того, что раздражение Белой Шляпы нарастает, однако Линтон остался невозмутим.

— Рекорд скорости установлен американцами, — терпеливо пояснил он, — их клипера «Флайинг Клауд», «Лайтнинг» и «Джеймс Бэйнс» выжимали при попутном ветре и двадцать, и даже двадцать один узёл, лёгко покрывая четыреста миль в сутки. Но какой ценой? Эти их винд-джаммеры — выжиматели ветра — это уже не корабли: это ветряные мельницы, бешено машущие крыльями. Парусность чудовищная, рангоут непомерно велик. Грот-рей «Джеймса Бэйнса» вдвое больше ширины корабля — сто футов длины! Он сборный — в лесах нет таких деревьев. А водоизмещение? Две-две с половиной тысячи тонн — это слишком много, мистер Уиллис, да ещё при таком хиленьком наборе корпуса, какой был у этих заносчивых янки. Гнать такую махину с такой скоростью — это безумие. Они, эти рекордсмены, служили всего несколько лет, а потом разваливались, надорвавшись, словно негр на плантации под бичом — под бичом океанских ветров. А море нельзя покорить — с ним нужно жить в гармонии.

— Эти американцы всегда и везде прут напролом, — буркнул Уиллис. — Покорять — это у них в крови… Я видел «Джеймса Бэйнса» одиннадцать лет назад, когда шёл из Кейптауна в Сидней, — он продирался сквозь волны вепрем, давя их и топча. Мерзкое зрелище, мистер Линтон.

— Вот-вот, — судостроитель кивнул в знак согласия со словами Белой Шляпы. — А наш клипер будет играть с волнами — он будет не кабаном, а лисицей, ловко скользящей в кустах. Когда-то люди восхищались подвигами моего тёзки Геракла, — судостроитель усмехнулся, — ах, герой поднял такой большой камень! А ведь поднять тяжёлый камень, чуть подержать его и бросить — это ещё не всё. Камень ещё надо отнести и уложить в стену Храма Красоты, а это не получится, если он будет слишком тяжёлым. Нужен вам минутный рекорд, о котором через год все забудут? Нет, мистер Уиллис, мой — ваш — корабль будет другим. Наш клипер будет верхом совершенства и проживёт долгую и красивую, — Линтон подчеркнул это слово, — жизнь. Этот клипер станет легендой… — глаза молодого инженера слегка затуманились. — А скорость, — добавил он, возвращаясь с небес на грешную землю, — скорость будет. Не двадцать узлов, конечно, но семнадцать-восемнадцать — наверняка, причём постоянно и без всякого вреда для здоровья нашей будущей красавицы. Всё равно быстрее него не будет никого — разве что тот клипер, который строит Худ в Абердине. Я видел его данные — они почти такие же, что и у нашего с вами корабля. Но это даже и хорошо — у нашего клипера будет достойный соперник. Кажется, он называется «Фермопилы».

— Да, я знаю, — проворчал Джон Уиллис. — Идиотское название… Хорошо, мистер Линтон, вы меня убедили. Используйте лучшие материалы: отличный чугун, выдержанное дерево — отборный ильм, тик, красную сосну, — мюнц-металл для обшивки. Это дорого, но я хочу, чтобы мой корабль стал истинным шедевром — легендой, как вы сказали.

— Он будет легендой, — заверил судостроитель. — Да, а что насчёт названия? Вы уже решили, как будет называть ваш новый корабль? Мне нужно название — мы заложим клипер на днях.

— Название? — судовладелец на секунду задумался. — Будет вам название, мистер античный герой.

* * *

Где-то неподалёку снова ухнул филин, и Джон Уиллис поёжился. «Пора идти спать, — вяло подумал он, — становится холодно, да и поздно уже». И тут он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Молодой Уиллис медленно повернул голову, догадываясь, — нет, уже зная! — кто на него смотрит.

Нэн стояла в дюжине шагов от потухшего костра, и выглядела она точь-в-точь так, как описывал её старый Робин, — что для вечно юной ведьмы тридцать пять лет человеческой жизни. Лунный свет падал на неё сбоку и чуть спереди, и под тонкой светлой рубашкой Нэн отчётливо были видны изгибы её прекрасного тела: крутое бедро и молодая грудь, упругая даже на взгляд и увенчанная тёмными горошинами сосков. Стройные ноги, руки, открытые плечи и шея казались облитыми слабо светившимся слоем серебра, а чёрные волосы Нэн были теми нитями, из которых соткано колдовское полотно ночи. Однако она не выглядела статуей — от красавицы-ведьмы веяло теплом жизни, молодости и любви. «Так вот ты какая, Нэн Короткая Рубашка…» — растерянно подумал Джон, не в силах шевельнуться.

— Да, я такая, — весело сказала Нэн и звонко рассмеялась. — Я тебе нравлюсь?

«Серебряные колокольчики эльфов… — вспомнил Уиллис, услышав её смех. — Всё, как рассказывал Робин. А собаки не слышат этот смех — спят, и ни одна даже не тявкнула».

— А зачем собакам слышать мой смех? Собаки мне не интересны, а вот ты…

Легко ступая босыми ногами, Нэн приблизилась — бесшумно, словно клочок тумана, гонимый ветром, — и остановилась от Джона на расстоянии протянутой руки. Теперь ведьма стояла так, что свет луны падал на неё спереди и освещал всю её фигуру. Уиллис видел Нэн всю — он видел плавные линии её груди и живота, перетекавшие в лоно, притаившееся между бёдер, и видел лукавые и зовущие глаза ведьмы.

— Я тебе нравлюсь? — тихо повторила Нэн. — Твои сны уже тревожат женщины, а я — я твой воплощённый сон. Ты хочешь меня? Я распутница — возьми меня… Возьми…

Уиллис почувствовал, как у него кружится голова. Он готов был схватить Нэн, но его что-то удерживало, и это был отнюдь не страх умереть в объятьях прекрасной ведьмы.

— Ты не распутница, Нэн, — проговорил он, с трудом разжав стиснутые зубы. — Ты — красота, ты само совершенство, и я люблю тебя…

Ведьма отпрянула.

— А ведь ты не врёшь, — задумчиво произнесла она, — как не врал тот, другой, — Нэн повела взглядом в сторону палаток, где вместе с остальными спал и старый егерь, — которого я встретила здесь, в этих местах, тридцать пять лет назад… Ты действительно любишь… Да, дурные примеры заразительны… Что же мне делать с вами, люди, ищущие свою мечту? С теми, кого обуревает только похоть, мне всё ясно, а вот с тобой и с тебе подобными…

— Я знаю, Нэн, что ты можешь вселяться в девушек из рода людей, — сказал Джон, еле ворочая языком. — Сделай это для меня! Я буду тебя искать, и я тебя найду!

— А если не найдёшь? — ведьма прищурилась. — Или, хуже того, найдёшь, а я, твоя любовь, окажусь не аристократкой, а простолюдинкой? Я ведь выбираю девушек по чистоте души, а не по знатности происхождения и не по богатству — для нас, ведьм, ни первое, ни второе не имеет никакого значения. Ты не сможешь на мне жениться — тебе не позволят это сделать правила твоего круга и твои собственные родители. Возьмёшь меня в содержанки? А если девушка, в которую я вселюсь, откажется от такой незавидной для неё участи? Тебе грозит одинокая старость, молодой Джон Уиллис! Подумай хорошенько!

— Я люблю тебя, — упрямо повторил юноша, — и я готов на всё!

— Будь по-твоему, — Нэн вздохнула и грустно покачала головой. — Только потом не жалей о сказанном тобой и не проклинай меня, Джон. Прощай, и попробуй меня найти.

— Подожди! — выкрикнул Уиллис, но крик его получился похожим на задавленный хрип. Он потянулся к ускользавшей ведьме — нет, нет, без всякого дурного умысла, он просто хотелось дотронуться до неё и убедиться в том, что Нэн, его Нэн, и в самом деле живая! — дёрнулся, и… проснулся.

Костёр давно потух. Светало, на траве блестели капли росы. Лагерь спал, а вокруг на многие мили не было видно ни единой живой души…

С тех пор минуло сорок лет. Джон Уиллис давно стал полновластным хозяином дома Уиллисов, давно к его прозвищу «Белая Шляпа» добавляли прилагательное «старая», а он так и остался холостяком, теперь уже тоже с добавлением «старый» — у судовладельца Джона Уиллиса не было ни жены, ни детей. Поговаривали, что в юности он страстно любил какую-то сельскую девчонку — называли даже её имя: её звали то ли Джэн, то ли Нэнси, — но его чопорные родители и слышать не хотели о таком неравном браке, и любовь юного Джона растаяла вешним снегом. Ходили также сплетни, что молодой Джон Уиллис отверг не одну выгодную партию с девушками «своего круга», но ни первый слух, ни второй никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть — угрюмый судовладелец Джон Уиллис умел хранить свои семейные тайны.

…Вернувшись от Линтона, Уиллис сидел в своём кабинете, потягивал горячий грог и вспоминал встречу сорокалетней давности — встречу с ведьмой на вересковой пустоши. «Ты была права, Нэн, — думал он, — я не смог на тебе жениться: у меня не хватило духу пойти наперекор всем. Но я всё ещё люблю тебя, Нэн, и поэтому у меня будет корабль, носящий твоё имя. Линтон честен — он построит замечательный клипер, который будет пенить моря даже тогда, когда меня уже не будет. А это значит, Нэн, что моя к тебе любовь переживёт меня самого. Итак, решено: мой новый клипер будет называться «Нэн Катти Сарк» — Нэн Короткая Рубашка».

* * *

Джону Уиллису не удалось выполнить своё намерение полностью. «Моряки — народ суеверный, — говорили ему. — Как вы будете набирать команду на клипер, названный именем ведьмы?». И судовладелец уступил — убрал из названия «Нэн». «Пусть будет просто «Катти Сарк», — подумал упрямый шотландец. — Всё равно в подлунном мире нет другой Короткой Рубашки — есть только Нэн, ведьма вересковых холмов: моя Нэн…».

Новый клипер был великолепен. Его корпус блестел черной краской; седловатость — изгиб палубы — подчеркивалась двумя наложенными на борта линиями из тонкого листового золота. Золотом были покрыты буквы названия клипера и порта приписки, а также узор — переплетение гирлянд из лавровых листьев. На его корме красовались вырезанные из дерева рыцарский орден «Звезда Индии» с круговой надписью «Небесный свет указует нам путь» и знак судовладельца, фирмы Джона Уиллиса: буква «W» в лучах восходящего солнца.

«Хороша, — думал старый Уиллис, глядя на женскую резную фигуру, украшавшую нос клипера, — мастер Хельер постарался. Складки одежды плавно перетекают в волнорез, и она выглядит не ведьмой, а древней богиней. Здравствуй, Нэн…».

«Здравствуй, Джон, — тихонько отозвалась ведьма, устроившаяся внутри деревянной носовой фигуры, — вот мы и снова встретились…»

В начале тысяча восемьсот семидесятого года «Катти Сарк» под командой капитана Джорджа Мьюди вышла в свой первый — «девичий», как говорят англичане, — рейс. Клипер ждали шестнадцать тысяч миль пути до Шанхая.

Ему предстояло пересечь «вдоль» почти весь Атлантический океан, обогнуть мыс Доброй Надежды, не случайно именуемый ещё и мысом Бурь, перечеркнуть «поперёк» океан Индийский, пройти сквозь тайфуны юго-восточных морей и не позднее мая прибыть в Китай, чтобы принять в свои трюмы чай нового урожая, и желательно первым. А потом — в обратный безостановочный путь к причалам Лондона. Один виток туда и обратно длился около восьми месяцев — очень долго для века двадцать первого и очень быстро для века девятнадцатого.

В «чайных гонках» участвовало множество клиперов, а лучшим среди них считался «Фермопилы», появившийся на этой линии всего год назад, однако сразу же прославившийся и ставший непревзойдённым. Но «Катти Сарк», как истинная ведьма, настигла клипер Худа, вышедший в очередной рейс незадолго до неё, и пришла в Шанхай вместе с ним. С этого и началось состязание между двумя лучшими парусниками мира, длившееся четверть века.

Нэн была счастлива — она летела над волнами, навстречу солнцу и горизонту, слушая песню ветра в снастях. Под бушпритом кипела жемчужная пена, скользила по бортам, лаская стройное тело «Катти», и оставался за кормой длинный след, светящийся в ночи. Ведьма не боялась океана — она нашла с ним общий язык. Клиперу всё было нипочём — его не страшили ни внезапные шквалы, ни бешеные тайфуны китайских морей, ни тяжёлая ярость «ревущих сороковых». И даже в штиль Нэн умудрялась ловить слабый ветерок верхушками парусов и резала зеркальную океанскую гладь шестиузловым ходом, изумляя бывалых моряков.

Но счастье было недолгим. Суэцкий канал, разрубивший тонкую перемычку между Африкой и Азией, открыл дорогу пароходам, и чадящие железные чудища, принимавшие в свои вместительные утробы тысячи тонн груза, пошли на восток косяками. Покупатели-эстеты ещё брезгливо принюхивались к выгруженному с них чаю — мол, пахнет антрацитом и железом, — но официальные эксперты не смогли отличить чай, привезенный пароходами, от чая, доставленного клиперами. И прозвучало магическое слово «невыгодно», означавшее конец для всех клиперов «чайного флота».

