Ольга Карпович

Соперницы

Пролог

— Синьорина, будьте любезны, мне нужен красивый букет для юбилея.

Верткая девчонка с кожей оливкового цвета, наверняка приехавшая в Италию откуда-нибудь из Бангладеш в поисках лучшей доли, принимается суетиться между расставленными по плиточному полу громоздкими вазами, теребит самые разнообразные цветы, наполняющие спертый воздух привокзальной лавочки жирным приторным благоуханием. Я последовательно отвергаю каждый из предложенных вариантов. ЕЙ не так-то легко угодить, ОНА не любит розы — «пошлые», презирает лилии — «фальшивые», не терпит орхидей — «траурные». В конце концов я выбираю охапку мелких, как ромашки, разноцветных хризантем и прошу перевязать их шелковой лентой.

Я выхожу из магазина, и солнце немедленно бьет мне в глаза. Невидимое за полосой низких домиков шелестит море. Еще утром я была в современном живом деятельном Риме, а теперь поезд — я специально не садилась сегодня за руль, чтобы выпить традиционный бокал ЕЕ любимого «Moet», — унес меня в солнечно-лазоревую обитель тех, кто уже устал от бешеного ритма столицы и заработал на спокойную старость у моря. Дорогие виллы, утопающие в темной виноградной зелени, частокол белоснежных мачт, мирно покачивающихся у причала, поросшие благоуханными кипарисами холмы.

Я поворачиваю налево, туда, где за высоким каменным забором прячется в зелени ухоженного садика небольшой двухэтажный белый домик — одна спальня, одна гостиная, терраса с единственным придвинутым к перилам креслом — этакая мечта завзятого мизантропа, персональный рай для одиночки.

Но проникнуть сюда не так-то просто: на въезде оборудовано что-то вроде КПП, и верный смуглолицый страж придирчиво оглядывает каждого пожаловавшего, подвергает суровому осмотру, который в девяти случаях из десяти оканчивается выражением сожаления, что синьора принять гостя не может. Я чуть ли не единственная допущенная к святыне, и все равно охранник каждый раз провожает меня подозрительным взглядом — не прячу ли я под одеждой диктофон или, того хуже, фотоаппарат. Сегодняшний мой облик — светлое летнее платье чуть выше колен, ловко охватывающее фигуру, коротко остриженные волосы, темные очки и миниатюрная белая сумка — не вызывает у него нареканий. В самом деле, спрятать что-то мне просто негде, разве что запихнуть видеокамеру в букет.

Пройдя через сад, поднимаюсь на крыльцо. Волоокая горничная — единственная, испытанная временем, верная и неподкупная, просто Зоя Космодемьянская среди горничных — приветливо улыбается и сообщает, что «настроение у НЕЕ сегодня ничего, спокойное». И я невольно усмехаюсь — во все времена перепады ЕЕ настроения вселяли священный страх в души домашнего персонала. Поблагодарив девушку, которая старательно отрабатывает немаленькую зарплату, я прохожу через прохладный холл прямиком на залитую солнцем террасу и, прищурившись от пляшущих по натертому полу солнечных зайчиков света, ищу глазами ЕЕ.

Конечно же, в кресле. Приближаясь, отмечаю невольно, как жаль, что ОНА ушла со сцены, могла бы выходить в «Пиковой даме» почти без грима — величественная старуха с удивительно прямой спиной, вековой выправкой несгибаемых плеч и быстрыми живыми глазами на застывшем пергаментном лице. ОНА еще не видит меня, смотрит куда-то в сад. Я иду к НЕЙ, бережно прижимая к груди цветы, вижу, как солнце играет на ее гладких, совсем белых теперь, забранных в тугой узел на затылке волосах, чувствую на лице дуновение пахнущего водой свежего ветра — и вдруг проваливаюсь, откатываюсь на пятнадцать лет назад. Вспоминаю, как впервые увидела ЕЕ, темноволосую, энергичную, непоколебимо уверенную в собственной силе и красоте женщину. Увидела там, на причале, куда я, нищая и тем более жадная до жизни двадцатилетняя студентка, заявилась с тощей спортивной сумкой на плече, уверенная, что вытащила счастливый билет.

1

На пристани нестройно взвыли золоченые трубы оркестра, тревожно и гулко ударил барабан. Взбесившийся ветер рванул разноцветные флаги на здании речного вокзала. Я плотнее запахнула на груди джинсовку и заспешила к стоявшему у причала длинному белому теплоходу. За спиной гудела Москва — огромный, никогда не засыпающий муравейник, с которым я успела уже сродниться за несколько институтских общажных лет: широкие проспекты, запруженные людьми площади, сохранившиеся с восемнадцатого века тихие деревянные особнячки, которые запросто соседствуют с бетонными высотками, памятники, автомобили, универмаги. Все это оставалось позади, впереди же меня ждали свежий речной простор, живописные среднерусские пейзажи и провинциальные городки.

Яркое майское солнце раскололось на тысячу осколков, задрожавших в окнах корабля. Краснолицый, лоснящийся от осознания собственной важности стюард в форменной ливрее размашистым жестом откинул темно-красный бархатный канатик, перекрывавший вход на широкий трап, и на борт корабля бурным потоком хлынула толпа.

Вглядевшись в поднимавшихся по трапу пассажиров, я поняла, что зря неслась сломя голову от метро. Посадка только что началась, и первыми на борт, конечно, взбирались разношерстные представители современного российского бомонда. До нас, простых смертных, очередь должна дойти еще не скоро. Ладно, раз уж я прискакала в такую рань, приобщусь, пожалуй, к прекрасному и полюбуюсь компанией, с которой предстоит коротать ближайшие две недели. Тем более что Ленка, соседка по комнате в общаге, напутствовала меня так: «Аленка, ты клювом-то не щелкай! Там такие папики соберутся — если кого подцепишь, в полном шоколаде будешь до конца жизни».

Я отошла чуть в сторону от трапа, извлекла из кармана пачку красного «Мальборо» — специально разжилась перед поездкой, не позориться же перед потенциальным папиком «Явой», и собралась наблюдать за происходящим. Отступив на шаг, едва не толкнула высокую темноволосую женщину в элегантном брючном костюме. Скромный наряд мадам, по виду иностранки, резко контрастировал с кричащими одеяниями других счастливых гостей теплохода «Михаил Лермонтов», но стоил наверняка раза в четыре дороже любой расшитой стеклярусом тряпки. Я извинилась, и иностранка, уставившись на меня темными стеклами очков, надменно повела плечами с видом герцогини в изгнании. «Пафосная стерва», — мигом определила я и отвернулась, не желая пропускать начинавшееся шоу.

Внушительно проследовал по лестнице известный политик Баренцев, выставив в стороны мощные локти, словно демонстрируя столпившимся зевакам, которые не удостоились чести совершать речную прогулку на белоснежном стремительном корабле, что ни в коем случае не позволит им приблизиться к собственной царственной персоне. За ним, заносчиво выставив вперед бульдожью челюсть, семенила пожилая супруга в модной шляпке, надвинутой на редкие выцветшие локоны. Чуть наклонившись вперед и воровато оглядываясь по старой привычке, поднялся по ступеням бизнесмен Черкасов, еще недавно именовавшийся в определенных кругах Ванькой-Лепилой, теперь же, в условиях зарождающегося в стране капитализма, оказавшийся вдруг в числе самых почетных членов общества. Стюард, забывшись на мгновение, во все глаза уставился на протягивавшую ему десятидолларовую купюру руку важного пассажира, короткопалую, жилистую, расписанную синими куполами, затем, овладев собой, осклабился и благодарно принял щедрые чаевые. Проплыла, расточая улыбки и помахивая провожающим наманикюренной лапкой, знаменитая телеведущая в слишком открытом, слишком летнем для прохладной весны платье.

Стюард часто кланялся и услужливо показывал пассажирам первого класса только что отремонтированного, благоухающего свежим деревом и лаком теплохода «Михаил Лермонтов», как добраться до забронированных кают.

Справа и слева от меня то и дело мигали вспышки. Широко разрекламированный круиз по Волге в ставшем почему-то удивительно модным в новой России псевдорусском стиле должен был начаться через час, и журналисты спешили запечатлеть поднимавшихся на корабль хозяев жизни.

В мутной стальной воде плескались опрокинутые рваные облака, подернутые мелкой рябью. У края причала вдруг вскипела волна и брызнула на замшевые туфли надменной иностранки. Женщина отступила на шаг и, обернувшись, коротко сказала по-итальянски:

— Пойдем, дорогой!

Только тут я заметила, что за спиной мадамы маячил долговязый парень в полосатой футболке. Юноша был очень даже ничего — на вид чуть младше меня, лет восемнадцать-двадцать, подвижный и гибкий. Беспечный взгляд зеленоватых широко-распахнутых глаз, высокие скулы, четкая линия рта и копна каштановых, отливающих на солнце медью кудрей. «А синьора не промах, — сообразила я. — Какого мальчишечку отхватила себе в сопровождение! И пылу-то хватает еще на молодых любовников, ей же ведь крепко за сорок, сразу видно, сколько там не отваливай пластическим хирургам».

Неопознанная туристка меж тем шагнула на трап к уже поджидавшему ее швейцару, скользнула изящной ладонью по отполированным перилам. Я же так загляделась ей вслед, прикидывая, уж не моя ли это будущая подопечная, что не заметила, как уронила перчатку. Зато это немедленно усек ангелоподобный альфонс и кинулся на помощь. Не в меру вежливый красавец подобрал с асфальта кожзамовую рванину и любезно протянул мне ее на глазах у всей толпы. Усатый корреспондент рядом мерзко захихикал. Я рявкнула:

— Спасибо!

И постаралась побыстрее затолкать позорную перчатку в карман.

— Не за что, — неожиданно ответил юноша по-русски, хотя и с заметным акцентом.

Вот оно что, мы шарим по-русски! Синьора предпочитает образованных альфонсов…

— Вам тоже на корабль? — не отставал вежливый итальянец.

— Ну допустим.

На нас уже начали глазеть, а неуемный парень вдруг вцепился в мою сумку, тоже, надо сказать, далеко не новую, и стал взваливать ее на плечо.

— Давайте я помогу.

— Да не надо мне! Вот пристал! — я отбивалась, как могла.

Парень же так и вцепился в ручку, продолжая при этом приветливо улыбаться.

— Почему, девушка? Я просто хочу помочь…

Итальянка растерянно обернулась уже с самого верха трапа и с привычной строгой интонацией позвала:

— Эдоардо!

Я же, изловчившись, выдернула сумку из рук настойчивого Эдоардо и буркнула:

— Дуй давай! Труба зовет!

— Что? — оторопело захлопал прямыми угольно-черными ресницами парень. — Я не понимаю…

Итальянка снова позвала его, и мальчишка наконец побрел к трапу. Не успели они скрыться на борту, как толпа на причале забурлила, загудела, услужливо расступилась, и у трапа возник сам хозяин всей этой канители Анатолий Маркович Голубчик, крупный породистый мужик лет пятидесяти с гаком. Внушительная фигура, лицо римского патриция — резкое, властное, с прямым носом и выдающимся вперед квадратным подбородком, красиво осыпанные сединой волосы, особый, не местный, лоск.

Да, хозяин «заводов, газет, пароходов» определенно был хорош собой. Если уж и впрямь заниматься отбором кандидатур на роль папика, его бы я внесла в список в первую очередь. По слухам, Голубчик сколотил все свое баснословное состояние за игровым столом и принадлежал к игрокам высшей лиги, способным, не меняясь в лице и продолжая дружелюбно улыбаться, грациозно и с каким-то высшим упоением за вечер оставить партнера без штанов. Впрочем, говорят, все крупные современные состояния нажиты нечестным путем.

Анатолий Маркович прошествовал к теплоходу и вдруг затормозил, увидев меня. Отодвинув плечом журналюг, он направился прямиком ко мне:

— Здравствуйте, Алена! Вы почему на борт не поднимаетесь? Пойдемте, провожу!

Окружающие морды, еще минуту назад, во время перформанса с драной перчаткой, ехидно скалившиеся, теперь уважительно вытянулись. Я обольстительно улыбнулась, протянула Голубчику ладонь, и мы, являя собой несомненно красивую пару, под руку ступили на трап. Идти с ним рядом было чертовски приятно. Под мягкой тканью дорогого пиджака ощущались твердые мускулы предплечья, от его крупной фигуры веяло силой и скрытой опасностью, запах дорогого одеколона приятно щекотал ноздри.

Поднимаясь по ступенькам, я отрабатывала взгляд, исполненный сознания собственного превосходства, которым награжу охреневшего от приближенности к мировому капиталу швейцара. Мужик-то не знает, что меня с Голубчиком связывают вовсе не любовные и даже не родственные, а вполне себе деловые отношения. Мы и знакомы-то всего ничего. Пару недель назад он прислал кого-то к нам в иняз — мы и не знали, что наш замшелый декан водит знакомства с такими людьми, а они оказались чуть ли не одноклассники, — с просьбой порекомендовать ему отличницу-комсомолку-спортсменку. Ему, понимаете ли, нужно нанять на две недели девушку личным ассистентом к иностранному гостю. Декан, ясное дело, порекомендовал меня с моей пятерочной зачеткой. Однокурсницы тут же принялись морщить носы и шептаться, что Бояринцеву в личные подстилки к иностранцу записали, однако, когда выяснилось, что этот самый голубчиковский почетный гость — женщина, им пришлось прикусить языки.

И вот теперь я, счастливая обладательница двухнедельного контракта на головокружительную сумму в полторы тысячи долларов, рука об руку с обаятельным хозяином жизни поднималась на борт его собственного теплохода. Уже на ступеньках невольно обернулась, услышав позади резкий, сильный, легко перекрывающий гудение толпы женский голос:

— Сказано тебе было, мы входим с боковой лестницы, что ты тут отираешься? Сейчас отправляемся, я чуть шею не свернула, тебя выглядывая.

Где-то внизу, в толпе, дородная немолодая тетка с покатыми полными плечами и уложенной вокруг головы пышной короной золотисто-русых волос пилила сопровождавшего ее высокого худого мужчину с тонким болезненным лицом.

Впрочем, теперь мне уже не следовало обращать внимание на толпу, я вознеслась над ней благодаря твердой ладони Голубчика, служившей пропуском в высший свет. Теперь и передо мной склонялся стюард, открывались отделанные золотом, глянцево блестевшие двери, и для меня дребезжал старенький оркестр. Я примкнула к числу избранных.

2

Предупредительность мальчишки в белой форменной тужурке, тащившего мою сумку, закончилась ровно у лестницы, ведущей на самый нижний этаж, то есть в отделение кают третьего класса. Изысканные манеры и почтительная вежливость, которую он рьяно демонстрировал пассажирке, введенной на борт самим Голубчиком, слетели с него в мгновение ока, губы скривились, даже походка стала какой-то развинченной. Он, морща нос, прошествовал по коридору, толкнул ногой дверь, проворчав: «Пришли, что ли?», бросил сумку на пол и вышел, не дожидаясь ответа.

Каюта была маленькой, узкой и длинной и походила на пенал Раскольникова. На вытяжке администрация, видимо, сэкономила, и обитатели нижней палубы могли без труда определить по запаху, каким будет сегодня фирменное блюдо в ресторане наверху. Наверняка этими райскими условиями я обязана пронырливому сучонку-секретарю, которому Голубчик поручил уладить вопрос о моем размещении. Ушлый парень срубил, должно быть, лишнюю сотню баксов, в отчетности написав, что поселил меня во втором классе.

Я с размаху плюхнулась на застеленную узкую полку — мое ложе на время круиза. Настроение резко испортилось. Шикарная поездка — предмет зависти однокурсниц — вдруг показалась тягостной каторгой. Теперь две недели мотыляться по этому гребаному кораблю, ни в одно кафе не зайдешь — даже на чашку кофе денег не хватит, и любоваться на всех этих хмырей с толстыми кошельками и их обнаглевших баб, да еще терпеть презрительные гримасы обслуги. Еще неизвестно, к тому же, каким там фруктом окажется почетная гостья Голубчика, к которой меня приставят бесплатным приложением. Впрочем, не бесплатным, конечно. По итогам путешествия мне нехило заплатят, надо почаще себе об этом напоминать. Да и кто знает, как сложится жизнь, может, я так замечательно себя проявлю, что Голубчик возьмет меня куда-нибудь на постоянную работу. Или действительно отыщется тут щедрый и не слишком омерзительный кавалер. А что? Разве хуже я любой из этих разряженных блядей? А может быть, сам Анатолий Маркович? Чем черт не шутит?

Я подошла к зеркалу и придирчиво всмотрелась в собственное отражение. Фигурой уж точно бог не обидел, девяносто-шестьдесят-девяносто, все как надо. Глаза… Нормальные глаза, довольно большие, и цвет необычный — фиалковый, как у Элизабет Тейлор. Нос небольшой, губы вот подкачали — пухлые какие-то, впрочем, говорят, это признак страстного темперамента… Я откинула голову, плавно перебрасывая длинные русые волосы с плеча на плечо. Эффектно, ага. Особенно если на открытом воздухе, да в солнечном свете, чтобы пряди заиграли разными оттенками. Ну, хороша, хороша, еще одеться б получше…

Выше нос, Алена Игоревна, кукситься некогда, ты у себя одна. Мамочка, бедная, умерла от рака полтора года назад, а папуля, бухающий без просыху с новой сожительницей в родном Кирове, не в счет. Заботиться о тебе некому, так что дерзай, дорогая, а там еще посмотрим, кто перед кем понты кидать будет.

Из соседней каюты раздались голоса. Слышимость в этом клоповнике оказалась превосходная, будто невидимые собеседники разговаривали ровно за моей спиной.

— Скоты! — гневно бурлила женщина. — Я не могу работать в таких условиях. Я им не прачка и не горничная, мне нужен воздух. От этого угара у меня сядет голос. Пусть тогда Голубчик сам выступает.

— Наташа, ну выйди на палубу подыши, что ты нервничаешь? — сипло отозвался ее собеседник.

— Подыши? — вскинулась тетка. — Прекрасно! Спасибо за ценный совет! Помощи от тебя как от козла молока.

— А что я, по-твоему, должен сделать?

— Что? Действительно — что? Экая задача! Скажем, пойти к управляющему, потребовать, чтобы нас переселили в другую каюту. Кулаком по столу стукнуть, наконец!

— Какое право я имею что-то у него требовать? Я здесь никто…

— Ты всю жизнь никто! — радостно констатировала моя соседка. — Никто, ничто и звать никак.

По грудному поставленному голосу я догадалась, что это та самая толстая хабалка, что отчитывала нерасторопного мужа, затерявшегося в толпе перед отплытием теплохода. Супер! Еще и с соседями повезло, всю дорогу слушать их перепалки. Неплохо бы отомстить им как-нибудь ночью страстными стонами, но это вряд ли. Я девушка одинокая, скромная, в свой пенал никого не приведу. А если уж подыщется кто достойный, пускай на свою территорию приглашает, заодно и проверим, не притаилась ли там законная супруга.

Концерт за стенкой меж тем продолжался.

— Ой, да что с тобой говорить, застегни лучше, — буркнула тетка. — Аккуратней, не дергай. Порвешь платье, на какие шиши я новое куплю? Ты, что ли, сподобишься и заработаешь что-нибудь?

— Что ты хочешь от меня? — вскипел наконец долготерпеливый муженек. — Я делаю все, что могу. Я всю жизнь проработал театральным художником, и пятнадцать лет тебя это устраивало. Пойми, я не виноват, что ситуация в стране изменилась и моя специальность теперь не востребована… Хочешь, чтобы я все бросил и пошел вышибалой в ночной клуб? Так меня не возьмут…

— Я тоже не виновата, что мне кушать хочется иногда, — парировала она. — Я почему-то могу крутиться, вертеться, как вор на ярмарке, там подработать, здесь подсуетиться… А ты слишком гордый у нас, чтобы задницу от дивана оторвать, аристократ долбаный!

Под аккомпанемент семейных дрязг я облачилась в единственное имевшееся в наличии приличное платье — черное, трикотажное, выгодно подчеркивающее фигуру, — расчесала волосы, тронула тушью ресницы. Знакомство с будущей начальницей, по словам Голубчика, должно состояться вечером в ресторане, и я, не без оснований полагая, что это будет мой единственный званый ужин за всю поездку, подготовилась как следует. Время еще оставалось, и я решила прогуляться по палубе, полюбоваться обещанными в программе круиза «живописными российскими просторами» и заодно выветрить из волос прогорклый кухонный запах.

В коридоре я столкнулась с сердитой бабой, как раз выходившей из соседнего пенала. Теперь ее увесистая фигура была помещена в расшитый бисером и пайетками сусально-народный сарафан, а пшеничные косы венчало что-то вроде кокошника. Заманчиво предположить, что соседская парочка на досуге предается сексуальным игрищам с переодеваниями, но я быстро сообразила, что тетка, должно быть, одна из артисток разрекламированной ресторанной шоу-программы.

* * *

Справа и слева, отделенные от борта корабля широкими полосами воды, медленно плыли обратно в Москву покрытые первой весенней зеленью и желтыми головками мать-и-мачехи берега. Дымили заводскими трубами небольшие городки, мелькали приземистые покосившиеся деревенские домики за обветшалыми изгородями. Небо постепенно наливалось густо-сиреневым цветом. Выше, на прогулочных палубах, замерцали огни, и по воде заструились размытые дрожащие световые дорожки. Мимо меня прошествовали вперевалку два упитанных мужичка, неизвестно как попавшие в зону персонала. Один, бритоголовый, в широком двубортном пиджаке, рассказывал что-то второму — громко, развязно, пересыпая речь матерными прибаутками. Второй похохатывал, откидывая голову, отчего короткая золотая цепь впивалась в мясистую шею.

Я остановилась у перил и вытащила сигарету.

— Привет! — поздоровался кто-то сзади.

Обернувшись, я увидела того самого парня, что сопровождал на причале итальянку. Ну и глазищи же у чувака, утонуть можно!

— Привет, — отозвалась я. — У тебя что, увольнительная на вечер?

— Что? — переспросил он.

— Госпожа отпустила проветриться?

— Я тебя не понимаю. Странно, вообще-то я русский знаю хорошо…

— Забей, — со смешком отмахнулась я и, увидев, что его недоумение только усугубилось, пояснила: — Не бери в голову, забудь.

— Я хотел… — начал он. — Я тебя чем-то обидел на пристани? Ты рассердилась. Извини, пожалуйста.

— Да брось. Просто я была не в настроении.

— А почему? Ведь ты же едешь отдыхать.

— Э, нет, я еду работать. Обслуживать какую-то грымзу. Впрочем, как и ты.

Это было забавно — подкалывать его, понимая, что глубина злых шуточек ему недоступна. Парень, кажется, уже смирился с тем, что не понимает половины моих реплик, и перестал обращать на это внимание.

— Меня Эд зовут, Эдоардо. А тебя?

— Алена.

Я швырнула окурок в убегающую из-под борта воду и протянула Эду руку. Тот подхватил ладонь и быстро поднес к губам. Его горячее дыхание опалило кожу, и я отчего-то вздрогнула. И тут же рассмеялась и выдернула руку.

— Дружок, ты не по адресу. У меня на такую красоту денег не хватит.

Он снова, кажется, ничего не понял и уставился на меня своими чайно-изумрудными глазищами. Речной ветер играл медным вихром над его лбом. Мальчишка был прямо-таки воплощенная юность и невинность, так и не скажешь, что жиголо. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь, мне неприятности с богатыми самодурками не нужны.

Эд протянул:

— Ты такая… необычная… интересная… И знаешь, ты похожа на одну актрису. На Мэг Райан!

— Да ну, — хохотнула я. — Ты тоже ничего, прямо-таки статуя Давида.

Он взглянул на часы — «Радо», успела отметить я, — поморщился с досадой.

— Половина девятого. Черт! Мне нужно идти.

— Половина девятого? Потрясающее совпадение, и мне нужно идти!

— А тебе куда? — заинтересовался он.

— В ресторан на нижней палубе. Меня там ждут…

— «Волжские просторы», — радостно подхватил он. — И мне туда же! Здорово! Тогда я смогу тебя проводить.

— А синьора не заругает, если увидит нас вместе?

Он потер пальцем переносицу.

— Не думаю. Почему она должна ругаться?

— Свободных нравов, значит? — усмехнулась я. — Ну смотри, если что, я прикинусь веником, мол, я тебя знать не знаю.

— Веником? — снова вылупился он. — Это… Чем подметают?

Я расхохоталась:

— Блин! Какой же ты смешной, сил нет! Ладно, пошли, а то опоздаем.

Он церемонно взял меня под руку, притиснув локоть к горячему — даже сквозь футболку чувствовался жар — подтянутому торсу, и мы прошествовали к лестнице наверх. Два сапога пара — юный альфонс и охотница на подходящего папика.

3

Золоченые двери распахнулись, и мы попали в просторный зал, ослеплявший сиянием хрустальных плафонов под потолком, натертым паркетом и лакированными деревянными стенными панелями, которые украшали черно-красно-золотые росписи под хохлому. Вокруг столиков сновали официанты в косоворотках и официантки в сарафанах до полу. Я невольно покосилась на их ноги — не в лаптях ли барышни для большей аутентичности, — но нет, в области ступней фольклор заканчивался, уступая место современным шпилькам.

— Ты чего остановилась? — спросил Эд. — Любуешься… обстановкой?

— Шутишь? Да я отсюда не вылезаю, — фыркнула я. — Ладно, пока, меня вон уже ждут.

Я увидела за одним из дальних столиков римский профиль Голубчика и обтянутое темно-бордовым шелком плечо его спутницы, невидимой из-за выглаженной спины как раз склонившегося над столом официанта. Я направилась к ним, официант отступил чуть в сторону, и Эд, все еще маячивший за спиной, удивленно произнес:

— О, да нам, кажется, снова вместе.

И верно, теперь и я узнала в соседке Анатолия Марковича ту надменную иностранку с пристани. Сейчас я смогла разглядеть ее лучше — темно-каштановые, тяжелые и блестящие волосы обрамляли властное лицо, очень ухоженное, гладкое и все же тронутое сетью мелких морщин в уголках глаз и у рта. Живые цепкие ее глаза, черные и быстрые, с какой-то цыганской сумасшедшинкой, смотрели на собеседника прямо и без улыбки — синьора явно не утруждала себя изображением доброжелательности или любезности. Плавные мягкие движения, в грации которых было что-то от матерой хищной кошки, и умело подобранное платье скрадывали некоторую полноту. При искусственном свете старой грымзе можно дать и тридцать пять.

Переведя взгляд на Голубчика, я сразу же осознала тщетность своих девичьих мечтаний о привлекательном моложавом миллионере. Тут невооруженным глазом видно, кто из присутствующих дам и в самом деле представляет для него интерес. Он не то чтобы пожирал глазами итальянку, нет, наоборот, сидел откинувшись в кресле с равнодушно-доброжелательным видом, только вот видно было, как из-под тяжелых полуопущенных век он ловит каждое малейшее ее движение, каждый поворот головы, чтобы предупредить, предвосхитить любое ее неудовольствие или желание.

«И отчего это порядочные мужики вечно западают на каких-то престарелых стерв!» — с досадой подумала я, в то же время цепляя на лицо открытую приветственную улыбку.

Пафосная карга между тем, не повышая голоса, отчитывала мальчишку-официанта:

— Молодой человек, вы напрасно храните вино в холодильнике. Это ошибка. Вино следует подавать комнатной температуры.

На беднягу жалко было смотреть, он кряхтел и бледнел под уничтожающим взглядом Голубчика. Тот же, тронув запястье гостьи своей широкой, по-мужски красивой ладонью, проговорил:

— Извини, друг мой, сегодня придется ужинать здесь. Лучший ресторан, на верхней палубе, откроется только завтра.

— Ерунда, — милостиво улыбнулась она, продемонстрировав нехилое знание русского языка и ряд белоснежных зубов.

Что-то я совсем уже перестала понимать, для какой такой иностранки меня сюда пригласили.

— Добрый вечер! — гаркнула я, чтобы привлечь наконец внимание занятых друг другом небожителей к своей скромной персоне.

— Привет, мам. Здравствуйте, Анатолий! — заговорил вслед за мной Эд.

Он галантно выдвинул для меня стул, сам же быстро и совсем непочтительно чмокнул надутую герцогиню в щеку и плюхнулся рядом. «Мам? — соображала я. — Так он, выходит, никакой и не жиголо, а просто мажор, богатенький сынок. Что за дура, такого кадра чуть не отшила!»

— Здравствуйте, Алена! — ответил Голубчик. — Света, познакомься, вот девушка, которую я для тебя нашел. Алена, это мой старый друг и к тому же знаменитая артистка…

— Обойдемся без регалий, — оборвала его собеседница. — Просто Стефания.

Она протянула мне красивую белую руку, унизанную кольцами. Одно из них — тяжелое, старинное, из потемневшего серебра, с крупным темным гранатом — зажглось в свете ламп мрачноватым багряным огнем.

— Алена, Толя мне рассказал, что вы учитесь в инязе и хорошо владеете языками…

— Французский и итальянский, — подтвердила я. — Английский на базовом уровне.

— Это прекрасно! — кивнула Стефания.

«Рада стараться», — чуть было не отрапортовала я. Бог знает отчего эта напыщенная старуха так меня раздражала.

— Дело вот в чем, — продолжала она. — Как Анатолий вам уже объяснил, я певица, классическая опера. Родилась в СССР, но давно живу за границей и выступаю в основном в Европе. Выступаю, страшно сказать, сколько лет… Словом, одно известное издательство предложило мне напечатать книгу о творческом пути. Что-то вроде мемуаров, — тонко улыбнулась она, вероятно, ожидая, что кто-нибудь запротестует — мол, какие мемуары в вашем юном возрасте.

Однако Голубчик в этот момент увлеченно обсуждал с Эдом что-то в меню, от меня же она могла ждать комплиментов хоть до завтра, я нанималась в личные ассистенты, а не в лизоблюды.

— За столько лет, конечно, накопилось огромное количество материала для книги — мои собственные воспоминания, статьи, рецензии, отзывы зрителей, — продолжила она, так и не потешив свое тщеславие. — Только времени со всем этим разбираться нет. Сейчас у меня двухнедельный отдых, я привезла с собой целый чемодан бумаг, в основном на итальянском, и мне нужен человек, который смог бы за это время их разобрать, рассортировать, отобрать нужное и составить план, по которому будет строиться книга. Как вы полагаете, справитесь?

— Конечно. Отчего бы не справиться, — заверила я с самым убедительным видом.

— Что касается оплаты вашего труда… — начала было Стефания, но Голубчик перебил ее:

— Этот вопрос я сам уладил с Аленой.

Синьора гневно повела бровями и возмущенно зарокотала:

— Сколько раз я просила тебя не вмешиваться в мои финансовые дела. Пойми, ты ставишь меня в неудобное положение. Уж поверь, мне вполне хватает средств на то, чтобы самостоятельно платить персоналу.

Персоналу, значит. Другими словами, обслуге. Вот за кого меня тут считают. Как еще за один столик сесть не побрезговали. Усилием воли я подавила готовые сорваться с языка резкие слова. Ничего, ваше благородие, мы еще посмотрим, как вы потом запоете. Я, изловчившись, вытянула под столом ногу и легко коснулась кончиками пальцев лодыжки Эда. Тот дернулся, покраснел и быстро взглянул на меня. Я же в ответ на его взгляд чуть приопустила ресницы и скромно улыбнулась. Вот будет удар для пафосной мамаши, если ее наследничек по уши втрескается в прислугу.

— Мне просто приятно было подготовить все к твоему приезду. Я совершенно не собираюсь мериться с тобой толщиной кошелька, — ласково заверил собеседницу Голубчик. — Тем более что, надеюсь, вскоре это окончательно потеряет всякий смысл.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Стефания.

— Я тебе позже объясню, хорошо? Сейчас, наверно, лучше закончить все дела с Аленой.

«И выпроводить ее с нашего великосветского ужина», — мрачно закончила я про себя. Дерзайте, господа, что-то мне подсказывает, что за этим столом найдется человек, который будет настаивать на моем участии в продолжении банкета.

— Да, конечно, — кивнула Стефания.

Стефания-Светлана протянула мне вместительный черный саквояж, все это время лежавший на одном из стульев. Пухлая сумка явно была старой, потертой, с местами потрескавшейся кожей.

— Я взяла все, что попалось под руку. В этой сумке я хранила газетные вырезки и журнальные рецензии еще в самом начале карьеры. Думаю, по ним можно составить представление о первых годах моей жизни за границей. Давайте начнем с этого, остальной материал я предоставлю вам позже, он у меня в каюте.

Я приняла из ее рук саквояж, щелкнула металлическим замком. Под пальцами зашелестела старая бумага. Я двумя пальцами наугад выудила какой-то красочно иллюстрированный журнал, вроде бы французский. Певица кивнула:

— Да, припоминаю, здесь, кажется, была статья о постановке «Паяцев». Или «Риголетто»… Я много лет не заглядывала в этот саквояж. Придется вам как-нибудь самой со всем разобраться.

— Я справлюсь, не сомневайтесь, — кивнула я. — Но почему вы хотите начать сразу с эмиграции? Обычно мемуары начинают с детства. Первые впечатления, семья, выбор профессии, учеба… Наверное, о вашей жизни в Союзе тоже стоило бы упомянуть.

Кажется, я, сама того не понимая, произнесла какие-то запретные слова. Лицо синьоры мгновенно закрылось, захлопнулось, словно шкатулка с секретом, стало черствым и надменным. Глаза сделались пустыми и плоскими, как у барракуды, губы сжались в тонкую нить. Голубчик, немедленно ощутивший перемену настроения своей чаровницы, тронул ее запястье и открыл уже рот, собираясь как-то сгладить неловкость, как вдруг в разговор вмешался Эд:

— В самом деле, мам! Почему ты так не любишь говорить про свою жизнь в России? Даже мне не рассказываешь, а я почти ничего не помню. Только кусочек окна, из которого страшно дует. И еще почему-то есть очень хочется…

— Воспоминаниями о жизни в России я займусь самостоятельно, — отрезала наконец Стефания. — Эд, милый, ты не мог бы принести мне из каюты сумочку? Кажется, я забыла ее на столике. Пожалуйста!

Она настойчиво посмотрела на сына, и тот понуро поднялся из-за стола и, бросив на меня короткий взгляд, заверил:

— Я мигом. Сейчас вернусь.

Юноша ускакал, и Голубчик тут же ухватил Стефанию под локоток, заявив:

— Вот что, Свет, пойдем прогуляемся на террасу, пока не принесли горячее. Мне как раз нужно сказать тебе пару слов. Алена, извините нас, мы ненадолго.

Опершись на его руку — уж я-то знала, до чего это бывает приятно, — синьора проплыла на тускло освещенную разноцветными лампочками террасу. Я же, оставшись за столом одна, не нашла себе другого развлечения, кроме как покопаться во врученном мне саквояже. Старые газеты пахли пылью и лежалой бумагой. У многих журналов намертво склеились глянцевые страницы. Временами попадались тетрадные странички с короткими записями от руки: «19.09.1986. «Травиата» в Ла Скала. В президентской ложе был Бентино Кракси. После выступления прислал мне корзину белых роз».

Ни фига себе! Премьер-министр! Я продолжала лениво шарить по сумке и вдруг нащупала какой-то твердый прямоугольный предмет за подкладкой. Интересно, интересно, посмотрим. На глазах у изумленных официантов я почти нырнула головой в разверстую пасть саквояжа, отыскивая потайную «молнию». Угу, вот и она, родимая. Что у нас здесь? Может, забытый футляр с фамильными драгоценностями?

Однако во внутреннем кармане сумки оказалась всего лишь общая тетрадь в темном клеенчатом переплете, совершенно обычная — я сама в таких сто раз писала конспекты, — только очень уж старая, еще старее, чем остальной бумажный хлам. Страницы с побледневшими, почти стершимися клетками исписаны быстрым размашистым почерком. Я открыла тетрадь наугад и прочла:

…

Мне душно. Жесткий корсаж сценического костюма давит грудь, нечем дышать. Я судорожно дергаю золотистую тафту, мелкие металлические застежки царапают пальцы. На виски давит изнутри невыносимая тяжесть, кажется, если я услышу от этого человека еще одно слово, голова лопнет, расколется на куски.

В тесной, пропахшей театральным гримом и нафталином гримерной полутемно. Лишь маленькая лампа над зеркалом тускло мерцает. Развешанные на рейке под потолком платья шуршат и качаются в темноте, словно ожившие призраки. По стенам мечутся зловещие тени. Полумрак отливает багрянцем и темным золотом.

— Я даже рад, что ты узнала! Чего рыдаешь, актриса? Чего ты добиваешься? По-твоему, мы сможем жить втроем?

Я отворачиваюсь, отхожу к стене, подолы развешанных платьев гладят меня по волосам, скользят по лицу. Я больше не понимаю, не хочу понимать, что он говорит. Этот голос — низкий, хрипловатый, я знаю каждую его интонацию, каждый вздох и каждую паузу. Я помню, как этот голос шепчет, задыхаясь от страсти, как он смеется, как сипит, устав от многочасовых споров. Но до сих пор я не слышала в нем такой издевательской жесткости. Это просто невыносимо. Я не знаю, что делать, как прекратить эту раздирающую меня изнутри боль. Каждое его слово бьет меня под дых, хочется свернуться, скорчиться на полу, прикрыв руками голову. Я больше не могу бороться, возражать, я просто хочу, чтобы все это кончилось, чтобы я очнулась от проклятого горячечного кошмара.

Обернувшись, я вижу его обезображенную черную тень на стене. Тень взмахивает длинными, как плети, руками, откидывает громадную голову. Но ведь это не он. Я знаю его, он порывистый и великодушный, он красивый и родной, он не терпит грубости и пошлости, у него гибкое легкое тело и ласковые глаза. Это не он, не он, он никогда не ненавидел меня.

Этого черного, страшного призрака я не знаю. Я боюсь его и ненавижу, ненавижу какой-то утробной животной ненавистью. Это она кипит у меня внутри, клокочет, тесня дыхание. Что же ты смеешься надо мной, черный человек? Это ты, я знаю, это ты вот уже полчаса читаешь мне смертный приговор, он бы никогда так не смог. Проклятое кладбищенское чудовище, душу высасывающий морок! Я справлюсь с тобой, не возьмешь!

Рука моя, словно помимо воли, шарит по низкому маленькому столу, на котором костюмер разложила реквизит для завтрашнего представления. Пальцы натыкаются на забытые среди деталей костюма портновские ножницы, вцепляются в них, словно в единственное спасение в этом тошнотворном, туманящем глаза мире. Массивное тяжелое острие со змеиным свистом скользит по тонкому полотну. Я двигаюсь на голос, почти ничего не различая в мутной полумгле. Он пульсирует у меня в голове, манит меня.

— И потом… Ты просто надоела мне.

— Но как… как ты мог так быстро разлюбить меня?

— Ну, — привидение усмехается, тонкие страшные руки-плети на стене описывают волнообразную дугу, — значит, я вот такой вот влюбчивый…

Его голос темным набатом гудит в висках, заполняя собой все пространство, и я в мучительной попытке избавиться от него точным, сто раз отрепетированным движением коротко бью снизу вверх под ребро. Тяжелый заточенный предмет мягко входит в тугую плоть и с глухим стоном ударяется о подреберную кость, на пальцы мне брызжет что-то теплое. Наступает тишина.

Он оседает на меня всей тяжестью, и я не выдерживаю веса, валюсь на пол. Больно бьюсь затылком о каменный пол и вот сейчас, словно впервые, вижу над собой его бледное лицо.

Оно кружится надо мной, грудную клетку сдавливает, и я наконец проваливаюсь в блаженное черное ничто.

4

Я едва успела затолкать тетрадь обратно в портфель, увидев возвращающуюся с террасы пару. Не похоже, чтобы синьора намеренно вложила эту тетрадь в материалы для будущей книги, скорее всего, просто забыла о ней — она ведь сказала, что не открывала этот саквояж давным-давно. Интересно, что это? Примадонна на досуге балуется кропанием детективов? А может, там, в тетрадке, воспоминания юности? Тогда тем более не стоит пока афишировать, что я ее нашла. Шантажист из меня, конечно, вряд ли получится, а вот немножко сбить спесь с зазнавшейся богачки, пожалуй, удастся.

Укрывшись за спиной официанта, как раз расставлявшего на столе аппетитно дымящиеся блюда, я сунула тетрадку обратно в потайной карман и невинно улыбнулась подходившим хозяевам вечера. Они мило беседовали между собой. Стефания явно чувствовала себя в своей тарелке, непринужденно смеялась, была приятно возбуждена, сверкала глазами, зубами и серьгами, старая сука. Дробный звонкий смех ее звучал так заманчиво и зовущее, что наверняка сводил окружающих мужчин с ума. Голубчик, однако, выглядел как обычно, спокойным и уверенным в себе, и лишь хищный прищур настороженных, как у голодной куницы, глаз выдавал сдержанное нетерпение и заинтересованность.

— Боже, что это вдруг на тебя нашло? — недоумевала Стефания. — Мы же сто лет знакомы…

— Вот именно, дорогая, и нам не требуется время, чтобы узнать друг друга получше.

— Ты ведь однажды уже делал мне предложение…

— Да, и ты отказалась, потому что была замужем. А теперь ты свободна, да и я давно вдовец. Считай, что я предлагаю тебе взаимовыгодную сделку. Так сказать, слияние капиталов.

— Но Фабрицио умер совсем недавно…

— Вот я и спешу, пока его место никто не занял. В самом деле, Свет, не могу же я всю жизнь ждать, пока между твоими мужьями образуется промежуток и для меня.

— Ну и циник же ты, Анатолий Маркович! — весело и кокетливо отозвалась она.

Вот оно что, Голубчик, значит, только что предложил вдовствующей королеве руку и сердце. А она, кажется, еще и раздумывает. Да тут, на теплоходе — что там на теплоходе, во всей моей разнесчастной родине, — любая женщина зубами дралась бы за такое счастье.

На меня они обращали внимания не больше, чем на хрустальный графин с водкой. Стефания откинулась на спинку своего стула с ленивой грацией матерой львицы, отдыхающей в спокойной обстановке, но в любую секунду готовой к прыжку, если ситуация переменится, потерла тонкими пальцами виски, с улыбкой покачала головой:

— Это какое-то безумие. Тебе не кажется, что я давно уже перешагнула через амплуа невесты?

— Тебя волнует, не шокируем ли мы европейский бомонд? Не переживай, он видал и более странные браки.

Он склонился над столом, выхватил из вазы цветок и с комически серьезным видом вставил его в петлицу пиджака. Стефания, откинув голову, рассмеялась и произнесла:

— Толя, если хочешь сорвать флэш-рояль, не переигрывай! И, пожалуйста, не дави на меня. Договорились? Я подумаю.

— Только думай не слишком долго. Не забывай, что я уже не так молод, — со смехом отозвался он.

В этот момент на пороге возник верный сынуля с забытой материнской сумочкой. По лицу Голубчика скользнула тень досады, и я, решив, что пора зарабатывать дополнительные очки у начальства, поднялась из-за стола.

— Пойду, пожалуй, перекурю на свежем воздухе. Эд, ты не составишь мне компанию? — спросила я.

— Конечно, — рьяно вызвался он.

И мы, оставив новоявленных жениха и невесту наслаждаться друг другом, вышли на освещенную разноцветными огнями террасу.

— А твоя мать и Голубчик, я вижу, старые знакомые? — поинтересовалась я дорогой.

— Ага, они много лет дружат, — подтвердил он. — Кажется, когда-то он в чем-то очень помог маме. Она много раз упоминала, что сильно ему обязана.

На террасе, раскинувшись в плетеных креслах, отдыхали важные и очень богатые пассажиры. Сосредоточенно слюнявил пузатую сигару бывший Ванька-Лепила, нашептывала что-то квадратноплечему спутнику, перегнувшись через столик и демонстрируя обнаженную грудь, покоящуюся в низком декольте, как в роге изобилия, светская тусовщица Анжелика.

— Странно, — продолжала я, — она представляется Стефания, а он называет ее Света.

— Ты заметила? — обернулся он. — Знаешь, она раньше сердилась и каждый раз поправляла его, а потом махнула рукой. Сказала, что это бесполезно. Просто Светлана — ее настоящее имя, Стефанией она стала уже в эмиграции, а Голубчик ведь знал ее еще в СССР…

Мы миновали зону отдыха, вышли на тихую площадку и остановились у самых перил. Луна уже взошла и висела посреди раскинувшегося над рекой неба, обливая белый корабль серебристым светом. С берега доносились запахи влажной хвои, молодой листвы, напоенной дождем земли. И то ли от этого живительного аромата, то ли от неожиданно обрушившейся на нас тишины весенней ночи кружилась голова.

— А хорошо, что я сначала ошиблась и ты оказался всего лишь мажором, — сказала я.

— Почему мажор? Я не понимаю… Это в музыке — мажор, минор, — привычно растерялся он.

Я расхохоталась, откинув голову и поводя плечами, как это делала Стефания в ресторане. Кажется, подобный трюк производит на мужчин впечатление. Глаза Эда в мигании разноцветных огней, украшавших теплоход, становились то нежно-карими, то пронзительно-зелеными. До чего же он все-таки смазливенький, хорошо, что не содержанка богатенькой мадам.

— Ну да, так и есть. Ты мажор, а я минор.

Он ухватился обеими руками за перила, искоса глядя на меня. Кажется, я всей кожей ощущала его волнение, но на выручку прийти не спешила, стояла рядом, притихшая, чуть касаясь его плеча, смотрела вперед, на серебрящуюся в темной воде лунную дорожку, исподволь наблюдая за ним.

— Так красиво, — выговорил он наконец. — Ночь… Луна…

— Какая ночь! Я не могу… Не спится мне. Такая лунность! — поддразнивая, отозвалась я.

— Стихи? — переспросил он.

— А что ты удивляешься? — с вызовом вздернула подбородок я. — Или думал, я совсем темная?

— Я русскую поэзию не очень хорошо знаю…

— А зря, — заявила я. — Мог бы выпендриться перед дамой в романтической обстановке. А так придется выкручиваться как умеешь. Давай, не стесняйся, начинай про звезды чего-нибудь тереть.

— Звезды тереть? — уставился на меня Эд.

Кажется, пора брать ситуацию в свои руки, иначе этот невинный агнец так и будет хлопать глазами и томно вздыхать. Я выпрямилась, шагнула ближе, быстро взглянула на него снизу вверх и, вскинув руку, провела пальцем по его высокой скуле, будто стирая несуществующую соринку. Сердце отчего-то сбилось с ритма, пропустило удар, а затем подскочило и заколотилось о ребра. Захотелось, чтобы он обнял меня, притянул к себе, захотелось ощутить прикосновение его волос к лицу, вдохнуть их запах.

Руки Эда, по-мальчишески неловкие, непослушные, стиснули мои плечи, и какая-то теплая волна захлестнула тело, лишая воли. И голова закружилась от его запаха — свежего, чуть пряного, смешавшегося с ароматом речного ветра. Я приподнялась на носки, потянулась к нему, губы его легко дотронулись до виска — кожу обожгло горячим дыханием, спустились ниже и почти коснулись моего рта.

И вдруг он разжал руки, отступил на шаг, глядя куда-то поверх моего плеча. Ничего не понимая, с трудом возвращаясь в реальность, я дернулась назад. В нескольких шагах от нас безмолвно, словно застывшая статуя богини мщения, стояла Стефания.

— Становится прохладно, возвращайтесь в зал, — отчеканила она.

И мы понуро двинулись обратно к освещенному огнями ресторану. У входа она, пропустив Эда вперед, задержала меня и, яростно глядя прямо в глаза, выплюнула в лицо:

— Алена, эти услуги в ваши обязанности не входят. — И окинула этаким презрительным взглядом, как ледяной водой окатила. — Вам за них не доплачивали. Я доходчиво объяснила?

А затем как ни в чем не бывало прошествовала к столику. Злобная, самовлюбленная, эгоистичная тварь! Внутри у меня все кипело и булькало, так и хотелось догнать ее, дернуть за руку, чтобы клацнули ее отбеленные зубы, и рявкнуть: «Ты что себе позволяешь, гадина?» Пусть в глотку себе засунет свои вонючие деньги! Думает, я дешевая шлюха и она меня купила с потрохами? Да просто завидует, старая потасканная карга, завидует тому, что я молодая, красивая, что нравлюсь мужчинам не за бабло и статус, а просто так.

Я несколько раз глубоко вдохнула. Что делать, на чувство собственного достоинства я пока не заработала.

Остаток вечера обстановка за столом была напряженной. Эд угрюмо смотрел в тарелку, изредка бросая на мать выразительные взгляды. Та, подчеркнуто ничего не замечая, увлеченно расправлялась с приготовленным на пару лососем. Я сидела молча, скромно потупившись, чтобы продемонстрировать, что осознала ошибки и впредь обязуюсь. Голубчик безуспешно пытался растормошить нас, рассказывая забавные истории из жизни честных катал. Оратор он был, безусловно, великолепный, повествовал артистично, красиво, вовремя делая паузы и вворачивая точные хлесткие замечания. Однако в этот раз оценить его искусство оказалось некому, Стефания лишь пару раз сдержанно улыбнулась.

Меж тем подошло время обещанной шоу-программы. На сиявшую ослепительными огнями сцену поднялся конферансье в длиннохвостом фраке и с неприятными бегающими влажными глазами. Он интимно погладил ладонью микрофон, раззявил пасть в приветливой улыбке и заговорил о том, как рад видеть дорогих гостей «Михаила Лермонтова».

— А сейчас перед вами выступит блистательная Натали! — объявил он.

Жующие посетители приветствовали объявленную певицу жидкими аплодисментами. На сцену плавно выступила круглолицая, с ярко напомаженными пухлыми щеками певица в атласном, расшитом пайетками сарафане. Украшенный стразами кокошник венчал ее перевитую увесистыми золотыми косами голову, и я немедленно узнала сердитую тетку-соседку. Музыкальные инструменты тихо зазвенели, и Наталья, поведя полными плечами, запела:

— Однажды морем я плыла на пароходе том. Погода чудная была, но вдруг начался шторм.

Голос артистки, мягкий и грудной, струился по обеденному залу. Она медленно двигалась по сцене, делая плавные жесты руками. Посетители ресторана не особенно внимательно вслушивались в игривые слова песни, лишь, когда Наталья пропела про «все, что с детства берегла, ему я отдала», за одним из ближайших к сцене столов загоготала развеселая компания пузатых мужичков в ярких пиджаках.

— Хорошо поет, правда? — спросил Голубчик, кивнув в сторону сцены. — Я дал администратору указание приглашать артистов только с консерваторским образованием, чтобы не травмировать твой профессиональный слух. Может, это и обошлось немного дороже и на некоторые уступки пришлось пойти — к примеру, эта дама настаивала, что хочет непременно ехать с мужем, пришлось выделить им двухместную каюту, — но зато качество шоу-программы куда выше, чем обычно принято в России.

Стефания, с первыми аккордами песни как-то странно побледневшая, тихо отозвалась:

— Да, неплохой голос, приятный. Классическая школа чувствуется.

Натали между тем спустилась со сцены и двинулась между столиками, продолжая петь и расточать клиентам заведения ослепительные улыбки. Посетители, не отрываясь от тарелок, продолжая жевать, совали ей мятые купюры. Натали принимала деньги с королевским достоинством и ловко прятала куда-то в складки концертного платья.

— Эд, пожалуйста, передай ей чаевые, — Стефания протянула сыну купюру.

Тот, все еще обозленный на мать, неохотно взял деньги и, дождавшись, когда певица поравняется со столиком, протянул ей. Женщина, приняв деньги и мельком посмотрев на сидящих, двинулась дальше по залу, продолжая петь:

— Ай-яй, в глазах туман, кружится голова.

— Так ты, значит, считаешь, не зря я ее пригласил? Ну, скажи как профессионал, — обратился к Стефании Голубчик.

Но Стефания не отвечала. Лицо ее, бледное, с пятнами лихорадочного румянца, вспыхнувшими на скулах, застыло как гипсовая маска. В темных глазах плескалось что-то пугающее. Голубчик встревоженно тронул ее пальцы:

— Что с тобой?