Старая Белая Шляпа ещё боролся, изыскивая для своей «Катти» небольшие партии груза в укромных уголках Китая, но борьба эта была уже безнадёжной — паруса проиграли. И тогда клипер перешёл на австралийскую «шерстяную» линию, где уже работал его вечный соперник «Фермопилы». На этой линии пароходам пока приходилось туго: на всём пути от Дурбана до Фримантла не было ни одной точки, где они могли бы принять уголь — корм для своих прожорливых котлов. Пароходы были вынуждены неуклюже ползти под парусами, и тут уж быстроногая ведьма играючи брала над ними верх, скользя мимо них стремительной белой птицей. И это время стало временем славы, «звёздным часом» «Катти Сарк».

На шерстяной линии клипер под командой капитана Вуджета не знал себя равных — в офисе Ллойда регистрировали всё новые и новые его рекорды. На этой кругосветной линии был побеждён единственный достойный соперник «Катти» — «Фермопилы»: побеждён и раз, и другой, и третий. Слава о «суперклипере» гремела по всему миру, и старый Джон Уиллис был счастлив: его мечта сбылась. Была счастлива и Нэн — оттого, что был счастлив он, её Джон.

Живя среди людей, ведьма с удивлением обнаружила, что многие сыны человеческой расы, презираемой племенем ведьм, не так уж и плохи. И Нэн, разглядев в душах капитана Вуджета и его матросов светлые нити, помогала им, как могла. Она знала: её корабль должен прибыть в порт назначения как можно раньше, опередив всех — это был для клипера вопрос жизни и смерти. Нэн узнала значение слова «бизнес», выучила его законы и поняла, что её корабль будет жить только до тех пор, пока Бизнес — он казался ведьме угрюмым и жестоким богом — будет им доволен. Нэн не понимала, почему красота — это ещё недостаточно само по себе, почему должно быть что-то ещё, но она не собиралась переделывать мир людей. Да она и не сумела бы этого сделать — даже если бы захотела. Ведь Нэн была всего лишь вересковой ведьмой, а не могучей древней богиней.

Она понимала моряков своего корабля — ведь она читала их простые и честные души. Но многие из ведьм моря и ветра не понимали Нэн. «Зачем ты помогаешь людям? — кричали они ей и били её по щекам волнами. — Люди жестоки, алчны, им не нужна красота! Люди уродуют этот мир — пройдёт каких-нибудь сто лет, и ты увидишь, во что он превратится!». «Не все люди такие! — кричала в ответ Нэн, принимая удары. — Посмотрите, как красив мой корабль, созданный людьми! Людям, построившим его, нужна красота!». Но ведьмы океана не слушали Нэн и трепали её, пока не вмешивались их более добрые сёстры и не прекращали драку. Деревянная статуя на носу клипера не раз теряла в этих сварах вытянутую руку и даже голову, но люди всякий раз восстанавливали повреждённую скульптуру, и ведьма снова летела над волнами вокруг мыса Горн. И старый Джон Уиллис гордился своим кораблём, а Нэн была рада за своего Джона.

В тысяча восемьсот восемьдесят девятом газеты сообщили о новом триумфе клипера: «Катти Сарк» по пути в Сидней обогнала «Британию» — один из лучших почтовых пароходов того времени. Поначалу крутой бейдевинд не позволил клиперу развить больше двенадцати узлов, и пароход оставил «Катти» позади — железные суставы паровой машины исправно выдавали четырнадцать миль в час. Но затем ветер стал попутным, ладони воздушных ведьм расправили паруса, и через трое суток суперклипер настиг «Британию». Все пассажиры и команда «Британии» восторженно приветствовали Нэн, когда она в шипении пены и гудении снастей пролетела восемнадцатиузловым ходом в двух кабельтовых от натужно пыхтящего парохода и унеслась вперёд, к горизонту, чтобы придти в Сидней раньше «Британии».

Но старый Джон Уиллис уже не порадовался очередной — и последней — победе своей мечты над ненавистными пароходами: он уже упокоился под гранитной могильной плитой. И тогда летящая ведьма Нэн поклялась сохранить для людей «Катти Сарк» — это было всё, что осталось у неё от человека, который любил её, и которого любила она.

* * *

Мир менялся.

Кончилось время отважных первопроходцев и свирепых конкистадоров — наступило время беспринципных дельцов. «Весёлый Роджер» покинул морские просторы, перекочевав на страницы романов о благородных пиратах. Гордые индейские вожди, загнанные вместе с остатками своих племён в резервации, отложили томагавки и сняли головные уборы из орлиных перьев. Колониальные империи перешли от прямого вооружённого грабежа целых континентов к неспешному и деловитому высасыванию соков из покорённых народов Азии и Африки. И разбухали банки, впитывая в себя богатства мира, превращённые в денежные купюры и в акции синдикатов и концернов.

Люди осваивали планету, гордясь безмерно своими «победами над природой» и всё новыми и новыми достижениями науки и техники. Вырубались леса, и на их месте строились города, стальные змеи железных дорог ползли всё дальше и дальше, шахты вгрызались в землю, выбрасывая на поверхность уголь и металл, трубы заводов извергали в небо клубы чёрного дыма. Люди овладели электричеством, подбирались к тайнам атома, и выражение «Переделаем мир под себя!» обретало осязаемый смысл. Ускорялся темп жизни: автомобили начали вытеснять кареты-дилижансы, на смену воздушным шарам в небо поднялись первые аэропланы, а трансатлантические лайнеры мчались всё быстрее, сокращая и сокращая время плавания от Лондона до Нью-Йорка.

Энергичные люди, не слишком отягощённые человеколюбием, вцеплялись зубами в самые жирные куски, подхлёстывая ленивых и будоража щепетильных, и вовлекая и тех, и других в безумную гонку за лидером, за успехом и просто в борьбу за выживание. Шедевры живописи оценивались в звонкой монете, и тускнеющее слово «романтизм» уступало место шершавому слову «прагматизм».

Мир щетинился оружием — молодые хищники точили зубы и когти, присматриваясь к сокровищам, накопленным в берлогах хищников старых, и уже взрыкивали, требуя нового дележа добычи. Германия, объединённая жёсткой дланью «железного канцлера» Бисмарка, быстро наращивала мощь, угрожая соседям тевтонским мечом — Седан показал, что меч этот может наносить глубокие раны. Япония, вырванная пушками американских фрегатов из дремотного средневековья, изумляла мир — самураи, сменив катаны на скорострельные орудия, шли от победы к победе. И разминала крепкие мышцы Америка, походя вырвавшая из хилых рук одряхлевшей Испании Кубу и Филиппины и уже строившая далеко идущие планы. Но зорко, в оба глаза, следила за происходящим «добрая старая Англия», беспощадно подавляя сопротивление вольнолюбивых буров и поддерживая броненосными эскадрами звучный девиз «Правь, Британия, морями!».

И маячил над всей этой жадной суетой призрак грядущей мировой бойни.

Мир менялся, и в нём уже не было места белокрылым парусным красавцам-клиперам.

* * *

Наследники Белой Шляпы не думали о красоте. «Ваш клипер становится убыточным, капитан Вуджет, — говорили они. — Слава? А что такое слава? Нам нужны фунты, шиллинги и пенсы, капитан Вуджет, а славу — славу вы можете оставить себе на память: делайте с ней, что хотите!».

Все прежние успехи «Катти» — штормовые гонки, победы, кругосветные плавания — поблекли и обесценились. Перевозка небольшого количества груза обходилась всё дороже, и парусные клипера вытеснялись уже и с австралийских линий новыми, более надёжными и куда более экономичными пароходами.

Невыгодность знаменитого корабля надоела наследникам Джона Уиллиса, и в тысяча восемьсот девяносто пятом году «Катти Сарк», гордость британского флота, была продана — точно так же, как были уже проданы «Фермопилы». Капитан Вуджет простился со своим кораблём — четверть века верной службы суперклипера была забыта его хозяевами…

Но судьба двух вечных соперников сложилась по-разному, хотя оба клипера попали к португальским судовладельцам. «Фермопилы», переименованный в «Педро Нуньес», служил учебным судном португальского военно-морского флота, и в тысяча девятьсот седьмом году, когда славный клипер одряхлел, он был похоронен в море — его торжественно торпедировали перед строем португальских боевых кораблей под звуки траурного марша. Потомки Фернао Магильяша оказались настоящими моряками…

А «Катти», переименованная в «Ферейру», ещё много лет возила грузы в Атлантике, счастливо избежав во время Первой Мировой роковой встречи с немецкими рейдерами и подводными лодками, и продолжала жить — пусть даже не самой достойной жизнью. А ведь она могла оказаться на месте «Фермопил» — решающую роль сыграла небольшая разница в сроках оформления официальных документов о купле-продаже обоих клиперов, и учёбным кораблём стали «Фермопилы». Всё решила маленькая такая разница по времени…

Нэн, в отличие от капитана Вуджета, осталась на борту «Катти Сарк» и выполняла свою клятву — летящая ведьма делала всё, чтобы её корабль жил.

* * *

На английский порт Фалмут сеялся мелкий дождь тысяча девятьсот двадцать второго года.

Старый моряк шагал вдоль пирсов, подняв воротник плаща и надвинув поглубже фуражку. Моряк был погружён в свои мысли и лишь изредка, по привычке, бросал взгляд на корабли, стоявшие у причалов. Он думал о своём и вздрогнул от неожиданности, услышав тихий шёпот, донёсшийся ниоткуда:

— Посмотри на этот корабль, капитан Доумен… Внимательно…

Старый моряк повертел головой — никого, лишь у ближайшего пирса стояла какая-то грязная и запущенная баркентина.

— Смотри внимательней… — настойчиво прошептал неведомый голос.

Сердце капитана Доумена зачастило. «Да ведь это же… Это же она! Как же я сразу её не узнал!». Да, это была «Катти Сарк» — старый моряк узнал клипер, на котором он когда-то ходил практикантом под началом капитана Вуджета. Теперь капитана Доумена уже не могли обмануть ни грязь, ни уныло висящие снасти, ни португальское название, ни фальшивые пушечные порты, грубо намалёванные на бортах баркентины.

— Эй! — окликнул он нахохлившегося вахтенного у трапа. — Могу я видеть капитана?

Матрос неопределённо пожал плечами, однако на палубе показался офицер, такой же сумрачный, как и его подчиненный.

— Что вам угодно? — не слишком приветливо осведомился он. — Я старший помощник этого корыта.

— Корыта? — возмутился Доумен. — Да вы хоть знаете, что это за корабль?

— Да разве это корабль? — португалец равнодушно пожал плечами. — Он уже ни на что не годен, разве что под плашкоут или под плавучий склад. Хотите, можете его купить — цена мизерная.

— Что?! Вы сказали «купить»? Я не ослышался?

Цена действительно оказалась бросовой — меньше четырёх тысяч фунтов. Капитан Доумен стал владельцем «Катти Сарк», ушедшей тем временем в Лиссабон, и отбуксировал клипер из Португалии обратно к родным берегам. И когда корабль вновь ошвартовался у причала Фалмута, моряк снова услышал таинственный голос:

— Спасибо, капитан Доумен. Ты настоящий человек…

И капитан Доумен усмехнулся — он наконец-то догадался, чей это голос.

* * *

Клипер восстанавливали всем миром — к счастью, нашлись среди старых английских капитанов и другие настоящие люди и настоящие моряки, помнившие гордость британского флота. Доумен сделал из клипера учёбное судно. Он намеревался оснастить «Катти Сарк» — старое название снова появилось на борту корабля — полным комплектом парусов и выйти на ней в море, чтобы летящая ведьма учила будущих капитанов, и только смерть помешала ему осуществить эту мечту.

Вдова капитана Доумена подарила судно Морскому колледжу и в тридцать восьмом «Катти Сарк» отбуксировали из Фалмута на Темзу и поставили рядом с учебным кораблем «Уорчестер». Клипер стал учебно-тренировочной базой для будущих моряков.

Нэн снова была счастлива. Её корабль жил, по его палубе ходили кадеты, вдыхавшие магию дальних морских дорог. Они тоже хотели плыть навстречу рассвету и горизонту, и на душе у ведьмы теплело — у ведьм, оказывается, тоже есть душа…

Но снова пришла война. Над высокими мачтами «Катти» гудели самолёты, и падали с неба бомбы, и полыхали пожары. Нэн ненавидела войну и очень любила свой корабль. И она поднимала к небу руки и закрывала клипер, отводя от него железо, начинённое взрывчаткой. И люди удивлялись чуду — корабль простоял на Темзе всю войну и остался невредим. Бомбы рвались неподалёку, но ни одна из них не попала в «Катти Сарк», и ни один осколок даже не поцарапал её стройное тело.

Война кончилась, но беспокойство за судьбу корабля не покинуло ведьму. Клипер старел — даже у самых крепких кораблей есть свой срок жизни, — и Нэн опасалась, что в один не самый прекрасный день её «Катти» попросту разберут на дрова. В Англии хватало людей, для которых слово «память» не было пустым звуком, но не они решали и определяли судьбу клипера. И тогда ведьма Нэн, за много лет жизни среди людей очень хорошо изучившая все хитросплетения законов и правил, по которым жил гигантский муравейник, именуемый «цивилизованным миром», взялась за дело. Невидимая и неслышимая, она летала по улицам Лондона и по всей Англии, проникала в дома и во дворцы очень важных персон, слушала, запоминала и шептала, шептала, шептала в уши, не желающие слышать и слушать. Слова её были разными, но смысл их сводился к одному: «Мой корабль должен жить».

И маленькая, но по-шотландски упрямая вересковая ведьма добилась своего. Было создано специальное Общество сохранения «Катти Сарк», и это общество приняло решение превратить «Катти Сарк» в национальный памятник. Десятого декабря тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года — кораблю уже исполнилось к этому времени восемьдесят пять лет — знаменитый клипер совершил свой самый последний рейс: короткий переход по Темзе в Гринвич, к месту вечной стоянки. Во время прилива судно ввели в железобетонный котлован шестиметровой глубины, а когда вода ушла, и клипер сел на выставленные под его днищем кильблоки, вход в этот сухой док заделали бетонной стенкой. И на этой стенке появилась надпись: «Здесь сохраняется «Катти Сарк» как памятник своего времени, как дань уважения людям и кораблям эпохи паруса».

«Ну что ж, — думала ведьма, рассматривая эту надпись. — Значит, я старалась не зря. Есть, есть ещё среди людей те, кому нужны и память, и мечта, и красота».

* * *

Нэн осталась жить на своём корабле, ставшем музеем, — куда же ей было ещё идти? Она побывала в родных местах, но ей там не понравилось. Цивилизация наступала: города расползались вширь, рассыпая по зелёным лугам цветную мозаику коттеджей, и асфальтовые ленты автострад рассекали и выглаживали вересковые холмы. Мир принадлежал людям — племя ведьм уходило в горы, прятались в свои тайные укрывища крошки-эльфы, и уже давно никто не слышал по ночам звон их серебряных колокольчиков. Родные места стали чужими для Нэн Короткой Рубашки…

Летящая ведьма жила на «Катти Сарк» — она была истинной хозяйкой корабля-музея. Она радовалась, что спасла свой корабль от смерти и, хуже того, от забвения, но со временем радость её всё явственней обретала оттенок горечи. Мир людей продолжал меняться — Нэн это видела, и ей не нравились эти изменения. Ей не нравилась лихорадочная «деловая» суета, теснившая знаменитую английскую сдержанность и верность традициям; не нравился темп жизни, оставлявший всё меньше и меньше места для настоящего — для мечты и красоты. Да и сама красота всё чаще оборачивалась каким-то уродливым гротеском, пародией на красоту, злым шаржем компьютерной графики, бездушной поделкой шоу-бизнеса.

Ей не нравились корабли, заходившие в Темзу. Пароходы, которые так не любил её Джон, и теплоходы, пришедшие на смену пароходам, всё-таки ещё походили обводами на корабли, а вот контейнеровозы и автомобилевозы были уже просто угловатыми плавучими ящиками. «Они похожи на корабли не больше, чем банковский сейф похож на белого лебедя, — раздражённо думала Нэн, разглядывая с верхушек мачт унылые серые громады. — На таких кораблях нет моряков — там работают рабочие, обслуживающие конвейер по доставке груза с континента на континент. Они работают там, как на любом береговом заводе, и даже не замечают, что их завод плывёт по океану. Я не удивлюсь, если узнаю, что «моряки» этих «кораблей» ни разу не вдыхали полной грудью солёный морской ветер. Им этого и не нужно — их заботит совсем другое».

И ей всё чаще и чаще не нравились люди, посещавшие её корабль. Она слушала их разговоры, иногда читала мысли, простые и незатейливые, и Нэн не нравились ни эти мысли, ни эти разговоры. Многие люди приходили на её корабль не для того, чтобы прикоснуться к истинной красоте и увидеть воочию кусочек славного прошлого, а ради престижа, ради того, чтобы потом небрежно обронить «Видел я эту «Катти Сарк» — ничего особенного», или же просто потому, что посещение знаменитого суперклипера входило в программу тура.

Иногда ведьма Нэн ещё замечала огонёк в глазах мальчишек, заворожено глядевших на высокие мачты, уходящие к небу.

— Мам, — спрашивал мальчик, теребя руку матери, — а это правда, что на этом корабле можно было под парусами доплыть до Австралии?

— Говорят, — уклончиво отвечала мамаша, заботливо укрывая чадо от лёгкого ветерка, долетавшего с Темзы, — только это было давно. Да и зачем это нужно? До Австралии сегодня можно всего за несколько часов долететь самолётом, сидя в мягком кресле и попивая сок.

И потухал огонёк в глазах мальчишки, а Нэн становилось грустно. «Люди меняются, — с горечью думала она, — и не в лучшую сторону. Им уже ни к чему плыть навстречу солнцу и горизонту…».

И ведьма приходила в ярость, слушая «знатоков», обсуждавших устроенную в трюме «Катти» выставку фигур из коллекции капитана Камберса, прозванного «Длинным Джоном Сильвером». Эти деревянные скульптуры украшали носы кораблей девятнадцатого века, но «знатоков» мало интересовало, как назывались эти корабли, и какие моря видели деревянные глаза этих статуй. «Знатоки» оценивали скульптуры на свой лад — в долларах, евро и фунтах, когда восхищаясь и откровенно завидуя «Какое богатство!», а когда и брюзгливо морщась «Я никогда не стал бы платить такие деньги за этот кусок раскрашенного дерева!».

Такие люди доводили Нэн до белого каления, и как-то раз, не вытерпев, она убрала на секунду ступеньку трапа из-под модного ботинка одного такого «знатока». Респектабельный господин грохнулся во весь рост, разбил себе нос, а ведьма с удовольствием наблюдала, как его надменное лицо сделалось вдруг глупым и по-детски обиженным.

Однако приходили и другие люди, смотревшие на её корабль с настоящим восторгом, и ведьма успокаивалась: в конце концов, люди — они ведь такие разные.

Нэн владела магией, но не знала, что самое страшное для неё ещё впереди.

* * *

Эти двое не понравились Нэн с первого взгляда. Едва они ступили на борт «Катти», как ведьма тут же насторожилась: она почувствовала исходящую от них смутную угрозу.

Она знала эту породу людей, считавших себя хозяевами жизни и хозяевами мира. Они были и похожи, и не похожи на тех, кто полтора века назад вздыбили этот мир, свергая древних воинственных богов и прекрасных богинь и сооружая из обломков их разрушенных алтарей храм своего бога — нового бога по имени Бизнес. Те, прежние, были беспощадны, но, перекраивая планету, они не жалели и себя, заражая других своей неуёмной энергией. Эти же, новые, были уже не такими: современники Джона Уиллиса, варварски разрушая старое, всё-таки созидали своё новое, а их потомки только пожирали, стараясь, чтобы этот процесс был как можно более комфортным. Взяв на вооружение проверенный способ узаконенного грабежа — ростовщичество, — хозяева мира давали в долг (теперь это называлось красивым словом «инвестировали») деньги целым странам, нимало не заботясь о конечном результате (об этом пусть думают другие — те, кому эти деньги так остро нужны), но в то же время не забывая исправно получать проценты и полностью подчиняя должников своей воле. Они были пауками, засевшими в узловых точках золотой паутины, плотно окутавшей планету, и внимательно следившими своими немигающими паучьими глазками за трепыханием бабочек и мух, вляпавшихся в эту паутину. И хозяев мира почему-то не беспокоило, что планета не так уж и велика, и что в конце концов длинные шеренги нулей на их банковских счетах сольются и превратятся в один большой, издевательски хохочущий ноль…

— Красивая игрушка, — сказал один из них, оглядев палубу «Катти Сарк».

— Красивая, — согласился другой, но странно прозвучало в его устах это слово: он не восхищался — он ставил диагноз.

Двое обошли весь корабль, и ведьма незримой тенью следовала за ними по пятам.

— Неплохо, неплохо, — оценивающе сказал первый, осмотрев твиндек и трюм.

— Да, достойная вещичка, — сказал второй, и это прозвучало как приговор. — Жаль, что она стоит без дела.

— Знаешь, — сказал первый, — мне пришла в голову забавная мысль.

— Какая? — заинтересовался второй.

— Всё в этом мире должно давать прибыль — даже египетские пирамиды и каменные идолы с острова Пасхи. Из этого клипера можно сделать элитный развлекательный центр. «Катти Сарк» — это раскрученный бренд: табак, виски, несметное количество всевозможных кафе и клубов по всему миру. Любая известная личность, политик или бизнесмен, почтёт за честь посетить ресторан, устроенный на борту этого клипера, и любая звезда кино или шоу-бизнеса с радостью оставит здесь не один десяток тысяч долларов — престиж стоит дорого. Этот старый корабль может приносить большие деньги!

— А если ещё развить инфраструктуру этого элитного центра, — воодушевился его собеседник, — и устроить здесь ещё и казино, и подобрать штат красавиц для интимных услуг VIP-класса…

— А если ещё одеть этих девочек в короткие рубашки… — усмехнулся первый. — Секс с ведьмой на знаменитом корабле, названном именем ведьмы, — это ново, не так ли?

— Да, — согласился с ним второй, — идея очень интересная. На низменных инстинктах делаются самые большие деньги: так было, есть, и будет всегда. Конечно, могут возникнуть некоторые сложности — как-никак, «Катти Сарк» считается национальным символом, — но я полагаю, что эта проблема решаемая: всё продаётся, и всё покупается, и деньги могут всё — особенно большие деньги.

Дальше Нэн уже не слушала, оглушённая чудовищным деловым спокойствием, с которым эти двое говорили о таком. Ведьма не задумывалась о том, насколько серьёзны намерения этих двоих — ей было достаточно того, что такие мысли пришли им в голову. Она знала — эти двое действительно могут сделать это с её кораблём, если захотят. Эти двое и им подобные действительно были хозяевами мира, и миллиарды людей шли по указанному ими пути, не в силах вырваться за рамки страшной системы, задавившей весь мир, — системы, не признававшей ни мечты, ни красоты, и требовавшей только прибыли.

И ей впервые в жизни — а ведьма видела не только нормандских рыцарей Вильгельма Завоевателя, но и римских легионеров Цезаря, — захотелось убить: не задушить в объятьях любви, а именно убить — так, чтобы кровь этих двоих брызнула во все стороны и окропила потемневшее от времени дерево палубы и бортов её корабля.

Спасаясь от самой себя, Нэн спряталась в одну из деревянных статуй, стоявших в трюме «Катти Сарк», и закрыла глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать. Она запретила бы себе и думать, но этого ведьма уже не могла сделать. Нэн сидела внутри деревянной скульптуры, изображавшей какого-то чернокожего то ли воина, то ли демона, и чувствовала, как у неё в груди растёт комок — ледяной, но почему-то обжигающий. «Неужели морские ведьмы были правы? — думала она с отчаяньем. — Люди уродуют этот мир, а я, помогавшая им, была не права…». А комок в груди Нэн всё рос и рос, причиняя ей острую боль.

Она не заметила, как прошло время, как ушли последние посетители, как наступила ночь, и как она осталась одна в своём пустом корабле-музее. Хотя нет, Нэн была не одна — с ней осталась её боль, становившаяся всё сильнее и сильнее. И когда боль в груди сделалась нестерпимой, Нэн заплакала.

Ведьмы не плачут — Нэн не плакала ни разу в жизни, даже тогда, когда умер старый Джон Уиллис, её Джон. Но теперь она заплакала — от боли, от обиды и от бессилия что-либо изменить. Что с того, что среди людей ещё попадаются настоящие люди? Ведь миром правят совсем другие люди, которых ей даже не хотелось называть людьми…

Из глаз ведьмы катились жгучие слёзы — огненные слёзы. Пылающие капли слёз Нэн выжгли на деревянной фигуре воина-демона извилистые следы, похожие на причудливую татуировку, скатились на деревянный настил палубы и прогрызли его. Раскалённые слёзы ведьмы Нэн исчезли в досках палубы, но вскоре вернулись — вернулись пламенными змеями, быстро расползавшимися по бортам и переборкам. И очень скоро в трюме славного клипера «Катти Сарк» забушевало пламя. Оно перекинулось на твиндек, поползло выше, а затем огонь охватил всё судно…

* * *

«Ранним утром двадцать первого мая 2007 года на «Катти Сарк» возник пожар. Огонь быстро охватил всё судно, уничтожив около восьмидесяти процентов деревянной обшивки и палубных перекрытий. Как сообщил представитель фонда «Катти Сарк» Крис Ливетт, судно будет восстановлено, так как более половины всех его элементов были сняты с корабля во время проводимой сейчас реконструкции и вывезены. Свою поддержку в восстановлении национального символа Великобритании пообещало оказать и британское правительство. Восстановление после пожара обойдётся дополнительно примерно в десять миллионов фунтов стерлингов. Смета проекта по реконструкции «Катти Сарк», начавшегося в ноябре 2006 года, оценивалась в двадцать миллионов фунтов».

«Большие деньги, — задумался деловой человек, «гражданин мира», прочтя короткую газетную заметку. — Тратить такие деньги на никому не нужные старые дрова — глупость, тем более сейчас, во время бума на рынке ценных бумаг, когда любые деньги можно утроить в считанные месяцы. Разумный ход — так их и надо использовать, а потом вернуть начальную сумму — естественно, за вычетом миллионов моей прибыли, — пусть восстанавливают этот обветшавший и погоревший символ нации на радость старым чудакам и молодым дуракам. Но сначала…».

Он уже прикидывал в уме многоходовую комбинацию, предназначенную обогатить её инициатора и опустошить карманы тысяч простаков во всех уголках земного шара, когда в тёмном углу его роскошной гостиной, обставленной в викторианском стиле и освещённой пламенем старинного камина, шевельнулась тень. Потом она сгустилась, приняла очертания женской фигуры, и прагматичный «деловой человек» двадцать перового века, свободный от всех суеверий, вдруг почувствовал, как волна ледяного ужаса затопляет его с головы до пят.

Женщина выглядела странно — на ней была только короткая сорочка, оставлявшая открытыми стройные ноги выше колен и не скрывавшая, а подчёркивавшая соблазнительные формы её тела. Однако деловому человеку было не до эротических эмоций — убийственный взгляд женщины не обещал ему ничего хорошего. «Ведьма! — истошно завопил в сознании «гражданина мира» его собственный страх. — Она хочет меня убить!». Но человек в мягком кресле даже не дёрнулся — он почему-то был уверен, что против этой женщины он бессилен.