Но Стефания его не слышала. Она, не отрываясь, смотрела в широкую спину удалявшейся певицы.

5

Когда святое семейство под заботливым конвоем Голубчика отправилось наконец переваривать ресторанные разносолы в свой люкс, я решила засесть в каком-нибудь укромном месте на палубе — возвращаться в провонявший борщом пенал очень уж не хотелось, — как следует изучить найденную тетрадь, а заодно обдумать, чем это так поразила Стефанию моя хабалистая соседка. Поначалу я собиралась ненавязчиво пожаловаться Анатолию Марковичу на невыносимые условия жизни в пенале и попросить перевести меня в другую каюту, но теперь, когда оказалось, что моя соседка имеет какое-то отношение к прошлому Светланы-Стефании, решила обождать и подсобрать полезную информацию, то и дело долетавшую до меня из-за тонкой перегородки между нашими каютами.

Волоча за собой увесистый саквояж, я медленно профланировала вдоль палубы, отыскивая глазами где бы приземлиться. Навстречу враскачку, как бывалый матрос, двигался Черкасов. Из коротких рукавов его светлой рубашки торчали жилистые руки, покрытые синей росписью. Приземистый, длиннорукий, с маленькой по сравнению с разлетом плеч головой, он всеми повадками напоминал главу стаи орангутангов из передачи «В мире животных». Поравнявшись со мной, Ванька-Лепила, не проронив ни слова, так сказать, без объявления войны, залихватски приобнял меня за талию. Первым побуждением было влепить раздухарившемуся уркагану звонкую оплеуху, однако я вовремя поймала за хвост собственное благородное негодование — все-таки отвесить затрещину владельцу нескольких нефтяных вышек чревато. Поэтому я ловко вывернулась из разрисованных клешней воротилы и лишь легонько хлопнула его по руке, заливаясь чарующим смехом.

— Чего ломаешься, коза, — просипел Черкасов, и по его тяжелому сивушному дыханию я поняла, что надежда новорусского бизнеса мертвецки пьян. — Пошли со мной, я тебе тачилу подарю. «Бэху» хочешь?

— М-м-м, заманчивое предложение, — протянула я, соображая, как половчее прошмыгнуть мимо нежданного кавалера. — Но мне, знаете, «Мерседес» больше нравится.

— Да какой базар-вокзал, — заверил Лепила. — «Мерин» так «мерин». Давай, красивая, дуй ко мне, пообжимаемся!

Он раскинул лапы, готовясь принять меня в обезьяньи объятия, я же ловко просочилась мимо него.

— Ой, вы такой горячий, быстрый, я как-то даже растерялась, — лопотала я, бочком-бочком продвигаясь мимо него к выходу на лестницу. — Я обязательно к вам зайду, но… — Я шагнула на ступеньку и рванула вниз, крикнув через плечо: — Но… в другой раз, ладно? Сегодня никак не выйдет.

Черкасов еще хрипел мне вслед:

— Ишь, длинноногая! Ну погоди, я тебя отловлю!

Но поймать меня с его пьяной ловкостью было уже не под силу. Выскочив на нижнюю палубу, я перевела дух, отыскала наконец плетеное кресло, брошенное кем-то в уголке на пустынной, слабо освещенной корме, и забралась в него с ногами. Ночь плыла над рекой — тревожная, настороженная, наполненная шепотом воды и отдаленными низкими гудками пароходов. Я поежилась от прохладного весеннего ветра и раскрыла клеенчатую тетрадь.

* * *

Конечно, тогда по этим ее отрывочным воспоминаниям детства и юности, почти дневниковым записям, в которых окружающие ее люди часто именовались только «она» или «он», я не поняла всего, не составила полной картины. Многое она сама рассказала мне позже, гораздо позже, когда наши с ней жизни судьба сплела, скатала в клубок, который никому уже не под силу было распутать. И сейчас трудно разделить, что я узнала тогда, а что открылось потом, когда события ее прошлой, неизвестной мне жизни, наполнились в моем сознании цветом и звуком, а люди в них обрели собственные лица и голоса.

* * *

…

Темнота крадется по комнате, пританцовывая, кружась, шелестя юбками. В воздухе пахнет мандаринами, влажной хвоей и горячим утюгом от висящего на стуле рядом с кроватью шелкового платья. Это для завтрашней елки. Из-под двери в коридор пробивается золотая полоска света. Там, в коридоре, — шаги, шорох оберточной бумаги, тихий мелодичный звон. Я знаю, это мама упаковывает подарки. Замотает разноцветной фольгой, завяжет лентой, надпишет и сложит под елкой. Будто бы это Дед Мороз их принес. Только Деда Мороза не бывает, я теперь это знаю, не маленькая! Интересно, что там? Может, кукла? Та, с нежным фарфоровым личиком и с рыжими локонами, что я видела в витрине «Детского мира» на Кузнецком? Я ведь давно ее просила. До завтра еще так долго… А что, если…

Я лежу тихо-тихо, боясь пошевелиться, и жду. Но звуки долго еще не смолкают и свет не гаснет. Вот уже веки становятся тяжелыми, и перед глазами начинают кружиться разноцветные огни. Я тихонько щиплю себя под одеялом.

Наконец все смолкает. Я не двигаюсь еще немного для верности. Потом поднимаюсь, бесшумно спрыгиваю с постели и крадусь в коридор. Босыми пятками по полу — холодно. В комнате на ковре лунные квадраты от окна, страшная лохматая тень от елки до потолка. За окном тихо падает снег, укрывает легким покрывалом огромный город с высокими каменными зданиями, широкими улицами, полоской скованной льдом реки, мерцающими где-то вдалеке, на другом берегу, рубиново-красными звездами Кремля. Под елкой что-то мерцает и серебрится в темноте.

Я тихонько сажусь на корточки и протягиваю руки. Елочные иглы покалывают пальцы. Я достаю какой-то тяжелый прямоугольный предмет, обернутый серебряной бумагой. Осторожно отгибаю фольгу и вижу шкатулку, поблескивающую гладким лаковым боком в свете луны. Откидываю крышку и…

Кажется, я не вскрикнула? Нет, не вскрикнула, все тихо.

В шкатулке лежат серьги — тяжелые, серебряные, старинные, украшенные темными, почти черными гранатами. А рядом — такое же кольцо. Я, не веря своим глазам, прикасаюсь к украшениям кончиками пальцев. Это же… Это мамины, я видела их на ней несколько раз. И мама говорила, что они достались ей от бабушки и что когда-нибудь, когда я вырасту, она подарит их мне. Так, значит… Значит, я уже выросла?

Я осторожно беру серьги и подношу к ушам. Они тяжело покачиваются у меня в пальцах. На цыпочках подхожу к зеркалу. В комнате темно, и я почти ничего не могу рассмотреть. Вижу лишь, как блестят в темноте мои глаза, и точно так же блестят рядом с ними темные камни.

И какой-то странный восторг кружит мне голову, сбивает дыхание, холодит виски. Я вдруг осознаю, что совсем скоро стану красивой и меня будут любить. Непременно будут, я знаю это. И я прижимаю серьги к вискам и кружусь по ковру, кружусь босиком, все быстрее и быстрее.

Гостиная в квартире генерала Полетаева была залита ярким светом. Сияли, переливаясь разными цветами, все хрусталики на укрепленной под лепным потолком многоярусной люстре. Огни сверкали и на пышной, увитой золотой канителью елке. Протянувшиеся по стенам бумажные новогодние гирлянды и курчавые ленты серпантина шелестели и колыхались, когда мимо проносились в хороводе нарядные дети.

Молодая жена заслуженного сталинского «сокола» Елена сидела за пианино и с профессиональным упорством учительницы музыки, почти не глядя на клавиши, без устали тарабанила заводные детские песенки. Тонкие белые быстрые пальцы Елены с коротко остриженными ногтями отбивали бешеную чечетку, глаза же, черные и блестящие, устремлены были в центр комнаты, туда, где кружилась в веселом хороводе ее единственная обожаемая дочь Светланка. Нарядное платье девочки, розовое, с воланами на юбке, сбилось на сторону, щеки дочери раскраснелись, а волосы выбились из туго заплетенных косичек, к вискам и шее прилипли влажные пряди. Она была весела, она была довольна, а значит, и Елена весела и довольна тоже.

— Светик твой — просто чудо! Очаровательная девчушка, — склонилась к Елене дородная, задрапированная в вишневый бархат Ксения Федоровна, мать маленького Сережи — одноклассника Светланки.

— Спасибо, — смущенно улыбнулась Елена и, бросив взгляд на топтавшегося у елки толстого увальня Сережу, добавила: — У вас тоже прекрасный мальчик.

— Леночка, я хотела спросить, — Ксения Федоровна склонилась ниже и, приблизив вымазанные сиреневой помадой губы к самому уху Елены, заговорщицки прошептала: — А это чей ребенок?

Массивным подбородком она указала на сумрачную молчаливую девочку, которая не участвовала в общем веселье, сидела на корточках у стены и машинально обрывала лепестки с фикуса в пузатой кадке. Девчонка словно услышала, что речь идет о ней, воровато оглянулась, сжала лепестки в кулаке и спрятала руки за спину.

— Это Люши дочка, нашей домработницы, — сбивчиво объяснила Елена. — Люша помогала елку ставить, комнату украшать, и неудобно было бы не пригласить…

— Понимаю, — маслено улыбнулась любопытная гостья. — А все-таки, наверно, не стоило. Ведь она никого здесь не знает, ей скучно.

— Дело не только в этом, — отвела глаза Елена. — Этот ребенок приемный. Люше уже за сорок пять, с семьей не сложилось, она и решила взять малыша из детского дома. Так что девочка просто пока еще не привыкла, но она обязательно освоится.

— Вот оно что, — сощурилась на ребенка, словно рассматривая удивительный музейный экспонат, Ксения Федоровна. — И как это только она решилась? Такой риск, такой риск… Ведь неизвестно, кто ее родители. А что, если жулики, алкоголики? Наследственность — страшное дело.

— Ну что вы, — мягко возразила Елена. — Я думаю, все можно исправить воспитанием.

— Ошибаетесь, милая моя, ох как вы ошибаетесь, — покачала головой всеведущая Ксения Федоровна.

В этот момент бойкая Светланка разорвала круг, выбежала в центр комнаты и, топнув ногой, закричала:

— Хватит хоровод водить, надоело! Мам, давай подарки вручать!

— С удовольствием!

Елена прекратила играть и, извинившись, с облегчением сбежала от непрошеной наставницы к детям. Она взяла с низкого столика большую плетеную корзину, наполненную специально заготовленными маленькими призами: ленточками, целлулоидными пупсами, машинками, конфетами и мандаринами, — и объявила подпрыгивавшим от нетерпения маленьким гостям:

— Но подарки получат не все, а только те из вас, кто громко и с выражением прочитает нам стишок. Или споет песенку.

— Я прочту! Я! — донеслось со всех сторон.

Дети по очереди забирались на маленький деревянный стульчик и старательно декламировали стихи. Даже неповоротливый Сережа вскарабкался на стул и пробормотал скороговоркой стихотворение Некрасова о мужичке с ноготок. А заводила Светланка спела «В лесу родилась елочка», и Елена в очередной раз заслушалась звонким сильным звенящим голосом дочери. Вот уже почти все получили подарки, и только нелюдимая молчаливая девочка в смявшемся платье в синий горох все так же жалась к стене, исподлобья наблюдая за веселой кутерьмой.

— Идем к нам! — ласково позвала ее Елена.

Девочка отрицательно помотала головой и натянула платье на колени. «Боже мой, да она же, наверно, не знает никаких стихов! — ужаснулась Елена. — Что же делать? Как неудобно… Бедный ребенок!» Она беспомощно огляделась по сторонам и вдруг увидела, что к одинокой девочке уже направляется Светлана. Дочь наклонилась, зашептала что-то неприветливой гостье прямо в ухо. Девчушка недоверчиво посмотрела на нее, и вдруг слабая, осторожная улыбка тронула ее тонкие сомкнутые губы. Света уже сжала ее руку в своей ладошке и тянула, тормошила, звала за собой в коридор. «Какая же она у меня чуткая, отзывчивая», — умиленно думала Елена, глядя на убегавших девочек.

* * *

В темном гулком коридоре пахло пирогами из кухни и натертым мастикой паркетом. Света выбежала из комнаты, увлекая рослую неповоротливую девчонку за собой, пронеслась мимо двери в папин кабинет и заволокла спутницу в темный закуток перед ванной, где висели на крючках пахнущие нафталином тяжелые пальто. Девчонка испуганно шарахнулась от упавшей сверху ей на голову старой шляпы. А Светка расхохоталась, впервые за день разглядывая незнакомую гостью. «Какая некрасивая, — решила она. — Нос широкий и короткий, утиный… И эти огромные щеки. За ними и глаз почти не видно. И волосы такие прямые и сыпучие, как макаронины. Очень уж похожа на обиженного бурундука».

— Как тебя зовут, я не расслышала? — спросила она.

— Тата, — шепотом сказала девчонка.

— Тата… А сколько тебе лет?

— Девять.

— Ого! А мне только семь с половиной. Ты, Тата, стихов наизусть не знаешь, да? Ты не стесняйся, подумаешь, стихи. Я тебя сейчас научу, никто и не поймет ничего. Хочешь?

— Хочу!

— Ну, повторяй за мной: «Как повяжешь галстук, береги его!»

Послушно повторяя звучные строчки, некрасивая Тата с обожанием смотрела на бойкую девочку в розовом платье. Этот вечер, казавшийся настоящим наказанием, вечер, который она просидела в углу, чувствуя себя чужой, никому не нужной среди этих чистеньких избалованных деток, среди всего этого опасного великолепия, вдруг словно озарился засиявшими только для нее быстрыми лукавыми глазами незнакомой чудесной девочки — хозяйки дома. Она первая заинтересовалась ею, первая обратила на нее внимание, и Тата старалась быть как можно понятливее, запоминать стихотворение как можно быстрее, чтобы только понравиться Свете. «Умная, добрая, смелая, красивая, — думала Тата. — Она хочет со мной дружить. Мы станем подругами! Просто не верится!»

— Ну вот, вроде ничего, — одобрила наконец Света исполненные Татой стихи. — Пойдем, расскажешь, и мама тебе тоже вручит подарок.

Девочки вернулись в комнату, и Тата, прочитав стихи и сорвав жидкие аплодисменты, получила набор цветных карандашей. А Свету мать обняла и горячо расцеловала в обе щеки. Праздник шел своим чередом. Дети, собравшись вокруг пианино, спели несколько песен под веселый аккомпанемент Елены, попили чаю с пирогами, поиграли в фанты. Тата больше не сидела в углу, а тоже участвовала в общих развлечениях. Правда, все еще была скованна, хмуро косилась на других детей и держалась поближе к Светланке. Той же это пристальное внимание к собственной особе постепенно стало надоедать. За чаем она специально попросила переставить ее чашку на другой конец стола, напротив Таты, а после угощения уселась на диване в обнимку с одноклассницей Марусей и о чем-то шепталась с ней, поминутно заливаясь смехом. Тата исподлобья следила за девочками с другого конца комнаты.

— А давайте в прятки! В прятки! — предложил Сережа.

— Ура! В прятки! — захлопала в ладоши белокурая Маруся.

Сережа отвернулся к стене и принялся считать до ста, в коридоре застучали башмаки — дети с визгом и хохотом разбегались по квартире. Все приглашенные уже не раз бывали в гостях у Полетаевых и быстро находили себе укрытия. Тата же, попавшая в дом впервые, не знала, где можно спрятаться, и прибежала в единственное известное ей место — в закуток напротив ванной, где хозяйская дочка разучивала с ней стихи. Из ниши доносился быстрый шепот и хихиканье, а нырнув за темное драповое пальто, Тата вдруг наткнулась на кого-то в темноте.

— Ты зачем сюда приперлась? Здесь мы с Марусей прячемся! — со злостью прошипел кто-то, и Тата разглядела в темноте быстрые Светины глаза.

Из-за ее плеча выглядывала хорошенькая Маруся.

— А я не знала, — растерянно пробормотала Тата и осторожно спросила: — А можно и я с вами?

— Тут места на троих нет, — заявила Света.

А Маруся добавила противным тонким голоском:

— Чего пристала как банный лист? Дуй отсюда! Не видишь, тут занято.

И она обеими руками вытолкнула Тату из укрытия. По коридору уже шествовал Сережка, он громко окликнул растерявшуюся девочку:

— Эй ты, дылда, я тебя нашел! Чего выставилась посреди прохода? Думаешь, тебя не видно?

— Заткнись, жирдяй! — грубо бросила Тата.

Она локтем больно отпихнула мальчишку и, стараясь отделаться от щипавших в горле злых слез, быстро пошла по коридору в сторону кухни, туда, где грохотала кастрюлями и противнями ее приемная мать, и повторяла про себя: «Я все равно, все равно буду с ней дружить! Она научит меня быть такой же красивой и смелой, как она. И я… я стану такой же! Такой же, как она!»

6

Утро ломилось в каюту, надувая ветром огрызок застиранной занавески над крохотным окном. Снаружи неслись отрывистые корабельные команды, прогудел низкий бархатный гудок. Кажется, теплоход причаливал к пристани, уже слышен был шум города — клаксоны автомобилей, звонкая перекличка торговцев на речном вокзале.

Я, наскоро перекусив, торопилась наверх — синьора-хозяйка потребовала явиться к одиннадцати, чтобы получить от нее особо ценные указания по поводу ваяния будущей нетленки. В коридоре встретился сосед — несчастный муж «блистательной Натали», бог весть почему повергнувшей вчера Стефанию в шоковое состояние. Мужчина — кажется, толстуха с косами называла его Женей, — между прочим, был вполне еще ничего себе: высокий, подтянутый, легкий, с тонкими чертами лица, резкими скулами, выразительными глазами, отливающими на солнце зеленью, чуть длинноватыми, осветленными сединой волосами. Этакий постаревший прекрасный принц, по ошибке женившийся на Бабе-яге.

— Доброе утро, — поздоровался он со мной. — К Угличу подъезжаем, сейчас остановка будет. Пойдете в город?

— Вряд ли, — покачала головой я. — Я здесь на работе, не могу надолго отлучаться.

— Жаль, — улыбнулся он. — А я слышал, тут можно на интересные места посмотреть.

Обменявшись бессмысленным набором добрососедских любезностей, мы разошлись в разные стороны, и я поспешила к месту службы.

Дверь люкса оказалась не заперта, я для начала постучала, но, не дождавшись ответа, решила самовольно проникнуть в обитель избранных. Ничего себе, однако, оформляют тут номера — сплошная фальшивая позолота, темно-красный бархат, розовый мрамор, настенные бра со свисающими хрустальными подвесками. Голубчик вроде бы не производит впечатления любителя этакой сусальной роскоши, должно быть, оформители проявили фантазию. А впрочем, пипл, как говорится, хавает, значит, все верно.

На маленьком столике стыла едва начатая чашка кофе. На полу, прямо посреди комнаты, валялся, раззявив широкую пасть, дорожный чемодан, поперек него растрепались несколько платьев. А за дверями смежной комнаты, похоже, бушевал скандал.

— Я вообще не хотела сюда ехать! — гневно гремела Стефания. — Если бы не Эд со своим вечным «я хочу побывать на родине, я ее совсем не помню», ноги бы моей здесь не было. Вся эта ностальгическая чушь не для меня, я слишком много денег потратила в свое время на психоаналитиков, чтобы избавиться от совковых воспоминаний.

— Но раз уж ты согласилась, раз все равно приехала, — увещевал Голубчик, — что вдруг на тебя нашло? Почему обязательно надо именно сейчас все бросить и свалить обратно?

— Неважно. Просто я поняла, что не могу. И не хочу! Мне все здесь противно, даже воздух! Я схожу в этом порту, и точка.

— Это нечестно! Ты не имеешь права! — взвился вдруг невидимый Эд.

Хотел, наверно, проявить характер, но возглас получился надсадный, мальчишеский.

— Что-о?

— Ты не имеешь права решать это одна, ничего не объясняя, — продолжал Эд. — Мне надоело быть привязанным к твоей юбке. Ты мне не даешь устроиться на работу, жить отдельно, хочешь все время держать меня при себе. Мне двадцать лет, я взрослый мужчина, понимаешь? Я все время пляшу под твою дудку, сколько можно? Мне здесь нравится, и я не собираюсь возвращаться.

— Эдвард, милый… — сбавила обороты мадам.

— Я отсюда никуда не двинусь, и точка, — перебил он. — И что ты мне сделаешь? Выкрадешь паспорт и оставишь здесь без денег? Насильно заберешь с собой?

— Дорогой мой, — вкрадчиво произнесла Стефания, — поверь, у меня есть веские причины…

— Какие?

— В самом деле, Свет, — поддержал Голубчик. — Ты как-то слишком уж авторитарно принимаешь решения. Парень действительно уже взрослый и имеет право на свое мнение. Что касается меня… Хочу напомнить, что мы кое о чем с тобой договорились…

— И что? Ты теперь будешь требовать с меня неустойку? — надменно поинтересовалась она.

— Разумеется, нет. Но нарушать договор, хотя бы и устный, без объяснения причин… Так не делается, тебе это прекрасно известно.

— Господи, если бы ты только знал, к чему ты меня принуждаешь! — патетически воскликнула Стефания.

— Так объясни мне, в конце концов, — рассвирепел Голубчик. — Хватит играть втемную, скажи, что за привидение посетило тебя вчера в ресторане.

— Неважно… Я не хочу об этом говорить…

— Ну а я не хочу никуда уезжать, — снова вклинился Эд. — И не поеду! Точка! — повторил он недавние слова матери и, пулей выскочив из комнаты, едва не столкнулся со мной.

— Привет! — резко притормозил он.

— Здравствуй! — Я быстро взглянула на него, поиграла бровями и опустила глаза, будто бы смутившись.

Успела, однако, отметить, что невозможно длинные ресницы его взволнованно затрепетали, а на скулах вспыхнул румянец.

— Вчера я… — начал он.

Я же быстро сжала его руку и показала глазами в сторону приоткрытой двери в спальню Стефании — мол, молчи, матушка услышит. Он сообразил, что я имею в виду, и крикнул, обернувшись:

— Тебя тут ждут, между прочим!

Из спальни показалась Стефания — бледная, с рассыпавшейся прической, с темными кругами под запавшими глазами. Она все еще похожа была на сильную, опытную хищницу, но теперь уже выведенную из равновесия, учуявшую опасность. «Что это так ее стукнуло? — подумала я. — Должно быть, они с «блистательной Натали» что-то крепко не поделили в прошлом». Стефания же, мигом взяв себя в руки, спокойно поздоровалась и заявила:

— Вот и отлично. Алена, давайте спустимся в город, пройдемся и все обговорим. Я хочу как можно меньше времени проводить на борту теплохода.

Последняя фраза, вероятно, направлена была в сторону Голубчика, cозерцавшего всю сцену с порога спальни с поистине олимпийским спокойствием. Должно быть, за эти сто лет, что они знакомы со Стефанией, он научился стоически переносить выкрутасы ее бурного темперамента.

— Пожалуйста, — с готовностью кивнула я. — С удовольствием прогуляюсь.

Капризной старой сволочи вовсе незачем знать, как я на самом деле к ней отношусь. Пусть считает меня доверенным лицом, союзницей — меньше будет опасаться, что я погублю честь ее обожаемого сынка.

* * *

Мы вышли на палубу, светски переговариваясь. Ну просто глянцевая сценка — гранд-дама и ее юная компаньонка на палубе белоснежного лайнера во время совершения весеннего речного круиза.

Ясное солнце ударило Стефанию по воспаленным бессонным глазам, и она вновь спряталась за темными очками. «Михаил Лермонтов» уже пришвартовался к причалу. Сквозь утреннюю дымку на берегу в пронзительной, едва распустившейся зелени вырисовывался древний город. Солнечные зайчики играли на золотых маковках церквей, на холме высился старинный кремль — темно-красные с белым стены, синие в звездах купола. У берега покачивались на мелких волнах рыбацкие лодки. Трап был опущен, и услужливый стюард приглашал гостей теплохода сойти и ознакомиться с достопримечательностями славного Углича. Однако желающих нашлось немного — большинство отдыхающих еще не оправилось после вечерних возлияний в «Волжских просторах».

— Ну что, — обернулась она ко мне, — небольшой променад для успокоения чувств?

— Как скажете, — скромно улыбнулась я.

Интересно, она и в самом деле не ощущает в моем верноподданническом тоне ни грамма издевки?

Как бы там ни было, мы плечом к плечу двинулись вниз по трапу. Прошлись вдоль набережной, побродили вокруг Кремля и в переулках, примыкавших к историческому центру Углича, где чванливая синьора рисковала окончательно испортить дорогую замшевую обувь. Затем она почему-то решила двинуться дальше, и мы углубились в нетуристическую часть города. Черт его знает, зачем мы тут околачивались, может, примадонна решила стать ближе к народу и отведать настоящей, исконной, так сказать, русской жизни. Кто этих богатых стерв разберет?

— Нужно обязательно упомянуть о постановке «Аиды», — наставляла меня Стефания. — О ней много писали, там должно быть достаточно материала.

Я старалась на ходу делать пометки в блокноте.

Старинные красоты вскоре закончились, и потянулся серый, ничем не примечательный район обычного провинциального городка. Мы дефилировали мимо рядов одинаковых бесцветных пятиэтажек, квадратных дворов, огороженных выкрашенными в яркие цвета витыми металлическими оградами. На ветру надувались и хлопали развешанные на перекладине застиранные пододеяльники, в песочнице ковырялись лопатками дети, а рядом трепались о чем-то, лениво позевывая, мамаши. Завидев Стефанию, они на минуту смолкли, проводили удивительную нездешнюю даму озадаченными взглядами и долго шушукались ей вслед.

На площади у магазина с колченогой скамейки поднялся нам навстречу плюгавый мужичонка с темным изжеванным лицом. От всей его тощей вихлястой фигуры, от драного ватника исходил тяжелый муторно-сладкий запах застарелого перегара. Стефания невольно отшатнулась, поморщившись, я тоже попятилась.

— Мадам! — загнусил алкаш, демонстрируя засевшие в прокисшей пасти редкие зубы. — Леди! Помогите грешнику на опохмел.

Мне удалось проскочить мимо. Мужичок же, с завидной проницательностью сообразив, кто из нас двоих является обладателем толстого кошелька, принялся окучивать Стефанию. Она попыталась увернуться от него, пройти мимо, но прыткий мужичонка не отставал, теснил ее к забору и продолжал завывать:

— Синьора, ну не будь падлой, дай на бутылку!

Я с интересом наблюдала за развитием событий. Как наша надутая герцогиня справится с ситуацией? Наверно, отвыкла в своих европах от местного колорита.

Женщина рассеянно глянула куда-то поверх плеча алканавта и вдруг резко и сильно, не изменившись в лице, ударила аборигена коленом в пах, процедив сквозь зубы:

— Хиляй отседова, вша нарная!

Мужичонка согнулся, заскулил, удивленно моргая вспухшими веками, Стефания же, не убыстряя шага, прошла мимо, поравнялась со мной и бросила:

— Нужно все-таки возвращаться на набережную. А то набредем на еще каких-нибудь удивительных представителей местной фауны.

И засмеялась, заглянув в мое оторопевшее лицо. Я все никак не могла прийти в себя. Вот так номера отмачивает холеная светская львица! И какое превосходное знание блатного жаргона! Кажется, прошлое у нее и вправду было бурным, и эта запись, на которую я вчера случайно наткнулась, может оказаться вовсе и не художественным вымыслом. Надо, надо покопаться в черной тетрадке, жаль, вчера я слишком быстро захотела спать и не продвинулась далеко.

* * *

Солнце яростно палило над растянувшейся впереди широкой тускло-голубой лентой реки, словно силилось перебороть порывистый пронизывающий ветер. Мы вышли на набережную. Слева белокаменной громадой высился Воскресенский монастырь. Из-за деревьев вылетела, выставив вперед массивную челюсть, госпожа Баренцева в пунцовом с золотом брючном костюме. Она решительно топала в сторону пристани, возмущенно размахивая миниатюрной сумочкой на длинном ремне. За разгневанной супругой пыхтел багроволицый политик.

— Нина, постой, — задыхаясь, бормотал он. — Погоди, Нина, ты все не так поняла.

— Постыдился бы, кобелятина! — на ходу бросила женщина-бульдог. — Вчера весь вечер в баре с этой прошмандовкой Анжеликой околачивался, сегодня, значит, «полежи, Нинуша, отдохни, а я город посмотрю». А сам девку под локоток и в отель?

— Нинок, она журналистка… — увещевал Баренцев. — Я налаживал контакты с прессой…

— Вот тебе пресса, старый паскудник! — И оскорбленная депутатша изо всех сил шваркнула благоверного по пламенеющим щекам сумочкой.

Баренцев воровато оглянулся по сторонам, покосился на Стефанию и зашипел:

— Что ты делаешь, понимаешь, люди же!

Нина, не обращая на него внимания, маршировала к пристани, и политик, отдуваясь и потирая щеки, последовал за нею. Продолжения семейного скандала мы уже не слышали.

Стефания приблизилась к балюстраде, залюбовалась видом. Я переминалась с ноги на ногу рядом. Честно говоря, мне уже порядком надоели все эти древнерусские красоты хотелось поскорее вернуться на корабль и посмотреть, что там делает строптивый сынок моей начальницы. Но Стефания, как видно, никуда не торопилась, стояла, подставив лицо солнцу, и улыбалась.

— Извините, пожалуйста, вы не подскажете, как мне выйти к Алексеевскому монастырю? — спросил чей-то низкий, чуть глуховатый голос.

Я обернулась, Стефания тоже повела своей царственной головой в сторону вопрошавшего.

Перед нами стоял Евгений, тот мужчина из соседней каюты, с которым мы болтали утром. В руках он сжимал туристический проспект, купленный в газетном киоске.

Стефания скользнула равнодушным взглядом по иллюстрированной брошюрке, подняла глаза к лицу собеседника и вдруг резко отшатнулась. На нее прямо-таки страшно стало смотреть — губы в момент обесцветились, больше того, сделались какими-то голубоватыми, задрожали, побелевшие пальцы изо всех сил вцепились в перила. Представляю, что творилось с ее глазами за темными стеклами очков. Так обычно в ужастиках выглядят героини, заставшие в своей уютной спаленке ожившего мертвеца.

— Не говорить по-русски, — едва слышно прошелестела она.

Дядька же так просто не сдавался, все тыкал в свой проспект, повторяя:

— М-м-м… Как же вам объяснить? Вот смотрите, я сейчас покажу. Алексеевский монастырь… — Затем обернулся ко мне: — О, здравствуйте еще раз. Может, вы мне поможете?

Я пожала плечами, у Стефании же, видимо, все-таки сдали нервы, и она, прошептав: «Но! Но!», оттолкнула брошюру рукой и, кажется, задела его ладонь своим массивным серебряным кольцом. Мужчина невольно взглянул на него и вдруг — ровно как и моя начальница минуту назад — сильно побледнел. Солнце, словно опытный театральный осветитель, выпустило из-за рваного белого облака прямой ослепительный луч и высветило каменно застывшую у резного парапета пару. Из сипатого динамика, укрепленного на столбе, захрипев, брызнула какая-то надсадная, рвущая душу мелодия. Они же так и стояли посреди пристани, освещенные солнцем, и смотрели друг на друга во все глаза, совершенно ошалевшие.

И, черт знает почему, мне вспомнился отрывок из прочитанных вчера записей.

…

Край налитого оранжевым июньским огнем солнца тонул в темной водной глади. Легкий речной трамвайчик летел вперед, взбивая острым носом кудрявую пену. Закатное небо опрокинулось в воду и окрасило ее сиренево-розовыми полосами. Из-за деревьев, подернутых первой весенней зеленью, выглядывал освещенный огнями шпиль Московского университета. Недавно освободившаяся из зимнего плена река весело плескалась в тяжелый гранит набережной. С нижней палубы доносились радостные голоса, смех, крики. В застекленных окнах мелькали разноцветные девичьи платья и черно-белые плечистые мужские силуэты.

Шумная стайка вчерашних школьников, сбежавших с собственного выпускного вечера, полчаса назад атаковала катерок, пришвартовавшийся к пристани у Ленинских гор, влетела с гомоном и песнями, яркая, бесшабашная, словно кочующий цыганский табор. Вспугнула катающихся по Москве-реке туристов, разорила корабельный буфет, сметя в одно мгновение все запасы мороженого и шампанского, и чем-то досадила темноволосому парню, бог знает почему в одиночестве прохлаждавшемуся на пароходике в этот летний вечер. Он был высок, гибок, с тонкими, немного резкими чертами лица — идеальными скулами, греческим носом, четко очерченной линией рта. Он поглядел на нашу лихую компанию несколько недоверчиво и, ссутулив плечи, сбежал от радостного шума и суеты вверх по лесенке на открытую палубу и там застыл у перил, и его силуэт слился с оранжево-бордовым закатом.

Выпускники же продолжали гулять внизу. Какими взрослыми и уверенными чувствовали себя в этот вечер мальчишки, впервые нацепившие галстуки… Как хороши были девчонки в воздушных платьях с летящими юбками — белых, розовых, голубых… И я, кажется, совсем сошла с ума от плескавшейся в груди радости, сорвалась вдруг с места, взметнув сиреневым подолом, простучала каблуками по ступенькам и выбежала на верхнюю палубу. Закружилась, метнулась к перилам и, раскинув руки, вдруг запела вполголоса. И, казалось, весь мир был подвластен мне в этот миг, весь мир прислушивался к моему голосу, который то взлетал в вышину, прямо в подернутое закатной дымкой небо, то опускался, весело прыгая по бежавшим внизу мелким волнам.

И молодой красивый парень, стоявший поодаль, в тени, тоже, казалось, замер, обескураженный.

— Non la sospiri la nostra casetta…[1]

Я пела, не видя никого вокруг себя, словно самим небесам, и притихшей водной глади, и горевшему тысячью огней городу, и лету, и счастью. Чувствовала, как легкий ветер скользит по моим опущенным векам, треплет волосы.

Я не заметила, как поднялась вслед за мной она, верная моя подруга, должно быть, встревожившаяся, что меня долго нет, не заметила, как подошла она близко, лишь услышала вдруг зазвучавший совсем рядом ее голос. Она быстро подхватила мелодию и начала подпевать в терцию:

— Che tutta a scosa nel verde ci a spetta?

Я оглянулась, протянула руки, подзывая ее к себе. Она обняла меня за плечи, и наши голоса слились воедино: мой — высокий, немного резкий, и ее — низкий, мягкий, грудной.

Солнце, подмигнув в последний раз, ушло под воду. И ветер пронесся вдруг над рекой, смешав темные и светлые волосы, взметнув пьянящие запахи сумерек. И брызги летели в лицо. И вся жизнь лежала впереди — долгая, захватывающая и, конечно же, счастливая, иначе ведь просто и быть не могло.

— Nido a noi sacro, ignoto almond inter pien d’amore e di mister?

Секунды бежали, а Светлана и Евгений так и не произнесли ни слова, все глаз не могли друг от друга отвести. Должно быть, это и есть тот самый призрак, с которым она боялась столкнуться, оставаясь на теплоходе. Неизвестно, что там произошло когда-то между ней, Евгением и Натальей, но ясно, что встреча с ними для нее мучительна.

Однако это свидание Штирлица с женой начинало мне надоедать. Я намеренно громко кашлянула, стараясь привлечь их внимание.

Стефания опомнилась первая и, позабыв обо мне, кинулась бежать в сторону качавшегося на воде теплохода. Евгений бросился за ней. Пробежал несколько метров и остановился, хрипло закашлявшись. Стефания обернулась, замедлила шаг, бросила на него быстрый взгляд из-под очков. Он же, воспользовавшись заминкой, догнал ее.

— Это ты? — хрипло спросил, вглядываясь в ее наполовину скрытое очками лицо.

— Я вас не знать! Не знать! — пыталась вырвать руку она.

— Это ты! Я знаю, это ты! — повторял он, не выпуская ее.

Кажется, пора идти на помощь, а то синьора совсем уже растеряла остатки самообладания. Я ловко вклинилась между ними, ухватила ее под руку и заявила:

— Извините, вы ошиблись. Синьора приехала из Италии, она не говорит по-русски. Я ее личный помощник. Пойдемте, синьора, скоро отплытие.

И, оставив оторопевшего знакомца считать на пристани ворон, мы стремительным аллюром взлетели по трапу.

7

— Что это нашло на твою маман? — спросила я, затягиваясь длинной тонкой сигаретой и томно выдыхая дым.

По возвращении на борт теплохода Стефания немедленно заперлась в каюте, сообщив, что работа на сегодня отменяется, чем мы с Эдом не преминули воспользоваться, расположившись в маленьком корабельном барчике без опасения, что нас вот-вот накроет бдительная мамаша. Густели сумерки, последние солнечные лучи бликовали в золоченых куполах церквей на берегу. «Михаил Лермонтов» медленно полз дальше к югу.

— Сам не знаю, — развел руками Эд. — Она с самого приезда в Россию какая-то странная.

— Еще бы! — Я фыркнула и тряхнула головой, прекрасно сознавая, что волосы от этого движения красиво рассыпаются по плечам, мерцая красноватыми искрами в лучах заката. — Я вообще не понимаю, чего вас сюда принесло, в это болото.

— Я здесь родился, — пояснил Эд. — Интересно стало посмотреть на Родину.

— К истокам потянуло, да? Это зря, — дернула плечом я. — Радуйся, что ноги унес и живешь теперь как человек. Если б мне представился случай отсюда свалить….

— Просто я не помню почти ничего, я же совсем маленький был. Только окно и снег. Помнишь, я рассказывал вчера. И что есть очень хочется.

— Что ж, твоя мамуля тебя не кормила, что ли? — спросила я.

— А ее тогда не было, — ответил Эд. — Там что-то такое случилось, и она не могла со мной жить. Работала, что ли, где-то далеко… Она не рассказывает, говорит только, что у нее были неприятности… А я не спрашиваю, чтоб не расстраивать. Я отца пытался расспрашивать, но он тоже от темы уходил все время. А теперь его уже нет…

Парень замолчал, повесил голову и печально уставился в крышку полированного стола. Ах, ну просто грустный ангел с картины эпохи Возрождения. Чтобы как-то отвлечь его от тоскливых мыслей, я снова вернулась к теме семейных тайн:

— Ну ты кремень. Я бы с ножом к горлу пристала, а все выспросила. Мало ли, вдруг ты им никакой не сын? Вот у тебя глаза какие? Ага, зеленые, а у Стефании-то черные! Может, она тебя усыновила, а ты на самом деле наследник английского престола, а? Прикинь? Ну, или там не престола, а просто какого-нибудь миллионного состояния…

Печальные глаза прекрасного принца снова вспыхнули смешливыми искрами. Я же продолжала задумчиво:

— Хотя тебе это не так важно, наверно. У тебя и так материальных проблем не наблюдается…

— На самом деле ты ошибаешься, мы не такие уж миллионеры, — возразил мой бесхитростный мальчишечка. — Конечно, у отца был автомобильный бизнес, он приносил неплохой доход. И маме, разумеется, за выступления платят очень много. Но в мире есть люди куда богаче нас…

— Да что ты? Знаешь, ты меня просто-таки обнадежил! — с дьявольской серьезностью заявила я.

Не такие уж богатые… Да что ты знаешь, мальчик, о бедности? О единственных, в трех местах зашитых колготках? О банке тушенки, которую растянуть нужно и на обед, и на ужин? О стипендии, которой едва хватает на проезд и сигареты? Эх ты, нищеброд недоделанный!

— Почему обнадежил? — не понял Эд.

— Ну, раз вы не такие уж богатые, может быть, твоя мать не станет так сильно возражать против нас с тобой, — вкрадчиво, вполголоса произнесла я, со значением заглядывая ему в глаза.

Быстро оглянувшись по сторонам и убедившись, что толстый усатый бармен как раз слинял куда-то в подсобку, Эдвард подался вперед, изо всех сил стиснул мое запястье и приник к моим губам. Я прижалась к нему, отвечая на поцелуй, дотронулась полуоткрытыми губами до родинки над уголком рта. Рукой же проникла под футболку, пальцы легко дотронулись до гладкой кожи живота, чувствуя, как все его тело сотрясает крупная дрожь. Он с силой, до боли сжал мои плечи, обжег губами шею. Голова у меня кружилась, в висках гулко билась кровь. Нет, так дальше продолжаться не может, нужно спровадить куда-нибудь из каюты его мамашу, и тогда…

Вернувшийся бармен загрохотал на стойке бутылками, и Эд, вспыхнув, как тургеневская барышня, выпустил меня и откинулся на спинку своего кресла. Мне слышно было через стол его тяжелое дыхание.

Небо, еще недавно подернутое светящимися лиловыми полосами, погасло и потемнело. Повеяло влажной речной прохладой. С прогулочной палубы уже доносилась музыка.

— Мороженого хочется… — протянула я.

— Я принесу, хочешь? — встрепенулся он.

— А здесь, кажется, не продают, — покосилась на стойку я.

— А я наверх сбегаю, там есть, в кафе. Ты подожди, хорошо?

И раньше чем я успела что-то ответить, он уже умчался. Такой милый, чуткий, хорошо воспитанный юноша, прямо-таки сказка. И целуется так сладко… Если бы только он был хозяином собственной жизни и кошелька, а не бесплатным приложением к строгой богатой матроне…

Я немножко помечтала, как изумительно могла бы сложиться моя судьба, будь Эд свободным двадцатипятилетним сиротой, и едва не уронила горючую девичью слезу на короткопалую жилистую руку в синих куполах, невесть откуда свалившуюся на мое плечо.

— Скучаешь, подруга? — прохрипел Черкасов, усаживаясь за мой столик.

— М-м-м… Нет, мне скучать не приходится, я ведь на работе, — быстро нашлась я.

— Хорош мне фигню впаривать, я видел, как ты с каким-то обсоском тут чаевничала, — оскалился Ванька-Лепила. — Что, длинноногая, динамо мне крутить вздумала? И не страшно тебе, а?

— Да что вы, это же сын моей начальницы! — дрогнувшим от искреннего возмущения голосом возвестила я.

— А она тебя к нему эскортом приставила, что ли? — мерзко захихикал старый зек и, протянув руку, потрепал меня по щеке.

Пальцы у него были короткие и словно приплюснутые на концах. Я невольно поморщилась.

— Ну-ну, не дуйся, глазастая. Давай уже, что ли, познакомимся поближе?

Залихватски подмигнув, он просунул шершавую ладонь мне под майку, сжал пальцами грудь. Я издала томный стон и опустила ресницы. Лепила же, еще более распаленный моей покорностью, притиснулся совсем уж вплотную и вляпался губами куда-то мне в шею. Стараясь подавить отвращение, я воровато оглянулась — Эд должен вернуться с минуты на минуту — и вынырнула из-под его руки, стискивавшей мое плечо.

— Ох, что вы делаете со мной! Я совсем голову потеряла. Но поймите же, я на работе, я не могу сейчас. Если меня эта старая кикимора с вами увидит — все, мне конец.

— Да ну? Строгая такая, что ли, сучара? — сочувственно мотнул головой Черкасов, в то же время исследуя своей лапищей изгибы моей фигуры. — А ты бросай ее. Серьезно, увольняйся и переходи ко мне. Я тебя нанимаю!

— Ой, я бы с удовольствием, — стрельнула глазами я. — Но у меня, понимаете, контракт. Я не могу вот так уйти…

— Что ж ты, глазастая, фигню всякую подписываешь, а? — по-отечески пожурил меня он. — В кабалу себя загоняешь…

Я же, хлопая ресницами, завела любимую песню бесприданниц всех времен:

— Ах, ведь я же бедная, неопытная, одинокая девушка. И позаботиться обо мне некому, и подсказать, что да как… — и ненавязчиво проехалась ступней по его лодыжке.

— А ты обращайся ко мне. Уж я тебя в обиду не дам, — растаявший от сознания собственной значимости Ванька-Лепила принялся красочно расписывать мне, какие блага этого грешного мира могут обрушиться на мою несчастную голову теперь, после нашей встречи.

Я участливо слушала, не забывая в то же время поглядывать, не показался ли на горизонте мой Ромео. И точно, вскоре он замаячил на другом конце палубы. Я довольно натурально пискнула и сделала испуганные глаза:

— Ой! Иван Михалыч, вон идет сынок моей стервы. Вы уж не губите меня, уходите, пожалуйста, а мы с вами наш разговор потом продолжим.

Черкасов сжалился над бедной подневольной девочкой и, заручившись моим обещанием в самом ближайшем времени зайти к нему «пообщаться», отчалил восвояси.

Через минуту на освободившееся место плюхнулся Эд, придвинул ко мне вазочку с мороженым и принялся буравить меня подозрительным взглядом.

— Кто это? — кивнул он в сторону удалявшегося авторитета. — О чем вы тут разговаривали?

— Да так, один ценный поклонник, — со смехом отмахнулась я. — Он еще вчера на меня глаз положил, подкатывал с заманчивыми предложениями. Но ты не бери в голову, я с ним управлюсь.

Эд нахмурился.

— Как это — управишься? Почему ты не можешь просто сказать ему, что ты моя девушка?

— А я уже твоя девушка? — с интересом подняла брови я.

— А разве нет? — запальчиво отозвался он. — Давай, если хочешь, я с ним поговорю, объясню, что к тебе не стоит приставать.

— Да ты что? Даже не вздумай! Ты знаешь, кто он такой? — воскликнула я. — Это же Черкасов, хозяин Мосстройбанка, неужели по телику ни разу не видел?

— Не видел… Да какая мне разница, кто он такой? Если он пристает к моей девушке…

— А такая разница. У нас директора банков знаешь какие? Уголовники вчерашние. Про этого, например, говорят, что он пятнадцать лет в свое время отсидел. А когда этот банк захотел к рукам прибрать, кореш его, тогдашний хозяин Мосстроя, чего-то несговорчивый оказался. Ну и нашли его с дыркой в башке в собственном кабинете.

— Ужас какой! — Кажется, моя история впечатлила парня, он даже забыл на минуту, что сгорает от ревности и кипит праведным негодованием. — И кто же убийца? Нашли его?

— А чего его искать-то, убийцу, если через неделю в том же кабинете уже Черкасов заседал?

— Ты хочешь сказать, это он его… как это у вас говорят… заказал? — Эд покосился в ту сторону, куда уковылял мой недавний воздыхатель. — Почему же он не в тюрьме тогда?

— Господи, ну ты прям совсем не от мира сего! — хмыкнула я. — Что у вас там в Италии, институт благородных девиц? Вроде же сицилийская мафия должна быть…

— Я сицилийскую мафию только в кино видел, — улыбнулся Эд.

— Ну хоть в кино, и на том спасибо. Чего ж тогда вопросы такие глупые задаешь? Откупился он от ментов. На лапу дал кому надо. Сечешь? Эх ты, киноман!

Эд нахмурился:

— По-твоему, это смешно? Человека убили, а преступник живет припеваючи, путешествует, Волгой любуется… Милиции до этого дела нет, а все вокруг тоже знают и молчат.

— Ну а что ж мне, плакать, что ли? Такая вот у нас интересная страна, — объяснила я. — Ты же вроде хотел ее как следует узнать? Вот, считай, что я твой личный экскурсовод. Учись соблюдать правила игры.

— Мне не нравятся такие правила. Они… неправильные, — выпалил Эд, от волнения долго подбирая русские слова.

— Жизнь вообще несправедлива, малыш, — заключила я. — Так что ты уж лучше не лезь к нему со своими объяснениями. Тебя он, может, и не тронет, ты же у нас почетный гость хозяина, а с Голубчиком связываться он не захочет. Только вот ты потом уедешь, а я останусь. А у нас в стране одиноким девушкам непросто живется и с хозяевами банков, особенно если они из уголовников, приходится дружить.

Эд покрутил в пальцах недопитый стакан, хмуро глядя на плещущееся в стеклянные стенки темное вино, и произнес негромко, не поднимая глаз:

— Никуда я не уеду… без тебя…

Нельзя сказать, чтобы я совсем не ожидала подобного поворота. Напротив, я надеялась на что-нибудь подобное, но чтобы так скоро, на второй день знакомства… Я прямо-таки опешила и на мгновение потеряла дар речи, лихорадочно соображая, какую бы выдать реакцию, чтобы не спугнуть пылкого мальчишку. В конце концов не придумала ничего лучше, как придвинуться к нему, потереться лбом о плечо и прошептать:

— Хороший мой…

Эд подался вперед, обхватил ладонями мое лицо. От его темно-каштановых с медным отливом волос пахло холодом, а от рук, тронутых загаром, — солнцем. От этого запаха, от прикосновений неловких нетерпеливых пальцев в голову гулко ударила кровь. Дыхание сбилось, я почти перестала соображать.

— Вот вы где! — раздался прямо над нами низкий голос Голубчика.

Мы, словно парочка застуканных на месте преступления школьников, отпрянули друг от друга. Однако Анатолия Марковича, похоже, вовсе не волновали наши страстные поцелуи. Его высеченное из мрамора лицо античного героя было, разумеется, как всегда исполнено властного спокойствия, однако в глазах читалась все же некоторая озадаченность. Бармен, завидев подошедшего хозяина, бросился протирать столик и менять пепельницу. Голубчик же, отослав его прочь небрежным жестом, приземлился напротив и спросил меня, внимательно глядя прямо в глаза:

— Алена, сегодня, когда вы со Све… Стефанией гуляли по городу, ничего не произошло?

— М-м-м… Что вы имеете в виду? — на всякий случай уточнила я.

— Не знаю… Может быть, что-то ее расстроило, напугало, — предположил он. — Что-то не нравится мне ее состояние…

— Она ведь еще утром начала хандрить, — напомнил Эд. — Может, отвыкла от этого климата?

— Мда, наверно, эта поездка была не слишком хорошей идеей, — сдвинул могучие брови Голубчик.

Э, нет, друзья мои, встрепенулась я. Только не вздумайте раньше времени отчалить по домам, дабы уберечь хрупкую нервную систему примадонны от лишних потрясений. В мои планы это совсем не входит.

— Так как же, Алена? Вы ничего не заметили? — снова уставился на меня Голубчик с видом государственного прокурора.

И я уверенно тряхнула головой:

— Нет, ничего такого я не заметила. По-моему, она просто немного устала. Да и солнце было очень яркое, наверно, у нее голова разболелась.

Ни слова о произошедшей днем «встрече на Эльбе». По крайней мере, пока сама не разберусь, что за отношения связывают итальянскую напыщенную синьору и российского зашуганного неудачника, и не соображу, как лучше использовать такую ценную информацию. Ответ же на этот животрепещущий вопрос следовало поискать в черной клеенчатой тетради.

8

…

Я взбегаю по крутой деревянной лестнице. Ступеньки стонут и кряхтят под ногами. Я знаю, что он догонит меня, но все равно на всякий случай перевешиваюсь через перила и кричу вниз:

— Не поймаешь!

Проскакиваю площадку второго этажа и несусь выше, на чердак. Влетаю в низкую комнатушку под крышей с покатым дощатым потолком. Старая скрипучая дверь захлопывается за мной. Я стою посреди комнаты, жадно вдыхая пряный запах слежавшейся соломы, сердце подпрыгивает от быстрого бега. За маленьким низким оконцем шуршат капли дождя.

Дверь снова хлопает. Я слышу его прерывистое дыхание, стою все так же, не оборачиваясь, не сводя глаз со стекающей по ветвистой трещине на стекле капле воды. Он приближается бесшумно, как опытный хищник, и я вздрагиваю, почувствовав прикосновение его губ к шее. Руки его стаскивают с меня через голову колючий свитер, я подчиняюсь его движениям, как тряпичная кукла. У меня нет больше своей воли, я хочу делать лишь то, что велит мне он.

Он целует между лопаток. Лицо влажное от дождя, ресницы трепещут на моей коже. Потом разворачивает меня к себе, приникает к губам, и в животе у меня вспыхивает пламя. Мне кажется, что от наших прижатых друг к другу тел сейчас посыплются искры и загорится солома на полу. Пальцы мои, выпачканные в золе, оставляют темные следы на его коже, будто нас и в самом деле опалило огнем, и у губ его горьковатый дымный привкус.