— Если ты посмеешь это сделать, нелюдь, — в голосе женщины звучала презрительная ненависть, — ты умрёшь страшной смертью: это тебе обещаю я, Нэн Короткая Рубашка. Я не убиваю людей, но ты не человек, и тебя я убью. Пусть мой корабль восстановят, а потом уже я решу, заслуживают ли люди этого мира — те, которые ещё остались людьми, — того, чтобы им вернули красоту. Ты меня хорошо понял?

Не дожидаясь ответа, ведьма исчезла, исчезла мгновенно и бесшумно, словно её тут и не было. А «деловой человек», «гражданин мира», остался сидеть в своём удобном мягком кресле, уставившись остановившимися глазами в пустой тёмный угол роскошной гостиной, слабо освещённый отсветом пламени старинного камина…

Последний офицер

«…честь Всероссийскому флоту!

С 25 на 26 неприятельский военный… флот атаковали, разбили, разломали, сожгли, на небо пустили, потопили и в пепел обратили… а сами стали быть во всем Архипелаге… господствующими».

(Из письма адмирала Спиридова в Адмиралтейств-коллегию после Чесменского сражения).

Чесменское сражение

«Грохот пушек оборвался в два часа дня. Турецкий флот, несмотря на своё численное превосходство и на равные потери, понесённые противниками — в ходе двухчасового боя в Хиосском проливе взорвались два линейных корабля: русский «Евстафий» и турецкий «Реал Мустафа», — в беспорядке отступил к малоазийскому побережью и укрылся в бухте древнего города Эфеса, обозначенного на голландских картах как Чесма.

В шестом часу пополудни на флагмане кордебаталии «Трёх иерархов» граф Алексей Орлов, главнокомандующий русским экспедиционным флотом в Архипелаге, созвал совет из адмиралов и командиров кораблей для подведения итогов сражения и обсуждения вопроса, как развить достигнутый успех. Решение было единодушным — запереть турецкий флот и уничтожить его брандерами при поддержке артиллерии кораблей.

— Бухта Чесменская тесна, — сказал адмирал Спиридов, — длина её всего четыреста саженей, а ширина по входу и того меньше. Капудан-паша сгрудил флот свой — семьдесят его кораблей мало что реями не цепляются. И ущерб флоту басурманскому от брандскугелей и брандеров велик будет — вплоть до полного истребления неприятеля.

— На том и порешим, — подытожил Орлов, — так тому и быть. К берегу пойдут четыре корабля линейных, менее всего в бою пострадавшие. Ещё бомбардирский корабль «Гром» с двумя фрегатами. И поведёт их, — граф на секунду замолчал, следя за выражением лица Спиридова, — бригадир Грейг. Бригадиру морской артиллерии Ганнибалу изготовить со всем поспешанием четыре брандера — должны готовы быть к закату завтрашнего дня. А пока мы будем тревожить неприятеля обстрелом, дабы флот турецкий не мыслил покинуть бухту и пребывал в состоянии нервическом.

Царский фаворит недолюбливал адмирала Спиридова и откровенно завидовал его таланту и авторитету — именно поэтому исполнение решительной атаки Орлов поручил капитану бригадирского ранга Грейгу. Тёртый царедворец умел провидеть будущее: он знал наверняка, что в случае победы титул «Чесменский» всё равно достанется ему, графу Алексею Орлову, — и Грейг, и Спиридов останутся в тени. И не только они…

Боевой приказ, оглашённый на кораблях русской эскадры 25 июня 1770 года, гласил: «Всем видимо расположение турецкого флота, который после вчерашнего сражения пришел здесь в Анатолии к своему городу Эфесу, стоя у оного в бухте от нас на SO в тесном и непорядочном стоянии, что некоторые корабли носами к нам на NW, а 4 корабля к нам боками и на NO прочие в тесноте к берегу как бы в куче. Всех же впереди мы считаем кораблей 14, фрегатов 2, пинков 6. Наше же дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь в Архипелаге не можем мы к дальнейшим победам иметь свободные руки, и для того по общему совету положено и определяется к наступающей ныне ночи приготовиться, а около полуночи и приступить к точному исполнению, а именно: приготовленные 4 брандерные судна… да корабли «Европа», «Ростислав», «Не тронь меня», «Саратов», фрегаты «Надежда благополучия» и «Африка» около полуночи подойти к турецкому флоту и в таком расстоянии, чтобы выстрелы могли быть действительны не только с нижнего дека, но и с верхнего… Кораблям оного отряда предписывается открыть усиленный огонь по турецкому флоту и под прикрытием того огня и дыма пустить брандеры, дабы поджечь неприятеля».

Русская эскадра приводила себя в порядок. На ютах отпевали мёртвых, а на палубах бойко стучали топоры — плотники споро заменяли доски, расщеплённые турецкими ядрами, и латали пробоины в бортах. Мастера штопали дыры в парусах, заменяли порванные снасти; и лица матросов, продублённые студёными ветрами Северного моря и палящим солнцем моря Эгейского, были уверенно-спокойными: умелые и опытные моряки флота, умеющего побеждать, знали своё дело и не страшились нового боя.

Грейг выстроил перед Орловым четырех офицеров, выбранных для отчаянного дела:

— Брандер первый — капитан-лейтенант Дугдаль!

— Брандер второй — капитан-лейтенант Маккензи!

— Брандер третий — мичман князь Гагарин!

— Брандер четвертый — лейтенант Ильин!

— Смерти я вам не желаю, а жизни не обещаю, — произнёс Орлов, оглядев офицеров. — Вы уж не подгадьте, ребятушки, — на вас вся надёжа.

«Боюсь ли я смерти? — думал Дмитрий Ильин, всматриваясь в лес мачт в бухте. — Да, наверно, как любое существо, разумением наделённое… Там сотни пушек турецких, готовых изрыгнуть в меня смерть и пламя, и с лёгкостью пресечь моё земное бытие… Но я офицер флота российского, и долг мой — служение Отечеству!».

Вечерело. Солнце, окровенив закатными лучами паруса, пряталось за скалы острова Хиос, уступая место ночи. Над бомбардирским кораблём «Гром» вспухло белое облачко, и по воде прокатился рокочущий гул — очередной снаряд полетел в сторону бухты. Линейные корабли «Трёх иерархов», «Святослав», бриг «Почтальон» и «Гром» вели по неприятелю беспокоящий огонь, не давая туркам расслабиться в ежечасном ожидании атаки русских.

И спустилась ночь — тихая и лунная. За полчаса до полуночи Грейг засветил на корме «Ростислава» три фонаря — сигнал атаки, — и первым к берегу двинулся линейный корабль «Европа». Во вчерашнем бою его командир, капитан первого ранга Клокачёв, удостоился адмиральского неудовольствия за мешкотное маневрирование. «Поздравляю вас матросом!» — прокричал ему Спиридов, при всей эскадре обвиняя Клокачёва в трусости и неумении. Но Клокачёв не был трусом, что он и доказал в эту ночь славы русского флота. Турки били по «Европе» книппелями[7], целясь по рангоуту, чтобы лишить корабль маневренности, однако «Европа» и не собиралась отступать: в половине первого ночи она завязала бой со всем турецким флотом, паля ядрами и брандскугелями[8]. Вслед за «Европой» на дистанцию действительного огня вышел «Гром», к часу ночи подтянулся «Ростислав», подходили и остальные корабли. А тем временем фрегаты «Надежда» и «Африка», готовя путь брандерам, взялись за береговые батареи, прикрывавшие подходы к бухте.

Во втором часу от огня «Европы» и «Грома» вспыхнул первый турецкий корабль.

— Почин сделан, — проговорил Грейг и приказал: — Брандеры — вперёд!

Маленькие кораблики, начинённые бочками со смолой, серой и порохом, скользили лёгкими тенями, такими маленькими по сравнению с многопалубными громадами линейных кораблей. Однако турки знали, чем грозят им эти утлые лодки, и заметили их приближение: светила луна, и багровый отсвет пожаров на турецких кораблях рассеивал ночную тьму.

За деревянным бортом брандера плескала чёрная вода. Дмитрий видел неудачу двух своих сотоварищей: брандер Дугдаля попал под плотный огонь, прервал свой стремительный бег и завертелся на месте. К нему уже спешили турецкие галеры, и судьба экипажа брандера была решена — горстке моряков не выстоять в абордаже против ятаганов десятков янычар. А второй брандер — Маккензи, — избегая турецких ядер, сел на мель, не дойдя до входа в бухту и до линии турецких кораблей.

— Скверно начали! — пробормотал Грейг. — Князь Гагарин, с богом!

Брандер лихого мичмана птицей ворвался в бухту и сцепился с уже горевшим от русских ядер турецким кораблем. Взметнулся багровый гриб взрыва, но из моря огня так и не появилась шлюпка с отважными моряками — команда брандера не успела или не смогла его покинуть.

— Не хорошо, — покачал головой адмирал, — большая часть флота Гассана невредима. — И крикнул на проходящий мимо «Ростислава» четвёртый брандер: — Лейтенант Ильин, ты остался последним! Навались на турок, что стоят ещё не зажжёны!

— Сделаю! — отозвался Дмитрий и добавил негромко: — Остался последним, значит, буду первым…

На левом фланге турецкой линии горело уже несколько вражеских судов, но справа — там, куда не дошли первые два брандера, — турки продолжали яростно огрызаться. Ильин не стал повторять путь капитан-лейтенантов Дугдаля и Маккензи, пытавшихся зайти из-под берега, не пошёл он и туда, откуда не вернулся мичман Гагарин. Пройдя под кормой «Ростислава», лейтенант круто развернул своё судёнышко влево и повёл его вдоль линии неприятельских кораблей, уповая на быстроту и неожиданность своего маневра. Дмитрий выбрал целью крупный линейный корабль, стоявший носом к выходу, — его можно было атаковать, не рискуя попасть под сокрушительный бортовой залп. «А и накажу я басурман за ошибку, — думал лейтенант, управляя брандером, — вот ужо…».

Ядра с шипением плюхались в тёмную воду, однако ни одно из них не попало в цель — смелых удача любит. Брандер с разгону притёрся с носа к левому борту неприятельского судна — плотно, словно пуля, загнанная шомполом в ружейный ствол. Наверху что-то орали турецкие матросы, сверкали вспышки ружейных выстрелов и по палубе брандера щёлкали пули.

— Поспешай, братцы! — крикнул лейтенант своим, но те и сами знали, что и как надо делать. Боцман поджигал фитили, а двое дюжих матросов стучали деревянными молотками, помогая Дмитрию прикрепить к борту турецкого корабля «каркас» — особый зажигательно-разрывной заряд. Они прибили «каркас», а боцман поджёг пороховую дорожку и швырнул в трюм брандера горящий факел.

— Всё, — выдохнул Дмитрий. — Уходим!!!

Они слетели в шлюпку, привязанную под бортом готового взорваться брандера, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули. Гребли так, что сгибались вёсла, а чёрная вода за бортом уже не плескалась — она кипела.

— Стой! — скомандовал вдруг лейтенант. — Суши вёсла! Сейчас…

Ильин не ошибся. Грохнул сильнейший взрыв, и атакованный ими корабль вспыхнул, разваливаясь на куски. И один за другим вспыхивали другие неприятельские корабли, щедро осыпанные разлетевшимися горящими обломками. Вода за бортом уже не была чёрной — она стала багрово-красной…

…Взрывы продолжались всю ночь. Русские корабли, прекратившие огонь с началом атаки брандеров, вновь возобновили стрельбу. Около двух часов ночи взлетели на воздух два турецких корабля, через полчаса — ещё три. К этому времени в бухте пылало свыше сорока судов — пожары слились в сплошное огненное море. Затем за полтора часа — с четырёх до половины шестого — взорвались ещё шесть линейных кораблей. А в седьмом часу прогремел взрыв, по силе превосходивший все предыдущие — это одновременно взорвались еще четыре корабля. К восьми часам утра взорвались и остальные, более мелкие суда. Взошедшее солнце осветило жуткую картину: вода в бухте, ставшей могилой для одиннадцати тысяч турецких моряков, представляла собой густую смесь пепла, грязи, обломков и крови…

Турецкий флот погиб полностью — в Чесменской бухте сгорели пятнадцать линейных кораблей, шесть фрегатов и около пятидесяти мелких судов. Линейный корабль «Родос» и пять галер достались победителям в качестве трофеев. Недаром на медали, выбитой в честь этой победы (ею были награждены все участники сражения), на одной стороне изображен погибающий турецкий флот, а на другой — отчеканено одно лаконичное слово: «БЫЛ».

Телефонный звонок спугнул вязкую ночную тишину и вернул Дмитрия из прошлого в настоящее. Он закрыл книгу с белокрылым фрегатом под андреевским флагом на обложке и снял трубку.

— Помощник дежурного по училищу курсант Ильин слушает!

* * *

— История полна мифов, — красивым, как у артиста, голосом вещал седовласый человек, сидевший во главе длинного стола. — Бороться с мифотворчеством необходимо, но, — он тяжело вздохнул, — занятие это крайне неблагодарное. Людям нужны мифы, они за них цепляются изо всех сил, особенно если в реальной истории на самом деле не было ничего такого, чем можно гордиться.

В большой комнате — вернее, в маленьком зале, — находилось человек тридцать, и все они молчали, слушая седовласого. Дмитрий тоже слушал, и очень внимательно: человек этот говорил складно, вот только содержание его речи с каждой минутой нравилось Ильину всё меньше и меньше.

— Принято считать, что монгольское нашествие было страшным бедствием для Руси, но на самом деле никакого ига не было: монголы прекратили княжеские усобицы, установили разумную дань, и под властью Золотой Орды Русь спокойно развивалась и набирала силы. Да, во время нашествия Батыя имели место жертвы и разрушения, однако не большие, чем при внутренних распрях удельных русских князей. И к тому же в большинстве случаев действия монголов были просто реакцией на убийство русскими ордынских послов и на попытки бессмысленного сопротивления. Русь следовала в русле ордынской политики, и на Куликовом поле князь Дмитрий, непонятно за какие заслуги прозванный «Донским», бился не за свободу и независимость Руси, а за интересы хана Тохтамыша, боровшегося за власть. И тем не менее, нас учили в школе совсем другому пониманию этих исторических событий.

«И на кой хрен я сюда пришёл? — подумал Ильин с нарастающим раздражением. — Не надо было этого делать…». Он покосился на сидевшую рядом с ним Яну и вздохнул. Лучше бы они не сидели сейчас здесь, а лежали, обнявшись, на диване в комнате Дмитрия, сняв ненужные тряпки, — стоило из-за этой бодяги удирать в самоволку. Да, пятикурсники, «годки на флоте» (по неписаному, но строго соблюдаемому статусу), пользовались определёнными привилегиями, однако злоупотреблять ими не следовало: можно подгадить себе перед самым выпуском. Ради пары часов жарких яниных ласк ещё можно было рискнуть, а ради этой вот не слишком понятной тусовки…

Яна давно зазывала его на литературные чтения, которые она посещала, — мол, у нас так интересно! Дмитрий отнекивался, ссылаясь на нехватку времени, и усилия девушки так и остались бы напрасными, если бы не одно «но»: курсант Ильин в редкие свободные часы писал морские рассказы и очерки, и Яна соблазнила его перспективой выйти на издательства и увидеть свои труды напечатанными.

— Или возьмём другой миф — о великом полководце Суворове. Не был он никаким великим, да и полководцем-то был весьма посредственным. Кого он побеждал «не числом, а умением»? Турок, не знавших передовой европейской стратегии и тактики и сражавшихся беспорядочной толпой, почти безоружных польских повстанцев да мужиков-пугачёвцев! А когда в Италии Суворов столкнулся с французами, то вынужден был бежать в Альпы, бросая артиллерию и обозы. Но — миф о «великом полководце» очень живуч.

Докладчик сделал эффектную паузу, отхлебнул пива и закурил очередную сигарету. Аудитория безмолвствовала, почтительно внимания.

«Как это так? — недоумевал Дмитрий. — Это что же получается: Куликовская битва — миф, и Суворов — тоже миф? И ничего такого не было? Может, не было и победы при Чесме, и не было лейтенанта Ильина? И вообще нет ничего, чем можно было бы гордиться?».

Похоже, Яна почувствовала настроение парня — они всё-таки были вместе почти два года — и обеспокоено на него посмотрела. Дмитрий промолчал.

— А если говорить о мифах двадцатого столетия, — продолжал между тем седовласый, — то их количество вообще не поддаётся учёту, особенно мифов советского периода нашей истории. Событий, освещение которых нашей историографией хоть как-то соответствует действительности, ничтожно мало, а всё остальное — результат мифотворческого официоза, которому позарез были нужны все эти герои-челюскинцы и герои-панфиловцы. Впрочем, советские лидеры не были новаторами — у них были предшественники. История геройского подвига крейсера «Варяг», например, — это миф, выдумка от начала до конца, продукт пиара. Царское правительство остро нуждалось в раздувании военной истерии и ура-патриотизма, и ловкий царедворец Руднев, командир «легендарного» крейсера, хорошо подыграл царю-батюшке. А на самом деле…

В глазах у Дмитрия потемнело. Он встал и, ни на кого не глядя, пошёл к выходу, на ходу накидывая куртку — в самоволке лучше ходить одетым по гражданке.

— Что с вами, молодой человек? — услышал он за спиной, обернулся и отрывисто бросил:

— Ничего особенно. Душно тут у вас — дышать тяжело. Извините.

Яна догнала его на улице.

— Ты чего, Дим, с ума сошёл? Что за демонстрацию ты устроил?

— Демонстрацию протеста. Послушай, зачем ты сюда ходишь?

— Как это зачем? Мы обсуждаем произведения друг друга, говорим о литературе…

— О литературе? По-моему, там сейчас проникновенно и с удовольствием доказывали, что у России нет никакой истории — есть одни только мифы!

— Да что ты знаешь об истории! — возмутилась девушка. — Сергей Платонович очень эрудированный человек, широко известный в литературных кругах, автор множества книг и критических статей. Он знает, о чём говорит!

— Да, я не историк, — Ильин сдерживался, чтобы не наговорить Яне резкостей, — я курсант военно-морского училища и будущий офицер русского флота. Да, многие события истории неоднозначны, и трактовать их можно по-разному. Я не знаю насчёт Тохтамыша, но историей русско-японской войны и боем «Варяга» интересовался, так что в этом вопросе я разбираюсь.

— И чего ты прицепился к этому «Варягу»? Подумаешь, дела давно минувших дней, преданья старины глубокой… Было — и прошло, надо жить днём сегодняшним. И какая тебе разница, что там и как происходило на самом деле? Что у тебя от этого, денег в кармане прибавится?

— Разница есть, — Дмитрий упрямо наклонил голову, — и не в том, как оно было на самом деле, а в том, о чём и как ты говоришь. Развенчание мифов… Как ты думаешь, какова будет реакция простого американца, если ты начнёшь ему рассказывать, что их обожаемый Джордж Вашингтон завёз к ним в Штаты индийскую коноплю и стал отцом-основателем наркомании? Или ещё круче — допустим, кто-то тебе скажет: да, твоя мать вышла замуж за твоего отца не девушкой, но на самом деле у неё была до встречи с ним не одна-единственная несчастная любовь, а насыщенная весёлая жизнь, в которой нашлось место и пяти абортам, и даже дурной болезни? А? Как тебе такое развенчание мифов?

— Не говори гадости! — Яна вспыхнула и нервным движением поправила упавшую ей на глаза прядь волос. — Какое ты право имеешь так говорить о моей матери?

— А кто дал право вашему Сергею Платоновичу так говорить о России, тем более что я знаю: всё, что он говорил о «Варяге» — ложь? А вы верите, уши развесили… Мёртвые не кусаются, как говорил Билли Бонс, значит, можно радостно плясать на их костях? Подло это, вот что я тебе скажу.

— Да ладно тебе, завёлся на пустом месте… А ты знаешь, что сейчас практически невозможно издать свою книгу, если за тебя не замолвят словечко? Желающих напечататься знаешь сколько? А Сергей Платонович — он и в Союз писателей рекомендацию дать может, и посоветует, в какое издательство обратиться, и вообще — фигура весомая.

— Книгу? Про эльфов, что ли?

— Да хоть про кого, — глаза девушки зло сверкнули, — лишь бы деньги платили! Тебе же, дураку, помочь хотела, а ты со своими принципами… Кому они нужны, принципы твои замшелые? Тоже мне, поручик Голицын нашёлся.

— Нет, — покачал головой Дмитрий, — не поручик Голицын, а лейтенант Ильин — был такой офицер в истории флота российского. А принципы — они нужны мне самому.

— Ну и оставайся со своими принципами! — Яна резко повернулась и пошла в сторону метро. Она была уверена, что «её Дима» пойдёт за ней — было бы из-за чего ссориться! — но он только посмотрел ей вслед и зашагал в другую сторону, к Стрелке Васильевского острова.

С мокрого неба сыпался мелкий питерский дождь.

Настроение было гнусное.

Они с Яной и раньше, случалось, цапались — девушка была самолюбива и не терпела, когда что-то было ей не по нутру. Но стоило им забраться в постель, как все эти ссоры тут же забывались: любовь (или просто привязанность?) брала своё. К тому же Дмитрий обычно уступал подруге, не делая проблемы из пустяков и следуя принципу «мужчина должен быть снисходительным к женским капризам». Но сейчас ему был по-настоящему обидно: он никак не ожидал, что Яна его не поймёт. И он впервые задумался: а стоит ли им идти по жизни рядом?

Почти два года Яны была «его девушкой», и Дмитрий считал, что они любят друг друга. И тут вдруг такое… Оказывается, любовь — это не только секс до изнеможения, и даже не совместная жизнь бок о бок, это что-то большее. Ильин вспомнил, как ещё полтора года назад он предлагал Яне выйти за него замуж, и как она отказалась, найдя какие-то вроде бы вполне убедительные аргументы. Дмитрий настаивать не стал — в конце концов, штамп в паспорте ничего не значит, верно? — хотя если бы девушка стала его женой, они смогли бы быть вместе каждую ночь вместо того, чтобы встречаться урывками. Женатым курсантам-старшекурсникам разрешалось жить с семьёй вне стен училища, а у Дмитрия с его матерью была квартира на Васильевском острове. Но это разрешалось именно женатым — «свободные браки» в счёт не шли. Как говорил его ротный, «Гражданский брак — это не для военного!», и курсант Ильин был согласен со своим отцом-командиром.

«А ведь надо решать, — думал Дмитрий, идя по набережной, — не за горами выпуск, и вольготное житьё кончится». Он сильно сомневался, что его Яна с радостью поедет с ним от благ цивилизации к чёрту на рога, в какой-нибудь северный военный городок, где жильё не ремонтировалось чуть ли не с хрущёвских времён, однако гнал от себя эти мысли, надеясь её уговорить. Оставлять молодую жену в Питере не хотелось: учитывая её темперамент, можно было с уверенностью предсказать, что через полгода у лейтенанта Ильина вырастут такие рога, что в рубочный люк не влезешь. Да и что это за жизнь за тысячу километров друг от друга? Люди женятся, чтобы быть рядом, а не врозь, тогда и верностью всё будет в порядке!

Но теперь, после их неожиданной размолвки, Дмитрий никак не мог избавиться от назойливого вопроса: а надо ли ему жениться на Яне? Если она за два года так и не поняла, что у него, при всей его уступчивости, есть что-то своё, заветное, о чём тогда говорить? А может, он был для неё только разминкой, репетицией перед настоящей жизнью? Поиграли в любовь — и хватит? Эта мысль была очень неприятной, но возникла она не на пустом месте: ведь Яна до сих пор так и не вышла за него замуж. Неужели…?

Задумавшись, Дмитрий не заметил, как добрёл до Стрелки. Он любил это место: здесь был когда-то первый морской порт новорождённого города, и здесь швартовались парусные корабли, двести лет назад приплывавшие из дальних стран на огонь ростральных колонн-маяков. И ещё здесь был военно-морской музей, занимавший величественное здание бывшей Биржи. Ещё пацаном Дима был в этом музее много раз, исходил его вдоль и поперёк и мог часами стоять у моделей боевых кораблей флота российского. Он знал об этих кораблях всё, знал наизусть, но снова и снова перечитывал скупые строчки таблиц, на которых были указаны их тактико-технические данные: водоизмещение, скорость хода, калибры орудий, толщина брони. И ему порой казалось, что знамёна, висевшие в Большом зале музея, всё ещё пахнут солёным дыханием моря и порохом давно отгремевших сражений.

Обычно около музея было немноголюдно, но сейчас почему-то вокруг здания Биржи сновали люди, и стояло множество машин — грузовых. Дмитрий не сразу понял, что всё это значит, а когда понял, у него перехватило дыхание.

Разговоры о переносе экспозиции музея велись давно, и аргументы «за» выдвигались железобетонные: восстановим историческую справедливость. Здесь ведь была биржа, так? Значит, тут ей и быть! Северная столица России не может существовать без своей фондовой и валютной биржи — чем она хуже Лондона или Нью-Йорка? И место для этого финансового храма должно быть достойным — в центре города, на Стрелке Васильевского острова, чтобы все видели и знали: вот он! А музей — а что музей? Пусть переезжает куда-нибудь в другое место, какой с него толк? Прибыли не приносит, только сосёт деньги из городского бюджета и ещё требует ремонта. А между тем люди с деньгами готовы сделать этот ремонт, но только в том случае, если в старинном здании Биржи расположится не музей, а куда более полезная структура. И вот, похоже, «историческая справедливость» восторжествовала…

На негнущихся ногах Ильин подошёл поближе и замер, всё ещё не веря в реальность происходящего. Он видел, как люди в рабочих комбинезонах выносили из здания свёрнутые знамёна — те самые! — и деловито швыряли их в кузов грузовика, распахнутый, словно пасть ненасытного чудовища. Это походило на парад Победы, когда к подножию Мавзолея летели знамёна поверженной фашистской Германии, — с той только разницей, что тогда на лицах солдат была гордость победителей, а сейчас на лицах людей в комбинезонах с латинскими буквами было равнодушие, словно они грузили дрова — дрова, и ничего больше…

Дождь усилился, но Дмитрий не замечал капель, забиравшихся ему под воротник. Он стоял и смотрел, испытывая самую настоящую боль от бессилия что-либо изменить. Что он мог сделать? Броситься с кулаками на этих людей, выполнявших свою работу, за которую им платят деньги? Эти люди просто делали своё дело — точно так же, как восемьдесят лет назад другие люди взрывали храм Спаса-на-водах, выстроенный на народные копейки в память русских моряков, погибших при Цусиме.

«А ведь дело не в бирже, — подумал вдруг Ильин, — вернее, не только в ней. Зачем он нужен, музей русской морской славы в самом центре города? Ведь эрудированные знатоки истории доказывают, что никаких побед не было, и что гордиться нечем, а тут маячит на самом виду зримое подтверждение этих побед! Нехорошо получается — можно и усомниться в правоте этих историков… А так — так оно спокойнее…».