Колени мои дрожат, и он осторожно опускает меня прямо на пол. Сухие травинки щекочут спину. На секунду мне становится холодно, но вот он прижимается ко мне, снова обжигая. Я больше не знаю, где я и где он. Я чувствую, как исчезает, испаряется моя душа, и словно со стороны слышу собственный хриплый крик.

Потом мы лежим, сраженные, остывающие, медленно возвращающиеся в себя. Дождь кончился, и в окно бьет солнечный луч, дробясь в мокром стекле на тысячи радужных осколков. Я закидываю руки за голову и потягиваюсь, учась снова, клетка за клеткой, ощущать собственное тело.

— Стой! — вдруг говорит он. — Не двигайся!

И я застываю на полу. Он торопливыми судорожными движениями нашаривает джинсы, достает из кармана огрызок карандаша, отдирает от покрывающих стены выцветших обоев неровный кусок и принимается рисовать, изредка быстро поглядывая на меня из-под упавших на лоб спутанных влажных волос. В серьезных прищуренных глазах его солнце зажигает изумрудные искры, сильные умелые пальцы скользят по бумаге. Я смотрю на него из-под полуопущенных ресниц. Я еще не знаю, что когда-нибудь буду исступленно ненавидеть это прекрасное точеное лицо греческого бога и больше всего на свете захочу уничтожить его, стереть навсегда из своей памяти.

— Светка, давай еще разок для верности! — попросила Тата и опустила руки на клавиши пианино.

— Нет! Не могу больше. Надоело!

Семнадцатилетняя Света повалилась в кресло, закинула ноги на подлокотник и принялась смотреть в потолок. Тата неодобрительно покачала головой. В их отношениях давно уже выработались неизменные роли: Тата — серьезная рассудительная наставница, Светлана — очаровательная взбалмошная сумасбродка. За многолетнюю дружбу эти роли так закрепились за ними, что сейчас стало уже непонятно, так ли уж нужна постоянная опека легкомысленной Свете и действительно ли Тата такая обязательная и ответственная, или девушки просто продолжают по инерции двигаться в заданном раз и навсегда направлении.

Теперь, когда Светлане в самое ближайшее время предстояли вступительные экзамены на вокальное отделение консерватории, Тату приставили к ней заботливые родители в качестве стража-репетитора. В ее задачи входило следить, чтобы абитуриентка не удрала гулять и не слонялась целыми днями без дела, а занималась и занималась. Ирония ситуации заключалась в том, что Светка, бессменная участница всех школьных концертов, лауреатка многочисленных детских конкурсов, ни капли не боялась предстоящих экзаменов и готовиться не желала. В совместных занятиях была скорее заинтересована Тата, собиравшаяся попытать счастья в консерватории уже в третий раз. Бог весть отчего она, обладавшая не слишком сильным, хотя чистым и приятным голосом, решила тоже идти на вокал. Должно быть, вслед за Светкой, которая с самого детства иной карьеры для себя и не мыслила, заразив этой мечтой и неизменную строгую подругу-дуэнью.

* * *

— Удивляюсь я тебе, — вздохнула Тата. — Вступительные экзамены в консерваторию через три недели, а ты…

— Да брось ты напрягаться. Поступим мы! А если ты опять провалишься, так папа поговорит с этим старым хрычом, который там главный в комиссии.

— Ну, не знаю, — возразила Тата. — Хорошо бы, конечно. Ну, ты все-таки помоги мне, давай вместе, у меня с тобой лучше получается.

Она по-дирижерски плавно взмахнула руками. Светка быстро выпрямилась в кресле и стрельнула хитрыми глазами на подругу.

— Ладно-ладно, позанимаемся еще часок. Только если ты для меня кое-что сделаешь!

— Ишь чего захотела, — взъерепенилась Тата. — Откуда я знаю, чего ты попросишь?

— Ладно, — с деланым равнодушием заявила Светлана, вальяжно откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

Методы воздействия на подругу она за эти десять лет выучила назубок. Тата действительно недолго выдерживала характер и вскоре бросила играть и повернулась к Свете:

— Ну говори давай, что ты там еще замыслила.

Светлана торжествующе хихикнула, подскочила к подруге, присела на корточки и, ласкаясь, как озорной котенок, положила той на колени свою встрепанную голову.

— Попроси у папы ключи от дачи на выходные. Скажи, что мы поедем втроем — я, ты и твой жених.

— Жених? — изумилась Тата. — Что еще за жених?

— Ну как будто бы твой жених… А на самом деле, это будет Женя — помнишь, тот парень, с которым мы на пароходике познакомились? Папа никогда в жизни не разрешит, если я скажу, что это мой знакомый. А тебе он позволит, он говорит, тебе можно доверять. К тому же тебе ведь уже девятнадцать, у тебя может и правда быть жених.

— Чего удумала! — нахмурилась Тата. — Не стану я отцу твоему врать, он меня вмиг раскусит. Да и потом… Неизвестно еще, что это за Женя. Он там дом обчистит, а мне потом отвечать.

— Таточка, миленькая, хорошенькая, — скороговоркой зачастила Света. — Ну пожа-а-алуйста. Он не неизвестно какой Женя, он умный очень и талантливый. Знаешь, как он рисует? Я попрошу, он твой портрет напишет, сама убедишься! Ну поговори с папой, что тебе, жалко?

— И не проси! — отрезала Тата.

* * *

Через два часа Тата и Женя уже стояли навытяжку перед отставным генералом Полетаевым. Седовласый воин, добродушно сощурившись, изучал их цепкими хитрыми глазами:

— На дачу, значит, собрались, голуби? Ну что ж, дело молодое, — он гоготнул басом. — А ты, выходит, Таткин жених будешь?

Он пристально уставился на Женю. Высокий темноволосый парень, поборов смущение, заученным жестом положил руку девушке на талию и отрапортовал:

— Так точно.

— «Так точно», — беззлобно передразнил Полетаев. — Сразу видно, не служил. Ты смотри мне, друг сердечный, Татку не обижай, она у нас как родная в семье.

— Буду стараться, товарищ генерал, — комично вытянулся Женя.

Полетаев тяжело поднялся из-за стола, отпер секретер и, достав оттуда связку ключей, протянул ее Тате.

— Что ж, поезжайте, голуби, поезжайте. Да не больно там милуйтесь. За Светкой присматривать не забывайте, чтоб без вашего глаза никуда.

— Ну что вы, Алексей Степанович, — заверила раскрасневшаяся Тата. — Я с нее глаз не спущу, вы же меня знаете.

— Знаю, знаю, — улыбаясь, похлопал ее по плечу Полетаев. — С тобой хоть в разведку. Ну, летите, голуби, пока я не передумал.

Тата и Женя поспешно выскочили из кабинета. Едва дверь за ними захлопнулась, Женя снял руку с Татиной талии, пробормотав:

— Извини, это я для достоверности.

— Я поняла, — как-то слишком уж ядовито отозвалась девушка.

В коридоре, чуть не подпрыгивая от нетерпения, ждала Светка.

— Ну что? Что? — накинулась она на них. — Разрешил?

— Разрешил-разрешил, — сдержанно кивнула Тата.

Ей вся эта афера решительно не нравилась. Светка пискнула от восторга и, порывисто обняв подругу, чмокнула ее в щеку.

— Вот чумовая, — невольно расплываясь в улыбке, протянула Тата.

— Значит, едем? — спросил Женя.

— Едем! — со счастливой улыбкой кивнула Светка.

Женя, поймав ее руку, быстро сжал тонкие белые пальцы девушки. Та, вспыхнув, спрятала глаза.

* * *

Костер развели в глубине участка. Дров натаскали из соседнего леса. Тата умело нанизывала мясо на шампуры, заворачивала в фольгу картофелины. Женя возился с бутылками. А Светка, сидя на бревне, плела венок из собранных у леса цветов — васильков, ромашек, диких гвоздик. За толстыми корявыми яблоневыми стволами желтел небольшой двухэтажный домик с островерхой крышей.

— Этот дом еще мой дед строил, — сообщила Светка Жене. — Это тебе не какой-нибудь дачный домик, там и погреб есть, и печка. Отцу уже сколько раз в минобороне предлагали участок дать в закрытом поселке. Там и охрана, и чистота, и чужих нет…

— Новобранцы траву в зеленый цвет красят, — хохотнул Женя.

— Во-во, — обрадованно подтвердила Светка. — Но папахен ни в какую. Я здесь вырос — и все.

— А зря, между прочим, — покачала головой Тата. — Построили бы приличную дачу, а эту рухлядь продали. Кому она нужна?

— Не знаю… — протянула Светлана. — Наверно, никому. Только он, представь себе, здесь ходить учился, на этих вот дорожках. Да и я тоже…

Женя откупорил бутылку «Хванчкары», разлил вино по жестяным кружкам, скомандовал:

— Ну, барышни, за наше счастливое знакомство?

Кружки сшиблись, звякнули над костром, несколько багровых капель пролилось в огонь. Оранжевое пламя зашипело и вспыхнуло еще ярче.

— А вот на Севере знаете какой напиток пьют? Ломовуху! — объявил Женя.

— Как это? — Светкины щеки раскраснелись от вина, в темных глазах запрыгали озорные отблески пламени.

— А очень просто. Берут жидкость от насекомых и на морозе льют на железный лом. А снизу подставляют стакан. И вот вся химия к металлу примерзает, а вниз капает чистый спирт, — со смехом объяснил Женя.

Светка захохотала, а Тата подозрительно сощурилась:

— Хм… А ты откуда знаешь?

— Думаешь, привели в родное гнездо беглого уголовника? — рассмеялся Женя. — Не, я просто как-то пару лет назад рабочим в геологической партии был. Я тогда школу только закончил, предки доставали страшно — сиди учись, никуда не поступишь. Ну, я и завербовался.

— И что? Понравилось? — хмыкнула Тата.

— Еще бы! Впечатлений столько. Два альбома изрисовал. А потом вернулся — и сразу в Суриковское поступил.

— Вот видишь? — обернулась к подруге Светка. — Будешь меня сильно с поступлением доставать, я тоже сбегу!

— Угум, давай, — кивнула Тата. — Рабочим на Север. Тебе там самое место, заждались уже, поди.

Представить себе своенравную, избалованную, грациозную Светку где-то на Севере в рабочем бушлате было настолько немыслимо, что вся компания разразилась дружным хохотом.

Потом еще пили вино, ели печеную картошку, обжигаясь, пачкая пальцы в золе, болтали чепуху и смеялись. Светка совсем разошлась — вскочив на громадный пень, оставшийся в саду после того, как несколько лет назад молния расколола вековой дуб, пела арию Кармен, притоптывая ногами и щелкая в воздухе пальцами, как кастаньетами. Женя не мог глаз отвести от тонкой гибкой фигурки в коротком оранжевом платье. Тата ревниво пожирала подругу глазами: до чего хороша, чертовка, — быстрая, легкая, сама словно язык пламени. И как это ей удается, уж до чего Тата старается — и диетами себя изводит, и платья ее донашивает, а все равно дотянуть до Светы не может. И, пряча восхищенный взгляд, она неодобрительно качала головой:

— Ты шею себе свернешь. Женя, не вздумай ей наливать больше!

Не заметили, как из-за леса наползла на бледно-голубое июньское небо разбухшая черная, с сиреневым отливом туча. Первые тяжелые капли ударили по жестяной крыше дома, и Тата, охнув, принялась собирать разложенные на садовом столе продукты — нарезанные огурцы, помидоры, миску с пожаренным шашлыком. А Светка, расшалившись, сорвала с ветки дерева темно-синий Женин свитер и, крикнув на бегу: «Не поймаешь!», понеслась в дом, на ходу натягивая свитер через голову. Женя бросился за ней, и Тата осталась одна под начинающимся дождем…

* * *

— Пить хочу. Принеси, а? — попросила Света, не разжимая век.

Натянув джинсы, Женька пошел к двери. Наклонил голову, проходя под низкой притолокой, спустился по лестнице. Каждая ступенька отчаянно визжала под его поступью. Солнце уже зашло, в доме стало темно, и Женька двигался почти на ощупь. Наткнулся на что-то, чертыхнулся, зазвенело цинковое ведро.

— Вода на столе, в графине, — сказал откуда-то из темноты спокойный голос.

Женя вздрогнул, зажег спичку. По комнате заметались дрожащие тени, он увидел Тату, сидевшую у окна, на тахте, сгорбившись, притянув колени к подбородку. Лицо ее казалось чуть припухшим, ничего не выражающим, словно она только что проснулась, однако в глазах, цепких, безжалостных, сна не было. Ему сделалось не по себе под этим буравящим взглядом. Спичка обожгла пальцы, Женя выронил ее, и снова воцарилась темнота.

— Откуда ты знаешь, что я за водой? — спросил он.

Тата тихо рассмеялась, невидимая.

— Господи, да я все про нее знаю. Всю ее жизнь. И никогда не позволю, чтобы с ней что-нибудь случилось без моего ведома. Учти это.

— Ты при ней за няньку, что ли? — едко пошутил Женя.

— Может быть, — коротко отозвалась Тата. — А может, это она при мне. Это смотря с какой стороны посмотреть.

Женя передернул плечами. Жутковато было почему-то стоять тут, в темноте, и разгадывать загадки этого немногословного, на кого-то обиженного сфинкса. Он нащупал на столе графин, плеснул воды в стакан.

— Она что же, и попрощаться перед сном не спустится? — обиженно прогудела Тата.

— Она спит уже, — буркнул Женя. — Спокойной ночи. — И заспешил вверх по лестнице.

* * *

Светка все так же ничком лежала на соломе, укрытая его свитером. Он опустился на колени, оттянул колючую вязаную ткань и прижался губами к ее шее под темными, пахнущими цветами и дождем волосами.

— Я люблю тебя, — прошептал он еле слышно, куда-то ей в спину между лопаток, думая, что она спит.

Светка быстро повернула голову, и на Женю уставились упрямые смеющиеся глаза.

— Ой-ой-ой, когда же это ты успел?

— А на это много времени не надо. Я только тебя увидел и сразу все понял. Не веришь?

Женька откинулся на спину, поглядел на нее в упор. Светлана подалась к нему и быстро шепнула, зарываясь лицом в его волосы:

— Верю. Знаешь, почему верю? Потому что я тоже. — Она вдруг отстранилась и пристально посмотрела на него: — Мы ведь никогда не расстанемся, правда?

Он обхватил крепкими сильными руками ее плечи.

— А зачем нам расставаться?

— Ну, знаешь, как бывает? Люди любят друг друга, а потом случается какая-нибудь чепуха, они начинают ссориться, ругаться, расставаться и даже не помнят, что началось-то все из-за чепухи.

Лицо ее сделалось уморительно серьезным, глаза озабоченно блестели в темноте. И Жене она вдруг показалась совсем еще ребенком, маленькой девочкой, только играющей во взрослую жизнь. Он улыбнулся и крепче прижал ее к себе.

— Мы же с тобой не всякие там дураки, верно? Так что с нами ничего такого просто не может случиться, успокойся.

Он прижался к ней, уютно устраиваясь на ее теплом плече, и она, обнимая его, прошептала:

— И все-таки давай пообещаем, что чего бы там ни случилось, мы всегда будем помнить, как нам сегодня было хорошо, ладно?

— Ладно, — кивнул он, закрывая глаза.

— Если вдруг мы поссоримся. Или если ты на меня за что-нибудь обидишься. Или подумаешь, что я тебя разлюбила, ты мне просто скажи: двадцать девятое июня — и все тут же вернется, станет как надо. Хорошо? Обещаешь?

— Хорошо, — пообещал он, засыпая.

9

В дверь каюты коротко постучали. Я сдвинула с коленей стопку старых журналов, которые тщательно изучала на предмет выписки очередных дифирамбов талантам нашей прекрасной леди, спрыгнула на пол и открыла. На пороге стоял сосед Евгений.

Весь какой-то дерганый, нервный — видно, крепко его приложила нежданная встреча с прошлым. Глаза, коньячного цвета, в мелких изумрудных искрах настороженно уставились на меня. Он судорожно потер ладони, скрестил длинные чуткие пальцы и выговорил неуверенно:

— Добрый день, Алена. Вас ведь Алена зовут, я не ошибся?

— Не ошиблись, — я склонила голову к плечу, выжидательно уставившись на него.

— А я Меркулов, Евгений Владимирович, — представился он.

Я молчала, пытаясь угадать, зачем пожаловал этот побитый молью принц. Меркулов же тем временем прошелся по каюте — впрочем, в моем пенале особенно негде расхаживать, так что он просто сделал несколько шагов и тут же обернулся.

— Алена, скажите, пожалуйста, — сбивчиво начал он и вдруг заглянул мне в глаза с какой-то отчаянной решимостью. — Вы ведь солгали, правда? Эта женщина… та, у который вы работаете… она ведь никакая не итальянка. Она русская, эмигрантка из бывшего Союза, и зовут ее Светлана, так?

— Почему вы так решили? — неопределенно дернула плечом я.

— Бросьте, Алена, я узнал ее, — отмел мои возможные возражения Меркулов. — Дело в том, что она… Одним словом, эта женщина была когда-то моей женой.

Это его сообщение изумило меня не так сильно, как он, вероятно, рассчитывал. Действительно, где она — всемирно известная оперная дива — и где он — какой-то, судя по злобному клекоту его нынешней супруги, неудачливый рисовальщик. Однако, почитывая на ночь старую тетрадку в клеенчатом переплете, я успела уже кое в чем разобраться.

— Я понимаю, я, наверно, ставлю вас в неловкое положение. Наверняка она просила не раскрывать ее, и вы, как личный секретарь… Но сами посудите, не мог же я не узнать женщину, с которой прожил когда-то почти десять лет, — продолжал он.

Я хмыкнула:

— Даже если и так, что это меняет? Ведь, как я понимаю, с тех пор прошло двадцать лет…

— Восемнадцать, — поправил он.

— Ну восемнадцать, — согласилась я. — Все равно целая жизнь. Мало ли, кто на ком был женат в прошлом? Разошлись — значит, имелись на то причины. Зачем старое ворошить? И чего вы, собственно, от меня хотите?

— Чего я хочу? — невесело усмехнулся он. — Я этого и сам еще не понял. Я уже немолодой и, как это говорится, глубоко женатый человек. Да и у нее совсем другая жизнь. И мы чужие друг другу люди. Вот только… не могу же я сделать вид, что совсем ее не узнал…

Сразу видно, что Меркулов — типичный неудачник, никогда ни в чем не уверенный, сомневающийся в каждом слове. Знаю я такой типаж — вечно колеблются, изводят всех вокруг своей безвольностью и бесхребетностью, втайне же мнят себя интеллигентами с тонкой душевной организацией и считают, что первый долг близких — обустроить им жизнь, которой они достойны. Господи, для чего ему встречаться со Стефанией? Он что же, и в самом деле думает, что такая женщина может обратить на него внимание? Даже если когда-то она по глупости — а иначе и объяснить нельзя — была его женой? И все-таки — вон как зацепила ее вчерашняя встреча. Неужели сильную и самодостаточную леди угораздило всерьез вляпаться в чувства к этому полумужчине? Если это так, железобетонная Стефания заслуживает моего искреннего сочувствия.

Он присел на край спальной полки, снова нервно потер сухие ладони и заговорил негромко, словно обращаясь не ко мне, а к кому-то другому, невидимому, скрытому.

— Целая жизнь, вы говорите. Это для вас, а для меня все было как будто вчера, и в то же время… Понимаете, время — оно ведь движется не линейно. За несколько ярких насыщенных дней можно пережить столько, что воспоминаний хватит надолго, а потом раз — и провал длиной в двадцать ничем не заполненных лет…

Он помолчал, разглядывая узор дешевого линолеума на полу. На двоих в каюте места явно не хватало, колени Евгения почти перегородили проход, и мне оставалось лишь скорчиться на откидном сиденье у узкого столика. Незваного гостя же, кажется, вовсе не смущала теснота и духота пенала, лирическое отступление продолжалось.

— Бывает, что вот такая случайная встреча заставляет остановиться, оглянуться и осознать, как далеко все ушло. Как изменился ты сам. Не то чтобы предал идеалы юности — я всех этих пафосных слов не терплю, — а как-то растерял, глупо растратил непонятно на что. Ведь было же когда-то огромное желание жить, работать, творить, любить, наконец. А с годами навалилась какая-то странная апатия, и все стало безразлично. И вдруг эта встреча — как вспышка, как будто сама судьба решила наконец напомнить тебе, каким ты был…

Он помолчал и поднял на меня глаза:

— Алена, вы извините, я все это вам говорю не потому, что пытаюсь найти в вас бесплатного психоаналитика. Нет… Просто хочу, чтоб вы поняли: мне необходимо видеть ее. Поняли и помогли мне!

Он улыбнулся какой-то растерянной кривоватой улыбкой, отчего лицо его сделалось моложе, стало почти юным, и на минуту показалось, что это не наполовину седой, потрепанный жизнью дядька сидит передо мной, а мальчишка вроде Эда, смущенный, сбитый с толку первым острым переживанием. Может, поэтому я прониклась к нему пониманием и сочувствием.

— Ну хорошо, чего вы от меня хотите? — сдалась я.

— Помогите мне еще раз встретиться с ней! — горячо попросил он. — Я мог бы выследить ее, явиться прямо в каюту, но… Я не хочу смущать ее, ставить в неловкое положение. Я ведь не знаю даже, одна она или с кем-то, замужем или свободна. И не хочу быть навязчивым. Мне бы встретиться с ней где-нибудь на нейтральной территории. Просто поговорить, узнать, как она живет, ничего больше…

Я задумалась. Честно признаться, ни одна из пассий Евгения симпатии у меня не вызывала, что скандальная хабалка-жена, что надутая синьора-примадонна. Играть в пользу одной из них мне не было никакого резона. С другой стороны, если у Стефании завяжется какая-нибудь канитель с бывшим мужем, возможно, она выкинет из головы мысли о немедленном возвращении обратно в Италию, да и за сыном, наверно, станет следить не так пристально… Черт с ними, придется взять на себя роль сводницы.

— Ладно, — кивнула я Евгению. — Предлагайте место. Я, так уж и быть, приведу ее туда, как будто случайно. Но дальше на меня не рассчитывайте, разбирайтесь сами. Идет?

— Идет! — согласился он, обрадованный. — Спасибо вам, Алена!

— Спасибо не булькает, — отшутилась я.

Твое счастье, неистовый влюбленный, что у меня нашелся в этой истории собственный интерес, иначе все прочувствованные речи остались бы без ответа.

* * *

— Я хотела вас спросить по поводу «Аиды». Это же 86-й год, да? А кто был режиссером-постановщиком?

Мы со Стефанией чинно прогуливались по палубе, обсуждая детали будущей книги. «Михаил Лермонтов» дремал у пристани, с палубы хорошо просматривалось выцветшее бледно-зеленоватое здание речного вокзала. Под дощатым навесом теснились продавцы сувениров, из буфета тянуло пережаренным маслом. Чуть дальше к реке лесенкой спускались каменные постройки. Сквозь зелень проглядывали сверкающие золотом купола церкви, тянулась к небу узкая колоколенка. По причалу лениво бродила унылая тетка в стоптанных туфлях, выкрикивая в мегафон предложения посетить обзорную экскурсию по жемчужине Золотого кольца городу Плесу с заездом в Дом-музей Левитана.

По трапу лениво сходили особо любознательные пассажиры теплохода. Стюард вежливо раскланялся с женой и дочерью владельца казино Тихорецкого. С первого взгляда казалось, что дамы примерно одного возраста — обе длинноногие, высушенные в солярии, пухлогубые блондинки, и, лишь приглядевшись, можно было понять, что милая мордашка дочери досталась ей от природы, в то время как мать отвалила за свою немалые деньги лучшему пластическому хирургу Москвы. Стюард напомнил пассажиркам, что отплытие состоится через два часа, и те, пересмеиваясь, проследовали на пристань. За ними вальяжной походкой спустился Черкасов — завидев его, я резво отпрыгнула от перил, чтобы настойчивый поклонник меня не заметил, — затем трап опустел.

Сегодня мадам выглядела не такой взбаламученной. Должно быть, уже переварила столкновение с прошлым, свыклась с мыслью, что оказалась, в прямом смысле слова, в одной лодке с бывшим мужем и его новой женой. Только вот на голову для чего-то накрутила шелковый шарф, а глаза снова спрятала за огромными темными очками.

Я, проявляя чудеса красноречия, живописала посетившие меня идеи по поводу книги и, идя на шаг впереди, ловко вела внимавшую мне примадонну к цели. Гаммельнский крысолов, да и только! Мы миновали бар, где по вечерам отплясывали лихие пассажиры, видеосалон — судя по звукам, доносившимся из-за двери, там крутили какую-то муть с мордобоем и стрельбой, и вырулили на лестницу, ведущую вниз, к расположенному прямо на борту теплохода тренажерному залу, оборудованному по последнему слову техники.

Стефания ступила на лестницу и, как нарочно, поскользнулась. Тонкий каблук чиркнул по узкой ступеньке и провалился в пустоту. Взмахнув руками, моя собеседница полетела вниз. Я не успела даже охнуть, не то что подать ей руку.

Падая, благообразная дама выругалась от неожиданности, громко, по-русски, пытаясь поймать в падении слетевшие с носа очки. Но ловкости не хватило, трехсотдолларовый «Диор» с печальным треском шваркнулся о кафельный пол. Самой же Стефании повезло больше — ее подхватили мужские сильные руки. Женщина машинально вцепилась в твердые мускулы плеч удержавшего ее человека, перевела дыхание, подняла голову и встретилась взглядом со знакомыми коньячными, в зеленоватых искрах глазами.

— Значит, это все-таки ты, — тихо произнес Евгений, не разжимая рук.

Я же на этой радужной ноте предпочла по-быстрому отчалить и заняться собственными делами.

10

Я взбежала по лестнице — прямо-таки воплощенный порыв и страсть! — и забарабанила кулаком в дверь люкса. Эд отворил, за его спиной с телеэкрана лихо отбивался от банды негодяев безоружный Брюс Уиллис. Видимо, в каюте открыто было окно, потому что, едва он распахнул дверь, нас чуть не сбило с ног порывом свежего, пахнущего водой и майской зеленью ветра. Ополоумевшее весеннее солнце ввалилось в каюту, а вслед за солнцем вошла я в растянутой белой футболке с полустершейся Мадонной.

И уже через мгновение я оказалась прижата к обитой чем-то пурпурным стене гостиной и Эд сжимал горячими ладонями мое лицо. Бог знает что делалось со мной, когда до меня дотрагивался этот парень, он целовал меня, и я припадала к его губам, как к источнику, будто мучимая жаждой, пила и не могла напиться — не отрываясь, не открывая глаз, растворяясь в каждом прикосновении. Его ладони проникли под футболку, и я дернулась, словно от электрического разряда. Он оторвался от моих губ, перевел дыхание, и я, обессиленная, прислонилась лбом к его плечу.

Эд настороженно покосился на дверь номера, и я быстро качнула головой:

— Не волнуйся! Твоя мать сейчас занята и не заявится в ближайшие пару часов.

Легкая тень набежала на его сияющее лицо. Брови сдвинулись над переносицей.

— Мне все равно, пускай приходит. Я не позволю ей вмешиваться в мою жизнь. Мы просто поставим ее перед фактом, и все. Ей придется смириться!

— Э, нет, — я яростно замотала головой. — Вот этого делать совершенно не нужно. Что-то мне кажется, если ты поставишь ее перед фактом, она в ответ тоже поставит тебя перед фактом — собирай вещички, сынок, мы возвращаемся домой. А я отправлюсь прямиком в Москву. Наоборот, ты должен изо всех сил делать вид, что и думать обо мне забыл. Это усыпит ее бдительность, и мы сможем встречаться тайком.

— Значит, врать маме? — нахмурился Эд. — Нет, я не могу… это унизительно как-то… Должна же она понять, что я — взрослый мужчина и она не может вечно командовать, что мне делать.

— Ничего она не поймет, — уверенно заявила я. — Только еще больше взбеленится. Но если ты хочешь рискнуть — пожалуйста. Не плачь потом, когда она впихнет тебя в ближайший самолет до Рима.

— Что же мы будем делать? — растерянно спросил мой бесхитростный мальчик.

Я наклонила голову к нему так, что лбы наши столкнулись, а глаза оказались совсем рядом, почти соприкасаясь ресницами, и сказала шепотом:

— Полагаю то, за что бы она нас точно не похвалила.

Он секунду помолчал, обдумывая смысл моего ответа, потом глаза его потемнели, зрачки расширились, и, не думая больше ни о чем, не говоря ни слова, он привлек меня к себе, жадно ища губами губы. Руки его, еще секунду назад скованные волнением, сделались вдруг смелыми и ловкими, скользнули по спине, лаская кончиками пальцев каждый выступающий позвонок. Он подхватил меня на руки, стиснул горячей ладонью под коленками и ринулся в свою комнату, с размаху стукнувшись плечом о дверной косяк. Там опустил меня на пол, стянул майку через голову, ткнулся лицом в грудь. Я извивалась змеей, освобождаясь от тесных джинсовых шорт. И наконец наши тела, ничем больше не стесненные, прижались друг к другу, сплелись живыми гибкими путами. Я всей кожей ощущала его мучительную, пронизывающую нежность. Окружающий мир подернулся туманом, мы больше не различали его очертаний, чувствуя лишь властное горячее биение жизни в наших лихорадочно пылающих телах.

* * *

После лежали опустошенные, измотанные этой ослепительной вспышкой. Его кудлатая голова покоилась на моем плече, лицом он уткнулся куда-то под ключицу. Потом вдруг заворочался, приподнялся, посмотрел на меня задумчиво.

«Сейчас начнется!» — подумала я. Этот любимый допрос всех допущенных к телу. «А сколько их было до меня? А почему? А как? А ты их любила?» И что мне ему отвечать? «Милый, ты у меня первый и единственный»? Или неутешительную правду? Про страшную любовь на первом курсе, закончившуюся страшным же обломом? Про несколько скоротечных студенческих романов? И одного очень перспективного жениха с московской пропиской и новой «девяткой» в анамнезе, который все разливался соловьем и сулил золотые горы, пока не встретился мне на пороге женской консультации с глубоко беременной женой?

Я еще не успела выбрать правильный вариант ответа, как Эд вдруг выпалил:

— Выходи за меня замуж!

Я прямо-таки поперхнулась от неожиданности и выговорила с трудом:

— Эд, милый, если ты думаешь, что теперь, как честный человек…

— Ничего я не думаю! — оборвал меня он. — Просто я тебя люблю!

Ох, господи, что же ты творишь, зеленоглазый мальчишка с влажными от пота, прилипшими к вискам медными вихрами? Вот теперь держись, Алена, держись изо всех сил! Иначе вся твоя выучка, вся школа жизни, по скользким ступеням которой проволокла тебя мордой безжалостная судьба, все те преподанные ею познавательные уроки, к двадцати двум годам сотворившие из восторженной любопытной провинциалки циничную и расчетливую стерву, — все это полетит к чертям. А ты расплывешься сопливой сентиментальной лужицей. Мальчик мой, мой золотой, наивный, ласковый мальчик! За что же ты свалился такой мне на голову?

— Я люблю тебя, — уверенно повторил он, заглядывая мне прямо в глаза. И я, вывернувшись из-под его руки, приподнялась на локте, уткнулась лицом в его теплую загорелую спину и прошептала чуть слышно, как будто бы втайне от самой себя:

— Я, кажется, тоже…

* * *

— Значит, все-таки ты… — медленно повторил Евгений, словно силясь уяснить, уложить в голове немыслимый факт.

Что они сказали друг другу? Как она выдержала его первый пристальный взгляд? Этого я не знаю… Однако же встреча их видится мне с чрезвычайной яркостью, словно заснятая на пленку невидимым оператором. Кого за это благодарить — свою ли неуемную фантазию, теперь уже превращенную моей железной рукой в источник дохода, то ли отдельные, случайно оброненные ЕЮ слова, обрывки воспоминаний, которыми она начала вдруг делиться под старость. Как бы там ни было, а думая о том дне, я словно чувствую горячие пятна солнца на лице, слышу тихий шепот плещущейся за кормой волны, вижу перед собой узкое бледное лицо ее бывшего мужа с высокими резкими скулами и морщинкой слева у самых губ, вижу, как он в растерянности проводит ладонью по седоватым волосам на затылке…

Стефания молча смотрела на него, полуприкрыв глаза, и вдруг, сжав зубы, коротко и хлестко ударила его по лицу и кивнула:

— Я.

Евгений отпрянул, машинально схватился рукой за мгновенно заалевшую щеку, спросил:

— Ты что?

— Да так… — сухо усмехнулась она. — Пятнадцать лет об этом думала. Извини.

Он перевел дух, покачал головой, не в силах поверить в то, что действительно видит перед собой эту женщину. Женщину, которую когда-то он тяжело, мучительно любил, потом с той же силой ненавидел, потом, запутавшись, захлебнувшись в сумбурности собственных чувств, хотел просто вычеркнуть, выбросить из жизни, не видеть больше никогда, не думать, не вспоминать. Женщину, с которой связаны самые невозможно, головокружительно счастливые и самые темные, страшные моменты его жизни. Поверить невозможно было в то, что это она — стоит рядом, высвеченная сумасшедшим майским солнцем, прикладывает ладонь козырьком к глазам, и кровавые искры загораются в темном, оправленном серебром гранате на ее пальце.

— Теперь я вижу, что это действительно ты, — протянул он. — А сначала как-то даже не верилось.

— Я, в общем, тоже была поражена, когда тебя увидела, — величаво склонила голову к плечу она.

— Думала, призрак? Явился с того света? — съязвил он.

Теперь уже она отшатнулась, дернулась, как от удара, губы дрогнули.

Он тут же извинился:

— Прости. Неудачная шутка.

— Ну отчего же? — каким-то ледяным, мертвенным голосом произнесла она. — Очень уместная. Ты, наверно, тоже пятнадцать лет ее вынашивал? Только вот… я прекрасно знала, что ты жив. Как там это говорится? При съемках драмы ни одного кролика не пострадало.

Они помолчали. Стефания отвернулась, облокотилась на перила, уставилась вдаль, туда, где спускался по крутому берегу к воде древний красивый город. Ресницы ее дрогнули, затрепетали, она прикрыла ладонью глаза:

— Что за черт! Разбила очки, солнце так и слепит.

Что должна была чувствовать эта женщина, звезда с мировым именем, обласканная славой, избалованная деньгами и поклонниками, которой жизнь неожиданно напомнила о самом большом, самом оглушительном ее провале? Наверное, в этот миг она ощутила себя самым одиноким, самым последним существом на земле. Эти глаза — ясные, прозрачные, вспыхивающие на солнце зеленоватыми искрами, только вот отчего-то сделавшиеся за прошедшие годы усталыми, безрадостными. Каштановые волосы, волнами спускавшиеся вдоль лица, теперь подернуты сединой. А в остальном — все такой же. Как будто наваждение! Смотришь на него — и возвращаешься на двадцать лет назад, в ту далекую пору, когда была юна и беспечна, не знала ненависти и зависти, не сталкивалась с подлостью и предательством. И в ту же секунду вспоминаешь, что именно из-за него и довелось познать все эти радости жизни.

Значит, проводит заслуженный отпуск с законной женой. Почему, в самом деле, она полагала, что жизнь давно уже раскидала их в разные стороны? Держатся, значит, друг за друга, лебеди белые?

Она со всей остротой чувствовала, как сделалась вдруг несчастной, покинутой, нелюбимой. Вмиг перестали иметь значение все ее достижения — и карьера, и деньги, и поклонники. Так что же, выходит, одна-единственная коротенькая встреча с прошлым может перевернуть и обесценить все то, что по крупице создавалось годами, закружить и завертеть так, что потом по черепкам не соберешь? Как мерзко, противно осознавать, что все, что делала, чего достигла, — все это по силе ощущения не имеет ничего общего с одним-единственным взглядом на пустынном причале, и что ничего, ровным счетом ничего не можешь с этим поделать. Потому как это была любовь, и теперь твое дело — бесконечно доказывать этой потерянной любви, что ты ничем не хуже, а может, даже и лучше, что ты — талантлива, красива и необыкновенно счастлива в личной жизни.

Евгений не мог отвести глаз от тяжелого, темного и блестящего, будто лакированного узла на ее затылке. Хотелось почему-то протянуть руку и дотронуться до него кончиками пальцев, ощутить кожей глянцевитую гладкость и шелковистость ее волос. Вспомнилось, что если приподнять их, отвести в сторону, то откроется темная маленькая родинка на высокой шее, родинка, к которой так сладко прижиматься губами, вдыхая чуть горьковатый полынный запах. Он потер сухими ладонями виски, отгоняя наваждение, спросил:

— Значит, путешествуешь? Одна?

— С сыном, — не оборачиваясь, ответила Стефания.

— У тебя сын? Не знал… — протянул он.

— Откуда бы тебе знать? — Стефания судорожно сжала руки так, что на пальцах остались красные следы от колец, бросила:

— Может, обойдемся без автобиографических справок?

— О чем же нам еще говорить?

— Выходит, не о чем? — Ее сверкнувшие на солнце горячие темные глаза обожгли его. — Да, наверное, не о чем, — тут же ответила сама себе. — Ты мне тогда еще все сказал. Как это ты меня назвал? Ах да, «злая, двуличная сука»!

— Еще и злопамятная… — неловко попробовал отшутиться он, чувствуя, как в горле едко щиплет, словно свежий речной воздух неожиданно наполнился густым дымом.

— Никогда не жаловалась на память.

Что ж, кажется, вот сейчас самое время извиниться и уйти. Она ясно дала понять, что его общество ей неприятно. Да и на что, собственно, он рассчитывал? На то, что прошлое быльем поросло, осталась лишь — как это пишут в женских романах? — щемящая светлая грусть, ни к чему не обязывающая ностальгия? Что они мирно побеседуют, словно на встрече одноклассников, и разойдутся? Глупо. Смешно. Такое не забывается.

Ладно, сейчас он распрощается и уйдет. Вот сейчас. Только выждет минут пять, чтобы это не выглядело пошлой демонстрацией.

Она продолжала смотреть куда-то в сторону, и Евгений, бросая короткие, осторожные взгляды, незаметно разглядывал ее. Она изменилась, сильно изменилась за прошедшие годы. Но… как-то странно. Лицо совсем не постарело, кожа оставалась гладкой, светлой, разве что в уголках глаз спряталось несколько едва заметных лучиков. Глаза были все те же — живые, быстрые, горячие, губы свежие и полные. И все-таки что-то неуловимо изменилось во всем ее облике, изменилось настолько, что при первой встрече он не сразу ее узнал. Что же это такое, что так сильно повлияло на облик этой женщины? Как ни старался, он не мог уловить этой перемены.

Евгений опустил взгляд. По трапу быстро поднимались, переругиваясь, мать и дочь Тихорецкие.

— Я тебе говорила, нечего там делать, — визгливо верещала дочь. — Экскурсия, экскурсия… Я из-за тебя каблук сломала. А это, между прочим, «Джимми Шу»!

— Из-за меня? Я не виновата, что ты на каблуках ходить не умеешь, кобыла кривоногая, — не отставала мать.

Евгений усмехнулся, сдержанно улыбнулась и Стефания. И тогда он понял, понял, что так удивительно переменилось в ней, — исчезла постоянно бушевавшая в ней немедленная готовность смеяться. Тогда, раньше, она будто бы искрилась смехом, он кипел в ее темных глазах, прыгал в уголках губ. В разгар самого серьезного спора, самой острой ссоры она могла вдруг повалиться на стул, откинуть голову и расхохотаться, до слез, до боли в животе. И смеялась так звонко и заразительно, что у него уже не получалось больше сердиться. Теперь же этот таившийся внутри, готовый в любую минуту взорваться смех исчез, и, несмотря на улыбку, временами мелькавшую на ее губах, глаза оставались холодными и равнодушными.

* * *

— Как удивительно все-таки, что мы оказались на одном корабле, — произнес Евгений, глядя на ее качающееся и дробящееся отражение в воде, словно в нем пытаясь увидеть ее той, прежней, такой близкой и знакомой ему.

— Да, судьба иногда проявляет странное чувство юмора, — усмехнулась она. — Но ты не напрягайся, я собираюсь сойти на следующей остановке.

— Почему? — судорожно сглотнув, спросил он.

— А ты не понимаешь? — вскинула брови она. — Или думаешь, нам удастся выжить здесь втроем?

Наверно, это лучший вариант, понимал Евгений. Что бы там ни было у них в прошлом, какая бы смутная тоска ни поднималась из самых глубин его существа, когда он видел ее, теперь они почти чужие друг другу люди. Он женат, и подумать страшно, как отреагирует Наталья, если узнает, что Светлана здесь, на корабле, что они виделись и разговаривали. Его и без того не самому счастливому браку ни к чему лишние потрясения. Ради жены, издерганной, измотанной работой, нервной женщины, для которой он оказался не лучшей поддержкой в жизни, он не должен больше искать встреч со Светланой. Ради Наташи, да и ради самого себя.

Да, это лучше всего, пусть сойдет и сядет на другой пароход. И спокойствие и благодать снова воцарятся в его жизни. В его унылой, затхлой, опостылевшей жизни…

Евгений протянул руку, осторожно дотронулся до ее волос, ощутив подушечками пальцев прохладную гладкость, и прошептал хрипло:

— Не надо! Останься здесь, пожалуйста!

Она вздрогнула, отшатнулась от его прикосновения, словно обожглась. Он отдернул руку, недоумевая, что это на него нашло. Ведь простой здравый смысл требует от него не приближаться к ней, не ворошить прошлое. Кто знает, каких чудовищных призраков можно разбудить. Так что за немыслимая сила тянет его к этой темноглазой женщине, сгибая волю и заставляя произносить слова, о которых потом придется пожалеть?

— Остаться? — переспросила она.

Но переспросила не удивленно, а как-то обреченно, словно заранее знала, что он ее об этом попросит, знала и чувствовала, что не сможет отказать.

— Зачем?

— Я не знаю, — признался он. — Не знаю. Просто… мне нужно тебя видеть.

Она нервно потерла кончиками пальцев висок, коротко взглянула на него и вдруг протянула руку и легко провела ладонью по его мягким волосам и прошептала:

— Седой…

Налетевший ветер рванул с плеч ее легкий белый шарф, и сквозь терпкий аромат духов Евгений почувствовал теплый знакомый молочно-миндальный запах ее тела. Он поймал конец шарфа и осторожно вернул его на место, как бы невзначай дольше положенного задержав ладони на ее хрупких плечах. А ветер все не унимался, рвал разноцветные флажки, украшавшие прогулочную палубу, морщил ярко-голубую поверхность реки, бросал ледяные капли в лицо.

11

Сердце колотилось так сильно, что Стефания невольно отстранилась, словно боясь, что Евгений расслышит его частые глухие удары. Это ощущение дежавю, от которого кружится голова и темнеет в глазах. Нелепая отчаянная попытка вернуть растаявшую юность. То время, когда жизнь лежала впереди долгим, захватывающим, исполненным тайн путешествием. Близость этого мужчины, его ускользающий взгляд, приглушенный знакомый голос… Как будто и не было этих восемнадцати лет.

— Ладно, — слабо улыбнулась Стефания. — Что толку ностальгировать? Все это давно в прошлом. И кстати, именно ты приложил для этого все усилия.

— Тогда мне казалось, что другого выхода нет. Думал, что, как только развяжусь с тобой, сразу стану спокоен и счастлив. Наконец почувствую себя настоящим мужиком.

— И как же? Удалось тебе? — вскинула брови она.

Он пристально посмотрел на нее, сжал губы, на скулах заиграли желваки. Что это? Или вопрос ее показался ему слишком личным, слишком жестоким?

— Нет, — медленно произнес он.

Ее словно обдало горячей волной. Что же это происходит? Вот он перед ней, мужчина, которого долго искала, и уже потеряла всякую надежду, что когда-нибудь найдет. Ее первая и неизменная, измученная, растоптанная любовь. И вдруг вот теперь, после стольких лет кропотливого вымарывания собственной памяти, он появляется и протягивает руку, произносит слова, именно те, которых она ждала от него, которые надо произнести, ни словом больше. И невозможно поверить, что все это явь. А может быть, только сон, мечта, воспоминание, уже давно размытое, подернутое дымкой времени?

— Почему же? — выговорила с нажимом, боясь, что дрогнет голос.

Он нервно потер пальцами лоб.

— Да как тебе сказать… Наверное, спокойствие не всегда означает счастье. Где-то я прочел однажды такую мысль: чтобы чувствовать себя счастливым, человеку нужно ровно столько же несчастья, сколько и счастья. Понимаешь? Ровно столько же.

Те самые слова. Те, которые грезились ей темными вымороженными ночами, когда ворочалась под прогнившим одеялом, слушая завывания вьюги и хриплый лай собак за дощатой стеной. Казалось бы, ее должно переполнять злорадное удовлетворение. Ну же, радуйся! Торжествуй! Потешь наконец свое бессмертное тщеславие. Победитель получает все. Все…

— Но ведь у тебя семья, жена, — мягко возразила она. — Талант, в конце концов.

— Талант, — дернулся он. — Разве ты не видишь, что творится сейчас в России? Кому, на хрен, сдался мой талант. Я давно уже без работы… Да и, честно говоря, все это бумагомарание мне осточертело! А семья…

Он замялся, и Стефания напряженно уставилась на него.

— С семьей, в общем, тоже все достаточно хреново. Наташа — тяжелый человек, и ужиться с ней… Иногда мне кажется, что ее постоянные упреки окончательно сломили мою веру в собственные возможности. Ну, не будем об этом, — он предпочел переменить тему: — Ну а ты? Ты как?

— У меня все прекрасно, — одарила она его ослепительной беззаботной улыбкой.

Так-то, знай наших! Ждал, должно быть, от меня ответного признания — жизнь моя пуста и бессмысленна, и все, что мне осталось в ней, — это смутная ностальгия по былым временам? Нет же, теперь мое дело — бесконечно доказывать тебе, а может, и самой себе, что я — талантлива, красива и необыкновенно счастлива в личной жизни.

— Вот даже как! — он окинул ее долгим взглядом. — Да, ты по итогам только выиграла. Впрочем, я и не сомневался.

— Выиграла? — Она подавила короткий сухой смешок, вскинула руку, закусила костяшки пальцев.

— Ну как же… По всему видно, что ты в полном порядке. Успешная, богатая, счастливая. Значит, выиграла… как и всегда.

— Я тебя поняла, — оскалилась она. — Это ведь так чертовски обидно, когда у кого-то все получается, да? Ты и так, и эдак пытаешься перебороть ее, а она, сволочь такая, все поднимает голову, и все-то ей удается. Досадно, конечно.

Горло теснили невысказанные слова, в груди заколотилось возмущение. Ты, значит, ожидал увидеть меня побежденной, раздавленной? Этим успокаивал свою больную совесть — она тоже, тоже получила по заслугам, этакая паршивка! Воображал, должно быть, в красках всю бездну моего падения. А тут вдруг такой несправедливый финт злокозненной судьбы. Опять обманула, переиграла, негодяйка!

Господи, чего она ждала, на что надеялась, какие сумасшедшие мечты вынашивала с того дня, как встретилась с ним глазами на залитой солнцем набережной провинциального городка? Казалось бы, прожила целую жизнь, раз и навсегда лишилась иллюзий, давно потеряла веру в обязательное возвращение сторицей всего того хорошего, милого и доброго, что когда-то раздала, как милостыню на базаре… Известно же, что сокровища наших душ к нам крайне редко возвращаются, однако упорно продолжаешь ждать и надеяться, что кто-то что-то вернет в память о былом. Не будь же смешной! Люди не меняются, и он никогда не простит тебе твоей успешности, как не прощал ее тогда, в самом начале.

— Я никогда не пытался тебя побороть, — отступил от нее Евгений, глаза его потемнели и сузились. — Это тебе вечно мерещилось, что я пытаюсь сбить тебя с пути, помешать триумфальному восхождению к вершине. А я просто хотел спокойной мирной жизни… человеческой семьи, понимаешь?

— Так вот же ты ее и получил, — развела руками Светлана. — Что мешает наслаждаться тихими семейными радостями? Назойливые призраки прошлого? Прости, я не хотела тебе помешать.

Она резко развернулась на каблуках и решительно пошла прочь. Скорее, скорее отсюда, пока не растеряла последние остатки самообладания.

Повернула за угол, ступила на узкую темную лестницу, ведущую куда-то в служебные помещения. И тут он нагнал ее, налетел, развернул к себе. Она не успела ничего сказать, перевести дух. Голова закружилась от его запаха — теплого, мускусного, с легкой примесью табака. Языки знакомого, темного пламени побежали по телу, пламени, казалось, потухшего навсегда, а на самом деле все эти годы медленно тлевшего где-то в глубине. Она прикрыла глаза и почувствовала на губах его твердые, чуть обветренные губы.

Перед сомкнутыми веками вспыхнуло темно-бордовое зарево, заколыхались, шурша, зловещие искореженные тени. И показалось вдруг, что мир вокруг сузился, сомкнулся до размеров тесной, пропахшей пыльными тряпками и нафталином каморки. Он что-то шепнул ей, и звук его голоса вызвал откуда-то из глубин древний утробный, теснящий дыхание ужас. «Просто я не люблю тебя больше, — сказал когда-то этот голос. — Наверно, я вот такой вот влюбчивый!» Где-то наверху металлически лязгнуло, Стефания рванулась в сторону, прохрипев: «Нет… Пусти…» — и, вырвавшись из его рук, быстро взбежала по ступенькам.

* * *

Эд спал. Лежа навзничь, запрокинув голову и чуть приоткрыв рот. Темная, еще почти мальчишеская, с непропорционально крупной ладонью рука свешивалась с кровати. Я поймала ее за запястье и уложила рядом, на одеяле. Он пошевелился во сне и вдруг сдвинул брови, прошептал что-то быстро и неразборчиво и сгреб меня в охапку, словно пытаясь защитить, спасти от каких-то невидимых злодеев. Беспокойно спит, мой хороший, такой день, столько впечатлений.

Я бесшумно высвободилась, спрыгнула на пол с кровати, натянула шорты. Пора отчаливать, прошло уже больше двух часов, Стефания могла заявиться с минуты на минуту. Если, конечно, муж за номером раз не оказался особо ушлым и не трахнул ее в первые же полчаса трогательного свидания. Хотя вряд ли, конечно, этот блеющий неудачник способен на такой финт.

Одевшись, я склонилась к Эду, быстро коснулась губами уголка его рта. Он не проснулся, лишь пробормотал что-то, не разжимая век, и улыбнулся. Эта его улыбка — открытая, нежная — и была самым страшным моим кошмаром. Это с ее помощью мальчишке удавалось отключить мой вечно настроенный на поиск выгоды разум, лишить воли и превратить в одуревшую от чувств безмозглую размазню. Джульетта недоделанная, тебе ничего здесь не светит, выброси из головы идиотские надежды! Маман увезет его домой, как только закончится круиз, он немножко повздыхает, а через пару дней и думать забудет о тебе. Ты же триумфально вернешься в ободранную общажную конуру, а через год тебя и из нее вытурят, сразу после торжественного вручения диплома. И придется тебе, радость моя, лететь белым лебедем в родной Киров, под бочок к запойному папочке.

Помни об этом и не мечтай о счастливой жизни со светлым принцем в пронизанном солнцем вечном городе. Лучшее, на что ты можешь рассчитывать, — это парочка щедрых подарков от благодарного Ваньки-Лепилы, им и займись на досуге!

* * *

Воровато оглядевшись, я выскочила из каюты. Стефании поблизости, кажется, нет, так что мой визит удастся сохранить в тайне. Я двинулась в свой пенал, намереваясь переодеться и собраться с мыслями перед встречей с начальницей, как вдруг чья-то неприятно влажная лапища ухватила меня за локоть.

— А ну стой, шлюха мелкая! — рявкнул в ухо базарный голос.