Рабочие вынесли длинный продолговатый ящик и поставили его прямо на асфальт — шёл дождь, и им не хотелось мокнуть, ожидая, пока в кузове грузовика подготовят место для очередного «предмета экспозиции». Ящик был обёрнут шуршащим пластиком, но с торца — наверно, из-за небрежности упаковщиков или грузчиков, тащивших его вниз по лестнице, — пластик прорвался. Порыв сырого ветра отогнул шелестящий лоскут, и Дмитрий увидел, что находится внутри: модель корабля в прозрачном параллелепипеде, напоминавшем саркофаг павшего героя. И Дмитрий узнал этот корабль — сразу, с первого взгляда.

Это была модель крейсера первого ранга «Варяг» — корабля, больше ста лет назад принявшего неравный бой и затопленного в далёком корейском порту Чемульпо. Потом в составе русского флота служили ещё два корабля с таким именем, и второй из них уже снова под андреевским флагом, а третий — тяжёлый авианесущий крейсер — так и не был достроен на верфи независимой Украины и был продан по цене металлолома ушлым дельцам из быстро набиравшей силу Поднебесной Империи. По официальной версии, из авианосца собирались сделать развлекательный центр, а как оно замышлялось на самом деле — кто знает?

А модель их славного предка стояла сейчас под дождём. Стекло быстро покрылось мелкими каплями, и они побежали вниз, стекая скупыми мужскими слезами. Курсант пятого курса военно-морского училища Дмитрий Ильин повернулся и пошёл прочь, ускоряя шаг, чтобы поскорее оказаться как можно дальше от места казни памяти. Он не плакал — просто в лицо ему летел обычный для Питера мелкий дождик, и поэтому лицо его было мокрым.

Он торопился — времени до вечерней поверки оставалось не так много, а надо было ещё успеть заскочить домой, переодеться в форму и вернуться в училище. И надо было ещё попить чаю с матерью — она ведь наверняка, вернувшись с работы, приготовила что-нибудь вкусное, чтобы угостить сына и его Яночку. Мать Димы хорошо относилась к подруге сына и очень хотела, чтобы они наконец-то поженились. Надо, надо попить с ней чаю, потому что, очень на то похоже, угощать домашними пирогами «Яночку» ей уже больше не придётся.

…Они так и не помирились. На выпускной Яна не пришла, и Дмитрий был одним из немногих, получивших офицерские погоны не под восхищённым взглядом подруги, невесты или жены. Как ни странно, особой горечи он не испытал — перегорело. «Контакт гениталий не подразумевает контакта душ, — подумал новоиспечённый лейтенант, — так, кажется? Спать можно с любой женщиной, а вот жить… Ну и ладно, оно и к лучшему!».

Его ждал Северный флот.

* * *

Подводная лодка, вцепившаяся в причал толстенными обледенелыми тросами, была похожа на спящее морское чудище. Нет, не на спящее — на умирающее под слоем изморози и снега, оставленного обрушившимся на флот и на всю страну новым ледниковым периодом. Эта лодка — хотя вряд ли правильно называть «лодкой» огромный корабль, не уступающий по своим размерам линкорам Второй мировой, — была уникальной и даже удостоилась быть занесённой в книгу рекордов Гиннеса как самый большой подводный корабль из всех, что сошли с верфей всех стран мира за без малого сто лет подводного судостроения.

Подводный дредноут был примечателен не только своими габаритами, но и очень оригинальной конструкцией — корабль представлял собой катамаран, собранный из модулей. Внутри легкого корпуса, одетого в противогидроакустическое покрытие, размещались пять обитаемых прочных корпусов, выполненных из титана. Два главных корпуса располагались параллельно друг другу — симметрично относительно диаметральной плоскости, — а между ними, перед сдвинутой в корму рубкой, тянулись в два ряда двадцать ракетных шахт для межконтинентальных баллистических ракет. Исполинские размеры «акул» (или «тайфунов», как называли эти субмарины по натовской классификации) и экзотичность конструкции не были прихотью проектировщиков или результатом творческих изысканий — корабли строили специально под новые твердотопливные ракеты.

Трехступенчатая «Р-39», оснащенная десятью разделяющимися головными частями индивидуального наведения, получилась циклопической — при высоте шестнадцать метров и диаметре два с половиной метра она весила девяносто тонн. С самого начала работ над ней было ясно, что для размещения стартового комплекса в составе двадцати единиц не годятся не только любые разумные модификации уже имевшихся конструкций ракетных подводных крейсеров стратегического назначения (типа «мурена» или «кальмар»), но и традиционные схемы компоновки атомных ракетоносцев — новая ракета была слишком велика. Но по ту сторону Атлантики уже сходили со стапелей новенькие «огайо» — носители «трайдентов», сменивших «поларисы», — и надо было дать им достойный ответ.

Вдобавок ко всему, командование, привычно не обращавшее внимания на тыловую инфраструктуру, потребовало уменьшения надводной осадки «акул», чтобы гиганты могли походить к старым причалам. Американцы для своих «огайо» строили новые базы, а мы решили этим не заниматься. Из пятидесяти тысяч тонн подводного водоизмещения «акулы» ровно половину составляла балластная вода, из-за чего лодку с горьким сарказмом окрестили «водовозом».

И всё-таки ответ был дан: 12 декабря 1981 года головной «тайфун» вошёл в состав Северного флота. В корпус корабля были упакованы две тысячи Хиросим, не считая другого оружия: торпед, ракето-торпед, мин и даже зенитных комплексов «игла». Этот тяжёлый подводный крейсер мог проломить из-под воды двухсполовинойметровый лёд, всплыть в сердце Арктики и выплюнуть залпом все свои ракеты — туда, куда нужно, и раньше, чем его смогут остановить. Уникальная ядерная энергетическая установка мощностью в 100 тысяч лошадиных сил обеспечивала стосемидесятиметровому колоссу подводную скорость хода до двадцати семи узлов, система шумоподавления сделала его самым «неслышимым» из всех ранее созданных советских атомных подводных ракетоносцев, а обилие новых систем управления, навигации и жизнеобеспечения сделали корабль прекрасно управляемым и очень живучим.

И впервые в истории советского подводного флота на «тайфунах» было уделено большое внимание условиям жизни и быта для ста пятидесяти членов экипажа, которые и не снились не только спавшим в обнимку с торпедами матросам дизельных «фокстротов», но и морякам атомных лодок. На «акулах» имелись офицерские каюты, маломестные кубрики для матросов, спортзал, сауна, зимний сад и даже плавательный бассейн — невиданная роскошь для боевого корабля, тем более подводного.

А теперь этот корабль, последний из шести «тайфунов», ещё числившийся «условно-боеготовым», стоял у причала и медленно умирал под заунывный вой полярной пурги. Он всё ещё надеялся на чудо, и люди, обитавшие в его чреве, тоже надеялись — правда, с каждым днём все меньше и меньше…

Двое офицеров, пряча лица от секущей снежной крупы, торопливо прошли по трапу на борт лодки. Внутри было тепло, и горел свет: корабль всё ещё жил, он не хотел умирать — он хотел выйти в море и служить стране, создавшей это чудо техники. Но корабль не знал, что этой страны больше нет…

— Задрог, Дмитрий Сергеич? — иронически спросил один из офицеров с погонами капитан-лейтенанта у своего спутника, взглянув на его покрасневшее лицо.

— Так точно, — отозвался второй, дуя на озябшие пальцы. — Есть такое дело…

— Ладно, лейтенант, есть у меня немного «эн-зэ». Не могу допустить гибели боевого товарища от переохлаждения — офицерская совесть не позволяет.

Ильин заколебался. Пристрастия к спиртному он никогда не испытывал, но лейтенант и в самом деле замёрз, и к тому же ему не хотелось обижать товарища. Несмотря на разницу в званиях — две звёздочки — это много, — они сдружились, почувствовав родственные души. Пантелеев (тогда ещё лейтенант) пережил самые трудные времена флота, когда офицеры атомных подводных ракетоносцев, элита вооруженных сил страны, с вершин всеобщего почета и уважения были сброшены вместе со своими семьями в самую настоящую нищету. Многомесячные задержки жалованья, невероятное ухудшение социально-бытовых условий — в том числе банальное недоедание — стали обычным явлением. Жёны плакали, люди зверели, многие были готовы бежать куда угодно, и рапорта об отставке пачками ложились на стол начальства. Но Михаил Пантелеев выдержал, не согнулся, не изменил своей юношеской любви к флоту. Он остался в строю, и вот-вот должен был придти приказ о присвоении ему очередного воинского звания «капитан третьего ранга». Вообще-то звание каплей выслужил уже давно, но где это и когда начальники с крупнокалиберными звёздами на погонах любили офицеров, не стеснявшихся говорить им правду в глаза?

— Не угнетайся, — добавил Михаил, заметив колебания молодого лейтенанта. — Я тебя не на пьянку зову, по пять капель — и хорош. До вахты у тебя времени много — выспишься.

— Ладно, Андреич, — сдался Дмитрий, — ты и мёртвого уговоришь.

В каюте капитан-лейтенант разделся первым и, пока Ильин снимал шинель, успел извлечь из рундука фляжку со спиртом, два гранёных стаканчика и «чуток бросить на зуб». В шестидесятых-семидесятых годах содержимое провизионных камер советских атомных субмарин поражало. Моряки-подводники в изобилии снабжались превосходным молдавским «каберне», черной и красной икрой и прочими деликатесами, которыми мог похвастаться далеко не каждый столичный ресторан. Но в восьмидесятых всё это гастрономическое изобилие уступило место гораздо более скромному рациону — отношение «руководителей партии и правительства» к «защитникам подводных рубежей отчизны» изменилось. И только военно-морское «шило» на флоте не переводилось никогда, невзирая ни на войны, ни на разруху, ни на разгул демократии.

После первого стаканчика в организме и на душе потеплело, а после второго между друзьями вновь пошёл разговор на больную тему, волновавшую обоих. Медленное умирание флота вроде приостановилось, но его реанимация шла черепашьими темпами, вызывавшими понятное раздражение у людей, небезразличных к судьбе России. Во времена советские, когда десятки атомных подводных ракетоносцев бороздили все океаны планеты от полюса до полюса, от закладки до передачи флоту субмарины размером с крейсер проходило всего два-три года, а для торпедных лодок-охотников — и того меньше. Именно этот флот положил конец морскому господству американцев и сделал возможным переговоры об ограничении стратегических вооружений.

А теперь, когда отслужили своё ветераны прежних серий, пошли на слом «наваги» и «мурены», а в строю оставались с десяток «кальмаров» и «дельфинов», постройка «князей» — ракетоносцев четвёртого поколения — растягивалась на десятилетия. Головной «борей» — «Юрий Долгорукий», прозванный «Юрием Долгостройным», — по аналогии со старинным парусником «Трёх иерархов» называли ещё и «Трёх президентов»: подводный крейсер был заложен при Ельцине, спущен на воду при Путине и достраивался при Медведеве. А ведь было, было время, когда боевые корабли выпекались на верфях как блины на хорошей кухне.

— Не понимаю я, — горячился Ильин, — есть деньги на строительство казино, бизнес-центров, борделей, мать их, а на флот — нету! Ну да, ушли опытные инженеры и рабочие-судостроители, заводы годами простаивали — это понятно, но финансирование! Программу возрождения флота приняли — хорошую программу, да, — но она пока что только на бумаге! Неужели наши олигархи не понимают, что лучше быть независимым удельным князем, чем вассалом чужого короля? В мире уважают сильных — это же и дураку ясно! Или я ни хрена не понимаю? Или президент ничего не может сделать с этой бандой?

— Вечные российские вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?», — глубокомысленно заметил Пантелеев, вновь наполняя гранёные патрончики. — Дело надо делать, каждому на своём месте, а философия… Давай-ка я тебе лучше одну сказочку расскажу, да не простую, а с подковыркой.

Они выпили, и Михаил пояснил:

— Рыбачили мы, значит, в прошлом отпуске на Селигере — люблю я это занятие. И набрели в глуши как-то под вечер на одну избушку на курьих ножках, где обитал весьма колоритный дедок. Он-то нам эту баечку и поведал.

Пантелеев уселся поудобнее на койке и начал, входя в роль былинного сказителя:

— Жил-был некогда на Руси воин-богатырь и мечом булатным рубежи державы от врагов хранил — всяких летучих змеев и кощеев почтенного возраста выводил в расход без разговоров о правах разных вредных меньшинств. И вот дошли до него слухи, что завелась в одном краю гниль непонятная — люди стали портиться, про честь и совесть забывать. Воин снарядился и пошёл туда, чтобы на месте разобраться в ситуации. Прибыл, огляделся, и видит — топает ему навстречу плешивый крючконосый мужичок неопределённого возраста, мелкого роста и непонятно какой профессии. Богатырь хотел сходу его мечом по маковке приложить — уж больно внешность у этого типа была пакостная, — но придержал руку. Вроде как и не за что — прохожий никаких враждебных действий не производил. Наоборот — как увидел воина, разулыбался до ушей, словно родственника встретил, и говорит ему: «Ратник славный, устал ты, поди, воевать без выходных и даже без перекуров! Весь ты изранен, а царь-батюшка отпуск тебе не даёт. Пойдём ко мне, друг ситный, хоть немного отдохнёшь». И безобидный такой весь из себя — глазки добрые, ручки тонкие, и ни меча в этих ручках нет, ни даже ножика перочинного.