Обернувшись, я увидела «блистательную Натали». На этот раз бабища была без привычной «хохломы», в простых брюках и топорщившейся на пышном бюсте блузке, должно быть, не наряжалась еще к вечернему выступлению. Щекастое лицо ее приобрело отчего-то свекольный оттенок, бледно-голубые глаза метали молнии.

— Вы что? — завопила я. — Вы с ума сошли? Что вам от меня нужно?

— Как не стыдно, сопливка малолетняя, он же тебе в отцы годится, — громыхала Наталья.

Я что-то совсем потеряла нить происходящего. Кто годится мне в отцы? Эд, что ли? Что за злобную околесицу несет эта кентавриха?

— Думаешь, я не видела, как он ошивался около твоего номера? — продолжала Наталья. — Поскребся, поскребся, ты и впустила? Говори, тварюга, где он? Куда вы с ним любезничать таскались, а?

— Так вы про Евгения Владимировича, что ли? — уяснила наконец я. — Что за бред вообще?

— Ты мне лапшу-то на уши не вешай! — не унималась ревнивая супруга. — Я ж видела, как он вчера все с тобой о чем-то шушукался, а сегодня его уж третий час в каюте нету. Думаешь, я дура совсем?

— Ну, этого я не знаю, — все еще пыталась вывернуться из ее лапищи я. — А только претензии ваши уж точно не по адресу. Ваш драгоценный муж заходил ко мне спросить про мою начальницу, про пассажирку, у которой я работаю ассистентом, только и всего.

— Какую такую начальницу? Какую пассажирку? — Наталья озадачилась, но пальцев на всякий случай не разжимала. Должно быть, у меня на руке остались уже синяки от ее хватки.

И, словно нарочно, вдалеке, в другом конце палубы, показалась Стефания. Она быстро, ни на кого не глядя, судорожно комкая в руках шелковый шарф, шла в сторону своей каюты.

— Какую начальницу? Отвечай, сучка, а то сейчас все космы повыдергаю, — сипела Наталья.

И я, чтоб только освободиться от нее, махнула рукой в сторону синьоры-примадонны:

— Да вон ту! Вон она идет, видите?

Мне удалось наконец высвободить руку, и я принялась растирать онемевшее предплечье, искоса наблюдая за рассвирепевшей бабой. Та уставилась на проходившую вдалеке Стефанию сначала с хмурым изумлением, но чем дольше вглядывалась в силуэт женщины, в ее походку и движения, тем сильнее изменялось ее лицо, проиграв в конце концов всю гамму человеческих чувств от недоверия до ужаса. Она непроизвольно попятилась, с размаху впечаталась спиной в перила и выговорила посиневшими губами:

— Светлана…

12

…

Солнце плавится на коже, горячим пятном ложится между лопаток. Уткнуться носом в гальку и вдыхать едкий лекарственный запах водорослей — глубже, глубже, пока не закружится голова. Что-то льется на спину, сильные мягкие руки принимаются растирать крем, гладят, ласкают.

— Ты сгоришь, горе луковое, — вздыхает она, продолжая нежно массировать кожу. — Дай хоть кремом намажу.

Тяну сонно:

— М-м-м… Спасибо, дорогая.

Она ревниво произносит, продолжая гладить меня:

— И как тебе удается не толстеть? Ешь ведь что попало. Вот же фигура досталась. Вечно тебе везет!

— Не завидуй, подруга! — беззаботно отшучиваюсь я.

— Чего завидовать-то, — с каким-то странным ожесточением произносит она. — Тебе что дано, ты того удержать все равно не умеешь. А уж я что схвачу, то не упущу!

Сверху ложится тень, закрывая меня от горячих лучей. Ласковые ладони исчезают, вместо них на спину падают холодные капли. Вздрагиваю. Он опускается рядом, прижимается боком, мокрый, соленый. И кажется, что кожа моя сейчас зашипит. Наклоняется ко мне, завитки влажных волос щекочут шею:

— Что она опять здесь трется? — шепчет. — Шагу без нее ступить нельзя, везде суется.

Тяну лениво, не открывая глаз:

— Пусть трется. От нее невозможно отвязаться, ты же знаешь.

Влажные губы касаются моей скулы. Удивительно — казалось, солнце раскалило меня до предела, а вдруг делается еще жарче.

— Может, она извращенка? Ей что, нравится смотреть?

Извиваюсь под его ладонями, целую впадину под ключицей. Соленая кожа щиплет потрескавшиеся от солнца губы. Мы движемся синхронно, слаженно, как пара танцоров, чувствуем друг друга с полувзгляда — годами отлаженное взаимопонимание. Но странно — от этого не становится скучно или пресно, наоборот…

— Да плюнь ты на нее, — шепчу, задыхаясь, — не обращай внимания.

— Или она влюблена в тебя, а? Прилипла, как тень.

— Вот именно, тень. Ее нет, забудь про нее.

— Первый отпуск за столько лет, и тот…

— Помолчи, — закрываю ему рот поцелуем.

— Вода… Парное молоко! — раздается над нами Ее бодрый голос.

Он, чертыхнувшись, отпускает меня. Я переворачиваюсь на спину, выразительно смотрю на Нее из-под ладони. Но Она словно не замечает, стоит надо мной, довольная, белая, пухлая, вытирает волосы полотенцем. Спрашивает вдруг с лукавым смехом:

— Слушай, а этот-то твой, ну картежник, не знаю, как там его фамилия, не объявлялся? Ты ж боялась, как бы он не вызнал, в каком ты санатории, да не нагрянул…

Ну что за идиотка! Если бы взглядом и правда можно было испепелить, от нее бы сейчас горстка пепла осталась.

— Что еще за картежник? — Он мрачнеет.

— Да как же. Есть там один, бессменный почитатель таланта, — как ни в чем не бывало, беспечно отвечает она. — Влюбился в нашу красавицу до безумия, всю гримерку вениками завалил. Говорят, красавец, я его сама-то не видела, правда. А она тебе не рассказывала, что ли?

Он отстраняется от меня, садится на лежаке, обхватив руками колени, смотрит в сторону. Я подаюсь к нему ближе, обнимаю за плечи, шепчу:

— Это все шутки, наш местный юмор. А он… У меня с ним и не было ничего. И вообще он женат.

Он обрывает раздраженно:

— Все ясно. Не пойму только, чего ты оправдываешься. — Дергает плечом, сбрасывая мои руки, поднимается на ноги. — Я за мороженым. Кому брать?

— Мне возьми, — отзываюсь.

— И не думай! — встревает Она. — Вдруг ангина? Побереги связки!

— А тебе, значит, можно? — огрызаюсь я.

— Я не солистка Большого театра, милая, — напоминает она. — В хоре несколько сотен человек. Ну слягу я, так мне замену найдут. А тебе нельзя!

— Ваше здоровье, Владимир Ильич, принадлежит революции, — мрачно изрекает он. — Она права. Побереги связки, примадонна!

Он уходит. Откинувшись на лежаке, я вижу, как Он движется вдоль бирюзовой кромки моря. Солнечные лучи рассыпаются в воде бриллиантовыми брызгами. Темная, мужественная и гибкая фигура на фоне слепящей синевы. Он движется быстро, пружинисто, под бронзовой кожей играют мускулы. Боже мой, да ведь Он самый красивый мужчина на свете! Вот так бы лежать рядом с Ним вечно на горячих камнях, и чтобы солнце золотило ресницы, а ступни омывала прохладная морская вода. И никого и ничего мне больше было бы не надо. Да… Если бы не Москва, не театр, не роли… Встречи, гастроли, парижские и лондонские набережные, утренние круассаны где-нибудь в «Георге Ритце», вечерние коктейли на площади Сан-Марко… Какой простой и счастливой могла бы быть жизнь…

— Извини, я, кажется, опять что-то не то ляпнула?

Она смотрит на меня, невинно моргая своими широко расставленными белесыми глазами. Я качаю головой и беззлобно цежу сквозь зубы:

— Я тебя когда-нибудь просто убью. Тяжелым тупым предметом!

Санаторий был закрытый, можно сказать, шикарный для тех лет. Темный, к самому морю спускающийся парк с высокими свечками кипарисов, мохнатыми толстоногими пальмами, островками бамбукового частокола. По парку раскиданы светлые, невидимые друг для друга корпуса и отдельные двухкомнатные домики с плетеными креслами на узких террасах. Чуть выше, у выхода из парка, располагалось приземистое пузатое здание столовой, а дальше — пропускной пункт со строгими неподкупными дежурными.

Проходя через ворота, Женя помахал пропуском очередному усатому караульному в мятой форменной рубашке и заспешил по каменной лестнице вниз, к их с женой персональному «бунгало». После ослепительного крымского полдня в домике показалось темно и душно, в комнате сладко пахло солнцезащитным кремом. Светлана в накинутой на плечи его белой рубашке сидела на столе, опершись спиной о стену. Ее тяжелые, тускло поблескивающие в полутьме волосы гладкой волной падали на плечи. Одна рука — черная от солнца и гибкая, словно рука выточенной из дерева африканской статуэтки, — прижимает к уху телефонную трубку, другая крутит за тонкую ножку бокал с белым крымским вином. Внизу, на пуфике, примостилась неизменная Тата, тихая, незаметная, непритязательная, незаменимая, всегда наготове — верный оруженосец. Бледной крупной ладонью сжимая Светланину тонкую щиколотку, она быстро покрывала ногти на ноге подруги темно-розовым лаком.

— Дмитрий Юрьевич, мне срочно нужен билет до Москвы, — говорила Света в трубку своим глубоким поставленным голосом. — Да, на сегодня. Что значит — нет? Должна же быть бронь! Дмитрий Юрьевич, вы меня удивляете…

Она возмущенно дернулась, едва не опрокинула ногой пузырек с лаком, Тата испуганно зашикала, удерживая ее за щиколотку.

— Вот и отлично! Пусть подвезут прямо в аэропорт, — приказала Светлана и швырнула телефонную трубку.

— Ты куда собралась? — нахмурился Женя.

— Ой, Женька! — радостно обернулась к нему жена. — Что сейчас расскажу.

Она отпихнула Тату, бросив на ходу: «Да подожди ты, потом!», подлетела к мужу и порывисто обхватила руками его шею.

— Представляешь, сейчас звонили из Москвы! Будут музыкальный фильм снимать по «Тоске», идут пробы на главную роль. Я сейчас же лечу пробоваться. Да что там пробоваться — я уверена, что утвердят меня… меня! Я же главный претендент на Тоску в Большом, с тех пор как Свибильская перестала петь эту партию.

Она отпустила мужа, закружилась по комнате, напевая заглавную арию из оперы, резко развернулась, волосы взлетели и мягко опустились на плечи. Женя без улыбки наблюдал за передвижениями Светланы.

— Я хорошо буду смотреться на большом экране, м-м-м, как думаешь?

— А как же отпуск? Как же мы? — хмуро спросил он.

— Ну что отпуск — последний отпуск в жизни, что ли? — отмахнулась она. — Это же кино, понимаешь?

— Понимаю, — медленно, сжав губы, выговорил Женя. — Понимаю… Значит, ты опять меня кидаешь? И все эти обещания, все слова — «ах, мы наконец-то будем вдвоем, я так устала, я так соскучилась», — все это твое обычное вранье, так?

Светлана остановилась, огорошенная, ноздри ее дрогнули, глаза сверкнули.

— Что значит — обычное вранье?

— Сама знаешь! — выкрикнул Женя. — «Не могла поймать такси, заночевала у подруги», «у меня с ним ничего не было, он женат»… Да ты вся насквозь состоишь из лжи.

— А-а-а… — с каким-то странным удовлетворением захохотала Светлана. — Опять старая песня на новый лад. Отелло! Ты маньяк, маньяк, понимаешь? У тебя навязчивая идея. Тебе везде мерещатся измены!

Тата испуганно забилась в угол, переводя настороженный взгляд то на разгневанную подругу, то на обличающего ее мужа.

— Мерещатся? — теперь Женя картинно расхохотался, откинув голову. — Да вся Москва знает, что ты спала с Костюковским, вашим дирижером. И можешь не впаривать мне эту фигню про кинопробы. Очередной хахаль поманил, ты и полетела? Шлюха! Дешевка!

Светлана схватила со стола недопитую бутылку «Муската», сжала тонкое горлышко и, размахнувшись изо всех сил, метнула ее в Женю. Тот ловко увернулся, и бутылка, шваркнувшись о притолоку, разбилась вдребезги. На стене расплылось темное бесформенное пятно, хрустнули под ногами осколки.

— Я шлюха, да? Да ты просто завидуешь, — Светланин сильный голос, казалось, разносился по всему парку. — Завидуешь, что я в двадцать восемь лет в Большом выступаю, что у меня известность, поклонники, гастроли. А ты кто такой? Муж Полетаевой? Художник, как же! Полторы выставки в заштатном ДК! Бездарь! Неудачник!

— Да пошла ты! Тоже мне — удачница! Потаскуха дешевая! — взревел Женя. — Убирайся к своему Голубчику, или кто там у тебя! Я ему только спасибо скажу. Достало все!

Он вылетел из домика, хлопнув дверью.

— Ну и катись! — выкрикнула ему вслед Светлана.

Быстро прошла по комнате, вскрикнула, наступив босой ногой на осколок стекла, доковыляла до кресла и вдруг, откинувшись на велюровую спинку, отчаянно зарыдала. Тата была уже тут как тут. Подметала битые стекла, заливала рану перекисью, гладила подругу по волосам.

— Ну что ты, что ты, маленький, — почти баюкала, прижимая темную голову к своей мягкой груди. — Ну успокойся, хорошая моя. Ведь глазки распухнут, глазки наши красивые, черные. Не плачь!

Она быстро целовала подругу в мокрые щеки.

— Тат, почему так каждый раз! — всхлипывала Светлана. — Ведь он меня любит, я знаю. Чего он хочет от меня?

— Но у тебя ведь и правда что-то было с Костюковским, и с Голубчиком этим, — осторожно возразила Тата.

— Какая разница — было, не было… Я же не устраиваю ему истерику за каждую голую бабу у него на картинах и в его чертовых творческих экспедициях! А он выспрашивает, допытывается, чуть ли не следит. Параноик!

— Ему тяжело… Тебя же никогда нет дома, вечно в разъездах. А когда возвращаешься, у вас дым коромыслом — гости, приемы. А потом, ты вспомни, ведь Алексей Степаныч же предупреждал тебя, что он тебе не пара. И свадьбу отложить просил, это тебе не терпелось!

— Да при чем тут папа, — отмахнулась Света. — А мне не тяжело? Эти постоянные творческие кризисы, депрессии… Вся эта его компания непризнанных гениев, которые кормятся за мой, именно мой, счет. А бесконечные пьянки? А когда он просадил в карты деньги на перестройку дачи, я хоть слово сказала? Скандалы, ссоры… А главное, ведь он меня по-настоящему любит, я знаю. И я люблю его больше всех на свете! И ничего у нас не складывается. Что за жизнь такая дурацкая!

— А ты не уезжай никуда! — предложила Тата. — Он побесится и вернется, а ты дома. Будет в ноги падать, прощенья просить.

— Вот еще!

Света решительно встала, сбросила рубашку, и Тата жадно впилась глазами в ее стройное, гибкое и сильное тело, залюбовалась нежной высокой грудью, плавной округлой линией бедер. Света, ничуть не стесняясь наготы, прошла по комнате, отворила дверцу шкафа и принялась выбрасывать на кровать одежду.

— Чтобы я из-за чьих-то глупых истерик такой шанс упустила? — строптиво продолжала она. — Да я никогда в жизни ни у кого на поводу не пойду. Никто мне условий ставить не будет, ясно?

— Ясно, ясно, не кипятись, — завороженно глядя на нее, кивала Тата.

Света облачилась в легкое светлое платье, накинула на плечи льняной пиджак, побросала в кожаную сумку документы и деньги.

— Ладно, я полетела. Вещи собери, пожалуйста, и привези в Москву поездом, договорились? — обернулась она к Тате.

— Конечно, не беспокойся.

Тата подошла прощаться. Светлана торопливо обняла ее. Тата попыталась дольше задержаться в ее объятиях, прижаться щекой к гладкой, пахнущей теплыми сливками коже подруги, но Света уже разжала руки, повернулась.

— Спасибо, Татик, что бы я без тебя делала.

Светлая деревянная дверь «бунгало» захлопнулась за молодой звездой Большого театра.

* * *

Через четыре часа Светлана уже спускалась по трапу самолета. Ветер дергал сколотые на затылке волосы, рвал из рук сумочку. Вдалеке, у края взлетного поля, в ясных летних сумерках виднелся знакомый силуэт. Светлана приветственно махнула рукой, и он с готовностью замахал в ответ.

Мужчина, встречавший ее, настолько выделялся на фоне серой толпы, словно какой-то ребенок, забавляясь, вырезал его фотографию из красочного журнала и наклеил на черно-белую газету. Сильное, подтянутое тело — тело человека крайне здорового и могучего от природы, к тому же завзятого любителя плавания и большого тенниса, — широкий разлет плеч, обтянутых светлой летней рубашкой, жесткие черные волосы над бронзовым породистым профилем. Анатолий Маркович Голубчик был тогда в полном своем расцвете — чуть старше сорока.

Светлана шла быстро, заново привыкая к деловитой московской походке. Она любила возвращаться в Москву. Этот город, где так причудливо переплелись разные эпохи, где сусальная позолота русской старины соседствовала с оживленными магистралями, всегда придавал ей сил, заряжал своей удивительной кипучей энергией. Этот вечный огромный вокзал, ноев ковчег, в котором перемешались москвичи и приезжие, люди и машины, был для нее, вечной странницы, уютнее себя чувствовавшей в дороге, чем дома, родной стихией.

Она приблизилась. Анатолий быстро обнял ее за плечи, привлек к себе, горячие губы коснулись щеки, скользнули ниже, к шее. Света отстранилась, бросила устало:

— Толя, не надо. Мы, кажется, давно уже перешагнули этот этап.

Он тут же разжал руки, подхватил ее чемодан, бросил со смешком:

— Конечно! Просто я все время забываю. Каждый раз, когда тебя вижу, влюбляюсь заново.

— Лгун! — улыбнулась Светлана. — Спасибо, что встретил. Терпеть не могу такси.

Их недавний бурный роман, длившийся почти два года, сопровождался всеми положенными атрибутами. Короткие яростные встречи в гостиничных номерах, поездки на пустые зимние дачи, совместные выходные в лучших советских домах отдыха (запутанные разветвленные связи Голубчика открывали перед ним самые широкие возможности), цветы, подарки, обещания немедленно развестись и не расставаться уже никогда. Однако Светлана, как ни сильно была увлечена, никаких клятв не давала, собственную семейную жизнь оберегала тщательно, отказываясь знакомить Голубчика не только с Женей, но даже и с Татой, и в конце концов именно она поставила в отношениях точку, категорически отказавшись уходить от мужа. Голубчик же, оправившись от недолгого затмения, принял ее решение с некоторой долей облегчения и больше никогда уже не заговаривал о разрыве с семьей. Их отношения сейчас были сродни многолетней дружбе старых фронтовых товарищей, прошедших вместе огонь и воду, не питающих иллюзий насчет друг друга, но всегда готовых прийти на помощь. По крайней мере, именно так определяла их для себя Светлана. Об истинных же мотивах поведения Анатолия, который не вторгался в ее жизнь, но всегда оказывался где-то поблизости, как только в нем возникала нужда, можно было только догадываться — открывать их сдержанный и всегда спокойный мужчина с лицом римского полководца не спешил.

* * *

Они уже торопились, пробираясь через обычную шумную толпу аэропорта к стоянке машин. Голубчик распахнул перед Светой дверь белой «Волги». Она устало откинулась на спинку обитого кожей сиденья, Анатолий выжал сцепление, его крупные сильные руки уверенно сжимали руль.

— Значит, сорвалась посреди отпуска? Я ведь предсказывал, что ты не выдержишь, умрешь со скуки. Все это тихое семейное счастье не для тебя.

— Вздор! — сверкнула глазами Светлана. — Я вовсе не потому уехала. Я ведь объяснила тебе по телефону, тут эта история с кинопробами…

Губы его исказила короткая недоверчивая усмешка, он бросил на спутницу быстрый взгляд:

— Почему же тогда ты прилетела одна? Любящий и понимающий супруг не смог сопровождать?

— А зачем ему прерывать отпуск из-за моих дел? Пускай отдыхает! — запальчиво заявила Светлана.

— Конечно, пускай отдыхает, — с комической серьезностью согласился Голубчик. — Он ведь так измотался, бедняга, вкалывая с утра до ночи.

— Перестань! — взорвалась наконец Светлана. — Ты ничего не знаешь о моем муже, даже имени! Ты и не видел его никогда, как ты можешь судить о наших отношениях?

— Просто я знаю тебя, — отозвался Голубчик.

— Хватит! Не хочу больше обсуждать мою семейную жизнь, — отрезала она, хлопнув красивой холеной ладонью по приборной панели. — Лучше о твоей поговорим. Как Лида?

Властное, словно из камня высеченное лицо едва заметно напряглось, дрогнули зрачки под тяжелыми веками.

— Плохо. Химия не помогла, — коротко ответил он.

— Прости!

Светлана дотронулась пальцами до его могучего бронзового плеча. Он же качнул головой, дернул углом рта, показывая, что не хочет больше об этом говорить, и Света покорно замолчала. Обычно резкая, острая на язык, не считавшаяся с условностями, в случае с Голубчиком она отчего-то понимала и принимала, что его семья — жена Лида, последние полгода безуспешно боровшаяся с онкологическим заболеванием, и два сына, Левка и Борька, — запретная тема.

Анатолий уверенно вел машину по вечерним московским улицам. Светлана, откинув голову на подголовник, рассеянно смотрела на убегавший из-под колес серый асфальт. Вот и вернулась ее обычная сумасшедшая, суматошная, не знающая ни сна, ни отдыха московская жизнь. И теперь уже казалось невероятным, что где-то далеко сейчас ласково шумит море, омывая волной опускающееся в него темно-красное солнце, шелестят, прощаясь с дневной жарой, плотными мясистыми листьями толстоногие пальмы, играет негромкая музыка и неторопливые пары ленивых курортников выползают на обязательный вечерний променад по набережной. Интересно, что сейчас делает Женя?

* * *

Над узким возвышением, изображавшим сцену, мигали ядовитые красно-зеленые огоньки. Между колченогими столиками летнего кафе лениво фланировали скучающие официантки с выражением глубочайшего презрения ко всему на свете на размалеванных лицах. Со стороны кухни, помещавшейся в низкорослом дощатом строении, разрисованном аляповатыми пальмами, доносился запах пережженного свиного шашлыка.

Евгений опрокинул рюмку водки и склонился над тарелкой с размокшими серыми пельменями. Над головой прогудел самолет, перекрывая гулом томные придыхания паясничавшего на эстраде тощего певца в пиджаке не по размеру. Может быть, это она, его знаменитая гражданская жена, совершает рейд в столицу нашей родины, чтобы подняться на еще одну ступеньку блистательной карьерной лестницы.

Мог ли он подумать тогда, десять лет назад, лежа на свалявшейся соломе под покатым низким потолком дачного домика и хмелея от запаха накрывших лицо влажных от дождя девичьих волос, что дойдет до жизни такой? Как же так получилось? С первого дня их отношения сопровождали бурные ссоры, Светка взвивалась из-за ерунды, набрасывалась на него и смешно молотила крошечными кулачками по груди. Обычно он сгребал ее в охапку, валил на кровать, не давая пошевелиться, она визжала и отбивалась, но в конце концов всегда первая тянулась к его губам. И чем ожесточеннее была ссора, тем слаще оказывалось примирение.

Они и не замечали, что взаимные обвинения становятся все серьезнее, что от них уже не отмахнешься, списав все на взрывной характер, они не забываются под страстными поцелуями. Не замечали, что проходят годы, и заводная взбалмошная девчонка постепенно превращается во вздорную, избалованную славой, поклонниками и деньгами оперную стерву, а легкомысленный, смешливый и талантливый парень — в пьющего, издерганного ревностью неврастеника. Как он ждал ее каждый раз с гастролей — маялся, не находил себе места в опустевшей, умолкнувшей квартире, тысячу раз перебирал ее многочисленные фотографии, мечтал, как обнимет ее, ткнется лицом в холодную с мороза щеку, клялся, что будет терпимее, спокойнее. И вот она приезжала — живая, быстрая, блестящая, возбужденно рассказывала о впечатлениях, о заграничной публике. И в нем крепла обида — выходит, совсем не скучала без него, напротив, развлекалась как могла. Он подозрительно вслушивался в каждое слово, задавал каверзные вопросы, придирчиво отсматривал фотографии из поездки, ожидая и боясь найти доказательства ее неверности. Она же в конце концов срывалась и кричала:

— Да! Да! Да! Я с ним спала! И с тем, и с этим тоже. И думай что хочешь. Как же меня достали твои подозрения…

Она постоянно где-то пропадала, в дни премьер возвращалась за полночь, взвинченная, пахнущая шампанским, с охапками цветов, наутро просыпалась поздно, мучилась мигренью и изводила его придирками и насмешками. И все же он любил ее, мучительно любил, злую, неверную, взбалмошную, прекрасную, единственную.

Женя снова плеснул в рюмку из уже ополовиненной бутылки, поднял глаза и оторопел. На мгновение в качающейся красно-зеленой полутьме показалось, что Светлана движется к нему между столиков. Это платье — белое, с пышной, летящей юбкой она привезла из Милана на зависть всем московским модницам. Господи, неужели впервые за всю историю их отношений она пришла мириться сама?

Он отставил бутылку в сторону, поднялся навстречу жене, с досадой чувствуя, как двоится и покачивается окружающий мир. В висках зашумело, сердце стукнулось о ребра, когда подумалось — неужели бросила все, отказалась от проб, осталась… осталась с ним. Разноцветные лампочки в очередной раз вспыхнули, и Женя отшатнулся от приблизившейся к нему женщины. Нет, не Светлана, Тата протягивала ему руку, Тата, почему-то втиснутая в платье Светланы. Он потряс головой, прогоняя дурацкое пьяное видение. Но Тата никуда не исчезла, наоборот, решительно села напротив и потянула его за руку вниз, заставляя опуститься на стул.

— С горя или с радости? — участливо спросила она, указав глазами на бутылку. — Да не отвечай, не отвечаю, знаю уж….

Ее ласковый негромкий голос и эта манера пересыпать речь народными прибаутками, обычно раздражавшая его, на этот раз подействовали почему-то успокаивающе. Только вот яркое белеющее в темноте пятно платья резало глаза.

— Ты чего это? — промычал он, ткнув пальцем в шелковый лиф.

— Что? — не поняла она. — А, платье… Так Светка вещи-то не собрала, торопилась очень. А я, как на грех, свое все постирала. Дай, думаю, возьму у нее что-нибудь на вечерок…

— Торопилась, значит, очень? — мрачно переспросил Женя и снова потянулся за бутылкой.

— А как же, ведь успеть же нужно до завтра… — кротко объяснила Тата. — А ты зря расклеился, зря! Подумаешь, улетела. Что, ты ее первый день знаешь, что ли? Она же всегда…

— Вот именно! — пьяно вскинулся Женя. — Вот именно! Всегда! Если бы один раз, ну, два… А я для нее всегда на последнем месте.

— Ну-ну-ну, — успокаивающе покачала головой Тата.

— Выпей со мной, а? — попросил он и махнул рукой официанту, чуть не опрокинув бутылку.

Официант принес еще одну рюмку, он плеснул Тате водки. Их рюмки сшиблись над столом, свою он опрокинул залпом, Тата же, морщась, отпила глоток, замахала руками, часто задышала. Через полчаса он уже окончательно опьянел, вещал громко, перевалившись к Тате через стол и то и дело роняя встрепанную темнокудрую голову:

— Потому что она эгоистка! Да-а-а-а, не спорь! Ей на всех наплевать! Вот ты думаешь, ты ей подруга? Ни фига! Она же пользуется тобой, помыкает, вертит, как хочет… А я… Я же все для нее, а она меня ногами, ногами… Не любит она меня, понимаешь? Не любит!

А Тата гладила по голове и приговаривала:

— Не любит, не любит. Никого не любит. Она такая, она только себя любить умеет. Ну не дано ей, понимаешь? Тут уж ничего не поделаешь. Молчи да терпи.

— Не-е-ет, я покончу с этим! — взревел Женя. — Надоело! Брошу ее к чертям, надоело!

— Духу не хватит, — с коротким смешком возразила Тата.

И вдруг цепко, остро взглянула на него, словно провоцируя, подзуживая говорить дальше.

— А вот увидишь! — похвалялся он. — Я ее на место поставлю! Сама прибежит, в ногах будет валяться. Сука! Стерва!

Он уронил лицо в ладони, плечи его задергались конвульсивно. К горячечному лбу прижалась прохладная Татина ладонь. Он потерся об нее, открыл глаза и увидел на пальце тяжелый серебряный перстень с темно-красным гранатом. И кольцо Светино надела, сообразил он и усмехнулся про себя — что, тоже небось свои постирала? Ласковая пухлая рука с мягкими ямочками у оснований пальцев гладила его лицо.

— Поставишь, поставишь, — журчала Тата. — Ты сильный, смелый, красивый. Она даже не понимает, какой ты…

Пытаясь найти хоть какую-то опору в этом враждебном неустойчивом зыбком мире, он потянулся к успокаивающей его женщине, ткнулся ей в плечо. Гладкий атлас приятно холодил лоб, и пахло от него так знакомо — Светкой, ее тонкими гибкими руками, ее тяжелыми искрящимися волосами, ее губами. И вот уже казалось, что это Светлана гладит и убаюкивает его, удивительная, никогда не виданная Светлана — мягкая, нежная и покладистая.

13

Кабинет Голубчика, кажется, оставался единственным местом на этом «Титанике», куда не добрались сусально-фольклорные мотивы. Не было здесь ни росписей «под хохлому», ни купеческой позолоты, ни стилизованных березок на стенах — сплошь кожа и темное дерево. Пахло в этой комнате, как и от ее хозяина, дорого и стильно — крепким табаком, хорошим коньяком и терпким одеколоном. В круглом, гладком на ощупь кресле совершенно не хотелось работать, оно так и манило свернуться калачиком и, лениво подремывая, наблюдать за скупыми, основательными и точными движениями сидевшего за письменным столом сильного и опасного хищника.

Мне, однако, как ни жаль, не позволено было сладостно бездельничать в удобном кресле — напротив, приходилось изображать рабочее рвение. Раскрыв блокнот и напустив на себя вид матерой опытной журналистки, я спросила:

— Так вы обещали рассказать, какой была Стефания, когда вы с ней познакомились тогда, много лет назад, еще в СССР.

Идея взять у Анатолия Марковича небольшое интервью родилась у меня еще вчера вечером. Я зашла в каюту Стефании обсудить рабочий график на завтра. Мадам полулежала в кресле, бледная, измотанная, больная — должно быть, позаимствовала этот образ из последнего действия «Травиаты» — запавшие глаза, судорожно сцепленные пальцы, взволновано вздымающаяся грудь. Рядом на столике стояли заметно початая бутылка французского коньяка и круглый пузатый бокал.

Я на минуту почувствовала себя виноватой. Все-таки организация сегодняшнего свидания на моей совести. Для чего я впуталась во всю эту достоевщину — былые грехи, цепь взаимных предательств, страсть, граничащая с ненавистью?

О, не верьте тем, кто утверждает, что все возможно пережить, забыть, восстать, как птица Феникс из пепла, — твердил мне стремительный размашистый почерк из черной тетради. — Есть кое-что, о чем забыть нельзя, то, что будет тревожить ночами, приходить размытыми лунными образами и манить за собой в далекое, не подлежащее восстановлению прошлое. И придется следовать за ними, за беспокойными этими видениями, искать какой-то выход, пытаться избавиться от назойливых воспоминаний, снова и снова возвращающих туда, где давно потерялся след любви.

Что сейчас чувствовала она? Заново переживала боль от двойного удара, который некогда нанесли ей самые близкие люди? Лелеяла мысли о мести? Или теряла голову от магического ощущения возможности обмануть судьбу, отмотать назад пленку, переиграть все, как будто и не было тех ошибок и последовавших за ними лет?

Иллюзия, обман. Ничего никогда не возвращается, не бывает как прежде. То, что ушло, уходит навсегда, без возможности восстановления. Однако почему же так заманчиво бывает попытаться второй раз войти в ту же реку? Или это всего лишь попытка по-новому рассказать уже известную историю, переписать «на чистовик»?

Не знаю, эти или какие другие мысли терзали Стефанию, однако состояние ее явно вызывало тревогу у домашних. Эд кружил рядом с ее креслом. Голубчик, хмурый, сжимал в руках телефонную трубку:

— Я вызываю врача, — не терпящим возражений тоном сообщил он.

— Брось, Толя, — отмахнулась Стефания. — Я здорова. Обыкновенная мигрень.

— Мигрень тоже можно вылечить, — возразил Голубчик.

— Мигрень отлично лечится коньяком, — Стефания потянулась за ополовиненным бокалом.

На этом акте семейной идиллии появилась я. Эд быстро обернулся, уставился на меня преданными глазами. Состояние мамули все-таки не затмило для него собственных впечатлений от прошедшего дня. Голубчик, озабоченный, даже не повернул головы в мою сторону, а примадонна молвила:

— Извините, Алена, кажется, я опять нездорова. Наверное, завтра ничего у нас не выйдет.

Тут-то я и нашлась:

— А может быть, мне тогда с Анатолием Марковичем поговорить? Он ведь ваш старинный друг, наверняка сможет рассказать о вашей биографии не хуже вас самой. Да и вообще, мне кажется, вставить в книгу отзывы близких людей было бы неплохо.

— Это верно, — кивнул Голубчик. — Действительно, зачем терять время? Заходите завтра часов в одиннадцать в мой кабинет, постараюсь помочь вам чем смогу.

— Не думаю, что это хорошая идея, — влажно сверкнула глазами приболевшая дива. — Будет выглядеть так, словно я специально напросилась на дифирамбы. К тому же Толя мне не муж, не мой импресарио…

— И, несмотря на то что знает тебя куда дольше, чем любой из супругов, конечно, не может считаться близким человеком, — закончил за нее Голубчик.

Лицо его, как обычно, ничего не выражало, и лишь по дрогнувшим скулам можно было заметить, что слова Стефании задели его. Однако наша больная, тем не менее, обратила на это внимание и, поднявшись с кресла, быстро пересекла комнату, подошла к Анатолию, сидевшему на диване, и, наклонившись, легко коснулась поцелуем его жестких тронутых сединой волос.

— Прости, — покаянно сказала она.

Я так и ахнула: кажется, это было первое человеческое слово, услышанное мною от примадонны.

— Прости, ты же знаешь, моя беда в том, что я всегда слишком жестока к тем, кого люблю.

От несоответствия обычного строгого и надменного поведения Стефании этой внезапно снизошедшей на нее мягкости и человечности мне вдруг сделалось до того неловко, словно я подглядела эту сцену в замочную скважину. Поспешно распрощавшись, я удалилась.

На нижней палубе меня снова атаковал пылкий поклонник Черкасов. Навалился всем своим жилистым телом, прижал к стене, пользуясь окутавшей судно темнотой. Меня мутило от исходившего от него затхло-кислого запаха. Однако отшивать перспективного кадра все-таки было нельзя. Не принимать же всерьез, в самом деле, предложение руки и сердца, которое сделал сегодня Эд. Стараясь подавить отвращение, я терпела жадные прикосновения его рук и губ, слюняво тыкавшихся в шею, и даже довольно лихо изображала блаженную истому. На мое счастье, на корму вывалила какая-то шумная подгулявшая компания. Я, пискнув, вырвалась из лапавших меня клешней и, шепнув: «Завтра, завтра ночью!», убежала в свой пенал.

* * *

Не знаю, до чего там вчера договорились Стефания и Анатолий Маркович, но, когда я утром явилась в кабинет Голубчика с блокнотом и ручкой, он сказал, что готов ответить на все мои вопросы.

— Какой она была тогда? — отозвался он. Чуть прищуренные глаза казались сонными — глаза отдыхающего, но в любой момент готового к прыжку дикого зверя. — Или какой она тогда мне показалась? Я, Алена, ни тогда, ни сейчас не являлся ценителем оперы, да и вообще классической музыки как таковой. И не мог быть, учитывая особенности моей биографии. Мои родители, конечно, образованные люди, в Киеве, где мы жили, они пользовались уважением — образцовые советские инженеры. Во мне они — типичные еврейские мама и папа — души не чаяли и мечтали вырастить из меня человека. Гордились победами на математических олимпиадах и прочили в светила советской науки. Ну а я, несмотря на некоторые действительно имевшие место математические способности, рос натуральной шпаной. Чердаки, портвейн и карты манили куда больше, чем Московский университет. В конце концов математические таланты таки привели меня в Москву, но уже в компании профессиональных карточных шулеров, иными словами, катал.

Слушать его было одно удовольствие, его приятный низкий голос как будто завораживал, слова лились свободно и легко, погружая слушающего — в данном случае меня — в теплый гипнотический полусон. И я прикинула, что это его умение усыплять бдительность собеседника, отвлекать внимание занятной историей, должно быть, помогли его игровой карьере не меньше, чем пресловутые математические способности.

— Пересказывать мой творческий путь долго, да и неинтересно. Короче говоря, постепенно по иерархической лестнице я поднялся от простых уличных катал до… Ну, скажем, поднялся довольно высоко, стал, по советским меркам, очень обеспеченным человеком, располагающим к тому же полезными связями. Невозможного для меня было мало. И конечно, к тому времени я повидал уже много женщин, от грязных киевских уличных девок до холеных жен партийной элиты. В общем, удивить меня было сложно.

Мне отчего-то стало жалко, что я не могла быть знакома с ним в те годы. Видимо, он был тем еще колоритным персонажем. Сильный, бесстрашный, опытный, рисковый. Вести в совке жизнь профессионального карточного игрока, жизнь опасную, подпольную, непредсказуемую, мог только такой человек, для которого балансировать на грани, за один вечер превращаться из богача в нищего и молниеносно отыгрывать потерянное естественно, как воздух. Теперь, когда былой «пират» стал успешным бизнесменом, чтущим закон и уважающим общественное мнение, беседовать с ним тоже, конечно, весьма интересно и познавательно, а все-таки какого-то романтического флера не хватает.

* * *

— В тот вечер в Большой театр я попал не для собственного удовольствия, — продолжал рассказывать он. — Как вы уже поняли, время я обычно проводил совсем в других местах, не имеющих с театрами ничего общего. Тогда я пришел на премьеру, чтобы пересечься там с председателем КП одной из хлопковых республик, большим охотником до игры, богатым, как Крез. Мне не было никакого дела до того, что там происходит на сцене, пока не появилась Светлана.

Он откинулся на спинку кресла, взор его затуманился, хотя резкие черты патрицианского лица оставались все так же каменно спокойными.

— Какой я увидел ее в первый раз? Молодой, яркой, сильной, уверенной в себе, избалованной, взбалмошной, капризной и очень талантливой. И, конечно, голос… Описывать это бесполезно, достаточно сказать, что даже меня, не имевшего никакого понятия об опере, зацепило и пробрало до печенок. Она была… нездешней, не вписывалась в окружающую действительность. Представьте себе, Советский Союз, самый расцвет эпохи застоя — и вдруг такое экзотическое чудо. Женщина, для которой, кажется, никакие законы не писаны, нормы и правила не существуют. Сегодня она завтракает в Париже, завтра покупает наряды в Милане, а послезавтра едет вдруг в Новодевичий монастырь замаливать какие-то неведомые страшные грехи. Потому что ей так захотелось, и плевать, кто что подумает. Короче говоря, она сильное впечатление тогда на меня произвела, и я сделал все возможное, чтобы познакомиться с начинающей примой…

* * *

В этот момент в комнате, смежной с кабинетом, началась какая-то возня — приглушенные голоса, стук дверей, быстрые шаги. Голубчик замолчал, нахмурился, поднялся из-за стола и двинулся к двери — разобраться, что такое творится в его монарших покоях. Из соседней комнаты доносились голоса: истеричный женский, монотонно бубнящий — голубчиковского охранника, личного шофера и верного оруженосца Паши, и, наконец, властный, мощный — самого хозяина:

— Я не понимаю, с какой целью вы пришли ко мне! Эти вопросы решаются через менеджера по персоналу!

— Да я ж вам говорю, я у него уже была, — возбужденно булькала тетка, и, прислушавшись, я узнала по голосу «блистательную Натали». — Но этот Филиппов, он какой-то олух, прости господи. Ничего не понимает. Я ему — я больна, понимаете вы это? Озноб, температура! Мне в больницу надо, я не могу в таком состоянии выступать. А он заладил: где я вам найду замену посреди круиза? Идите в каюту, чаек там пейте. А к вечеру чтоб как штык! И слушать ничего не хочет. Вот я и прибежала к вам! Вы уж поймите, у меня самой все сердце изболелось, что я вас так подвожу.

— Наталья Григорьевна, чего конкретно вы хотите? — нетерпеливо прервал ее Анатолий Маркович. — Вам нужен врач?

— Да какой тут врач, мне сойти на берег нужно. И срочно в Москву — лечиться. Понимаете? А Филиппов не отпускает, грозит неустойкой, — плаксиво объяснила Наталья.

— А я чем могу помочь? Я с условиями вашего контракта незнаком. Все варианты развития событий в случае форс-мажора должны быть там прописаны. Вполне возможно, что Филиппов прав насчет неустойки…

— Да я же понимаю, что контракт, но чисто по-человечески… — заныла настырная бабища.

— Чисто по-человечески, — передразнил ее Голубчик, — мне не кажется, что вашей жизни и здоровью угрожает серьезная опасность. Выглядите вы здоровой и энергичной. А удовлетворять все капризы персонала я не могу.

— Ладно! — бухнула вдруг тетка. — Я вам как на духу. Как родному, всю правду скажу.

— Спасибо за доверие, — иронически заметил Голубчик. — Вы уверены, что мне это будет интересно?

— Понимаете, здесь на корабле я случайно встретила одну бабу… То есть она-то наверняка втерлась сюда не случайно, тварюга подлая! Специально выследила, явилась, как с того света. Мы и думать про нее забыли, а она-то всю жизнь сукой злопамятной была, вот и приехала теперь мстить. В общем, она мужика моего, Женю, обвести вокруг пальца хочет. Не знаю уж, что она там выдумала больной своей головой — окрутить его, заморочить, у меня увести или еще что похуже. Но, только она к нему уже подобралась, я вчера это точно узнала. Подкараулила его где-то тут, на теплоходе, и мариновала полдня. Не знаю уж, что там ему пела, да только вечером он вернулся желтый весь да больной совсем. Он когда-то с ней путался по молодому делу, жили вместе даже. Но расписаны не были, ничего такого. Мы уж почти двадцать лет женаты с ним, а она вот не уймется.

— Наталья Никифоровна, перестаньте! Избавьте меня от вашей персональной Санта-Барбары, — пытался унять ее Голубчик.

Однако я-то знала, что еще минута, еще парочка названных имен, и настроение его коренным образом переменится. Затаив дыхание, я слушала клекот Натальи.

— Да как же избавить, за безопасность пассажиров вы же отвечаете? Если тут убийство произойдет, вас же милиция по головке не погладит?

— Господи, что вы несете? Какое убийство? — устало отбивался Голубчик.

— А такое! Она один раз-то уже покушалась на него, Светка-то. Тогда и загремела по полной. Я думала, избавились мы от нее, навсегда избавились. А оно вон чего вышло-то! Может, хочет начатое до конца довести?

— Стоп! — гаркнул вдруг Голубчик.

И голос его был таким страшным, хриплым, сорванным, что даже я, отделенная от него перегородкой, вздрогнула. Наталью же, по моим представлениям, тем более должно смести этой мощью за борт.

— Стоп! Какая Светка? О ком вы сейчас говорите?

— Да как же, вот же я и говорю, Светка Полетаева… — залопотала испуганная Наталья. — Она еще в Большом солисткой была, давно, лет двадцать назад. Может, слышали? Теперь-то вроде за иностранку себя выдает, очки темные на нос нацепила. Да я-то ее в любом виде узнаю, меня не проведешь! Вы поймите, я не могу с ней на одном корабле оставаться! Мне спасать надо все: себя, мужа, все свое, кровное, нажитое годами.

Повисла тяжелая пауза. Я бы, кажется, душу дьяволу продала, чтобы увидеть лицо Голубчика в этот самый момент, когда смысл Натальиной болтовни начал до него доходить. Интересно, исказились ли хотя бы теперь его недвижные каменные черты?

— Я понял вас, Наталья Григорьевна, — наконец веско произнес Анатолий Маркович. — Идите!

— Так, а как же… — начала она, но он повторил властно, с нажимом:

— Идите!

И было в его тоне что-то такое, что она не посмела ослушаться, вымелась из каюты с первой космической скоростью. Пора, наверно, и мне отчаливать, однако я несколько опасалась появиться на глаза Анатолию Марковичу. Он поймет, конечно, что я все слышала, и неизвестно еще, как отреагирует. И все-таки нужно выходить из своего укрытия, черт с ним, не пристрелит же он меня, в конце концов, как ненужного свидетеля.

Любопытство не давало покоя — что теперь будет? Наталью и ее неверного принца-супруга он, разумеется, ссадит в первом же порту. Для чего ему лишние конкуренты? Конечно, сам он этому замшелому Евгению сто очков вперед даст, но вдруг над Светланой-Стефанией ностальгические чувства верх возьмут? Лучше уж наверняка, по крайней мере, я бы на его месте так рассуждала. С другой стороны, допустим, они исчезнут, так неужели же Стефания этого не заметит? Вот так вот просто смирится, что бывший муж мелькнул два раза, передал привет из прошлого и испарился?

Я вышла из кабинета в небольшой узкий холл, где и происходило историческое объяснение Голубчика с Натальей. Анатолий Маркович стоял спиной ко мне и смотрел в окно, куда-то поверх высвеченной ярким светом палубы в сливающееся с синей полосой речной воды, выцветшее от солнечных лучей майское небо. Его фигура, могучая, сильная, вся словно выточенная из цельного куска крепкого камня, перекрывала солнечный свет. И меня снова посетила завораживающая жуть от осознания спокойной, уверенной силы этого человека. Он медленно обернулся, услышав мои шаги. Лицо его, как обычно, было непроницаемо, лишь у губ образовалась складка, придававшая облику выражение жестокой решимости.

— Продолжим в другой раз? — осторожно уточнила я.

— Да, — кивнул он. — Я сообщу вам, когда смогу выкроить время.

Я направилась к дверям, чуть помедлила у выхода. По всем соображениям здравого смысла нужно промолчать, но я была бы не я, если бы на свой страх и риск не решилась удовлетворить пожиравшее меня любопытство.

— Анатолий Маркович, — начала я, — вы их ссадите, Наталью и Евгения, да?

Он снова медленно повернулся. Наверно, примерно с такой тяжелой грацией слезают по ночам с пьедесталов гранитные памятники, отправляясь куролесить по уснувшему городу.

— Нет, — отчетливо вымолвил он. — Нет!

— Но почему? — с недоумением всплеснула руками я. — Ведь вам же… — Я не осмелилась сказать «это будет на руку». — Ведь всем от этого будет только лучше, спокойнее.

Я отказывалась понимать, что происходит. Хладнокровный, знающий, чего хочет, и умеющий любой ценой добиваться своего, Голубчик совсем не тянул на роль альтруиста, растроганного встречей былых любовников и решившего гордо самоустраниться, дабы не мешать им обрести потерянное счастье.

— Алена, — неожиданно спросил Анатолий Маркович, — знаете, чего я больше всего не терплю в жизни?

Я замотала головой.

— Больше всего я не терплю бесполезных пустых сожалений! Жалоб, что все могло бы сложиться иначе, глупой беспочвенной ностальгии. Всей этой экзистенциальной чуши, тоски по утраченному, страха перед будущим, сетований на жестокую судьбу. Я предпочитаю, чтобы человек выступал хозяином своей судьбы сам, принимал осознанные решения, обладая полной информацией и учитывая все факторы. Тогда всем этим излюбленным интеллигентским метаниям не останется места.

В лице его, в глазах, обычно кажущихся полусонными, спрятанными под тяжелыми веками, вдруг зажегся какой-то темный огонь, пугающий, сумасшедший азарт. Должно быть, вот так он выглядел, когда садился за карточный стол, готовый выиграть миллионы или выложить на стол все, что имеет.

— Меньше всего мне хочется играть роль слепого орудия судьбы, — продолжал он. — ни у кого поперек дороги становится я не стану. Но с этого чертова теплохода теперь никто не сойдет. Эту партию мы доиграем до конца. Я сказал!

14

А пароходик наш меж тем катился и катился дальше к югу. Уже миновали Казань и Самару, прохладная весна средней полосы России сменилась удушливой влажной жарой. Сочная свежая зелень, укутывавшая берега еще недавно, уступила место желтоватой, дышащей зноем степи. В грудь ударял горячий душный ветер.

Путешественнички повыползали на палубу. Тетки развалили сырые, бледные после зимы телеса в шезлонгах, казалось, жир сейчас так и зашкварчит на солнце. Мужички с пузатыми пивными кружками расположились под полотняными тентами. За столиками то и дело образовывались компании увлеченно шлепающих картами по столешнице любителей покера и преферанса. Отпускная идиллия класса люкс.

Никому и дела не было до нашей теплой компании узников комфортабельной плавучей тюрьмы, в которой каждого терзали собственные бесы.

Анатолий Маркович, режиссер всего этого спектакля, оставался непоколебимо спокойным. Только выражение гранитного лица становилось день ото дня все мрачнее. Выдержке его я мучительно завидовала. Он держался со Стефанией как ни в чем не бывало: не задавал наводящих вопросов, не допытывался, где она была, не отслеживал ее передвижения по кораблю. Был, как всегда, ровно любезен, остроумен и ненавязчив. Как ему удавалось не выпускать наружу весь компот из ревности, недоверия, нетерпения и ярости, который должен, по моим представлениям, кипеть у него внутри, для меня оставалось загадкой.

Второй же претендент на сердце примадонны осунулся, исхудал, лицо, и без того болезненное, сделалось еще бледнее, коньячные с прозеленью глаза обвело черным. Но вот что странно — от этого он как будто бы сделался моложе, еще сильнее стал походить на утонченного аристократа, бедного и благородного рыцаря. Гневные переливы меццо-сопрано из соседнего номера слегка поутихли. Наверно, Натали, почуяв опасность, решила сменить тактику и удерживать своего никчемного супруга лаской, нежностью и вниманием. Стоило Евгению объявить, что ему хочется подышать свежим воздухом, она немедленно выражала желание сопровождать его, чего в начале поездки за ней никак не наблюдалось. Он же стоически выносил эти ее притязания, хотя вид имел раздраженный и нетерпеливый. Так и шарил глазами по палубе в надежде увидеть свою принцессу Грезу. Крепко, должно быть, пристукнуло его любимым драматургическим конфликтом — борьбой чувства и долга. На одной чаше весов — жена, с которой сто лет вместе, столько всего прожито и пережито, на другой — давняя, мучительная, вытянувшая всю душу и все-таки не вычеркнутая из сердца любовь. Ему нелегко, должно быть, смотреть ей в глаза после того, что он сделал когда-то с нею, и еще труднее выдерживать взгляд законной супруги, двадцать лет тащившей его, неприспособленного к жизни мечтателя, на своей широкой рабочей спине. Что же, таков излюбленный жребий всех желчных и втайне самовлюбленных неудачников — подличать и мучиться, изводить себя раскаянием и подличать снова.

Стефанию тоже ежедневно тянуло на прогулку. Только вот вместо того чтобы фланировать по палубе, синьора забивалась куда-нибудь в угол, то укрывалась за выступом, то пряталась в тени расставленных вдоль перил мохнатых пальм в кадках и оттуда вела наблюдение. Высмотрев же Евгения, вспыхивала и отворачивалась.

Я стала уже не рада тому, что начала раскапывать всю эту историю, что нашла в саквояже черную клеенчатую тетрадь, полезла с расспросами к Голубчику. Как легко было поначалу презирать и ненавидеть чванливую старую грымзу! Теперь же зачем-то, против моей собственной воли, просыпалось сочувствие, сопереживание. Я смотрела на нее и видела молодую женщину с удивительно живыми, быстрыми и горячими черными глазами, капризную и великодушную, вспыльчивую и порывистую, и завораживающе талантливую. Она так не похожа на меня — избалованная, порой излишне откровенная, своенравная, и все-таки отчего-то мне близки и понятны ее переживания. Каково ей сейчас, лощеной, успешной, вытравившей из души все гнетущие воспоминания, оказаться вдруг запертой в одной клетке с людьми, бывшими когда-то самыми близкими и так беззастенчиво предавшими ее. Чего в ней больше — злобы, ненависти, стремления отомстить или любви, милосердия и прощения?

Ах, Анатолий Маркович, и не страшно вам стравливать этих троих? Тут ведь чистый Шекспир наклевывается!

Да и мне стала уже тесна роль глумливого и равнодушного стороннего наблюдателя. Меня саму закрутило и понесло неизвестно куда.

Этот проклятый мальчишка, что он сделал со мной, зачем вскружил мою всегда холодную, трезвую и расчетливую голову? Глаза его, медовые, с изумрудными искрами, высокие резкие скулы, россыпь едва заметных веснушек на крыльях носа, отливающие медью кудри, плечи, ключицы, запястья, пальцы, впалый живот… Я словно для того только и существую на свете, чтобы прикасаться к нему, ласкать и целовать, и умирать каждый раз, когда он дотрагивается до меня, и рождаться заново с хриплым стоном.

Я едва выдерживаю свою роль немногословного и скромного личного секретаря на глазах у его матери — какая удача, что и ее скрутило чувствами, иначе она раскрыла бы нашу кое-как сработанную конспирацию в два счета. Корабельная команда уже, должно быть, не рискует лишний раз соваться в отдаленные отсеки теплохода, чтобы снова не наткнуться где-нибудь на наши сплетенные, спутанные тела. В багажном отделении, в тесноте прачечной, в гардеробной для персонала… Чудо еще, что мой опасный поклонник Ванька-Лепила ни разу не набрел на нас, хотя и продолжает неизменно подкарауливать меня вечерами на палубе. Наши бессонные глаза сияют, наши запекшиеся губы расцветают улыбкой, стоит нам лишь соприкоснуться кончиками пальцев. Мы мечемся по кораблю, две ополоумевшие сомнамбулы.

И моментами горло мое сжимает страх. Чем все это закончится? Как долго «блистательная Натали», демонстрируя чудеса выдержки, станет ластиться к своему мужу и неизменно выводить вечерами рулады в плавучем кабаке? Как долго Стефания будет томиться и биться в безмолвной истерике, разрываясь от мешающихся внутри страстей? Сколько времени потребуется Евгению для решения изводящей его непосильной задачи? Сколько Анатолий сможет взнуздывать свое нетерпение? Сколько я смогу морочить голову Черкасову, все еще зазывающему меня в свои арестантские покои? Когда наше с Эдом безумие станет наконец достоянием общественности?

Когда рванет этот раскаленный котел, в котором все мы варимся? Когда? И чем этот взрыв обернется?

15

В пенале невозможно было дышать. Спертый душный воздух, приправленный кухонным чадом, обволакивал разгоряченное тело. Я, сбросив на пол простыню, нагишом ворочалась на своем узком ложе, надеясь заснуть хотя бы на пару часов. В распахнутое настежь маленькое оконце не проникало ни дуновения.

Зато отголоски супружеского быта моих соседей долетали до меня, почти не приглушенные. Явившаяся после очередного выступления Наталья поначалу громко жаловалась мужу на постигшие ее неудачи. Во время вчерашней программы, когда она, томно поводя плечами, пела «Я ехала домой», один из посетителей ресторана — краснорожий мозгляк в изжеванной рубашке, безобразно пьяный и жаждущий простого человеческого общения, — выкатился из-за стола и нетвердой походкой направился прямо к сцене. Обычно она, привыкшая к выкрутасам поддатой публики, успевала пресечь подобные недоразумения в самом начале, сделав знак дюжему аккомпаниатору Мише, который тут же мягко оттирал нарушителя спокойствия от эстрады и выпроваживал из зала с глаз долой. Вчера же Натали зазевалась, отвлеклась и заметила нетрезвого почитателя таланта, когда тот уже лез прямиком на сцену, расталкивая музыкантов и сшибая инструменты.

— Ну и голосина у тебя, мать, — сипел мужичонка. — Талант, не хрен собачий! Дай-ка я тебя расцелую.

Он пьяно дышал Наталье в лицо коньячным перегаром и неловко хватал за руки. Посетители ресторана похохатывали, наслаждаясь не заявленным в программе вечера шоу. Наталья же, озверев от отвращения, недолго думая, залепила распоясавшемуся пьянчуге звонкую затрещину. Даже сейчас она с удовольствием вспоминала, как перекосилась похабная свинячья физиономия, когда на щеке отпечаталась ее увесистая пятерня. Опомнившийся Михаил подхватил зашатавшегося субъекта под белы рученьки и выдворил из ресторана, Натали же, довольная, как ни в чем не бывало продолжила выступление.

Все бы ничего, да, проспавшись, этот плюгавый алканавт вспомнил, что, оказывается, имеет депутатскую неприкосновенность, а значит, может вчинить хозяину судна иск об оскорблении чести и достоинства «на хрен знает сколько тыщ».

Вся эта история, видимо, рассказана была для того, чтобы лишний раз напомнить Евгению о разносторонних достоинствах его жены — завидной выдержке, работоспособности и заботливости. Евгений отвечал как-то вяло, на восторги скупился, и Натали решила упрочить свои пошатнувшиеся позиции другим давно испытанным способом.

Вскоре до меня донеслись звуки какой-то неловкой возни и томное сопение блистательной пухлощекой певуньи. Я подскочила на кровати и зажала уши руками.

— Наташ, перестань! Поздно уже, — пытался, видимо, отбиться от пышнотелой новоявленной порнозвезды бедняга Меркулов.

— Да что там поздно, время детское! — не отставала пышущая страстью супруга. — Ну иди же ко мне!

Нет, это уж слишком. Я вскочила, кое-как натянула футболку и шорты и рванула из наполненного влажными вздохами пенала куда подальше.

Выскочив из нашего провонявшего кухней коридорчика, я уселась на какой-то ящик, щелкнула зажигалкой. Луна уже зашла, над водой трепыхалась кромешная южная ночь. Вдалеке, на берегу, мерцали серебряные искры огоньков.

За спиной раздались шаги, я обернулась и разглядела в темноте Меркулова. Что-то быстро они управились. Или это он вышел продышаться перед второй частью марлезонского балета?

— Добрый вечер, — поздоровался он. — У вас не будет сигареты?

Я протянула ему пачку, спросила не без ехидства:

— Не спится?

— Угу, — кивнул он. И зачем-то добавил: — Я только что объявил жене, что нам лучше было бы развестись.

Ничего себе! Вот, значит, к чему привели эротические упражнения бесподобной Натали!

— Вот даже как, — присвистнула я. — И как это вы решились? Из-за одной случайной встречи все поломать…

— Ни на что я не решался, — раздраженно махнул рукой он. — Это само собой вышло. Знаете, Алена, я никогда в жизни больше не поеду в отпуск на корабле. В этом есть что-то противоестественное — столько людей заперты в одной посудине без возможности бегства. Тут не то что до развода, до убийства может дойти.

Он помолчал. Я почти не различала в темноте его лица, лишь алый огонек сигареты то вспыхивал ярче, то почти затухал.

— Будь я немного моложе, я бы еще раньше сорвался. В юности для меня возможность побега была чуть ли не главной составляющей счастья. Как только чувствовал, что не могу больше, сразу в такси, на вокзал — и билет на первый же отходящий поезд.

— Тоже, знаете, не лучший способ решения проблем, — хмыкнула я.

Он кивнул:

— Угу, меня тогда тоже все корили за безответственность. А теперь иногда кажется, что вовремя сбежать — чуть ли не единственный способ разорвать порочный круг из взаимных упреков, накопившегося раздражения и дурацких претензий.

— Значит, бежите? — уточнила я с наигранным пафосом. — Из опостылевшей семейной гавани прямо в бурный омут новой любви. То есть, простите, хорошо забытой старой.

— Я чудовищно запутался, Ален, — он судорожно потер лицо ладонями, подскочил, сделал несколько шагов, вернулся. — Я стольким обязан Наталье, я не могу вот так просто бросить ее. Она… Это будет предательством. А Светлана… Если бы я хоть на секунду мог допустить, что она простила, что я нужен ей…

— Послушайте, но так же нельзя! Решитесь уже на что-нибудь!

Господи, это я, что ли, говорю? Зачем? Кто меня просил вмешиваться? Неужели только из-за того, что сил больше нет видеть, как мечется по кораблю эта женщина, которую я при первом знакомстве определила как пафосную стерву, невозможно смотреть в ее сумасшедшие сухие измученные глаза?

— Пожалейте кого-нибудь, кроме себя! — меня уже несло, я едва успевала удивляться звуку собственного голоса. — Вы ничего не исправите, сидя тут и рефлексируя. Вы жалуетесь на свою несложившуюся жизнь, а на деле держитесь за нее изо всех сил, потому что просто боитесь что-то менять. Вы не хотите обижать ни жену, ни Светлану, а выходит, что мучаете обеих. Сделайте уже хоть что-нибудь! Знаете, как говорят, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть!

Я перевела дыхание, задохнувшись от своей пламенной речи. До чего же вывела из себя эта его типичная для размазни-неудачника пугливая нерешительность! Пустые разглагольствования о чести и долге, на деле направленные лишь на то, чтобы замаскировать собственный страх и нежелание брать на себя ответственность. Что-то не слишком терзали его угрызения совести, когда он явился ко мне просить поспособствовать их встрече со Светланой. Теперь же, когда пришло время на что-то решиться, вдруг вспомнил о том, что чрезвычайно обязан жене. Чего он ждет, в конце концов? Чтобы доведенные до предела женщины разобрались во всем сами, а его поставили перед фактом?

— А знаете, вы совершенно правы, — качнул головой Меркулов. — Никого я не боюсь обидеть, а просто элементарно трушу. Этому надо положить конец.

— Вот именно! — кивнула я. — Давно пора!

Мы еще немного помолчали. Должно быть, Евгений все еще осмысливал мои слова. А может, просто перестал поддерживать разговор, чтобы побыстрее отделаться от непрошеной советчицы.

— Ну, вы как хотите, а я спать, — спрыгнула с ящика я. — Мне завтра еще работать. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — рассеянно отозвался он.

Я вернулась к себе. Из соседней каморки не доносилось ни звука. Не знаю, в самом ли деле Наталья сочла капитуляцию мужа предательством, но, по крайней мере, истерические рыдания не доносились.

Я опустилась на кровать. Было немного не по себе, черт его знает, что за силы я запустила в движение своей отповедью. Ну да, впрочем, я сказала то, что думала, а там пусть будет, что будет. Я откинулась на смятую подушку и наконец смогла провалиться в тяжелый душный сон.

* * *

Убедиться в том, что заявление мужа Натали не восприняла со смирением, пришлось уже на следующий день. Низкий бархатный гудок пробасил над водой. «Михаил Лермонтов» подходил к пристани. На берегу виден был разомлевший от жары, утонувший в густой зелени город. Бледно-голубое, словно выгоревшее от солнечных лучей небо набрякло над стекающими вниз, к берегу Волги, улицами, над старинными белокаменными постройками и современными сооружениями. У самой воды высилось ярко-желтое здание речного вокзала.

Я сидела на полу в раззолоченной гостиной Стефании. Ворс ковра оказался куда мягче висевшего в моем «пенале» банного полотенца. Вокруг разложены были рассортированные и пронумерованные газетные вырезки. Начальница, отбросив полагающиеся ей по рангу пафос и спесь, устроилась рядом, с интересом просматривая мои блокнотные записи.

— Алена, вы просто молодец! — одобрительно воскликнула она. — Превосходно справились. И так быстро!

Дверь комнаты Эда чуть приоткрылась, мой пылкий возлюбленный послал мне нетерпеливый взгляд, я, дождавшись, когда Стефания отвернется, многозначительно дернула плечами. Что же я могу поделать, если его мать меня все еще задерживает?

Стефания перелистывала блокнот, разглядывала пометки, сделанные на полях вырезок.

— Черт возьми, как жаль, что я не смогу поручить вам всю книгу. А впрочем… — Она на мгновение задумалась и вскинула на меня глаза. — Как вы полагаете, Алена, вы смогли бы приехать в Рим на несколько месяцев? Как-нибудь утрясли бы это с институтом? Я, безусловно, оплатила бы вам дорогу и отель. Мне хочется, чтобы текст книги тоже написали именно вы.

Я прямо-таки опешила от ее предложения. Хлопала глазами и хватала ртом воздух, как живая рыба на прилавке в магазине. Стефания же решила, что меня терзают сомнения, и поспешила добавить:

— Разумеется, об оплате вашего труда мы договоримся.

Казалось, я даже через дверь вижу сияющую улыбку Эда. Ведь это наш шанс на будущее, удача, о которой я не могла и мечтать.

— Я… я думаю… — выдавила я. — Я почти уверена, что смогу. Даже наверняка!

— Чудесно, — она улыбнулась мне совсем не так, как при первом знакомстве. Не высокомерно и снисходительно, а тепло, просто, словно я уже была своей. И я с готовностью улыбнулась в ответ. Мне даже не пришлось вымучивать эту приветливую, исполненную доброжелательности улыбку. Я и в самом деле испытывала к ней симпатию, да и, в конце концов, она мать мужчины, которого я… От которого у меня полностью снесло крышу.

В этот момент небывалого единения братских народов в дверь постучали. Стефания поднялась на ноги, шагнула к выходу, хлопнула дверь. И в комнате вдруг повисло почти физически ощутимое, тягостное, звенящее напряжение. Словно невидимая шаровая молния влетела через дверной проем. Стефания стояла очень прямая, вытянутая в струнку, побелевшие пальцы сцеплены на груди, голова чуть откинута назад, темные глаза-агаты сверкают. Напротив, чуть наклонив массивное тело вперед, сурово сдвинув пшеничного цвета брови, высилась Наталья.

— Ну здравствуй, Наташенька! — вполголоса произнесла Стефания.

— Здравствуй, здравствуй, — с угрозой в голосе произнесла Наталья. — Ну и где он, сокол ясный? Испугался? За юбку твою спрятался? Жене-то в глаза посмотреть стыдно!

— Ты о Жене? — осведомилась Стефания, моментально превратившись в презрительную, самовлюбленную стерву, какой я увидела ее впервые на причале. — Тогда ты не по адресу. Его здесь нет.

— А ты, значит, и не скрываешь, что тебя именно он интересует? — ехидно закивала Наталья. — Добралась-таки до него, да? Да как у тебя язык-то поворачивается имя его произносить после того, что сделала!

— У тебя, я вижу, язык тоже на многое поворачивается. — Голос Стефании звучал ровно и спокойно, лишь лицо сделалось чуть бледнее обыкновенного.

— А что ж я, по-твоему, должна смотреть, как ты вокруг мужика увиваешься, и молчать в тряпочку? Довольно, хватит, столько лет я тебя слушала и молчала. Все ждала, когда ты оценишь, когда поймешь, что я для тебя делаю. А ты просто пользовалась мной и у меня же за спиной гадости говорила.

— Не лги, дорогая! — Тонко вырезанные ноздри Стефании затрепетали, в глазах закипела черная смола. — Это ты привыкла пользоваться мной, сначала связями отца, потом моими. Присосалась к нашей семье, как пиявка, вечно давила на жалость, шантажировала своей преданностью. А на самом деле всю жизнь смертельно завидовала и мечтала, как отберешь все — все! — что принадлежало мне по праву, и займешь мое место.

— А… ты, значит, мстить явилась? — понимающе кивнула Наталья. — Столько лет завистью исходила, а теперь нарисовалась, семью мою разрушить хочешь. Постыдилась бы на чужое зариться на старости лет. Откуда ты только взялась? Из солнечного Магадана приехала?

— Ну, ма шери, тут ты немного утрируешь, впрочем, как всегда, — с издевкой в голосе отрезала Стефания. — А, как ты выражаешься, зариться на чужое — не мое амплуа. Уверяю тебя, никакой опасности для твоего брака я не представляю. Твоя семья рушится без моего участия. Так что ты зря пришла.

Наталья неожиданно отбросила базарный тон и, склонив голову к плечу, оценивающе посмотрела на Стефанию. Показалось или той потребовалось усилие, чтобы выдержать ее взгляд, не отвести глаз?

— Зря или не зря, прошмандовка старая, — негромко отозвалась Натали, — а только я пришла тебя предупредить. Не трать на него время, ничего у тебя не выйдет. Даже если он и переметнется к тебе ненадолго, все равно потом ко мне приползет, поджавши хвост.

— Ты полагаешь? — осведомилась Стефания.

— А ты сама не знаешь? Он же никогда — никогда! — не простит тебе всего этого! — Наталья обвела круглой полной рукой раззолоченное помещение. — Нужно было явиться к нему в арестантском бушлате да с приблудным младенцем на руках — не знаю уж, от кого ты его прижила там, на лесоповале. Вот тогда бы он тебя пожалел, принял и простил, а потом бы всю жизнь сам перед собой гордился, что такой милосердный. А такую тебя он не выдержит, как не выдержал уже однажды. Дура ты была, дурой и осталась… самовлюбленной дурой не от мира сего.

Не знаю, готовила ли Наталья свою речь или вещала по наитию, а только слова ее явно попали в цель. Нет, железная леди, разумеется, не подала и виду, но по окаменевшему ее подбородку, по нервно сжатым губам и глазам, утратившим обычную живость и блеск, я поняла, что былая подруга зацепила ее за живое. Отвечала Стефания через силу:

— Тогда тебе тем более не о чем беспокоиться. Запасись терпением и жди своего часа. Мы все знаем, как хорошо тебе это удается. Только сейчас он еще не наступил. Поэтому извини, но тебе лучше уйти. Я немного устала от нашей беседы.

— Я-то уйду, — усмехнулась Натали. — Но только ты ведь сама знаешь, что все, что я сказала, правда.

С этими словами она выплыла из комнаты. Стефания же, едва дождавшись, пока за ней захлопнется дверь, рухнула на диван, словно тряпичная кукла, у которой оборвалась нить, соединяющая ее с рукой хозяина. И тут же из своей комнаты появился растревоженный, смятенный Эд.

— Мам, — подступился он к матери, — что все это значит? Кто она?

— Не обращай внимания. Так, весточка из прошлого, — качнула головой она. — Я ведь не зря не хотела сюда возвращаться. У меня не очень приятные воспоминания с этим связаны. Думала, получится не вспоминать, но, видишь, не удалось.

Эд сел рядом с ней, привычным жестом сцепил пальцы в замок, опустил голову, задумавшись. Мать лгала ему, это было очевидно, читалось в ее неестественно блестящих, избегающих его глазах.

— А что вас связывало в прошлом? И кто ее муж? У тебя что, роман с ним? Но ведь… это же не Голубчик, верно?

— Ты решил мне допрос учинить? — нахмурилась Стефания. — По-моему, ты лезешь не в свое дело.

— Но если эта женщина является в наш дом, обвиняет тебя, по-моему, это уже мое дело.

— Прекрати, — Стефания, потеряв терпение, хлопнула ладонью по низкому полированному столику. — Что ты привязался ко мне?

— Просто хочу понять, о чем говорила эта мадам. Что такое ты сделала в прошлом? Почему она сказала, что ты арестантка? Я вижу, что тебя всю трясет. С самой первой минуты, когда мы сели на теплоход. Я хочу во всем разобраться.

— Не в чем здесь разбираться! — холодно отрезала Стефания. — Эта женщина… она сумасшедшая! Да, мы были немного знакомы в прошлом. Но это все! Больше мне нечего рассказать.

— Тогда почему, почему ты ничего не рассказываешь мне о жизни в России? Я даже девичьей фамилии твоей не знаю…

— Потому что я не хочу, чтобы какой-нибудь журналист начал раскапывать мое прошлое. Ты вроде большой мальчик уже, должен понимать: я публичное лицо, и любая новая информация обо мне тут же попадет в газеты. И совершенно незачем выставлять на обозрение подробности моей биографии.

— А я и не прошу выставлять на обозрение, я прошу ответить только мне. Или ты думаешь, я тут же побегу докладывать все первому встречному папарацци?

Стефания хотела что-то ответить, но Эд не дал ей сказать, махнув рукой и продолжая взволнованный монолог:

— И что же за прошлое у тебя, которое не должно попасть в газеты? Почему мы уехали из России? Почему ты сменила имя? Почему я родился здесь, если мой отец был итальянцем? Почему я совсем ничего не помню про вас с ним?

— Довольно! — она резко вскочила с дивана.

Такой я ее еще не видела — волосы разметались по плечам, глаза сверкают яростью, на бледном обморочном лице ярко пламенеют пятна лихорадочного румянца.

— Я не желаю больше об этом говорить. И ни на какие вопросы отвечать не стану. Это моя жизнь, и я не обязана ни перед кем отчитываться. Даже перед тобой!

Стефания прошла к бару, щедро плеснула виски в низкий толстостенный стакан и махнула залпом, не разбавляя и не закусывая. Как легко слетел с нее налет спокойной холодной аристократичности. Эта женщина — резкая, властная, темпераментная — была почти незнакома мне.

— Значит, — снова начал Эд, — мне нельзя спрашивать даже о своем прошлом.

— Значит, нельзя! — отрезала Стефания. — Все. Закрыли тему! Считай, что я жестокая, несправедливая… Как хочешь! Оправдываться я не собираюсь.

И тут наконец подала голос я:

— Извините, Стефания, уже второй час, вы обещали отпустить меня в город. И Эд дал слово меня проводить…

Кажется, оба они забыли о моем присутствии, дернулись на звук и замерли. Затем Эд, бросив на прощание хмурый подозрительный взгляд на мать, молча подхватил меня под руку и повел к выходу.

Никакого слова он, конечно, не давал, я выдумала это, чтобы увести его и позволить его матери опомниться. То, что ей это необходимо, я точно знала, потому что, в отличие от Эда, благодаря прочитанным записям кое-что понимала в этой истории.

16

…

Возвращаться — плохая примета. Так мама говорила.

Бежим по улице, торопимся на экзамен в музыкальную школу. Мамины каблуки — цок-цок по мостовой. Белая рука — твердая, с коротко остриженными ногтями, рука пианистки — сжимает мою ладошку. Я перепрыгиваю через трещины в асфальте. Вдруг останавливаюсь.

— Что? Что ты, детка? — Мама присаживается рядом со мной на корточки, заглядывает в глаза.

— Забыла… Ленту забыла. Как я на сцене без банта? Давай вернемся.

— Нет, — мама сжимает губы. — Нельзя. Плохая примета! Провалишься на экзамене!

— Не пойду без банта. Не хочу! Не хочу! — реву и топаю ногами.

Мама снимает с шеи легчайший шелковый шарфик, перламутровый на просвет, пахнущий знакомыми духами.

— Вот посмотри!

Разворачивает передо мной шарф, быстро целует, собирая губами слезинки. Я прижимаю шарф к щеке, уже не плачу, спрашиваю:

— А почему возвращаться — плохая примета?

— Не знаю, доченька, так говорят…

За окном машины мелькают заснеженные улицы, сугробы, привалившиеся к стенам домов. Разноцветные окна — живые, теплые — подмигивают мне. Стекло запотевает от моего дыхания. Стаскивая перчатку, стираю ладонью влагу и вздрагиваю. Нет кольца на пальце — маминого кольца, старинного, из тяжелого темного серебра, с крупным гранатом в окантовке.

Забыла. В спальне, на тумбочке у кровати. Сняла украшения, когда легла подремать перед вечерним спектаклем. Без кольца нельзя. Сегодня премьера. «Тоска». Тянусь вперед, пальцами стучу по могучему болоньевому плечу водителя:

— Володя, притормози. Нужно вернуться. Я забыла кольцо.

— Светлана Алексеевна, не успеем, — косится на часы водитель. — Ведь полтора часа осталось, а вам еще гримироваться. Может, шут с ним?

— Говорю тебе, разворачивайся! — резко бросаю я. — Я никуда не поеду без кольца!

Мое кольцо — вроде талисмана. Глупость, конечно. Но вот один раз забыла его надеть, когда ехала пробоваться на роль в фильме, а съемки сорвались. И дальше покатились неприятности одна за другой. Вот ведь и Толю видела тогда в последний раз, вскоре после смерти жены его арестовали, обвинили в тунеядстве, еще какую-то ересь приплели — образ жизни, недостойный советского гражданина. Чушь, разумеется, наверно, перешел дорогу кому-то из гэбистов. Но как бы там ни было, а отправили-таки моего бессменного опекуна и телохранителя на пару лет в тайгу на поселение, а я даже и писать ему не могу теперь — главная прима Большого, всегда на виду, вечно под колпаком.

Нет, нет, я не могу выйти петь партию, о которой мечтала столько лет, без кольца. Успеем, ничего.

Когда я сжимаю серебряный ободок пальцами, кажется, что мама со мной. Со мной, а не под голубыми незабудками, увенчанными серой мраморной плитой. Мама…

— Мы возвращаемся! Быстро! — командую я.

Володя пожимает плечами и лихо заносит машину в обратном направлении.

«Возвращаться — плохая примета, — стучит в голове мамин голос. — Провалишься!» «А выступать без кольца — еще хуже», — качаю головой я.

Плохая примета. Уходи и не оглядывайся, не то обратишься в соляной столб. Ерунда! Это «для всех» приметы, а я — не все. У меня свое.

Тормозим у подъезда, мой старый дом, фасад в гипсовых завитушках — отчего это, интересно, в то страшное время строили этакие дворцы под эпоху Возрождения? Выскакиваю из машины, ветер бросает в лицо горсть снежинок, они щекочут губы. Быстро иду к дому, взбегаю по скользкой гранитной лестнице, дергаю на себя тяжелую дверь из полированного дерева. Парадный подъезд, облицованный мрамором, похожий на одну из первых станций метро. Устало мигающие белые плафоны под потолком. Баба Маша странно косится на меня из своей консьержской будки.

— Вы чего это вернулись? Ай забыли что?

— Забыла…

− Не след вертаться-то! Дурной знак!

— Чепуха!

Бью ладонью по кнопке лифта. Лечу вверх, на свой седьмой этаж. Открываю ключом входную дверь. Дома тепло. Пахнет кофе и табаком чуть-чуть. Темно и тихо. Только слышно, как в ванной шумит душ. Не раздеваясь, не зажигая света, иду в спальню. Мне только взять кольцо — и обратно.

Толкаю дверь. Яркий свет бьет в лицо. Я смотрю и… обращаюсь в соляной столб…

Светлана в распахнутой, запорошенной снегом шубе застыла в дверях. На широкой супружеской постели, среди смятых, влажных от пота шелковых простыней кремового цвета возлежала Тата. Ее светлые прямые волосы были рассыпаны по подушке, на округлые обнаженные плечи накинут Светланин черный халат. Голые розовые ляжки бесстыдно развалены на стеганом одеяле.

Увидев подругу, она сначала рванулась, судорожным движением дернула на себя покрывало. Затем, опомнившись, расплылась в глумливой улыбке.

— Ты в своем уме? — резко бросила Светлана. — Что ты делаешь в моей постели?

Она не смогла сдержать гримасу отвращения. Эти желтоватые пятки на ее — ее! — простыне. Тщательно выбранное постельное белье, в которое так приятно бывает нырять после трудного дня, касаются чужого тела. А халат? Пакость какая!

— Тебя замещаю, — нахально ответствовала Тата. — Ты ж вечно где-то пропадаешь. А свято место пусто не бывает.

Во рту пересохло, неприятно заныл висок. Света машинально потерла его кончиками пальцев. Она еще не понимала, не хотела понимать увиденного. Просто пыталась побороть тошноту.

— Кто там в душе? — Светлана кивнула головой в сторону темного коридора. — Ты что, мужика сюда привела? В мой дом?

Тата откинулась на подушки и захохотала. Смех перекатывался по ее горлу, клокотал и булькал в груди. И Светлане отчего-то стало вдруг страшно.

— Да ты совсем дура, как я погляжу! — промурлыкала Тата. — Зачем мне кого-то приводить? Здесь вроде и так мужик есть.

Глаза Светланы расширились, зрачки задрожали, длинные пальцы вцепились в пушистые меховые отвороты.

— Где Женя? Где мой муж? — свистящим шепотом выговорила она.

— В душе, — отозвалась Тата. — Наш муж всегда из постели прямо в душ. Ну да ты знаешь…

— Выметайся из моей постели! Живо! — задыхаясь, произнесла Света. — Ты… Ты…

— Да пожалуйста, — пожала плечами Тата. — Только что это изменит?

Она не спеша поднялась с постели и плотнее запахнулась в легкий халат, затканный темными розами. Светлана нервно дернулась, словно это ее разгоряченных плеч коснулся прохладный шелк. Она шагнула к подруге и изо всех сил рванула рукав халата. Тонкая ткань поддалась, затрещали нитки, и с плеча Таты свесился безобразный разлохмаченный лоскут, обнажив бледную, испещренную веснушками и голубыми прожилками грудь. Тата отшатнулась, прижимая к груди лохмотья шелка. Глаза ее сузились, тонкие губы сжались, вмиг она ощетинилась, как обозленная кошка.

— Вон! Вон отсюда! — выкрикнула Светлана.

— И не подумаю, — прошипела Тата. — Я здесь со своим любимым. И не уйду, пока он меня не попросит!

— С каким любимым, с каким? — отчаянно закричала Света.

— А что ты так раскричалась? Ты думала, тебе все позволено? Как же — прима, звезда… звездулина прямо!!! — ядовито выговаривала Тата. — Все обожают да на руках носят? А он — поди ж ты — меня выбрал. Он меня любит! Меня, а не тебя!

— Замолчи! Замолчи!

— Нет уж! Слишком долго ты мне рот затыкала, дрянь самовлюбленная! Теперь я все скажу… Тебе всегда на всех было наплевать, только о себе всю жизнь думала. Перла, как танк… Карьера, деньги, поклонники, а об нас можно ноги вытирать, да? Ну вот и доигралась. Чего глаза пялишь? Твои истерики и закидоны всех тут достали. И Женя твой знать тебя не хочет, когда-то он тебя, может, и любил, но это — прошлое, понимаешь ты?

— А ты… ты — настоящее, что ли? — оскалилась Светлана.

— Да! Я — настоящее и будущее! Я, может, и не третьеразрядная звездочка, как некоторые, да зато я любить умею. Мне главное, чтобы он был счастлив! А тебе не дано. Ты не женщина, а так — ошибка природы.

Света, всеми силами пытаясь остаться спокойной, не опуститься до базарной ругани, старалась чаще дышать. Ногти впились в ладони, оставив на нежной коже темные полумесяцы.

— С чего ты решила, что я не женщина? Разве быть женщиной — это значит забираться в чужие постели? Спать с чужими мужчинами? И что ты называешь любовью? Ты думаешь, случайная связь значит больше, чем проведенные вместе годы?

— Случайная? — взвилась Тата. — Ты ошибаешься, дорогая моя подруга! Ничего случайного, все закономерно. Мы любим друг друга и хотим быть вместе навсегда. Чтоб ты знала, у нас скоро будет ребенок. Так что мешаешь нам только ты.

Тщательно спланированный удар попал в цель. Светлана отшатнулась, лицо ее сморщилось, словно от боли, задрожали губы.

— Ты врешь! Этого не может быть!

И Тата, почувствовав, что враг выбит из колеи, словно ощутила прилив сил, стала наступать с большим напором и уверенностью. Пухлые щеки ее покрылись алыми пятнами.

— Вру? Не надейся, все так и есть! Хочешь, справку покажу? Тебе ж все некогда было, все не до того. Какие дети, нашей актрисе фигуру надо беречь. А мы люди простые, высоко не метим. Нам нормальную семью хочется иметь.

— Ты врешь, врешь, — как заклятие повторяла Светлана, в ужасе глядя на Татин пока еще обыкновенно бледный и пухлый живот. — Женя не мог…

— А ты спроси у него! Спроси, спроси! — посоветовала Тата. — Давай-ка позовем его и все узнаем.

И тут же, словно в ответ на ее слова, плеск воды в ванной прекратился, и Женин голос окликнул:

— Наташ, ты что-то сказала?

Звук его голоса подействовал на Светлану, как удар грома. Она вжала голову в плечи, веки ее нервно дернулись. Все определено, больше нельзя рассчитывать, что все это — весь обрушившийся на нее кошмар — выдумка обезумевшей от зависти толстощекой некрасивой бабы. Сейчас, еще минута, и появится он. Как страшно увидеть его, своего любимого мужа. Что он станет делать? Врать, изворачиваться, юлить? Жалко прятаться за ее спину? Или спокойно подтвердит ее слова? Нет, этого она просто не вынесет. С нее довольно!

Резко оттолкнув Тату, отчего та, потеряв равновесие, с размаху села на развороченную постель, Светлана сорвалась с места и бросилась бежать прочь из квартиры.

— Лети, лети, как же, премьера без тебя не состоится! — глумливо выкрикнула ей вслед Тата. — Клоунша хренова!

Светлана не обернулась. Она успела еще услышать, как хлопнула у нее за спиной дверь ванной комнаты, но мужа уже не увидела, вылетела на лестничную площадку и помчалась вниз, спотыкаясь на тонких каблуках. Запрыгнула в машину, хлопнула дверью и откинулась на кожаную спинку сиденья, стараясь перевести дух.

— Что-то долго вы, Светлана Алексеевна! — укоризненно проворчал Володя. — Попробуй теперь успей.

Он газанул, машина взревела и рванулась с места, взметнув фонтанчики снежинок из-под колес.

Веки жгло, словно глаза опалило солнцем. Светлана нашарила в сумке холодный стеклянный пузырек — репетиции долгожданной Тоски издергали ее, и она попросила врача выписать успокоительное. С усилием проглотила две таблетки, закусила костяшки пальцев. Боль и горечь теснились в груди.

Боль отпустила только на сцене. Она слишком хорошо научилась отключать собственное «я», полностью погружаться в другую личность, чтобы позволить своей трагедии повлиять на театральное действие.

Ни дрожи в голосе, ни нечисто взятой ноты. Сейчас она Флория Тоска — вспыльчивая, ревнивая и великодушная итальянская певица. Волосы зачесаны высоко и волнами уложены вокруг головы, темные глаза сверкают, роскошное струящееся платье мягко скользит по ногам. Яркий свет — в глаза, снизу грохот оркестра, а дальше — живая дышащая чернота зрительного зала. Она больше не принадлежит себе, душа ее, кровоточащая, исходящая болью, покидает тело, вместе с голосом выплескивается в дрожащий от напряженного ожидания воздух. И когда она, воплощенная ненависть и отвращение, точным, быстрым, тысячу раз отработанным на репетициях ударом всаживает кинжал в подлого барона Скарпиа, десятки испуганных голосов сливаются в единый вздох. Они стонут и плачут вместе с ней над расстрелянным Каварадосси. И она принадлежит им, всем телом, всей душой, каждой капелькой своей крови — багряной, как бархат ее тяжелого платья, каждым звуком своего голоса.

Вот она заклинает подняться убитого возлюбленного. Обнимает его, пачкая пальцы еще теплой кровью, прижимает к груди его вдруг мертвенно отяжелевшую голову. Сердце ее рвется на части — сердце Флории Тоски. Светланы Полетаевой — самой молодой солистки Большого, любимицы публики, женщины, только что узнавшей о предательстве двух самых близких людей, больше нет. Она вернется, как только опустится занавес.

Женя явился в гримерную, когда отгремели аплодисменты, отщелкали вспышки фоторепортеров, отзвенели громкие поздравления. Театр почти опустел — схлынула толпа зрителей, укатили в черных «Волгах» важные правительственные гости. Костюмерша Нина наскоро укоротила платье для первого действия (Светлана пожаловалась, что подол длинноват), разложила его на боковом столике для завтрашнего спектакля и ускакала, бросив на ходу:

— Светлана Алексеевна, Михаил Моисеевич просил передать, что вас уже ждут в «Славянском базаре» на банкете.

— Спасибо, Ниночка, — рассеянно кивнула Света, усаживаясь перед туалетным столиком и вглядываясь в собственное отражение в зеркале. — До завтра.

Влажно и удушливо пахли сваленные в углу на сдвинутых стульях пышные букеты. Лампа над зеркалом качнулась, и по стенам заколыхались, задвигались изуродованные черные тени. Из зеркала на Светлану глянуло бледное, измученное лицо — заострившийся нос, запавшие щеки, лихорадочно блестящие черные глаза. Она замотала головой, вытряхивая из прически шпильки — гримера она отпустила, сказав, что справится сама, тяжелая темная лавина волос хлынула ей на плечи. Провела ватным диском по лицу, стирая грим.

Она никогда не любила себя без макияжа, как будто опасаясь, что на гладком, бледном, лишенном косметики лице можно прочитать все то, во что бы ей никого посвящать не хотелось. Сейчас смывающаяся краска обнажала чудовищную, нечеловеческую усталость, совершенную потерянность в разом перевернувшемся с ног на голову мире.

За спиной скрипнула, открываясь, дверь, зашелестели целлофановые обертки на цветах, и в темном зеркале за ее спиной появился Женя.

— Это правда? — спросила она, не поднимая головы.

Наоборот, словно бы даже пригнулась, ожидая приговора.

— Правда, — кивнул Женя. — Странно, что тебя это так поразило. Я думал, ты давно догадываешься.

— Ты думал, — ахнула она, — я догадываюсь и продолжаю…

— А что тут такого? — со смешком возразил он. — Я же закрывал глаза на твоих бесконечных мужиков.

Он неловко пошатнулся, делая резкое движение рукой, и Светлана поняла, что он пьян. Снова пьян. Она уже и не помнила, когда в последний раз разговаривала с ним трезвым.

— Ты даже расписываться со мной не хотела! — Он двинулся в глубь комнаты, развалился в низком плюшевом кресле. — Как же, поклонники разочаруются! Ну, зато теперь не придется таскаться по судам. Все к лучшему, правда?

Голос его болезненно отдавался в висках. Не в силах больше выносить эту насмешливую ухмылку, Светлана спрятала лицо в ладонях.

— Но почему? — глухо спросила она.

Не объясняя, не уточняя, что имеет в виду. Но он понял ее с полуслова. Она машинально отметила это — неоспоримое доказательство того, что когда-то, в доисторические времена, они были единым целым, с общими мыслями, чувствами, мечтами…

— Почему? — глумливо передразнил он. — Я любил тебя, как только может мужчина любить женщину. А у тебя никогда не было на меня времени. Ну скажи, куда ты все эти годы ломилась, куда бежала? К каким недосягаемым высотам? Чего ты все искала-то?

— Это неправда! — Светлана вскочила со стула, бросилась к нему, схватила за руку. — Неправда!

Он раздраженно отмахнулся, выдернул ладонь.

— Я пытался достучаться до тебя, а ты принималась орать и топать ногами. Я уезжал, пытался тебя забыть, а потом возвращался, потому что не мог без тебя жить. А дома обнаруживал, что ты даже и не заметила моего отсутствия. Я почти привык, что моя жена — злая эгоистичная сука. Ну что ж, все на этом свете имеет предел. Я просто устал. Выдохся. Все!

Она отошла к боковому столику, уткнулась лицом в подол сценического платья, свисавшего с рейки под потолком. Тяжелая плотная материя плохо впитывала слезы. Неужели это правда? Неужели она сама, своими руками все разрушила?

— Ну хочешь, я все брошу? — дрожащим, надтреснутым голосом выговорила она. — Мы уедем. Будем только вдвоем. Скажи мне, я сделаю все, что ты хочешь.

— Перестань! — поморщился он. — Я все это слышал тысячу раз. «Только я и ты, как раньше…» А потом появляется неслыханное предложение — и ты срываешься, наплевав на все. Надоело! Я больше тебе не верю.

— Да нет же! Теперь все будет по-другому! — рыдания бились в ее горле, мешая говорить.

Он медленно покачал головой:

— Ничего уже не изменишь. И потом… Наташа ведь сказала тебе, она ждет моего ребенка. И я ни за что не оставлю их. Так что я даже рад, что ты все узнала.

— Так, значит… ты хочешь разойтись? — помертвевшими губами выговорила Светлана.

— А у тебя есть другие предложения? — резко бросил он, поднимаясь из кресла и меряя шагами тесную гримерку.

Света замерла у стены. Плечи ее конвульсивно тряслись.

— Чего рыдаешь, актриса? — Он остановился у туалетного столика, скрестил руки на груди. — По-твоему, мы сможем жить втроем?

Она не отвечала, и Женя заключил, словно подводя черту под разговором:

— И потом… Ты просто надоела мне.

В голове мутилось. Все сцены этого бесконечного мучительного дня яркими вспышками мелькали перед глазами. Узкая ладонь на стекле машины, ладонь без кольца, Тата в ее халате, желтоватые пятки на кремовых простынях, испарина на висках баритона Мартынова, загримированного под барона Скарпиа, пальцы на рукояти кинжала, узкое лезвие блестит в лучах софитов, черная качающаяся тень на стене.

— Но как… как ты мог так быстро разлюбить меня?

— Ну, значит, я вот такой вот влюбчивый…

Рука будто машинально нашарила на столе портновские ножницы, пальцы знакомым движением сжали холодный металл. Ее пальцы или пальцы Флории Тоски? Почти не отдавая себе отчета в происходящем, Светлана рванулась вперед и, коротко замахнувшись, всадила острие в тугую неподатливую плоть.

17

— Что происходит? — подозрительно уставился на меня Эд, когда мы оказались на раскаленной солнцем палубе. — Зачем ты увела меня? Ты знаешь, кто эта женщина?

— Ну откуда я могу ее знать, сам подумай, — покачала головой я. — Я и с матерью твоей познакомилась всего несколько дней назад. А эту тетку я видела пару раз в «Волжских просторах», да ты и сам ее видел, она поет там какую-то русскую народную ахинею.

— Но их же явно что-то связывает, а мама не хочет говорить. Держит меня за дурачка, которому можно наплести что угодно. Зачем она врет мне, притом так глупо, на пустом месте. Как будто я не слышу неестественность и фальшь в ее голосе. Раньше ничего такого не бывало.

— Ты не прав, дружочек, — возразила я. — Это ее жизнь, ее прошлое, и она имеет полное право держать его в тайне. В конце концов, ты ведь тоже не обо всех своих приключениях ей докладываешь?

Я многозначительно посмотрела на него, и мальчишка вспыхнул. Этим он, должно быть, и подкупил меня — этой своей искренностью и впечатлительностью, готовностью молниеносно переходить от настойчивости к смущению.

Разговаривая, мы спустились по лестнице и, взявшись за руки, двинулись по прогулочной палубе вдоль перил. Жара стояла невыносимая, хотя солнце уже заметно сползло к краю выгоревшего бледно-синего неба. Я щурилась от бьющего по глазам света и не сразу заметила возникшее впереди препятствие. У перил расположились, беседуя, Баренцев и Черкасов. Раскрасневшийся от жары политик, отдуваясь, обмахивался белой панамой. Ванька-Лепила распахнул на груди цветастую гавайку, демонстрируя замысловатую темно-синюю роспись. Верная Нина развалилась на лежаке чуть поодаль, подставляя солнцу пышные формы, перетянутые двумя еле заметными веревочками бикини.

— Братан, я тебе отвечаю, это лучшая цена, — прищурив левый глаз, убеждал Черкасов.

— Вы полагаете? — доверительно склонялся к нему Баренцев.

Кажется, пылкий поклонник еще не заметил меня, нужно незамедлительно сваливать. Я резко дернула Эда за руку, пытаясь утянуть его за собой за выступ стены.

— Ай! — вскрикнул он от неожиданности. — Ты что?

Собеседники, как по команде, обернулись и уставились на нас. Взгляд Баренцева, однако, очень быстро натолкнулся на препятствие в виде настороженно выдвинутой массивной челюсти супруги и, споткнувшись о нее, вернулся обратно к по-волчьи вытянутой физиономии Черкасова. Лепила же вылупил на меня свои водянистые рыбьи глазищи, желваки на его впалых щеках угрожающе заворочались.

— Бежим! — скомандовала я.

Эд не успел опомниться, как мы уже мчались обратно, прямиком к лестнице, ведущей вниз, к выходу. Впереди сверкнула на солнце жемчужно-розовая лысина менеджера по персоналу Филиппова, тупостью которого так возмущалась «блистательная Натали». Филиппов, облаченный в белый летний костюм, шествовал к приготовленному для него шезлонгу, неся в руке запотевшую кружку янтарного пива, накрытую кудрявой белой шапкой. Мы, не успев сбавить скорость, едва не врезались в него, в последний момент расцепив руки и промелькнув мимо обомлевшего администратора с двух сторон. Филиппов отшатнулся от неожиданности, потерял равновесие, дернулся, и пена выплеснулась ему в лицо, пушистой порослью обвиснув на губах и подбородке.

— Гребаный компот! — взревел кадровик.

Не сбавляя скорости, мы захохотали, снова ухватившись за руки, понеслись к лестнице. Обернувшись на бегу, я успела увидеть утирающегося рукавом побагровевшего Филиппова, вытаращенные глаза Нины и злобный оскал Черкасова, а затем на бешеной скорости мы вписались в поворот и полетели вниз по лестнице.

Давно уже кончился под ногами корабельный трап и потянулся пересеченный вытянутыми тенями деревьев, мягкий от жары асфальт набережной. Мы же все никак не могли остановиться, неслись мимо аккуратных прямоугольных газонов, высоких и тонких южных деревьев, мимо мелькающих чуть поодаль грязно-белых многоэтажек. Позади осталась длинная, состоящая из металлических арок конструкция моста, промелькнули невысокие фонари, увенчанные круглыми, как шарики пломбира, стеклянными плафонами. И мне то ли от бьющего в грудь, сбивающего дыхание горячего воздуха, то ли от частых ударов колотящегося о грудную клетку сердца казалось, что никогда еще в жизни я не была вот так бешено и бессмысленно счастлива, как сейчас, когда летела сломя голову, не разбирая дороги, и не чувствовала ничего, кроме твердости ладони, сжимающей мою руку.

Наконец я споткнулась о выбоину в асфальте, запыленная сандалия отлетела куда-то в сторону, к выкрашенным темно-зеленой краской скамейкам, я запрыгала на одной ноге и остановилась.

— Ф-фух, — перевел дыхание Эд. — Ну что, мы ушли от погони? — изображая героя боевика, он со смехом пригнулся и обернулся через плечо, выставив вперед правую руку, сжимавшую воображаемый револьвер. — Может, объяснишь наконец, от кого мы так мчались?

Я допрыгала до скамейки, вытащила из-под нее сандалию, присела на бордюр и принялась обуваться, бросив:

— Да какая разница, от кого. По-моему, было здорово!

Он остановился напротив, длинный, тонкий, тень от его долговязой фигуры упала на мои потемневшие от солнца голые коленки. Брови хмуро сдвинуты, мальчишеские руки с крупноватыми ладонями скрещены на груди.

— Знаешь, — очень серьезно произнес он. — Мне все эти тайны надоели. Все вокруг что-то скрывают, чего-то недоговаривают. Даже ты! И — тут ты совершенно права — даже я!

Я отвела глаза, внимательно рассматривая ветвистую трещину на асфальте, дернула плечом так, что растянутая майка сползла ниже.

— Что же делать? Все так живут…

— А я не хочу. И не буду! — запальчиво объявил он. — Мне скрывать нечего, я не делаю ничего плохого. Зря я тогда послушал тебя и не сказал матери сразу всю правду о нас. Получилось, что и я втянут во все это вранье.

— Это не вранье, — попыталась возразить я. — Мы никого не обманывали, просто… м-м-м… умалчивали о некоторых вещах. Это совершенно нормально, нельзя же вываливать на окружающих всю подноготную, без разбора.

— Почему нельзя? — требовательно спросил он. — Почему?

— Ну… — смешалась я. — Так спокойнее, понимаешь? Безопаснее. Мало ли как кто-то может отреагировать на твою правду.

— Пусть как хочет, так и реагирует, — отрезал Эд. — Чего мне бояться?

— Дорогой мой, это юношеский максимализм, — с некоторым раздражением заметила я.

Вот же, в самом деле, пионер-герой выискался! Только правду, и ничего, кроме правды…

— И даже эгоизм, если хочешь, — продолжала я. — Хочешь быть честным? Пожалуйста, пойдем и признаемся во всем твоей матери! Тебя в худшем случае мягко пожурят, а я потеряю работу, деньги и шанс, что когда-нибудь смогу приехать в Рим и снова увидеться с тобой.

Уловив в моем тоне обиду и недовольство, он подошел и опустился передо мной на корточки, провел ладонью по торчащим вверх коленкам. Я наклонилась к нему, прижала к себе встрепанную вихрастую голову. И снова в груди у меня гулко бухнуло, а в голове зашумело от его близости.

Он неожиданно сильно сжал мое запястье и коротко скомандовал:

— Пойдем!

— Куда? — изумилась я.

— Пошли! — Он уже вскочил на ноги и тянул меня за собой. — Я знаю, что нужно делать. Больше никто не сможет диктовать нам свои условия.

И отчего-то я подчинилась, двинулась за ним следом, не зная, куда он меня ведет, отдаваясь на его волю и лишь гадая, когда это мы успели поменяться ролями и он сделался за старшего.

* * *

Эд остановил такси — пыльный раздолбанный «жигуленок», сунул голову в салон и поговорил о чем-то с водителем, потом распахнул передо мной дверцу:

— Садись!

— Что ты такое придумал? — недоверчиво спросила я.

Он же настойчиво повторил:

— Садись! Поехали!

Пожав плечами, я забралась в накаленный солнцем благоухающий бензином автомобиль и уставилась в обтянутую потемневшей от пота рубашкой широкую спину водителя. Эд прыгнул на переднее сиденье, и машина, дребезжа и фырча, рванула вперед.

Мы остановились перед старинным двухэтажным зданием с лепниной, грубо замалеванной неопределенного цвета краской, местами пошедшей трещинами и облупившейся. Эд расплачивался с водителем, я же, чувствуя, что голова сейчас расколется от вонючей духоты нашего экипажа, выбралась на улицу. Со стены дома, у которого припарковался таксист, на меня золотыми буквами глянула вывеска: «Отдел ЗАГС Кировского района». Я охнула и обернулась к подходившему Эду.

— Ты… ты зачем меня сюда привез? — отчего-то осипшим голосом спросила я.

С него тоже как-то вдруг слетела недавняя удаль и самоуверенность, глаза сделались отчаянными, скулы заалели. И с деланой суровостью, скрывая охватившее его волнение, он буркнул, глядя куда-то мимо меня:

— Вот… Я хочу на тебе жениться. Прямо сейчас. Ты согласна?

Не отвечая, я опустилась на край тротуара и сжала ладонями виски. Вот же оно, то, о чем тебе всегда мечталось. Богатый покладистый иностранец, за которого можно уцепиться и свалить из этой нищеты, хамства и бесправия навсегда. В качестве бонуса жених еще и юный, красивый, как картинка, и по уши в тебя влюбленный — на это уж ты не смела и рассчитывать. Разве это не лучшее, что могло случиться в твоей убогой жизни? Отчего же такая тяжесть теснит грудь, так щиплет в горле, так ухает, проваливаясь в пустоту, сердце? Ты просто разучилась радоваться, верить в лучшее? Или тебе страшно, смертельно страшно, что судьба передумает и отберет этот негаданный дар?

— Ты же несовершеннолетний, — выговорила я.

— Мне уже есть восемнадцать, — возразил он. — По российским законам я могу жениться.

— А твоя мать? — не унималась я. — Она же живьем меня съест!

— Не съест, — махнул рукой он. — Что она сможет сделать, если ты станешь ее законной невесткой?

— А… — начала я, но он перебил меня.

— Ты просто не хочешь? Скажи честно, не хочешь за меня замуж?

— Хочу! — выдохнула я и, подавшись вперед, обхватила руками его ноги в запыленных белых джинсах, ткнулась лицом в горячий твердый живот. Он опустился ко мне, сжал, стиснул плечи.