«В Андреиче умер артист, — думал Дмитрий, слушая друга. — Складно плетёт…»

— Пришли они к терему на опушке леса, справа озеро, лебеди плавают — красота. Ну, зашли внутрь этого домика индивидуального проекта и улучшенной планировки, и тут-то у нашего богатыря челюсть так и отпала. Роскошь кругом, музыка играет, стол сервирован по первому разряду. И девки разномастные шастают в большом количестве, в исподнем и без оного. В общем, мечта мужчины. «Вот, — говорит плешивец, — расслабляйся, служивый, — всё твоё. — И добавляет вкрадчиво: — Только за прелесть эту платить полагается. Золото у тебя есть, защитник земли русской?» — «Нет, — отвечает ему воин, — не копил я злато, зачем оно мне?» — «Ой, зря, — покачал головой крючконосый. — Золото — оно всему голова, всему цена, всему мера. Ну, не беда — я помогу. Отдай мне в залог свой меч — на время, — а я тебе золота отсыплю». И поддался богатырь на уговоры — видно, морок на него навёл этот мелкорослый, да и девки тоже, сам понимаешь. Короче, отдал меч, взял кредит и ушёл в разгул — потешил плоть по полной программе.

«Да, — подумал Ильин, — можно понять мужика…».

— Долго ли, коротко ли, — вдохновенно продолжал рассказывать каплей, — но пришло к нашему доброму молодцу похмелье. Приметил он, что еда дерьмецом отдаёт, что по углам хоромы крысиные глазки посверкивают, и что за лицами девок ведьмячьи хари проступают. Вскинулся воин и давай искать хозяина заведения, чтобы, значит, меч свой вернуть. Да только нет нигде плешивца — как в воду канул, вместе с мечом. Тут-то и понял парень, что развели его на сладком, как пацана. Порушил голыми руками всё здание — девки в лягушек превратились и в озеро попрыгали, роскошь золочёная черным прахом рассыпалась, — а что толку? Крючконосого и след простыл!

И с тех пор бродит этот воин по Руси, ищет того колдуна, чтобы поговорить с ним очень задушевно. А главное — меч свой вернуть хочет, потому что пришла пора его в дело пускать: враги кусок за куском от державы отхватывают, да изнутри плесень лезет из всех щелей. Вот такая сказочка, товарищ лейтенант.

— Да, со смыслом байка. И найдёт воин свой меч, как ты думаешь, товарищ без пяти минут кап-три?

— Я так думаю, — очень серьёзно ответил Пантелеев, — что в поисках этих воину надо помочь, потому как…

Он не договорил — в дверь каюты постучали.

— Да! — отозвался капитан-лейтенант, отработанным движением закрывая ящик стола, в котором размещались фляжка, гранёные «пусковые шахты» и нехитрая закусь: в условиях, «приближенных к боевым», сервировать «банкет» в открытую считалось признаком дурного тона. — Войдите!

На пороге возник мичман-контрактник.

— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться к товарищу лейтенанту?

— Обращайтесь.

— Товарищ лейтенант, вас вызывает командир.

«Зачем я понадобился «бате»? — размышлял Ильин, шагая по коридору — Грехов за мной вроде не числится… Не вовремя, чёрт, — амбре от меня, а «батя» на этот счёт строг: не разделяет он утверждения «флотский офицер должен быть слегка выбрит и до синевы пьян», предпочитая оригинальную формулировку российского императорского флота «до синевы выбрит и слегка пьян». И вообще — по военной геометрии, «кривая любой формы всегда короче прямой, проходящей в непосредственной близости от начальства».

— Разрешите? — спросил Дмитрий, переступая комингс. — Товарищ капитан первого ранга, лейтенант Ильин по вашему приказанию прибыл!

Командир окинул молодого офицера цепким взглядом и буркнул сердито:

— Плохо службу начинаешь, лейтенант. Что, желудочный отсек «шилом» промывал? Смотри у меня — ещё раз замечу, вздрючу во все пихательные и дыхательные, не посмотрю, что особых претензий у меня к тебе пока что не имеется.

Дмитрий почувствовал, как у него запылали уши. До сих пор он ни разу не слышал от «бати» худого слова: командир мог служить иллюстрацией к фразе «строг, но справедлив».

— Ладно, — смягчился каперанг, — не за тем тебе звал. Мать у тебя умерла, лейтенант, — такие вот дела. Даю тебе неделю — лети в Питер, сделай там, что надо… Один хрен, — он тяжело вздохнул, — стоим у пирса, как «Аврора» на вечной стоянке… Документы тебе уже оформляют — заберёшь у писаря. Всё, Ильин, свободен — иди.

* * *

— Вот, Димочка, и остался ты сиротой, — Мария Сергеевна, соседка по лестничной площадке, горестно покачала головой. Она знала Дмитрия с детства, и даже была для него кем-то вроде няньки — присматривала за мальчишкой, если возникала вдруг такая нужда. И сейчас она смотрела на него так, как издавна добрые русские женщины смотрели на сирот. И неважно, что сироте уже двадцать три года, что на его плечах офицерские погоны, и что приставлен он к самому страшному оружию, изобретённому хитроумным человечеством, — для старушки, давно вырастившей собственных детей и тщетно дожидавшейся внуков, Дима так и остался малолетним сорванцом, за которым нужен глаз да глаз.

Мария Сергеевна помогала Дмитрию с поминками, по-хозяйски занявшись столом, а после ухода гостей задержалась прибраться и помыть посуду — до того ли сейчас Димочке?

— Спасибо вам, тётя Маша, — глухо проговорил Ильин, отрешённо глядя в окно.

— Да не за что, сынок. Обидно как-то — маме твоей было ещё жить да жить, какие это годы? Да только инфаркт — он возраст не спрашивает.

«Да, — подумал Дмитрий, — это точно. Не спрашивает, особенно если этот инфаркт — уже второй…».

Он хоть и был поздним ребёнком, но мать его была далеко не старухой: она ещё даже не вышла на пенсию и продолжала работать во Всероссийском НИИ растениеводства имени Вавилова на Исаакиевской площади. Первый инфаркт с ней случился, когда погиб в море отец Дмитрия: моряки иногда умирают не дома — бывает. Узнав о гибели мужа, она молча упала пластом и наверняка бы не выжила, если бы не сын — Диме было тогда тринадцать. И она не ушла вслед за любимым — осталась жить, чтобы вырастить сына. И вырастила, и снова не вышла замуж, хотя еле сводила концы с концами — в девяностые годы над её зарплатой смеялись не только куры, но и расплодившиеся в городе вороны. И не возражала, когда сын решил стать военным моряком, хотя Дмитрий видел, что она еле сдерживает слёзы.

И ещё мать любила свою работу: как пришла в институт Вавилова после окончания университета, так и проработала там тридцать лет. Дмитрий помнил, как она приводила его в институт и показывала смена уникальных растений, собранных со всего света. «Они сейчас спят, — говорила мама, — но если их бросить в землю, из них вырастет хлеб, и плоды, и ещё много чего вкусного и полезного на радость людям. Это сокровища, сынок, и даже в блокаду никто не съел ни единого зёрнышка из этой коллекции, хотя люди страшно голодали».

Что такое блокада, маленький Дима уже знал: об этом рассказывала бабушка, мамина мама, совсем ещё девчонкой пережившая в Ленинграде это страшное время. Блокада — это когда темно, холодно, очень хочется кушать, а с тёмного неба падают чёрные бомбы. И Дима смотрел на семена в стеклянных колбочках и думал о людях, которые не съели эти семена. И не знал он тогда, что из-за этих вот семян его мама — самая хорошая мама на свете — умрёт.

На престижное здание в самом центре города кое-кто зарился уже давно — очень уж хотелось чиновникам-бизнесменам из окна своего кабинета, отделанного под евростандарт, поглядывать свысока на конную статую государя-императора и испытывать гордость от своей крутости. И упорно проталкивалось решение о переезде института — не по чину каким-то ботаникам занимать такое здание и путаться под ногами у деловых людей. Директор НИИ резко возражал, доказывая, что при переезде неминуемо будет нарушен температурный режим хранения, что приведёт к гибели всей генетической коллекции — той самой, которая пережила блокаду. Против намерения властей выступили крупнейшие мировые научные и общественные организации и четыре нобелевских лауреата, и всё-таки институт не выдержал многолетней осады. Решение о переселении было принято, а мать Дмитрия Ильина настиг второй инфаркт, ставший для неё роковым…

За окнами темнело. Дмитрий помотал головой, прогоняя воспоминания.

— Пойду я, тетя Маша, — сказал он, вставая, — пройдусь немного.

— Иди, иди, сынок, — отозвалась старушка, возившаяся с посудой. — Я дверь закрою — ключи у меня есть.

Он вышел на набережную Невы у Горного института и пошёл к мосту лейтенанта Шмидта. Несмотря на ноющую в сердце тупую боль, усмехнулся, проходя мимо памятника Крузенштерну, стоявшего напротив его училища: в этом году выпускники снова наденут на бронзового мореплавателя тельняшку — традиция есть традиция. Здания вдоль Невы и мосты были ярко освещены, и древние сфинксы напротив Румянцевского сада бесстрастно взирали на плавучий ресторан «Нью Айленд». Дмитрий — почти бессознательно — шагал к Стрелке Васильевского острова. Зачем? Он и сам не знал — надо же было ему куда-то идти.

Шёл мокрый снег, но не злой, как на севере, а мягкий — весенний. В голове у Ильина был полный сумбур — он никак не мог смириться с дикой несправедливостью случившегося. «Как там говорил Андреич? — думал Дмитрий. — «Что делать?» и «Кто виноват?» — это вечные российские вопросы. Хорошо бы ещё получить на них ответы…».

Переходя проезжую часть у Дворцового моста, он не смотрел по сторонам — машины здесь шли сплошным потоком. И только дойдя до ростральных колонн, Дмитрий бросил взгляд на знакомое здание Биржи и… оцепенел. Вокруг Биржи плотными рядами стояли роскошные машины, здание сияло огнями, а на его фасаде вспыхивала, гасла и вновь загоралась надпись: «Что движет людьми? Жажда больших денег!».

— С-сука… — выкрикнул-выхаркнул Ильин, и девчонка, с интересом посматривавшая на молодого статного офицера, испуганно шарахнулась в сторону; на её миловидном личике промелькнуло выражение незаслуженной обиды. Но Дима не обратил на девушку никакого внимания: ему вдруг показалось, что на крыше Биржи, прямо над похабным слоганом, сидит тот самый крючконосый и плешивый колдун из сказки, рассказанной ему Пантелеевым. Поганец был мелок ростом, и в его тонких ручках действительно не было ни меча, ни даже перочинного ножика, вот только глазки у плешивца были отнюдь не добрыми: они глядели на Дмитрия с презрением. И лейтенант Ильин услышал мерзкий липкий шёпот, доносящийся непонятно откуда: «Золото — оно всему голова, всему цена, всему мера! Продай мне свой меч, защитник земли русской…».

— А вот х… тебе! — яростно прошептал Дмитрий. — Не дождёшься!

Он отвернулся от опоганенного здания, где когда-то находился его любимый военно-морской музей, и только сейчас обратил внимание на светящуюся колонну, хотя её было видно из любой точки центра города. Это был небоскрёб «Газпрома», ударными темпами выстроенный у моста Петра Великого, неподалёку от того места, где некогда стоял шведский городок Ниеншанц, взятый русскими войсками. Все разговоры о нарушении архитектурного ансамбля города оказались гласом вопиющего в пустыне, деньги победили, и знаменитый артист доказывал с экрана телевизора, что этот небоскрёб станет лучшим украшением города на Неве. И стеклобетонный фаллос упёрся в серое питерское небо нагло и торжествующе.

«Вознёсся выше он главою непокорной Александрийского столпа, — подумал Ильин. — Ну, погодите…».

* * *

— Двадцать кило? Ну и аппетиты у тебя, братан… У вас на флоте чё, торпеды нечем начинать стало? — Арап Петра Великого ошарашено покрутил головой.

— Двадцать, — спокойно повторил Дмитрий. — И как можно скорее — времени у меня нет. Совсем. За бабки не волнуйся — получишь. Есть у меня деньги, так что мы за ценой не постоим.

Арап хмыкнул, хотел было ещё что-то спросить, но осёкся, посмотрев в отрешённые, какие-то нездешние глаза старого приятеля. Приобретённый на крутых и скользких тропках опыт подсказывал ему: человеку с такими глазами не стоит задавать лишних вопросов.

Вообще-то Арапа звали Валерой, а прозвище своё он получил за свою характерную внешность. Его бабушка, царство ей небесное, была одной из комсомолок-энтузиасток, с распростёртыми коленками встречавших гостей Московского Международного фестиваля молодёжи и студентов, прибывших из стран Азии и Африки, только-только освободившихся от ига проклятых колонизаторов. Интернациональная дружба не знала границ, и когда волна восторгов схлынула, на песке, промокшем от девичьих слёз, шустрыми крабиками остались многочисленные «дети фестиваля» — с противозачаточными средствами в Стране Советов было туго.

Не минула чаша сия и валерину бабулю: у неё родился чёрненький сынишка — весь в папу. Борец за независимость вернулся на родину, нимало не задумываясь о последствиях своей пылкой, но краткой любви в далёкой северной стране, а его отпрыск вырос и тоже занялся продолжением рода. Вероятно, он унаследовал отцовскую блудливость: мать Валеры стала матерью-одиночкой, поскольку мулат-жених, так и не ставший её мужем, тихо исчез в неизвестном направлении, и след его затерялся в бескрайних российских просторах. А Валерка — смуглый Валерка получил от сверстников прозвище «Арап Петра Великого».