— Я люблю тебя! — прошептала я прямо в его такие близкие, такие теплые губы и повторяла без конца, словно пробуя это незнакомое слово на вкус: — Люблю, люблю, люблю, люблю…

* * *

Ушлая, тощая, похожая на щуку девица с крупной родинкой на левой щеке поначалу никак не соглашалась: «Да вы что, граждане, седьмой час, мы уже не работаем. К тому же вы не местные оба, а жених и вообще иностранец…» Тогда я, попросив у Эда кошелек, продемонстрировала ей чудотворный портрет американского президента, и сообразительная щука тут же сделалась сговорчивой.

— Ладно уж, раз вам так не терпится, молодые люди, придется пойти навстречу. Под свою ответственность. Давайте паспорта.

Каким чудом Эд захватил с собой паспорт, так и осталось для меня загадкой. Я же — подданная непредсказуемой страны — свой всегда таскала с собой во внутреннем кармане потрепанной сумки. Мы протянули документы, и местная вершительница судеб удалилась с ними куда-то «за кулисы», объявив, что пригласит нас, когда все подготовит.

Мы остались вдвоем в гулком пустом зале, задрапированном кружевными и бархатными складками занавесей. Со стен мерцали громадные позолоченные бутафорские кольца, по углам топорщились бахромистые искусственные букеты. Весь этот пыльный пурпур и фальшивая позолота отдавали какой-то похоронной эстетикой. Наверно, чуть раньше, утром, когда здесь шелестели бесконечные атласные белые платья и сновали отутюженные костюмы, комната не выглядела такой мрачной, траурной.

Говорили мы отчего-то вполголоса, тревожно озираясь, будто боясь, что по углам, в багряном сумраке таится что-то страшное, какое-то неминуемое подстерегающее нас несчастье. Чтобы развеять этот ни с того ни с сего накативший на нас испуг, я подтащила Эда к большому, во всю стену, зеркалу в золоченой раме. В тусклом стекле отразились растрепанная девчонка в джинсовых шортах и съехавшей с плеча майке и рослый бледный юноша, почти мальчишка, с очень серьезным, исполненным решимости взглядом зеленоватых глаз.

— Мы с тобой не очень-то тянем на жениха и невесту, — попробовала пошутить я. — Смотри, у тебя есть последний шанс передумать. Еще минута — и нам придется жить долго и счастливо.

— Да, — слабо улыбнулся он. — Пока смерть не разлучит нас.

И снова гулко ухнуло что-то в груди, и я с силой сжала его пальцы.

Белые двери распахнулись, не расцепляя пальцев, мы шагнули в зал регистрации. Я чувствовала, как на запястье под пальцами Эда бьется жилка. Еще минута, и никто никогда уже не сможет оторвать меня от него.

* * *

В глубине, у покрытой бархатным лоскутом стойки суетилась девица-щука. Ее узкое, вытянутое лицо выглядело неподдельно расстроенным.

— Ради бога, извините, — зачастила она. — Я никак не могу дозвониться… Жених ведь гражданин другого государства, нужно разрешение консула. А сейчас поздно уже, все разошлись. Вы подождите. Сейчас… Что-нибудь придумаем.

Мы ждали еще минут сорок, сидя на выставленных вдоль стены стульях с витыми ножками. Щука, очень уж не желавшая прощаться с обещанным вознаграждением, билась изо всех сил — названивала какой-то Нине Ивановне, уже отбывшей на дачу, умоляла вернуться, пыталась доораться до Москвы и требовала соединить ее с итальянским посольством. Все напрасно. Отточенная стрелка настенных часов подползала к половине восьмого, теплоход должен отчалить через полчаса.

— Пойдем, — я тронула Эда за руку. — Гражданская казнь откладывается.

Несостоявшийся жених безнадежно махнул рукой.

Распрощавшись с убитой горем девицей — в конце концов Эд все же всучил ей пару купюр, — мы вышли на улицу. Над городом уже сгущались теплые сумерки. Эд, расстроенный, притихший, принялся ловить такси. Уже в машине я придвинулась к нему, приникла к плечу и шепнула, почти касаясь губами уха:

— Не переживай! Зато первую брачную ночь нам никто не обломает. Для этого печатей не требуется.

18

Мы с Эдом едва успели на теплоход до отплытия. Честно сказать, я полагала, что Стефания уже мечется по палубе в панике, что обожаемый сынок отстанет от рейса, однако на пути никто не встретился. Белоснежный «Михаил Лермонтов», плавно покачиваясь, мирно разворачивался в сиреневых весенних сумерках. Мы, взявшись за руки, молча стояли на корме, наблюдая, как движется, удаляясь, полоса огней на берегу.

* * *

…После нашего стремительного бегства Стефания несколько минут в волнении мерила шагами каюту. Эта женщина… Это широкое, кажется, излучающее спокойствие и добродушие лицо, бледно-голубые, словно выцветшие на солнце глаза, левый немного больше правого, острые, как будто бы стальные зрачки и тонкие злые губы. Женщина, много лет являвшаяся в снах, в которых она с открытой дружеской улыбкой бросалась обнимать Стефанию, притискивала сильными руками к пышной груди, сжимала все крепче, крепче, пока та не начинала задыхаться, яростно пытаясь вырваться. Как посмела она явиться сюда? Находиться с Ней в одной комнате, дышать одним воздухом, слышать одни и те же звуки… От этого тошнотворного ощущения ей стало плохо, по-настоящему физически плохо.

Господи, неужели когда-то она так сладко рыдала, уткнувшись в эту пышную грудь, неужели эти пухлые руки с короткими сильными пальцами гладили ее по волосам, эти губы произносили ласковые слова, увещевали, утешали… А после злобно кривились, выкрикивая отвратительные, грязные ругательства. «Моя персональная Саломея, виновница самого сильного, самого страшного моего поражения».

Господи, жизнь словно специально подсылает ее, чтобы вносить смуту и разлад в ее отношения с любимыми. Забавное, должно быть, чувство юмора у судьбы — облачить беса-разрушителя в облик круглой крикливой тетки в бутафорском русском народном сарафане.

Что она наговорила тут, что наплела? А главное, что смог расслышать, понять из ее криков Эдвард? Бедный мальчик, он требует правды, доискивается до истины, даже не понимая, зачем. Совсем еще юный, ни разу не получавший от жизни под дых, а потому уверенный, что именно в правде и заключается спасение. Он не допускает мысли, что его собственный, знакомый и понятный мир способен рухнуть от такой вот неосторожно вытащенной на свет правды.

А может… Может, это она пытается оправдать собственное молчание, вызванное страхом, смертельным страхом. Что, если он узнает? Как он отреагирует? Попытается ли понять ее или беспрекословно осудит, отвернется в отвращении? Это ведь, пожалуй, единственное, чего она еще боится в жизни — потерять любимого сына.

В смятении Стефания прошла в спальню, распахнула шкаф и уткнулась лицом в собственное платье. Темная атласная материя приятно холодила разгоряченную кожу, знакомый запах духов успокаивал. Это был ее давний испытанный способ успокоиться и взять себя в руки. Ничего, ничего, осталось немного. Скоро она выполнит свое обещание Голубчику, заберет Эда и уедет отсюда. Домой, в Италию. Туда, где круглый год светит солнце и листья на деревьях никогда не опадают. Где никто не сможет без приглашения проникнуть к ней в дом, тщательно охраняемый днем и ночью. Она придумает, что солгать Эду, выпутается, лишь бы сбежать отсюда.

Дыхание ее выровнялось, сердце стало биться тише. И в этот момент в дверь постучали.

Должно быть, Эд вернулся. Сейчас опять накинется с расспросами, паршивец! Она прошла через гостиную, резко распахнула дверь и отпрянула. На пороге стоял Евгений.

Вечернее солнце било ему в спину, затеняя черты лица. И оттого оно казалось моложе, мягче, словно и не было этих врозь проведенных лет. Отточенная игла вонзилась куда-то под левую лопатку, горло сдавило судорогой. Господи, неужели и в самом деле где-то существует параллельная жизнь? Та, в которой все правильно и единственно верно, где любящие не мучают, не ранят и не предают друг друга, та, в которой остался золотой вечер под низкой дощатой крышей дачного чердака?

Стефания отошла в глубь комнаты, сцепила пальцы, стараясь унять колотившееся в груди волнение, сказала намеренно резко:

— Если ты думал застать Наташеньку, то опоздал, она уже ушла. Или вы договорились ходить ко мне по очереди? Ваша семья проявляет удивительную настойчивость, стараясь донести до меня, как я вам безразлична.

Она видела, как дрогнуло, исказилось лицо Меркулова. Он не ждал от нее этих слов, пришел для чего-то другого, но теперь было поздно — прямые, словно кистью нарисованные брови взлетели, скулы заострились, в глазах вспыхнули гневные изумрудные искры.

— А ты нисколько не изменилась, — едко заметил он. — Нет, я имею в виду не твою неувядающую красоту, хотя ей, конечно, отдаю должное. Я о твоем непобедимом эгоизме. Все еще уверена, что мир крутится исключительно вокруг тебя? О других думать так и не научилась?

— Знаешь, некоторым действительно приходится крутить этот мир самим. Не все могут позволить себе плыть по течению и предаваться созерцанию.

Она выпаливала хлесткие ответы, словно помимо воли. Где-то внутри все сильнее щемило. Да что же это, обречены они, что ли, в самом деле, как заводные игрушки, вечно танцевать этот опостылевший танец из взаимных жестоких упреков и горьких невысказанных обид? И прошедшие годы, и опыт, и благие намерения здесь бессильны?

— Не ври хотя бы самой себе, — отозвался Евгений. — В былые времена ты могла позволить себе все, что угодно. Нет, тебе самой нравилось постоянно куда-то рваться, лететь, бежать. А на других — на тепло, близость, понимание — времени просто не оставалось. В твоей жизни даже для ребенка места не было! Ты боялась потерять хотя бы часть своей драгоценной свободы. Боялась, что пеленки и горшки подпортят твой образ загадочной звезды.

— Ну что же, как мы помним, ты недолго печалился по этому поводу и очень скоро нашел тепло, близость и понимание на стороне. — Ресницы ее дрогнули, губы чуть побледнели, и Евгений понял, что ему удалось наконец-то пробить ее железную броню. — Твоя законная жена и моя дорогая подруга. Неизменная Тата, верная Тата! Оказывается, ей прекрасно удавалось подменять меня не только на утренних репетициях, но и в собственном доме, в моей постели! И в качестве матери твоего ребенка тоже! Кстати, где же он, плод вашей любви? Я ведь так и не знаю, сын у вас или дочь?

Ее слова заставили Евгения содрогнуться. Он уже не понимал, что в нем сильнее — восхищение этой красивой, величественной женщиной, женщиной, которой он владел когда-то и которую потерял, или ненависть к ее жестокости, бесконечному эгоизму и безжалостности.

— Да просто она была единственным человеком, который со мной разговаривал во всем доме. У тебя никогда не находилось для меня времени. Ты уезжала, приезжала, спешила на репетиции, закатывала пиры, раскручивала интриги. Вокруг тебя вечно крутилась толпа народу — какие-то подхалимы, поклонники, журналисты. До тебя было не достучаться.

— А она всегда рядом, да? — издевательски подхватила Стефания. — И выслушает, и пожалеет, и по головке погладит! Да?

— Да! — яростно выкрикнул он ей в лицо. — Да, именно так!

— Тогда я тем более не понимаю, что ты здесь делаешь! — прогремела она. — Иди же! Иди к ней!

Она властно махнула рукой в сторону двери, сквозь бившуюся в груди ярость и обиду понимая, что, если сейчас он уйдет, ее просто разорвет от боли, от отчаяния, от понимания, что их встреча — та, о которой грезилось столько лет, — оказалась ошибкой. Что никакого покаяния и прощения не будет! Что все, что было между ними, давно выжгла и отравила черная ненависть, и — кто знает — не сама ли она в этом виновна.

Евгений бросился к двери и вдруг резко обернулся. Глаза его сделались отчаянными, над скулами выступили два лихорадочно-красных пятна.

— Подожди! — охрипшим голосом выговорил он. — Постой, что же мы делаем? Я же совсем не это хотел тебе сказать…

— А что? — Губы ее шевелились почти беззвучно.

Но он понял и произнес шепотом:

— Двадцать девятое июня… Ты помнишь? Двадцать девятое июня!

Зрачки ее качнулись, в увлажнившихся глазах вспыхнули, преломляясь, тысячи радужных бликов. Не помня себя, не осознавая, что делает, находясь под властью этих магнетических, всегда завораживавших его глаз, Евгений шагнул вперед, протянув руки, сжал в ладонях ее лицо, коснулся дрожащими пальцами нежной кожи. Ничего не осталось — ни гнева, ни ярости, ни застарелых невысказанных обид, лишь горечь потерянного счастья комком застряла в горле.

Руки ее, плавно взлетев, коснулись его лица, бровей, висков, волос. Он жадно вдохнул ее знакомый, молочно-миндальный запах и осторожно, словно боясь, что от резкого движения волшебный сон рассеется, приник к ее губам.

* * *

— Милая моя, родная, любимая, — шептал он, целуя ее виски, брови, губы. — Я…

— Не надо, — теплая ладонь коснулась его рта. — Не говори ничего. Помнишь, когда-то мы умели понимать друг друга без слов…

Его широкие твердые ладони нащупали застежку платья, ощутили гладкость и мягкость ее кожи. Она вскинула руки, сделала что-то с прической, и темные волосы душистой лавиной обрушились на них, пряча от окружающего мира. Оторвавшись на мгновение от его губ, она шепнула:

— Пойдем! — и, сжав его пальцы, потянула за собой в спальню.

Здесь было темно, он не различал ничего после яркого, бьющего по глазам света гостиной. Разжал ладонь и в тот же миг потерял ее в темноте, в секунду ощутив панический страх перед возможной утратой. Ринулся на шорох, споткнулся обо что-то во тьме и, чертыхнувшись, рухнул на расстеленную кровать. Она была уже здесь, живая, теплая, гибкая, податливая. Прикасаясь к ней, он словно заново открывал каждый изгиб ее тела, узнавая и не узнавая его. Он помнил ее худой угловатой девчонкой, и юной женщиной, еще не осознавшей своей власти над мужчинами, и уверенной в собственной неотразимости дивой. Но, кажется, впервые она была с ним такой — открытой, покорной, щедрой, отдающей все без остатка и позволяющей брать, сколько он хочет. И каждое прикосновение горчило, отдавалось застарелой болью, словно кто-то неосторожно касался давно затянувшейся, но все еще не сгладившейся раны. И он снова и снова припадал к ней, как к неиссякаемому живительному источнику, пока наконец не замер рядом, опустошенный.

19

Жаркая ночь, плавно покачиваясь, обволакивала теплоход. Темно-золотой месяц, зацепившись краем за дымящую трубу, плыл вслед за кораблем. Тихо плескалась уставшая за долгий день вода.

Последние посетители «Волжских просторов» утомленно горбились за своими столиками. Наталья давно допела «Огней так много золотых на улицах Саратова» и теперь, поделив щедрые чаевые с музыкантами ансамбля, выплыла из ресторана уже без сценического костюма, в обычной одежде.

До чего же хорошо на палубе! Тепло, как летом, и воздух… Надо бы Женьку, если не спит еще, вытащить прогуляться.

Выступление прошло без эксцессов, они собрали неплохую выручку, и настроение у Натальи было приподнятым. Все неприятности последних дней показались вдруг мелкими и глупыми. Она ведь сильная, опытная, дотошная, ее не так-то просто обойти. Стоит только постараться, приложить усилия, и снова все наладится, вернется на свои места.

Ерунда это все с разводом. Это Женька в сердцах сказал, брякнул, не подумавши. На кой он сдался Светке — она, сразу видно, теперь баба зажиточная, почище чем прежде. А он кто — голь перекатная, да еще с претензией. Главное, сам ведь это прекрасно понимает. Интеллигенция хренова. Она на него и смотреть не станет, а он помыкается, да и прибьется обратно к родному берегу.

Сейчас уже невозможно определить изначальную природу ее чувства к мужу. Была ли это любовь, вспыхнувшая в тот первый вечер, столкнувший их на маленьком речном пароходике — и ведь, подумать только, тоже на воде! Или легкая симпатия, которую подогрело соперничество, необходимость изображать перед Светланиными родителями влюбленную невесту, зная наверняка, что, обнимая ее, парень думает о другой? А может, Женя был очередным этапом, одной из ступенек к Светланиному пьедесталу, который Наталье так хотелось занять…

Столько лет она сталкивалась с ним чуть ли не ежедневно; она видела его на премьерах в театре — в идеально сидящем темно-сером костюме, под руку с блистательной женой, дома — лохматого и полусонного, приходящего в себя после очередной ночной попойки, за работой — встрепанного, с перепачканными краской пальцами и покрасневшими от напряжения глазами, на пляже — золотисто-обнаженного, с играющими под смуглой кожей мышцами. Ей столько раз приходилось наблюдать за их со Светланой играми — они никогда не отличались стыдливостью, — что она точно знала, как темнеют от возбуждения его зеленоватые глаза, как он дышит, часто и прерывисто, обнимая любимую женщину, как над его верхней губой выступают мелкие капельки пота. Да что там, казалось, она узнала вкус его губ раньше, чем он впервые поцеловал ее.

Она словно бы никогда и не строила планов, как заполучить его. Он просто с самого начала казался ей своим и, когда все между ними наконец произошло, испытала не эйфорию победы, а лишь спокойное удовлетворение, как будто вернула себе свою же собственность. В конце концов, они столько раз изображали жениха и невесту перед старшими Полетаевыми, прежде чем Светка решилась-таки признаться, что случившееся вовсе не казалось таким уж невозможным.

Для себя она определила произошедшее так: Женя просто был ослеплен фальшивым блеском Светланы, но в конце концов прозрел, раскусил ее подлую, эгоистичную, предательскую натуру и понял, кто из подруг и в самом деле заслуживает любви. И как бы ни складывались их отношения все эти годы, Наталья ни секунды не собиралась возвращать отвоеванное. Плохой или хороший, богатый или бедный, Женя являлся ее собственностью, с которой она не собиралась расставаться.

Наталья вошла в каюту, чертыхнулась, не сразу нащупав выключатель. Вспыхнувшая тусклая лампочка осветила пустую, застеленную казенным одеялом койку. Мужа в комнате не было.

Она несколько секунд тупо смотрела на незанятое спальное место, а затем хлопотливо заметалась, не зная, что делать. Ушел! Бросил! Сбежал к той? Что же теперь?

Задыхаясь, судорожно хватаясь за грудь, выскочила из каюты, бросилась куда-то по темным узким коридорам.

Одна? Теперь навсегда одна? И никого рядом?

Перед глазами вспыхивали мучительные картины — Женя, счастливый, улыбающийся, обнимает Светлану, и та склоняет ему на грудь величественную голову победительницы. Сейчас! Сию минуту! Они вместе… Больно! Невыносимо! За что? Неужели это возмездие за тот день, когда она, смеясь, каталась по мягкой супружеской кровати, а Светлана со свистом глотала воздух, судорожно хватаясь за отвороты пушистой шубы?

Где-то впереди скрипнула, открываясь, дверь. Наталья, тяжело дыша, привалилась спиной к стене, почти неразличимая в сумраке южной ночи, боясь только, что грохот колотящегося в голове сердца выдаст ее.

Одна из кают приоткрылась, и в коридор, вжимая голову в плечи, выкатился Баренцев. Дверь еще не успела захлопнуться за ним, как из темноты с победным индейским кличем выпрыгнула Нина и, ловко ввернувшись в дверной проем, за волосы вытащила в коридор Анжелу.

— Ах ты, проститутка поганая! Я тебе покажу, сучка блудливая, я живого места от тебя не оставлю! — верещала оскорбленная супруга.

Анжела выла и отбивалась. Баренцев, кряхтя, как испуганный индюк, метался между обеими своими дамами. Анжеле удалось все-таки вырвать из цепких лап женщины-бульдога свою все еще роскошную, хотя и изрядно потрепанную гриву, и она, гаркнув на прощание: «Истеричка!», укрылась за дверью каюты. Нина бушевала еще несколько минут, молотила по двери ногами, пыталась высадить стекло сумочкой, затем, убедившись в бесполезности своих действий, переключила гнев на супруга, изловчившись, ухватила неверного за ухо и поволокла согнувшегося в три погибели и подвывающего от боли депутата в семейное гнездо.

Взмокшая от пота кофточка Натальи почти прилипла к стене. Бежать было некуда. Да, они там, в комфортабельном многокомнатном люксе. Он целует ее и шепчет нежные слова, те, которых она давно уже от него не слышала. Да и слышала ли когда-либо… Но что можно сделать? Схватить его за шиворот и уволочь, как супруга депутата Баренцева?

Медленно ступая отяжелевшими ногами, Наталья вышла на палубу, привалилась к перилам и некоторое время стояла, жадно глотая воздух, тупо глядя в черную бурлящую внизу воду. Где-то вдалеке раздался отчаянный пронзительный крик, словно вместе с ней оплакивающий ее несчастье. Наталья дернулась и тут же поняла: это чайка кричит низко над водой.

* * *

Где-то за окном тревожно крикнула чайка. Вдалеке отозвался низкий густой гудок встречного теплохода. Теплая темнота покачивалась в каюте.

Светлана лежала навзничь, боясь шевельнуться, поднять голову, чтобы неосторожным движением не разрушить снизошедший на мир покой. Черт возьми, прожить тысячу жизней, множество раз умирать и рождаться заново, менять имена и места жительства только для того, чтобы убедиться в финале, что нигде не будет так спокойно и легко, как под рукой того, первого, навсегда вошедшего в твою жизнь мужчины.

В темноте она едва различала его рядом с собой. Чуть белело рядом плечо, на смятой подушке покоилась откинутая голова, заглянувший в иллюминатор месяц высветил тонкий аристократический профиль, скользнул по высокой скуле, тронул губы.

«Как я любила когда-то этот надменный горделивый вид на людях, непоколебимую уверенность, что лучше него только боги, и эту пронизывающую беззащитность, видимую только мне. Как хотелось дотронуться до его лица, как хотелось слышать его запах, говорить с ним, смотреть на него снизу вверх, ни в коем случае не снисходительно, и принимать за истину в высшей инстанции все, что он мне скажет. Как хотелось мне смотреть в его глаза и быть не певицей, не артисткой, не главной надеждой Большого, а обыкновенной любящей женщиной, женой, матерью его детей».

Евгений, едва различимый в темноте, шевельнулся, щелкнул выключателем. В изголовье кровати зажглось хрустальное бра. Стефания прикрыла глаза рукой от яркого света, посмотрела на него сквозь пальцы. Все такой же тонкий и гибкий, сидит, подобравшись, обхватив длинными руками собственное колено, уткнувшись в него острым подбородком, — лесной фавн на отдыхе. Только волосы наполовину седые. Взгляд ее, опустившись ниже, словно споткнулся о темный шрам на левой стороне грудной клетки.

И все ее существо наполнилось вдруг тупой, выматывающей, разрывающей нутро болью. Светлана потянулась к нему, ткнулась лбом в грудь и прошептала почти беззвучно:

— Прости…

— За что? — он сжал руками ее покорную покаянную голову.

— Понимаешь, — заговорила она быстро, не поднимая глаз, — моя беда в том, что я всегда необыкновенно много лгала. С самого детства. И в конце концов разучилась отличать правду от вымысла. И если вдруг так случалось, что мое вранье принимали за чистую монету, я, словно в отместку, принималась выламываться еще изощреннее. Меня называли зазнавшейся выскочкой, хладнокровной интриганкой, избалованной звездулькой — без чувств, без привязанностей, а я соглашалась и изо всех сил старалась оправдать свою репутацию. И в конце концов мне поверили уже все, даже самые близкие, даже ты. Я запуталась, чудовищно запуталась тогда.

— Знаешь, — вторил он ей, — я и тогда, и потом все время ломал голову, куда все исчезло. Ведь было же чистое, настоящее, самое важное в жизни. Как мы ухитрились все это истрепать, изгадить, превратить во что-то неловкое, гнетущее, постыдное. Ведь когда-то мы верили друг другу… друг другу, а не тому, что болтают люди. Нам никто был не нужен, мы хотели удрать на край света и жить там вдвоем. Мы плевали на условности, на разные отравляющие жизнь бытовые мелочи, а с годами они стали расти, становиться все важнее и в конце концов вытеснили все остальное….

Она приподнялась и прижалась горячими губами к его виску, невесело рассмеялась:

— Мы с тобой сейчас, как пережившие кораблекрушение. Сидим на обломках и сетуем, как все было прекрасно и как безвозвратно рухнуло.

Он вдруг выпрямился, помотал головой, в глазах его зажглись озорные искры:

— А давай попробуем начать все сначала? Давай? Как будто мы сейчас с тобою вместе впервые. Помнишь, ты лежала вот так же. Только голову чуть поверни. Ага, правильно. Здесь, правда, нет соломы, ну ничего, сойдет, — он потянул на себя светло-желтое атласное покрывало, накрыл им лодыжки Светланы. — Так… Ты лежала, закрыв глаза. А я… Что же я сделал?.. Ах, да!

Он потянулся к столику, схватил бумажную салфетку, обернулся, чуть склонил голову к плечу, не отрывая глаз от распростертой рядом любимой женщины.

— Стой! Не двигайся! Я хочу нарисовать тебя! — медленно сказал он, извлекая откуда-то из глубины памяти давно забытые слова.

— Ну уж нет, — рассмеялась она, отбрасывая покрывало и приподнимаясь на кровати. — Хватит с меня! Я помню, в доме житья не было от моих портретов. В каждой комнате, на каждой стене по десятку. Не спрячешься!

— Не обольщайся, я тебя рисую не ради твоих прекрасных глаз, — поддержал он шутливый тон. — Просто ты хорошо на меня действуешь. С творческой точки зрения.

— Как странно ты это сказал, — протянула она. — «Рисую»… В настоящем времени.

— Я и должен так говорить, — пояснил он, откидываясь на подушку рядом с ней. — Этих лет не было. Совсем не было, понимаешь! Мы на твоей старой даче, на чердаке. Дождь кончился, скоро выйдет солнце, и мы пойдем во двор пить чай под яблоней.

— Не выйдет, — покачала головой Стефания. — Знаешь, где-то я читала, что хотеть начать жизнь сначала — это желать смерти собственным детям. Вычеркнуть из своей жизни Эда…

— Да, верно, — кивнул Евгений. — Но знаешь что, мы можем постараться представить себе, что это наш с тобой сын. Помнишь, мы же всегда мечтали…

Светлана быстро взглянула на него, в ее темных глазах блестело что-то странное, то ли затаенная боль, то ли горькая насмешка.

— Особенно стараться не придется.

20

…

Дорогая, милая девушка, замечательная Наташенька, приветливое круглое личико!

Теперь, спустя эти тяжкие для нас обеих месяцы, могу выразить тебе свою бесконечную признательность. Прежде я жила свободно, аки бабочка, перемахивая с цветка на цветок. О будущем не задумывалась. Мне было легко и радостно в парении. Я была счастлива и любима. Про ненависть, коварную, первозданную и исступленную, читала только в книжках. Все казалось мне радостью, я так любила и окружающих, и своего мужа, и темные ночи, и золотистые рассветы.

Спасибо тебе, моя вернейшая, сердечнейшая подруга, только благодаря тебе я узнала, что способна на такие сильные чувства. Именно благодаря тебе я впервые страстно захотела кому-то причинить боль. Физическую боль, невыносимую. Ох, душенька моя, если бы ты интересовалась статистикой и прилично умела читать, то выяснила бы, сколько же нас, бедолаг, томится за решеткой, нас, безвинных, просто не сумевших справиться с таким страстным чувством — чувством к новой жене мужа.

Наташенька, мне совсем теперь не хочется вступать с тобой в известный диспут, как же можно по ночам любить чужих мужчин. И я не стану повторять тебе всю ту брань, что ты выплеснула на меня во время нашей последней встречи. Все те слова, что ты, вероятно, не раз произносила на ухо некогда моему мужчине. Этому разнесчастному существу, жалкому мытарю и страдальцу. Маленькому Муку, который был найден тобой и отогрет, обласкан и загорожен твоими невообразимыми щеками от геенны огненной. То бишь от меня, женщины, с которой он прожил больше десяти лет.

Тем не менее мне отчего-то хочется успокоить тебя от тех страхов, которые, конечно же, тебя терзают. Итак:

Нет, мне не грустно.

Нет, я не хочу вернуть человека, который меня так беззастенчиво предал.

Да, меня страшит тот факт, что мужчина, десять лет носивший меня на руках, никогда не узнает о своем крохотном сыне. Страшит, как мог за этот небольшой промежуток времени человек, некогда исключительно добрый и благородный, совершенно выродиться как личность. Меня не может не огорчать личностная катастрофа мужчины, с кем была проведена вся юность. Катастрофа собственного прошлого, ибо люди, близкие нам, его и составляют.

Да, я уверена, что ваш дивертисмент будет иметь трагический финал, и вовсе не потому, что мне так этого хочется. Трагическим и внезапным он будет потому, простите за банальность, что ни один из оргазмов, даже самых ваших ослепительных, не стоит слезы брошенного ребенка.

Да, я глубоко безразлична к тому, что обо мне подумают и как я ныне выгляжу в ВАШИХ глазах.

Зачем же я все это пишу тебе? С единственной целью, названая сестра моя, — задать тебе один простой вопрос. Ты и в самом деле свято уверена, что прошлое можно забыть и оно никогда не встанет перед тобой угрюмой мстительной тенью? Ты и в самом деле уверена, что существуют БЫВШИЕ жены?

В стоявшей у зарешеченного окна облупленной металлической кровати завозился, кряхтя, младенец, и Светлана, бросив огрызок карандаша, отодвинула от себя исписанный лист бумаги — один из многих, которым суждено полететь в мусорное ведро. Она никогда не отправляла их, то ли оттого, что боялась почувствовать себя униженной, снова и снова обращаясь к людям, вычеркнувшим ее из жизни, то ли просто потому, что не знала адреса, по которому обосновалась новая ячейка советского общества.

Ребенок чихнул и заорал требовательным настойчивым басом, и Светлана, подойдя к кровати, вытащила из нее тугой тяжелый сверток и принялась осторожно покачивать его, напевая вполголоса. Лицо у мальчика было сморщенное, красное, он смешно зачмокал губами, ища грудь, и с трудом разлепил глаза, мутные, неопределенно-темного цвета — ни капли не похожие ни на черные, блестящие материнские, ни на коньячно-изумрудные, прозрачные отцовские.

С соседней койки тяжело поднялась, охая и отдуваясь, Лариска, соседка Светланы по тюремному лазарету, в прошлом бухгалтерша, осужденная за растрату. Натянув поверх застиранной рубахи с молочными подтеками на груди вытертый байковый халат, она, скособочившись, двинулась к выходу в коридор и задержалась ненадолго около Светланы, заглядывая в лицо ее новорожденному сыну.

— Ишь, голосистый, — усмехнулась она. — В тебя небось, певица?

Несмотря на то что Светлана старалась умалчивать о подробностях своей биографии, тюремное радио быстро оповестило товарок, что новенькая черноглазая заключенная с заметно торчавшим из-под блекло-синего ватника беременным животом, — какая-то непростая фифа — не то артистка, не то певичка. Новость эта вызвала заинтересованное бурление в массах, и вскоре Светлану одолели вопросами: «А ты в «Голубом огоньке» выступала? А Пьеху видела? А Лещенко знаешь?» Однако, удостоверившись, что к ним попала не эстрадная знаменитость, а артистка театра — подумаешь, интеллигенция! — подруги-каторжанки потеряли к профессии новенькой интерес.

Гораздо больший ажиотаж вызвала причина, по которой она попала сюда. Как же, целый роман — пырнула ножом вероломного мужика, изменщика проклятого, жаль, не дорезала гада. И шмаре его космы повыдергать надо было, прошмандовке!

В общем, население женской исправительной колонии общего режима прониклось к Светке-артистке уважением и горячим сочувствием. А чего ж, своя баба, пальцы не гнет, хоть и артистка, на рожон не лезет, ко всем с пониманием. А что молчит все больше, так чего тут базары разводить, когда на душе, ясно, кошки насрали. Кто-то из паханш дал сигнал, и к Светлане не приставали, не трогали, а когда пришло той время родить, провожали в лазарет всем кагалом.

* * *

Все последние месяцы особенно угнетала невозможность остаться наедине с собой, постоянное присутствие в ее жизни множества посторонних, чужих, часто неприятных людей, отсутствие какого бы то ни было, пусть самого крошечного личного пространства. И только теперь, в тюремной больнице, впервые появилась возможность хоть немного отдохнуть от людей — целых два блаженных дня она оставалась в родильной палате одна, потом к ней подложили Лариску.

Растянувшись на продавленной и громыхающей при каждом движении больничной койке, жадно вдыхая запах хоть и ветхого, но все же чистого, выглаженного постельного белья, она впервые за все это время разрешила себе обернуться, попытаться осмыслить все, что произошло с ней. Раньше запрещала себе думать, понимая, что единственный способ выжить в ее ситуации — полностью отключить голову, следовать врожденному инстинкту самосохранения, не рассуждая и не вдаваясь в нравственную сторону поведения. Должно быть, именно поэтому события прошедших месяцев виделись, как в тумане, изредка прорезаемом яркими пугающими вспышками, словно жила, действовала, двигалась она все это время чисто механически, не приходя в сознание.

* * *

Виделось, как среди рева сирен и сумасшедшего красно-синего зарева милицейских мигалок выводят ее, расхристанную, окровавленную, в шубе, накинутой на все то же бархатное с золотом платье, из служебного входа театра. Два дюжих молодца в форме, обращаясь к ней все еще очень вежливо и почтительно, как и подобает разговаривать с заслуженной деятельницей искусств, под руки влекут ее к притаившемуся за углом «воронку». Краем глаза видит она, как в распахнутые двери «Скорой» вдвигают носилки. Синеватый мертвенный Женин профиль. Что же вы делаете, прикройте его, ведь снег сыплется!

Тата — откуда только взялась тут? или ждала на улице, караулила, как бы не передумал любимый? — белоглазая, осатаневшая от ужаса, тычет в нее всей пятерней, надсадно воя:

— Убийца! Убийца!

А после лишь скрежет захлопывающихся металлических дверей — и темнота.

* * *

Низкая, прокопченная, провонявшая прогорклым потом и мочой камера. Никогда не утихающий клекот голосов — хриплых, визгливых, пропитых, — да полно, неужели это женщины говорят, в самом деле? Темно-зеленая стена, уткнувшись в которую она лежит вот уже который день. И опять тяжело стонет дверь:

— Полетаева, к следователю!

Тесный прокуренный кабинет, стул, привинченный к полу, за столом — плюгавый остроносый Буратино с примазанными ко лбу соломенными волосенками. Он терпеливо разъясняет ей что-то безразличным стертым голосом:

— Статья 108. Умышленное нанесение тяжких телесных повреждений…

И Света, словно оглушенная, медленно поднимает глаза, наливающиеся вдруг спасительной влагой, подается вперед, судорожно хватая следователя за бледную руку с желтыми от табака ногтями, хрипя:

— Телесных повреждений… Так он жив? Женя… Он жив?

И тот, смешавшись от такой неожиданной реакции хладнокровной расчетливой убийцы, какой ему уже успела описать ее беременная невеста потерпевшего Наталья Веселенко, вмиг теряет свой официальный тон, выпрастывает из недр пиджака затертый носовой платок и протягивает Светлане, приговаривая:

— Ну что вы, что вы, милая моя. Успокойтесь. Жив он, жив, в больнице. Легкое пробито, состояние средней тяжести, но врачи не сомневаются в благополучном исходе…

И вот она уже захлебывается рыданиями и смеется, зажимая красивыми руками искусанный рот, и глаза ее, еще минуту назад плоские и мертвые, оживают и мечутся. Она вскакивает со стула и меряет шагами узкий кабинет, уже готовая строить решительные планы спасения:

— Отцу! Нужно сообщить отцу. Он найдет адвоката. Извините, можно мне позвонить? Мой отец генерал Полетаев…

И следователь снова скукоживается в иссохшую деревянную куклу-марионетку:

— Дело в том, что ваш отец, генерал Алексей Степанович Полетаев, вчера доставлен в кремлевскую больницу с инсультом.

* * *

И немедленно меркнет в крохотном зарешеченном окне ненадолго выглянувшее подслеповатое зимнее солнце.

И еще одно воспоминание, самое сильное, самое страшное. Снова ведут ее по запутанным темным коридорам — господи, и отчего же здесь такая вонь? Ее уже дважды выворачивало за сегодняшнее утро. Командуют отрывисто:

— Стоять! Лицом к стене!

И она, уже привычно, выполняет команды. И опять та же тесная конура, только вот от стола к ней оборачивается Наташа — гладкая, округлившаяся, благоухающая чистотой и туалетным мылом Тата, плоские светлые с желтизной волосы победно блестят. Она окидывает вошедшую долгим взглядом, и в ее глазах, будто в зеркале, Светлана видит, что стало с ней за эти недели. Тата же, удовлетворенная, словно еще больше расплывшаяся от сознания собственного превосходства, стискивает вдруг ладони и воет фальшиво-горестно:

— Что, дождалась, гадюка? Отмучился Алексей Степаны-ы-ыч!

— Папа? — ахнув, оседает на стул Светлана.

— Гляди-ка, имя-то его еще не забыла? — глумливо подбоченивается Тата. — Блядь ты бесстыжая! Доконала старика? Он всю жизнь тебя на руках носил, а ты ему под старость такой подарочек. Вот и не выдержал.

— Ко… когда? — онемевшими губами спрашивает Светлана.

— Ночью сегодня, в три часа, — объявляет Тата. — Послезавтра похороны.

Значит… значит, без нее похоронят, она никогда больше не увидит папиного лица — широкого, властного, такого скорого и на улыбку, и на гневный взлет бровей. Папа…

А Тату уже несет, она вещает, продолжая давно подготовленный монолог:

— Как мы все с тобой носились, миловали тебя, баловали. А ты на всех плевать хотела. Мать в могилу свела своими капризами вечными, отца, а Женька-то еле выкарабкался…

— Это неправда, — осевшим голосом возражает Света. — Я любила маму, больше всех любила. И отца… И…

— Никого ты никогда не любила! — пригвождает ее Наталья. — Что ты знаешь-то о любви? Ты же только брать привыкла, брать и идти по головам. Клоунша ты есть, клоуншей и останешься… только публики тебе теперь будет маловато… но ничего, привыкнешь.

Она почти кричит, и Света все сильнее сжимает пальцами виски. А что, если… если она права? Всю жизнь порхала, делала, что хотела, ни на кого не оглядывалась… Потеряла, всех потеряла. Одна осталась. Мамочка, мамочка моя, папа, Женя, любимый… О господи!

— Тата… так ты что же… всю жизнь меня ненавидела? Но за что? — ошарашенно спросила Светлана. — И зачем притворялась все годы?

— Да как же, всю жизнь! Поначалу-то я обожала тебя, жить без тебя не могла! Ведь ты же и красивая, и счастливая, и талантливая. Мне бы хоть рядышком с тобой постоять, все казалось, и я такой же стану. Услужить тебе во всем была готова, ноги мыть и воду пить. Все ждала, что ты хоть на минутку оценишь, обратишь внимание. А тебе все некогда, — не останавливается Тата. — И до чего ж мне обидно стало! Я бьюсь, как рыба об лед, а этой само все в руки валится, а она не ценит. Ни голоса своего не ценит, ни положения, ни мужа, ни меня, подругу самую верную. Знай хвостом вертит да зубоскалит. А справедливость где? Где справедливость? Почему одним все, а другим ничего? Я-то чем хуже? Ну, слава богу, терпелка-то у меня не вечная, поняла я, что ты за штучка, прозрела, хоть и поздно. И Женьке кое на что глаза раскрыла, сил не хватало смотреть, как он мается с тобой, болезный. Он ведь тебе и нужен-то не был никогда, а все равно ведь отпустить не захотела. Из одной только злобы своей бабской, что тебя, королевишну, обошли!

Перед глазами начинают вдруг мелькать черные снежные хлопья. Голос Таты отчего-то становится тише, словно уплывает куда-то, завывает уже издалека:

— Ну, теперь-то я тебе доказала, что не такая уж ты особенная? Что и я кое на что способна? Теперь все, кончилась твоя золотая пора, все сполна получишь. Папашка-то не поможет больше, не откупит! И никакой скидки тебе не выйдет, никаким «состоянием аффекта» не прикроешься. Весь двор подтвердит, что ты домой заезжала да нас в постели застала за четыре с лишним часа до убийства! Не-е-ет, ты все продумала, подготовилась, подлюка! И Женька, когда говорить сможет, все про тебя подробно распишет…

До чего же тяжелая, мутная голова, сил нет удерживать ее на плечах. Все клонится, клонится вбок. Только бы не упасть…

* * *

Когда Светлана приходит в себя, Наташи поблизости уже нет. Над ней хлопочет суровая мрачная тетка в белом халате, из-под которого видна серая милицейская гимнастерка. Света приоткрывает глаза, понимает, что лежит щекой на стертом заплеванном полу, и тут же, почувствовав острый спазм в желудке, приподнимается, судорожно хватается ладонями за горло, не в силах справиться с тошнотой.

«Да что же это? Что со мной происходит, в конце концов?»

Все так же скорчившись, стоя на коленях на грязном полу, подбирая руками волосы, чтобы не лезли в рот, она принимается считать что-то и останавливается, пораженная.

«Боже мой, да я же… беременна!» Вот оно, то единственное, что у нее еще осталось.

* * *

А дальше… Что дальше? Бесконечные судебные заседания. Удушающая духота и дрожащая белая лампа под потолком. Потерпевший на слушаниях не появился ни разу — все еще оставался в больнице. Обвиняемой же несколько раз становилось плохо, и приходилось объявлять перерыв и вызывать врачей. Однако Светлана блюла свою тайну строго, и вплоть до окончания процесса о ее беременности никто так и не узнал.

Нет уж, довольно, довольно у нее отняли. Этот ребенок будет только ее, она никому его не отдаст. Да и кому отдавать? Отцу, который ее ненавидит, и его новой, плюющейся ядом жене? Нет, он всегда будет с ней, всегда. И какое счастье, что они с Женей никогда не расписывались, теперь он ей никто, а значит, его не поставят в известность.

Государственный адвокат на процессе явно скучал, свидетельница Наталья Веселенко, в обтягивающем выпирающий живот цветастом платье, кипела и обличала с трибуны. Прокурор в синем кителе сдвигал брови, олицетворяя собой символическую фигуру неподкупного правосудия. Прозвучавший приговор — пять лет колонии общего режима — Светлана выслушала безмолвно и хладнокровно. Она уже прислушивалась к биению новой жизни внутри себя.

* * *

Лариска осторожно надавила пальцем на крохотный носик младенца и, взглянув на скривившуюся мордочку, зашлась в мелком сиплом смехе.

— Ну и имечко ж ты ему выбрала — Эдуард. Эдька, что ль, будет?

— Не будет! — отрезала Светлана, высвобождая грудь из выреза больничной рубахи и прикладывая к ней ребенка. — Он будет Эдвард, Эдмон, Эдоардо… Кто угодно, только не Эдька.

— Это чего ж это? — ощерилась Лариска. — Али за бугор лыжи навострила?

Светлана подняла глаза и, улыбнувшись с усилием, сказала участливо:

— Ты, Лариса, в туалет, я вижу, собиралась? Вот и иди, не задерживайся.

Соседка, фыркнув, отправилась восвояси, Светлана же, прижимая к груди сына, уставилась в узкое, в разводах, окно, за которым расстилался чисто выметенный асфальтированный плац, за ним — кособокие темные бараки и высокий, увитый поверху колючей проволокой серый забор. А сверху над всем этим безрадостным пейзажем провисало, как продавленный матрац, осеннее набрякшее небо.

Навострила, Лариска, навострила. Как только захлопнется за ней калитка проходной, начнет она действовать. На все пойдет — подлог, подкуп — только бы уехать отсюда. Как в том старом анекдоте — хоть тушкой, хоть чучелком. Здесь все навсегда погублено, перечеркнуто, уничтожено. Она вырвется, сбежит отсюда, унося с собой единственное, что у нее еще не отняли, — маленького сына. Она взломает собственную голову и вытряхнет из нее прошлое, сожжет. А потом начнет все сначала. И будь она проклята, если ее ребенок — несчастный, крохотный мальчик, с самого рождения отвергнутый миром и собственным отцом, — не получит самой лучшей, самой обеспеченной, блестящей и беззаботной жизни. Если она не расплатится с ним сполна за это его горькое тюремное детство!

21

Ночная темень давным-давно схлынула, в окна ломилось радостное утро, а они все продолжали изводить друг друга бесконечными: «Почему ты ничего не сказала?» — «А кому я должна была сказать? Следователю? Адвокату? А может, свидетельнице обвинения?» — «Но как ты… Господи, моему сыну восемнадцать, а я только сейчас узнаю о его существовании!» — «А что бы это изменило? Все эти годы у тебя была другая семья…»

Только когда явился с завтраком выутюженный стюард, Стефания вдруг спохватилась, что со вчерашнего вечера так и не видела Эда.

— Ты нашел сына, а я, похоже, потеряла, — с нервным смешком пошутила она. — Мальчишка совсем от рук отбился. Подозревает меня в чем-то, требует правды. Видишь, ночевать не явился — все в знак протеста, конечно.

— А ты… Что ты говорила ему об отце? — осторожно спросил Евгений.

— А что я могла сказать? — Она подняла руки, поправляя волосы у зеркала, тонкие белые пальцы быстро мелькали среди глянцевитых темно-каштановых прядей. — Он думает, что его отец — Фабрицио, мой покойный муж. До недавнего времени эта информация его устраивала и лишних вопросов он не задавал. А теперь отчего-то решил доискиваться до истины.

— Но теперь ты скажешь ему? Мы скажем!

— Не знаю, — она вдруг прикрыла лицо руками, как подкошенная, опустилась на низкий пуфик.

Заколка отскочила, и волосы темной волной хлынули на плечи, скрыли лицо. Евгений склонился к ней, сжал ладонями покатые плечи.

— Ты что?

— Я боюсь! — Она вскинула голову, ожгла его влажными темными глазами. — Я боюсь потерять его… Ты не понимаешь, для него я — почти святая, идеальная женщина без недостатков. И вдруг он узнает такое — про нас с тобой, про мой арест, про тюрьму… Это потрясет его, и он отвернется от меня… А я не могу этого допустить. Тебе, наверно, сложно будет поверить, но Эдвард — все для меня. Все остальное — мое положение, известность, деньги — не имеет никакого значения, если его не будет рядом со мной.

— Перестань! — он коснулся губами ее виска. — Он не поступит так с тобой. Он поймет… Мы объясним ему!

— Поймет? Ты сам многое понимал в восемнадцать лет?

— Но ведь он твой сын! — с убежденностью возразил Евгений. — А значит, в нем наверняка есть способность к сопереживанию, к милосердию. Ты просто не могла воспитать его другим!

Светлана недоверчиво покачала головой:

— Боюсь, ты слишком высокого мнения о моих педагогических способностях.

— Но пойми, это придется сделать. Ты ведь сама говоришь, что он начал что-то подозревать, замучил тебя вопросами. И потом… как ты объяснишь ему мое появление? Если, конечно…

Он замолчал, смешавшись. Все эти часы они, словно сговорившись, избегали разговоров о будущем. Что произошло между ними? Просто короткая вспышка, дань ностальгии? Или наконец свершилось то, чему давно суждено было случиться, и теперь они останутся вместе, уже навсегда? Они на мгновение сошли с ума, теперь же пришло время трезво взглянуть на вещи. Она — знаменитость с мировым именем, он — нищий, никому не известный художник. Когда-то, тысячи жизней назад, их любовь не выдержала все сильнее ощущавшейся разницы в социальных статусах. Правда, они были тогда очень молоды, вспыльчивы, бескомпромиссны. Не желали ничего понимать и прощать. Кто знает, возможно, если бы им выпало встретиться взрослыми, состоявшимися людьми, может, все получилось бы по-другому. Может, они не наворотили бы столько… А может, не сказали бы друг другу и пары слов…

И вдруг — немыслимый подарок небес, второй шанс. Возможность все переиграть и исправить. Обрести семью, потерянную многие годы назад. Восстановить веру в самого себя. Да, пропасть между ними еще расширилась, стала просто-таки бездонной, но ведь и они сами повзрослели, стали мудрее, терпеливее, милосерднее. Может быть, на этот раз им удастся перешагнуть ее? А помочь в этом, наверное, сможет пока почти незнакомый Евгению длинный вихрастый юноша с бесхитростным прямым взглядом зеленоватых глаз…

— В общем, я думаю, мы должны сказать ему правду, — закончил Евгений.

Света качнула головой, решительно поднялась на ноги:

— Я все же полагаю, прежде всего мы должны его найти!

* * *

Когда я проснулась, было уже поздно, в маленький круглый иллюминатор давно ввалился жаркий день. В каюте удушливо пахло жареными курами из ресторана на верхней палубе. Эд дремал рядом, трогательно разметав медные кудри по тощей подушке. Откинувшись навзничь, он занял почти всю поверхность узкой койки. Вечером нам как-то удавалось уместиться на ней вдвоем, ночью же мой мальчик, не привыкший к спартанским условиям, забылся и почти вытеснил меня на пол. Я кое-как балансировала на краю полки, отчего-то не решаясь толкнуть его в бок, заставить потесниться. Подтрунивала над собой: «Ты совсем, я вижу, поехала головой, дорогая? Трясешься над ним, как над сокровищем, оберегаешь сладостный юношеский сон, трепещешь и раскисаешь, глядя на золотистые веера мирно опущенных ресниц? Вот дура!» И, несмотря на собственный непобедимый цинизм, до самого утра боялась сделать резкое движение, чтобы не разбудить моего уснувшего мальчика, впервые испытывая радость заботиться о ком-то, отдавать, не ожидая ничего получить взамен.

Уже под утро Эду снова приснилось, что меня кто-то похищает, и он, не разжимая век, бросился меня спасать. Схватил, стиснул обеими руками, притянул к себе, что-то неразборчиво бормоча. Как будто даже во сне он боялся потерять меня. Уткнувшись носом в его плечо, я задремывала. Упиваясь удивительным чувством защищенности, отгороженности от недружелюбного внешнего мира, сознавая, что, какая бы опасность мне ни угрожала, мой золотой мальчик спасет меня.

И вот теперь я проснулась от дробного стука в дверь. Вскочила с постели, на ходу натянула футболку Эда и открыла. На пороге стояла Стефания.

— Доброе утро, — начала она, — Алена, вы когда в последний раз видели Эда? — и вдруг осеклась, уставившись на мою футболку.

Я опустила глаза. Черт знает что сделалось со мной вчера. Почему я поддалась его настроениям и решила, что нам и в самом деле не стоит ничего скрывать? Что он там вещал накануне? «Мы не делаем ничего плохого! Мне надоели эти тайны. Пусть все узнают. Нам никто не сможет помешать». Блин, и ведь казалось же убедительным. Правда, что ли, от любви люди глупеют?

Ну что ж, теперь он своего добился. Посмотрим, надолго ли у него хватит пороху. А что, если он сейчас сдуется и, поджав хвост, убежит за матерью? Даже думать об этом не хочу!

— Так, — угрожающе, медленно произнесла Стефания.

Вот и все. Прощай, моя поездка в Рим…

И, словно специально, чтобы довести сцену совсем уж до водевиля, на койке заворочался Эд. Он потянулся, зевнул, сел на кровати и, увидев мать, поспешно натянул на себя простыню.

— Что ты здесь делаешь? — металлическим голосом отчеканила Стефания.

Эд довольно быстро нашелся.

— Мам, — поморщился он, — давай без этих мелодраматических вопросов. Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что я здесь делаю.

— Алена! — Стефания обернулась ко мне, кипя праведным гневом. — У нас ведь был с вами разговор в первый день. Мне казалось, мы поняли друг друга.

— Был, — покаянно кивнула я. — Но, понимаете, бывают такие ситуации, когда… Словом, когда все благие намерения летят к черту…

— Мама, — вклинился Эд, — я давно хотел все тебе рассказать. Мне надоели эти глупые прятки. Алена — моя жена.

Холеное породистое лицо примадонны передернулось.

— Ну… почти жена, — поправился Эд. — Мы хотели расписаться вчера, но не получилось. Мы любим друг друга, понимаешь? И все уже решили!

— Когда же это вы успели? — осведомилась Стефания. — Если мне не изменяет память, вы познакомились десять дней назад. И ты уже успел убедиться, что это всерьез и надолго? Вас, Алена, — она обернулась ко мне, — мне тем более трудно понять. Я ведь и так пригласила вас в Рим, зачем понадобилось искать объездные пути? Неужели вы так мало верите в свои профессиональные возможности? Решили, что ухватиться за моего сына будет вернее?

И поделом тебе, дура! Возомнила себя Джульеттой. В твои честные намерения не верят даже посторонние, а ты отчего-то поддалась всей этой романтической чуши. Сама бы первая высмеяла подобную историю: ловкая стерва окрутила доверчивого лоха. Попробуй теперь доказать всем, что ты не верблюд.

Я молчала, пристально изучая узор вытертого линолеума на полу. Эд же с пылкостью Дон Кихота вступился за мою честь.

— Как тебе не стыдно! — вскричал он. — Я не узнаю тебя, мама! Когда ты успела стать такой жестокой, такой циничной? Разве не ты всегда говорила мне, что чувства не поддаются логике? Почему ты нам не веришь?

— Эд, тебе восемнадцать! — всплеснула руками не на шутку уязвленная синьора. — Это твое первое серьезное увлечение. Ты забудешь ее через неделю, у тебя в жизни таких еще тысячи будут. Я старше, я лучше знаю.

Эд соскочил с кровати, все еще завернутый в простыню, прекрасный, как античный бог в белоснежной тоге. Взбешенный, раздосадованный, готовый до последнего отстаивать святость и чистоту наших отношений. Если бы я не потеряла голову от него еще давно, я бы влюбилась сейчас.

— Это пошло, то, что ты говоришь! — хлестко бросил он. — Я никогда бы не подумал, что услышу от тебя такие избитые, мещанские слова. Разве тебе никогда не было восемнадцать? Разве ты никогда не любила? И не понимаешь, что я сейчас чувствую?

Черные блестящие глаза примадонны запрыгали, взлетели и опустились изогнутые ресницы, скулы чуть тронул румянец. Она взмахнула белой гибкой рукой — словно лебедь, повела крылом и неожиданно рассмеялась:

— А идите вы к черту, дети! Делайте, что хотите! Все равно никого не послушаетесь, пока не разобьете собственные лбы.

Она шагнула к Эду, притянула к себе его голову, поцеловала в спутанные вихры. И в это мгновение, когда она прижимала сына к себе, дотрагиваясь губами до его лба, лицо ее стало вдруг совсем другим — мягким, нежным, отрешенным. И я поняла, что для нее, успешной, знаменитой, обласканной публикой, нет в жизни ничего дороже и важнее этого мальчишки. Что, несмотря на всю ее твердость и властность, а может быть, именно благодаря им, любит его она безоглядно, бескомпромиссно, бешено. Любит как единственное вырванное у жизни сокровище. И мне на секунду стало вдруг страшно от столкновения с таким сильным, неуправляемым, стихийным чувством.

Стефания прошептала:

— А все-таки, если не ночуешь дома, лучше предупреждать. — Затем качнула головой, перевела дыхание и объявила решительно:

— Эдвард, когда м-м-м… приведешь себя в порядок, зайди, пожалуйста, в каюту, я хочу познакомить тебя… с одним человеком.

* * *

Эд вернулся через два часа, и, увидев его, я даже испугалась. Создавалось ощущение, что Стефания познакомила его с самим дьяволом из преисподней. Мальчик мой глядел мрачно, губы его, обычно такие скорые на улыбку, были сурово сжаты, брови хмурились. Он молча прошел в мой пенал и повалился на койку лицом в подушку. Я присела рядом, осторожно тронула его за плечо:

— Эй! Ты чего?

Он буркнул, не поднимая головы:

— Да так… Познакомился кое с кем…

— С Евгением? — понимающе протянула я.

— Ты знала? — немедленно вскинулся он. — Знала и молчала?

— Догадывалась, — кивнула я. — Так получилось, что, когда я разбирала записи твоей матери, мне стала известна эта история.

— Почему ты мне не сказала? — Он обвиняющее уставился на меня покрасневшими глазами.

— Ты и в самом деле считаешь, что я должна была разболтать чужую тайну? — вскинула брови я.

Не могла же я, в самом деле, сказать моему пионеру-герою, что поначалу намеревалась использовать случайно выкопанную информацию в своих целях. Пришлось изобразить благородное негодование, и, наверно, это получилось хорошо, потому что Эд немедленно смутился и сказал:

— Извини, ты права, конечно. Я просто… никак не могу прийти в себя.

— Но разве это так уж плохо — найти отца? — попыталась ободрить его я. — Чего ты так расстроился? Вряд ли он станет пороть тебя по субботам…

— Ты не понимаешь, — горячо заговорил он. — Она все разрушила, все, чем я жил до сих пор! Господи, я всю жизнь считал ее идеалом. Она была для меня не просто матерью, а символом чистоты, женственности, красоты. Я думал, что если на кого и можно положиться в этом мире, то это на нее. Она всегда находилась рядом, всегда понимала меня, во всем поддерживала. Я был уверен, что у нас идеальная семья, что отец и мать искренне любят друг друга. Когда он умер, я боялся, что горе сломит ее, старался, как мог, помочь ей, утешить. А теперь вдруг все, чем я жил до сих пор, оказалось ложью. Мой отец неизвестно кто, мою мать я совсем не знаю… Почему она молчала все эти годы, а теперь вдруг решила открыться? Вся эта пакость, пошлый вульгарный фарс… Она учила меня быть смелым и правдивым, а сама оказалась трусливой, лживой, подлой…

— Подожди, — попыталась я прервать этот хлынувший на меня поток горечи, — мне кажется, ты несправедлив…

— Нет, это ты подожди! — резко оборвал он. — Я ненавижу их всех: этого хлыща с постным лицом, которого мне теперь нужно считать отцом вместо Фабрицио, его скандальную толстуху, на которую он посмел когда-то променять жену, ненавижу собственную мать… Можешь ты это понять? И самого себя тоже…

— Господи, себя-то за что? — участливо спросила я.

— За то, — глухо произнес он. — За то, что оказался таким жалким слабаком. Что сбежал…

Я придвинулась к нему, притянула его голову к себе на колени, принялась ласково перебирать отливающие медью кудри. Бедный мой, чуткий, наивный мальчик. Такой юный, ничего не знающий о жизни, жаждущий справедливости со всей юношеской жестокостью. Он сам никогда не ошибался, никогда не поступал против совести и оттого не знает милосердия. В конечном счете именно лучшие, честнейшие и неиспорченные идеалисты оказываются самыми беспощадными палачами. Им, непогрешимым, непонятны человеческие слабости и ошибки. Стефания боялась, что он не простит ей… И правильно боялась. Кому, как не ей, знать, какого правдолюба она воспитала.

Я гладила его по волосам, убаюкивала и приговаривала вполголоса:

— Хороший мой, честный, добрый… Не мучайся так. Все наладится, все будет хорошо.

А сама не могла не думать о темноглазой женщине, женщине, которая пошла ва-банк и проиграла.

22

— Алена, вот ваш гонорар за работу, — Анатолий Маркович протянул мне бумажный конверт. — Я немного добавил за оперативность.

Глаза Голубчика под набрякшими тяжелыми веками налились красным, по движениям его сильных рук, чуть более плавным и размашистым, чем обычно, я поняла, что хозяин «Михаила Лермонтова» за этот вечер не раз прикладывался к бутылке с вискарем. Неужели уже знает о счастливом воссоединении Стефании и Евгения?

— Да что вы, это не срочно. Я вполне могла бы подождать до конца круиза, — рассыпалась в любезностях я, сама же, однако, поспешно спрятала конверт в сумку.

— Ну зачем. Как я понял, ваша работа почти окончена, — возразил Голубчик. — Тем более, учитывая новые обстоятельства, необходимость в вашей помощи у Светланы может уже не возникнуть.

Знает, поняла я. Ну что ж, это понятно, наверняка у него тут полно нанятых осведомителей, да и просто бескорыстных доброжелателей. Бедняга, поплатился, можно сказать, за собственное благородство. Не захотел выкинуть Меркулова с теплохода, решил показать, что не боится соперничества, ну и получил. Интересно, ожидал ли он такого исхода? Я, к примеру, до последнего не могла поверить, что Стефания предпочтет бывшего мужа, это же нонсенс.

Однако, как ни горько было Анатолию Марковичу осознавать собственное поражение, держался он молодцом, впрочем, как и всегда. Его железная выдержка давно уже являлась предметом моей тайной зависти.

— Хорошо, как вам удобнее, — улыбнулась я, — если вам еще когда-нибудь понадобятся мои услуги…

* * *

В комнате, смежной с кабинетом босса, тихо хлопнула дверь, и на пороге показалась Стефания — в легком белом платье, вся словно светящаяся, кипящая жизнью, помолодевшая. Как ни пыталась она выдержать подобающее финальному объяснению томное и печальное выражение лица, радость и оживление так и прыгали в ее блестящих черных глазах.

— Толя, — осторожно начала она и осеклась, увидев меня. — О, привет, Алена!

— А-а, госпожа Меркулова! — расплылся в сардонической усмешке Голубчик.

Он поднялся из-за стола навстречу вошедшей. Теперь стало заметнее, что он много выпил, в обычном состоянии он никогда бы не позволил себе такого издевательского приветствия.

— Ты уже знаешь, — стараясь оставаться спокойной, констатировала Стефания.

— Конечно, я ведь неустанно забочусь о комфорте пассажиров. Как же мне не знать, что одному из них так не понравилось в каюте третьего класса, что он приложил все усилия, чтобы переехать в люкс.

Он подошел к Стефании почти вплотную. Рядом с его могучей каменной фигурой она неожиданно показалась особенно хрупкой и беззащитной, и я невольно вздохнула о том, какой красивой парой они могли бы быть, не появись на корабле бывший муж-неудачник.

— Впрочем, — продолжал глумливо Голубчик, — здесь вряд ли есть моя вина. Полагаю, страной проживания этот привередливый гражданин также недоволен и в самом скором времени переместится значительно южнее. Или, может быть, это ты переедешь в Москву, бросишь сцену, будешь жить на зарплату художника-оформителя? — Его черные брови поползли вверх, губы сложились в издевательскую усмешку. — Так как же, пойдешь на такую жертву?

Зрачки Стефании задрожали, краска сбежала с лица.

— Даже… — начала она плоским злым голосом. — Даже если бы я решилась на это, он ни за что не примет…

— Примет, еще как примет, — заверил Анатолий. — Ему не привыкать принимать от любящих женщин поддержку и утешение.

Он вернулся к столу, щедро плеснул виски в стакан, забыв предложить остальным — небывалый случай, отхлебнул и продолжил:

— А потом твоя жертвенность встанет ему поперек горла, и он начнет тебя изводить и мучить. Тебя — и самого себя заодно. Закатывать истерики, ревновать, требовать ежедневного подтверждения, что ты не жалеешь о том, что сделала. Ты опять будешь раздражаться, орать и пропадать из дома. Это ведь у вас уже отработанный сценарий. Мне даже кажется, вы находите в этом какое-то мазохистское удовольствие.

— Перестань, — Стефания изо всех сил пыталась держать себя в руках. — Я понимаю, что ты разочарован.

Голубчик хрипло, страшно рассмеялся.

— Разочарован — не совсем верное слово…

Он неожиданно шагнул вперед, стремительный, резкий, будто бы мигом отрезвевший, стиснул ее плечи своими огромными ручищами и хорошенько встряхнул Стефанию, так, что голова ее мотнулась назад, темные, забранные кверху волосы рассыпались по плечам.

— Я просто взбешен, — угрожающе тихо выговорил он, — взбешен тем, как взрослая умная женщина собственными руками калечит свою жизнь! Честно говоря, любовь моя, я с трудом удерживаю желание тебя придушить.

На этом месте я, пискнув «извините», бросилась вон из каюты. Ярость всегда спокойного, сдержанного Голубчика по-настоящему меня напугала. Черт его знает, до чего там у них дойдет. А единственным свидетелем убийства становиться не хотелось.

Я вылетела на палубу, перевесилась через перила и жадно вдохнула остывающий вечерний воздух. Сцена в кабинете никак не шла из головы. Может, сказать Эду? Или Меркулову? Или просто заорать, позвать на помощь?

Вскоре, однако, дверь покоев Голубчика хлопнула, Стефания, растрепанная, зажимая рукой ворот платья, от которого отлетела пуговица, не замечая меня, пролетела мимо. Ну что ж, по крайней мере, она жива. В том, что Голубчик тоже выстоял в разразившейся буре, я убедилась чуть позже, ночью.

* * *

В небольшом корабельном баре повисла необычная тишина. Не слышно было привычного для этого времени разудалого гогота, никто не танцевал, и даже музыку усатый бармен приглушил. Все посетители сгрудились у одного из столиков, и я, забредшая сюда на минутку, выпить кофе, не сразу поняла, в чем дело, и лишь по отдельным репликам догадалась: за столом идет игра в покер, и, кажется, игрокам пошла карта. Разговоры мигом смолкли, все, затаив дыхание, обступили покеристов. Заинтересованная, я протиснулась сквозь толпу и увидела сидевших за столиком.

В самом углу, вжавшись тощей спиной в стену, склабился Ванька-Лепила. Пять карт лежали перед ним на столе рубашками вниз. Напротив него суетливо ерзал на стуле какой-то неизвестный мне тип в круглых очочках, похожий на бухгалтера. Рядом, откинувшись на спинку кресла, балагурил и посмеивался Голубчик. Вид у него был самый непринужденный и добродушный, картами он совсем не интересовался, словно попал за этот стол совершенно случайно, проходя мимо, и играть-то согласился, только чтобы не обидеть докучливых приятелей. Я же, однако, понимала, что Анатолий Маркович впервые за поездку ввязавшийся в игру, явно сделал это с какой-то вполне определенной целью. И мотивы его стали ясны, как только я разглядела четвертого игрока.

Четвертым был Меркулов. Сильно навеселе, видимо, полностью ошалевший от обрушившегося на него счастья, чувствующий себя в этот вечер королем мира, он лихо сдвигал к центру стола мятые денежные купюры. Рядом с ним тем не менее оставалась еще довольно внушительная горка денег.

— Сегодня мой вечер, мой! — задушевно объяснял он, оборачиваясь то направо, то налево. — Вы уж извините, ребята! — это уже товарищам по игре. — Везет мне сегодня! Я, может быть, всю жизнь прожил только ради одного этого дня.

— Да, братуха, карта тебе сегодня прет, — скрипуче подтвердил Лепила.

«Бухгалтер» мелко закивал, поправил очки:

— Поразительная удачливость!

И мне отчего-то снова сделалось не по себе, я перевела взгляд на Голубчика и почувствовала, как сердце, подпрыгнув и ударившись о ребра, замерло на мгновение, а затем оборвалось куда-то в пустоту. Налитые кровью кипящие глаза хищно блеснули из-под каменных век. Лишь на долю секунды, незаметно для окружающих, а твердый рот все так же сложен в приветливую улыбку.

— Да у вас, должно быть, четыре туза на руках? А у меня слабовато…

«Невозможного для меня было мало», — вспомнился его негромкий завораживающий голос. Господи, да этот раздухарившийся олух не представляет, с кем уселся играть. Да он же… Он вообще ничего не знает ни про него, ни про его отношения со Стефанией. Хохочет, то и дело отхлебывает из заботливо пополняемого стакана, сыплет деньгами, не понимая, что над головой его уже завис топор, готовый в любую секунду обрушиться.

— Ну что, мне теперь либо бросать карты, либо ставить тысячу, — раздумчиво произнес «бухгалтер».

— Валяй, ставь! — махнул рукой Лепила.

— Погодите, я не решил еще, — волновался тот, прикидываясь азартным неумехой, а все-таки выложил на стол две пятисотдолларовые бумажки.

Я чуть не охнула. Евгений тоже на пару секунд затормозил и осоловело уставился на появившуюся перед глазами зелень. Сам наверняка за такие деньги полгода впахивает.

— А, жопой чую, не выйдет ничего. Раскатаете дочиста. Пас, — Лепила отбросил карты и поднялся из-за стола.

— Отвечаю, — спокойно произнес Голубчик, выкладывая на стол купюры.

Лепила углядел в толпе меня, придвинулся, стиснул локоть своими цепкими клешнями, по-хозяйски просунул ладонь под майку.

— А-а-а, глазастая! Что-то не видно тебя. Я уж заждался, когда в гости зайдешь. Все динамишь старичка?

Я заученно лепетала что-то про работу, заевшую мою молодую жизнь, пыталась высвободиться, морщась от отвращения. Урка недоверчиво щурился, нахально шарил клешнями по телу и предлагал, не откладывая дела в долгий ящик, прогуляться до его апартаментов сейчас же.

— Давайте же досмотрим! — возражала я. — Интересно!

— Да что там интересного? Катуха — верняк! — мерзко загыгыкал он. — Маркович этого лоха нарочно бояровал, замастырит его в момент, обдерет как липку.

На висках Меркулова выступил пот, он придвинул к центру стола все выигранные за вечер мелкие купюры, махнул рукой и быстро выговорил:

— У меня в каюте еще есть. Поверите в долг?

— Отчего же не поверить хорошему человеку, — вальяжно отозвался Голубчик.

— А я в свое счастье верю, — возбужденно рассыпая изумрудные искры из глаз, объявил прекрасный принц. — Отвечаю и добавляю еще тысячу.

Голубчик, не изменившись в лице, записал сумму на краю бумажного листа.

Ничего не соображая в покере, понимая только, что творится что-то совсем бесовское, я неотрывно следила за происходящим. Через некоторое время спасовал «бухгалтер».

— Как ваше счастье, Евгений? — вежливо поинтересовался Голубчик.

— Улыбается мне, — отрывисто отозвался лихорадочно взмокший Меркулов и добавил еще.

По моим представлениям, он поставил уже свой доход за пару лет, квартиру и собственную почку. Анатолий делался все ласковее и участливее. Однако в мерцающем свете огней видно было, что и у него на лбу выступил пот.

— Прикуп? — Его крупные, грубые на вид пальцы, прикоснувшись к картам, сделались вдруг ловкими, мелькающими, неуловимыми.

Лепила снова попытался утянуть меня, и я, совершенно забывшись, рявкнула сквозь зубы:

— Отвали, мудак старый!

Тот по-волчьи клацнул зубами и испарился.

— Посмотрим?

— Посмотрим!

Меркулов открыл четырех валетов и туза, Голубчик не спеша выложил одного за другим четырех королей и восьмерку. По помещению пробежал глухой стон. Евгений глухо закашлялся, судорожно зажимая руками рот.

— Не повезло. Это бывает, — Голубчик, не переставая улыбаться, сгреб к себе котел.

— Стойте! Одну минуту! Не уходите! — Евгений вскочил из-за стола и рванулся куда-то.

— Бедняга! — сказал кто-то.

— Отдали б ему игру, Анатолий Маркович, — робко предложили откуда-то из задних рядов.

Голубчик быстро обернулся на голос и иронически вскинул бровь, как бы констатируя всю абсурдность этого предложения. В зал снова ворвался Евгений, хрипло переводя дыхание, почти свалился на стул и выложил на стол тяжелый перстень в старинной окантовке. В свете ламп кровавой каплей блеснул гранат.

— Вот! Я слышал, это кольцо приносит удачу!

Голубчик дернул углом рта, тяжело посмотрел на Меркулова и, вернув губам пришпиленную к ним улыбку, принялся тасовать колоду.

Евгений быстро взглянул в карты — лицо его на мгновение озарилось сумасшедшей надеждой — и, перевернув их рубашками вверх, положил перед собой на стол. Голубчик смотрел на него даже с какой-то жалостью.

Горло мое сдавило судорогой, ногти впились в ладони. Да что же это, не понимает он, что ли, что Голубчику достаточно шевельнуть пальцами — и на руках у него флэш-рояль? На что еще он надеется? Как смеет бросать на стол это кольцо, кольцо Стефании? Где он взял его? Выпросил? Или выкрал, пока она спала? Жалкая тряпка, бесчестный, слабовольный неудачник! И как она может не видеть, что представляет собой ее долгожданный суженый?

Анатолий рассмотрел свои карты, медленно усмехнулся, и вдруг острые зрачки дрогнули. Я проследила за его взглядом. У стола, очень бледная и прямая, стояла Стефания. В запахнутом плаще, наброшенном, должно быть, прямо на ночную рубашку, с рассыпавшимися по плечам волосами. Она не шевелилась, не говорила ничего, лишь смотрела на расположившихся за столом мужчин, и в глазах ее плескалась неподдельная, почти физически ощутимая мука. Анатолий несколько мгновений глядел на нее, потом как-то вдруг посмурнел, дернул плечами и быстро сцепил и развел пальцы.

— Вскрываемся? — осипшим голосом прохрипел Меркулов.

Он поспешно выложил на стол трех дам и двух королей и завороженно, не замечая Стефании, уставился на карты Анатолия. Тот, как-то странно хмыкнув, задел рукавом пиджака о стол и открыл пять мелких карт одной масти.

— Поздравляю, — равнодушно бросил он, поднимаясь из-за стола. — Счастье действительно улыбается именно вам.

Евгений коротко кивнул, тупо глядя на разбросанные по столу купюры. Говорить он не мог. Стефания осторожно тронула его за плечо и сказала просто:

— Пойдем спать.

Догадалась ли она о маневре Голубчика? Конечно, догадалась, ей ли не знать, на что способны в игре его большие сильные руки. И я невольно содрогнулась, воображая, что должна чувствовать сейчас эта женщина, осознавая, что она в который раз уничтожила его надежды, а он в который раз великодушно ее простил.

23

…

Я вдыхаю тяжелый пыльный запах нагретых прожекторами штор. Чувствую жар софитов на лице и упругую пульсацию заполненного зрительного зала. Все замерло, застыло в ожидании. Кажется, будто невидимые электрические разряды то и дело взрываются в сгущенной до предела атмосфере.

Начинает звучать музыка, она заполняет меня, лишает собственного «я». Ни тела, ни души, лишь одно стремление слиться воедино с этой мелодией, стать частью царящей над миром гармонии.

Я больше не вижу потеков грима на лице моего партнера. Это не краснолицый, страдающий лишним весом артист Большого Тарасов, а Каварадосси, мой возлюбленный, молодой итальянский художник, пылкий и страстный. И отвечаю ему уже не я, а ревнивая и порывистая Флория Тоска.

Какое счастье, какой немыслимый дар — иметь возможность прожить тысячи жизней, перекроить под себя множество судеб. Сегодня я Тоска, завтра — египтянка Аида, послезавтра — взбалмошная и страстная Карменсита.

Какое счастье быть любимой толпой, благодарной публикой, отдавать и отдавать им, а взамен принимать целую вселенную любви. Какое невыносимое счастье вести этих людей за собой, завораживать, покорять, наполняя их души дивными мелодиями, тем самым вознося ввысь, отрывая от тяжести будней, протягивая им руку и уводя их за собой в волшебную страну великого искусства. Какое счастье актрисою быть… Снова и снова умирать на сцене для того, чтобы сделаться бессмертной…

Я знаю, это единственное место на земле, где я чувствую себя полностью, безоглядно и безоговорочно счастливой. Где я на своем месте. Откуда мне никогда не хочется убежать, исчезнуть, скрыться. Наоборот, возвращаться снова и снова, словно выполняя тайное предназначение, которое уготовано судьбой.

Тяжелые, выкрашенные зеленой краской железные ворота захлопнулись за спиной с металлическим лязгом. Светлана остановилась, прищурившись от яркого солнечного света, молча разглядывала осевший, ноздреватый, истоптанный ботинками мартовский снег. В воздухе пахло водой и начинающей оттаивать хвоей. Впервые за долгое время к вдыхаемому запаху не примешивалась вонь тюремной баланды и сотни немытых тел. Воздух свободы.

От этого запаха, от обилия воздуха и света у нее закружилась голова, виски сдавило болью, и никак не удавалось собраться с мыслями, решить, куда же теперь. Ведь она так долго ждала этого дня, придумывала, что сделает в первую очередь, а тут вдруг этот глупый страх и растерянность. И она продолжала бессмысленно топтаться на пятачке у тюремных ворот.

Она плотнее запахнула куртку, сунула руки в карманы, пытаясь согреть огрубевшие пальцы, попинала носком ботинка снежный комок и вдруг услышала:

— Здравствуйте, Светлана Алексеевна!

Приставив ладонь к глазам, она разглядела стоящего чуть поодаль, у увенчанного колючкой забора, невысокого серого человечка в клетчатой кепке.

— Вы кто? — хмуро бросила она.

— Меня зовут Григорий Михалыч, — объяснил он. — Анатолий Маркович поручил мне встретить вас и помочь освоиться на первых порах.

И тут же начал таять застрявший в горле ледяной ком. Она с силой выдохнула, стараясь подавить рыдание, сделавшиеся горячими веки щипало и жгло. Как хорошо, боже мой, как хорошо. Толя здесь, Толя ее не бросил, значит, еще не все потеряно.

— Здравствуйте, — сипло прошептала она и вложила озябшую ладонь в его морщинистую обезьянью лапу.

* * *

Добравшись до Москвы, первые дни она, кажется, только и делала, что спала и ела, жадно, без остановки, закусывая шоколадом котлеты. Да еще бесконечно тискала и зацеловывала худого трехлетнего мальчика с навечно испуганными зеленоватыми глазами. Шарахавшийся от каждого громкого звука, как затравленный волчонок, он с первой же встречи вцепился в штанину ее брюк, и, казалось, никакая сила не могла расцепить его маленьких, покрытых цыпками пальцев. Так они и ходили везде вдвоем, так и спали, спутавшись в горячий дышащий клубок.

В собственную квартиру Светлана возвращаться не решилась, слишком живо еще было воспоминание о похабно развалившейся на шелковых простынях гогочущей Тате. Да к тому же тяжело было бы постоянно натыкаться глазами на перемены, произошедшие за время ее отсутствия в родном городе, на знакомой с детства улице. Она и без того, глядя из окна машины, все время отмечала: а тут дом стоял, его снесли, наверно, а здесь булочная, а вот этого киоска раньше тут не было. Поэтому разместились они с Эдом в захламленной двушке Гриши Рыбкина, бессменного порученца Голубчика по делам в Союзе, которыми сам он заниматься не мог, поскольку вот уже два года как отбыл вместе с осиротевшими сыновьями в Израиль. Эту новость сообщил Свете сам Гриша, как и то, что Анатолий Маркович надеется в самое ближайшее время видеть ее гостьей в своем доме в Земле обетованной. Впрочем, за эти два года он успел уже обзавестись домами еще и в Нью-Йорке, и в Париже. Так что, если Свете не понравится в Израиле, это тоже не станет проблемой.

— Так как же, Светлана Алексеевна, готовы вы сделаться предательницей советской родины? — хитро подмигнув, спросил Григорий Михалыч.

Для вчерашней заключенной предложение это звучало фантастично. Неужели возможно вот так вот просто кивнуть — и через несколько недель уехать отсюда, где ничего больше не осталось, только смутная тоска и острый, выжигающий душу стыд, уехать навсегда. Никогда больше не видеть суматошного, чванливого и жестокого города, где она боится лишний раз выйти на улицу, чтобы не столкнуться нечаянно с призраками прошлого. Ведь где-то здесь ходит он, ее неверный возлюбленный, с коньячными глазами, испещренными зелеными искрами, с телом легким и гибким, как молодое дерево. Ест, спит, гуляет по улицам, даже смеется, наверно. И не думает о ней, не вспоминает, не ждет. А за ним, как верная тень, охранник и тюремщик в одном лице, переступает тяжелыми ногами краснощекая, довольная, сытая Тата. За юбку ее, наверно, цепляется уже целый выводок откормленных и избалованных Меркуловых. Ее же мальчик, легкий, как перышко, почти прозрачный, все еще вскрикивает по ночам и не засыпает, пока не стиснет в ладошке палец обретенной наконец матери.

Она никому не нужна здесь. Ее давно забыли, вычеркнули отовсюду. Газеты, некогда превозносившие ее имя, давно истлели, сшитые специально для нее театральные костюмы изъедены молью, место ее на сцене навсегда занято. Бежать, бежать отсюда, куда глаза глядят, и никогда больше не возвращаться. Вымарать, вытравить прошлое, начать все заново, с чистого листа…

Светлана провела ладонью по лицу и отозвалась устало:

— Конечно, согласна.

И Гриша развил бурную деятельность: бегал куда-то, собирал бумаги, давал взятки, названивал нужным людям, откопал какую-то неведомую еврейскую прабабушку… Он же, по просьбе Светланы, отправился на разведку в старую квартиру, обнаружил там пыль и запустение — переехали, значит, молодожены, — а затем очень оперативно и деловито распродал все остававшиеся вещи, оставив Свете только мамино кольцо и серьги. Больше из своей прошлой жизни она не желала брать ничего — ни книг, ни писем, ни фотографий. К черту все, в огонь, в преисподнюю!

Потом были бесконечные очереди и явки в посольство, какие-то вопросы (ответы заранее составил Гриша, а она вызубрила на память), снова документы… А через полгода — немыслимо короткий по тем временам срок — она уже сходила с самолета, крепко сжимая ручку семенившего за ней Эда. Движущаяся дорожка в аэропорту Бен-Гуриона, плакаты, проезжающие вдоль стены, как в замедленной съемке. За огромным окном — бесконечное небо и древняя, как этот мир, земля. Может быть, именно здесь, среди затерянных песков обезвоженной пустыни, она, сирота безземельная по своей сути, найдет наконец покой. Остановит бешеную гонку, бесконечный поиск лучшей доли, выдохнет, расслабленно закроет глаза.

Она не сразу узнала Анатолия. Он и в Союзе всегда выглядел слишком шикарным, «заграничным», а за несколько лет, проведенных вдали от Родины, сделался совсем уж лощеным, блестящим, неотразимым. Словно все это время только тем и занимался, что питался отборными продуктами и наращивал мышцы в спортзале. Крупный, широкоплечий, бронзовую шею оттеняет воротник отглаженной рубашки, благоухающей свежестью, мощное запястье охватывает бледно-металлический браслет «Ролекса», широкая улыбка сверкает белизной. Только вот снова, как раньше, встречает ее в аэропорту, как будто это карма какая-то, заговоренность, заставляющая его терпеливо ждать в любой точке мира, куда занесет ее новый поворот судьбы.

Он сам подошел к ней, выхватил из толпы ошарашенно оглядывающихся эмигрантов, притянул к себе, до боли сжал плечи. Горячие губы дотронулись до щеки и чуть задержались на шее — и тут же отозвалась на их прикосновение, задергалась под кожей короткая голубая жилка. Только теперь, ощутив исходящие от него тепло и силу, вдохнув терпкий запах — выжженная аравийским солнцем кожа, дорогой одеколон, виски, — она ощутила, как истосковалась по этим рукам, словно ограждающим ее от враждебного мира, по этой твердой груди, у которой делается так спокойно и хорошо, по его низкому, чуть хрипловатому голосу. И едва не вскрикнула от разочарования, когда он слишком быстро отпустил ее и присел на корточки перед Эдом, с серьезным видом протягивая ему ладонь:

— Добрый день, молодой человек. Я Толя, а вас как зовут?

* * *

В доме Голубчика, просторном, прохладном, где южный ветер врывался в распахнутые окна, парусами вздымая занавески, она едва дождалась, пока опустится пахнущая пряностями кромешная ночь и уснет сморенный дорогой Эд, и сама пробралась в спальню к Анатолию. Бесшумно проскользнула в приоткрытую дверь, не найдя его в комнате, прошла дальше, в ванную.

Он брился, половина лица была еще в мыльной пене. Увидел ее в зеркале, и тяжелый квадратный подбородок дрогнул, дернулись ноздри. Она подошла сзади, прижалась всем телом к обнаженной спине, оплела тонкими руками шею, легко трогая губами поросший густыми жесткими волосами затылок. Он быстро повернулся, оторвал ее от земли — сильный и стремительный, как хищник, ухвативший добычу. На мгновение показалось — он сейчас разорвет ее, раздавит махиной своих железных мышц, и в ту же секунду удивилась нежной осторожности, с которой этот, без сомнения, в десятки раз более сильный, чем она, мужчина касался ее.

Он отнес ее в спальню, опустил на кровать, целовал жадно, словно боялся, что она исчезнет и он не успеет насытиться. Легкий халат давно уже был на полу, и его твердые горячие ладони скользили по всему телу. И Светлана ощущала, как от каждого его прикосновения в ней бурными толчками пробуждается сумасшедшая, оголтелая жажда жизни. Она жива, все еще молода и сильна, она дышит и движется, чувствует, осязает… Она может быть желанна и любима, несмотря ни на что!

* * *

Свернувшись в клубок у него на груди, она рассеянно слушала, как дышит за окном теплая южная ночь. В доме стояла тишина — сыновья Голубчика обучались в колледже в Америке, а маленький Эд спал в соседней комнате.

До чего же хорошо и спокойно. Кажется, весь мир затаился и не смеет приблизиться к ней, пока она лежит вот так, под защитой этого опасного и сильного зверя. Его мощная грудная клетка вздымается и опадает под тяжестью ее головы, могучая рука обнимает ее, будто он пытается всю ее уместить на ладони, спрятать от всех. С ней никогда ничего не случится, пока он рядом. Вот только… Только этого ей недостаточно.

Быть под чьим-то покровительством, прятаться за спиной другого — это не для нее. Она поклялась не сломаться, снова стать энергичной, решительной, уверенной в себе. Она вернет себе все, что было у нее отобрано. Добьется того, чтобы окружающие, как прежде, преклонялись перед ней в восхищении, не смели перечить и спешили услужить. Не для того она, поверженная королева, сбежала, чтобы становиться бесплатным приложением к здешнему властителю мира. В своей судьбе царствовать и править будет только она сама, двум монархам рядом не ужиться — тесно. Она явилась сюда действовать, добиваться, ступенька за ступенькой подниматься к манящей, однажды уже потерянной вершине. Под другим именем, с другой историей, с выжженным прошлым. Все это обязательно будет с ней, завтра. А сейчас… Сейчас только затишье перед грядущей битвой.

Она потянулась, теснее прижимаясь к нему, прошептала:

— Как бы мне хотелось валяться вот так всегда…

Плечо, на котором покоилась ее голова, мгновенно напряглось, сделалось каменным, он как-то странно хмыкнул:

— Все в твоих руках. Стоит тебе только захотеть, и мы с места не двинемся в ближайшие сто двадцать лет.

Она тихо рассмеялась, провела пальцем по его четко вырезанной верхней губе:

— Тебе станет скучно. Со мной ведь потому только и интересно, что мне никогда нет покоя, всегда мало. Я вечно куда-то рвусь и хочу всего и сразу.

— А ты, оказывается, заделалась доморощенным психологом? — поднял брови Анатолий. — Откуда ты знаешь, что именно меня в тебе привлекает?

— Ну, мы же так похожи с тобой, Толя. Я знаю тебя, как саму себя, — легко засмеялась она.

— Я все-таки надеюсь, что ты ошибаешься, — отозвался он и добавил вдруг с какой-то необычной серьезностью в голосе: — Я, кстати, как раз собирался с тобой поговорить. И, может быть, даже сообщить о себе кое-что, до сих пор тебе неизвестное.

Светлана удобнее устроилась под мягким пледом, отяжелевшие веки опускались сами собой. Она сладко зевнула:

— Толя, давай завтра, хорошо? Мне так хочется спать…

Анатолий промолчал, и она искоса взглянула на него, проверяя, не обидела ли своим отказом. Лицо его было почти неразличимо в темноте, лишь блестели совсем рядом настороженные глаза.

— Спи, — хрипло шепнул он. — Спи…

— Синьора Стефания, я очарован, я восхищен. Никогда в жизни не встречал такой женщины, как вы!

Коротышка-итальянец — как там представил его Толя в начале ужина? Ах, да, Фабрицио Каталано! — влажно блестел круглыми неаполитанскими глазищами и то и дело норовил приложиться губами к ее руке. Светлане — отчего-то она назвалась ему Стефанией и теперь мысленно примеряла на себя это имя — просто-таки жарко делалось от его страстных придыханий. Впервые за последние годы она оказалась в такой приятно щекочущей тщеславие обстановке. Дорогой ресторан, новое, очень открытое платье, бесчисленные взгляды мужчин, кажется, так и бликуют в длинных, дерзко позвякивающих бриллиантовыми подвесками сережках. Она же острит, путая английские и русские слова, хохочет, притворно смущается от откровенных комплиментов и играет бровями.

Она и не думала, что вечер окажется таким приятным. Голубчик еще утром сообщил, что за ужином познакомит ее с каким-то итальянским бизнесменом, большим любителем классической оперы и меценатом. По его словам, итальяшка как-то слышал ее еще в Союзе, страшно впечатлился и теперь за счастье почтет поспособствовать великолепнейшему сопрано наладить нужные связи в западном мире.

— А мое темное прошлое твоего доброго самаритянина не смущает? — недоверчиво прищурилась она.

— А откуда же ему знать про твое темное прошлое? — развел руками Анатолий. — Хорошенько запомни: в последние годы в Союзе ты подвергалась гонениям за свободолюбие и крутой нрав, а теперь наконец смогла вырваться из-за железного занавеса и готова, так уж и быть, осчастливить лучшие сцены Европы своим присутствием. Так ему и заяви, он проглотит.

«Должно быть, какой-нибудь замшелый старикашка в маразме», — решила она. А все-таки подготовиться к вечеру решила основательно. Провела несколько часов в салоне красоты, где старательные работницы окончательно уничтожили последние следы ее невзгод — выхолили руки, заставили волосы блестеть и мягко струиться, а кожу лица сделали гладкой и свежей. Затем отправилась по магазинам и вернулась домой с ворохом приятно шуршащих свертков и пакетов. В общем, она под вечер выплыла из спальни в длинном белом с серебряным отливом платье, оставляющем обнаженными плечи и спину, — и Анатолий восторженно присвистнул.

Теперь же, когда итальянский меценат оказался сорокапятилетним живчиком, с буйными кудрями, сквозь которые проглядывала намечающаяся плешь, и апоплексическим цветом лица, она и вовсе разошлась и чувствовала себя полностью в своей тарелке. Голубчик наблюдал за ней с другого конца стола со странной, болезненной полуулыбкой.

Прощаясь, Фабрицио долго жал ее руку, обещал познакомить со всеми известными ему итальянскими импресарио, каждый из которых, по его словам, был обязан ему чуть ли не жизнью, и клялся, что немедленно застрелится, если она не согласится отужинать с ним завтра.

Она смеялась и говорила:

— Стреляйтесь! Ну что же вы медлите?

— Бедняга Каталано, кажется, совсем потерял голову, — заметил Анатолий уже дома.

Светлана сбросила туфли и, взобравшись на диван с ногами, прикрыла глаза, мечтательно улыбаясь. Голова кружилась то ли от выпитого шампанского, то ли от предвкушения ожидающего ее блестящего будущего.

— М-м-м, надеюсь, — отозвалась она. — Я старалась изо всех сил.

Анатолий разлил по стаканам виски, протянул ей, она поблагодарила кивком. Он опустился в кресло напротив и не сводил с нее тяжелого, напряженного взгляда.

— Пусть только устроит мне прослушивание, а уж я смогу показать, на что способна, — щебетала Светлана. — Надо бы мне заняться своим английским, как считаешь, я не совсем все забыла? И еще, конечно, проблема с документами… Не представляю, как ему удастся раздобыть мне визу в Италию, я ведь бесправная эмигрантка. Впрочем, он, конечно, может сделать мне предложение, это значительно все упростит, — она засмеялась.

— Как ты быстро освоилась, — с ироническим восхищением заметил Голубчик. — Все уже распланировала…

— Толя, ну перестань. Ты что, и правда ожидал, что я буду торчать у тебя дома в халате и принимать милости? У меня, к сожалению, нет времени на ностальгические посиделки. Мне не так мало лет, как ты помнишь, нужно действовать быстро.

— Приятно видеть, что ты не меняешься, — сквозь спокойный ровный тон его голоса пробивалась тщательно скрываемая ярость. — Ни секунды не раздумывая, отбрасываешь за ненадобностью все, что мешает в достижении цели. А тебе никогда не приходило в голову, что вместе с тем ты отталкиваешь и что-то нужное, может быть, даже необходимое? С завидным постоянством обеими руками отталкиваешь собственное счастье.

— Ой, боже мой, Толя, что за высокопарность? Ты перебрал за ужином? — поморщилась она. — Пойду-ка я спать, пока мы с тобой не добрались до «ты меня уважаешь?».

Светлана встала, босиком двинулась к выходу, неся туфли в руке, уже у двери обернулась. Анатолий стоял у барной стойки. Глаза его неотрывно следили за ней, налитые кровью глаза хищника, от которого только что ускользнула давно выслеживаемая добыча.

— Кстати, ты ведь хотел что-то мне сказать? — поинтересовалась она.

— Думаю, теперь тебе это будет уже неинтересно, — глухо отозвался он.

— Как знаешь.

Дернув плечами, она вышла из комнаты.

Ясно, что Толя бесится. Думал поиграть в доброго волшебника, рассчитывал, что она окажется потерянной, беспомощной, полностью в его власти, он же будет с непринужденной улыбкой оказывать ей благодеяния, тайно гордясь собственным благородством. Нет уж! Ни у кого одалживаться она не станет, не в ее это характере, который вам, дорогой Анатолий Маркович, должен быть хорошо известен.

Через три месяца она уже репетировала Кармен на сцене Римской оперы. Расклеенные повсюду афиши приглашали ценителей классического вокала оценить дебют восходящий звезды Стефании Каталано. Зрители валом валили на неожиданно объявившееся величайшее сопрано последнего десятилетия. Газетные рецензии захлебывались восторгом.

А она снова стояла на сцене, чувствуя на лице жар софитов, слыша грохот оркестра, видя перед собой живую, пульсирующую пропасть зрительного зала. И стоило глубоко вдохнуть воздух, как вся она словно исчезала, растворялась в густом потоке собственного голоса и парила над сценой, невесомая, бестелесная, воплощенная мощь звука и музыки. И все пережитое, все беды и поражения, все острые вспышки счастья и следовавшие за ними кромешные провалы выплескивались из нее вместе с звучанием держащей зал за горло стальным кольцом мелодии. Наконец-то, господи, наконец-то она на своем месте.

Счастливый молодожен Фабрицио темпераментно ругался с нанятым им же самим импресарио. Эд не вылезал из реквизиторской театра, часами перебирая бутафорские шпаги и мечи.

Голубчик на премьеру не пришел. Только прислал после представления огромную корзину ее любимых мелких разноцветных хризантем.

* * *

В следующий раз встретились они только через два года в Нью-Йорке.

Светлана тогда позвонила ему из отеля, с деланым легкомыслием болтала что-то о гастролях, о том, что у нее почти случайно образовался свободный вечер и провести его в этом безумном пугающем городе не с кем. Толе совершенно незачем было знать, сколько звонков в разные точки мира пришлось ей совершить, как хитроумно вести разговоры с разнообразными секретарями и менеджерами, чтобы выяснить, где будет находиться гражданин мира Анатолий Маркович Голубчик в начале апреля этого года.

— В каком ты отеле? — спросил Анатолий. — Я подойду к семи. Встретимся в баре?

— Ну зачем, там столько людей, — капризно отозвалась она. — Поднимайся ко мне в номер, мы же свои люди.

Опустив трубку на рычаг, она подошла к зеркалу, придирчиво осмотрела встревоженное осунувшееся лицо, лихорадочно блестевшие глаза, беспокойные руки. Взгляд охотника, выслеживающего добычу. Что и говорить, вид не слишком соблазнительный. Придется потрудиться, чтобы к семи часам предстать перед Толей довольной жизнью, игривой и страстной женщиной-кошкой.

Он появился ровно в семь. Светлана, сидя в кресле у двери, уже полчаса прислушивалась к доносящимся из коридора звукам и все равно вздрогнула, услышав дробный стук в дверь. Он вошел — как всегда элегантный, в светлом костюме, плавно облегающем большое сильное тело, прикоснулся горячими губами к ее щеке, произнес с привычным оттенком восхищения:

— Ты все хорошеешь.

Она рассмеялась низким, зовущим смехом. Откинула голову, позволив темным волосам прохладной волной скользнуть по его руке.

Черт, как же мучительно и сложно это все. Почему бы просто не броситься ему на шею, как раньше. Ведь ей и в самом деле приятно нравиться ему, от его пристального цепкого взгляда по спине начинают бегать мурашки, а сердце в груди взволнованно подпрыгивает и замирает. А все равно приходится разыгрывать этот глупый спектакль, в котором участь главной актрисы сейчас полностью зависит от ее таланта.

Он спросил:

— Как поживаешь? Как Фабрицио? Эд?

Она принялась безмятежно щебетать. Ее известность растет, она получает все больше приглашений. Эд уже прекрасно болтает по-итальянски, вытянулся, загорел и, кажется, не вспоминает о прошлой жизни. У Фабрицио все прекрасно, недавно приобрел новый пакет акций какого-то автомобильного концерна.

Голубчик кивал, внимательно слушал. Глаз его, прикрытых тяжелыми веками, почти не было видно. Он сидел в непринужденной позе, откинувшись на спинку дивана. Пройдясь по комнате, Светлана, словно невзначай, опустилась на диван рядом с ним, задев коленом его ногу, потянулась вперед, отчего декольте ее вечернего открытого платья опустилось ниже, соблазнительно обнажив округлую грудь.

— Так что занесло тебя в Нью-Йорк? — вдруг быстро спросил он.

— Гастроли, я же говорила по телефону, — пряча бегающие глаза, ответила она.

— Странно, — темные брови поползли вверх, — мне что-то не попадалось сообщений о гастролях Римского оперного театра в Америке.

— Ну, дорогой, всем известно, какой ты завзятый театрал, — она легонько хлопнула его по руке, скользнув кончиками остро отточенных ногтей по коже.

Он перехватил ее руку, сжал ладонью запястье. От его прикосновения по жилам побежали резкие щекочущие электрические разряды. Толя придвинулся ближе. Она уже чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала знакомый пряный запах. Суровое невозмутимое лицо римского полководца склонилось над ней, и она подалась вперед, откидывая голову и беспомощно прикрывая глаза, ожидая, что вот сейчас, сейчас его настойчивые губы коснутся ее рта. В голове неотвязно стучало: «Все идет как надо, все получилось».

Однако он не поцеловал ее. Выждав несколько секунд, она взглянула на него из-под опущенных ресниц и наткнулась на твердый, издевательски участливый взгляд.

— Ну, дорогая моя, а теперь говори, что тебе на самом деле от меня нужно, — произнес он, не скрывая усмешки.

Она рванулась в сторону, попыталась разыграть возмущение, он же, нимало не обманутый ее притворством, лишь расхохотался:

— Брось, мы же знакомы столько лет. С чего ты решила, что я куплюсь на этот блеф?

И ей ничего больше не оставалось, как опустить повинную голову и признаться во всем. Что дела у Фабрицио в последнее время идут очень неважно. Что акции, которыми он владел, сильно упали в цене, и он на грани разорения.

— Я ничего в этом не понимаю, — отчаянно повествовала она. — Знаю только, что дела очень плохи. Но положение еще можно поправить. Нужны деньги. Двести пятьдесят тысяч долларов! Он хотел взять заем в банке, но теперь, когда его положение пошатнулось, они отказываются… Я хотела получить кредит на свое имя, но я еще не настолько известна в Италии, чтобы оно могло служить гарантией…

Анатолий, прищурившись, слушал ее сбивчивые объяснения. Губы его все еще сложены были в издевательскую усмешку, глаза же делались все более жестокими, отстраненными.

— Толя, ты поможешь нам? — горячо спросила она, молитвенно складывая руки. — Если не ты, я просто не знаю…

Он смерил ее насмешливым взглядом, спросил спокойным, ровном тоном, в котором лишь изредка проскакивали нотки ярости:

— А почему ты не могла сказать мне все это сразу? Зачем врать, выкручиваться, закатывать глаза и хихикать, как последняя шлюха?

Она вспыхнула, опустила глаза, произнесла вполголоса:

— Я думала… Я боялась, что ты мне откажешь. После всего, что было…

Он хмыкнул, молча поднялся с дивана, открыл кейс, который, входя, небрежно бросил на журнальный столик, достал какие-то бумаги. Светлана боялась поднять на него глаза, чувствуя, как острый стыд жжет ее изнутри.

— Вот, возьми, — Голубчик протянул ей документы. — Отдай Фабрицио. Пускай обратится в римский филиал банка, ему выдадут деньги под мое обеспечение.

Не в силах поверить, что все закончилось так просто, она прижала стопку бумаг к груди, выдохнула:

— Спасибо! Толя, ты просто…

Потом вдруг нахмурилась, перелистала документы, спросила, прищурившись:

— Подожди… Но как же… Когда ты успел все это подготовить? Ты что, с самого начала знал, что мне нужны деньги?

Он устало рассмеялся, опускаясь в кресло:

— Ты верно заметила, что я не театрал. Но в бизнесе я кое-что понимаю и за положением дел слежу. И уж точно знаю, кто понес серьезный ущерб после последней чехарды на рынке ценных бумаг.

Светлана задохнулась от накатившей ярости. Бессильно ломала руки, борясь с отчаянным желанием швырнуть бумаги прямо в его самодовольное ухмыляющееся лицо. Скотина! Что же, выходит, он все знал заранее? Знал и потешался, глядя, как она разыгрывает перед ним Мессалину? А потом вот так, снисходительно, бросил ей эти двести пятьдесят тысяч. Унизил, посмеялся… Черт, если бы только она не так нуждалась в этих проклятых деньгах!

— Ну и сволочь же ты, Голубчик, — процедила она сквозь зубы, поднимаясь на ноги и пряча документы в сумку.

Его цепкие, беспощадные глаза остановились на ее порозовевшем от гнева лице.

— А мне кажется, дорогая, мы вполне друг друга стоим, — лениво протянул он. — В этом и заключается секрет нашей многолетней дружбы.

И ярость отчего-то вдруг улеглась. Плюхнувшись рядом с ним на диван, Светлана рассмеялась и толкнула его в плечо:

— А ведь ты прав, старый черт! Абсолютно прав!

До чего же легко и спокойно рядом с этим мужчиной, который знает ее как облупленную, не питает иллюзий на ее счет и, несмотря ни на что, всегда оказывается рядом, когда она нуждается в помощи.

24

«Михаил Лермонтов» дремал у речного вокзала Астрахани. Круиз добрался до самой удаленной точки, и уже ночью теплоход должен был повернуть обратно в Москву.

С берега доносились запахи вяленой рыбы, которую в изобилии предлагали путешественникам торговки с вокзальной площади. Поднявшийся на палубу местный экскурсовод настойчиво рекомендовал желающим посетить местный кремль, заманчиво обещая показать разнообразнейшую коллекцию пыточных орудий, собранную в каземате.

— Ну, ма, я хочу арбуз! — капризно гнусила юная Марина Тихорецкая, ковыляя по трапу на каких-то совсем уж невообразимых каблуках.

— Но милая моя, какие же арбузы в мае? — шумно возмущалась поспешавшая рядом мамаша.

— Ну мы же в Астрахани? Я знаю, что в Астрахани должны быть арбузы! — не сдавалась дочь.

На верхней палубе шла бурная суета — корабельный персонал готовился к вечернему шоу, которое должно стать самым ярким аккордом во всей развлекательной программе круиза. Стюарды сновали туда-сюда, волоча за собой стулья и кресла, горничные ловко прикрепляли к перилам корзины с живыми цветами, а в дальнем конце открытой площадки рабочие воздвигали что-то наподобие импровизированных кулис. Из этих пепельно-сиреневых драпировок должна была выступить на свет величайшая звезда, гвоздь всего вечера, синьора Стефания Каталано.