Валера с Димой жили по соседству, росли вместе, учились в одной школе, дружили и стояли, случалось, спина к спине в уличных драках. Страну корёжило в судорогах перемен — мальчишки взрослели. Потом их пути разошлись: Ильин давно выбрал свою стезю, а Валера с головой нырнул в омут криминально-теневого бизнеса, где продавалось и покупалось всё, от наркотиков и девственности до расщепляющихся материалов и государственных секретов. Дмитрию деятельность Арапа очень не нравилось, однако их странная дружба продолжалась: Валера испытывал к Дмитрию почти бессознательное уважение, а тот как чувствовал, что когда-нибудь Арап ему понадобится. И вот — понадобился.

— Двадцать кило — это много, — задумчиво проговорил Валера, что-то прикидывая в уме. — Трудно столько найти в один присест, да ещё в таком пожарном темпе…

— Мне нужно двадцать, на самый крайняк — шестнадцать. Цель очень уж, — Ильин усмехнулся уголками губ, — достойная. За прибамбасы не заморачивайся — я минный офицер, электродетонатор как-нибудь соберу.

Арап Петра Великого переменился в лице — до него дошло, что задумал его друг.

— Димыч, ты чего, вообще, да? — растерянно пробормотал он. — Эта, с ума сошёл? На фиг тебе…

— А вот это уже не твоё дело, — отрезал Ильин. — Я продал квартиру — ты знаешь, сколько сейчас стоит двухкомнатная квартира в сталинском доме на Васькином острове. Все деньги на счёте, счёт на предъявителя. Доступ получишь, как только привезёшь мне заказ. Хотелось бы завтра. У меня нет времени, Арап, — совсем нет. Понимаешь?

— Понимаю, — Валера посмотрел на Дмитрия с опаской, смешанной с мистическим трепетом. — Ладно, будет тебе пластилин.

* * *

В воздухе пахло весной.

Нева в центре города, в самой широкой её части, освободилась ото льда, и в чёрной воде отражались огни набережных. Лейтенант Дмитрий Ильин шёл уверенной походкой человека, знающего, куда и зачем он идёт. Он не чувствовал веса шестнадцати килограммов взрывчатки: пакеты, равномерно распределённые по всему его телу, образовали подобие панциря древнерусского воина, и доспехи эти не были видны под чёрной шинелью офицера российского флота.

…Время сместилось — не волны Невы бились в гранит берегов, а плескалась за бортом утлого брандера вода Чесменской бухты, и не гротескный «Летучий Голландец», служивший развлекательным центром и похожий на настоящий парусник примерно так же, как курица похожа на орла, маячил справа, а один из линейных кораблей флота Хасана капудан-паши. И метался в ужасе крючконосый плешивый колдун, размахивал тонкими ручонками и корчил рожи, силясь остановить воина — тщетно…

В здание Биржи Дмитрий вошёл спокойно. Он уже побывал здесь и сориентировался, а охрана на входе не обратила на морского офицера особого внимания — на «лицо кавказской национальности» он никак не походил.

Большой зал изменился неузнаваемо: на стенах перемигивались хитрыми символами и цифрами огромные экраны, отражавшие биение финансового пульса планеты, и вежливые молодые люди в отсеках-ячейках, превративших зал в подобие пчелиных сот, работали с клиентами, желающими приумножить свои капиталы. Людей здесь было много — старинные стены отражали мерный гул голосов и мелодичные трели сотовых телефонов.

«Стоит мне нажать кнопку, — думал Ильин, шагая к тому углу зала, где раньше стояла модель крейсера «Варяг», и вглядываясь в лица хорошо одетых мужчин и женщин, — и всех их размажет по стенам кровавой кашицей… А имею ли я право это делать? Взрывать надо не шестнадцать килограмм, а шестнадцать мегатонн, и не здесь, а… Но как быть, если корабль, способный метнуть эти мегатонны, разоружён и медленно умирает у обледенелого пирса? А все эти люди — они прожорливая и ненасытная саранча, гордящаяся своим умением делать деньги из ничего, жонглируя ценами, курсами акций и котировками валют, и при этом презирающая тех, кто действительно создаёт что-то реальное, своими руками и своим умом. Они верные слуги плешивца, и всё-таки…».

— Присаживайтесь, — стандартно-лощёный менеджер за офисным столом повёл рукой. — Чем могу быть вам полезен?

Он был безукоризненно вежлив, этот парень в костюмчике, галстуке и белой рубашке, однако за его словами стояло не слишком тщательно скрываемое пренебрежение к человеку в форме. Дмитрий и сам чувствовал себя в этом финансовом храме пришельцем из другого мира: таким же неуместным, как неуместен ободранный бомж на великосветской тусовке. Ему казалось, что он слышит мысли менеджера, скользящие шуршащими змейками: «Ты мне неинтересен, служивый, — какой с тебя прок? Пришёл купить пару акций или поменять пару сотен евро? Ты не похож на солидного инвестора, и если я трачу на тебя время, так это лишь потому, что меня научили строго соблюдать имидж».

— Вы можете быть мне полезным, — медленно проговорил Ильин, оставшись стоять и не вынимая правой руки из кармана шинели, где был детонатор. — Спойте песню — «Варяга».

— Что?

— Спойте. Мне. Эту. Песню, — раздельно повторил Дмитрий и добавил: — На мне шестнадцать килограммов пластида, и если вы не споёте, я их подорву. Не надо объяснять, что от вас останется?

Изумление в глазах менеджера уступило место самому настоящему ужасу: он вдруг с пронзительной ясностью понял, что это не шутка, и ледяное дыхание близкой и более чем возможной смерти приморозило клерка к его удобному вращающемуся креслу.

— А… я… я не знаю песен, которые пели варяги… — пролепетал он.

«Планктон, — подумал Ильин с нарастающей яростью. — Какой же ты планктон…»

— Вам ничего не говорит это название — «Варяг»?

— Н-нет… Это название фирмы? Шведской… или норвежской?

— Да нет, не фирмы. Вот что, любезный, позовите-ка вашего начальника, босса, или кто тут у вас старший на рейде, — сказал Дмитрий, не сводя тяжёлого взгляда с бледного лица человека за офисным столом, — может, он окажется более сообразительным.

— С-сейчас… — менеджер трясущимися пальцами нашарил клавишу коммуникатора. — Викентий Викторович, подойдите, пожалуйста, к семнадцатому. У меня тут случай такой… нестандартный.

«Старший на рейде» не заставил себя ждать. Он был куда опытнее рядового клерка и при виде морского офицера тут же провернул в мозгу возможные варианты. Жизнь полна неожиданностей: а вдруг это парень — муж или любовник какой-нибудь светской львицы и решил выгодно вложить деньги, оказавшиеся в его распоряжении? Или, скажем, богатый наследник? Все эти предположения были ошибочными, но в одном Викентий Викторович был прав: жизнь действительно полна неожиданностей.

— В-вот, — помертвевший менеджер показал глазами на Ильина. — Вот он… хочет…

— Что вам угодно? — осведомился Викентий Викторович. — Я начальник сектора по работе с клиентами.

— Год назад здесь был музей, — объяснил Дмитрий, — и на этом самом месте стояла модель крейсера «Варяг». А потом пришли вы, и этой модели здесь больше нет. Я хотел, чтобы ваш подчинённый спел мне песню о «Варяге», но он, к сожалению, не знает этого хита и даже не знает о том, что был когда-то такой корабль. И поэтому я хочу, чтобы эту песню спели вы. Или вам она тоже незнакома?

— Вы сумасшедший?

— Нет, я нормальный, это вы сумасшедшие — все. Повторяю: я хочу, чтобы вы спели мне песню «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не желает». А если вы этого не сделаете, то я сделаю то, зачем пришёл: взорву себя и весь этот ваш гадюшник. Вот поэтому ваш клерк вас и вызвал.

В лице Викентия Викторовича что-то дрогнуло, но он умел владеть собой и спросил, сохраняя спокойствие:

— Вам нужны деньги, я вас правильно понял? Сколько?

— Нет, — Ильин покачал головой, — вы меня не поняли. Мне не нужны деньги — мне нужна эта песня.

«Сумасшедший, — с облегчением подумал начальник сектора по работе с клиентами, — обыкновенный сумасшедший, свихнувшийся в железной плавучей коробке. Нормальный человек может пойти на риск, чтобы сорвать хороший куш, — он посмотрел на руку офицера, опущенную в карман шинели, — но нормальный человек не будет отказываться, когда этот куш ему предлагают. И нет у него никакой взрывчатки — блефует. Псих — обычный псих».

И Викентий Викторович повернул голову и подал знак охране, не зная, что совершает последнюю ошибку в своей жизни.

Охранники кинулись на Дмитрия с двух сторон, как хорошо обученные сторожевые псы. Они не размышляли — они выполняли приказ.

И тогда лейтенант Ильин нажал кнопку детонатора.

Из окон старинного здания с колоннами на Стрелке Васильевского острова вспышкой гнева выплеснулся огонь, и чёрная невская вода стала багрово-красной…

* * *

— Число погибших уточняется. Точную цифру назвать затруднительно — некоторых разорвало на фрагменты. Личности устанавливаем по именам владельцев невостребованных автомашин, оставленных на парковке перед зданием. В любом случае погибло как минимум несколько десятков человек, а общее число жертв, считая раненых, больше ста. Зданию нанесён серьёзный ущерб: в большом зале все эти перегородки смело, как… Окна выбиты вместе с рамами, повреждены стены и потолок, проломлено межэтажное перекрытие. По предварительной оценке, мощность взрывного устройства была около двадцати килограмм в тротиловом эквиваленте — рвануло, как фугасный снаряд крупного калибра или авиабомба. Хорошо хоть, стены устояли — крепко строили наши предки. Но ремонт нужен серьёзный.

— Ремонт-то сделать можно, но, — полковник ФСБ побарабанил пальцами по столу, — бирже там, похоже, больше не быть.

— Почему вы так считаете, товарищ полковник?

— Потому что в это здание деловых людей теперь и калачом не заманишь — будут то и дело озираться по сторонам. Вспомни судьбу спектакля «Норд-Ост» — после трагедии были попытки возобновить его постановку, да не вышло. У крови стойкий запах, майор… Какие есть версии случившегося?

— Версия одна — подрыв террориста-смертника. Картина характерная. Смущает, что у нас не было никакой информации о готовящемся теракте, и что ни одна экстремистская организация не сделала никаких заявлений и не взяла на себя ответственность. Складывается впечатление, что действовал какой-то маньяк-одиночка.

— Ни хрена себе одиночка — с двадцатью килограммами пластида… И чего его туда понесло? Мотивы? В городе множество мест, где взрыв такой мощности вызвал бы гораздо большие жертвы! Какие предположения насчёт личности этого камикадзе?

— Мы проверили записи внешнего видеонаблюдения. За тринадцать минут до взрыва в здание вошёл морской офицер. Лейтенант. Потом заходили ещё трое мужчин — женщине тащить на себе такой груз затруднительно, — но они по времени уже не успевали подняться на второй этаж. Значит…

— Это значит, майор, что я ничего не понимаю, — зло буркнул полковник, мысленно уже попрощавшийся со своими погонами. — Военный моряк играет в шахида? Какого хрена?

— Не могу знать, товарищ полковник! — майор пожал плечами. — Но при тщательном осмотре места происшествия найдено вот это.

С этими словами он положил на стол маленькую почерневшую звёздочку — такую, какие носит на погонах средний комсостав вооружённых сил Российской Федерации.

Примечания

1

Этимология этого слова неоднозначна. Есть предположение, что термин «бич», обозначающий временно безработного моряка, происходит от английского слова «beach» (пляж, берег в широком смысле). На Севере и на Дальнем Востоке СССР бичами называли и неприткнувшихся личностей вообще, и существовала даже расшифровка аббревиатуры БИЧ — «бывший интеллигентный человек».

2

ЗРС — зверобойно-рыболовное судно.

3

Балкер — судно, перевозящее насыпные и навалочные грузы (зерно, уголь и т. п.).

4

Желающие могут посмотреть перевод этого вкусного выражения в англо-русском словаре. Только следует обратить внимание, что «укол» — это лишь одно из значений слова «prick».

5

Проектом предусматривалась установка на «барсы» двух дизелей фирмы Нобеля по 1.320 л.с., что позволило бы обеспечить скорость надводного хода 18 узлов, однако из-за нехватки этих двигателей на лодки ставили что попало (гораздо меньшей мощности).

6

Артиллерийское вооружение первых «барсов» состояло из одного 57-мм и одного 37-мм орудий, на последующих лодках серии калибр 57 мм был увеличен сначала до 63, а затем и до 75 мм.

7

Книппель — сдвоенное ядро (два ядра, соединённые короткой цепью).

8

Брандскугель — зажигательное ядро.

Content

Владимир Ильич Контровский
Рассказы Старого Матроса

Копейка

Остров сирен

Игра в «Челюскин»

Имя на борту

Китовая верность

Как становились «бичами»

Наваждение

Зверобои залива Анива

Город-порт на рыбьем плавнике и его флот

Идёт охота на моржей, идёт охота!

Снимай пиджак!

Быт и нравы

И зачем всё это было надо?

Под чужими флагами

Под родным флагом. Экономика…

…и политика

Время перемен

Под «дешёвым флагом»

Два грека, пятнадцать филиппинцев и один русский

Пираты ХХ века

От Одиссея до Дрейка

Пиратская классика

Прагматики и романтики

Горячие точки морей

Жертва лексической неоднозначности

Ещё одна тайна острова Пасхи

Контрабанда

После длинного рейса

Откуда дровишки?

Опасный бизнес

Русские на крайнем юге

Первооткрыватели

Всемирная «кухня погоды»

Антарктида, как она есть

Печальный итог

Две судьбы

Судьба первая. Офицер флота императорского

Судьба вторая. Командир флота советского

Ведьма, летевшая над волнами

Последний офицер

Примечания