Я только недавно узнала, что договор, о котором несколько раз упоминали Стефания и Анатолий, заключался в том, что Стефания обещала выступить на борту «Михаила Лермонтова» в тот день, когда теплоход достигнет крайней точки круиза — Астрахани. Это, конечно, что-то немыслимое: оперная звезда мировой величины — и вдруг выступает перед сомнительной публикой утлого кораблика. Однако Стефания, видимо, слишком уж высоко ценила помощь, некогда оказанную ей Голубчиком, потому что не только согласилась спеть, но даже сейчас, когда дипломатические отношения между ними явно были нарушены, не собиралась отменять выступления.

Мы с Эдом, развалившись в полосатых шезлонгах, потягивали коктейли и лениво наблюдали за беготней стюардов. Для меня последние дни путешествия, когда отпала необходимость скрываться от посторонних глаз и изображать из себя трудолюбивую и скромную тихоню, стали просто-таки воплощением безмятежного счастья. Этакий рекламный постер, изображающий юных и прекрасных влюбленных на борту быстроходного судна. Возлюбленный же мой все еще терзался свалившимся на его кудрявую голову открытием. На мать смотрел исподлобья и предпочитал ночевки в вонючем пенале роскошеству номера люкс, который теперь приходилось делить на троих. Мне оставалось добровольно брать на себя обязанности клоуна, придворного шута, развлекающего юного инфанта, чахнущего от черной меланхолии.

— Аморе! — Это я уже репетировала, как буду обращаться к нему, когда мы станем вместе прогуливаться вечерами по вилле Боргезе. — Аморе, ты не против, если для нашей свадьбы я все-таки куплю себе платье? Или ты настаиваешь, что невеста должна быть в драных шортах?

Кто-то остановился рядом с моим шезлонгом, загородив солнце. Я недовольно поежилась, открыла глаза и увидела над собой Меркулова. Блудный отец, значит, явился.

— Добрый день, — поздоровался он и, не удостаивая меня более вниманием, обратился сразу к Эду: — Послушай… — он замялся, подыскивая обращение — не «сынок» же, в самом деле. — Ты не мог бы зайти поддержать Светлану перед вечерним выступлением? Она нервничает…

— Нервничает, — скептически скривился Эд. — Вы хотя бы немного представляете уровень моей матери? Последнее, из-за чего она будет волноваться, — это концерт на палубе теплохода.

— Ты не так меня понял, — пояснил Евгений — Я имел в виду, что она нервничает из-за тебя. Из-за твоего поведения. А ей не стоило бы переживать перед выступлением.

— Какой вы, однако, заботливый. И как это она обходилась без вашего участия все эти годы, — с комической серьезностью протянул Эд.

Кто бы мог подумать, что он умеет этак поставить собеседника на место.

— Ну хорошо, — сдался Евгений. — Может быть, я и утрирую. В любом случае, мне кажется, нам троим поговорить нужно… наверно…

Я едва подавила нетерпеливую гримасу. Снова он мнется, колеблется. Бывает этот человек когда-нибудь в чем-нибудь уверен до конца?

— Пожалуйста. Если вам это надо, — равнодушно отозвался Эд. — Я зайду попозже.

— Вот и хорошо, — обрадовался Евгений. — Нам нужно, наверно, больше узнать друг о друге. Вероятно, я вскоре приеду к вам в Италию, а до тех пор хотелось бы хотя бы получше познакомиться, — неловко и глупо хихикнул он.

Эд только сильнее насупился, не желая поддерживать его шуточный тон.

— Перестаньте! Зачем вам это нужно? — буркнул он. — Ясно же, что мы чужие друг другу люди. Какое значение имеют какие-то там хромосомы? Моим отцом был и навсегда останется Фабрицио Каталано. А вас я совсем не знаю.

— Ты прав, конечно, — отозвался Евгений. — А все-таки… Как-то это неправильно — знать, что где-то живет твой сын или отец, а ты его совсем не знаешь… Как-то грустно. Тебе не кажется?

— Нет, — мотнул головой Эд. — Мне ничуть не грустно.

Меркулов стоял перед ним какой-то жалкий, потерянно улыбался. Не ожидал, наверно, такого поворота, уверен был, что голос крови возьмет свое. На деле же ему пришлось подыскивать слова, стараясь расположить к себе парня, к которому он ровным счетом ничего не чувствовал. Не очень-то это весело, оказывается, — повстречаться с великовозрастным сыном. Поневоле задумаешься, что все эти пеленки и горшки задуманы природой не просто так, отчего-то, если счастливо миновать этот этап, ничего не складывается.

Евгений помедлил немного, может быть, ожидая, что Эд поможет ему, сделает шаг навстречу, но, не дождавшись, произнес:

— Ну, не грустно, и ладно. В общем, зайди к матери, если тебе не сложно. Счастливо!

И, чуть ссутулив плечи, как будто стараясь побыстрее сделаться незаметным для нас, Меркулов поспешно ушел прочь. Эд, хмурый, раздосадованный, сильнее натянул на глаза козырек бейсболки. Кажется, мой мальчик сам уже не рад, что выбрал роль оскорбленного гордеца, только вот не знает, как теперь из нее выбраться. Беда с этими цельными, благородными юношами!

— Пойдешь к матери? — осторожно спросила я.

— И не подумаю! — Он надул губы, совсем по-детски. — Чего она хочет от меня? Всю жизнь врала мне, притворялась, выкручивалась, а теперь наконец решилась сказать правду и ждет, что я расплачусь от умиления? Что я брошусь обниматься с этим чужим, неприятным мне человеком только потому, что сто лет назад он был ее мужем, притом неверным, и совершенно случайно зачал меня? А она так сильно мечтала о ребенке, что обнаружила беременность уже в тюремной камере? Меня от этой романтической истории появления на свет тошнит!

— А ты, оказывается, жестокий, — раздумчиво протянула я.

— Нет! — упрямо отозвался он. — Просто справедливый!

— Иногда мне кажется, что это одно и то же, — заметила я.

Впрочем, ссориться с Эдом из-за его отношений с матерью, по большому счету, меня не касавшихся, было бы глупо. И потому, когда он, назагоравшись, проследовал за мной в пенал и провалялся там до самого вечера, я промолчала.

* * *

На берегу давно зажглись разноцветные огни, над рекой навис синий вечер. Запахло свежестью, речной водой. Пассажиры «Михаила Лермонтова» собрались на верхней палубе в ожидании сюрприза, обещанного еще в самом начале путешествия. Неизвестно откуда прознавшая про выступление Стефании местная публика также подтянулась на корабль. Поначалу стюарды, еще не понимавшие масштабов бедствия, пропускали всех без разбору, затем, сообразив, что теплоход и без того переполнен, выстроились в караул. Оставшиеся за бортом великого культурного события штурмовали корабль, орали и качали права. Один не вполне трезвый гражданин попытался добраться до теплохода вплавь, но его вовремя выловила бдительная охрана. Все сидячие места давно были заняты, в проходах стояли. Астраханские журналисты, не такие нахальные и беспардонные, как их московские собратья, но, без сомнения, тоже подвергшиеся профдеформации, то и дело щелкали вспышками зеркалок.

Примадонна, должно быть, оказалась очень недовольна этой шумихой. Голубчик обещал ей закрытое камерное выступление, а на деле оно оказалось самым примечательным культурным событием сезона.

Мы с Эдвардом, конечно, тоже явились на мероприятие и заняли свои места. Эд, с ранних лет привыкший таскаться по концертам классической музыки, вел себя чинно и прилично — сидел в кресле, выпрямив спину и с подобающим случаю серьезным и вдумчивым выражением уставившись на огороженную площадку — корабельную сцену. Я же, чье детство прошло явно не в консерватории, ерзала на стуле и глазела по сторонам.

Счастливо воссоединившаяся чета Баренцевых помещалась в плетеных креслах. Нина ради торжественного случая начесала на голове пегую «бабетту», краснорожий политик надувал щеки и вращал глазами, желая, вероятно, выглядеть более интеллигентно. Дамы Тихорецкие, облачившиеся в серебристые вечерние туалеты, поводили тощими шеями и переругивались вполголоса. По счастью, нигде не видно было моего пылкого ухажера Черкасова, и я вздохнула с облегчением — хотя не верилось, что он так вот просто проглотил грубость и слился с горизонта.

На площадке появился блестящий глянцевым пробором конферансье и затянул свою привычную песню о том, как он рад видеть всех нас на борту комфортабельнейшего, новейшего, мощнейшего и прочие бла-бла-бла. Зрители возили ногами и перешептывались. Наконец поток его красноречия иссяк, и он объявил, томно закатив глаза:

— Для вас поет Стефания Каталано, — и обессиленно уронил голову.

Где-то зазвенел невидимый оркестр (Голубчик не пожалел денег на техническое оснащение корабля), заиграла щемящая мелодия, дымчатые шторы дрогнули и разъехались, открыв перед затихшим залом погруженную в полумрак корму. И вдруг луч пронзительно-белого света, вспыхнув, высветил мертвенно застывшую в глубине площадки женщину в очень простом, ниспадающем мягкими складками черном платье, высоко открывающем руки и грудь. Несколько секунд Стефания не двигалась — черный силуэт на белом фоне, склоненная голова, опущенные плечи. И вдруг ожила — в плавном лебедином жесте взлетели руки, медленно качнулся стан, она обернулась, и прожектор высветил бездонные, больные глаза, плачущие и сопереживающие, казалось, каждому несчастному и обездоленному в целом огромном мире.

И я невольно содрогнулась — неужели это Стефания, та самая надменная стерва, которую так ненавидела я в первые дни нашего знакомства? Капризная и избалованная прима, едва не лишившая жизни самого любимого человека на свете? Молодящаяся светская львица, вокруг которой не переводятся поклонники? Строгая и самодурственная мамаша единственного сына?

Все эти роли слетели с нее, как картонные маски, и откуда-то из глубины этих невиданных глаз глянула живая, чуткая и ранимая душа. Я сжала пальцы Эда. Он не ответил мне, как завороженный глядя на певицу. Могу поклясться, в эту секунду он не помнил о том, что перед ним мать, а видел то же, что и все остальные в зале: почти лишенное личностных черт — возраста, пола, национальности — воплощение вечного, бессмертного искусства.

И тут в звенящем от напряжения воздухе над замершей водой зазвучал голос — густой и сильный, наполняющий собой все пространство, то взлетающий ввысь, то обрушивающийся в кромешную бездну. Стефания пела «Vissi d’arte». И окружающий мир, кажется, перестал существовать, этот голос, требовательный и мягкий, обвиняющий и дарующий утешение, увлек его за собой, заставил съежиться, сжаться в точку и со свистом улететь в черную дыру. Темная пьянящая волна захватила меня, закружила, забурлила, перевернула вниз головой и безжалостно шваркнула о прибрежные камни. И я ощутила вкус слез на губах. Нет, не о горестях итальянской певицы Тоски я плакала, а о всех нас, таких жестоких и беззащитных одновременно, таких востребованных и одиноких. О том, что эта бессмысленная, глупая, непутевая жизнь у нас одна и другой не будет. И о том, что где-то впереди нас, может быть, ждет не беспощадный суд и строгий приговор, а прощение.

Музыка смолкла, Стефания опустила голову. Темная лавина волос и молитвенно сложенные белые руки. И вдруг резко шагнула вперед, вскинула подбородок и глянула в зал так, словно смотрела в твои, именно в твои глаза. Теплоход взорвался аплодисментами, восторженными выкриками, вспышками фотоаппаратов. А я…

В этот самый момент я поняла, почему от этой женщины теряли голову, сходили с ума, мучились, прощали, бежали и непременно возвращались. Что не давало покоя, черной страстью и ненавистью жгло душу Наталье. Что скрутило и сломало Евгения, который, потеряв ее, потерял вместе с нею и самого себя. Что намертво припечатало к ней Анатолия, тщетно пытающегося справиться с этой зависимостью уже более двадцати лет. Не красота, не темперамент, не смешное, модное теперь слово «харизма», даже не талант. А это ни с чем не сравнимое по силе ощущение, что, когда слышишь ее голос и глядишь в ее глаза из зала, то чувствуешь, как с тобой разговаривает Бог.

Теперь и я поняла это и с ужасом осознала собственное порабощение.

25

С последними аккордами волшебство закончилось, и в зал, под восторженный рев толпы, сошла уже обыкновенная, хорошо известная мне Стефания — величественная, надменная государыня, как должное принимающая восхищение черни. Вокруг нее столпились журналисты, зрители передавали через головы букеты. Стефания оживленно блестела глазами, что-то кому-то говорила, заливисто хохотала. Сквозь гомон не слышался ее смех, мимика ее была беззвучна, как в немом кино, и оттого еще больше завораживала. Откинутая голова, сверкнувшие в свете прожекторов ровные зубы, уверенные движения красивых рук. Эта женщина держалась как королева на встрече с верноподданным народом.

Оглядевшись, я увидела в толпе Евгения. Он, кажется, пытался пробиться к Стефании, не справился с восторженной публикой и, сдавшись, ожидал чуть поодаль, ревниво следя глазами за каждым взглядом, каждым жестом вновь обретенной возлюбленной. Стефания же, казалось, совершенно забыла о нем, благосклонно принимала комплименты и милостиво раздавала автографы. Спохватившись, она отыскала глазами Евгения, выразительно посмотрела на него и с беспомощной улыбкой развела руками, как бы извиняясь, что не может сию минуту вырваться из толпы почитателей и уделить ему внимание. Меркулов понимающе замахал руками — мол, не бери в голову, я подожду сколько нужно, но вид у него при этом был что-то уж слишком прибитый. Должно быть, прикидывал, сколько вечеров придется вот так проторчать в театральных фойе, если он и в самом деле последует за своей любимой в Италию и дальше, по всему миру.

Вся эта пантомима не ускользнула от внимания Голубчика, который наблюдал за выступлением Стефании и последовавшим за ним беснованием толпы из-за специально установленного чуть дальше на возвышении, отгороженного ширмами столика, символизирующего в этом импровизированном театре ложу VIP. Он проследил глазами за мимикой счастливых любовников и как-то по-мефистофельски ухмыльнулся, углами губ вниз. Я готова была поклясться, что Анатолий Маркович не поставил бы за прочность их союза и пары долларов.

Эд сидел рядом странно задумчивый и притихший. Кажется, Стефании удалось пронять и моего бескомпромиссного борца за справедливость. Впрочем, ему-то наверняка часто доводилось присутствовать на выступлениях матери, или сегодня он увидел в ней что-то совсем новое, особенное? Я о чем-то спросила его, он обернулся, посмотрел на меня бессмысленными глазами и вдруг поднялся с места и двинулся к матери, уверенно пробираясь сквозь толпу. Неужели это волшебная сила ее голоса заставила его наконец понять и простить ее? Он пробился к матери, не говоря ни слова, поймал ее руку и с чувством прижался к ней губами. Цыганские глаза Стефании влажно заблестели, она прижала к себе склоненную голову сына и поцеловала его в спутанные кудри. И на мгновение они замерли рядом, мать и сын, отрешенные от всего на свете, счастливые от осознания восстановленной душевной близости. А через минуту Стефанию уже вновь теребили настойчивые журналисты, и Эд, отпустив ее руку, отступил в тень.

Мало-помалу толпа начала редеть. Снующие туда и сюда стюарды принялись довольно настоятельно провожать стороннюю публику к трапу. Проплыла по проходу Анжела, гордо неся свежий нежно-сиреневый фингал под левым глазом как знак боевого отличия. За ней семенили Тихорецкие, возбужденно обсуждая, у какого модного дизайнера заказала Стефания сегодняшнее платье. Лишь неуемные журналюги все еще суетились вокруг звезды, щелкая камерами. И тут я увидела Наталью, у самых перил, оттесненную толпой поклонников дивы.

Семейный разлад даже пошел ей на пользу. Осунувшееся лицо утратило привычную сдобную округлость и приобрело интересную бледность. Ввалившиеся щеки не казались уже такими необъятными, а глаза сделались как будто больше и ярче.

Наталья, решительно отодвигая попадающихся на пути пассажиров, двигалась по направлению к Стефании. Лицо ее было мрачно отрешенным. Тоже, вероятно, слышала этот немыслимый, надчеловеческий голос и впечатлилась. Отчего-то мне даже стало жалко эту приземистую широкоплечую Брунгильду. Только теперь я до конца поняла, какие демоны, вероятно, терзали ее в эпоху близости к приме. Постоянно находиться рядом с такой женщиной, ежеминутно осознавая собственную заурядность, наверное, тяжело, невыносимо. Дружить с ней невозможно, любить нельзя, остается лишь слепое преклонение или утробная ненависть. Между этими двумя ипостасями и металась всю жизнь верная и неизменная Тата. Как долго копились в ее душе нанизанные одна на другую обиды, как выдерживались они временем и пропитывались горечью, превращаясь в тихо кипящую взрывоопасную смесь. С каким самоубийственным восторгом, радостью освобождения она выкрикивала ругань в адрес поверженного кумира. И каково было осознать потом, что величайшая ее победа оказалась сокрушительным поражением, что Светлана, даже далекая, невидимая, продолжает маячить на горизонте как недосягаемый идеал, ее же собственная жизнь непоправимо разваливается, утекает сквозь пальцы.

— Победу празднуешь, Светик? — вполголоса произнесла она, поравнявшись со Стефанией.

Та на мгновение опешила, потеряла контроль над ситуацией — слишком уж расслабилась в приятном обществе восторженных почитателей, лицо ее исказилось, губы дрогнули. Толпившиеся вокруг представители прессы нашлись куда быстрее — тут же замигали вспышки, фиксируя интересную встречу, явно взволновавшую мировую знаменитость.

И вдруг, словно из-под земли, перед женщинами вырос верный голубчиковский Паша в компании трех подобных же плечистых и рослых «Паш». Ловко лавируя между зрителями, они возникли перед Стефанией, оттеснили Наталью, оттерли плечами журналистов.

— Да к тебе и не подойдешь! — взвыла Наталья из-за плеча секьюрити. — Королева, как есть королева! Ну что, счастлива ты теперь, довольна? За все отомстила? Зачем ты приехала? Тебе же все в жизни удалось, все у тебя есть! Зачем тебе мое-то последнее отбирать? И не совестно? Не страшно, что Бог тебя накажет?

— Господи, что сейчас будет! Мама больше всего на свете боится, что ее прошлое попадет в газеты! — охнул Эд и кинулся на выручку матери.

— Я вас не знаю, — замахала руками Стефания. — Вы ошиблись. Не снимайте! — крикнула она, оборачиваясь к особо наглому проныре, так и сновавшему вокруг с камерой. — Эта женщина сумасшедшая, я ее впервые вижу.

Один из охранников тут же принялся очень настойчиво вполголоса объяснять что-то ловкому фотографу и вскоре уже крутил в неуклюжих с виду пальцах засвеченную фотопленку. Другой, подхватив под руку истерически рыдавшую Наталью, увлекал ее прочь с освещенной площадки.

— А ты что же, али стыдишься меня? — Подбородок Натальи истерически дрожал, она стискивала перед лицом пухлые руки. — Зря стыдишься-то! Это же ты меня такой сделала! Я ведь незлая от природы была, добрая, глупая. Да только с тобой рядом кто хочешь взбесится! А мужа-то моего отнять ты не постыдилась! — выкрикивала Наталья уже издали. — Как же ты с ним жить-то будешь? Не ровен час прознает кто про ваше прошлое. Или сам он проболтается, что ты каторжанка бывшая. Тут-то тебя из Ла Скалы то и попрут!

Сзади кто-то присвистнул. Евгений, вспыхнув, бросился вслед за увлекаемой охранниками женой, увещевая:

— Наташа, Наташа, уймись! — принялся он хватать ее за руки. — Не надо, не позорься! Давай я провожу тебя в каюту.

— А-а-а, и ты здесь, — взвизгнула Наталья. — Удобно устроился с двумя-то женами. Одна — парадно-выходная, а другая чернорабочая. Идеальная семья! И не страшно тебе с ней в одну постель-то ложиться? Она ж тебя, милого дружка, в свое время чуть не прикончила! Или ты уж про все забыл, ножки ей целовать готов? Как же, она хорошая, честная, несчастная. А я — стерва да разлучница. А то, что я тебя двадцать лет за хребтом тащила, так это я все из бабьей злобы да вредности! Да, не повезло тебе, плохая я у тебя, неудачная! И детей-то тебе не родила… — отпихнув Меркулова, она снова заорала, обращаясь к Стефании: — Это ты верно удумала — сыном его повязать! Он на голос крови падкий, это я знаю, сама проверяла! Да на том и погорела! Не получилось у нас с детьми. Бывает. Да и в остальном тоже… не получилось… Отравила ты его на всю жизнь, ведьма проклятая!

— Мама, пойдем!

Протиснувшийся сквозь зевак Эд схватил Стефанию под руку, намереваясь увести ее прочь. Стефания же неожиданно мягко отстранила Эда, двинулась по проходу вслед за Натальей, которую вели охранники, и громко позвала:

— Тата!

Всхлипывавшая женщина обернулась. Охранник остановился, продолжая тем не менее цепко сжимать локоть своей подконвойной. Стефания, уже справившись с собой, невозмутимая и величественная как прежде, подошла к Наталье почти вплотную, поймала болтавшуюся в воздухе безжизненную руку, сжала ее и неожиданно четко выговорила, глядя женщине прямо в глаза:

— Я никогда не желала тебе зла. Если я в чем-то виновата перед тобой, это вышло не умышленно. Прости меня!

И та, услышав ее слова, распустила сделавшийся совсем уж бесформенным рот и зарыдала надтреснутым басом.

Не знаю, чего было больше в поступке Стефании — красивой позы, рисовки перед замершей в восхищении толпой или истинного, свойственного особам королевской крови великодушия, но на меня вся эта сцена — плюющаяся злобой и ненавистью вперемешку с горечью и болью базарная тетка и шагнувшая ей навстречу гордая в собственном смирении небожительница — произвела неизгладимое впечатление. Охрана давно уже выпроводила с борта теплохода журналистов, Наталью увели, зеваки разошлись, а я все так же стояла открыв рот и таращила глаза на Стефанию.

Когда наконец все успокоилось, она повернулась к Евгению. Темные глаза ее требовательно сверкнули.

— Так, значит, у вас нет детей? — спросила она. — А как же тот ребенок… Ваш сын, которого она ждала тогда?

До Меркулова, казалось, не сразу дошел смысл ее вопроса. Он помедлил, глядя куда-то в плескавшуюся за бортом темную воду, испещренную дрожащими и качающимися оранжевыми дорожками от горящих на теплоходе огней. Затем медленно произнес:

— Дочь… Это была девочка.

26

Стояла влажная, удушливая жара. Окно кабинета главврача роддома было распахнуто настежь, но воздух, казалось, совсем не проникал в комнату, висел над заваленным бумагами столом горячим недвижимым маревом. За окном пенились осыпанные белыми лепестками кусты боярышника. Какой-то ошалевший от счастья молодой папаша, задрав голову, вопил, стараясь докричаться до окон четвертого этажа:

— Ленка! На кого он похож? А? Что?

Широкоплечая мужеподобная тетка в крахмальной шапочке, надвинутой на седой ежик волос, устало и досадливо взглянула на утомившего ее непонятливого посетителя.

— Голубчик мой, я вам искренне сочувствую, но что вы от меня хотите? Беременность — это всегда в некотором смысле лотерея. Бывают случаи, перед которыми медицина бессильна.

Евгений, мявшийся у порога, закашлялся, судорожно прижав к губам платок. На светлой ткани остался красноватый след. Врач подозрительно покосилась на него, словно вынюхивая, не притащил ли этот надоедливый посетитель в ее стерильное царство открытую форму туберкулеза, и Евгений, смутившись, буркнул:

— Извините, я не заразен. Это… последствия травмы.

Он и сам не знал, почему никак не решится взяться за металлическую, отполированную множеством ладоней ручку двери. Как будто, пока он здесь, остается еще слабая призрачная надежда на что-то.

— Ну хорошо, я понимаю, этого ребенка она потеряла… — сбивчиво начал он. — Но почему же… Почему больше не будет?

Врачиха-гренадер в раздражении резко сдвинула к краю стола кипу бумаг.

— Родной мой, вы понимаете, что такое маточное кровотечение? Вы представляете себе объем кровопотери? Счет идет на минуты, и единственный способ спасти женщине жизнь — это удаление матки.

Она встала из-за стола и направилась к Евгению, буквально выдавливая, выдвигая его своим мощным торсом из кабинета, участливо приговаривая:

— Я разделяю ваши чувства, но поверьте, мы сделали все возможное. Супругу вашу выпишут через неделю. Что взять на выписку, вам в приемном покое объяснят. Всего доброго.

— Постойте, а кто… кто это был? — зачем-то выкрикнул он в уже захлопывающуюся дверь. — В смысле, плод… Мальчик или девочка?

— А это-то вам зачем? — с сожалением вскинула бесцветные брови врач. — Ну, девочка…

Евгений и сам не заметил, как оказался уже в квадратном внутреннем дворике. На круглой аккуратной клумбе чахли выжженные небывалой майской жарой бледные тюльпаны. Из подъехавшей «Скорой» санитары помогали выбраться стонущей женщине. Голосистый папаша все еще верещал:

— А нос чей? А? Мой?

Евгений поднял голову, пробежал глазами ряд одинаковых, до половины закрашенных белым, подслеповатых окон. За одним из них находилась сейчас его измученная, истерзанная бесполезными гинекологическими манипуляциями жена.

* * *

Спустя полгода, промозглым зимним вечером Евгений возвращался домой, в тесную двушку на окраине, доставшуюся им с Натальей путем многоступенчатых семейных разменов. В темно-синем насморочном небе надрывались вороны, над головой сплетались голые ломкие ветки деревьев.

Серая кирпичная пятиэтажка с одинаковыми узкими балконами, забранными витой решеткой, с протянутыми под окнами бельевыми веревками так не похожа была на торжественно-мраморный «сталинский» дом, где он жил до недавнего времени. Евгений вошел в пропахший кошками темный подъезд (лампочку на первом этаже регулярно выкручивали) и поднялся на пятый этаж. Ткнул ключом в замочную скважину, но дверь легко поддалась под рукой, провалилась в черноту безмолвной квартиры.

— Тата! — тревожно позвал он. — Наташа! Где ты?

Прислушавшись, различил какое-то бульканье из кухни, не снимая пальто, бросился на звук, щелкнул выключателем, охнул испуганно.

Тата, растрепанная, в выцветшем домашнем халате, скорчившись, полулежала на полу, примостив голову на холщовый мешок с картошкой. Присев на корточки, Евгений развернул ее к себе, вгляделся в оплывшее, испитое лицо, вдохнул тяжелый запах спиртного. Супруга с трудом разлепила отекшие веки, попыталась сфокусировать взгляд на лице мужа и бормотнула что-то неразборчивое.

— Господи, опять? — тяжело мотнул головой Евгений. — Ты же обещала…

Сбросив на пол пальто, он ухватил жену под мышки и поволок в ванную, успев зацепить по дороге эмалированный чайник. Сгрузил Тату на пол, перевалив головой через бортик ванны, плеснул из чайника в жестяную кружку, сунул жене:

— Пей!

Она попыталась оттолкнуть его руку, он же настойчиво, с силой удержал ее голову, повторив:

— Пей!

Наталья сделала несколько крупных булькающих глотков, и в то же мгновение тело ее скорчило судорогой, она сильнее перевалилась через бортик ванны в приступе тошноты.

— А-а, вот молодец, давай еще, — командовал Евгений.

* * *

Через полчаса он помог мокрой, подвывающей, но уже способной соображать супруге добраться до кровати. Наталья повалилась на нее, съежилась — бесформенный комок влажных тряпок, полотенец и простыней, прохрипела:

— Я не хотела… Не знаю, как это вышло. Прости!

Евгений сел на край кровати, ободряюще похлопал ее по плечу.

— Что еще случилось?

— Уволили… из театра… — невнятно пробормотала Наталья.

Евгений лишь молча кивнул. Он давно этого ждал, руководство Большого и так целых полгода сквозь пальцы смотрело на ежемесячно повторяющиеся запои одной из хористок. Ясно было, что вечно принимать в расчет ее сложные жизненные обстоятельства они не станут.

Тем более что именно Наталью в театре считали виновницей главного театрального скандала прошлого сезона, закончившегося потерей самой многообещающей солистки оперной труппы.

— Ну и хрен с ними! Не расстраивайся! — постарался успокоить жену Евгений. — Поступишь в другой театр.

— В другой? После Большого? — вскинулась та и принялась причитать заученной скороговоркой, не поднимая головы: — Господи, за что мне все это? За что? Вся жизнь разваливается, все рушится. Зачем только я живу на белом свете…

— Наташ, ну нельзя так изводить себя и меня, — раздраженно бросил Евгений. — Ты совсем расклеилась. Соберись!

— Я тебе только мешаю, — продолжала завывать Тата. — Ты только и думаешь, как бы от меня избавиться. Конечно, бесплодная, безработная алкоголичка…

— Нет, это невыносимо!

Он вскочил, схватил с тумбочки сигареты, закурил, чертыхаясь. И Наталья тут же вскинула голову:

— Не кури в квартире! У меня связки!

— Ты сама бы больше думала о своих связках. Или, полагаешь, рябиновая настойка им на пользу?

Наталья плашмя повалилась на кровать, он же выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

В гостиной Евгений отшвырнул ногой попавшийся на дороге мольберт с недописанным городским пейзажем, и тот, жалобно скрипнув, отлетел в угол, измялся прикрепленный к нему холст. К черту! Все равно выходило плоско и бездарно. Да и не прикасался к нему он уже почти месяц!

Меряя шагами гостиную, Евгений отчитывал себя: «Так нельзя. Ей на самом деле тяжело. Я должен поддерживать ее, вот только… только…»

Вот только у него самого уже нет сил, хочется повалиться ничком рядом с благоверной и завыть, утробно, безостановочно. Что с ними произошло?

Ведь он надеялся всего лишь сбежать из крикливого шумного балагана, в который превратилась его семейная жизнь со Светланой. Он так мечтал о покое, тихой гавани, где он сможет наконец спокойно работать, думать, мечтать, отдыхать. А вместо этого попал в еще худший ад — затхлый, безысходный, гнетущий. И прошлая жизнь казалась теперь чуть ли не праздником.

«Возмездие. Возмездие, — отчего-то застучало в мозгу. — Мне отмщение, и аз воздам». Неужели даже далекая, невидимая, исчезнувшая в неизвестном направлении, она не дает ему жить, дышать? Неужели он навечно опутан ее ведьминскими чарами?

И, словно расслышав его тайные мысли, из спальни заголосила Наталья:

— Это все она, она, проклятая! Она нам житья на дает. Проклинает нас со своей каторги, ведьма!

— Наташа, брось ерунду городить, — с досадой отозвался он.

— Не веришь? А я чувствую, чувствую!

Обернувшись на голос, он обнаружил, что супруга выбралась из постели и стоит теперь на пороге гостиной, вцепившись обеими руками в дверной косяк и покачиваясь.

— Она на нас порчу навела за то, что в тюрьму ее упрятали, — убежденно заговорила Тата. — Сидит там, как паучиха, сети свои плетет. А у нас, — она истерически всхлипнула, — одни беды да несчастья! И покоя нам не будет, пока она там.

— Ну, тогда можешь успокоиться, скоро нам полегчает, — устало усмехнулся Евгений.

Он тяжело опустился на диван, машинально потер пальцами набрякшие веки. Наталья с подозрением уставилась на мужа.

— Это почему это?

— Потому, что я сейчас у следователя был. Написал заявление, что претензий не имею, и ходатайство о пересмотре дела. Так что, думаю, ее освободят раньше, чем через пять лет.

— Ты… — задохнулась Тата. — Но… Зачем? Она же напала на тебя! Убить хотела…

— Брось! — отмахнулся Евгений. — Она же не маньяк, не серийный убийца, и ты прекрасно это знаешь. У нее нервы не выдержали. Если б я тогда в сознании был, я бы сразу отказался давать против нее показания. Ну, тогда не вышло, хоть теперь…

— Значит, ты простил ее? Простил?

Наталья приблизилась к нему, вцепилась в плечи, обдавая тошнотворным запахом перегара. Припухшее лицо ее побагровело, вскипели слезы.

— А может, ты все еще ее любишь? Ну конечно, любишь. Только и ждешь, когда она вернется. А от меня не знаешь, как отвязаться. Я всю жизнь тебе отдала, а ты…

Потеряв равновесие, она осела на ковер и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону.

Как изменилась эта женщина! В ней, потерявшей опору в жизни, сломленной, разбитой, почти невозможно теперь узнать прежнюю собранную и сдержанную Тату. И оттого еще тяжелее смотреть на нее.

Но вскочить, закричать на нее, оттолкнуть в бешенстве Евгений не мог. Слишком ярко еще было в памяти воспоминание о жарком южном вечере, когда он, безобразно пьяный, расхлябанный, несчастный, утыкался лицом в теплое мягкое плечо этой женщины, она же терпеливо и ласково гладила его по волосам, успокаивая и утешая.

Теперь она рыдала у его ног, и глухое раздражение, гнев и брезгливость неожиданно уступили место пронзительной жалости. В горе и здравии, в болезни и в радости… Если он сбежит от нее, бросит сейчас, больную, раздавленную, он окончательно перестанет уважать самого себя.

Евгений опустился рядом с женой, обнял ее за плечи, терпеливо заговорил:

— Ну будет, Наташа, будет. Перестань! Конечно, я тебя люблю. А это… Понимаешь, ты в каком-то смысле права, нам не будет покоя, пока она там. Но дело не в порче, не в сглазе, как ты можешь верить в эту чепуху? Просто… просто мы сами себе не даем покоя. А теперь, когда я написал заявление, моя совесть чиста… Ну… почти…

— Правда? Ты правда меня любишь? — надрывно переспросила Тата.

Похоже, из всей его речи она уловила только эти слова.

— Ну конечно, — вздохнул он.

— Но я же… Я пью… И работу потеряла. И детей, — она судорожно икнула, все еще не переставая рыдать, — детей у меня никогда не будет.

— А мы тебя полечим, — ласково утешил Евгений. — К доктору сводим, а потом… Потом бросим тут все к чертовой бабушке и вырвемся куда-нибудь в отпуск. Ты отдохнешь, оправишься, и с работой все наладится. А дети… Ну, подумаешь, дети. Как будто без них нельзя прожить…

Наталья, все еще всхлипывая, вскинула голову, и Евгений впервые за этот муторный вечер уловил в ее припухших покрасневших глазах светлый проблеск.

— Ты действительно так думаешь? — спросила она. — Но… Ты же всегда говорил, что хочешь сына. Чтобы учить его играть в футбол, плавать, кататься на велосипеде. А теперь его у тебя никогда не будет. Из-за меня…

— Брось! — оборвал ее Меркулов. — Переживу! Мало ли, чего я всегда хотел. И чего у меня никогда больше в жизни не будет…

27

За кормой дрожали, вспыхивали и гасли размытые огни расстелившегося на берегу города. Далеко внизу тихо плескалась глянцево-черная, мерцающая в темноте вода. Майская ночь пахла теплым ветром, пряными степными травами и солью близкого моря. Через несколько часов «Михаил Лермонтов» должен повернуть обратно в Москву.

Мы стояли с Эдом рядом у перил, касаясь плечами, накрепко сплетя пальцы, смотрели, как медленно бледнеют и гаснут городские огни. Давно уже разошлись взволнованные то ли концертом, то ли разразившимся после него скандалом зрители. Визгливо рыдающей Наталье сделали укол успокоительного и отправили отсыпаться в каюту. Величественно удалилась Стефания, а за ней поплелся мрачный Меркулов, которого мучило чувство вины перед брошенной им издерганной бездетной женой. Да и сам хозяин всего этого плавучего театра, невозмутимый Анатолий Маркович Голубчик, отправился уже в свои покои. Стюарды сдвинули стулья и разобрали наскоро выстроенную сцену, подмели с палубы пожухшие цветы и тоже ушли отдыхать. Мы же все стояли рядом, не в силах оторваться друг от друга, ведя вечный бессмысленный разговор всех влюбленных: «А что ты больше всего любишь?» — «Тебя!» — «А я тебя еще больше!» — «Врешь! Больше уже некуда!»

— Теперь, после выступления, маму здесь уже ничего не держит, и она, наверно, не захочет ждать окончания круиза. Полетит в Москву самолетом. Ты как, не возражаешь?

— С какой стати мне возражать? Только меня-то это все не касается. У меня билет в обе стороны.

— Ален, ну я ведь сто раз уже тебе говорил, что без тебя никуда не поеду. Не собираюсь я возвращаться домой и ждать, пока мать сделает тебе приглашение. Мы с тобой вернемся в Москву, там распишемся, а в Италию полетим вместе, как муж и жена. Как тебе такой план?

— Отличный план, товарищ Жуков…

Как мне такой план? Мне, девчонке из провинциального городишки, выросшей во дворе, где мужички в растянутых майках, весело матерясь, стучат о грубо сколоченный стол костяшками домино, а испитые, заезженные готовкой и стиркой тетки устало погоняют чумазых детей? Мне, единственной дочери крикливой парикмахерши теть Веры и заводского рабочего дядь Игоря, каждую субботу расслаблявшегося после трудовых будней «беленькой», а в начале девяностых, после развала родного завода, устроившего себе с ее помощью праздник каждый день? Мне, с самого раннего детства только о том и мечтавшей, как бы выбраться из этого проклятого, провонявшего прокисшим пивом и семечками мирка в другую жизнь? Ради одной этой голубой мечты я зубрила ночами иностранные слова, давилась раскисшими макаронами, копя деньги на билет до Москвы, стирала после каждого экзамена единственную белую блузку в жестяном общежитском тазу. Корпела над учебниками, подрабатывала переводами, разносила по вечерам газеты и понимала, что до той самой, блестящей, белозубой, легкой и пьянящей, жизни мне по-прежнему как до луны пешком.

И вдруг она сама нашла тебя, обрушилась на голову золотым дождем, и теперь тебе страшно. Ты ведь никогда не верила в сказки, не ждала даже, что спасти тебя из опостылевшего болота явится какой-нибудь прекрасный принц. Знала, что у твоих потенциальных принцев брюшко, лысина и толстый кошелек, а вытаскивать из грязи нужно саму себя за волосы, как барон Мюнхгаузен. За что, за какие такие заслуги судьба решила вот так над тобой поглумиться, преподнести на блюдечке этот мелодраматический финал, как будто списанный из мексиканского «мыла»? Какой подвох она тебе готовит?

— Подожди, я не понял. Так ты согласна? — настойчиво повторил Эд.

Что за глазищи у этого мальчишки! Робкие и нахальные, честные и лукавые одновременно. Смотрит на меня, и все мои сомнения и страхи улетучиваются из головы, и я ничего уже не помню, почти не существую. Я — часть его, как ладонь или ступня, и сама мысль о том, что мы можем быть не вместе, кажется абсурдной — не разлучишь же человека с собственной ногой.

— Ты согласна? — произносят его губы, почти касаясь моей щеки, опаляя горячим дыханием.

И в животе у меня взрывается бомба, я тянусь к нему и шепчу в эти самые губы:

— Согласна, согласна, согласна…

Ночное небо кренится и валится на нас, и мы стоим, вцепившись друг в друга, придавленные его тяжестью, и не смеем перевести дыхание.

— Знаешь, — говорит он, играя моей ладонью и глядя куда-то мимо. — Я теперь понял, что ты была права. Что справедливость — не самое главное в жизни. Я вот сейчас это понял, потому что по справедливости я тебя не заслужил. Я ведь ничего особенного, ничего хорошего в жизни не сделал… А ты все равно у меня есть. Мне тебя авансом дали, понимаешь?

— Понимаю, — шепчу я, — думаю, что понимаю.

— И мама… Как она сказала этой женщине: «Прости меня!» Ведь она перед ней не виновата, она вернула то, что та у нее отняла, это было правильно и справедливо, а она все равно попросила прощения. И меня тогда как будто по голове стукнуло. Справедливым быть легко, это ничего не стоит. Куда труднее научиться прощать, быть… как это… я забыл по-русски это слово…

— Милосердие? — подсказала я.

— Да! — обрадовался он. — Оно важнее. Милосердие важнее справедливости! Завтра я пойду к маме и скажу, что мне неважно, за кем она была замужем и почему сидела в тюрьме. Я все равно люблю ее, потому что она моя мама. Она носила меня на руках, пела мне колыбельные, мазала йодом разбитые коленки… И что бы ни случилось между нами, этого никто у нас не отнимет. Она навсегда останется для меня мамой — самой любимой на свете. И я сделаю все, чтобы она была счастлива. Постараюсь найти общий язык с Евгением, если для нее это важно. Вот с завтрашнего дня и начну!

— Зачем же ждать до завтра? — возразила я.

— Ночь же, — засмеялся он. — Она, наверно, спит. Зачем ее будить?

— Знаешь, мне кажется, ради такого случая она рада будет проснуться, — заметила я.

— Ты думаешь? Ну, тогда я пошел?

Он сорвался с места, торопясь теперь, вооруженный этим новым, осенившим его знанием, как можно скорее загладить свою вину, уничтожить воспоминание о жестокости, с которой вел себя в последние дни. Вдруг замедлил шаги, обернулся и крикнул:

— Ты не уходи никуда без меня, хорошо? Я скоро.

— Не уйду, — пообещала я. — Без тебя теперь никуда. Куда ты, туда и я.

— Я мажор, а ты минор, — засмеялся он и рванул прочь.

Я придвинула поближе к перилам плетеное кресло, забралась в него с ногами, щелкнула зажигалкой, прикуривая. Где-то вдалеке загудел, проплывая мимо, другой пароход. Луна уже закатилась, и влажная, пропитанная тревожными отзвуками темнота опустилась на меня. Становилось прохладно, я передернула плечами.

— Отдыхаешь, сучара бацильная? — раздался над ухом хриплый надтреснутый голос.

Вздрогнув, я обернулась и встретилась с узкими, злобно прищуренными глазами Ваньки-Лепилы. Подкравшийся, как всегда, беззвучно, он буравил меня взглядом, дыша в лицо тяжелым перегаром. Рука его сжимала горлышко недопитой бутылки. Я рванулась в сторону, но жилистая, испещренная наколками клешня молниеносно отбросила бутыль, глухо стукнувшую о палубу, ухватила меня за плечо и вцепилась в него мертвой хваткой.

— Не спеши, падла, — просвистел Черкасов. — Тебя не учили, что за базар отвечать нужно? Ты кого мудаком назвала? С кем в игры играть вздумала, кукла?

Мне сделалось по-настоящему страшно. Кто его знает, на что способен этот злобный, распаленный алкоголем, уверенный в собственной безнаказанности мозгляк? Ему ведь ничего не стоит придушить меня здесь, в темноте, а потом выбросить тело за борт, и никто не станет с ним связываться.

— Пустите меня!

Вскочила на ноги, толкнула на него кресло. На мгновение он выпустил меня, и я бросилась в сторону. Но какой-то утробный волчий инстинкт, позволявший этому смердящему зэку ориентироваться в темноте, снова вывел его на меня.

Я металась во мраке, пытаясь улизнуть, спрятаться. Зазвенев, покатилась в угол задетая моей ногой бутылка. Вспомнился дорогой папочка, озверевший от пьянки, белоглазый, размахивающий посреди кухни кожаным офицерским ремнем. И как мы с мамой, визжа, улепетывали от него и барабанили в дверь к соседям.

— Помогите! — хрипло заорала я.

Лепила все-таки изловчился и догнал меня, дыхнул в лицо сладковато-удушливо. Зеленея от омерзения, я ударила его коленом в солнечное сплетение. Согнувшись от боли, он ухватил меня за лодыжку и повалил на дощатый пол, накрыв сверху своим жилистым телом. Короткие узловатые пальцы шарили по коже, пытаясь найти застежку на джинсах. Увернувшись, я вцепилась зубами в его ухо, он замычал от боли и с силой хлестнул меня по лицу так, что голова откинулась и стукнулась затылком о палубу. Задребезжала, разбиваясь об угол стены, бутылка. Лепила прохрипел:

— Я тебе, тварь, морду-то подправлю! Чтоб знала наперед, с кем связываешься…

Отчаянно уворачиваясь, я все же ощутила, как по щеке вскользь чиркнул осколок стекла, и завизжала что есть мочи.

Почти теряя сознание, я услышала все-таки топот ног и голос Эда:

— Алена! Ты где, Алена?

— Эд! — выкрикнула я. — Эд! Помоги!

Какая-то сила сдернула с меня Черкасова. Пытаясь отдышаться, чувствуя, как с трудом врывается в легкие жгучий воздух, я подтянулась и села на полу. Перед глазами все плыло, голова надсадно болела. Я отерла тыльной стороной ладони кровь с поцарапанной щеки и вгляделась в кружащуюся темноту.

Чуть поодаль перекатывались по палубе два сплетенных в клубок, сцепленных в схватке тела. Я почти не видела их, слышала лишь какую-то возню, сопение и хриплые выкрики. Нужно было сделать что-то, позвать на помощь… Я же никак не могла собраться, все сидела на полу и терла ладонями лицо.

— Отвали, выкормыш сучий, — просипел Черкасов.

Эд навалился на него. Лепила хрипло выдохнул, сделал быстро какое-то резкое движение, выбросив вперед правую руку. Эд как-то странно сдавленно всхлипнул и тяжело осел на противника. Неловко выпроставшись из-под его тела, Черкасов, шепотом матерясь, рванул в черноту. И разом все стихло.

— Эд, — позвала я, помедлив несколько секунд.

Он не откликался. Я попробовала встать и тут же снова опустилась на пол, схватившись за уплывающую голову. Уже не делая попыток подняться, на четвереньках поползла туда, где чернела на полу аморфная бесформенная масса. Наткнулась на что-то твердое, ладонью ощупала спутанные шелковистые кудри. Опустившись на палубу, я притянула себе на колени ставшую вдруг отчего-то ужасно тяжелой голову Эда, дотронулась дрожащими пальцами до его теплых век, до полуоткрытых губ, позвала снова:

— Эд! Ты слышишь меня? Эд!

И сидела так, не видя, не слыша ничего вокруг себя, лишь ощущая, как что-то вязкое и горячее пропитывает ткань джинсов.

* * *

— Что происходит? — донесся из темноты властный решительный голос. — Кто кричал? Почему нет света на корме? Павел! Миша! Где все? Уволю, к чертовой матери!

И в ту же секунду где-то щелкнул тумблер, и площадка вспыхнула бледным мертвенным светом. Сначала я увидела Голубчика. Он стоял в нескольких шагах и смотрел на меня расширившимися глазами. Я хотела улыбнуться ему, объяснить, что не случилось ничего страшного, Эд просто подрался, защищая меня. Мальчишка, с кем не бывает! Ну, получил по голове, потерял сознание. Сейчас придет в себя. Вот сейчас. Еще минута.

Анатолий Маркович склонился ко мне, и я вдруг увидела мелкие капли пота, выступившие на его висках и над верхней губой. Челюсти его сжались, под скулами задергались желваки, и все лицо в одно мгновение как будто посерело. И только тогда я перевела взгляд и посмотрела туда же, куда вперился глазами он, — на собственные колени.

Господи, от чего же это все черное вокруг? Черное и липкое? Мазут, что ли, кто-то здесь пролил? Мальчик мой, да как же мне отмыть твои волосы? Ведь они все испачканы этим черно-красным! А мои руки? На них и пятнышка белого нет. Как же я дотронусь до тебя такими руками? Кожа твоя такая чистая, гладкая, золотистая, мне страшно будет теперь прикоснуться к ней. Вот посмотри, что я наделала, когда потрогала твою шею… От этого на ней черная полоса? Да что же это все льется и льется! Анатолий Маркович, что это? Я не понимаю, откуда…

Анатолий Маркович что-то сделал с рукой Эда, затем отпустил ее, и ладонь с деревянным стуком упала на палубу. Подбородок Голубчика конвульсивно задергался. Он на мгновение прикрыл глаза широкой ладонью.

Из-за его спины вынырнули вдруг двое его верных оруженосцев, и он, не поворачивая головы, безнадежным, безжизненным тоном приказал сквозь зубы:

— Врача! Живо!

Паша исчез. Анатолий Маркович выдохнул, сжал зубы. Губы почти исчезли с его лица, глаза спрятались под тяжелыми веками. Он очень осторожно взял меня за плечи и произнес тихо:

— Алена… Алена, хорошая моя, давай вставать. Спокойно, ты не нервничай только. Все будет хорошо.

— Да нет же, вы не понимаете, — смеялась я, отталкивая его руки. — Врача не нужно! Да верните же этого олуха, куда он побежал. Лучше пусть Черкасова найдет, это ведь он все… А об Эде я сама позабочусь. Сейчас только смою с рук эту гадость…

Он тянул меня вверх, я же все отчаяннее вырывалась, почти крича:

— Да не трогайте вы меня! Уберите руки, я не хочу! Пустите! Пустите же!

Я орала что есть мочи, срываясь на хриплый крик. Анатолий Маркович пытался поднять меня с пола, я же изо всех сил вцепилась в Эда, ни за что не желая отпускать его. Отчего-то казалось: пока я с ним, пока держу его голову, ничего страшного произойти не может. Он полежит и встанет, мой золотой, хороший, до судорог любимый маленький мальчик. Я поцелую его, и он очнется. В нашей с ним сказке все наоборот…

Извиваясь в железных руках Голубчика, я визжала и хрипела. На шум сбегались переполошенные пассажиры. Выбежал в халате, разлетающемся на круглом животе, Баренцев. За ним семенила Нина в накрученных на голове бигуди. Вылетела старшая Тихорецкая в черном кружевном пеньюаре, в вырезе которого резиново подпрыгивали две шарообразных груди. Толпа нарастала, теснясь у борта судна. Шагнуть в центр площадки никто не решался. Подоспела наконец сонная тетка в накинутом на плечи белом халате, опустилась на колени перед Эдом, зачем-то ловила его руку, припадала головой к груди, и я заорала еще громче.

Сжимая меня, сдавливая стальными удавьими кольцами, Голубчик, взмокший, отдавал распоряжения своим подручным:

— С городом связаться, срочно. Бригаду «Скорой» на борт. Черкасова нашли? Свалил, гнида? А вещи? Я так и думал… Так, самое главное, Светлану… Стефанию не пускать сюда. Убрать куда-нибудь.

Плечистый парень бросился исполнять приказания, но было поздно. Я поняла это по внезапно притихшей толпе. Как будто ветер пробежал по головам собравшихся: тихий шепот, отдельные выкрики — все разом умолкло и все головы обернулись в одну сторону. И, будто подчиняясь невидимой силе, замолчала и я. Перестала сопротивляться, обмякла в руках Голубчика и обернулась туда же, куда смотрели все.

Прямо перед распростертым Эдом стояла Стефания. Ее темная фигура черным пятном выделялась среди ярко освещенной площадки. Лицо же, словно гипсовая маска, ничего не выражало, только с каждой секундой делалось все бледнее и резче, как будто снимок, забытый фотографом в проявителе. Выступили скулы, провалились глазницы, губы обесцветились. Со стороны казалось, что на плечи ее опустился невидимый груз, и она застыла, раздавленная почти насмерть, не зная, удастся ли сделать еще один глоток воздуха, или непосильная тяжесть уже передавила вход в легкие. Колени ее подогнулись, она опустилась на пол рядом с Эдом. Отвела рукой слипшиеся кудри с его лба и замерла, склоненная, согбенная. Только белые губы ее едва слышно шептали:

— Отмщение… Мне отмщение и аз воздам. Отмщение…

И, — глядя в ее черные остановившиеся глаза, видя в них собственное отражение, я вдруг со всей ясностью осознала, что все погибло. Все исчезло безвозвратно. Эд никогда не поднимется больше с этого дощатого пола. Никогда не прикоснется ко мне, не дотронется губами. Он умер, господи, умер!

Опустив глаза, я увидела его лицо — бесконечно красивое, спокойное, свежее, будто умытое утренней росой. Резкие скулы, осыпанные мелкими бледными веснушками. Золотистые веера ресниц. Чуть приоткрытые бледные губы. Мне захотелось снова, в последний раз, почувствовать их прикосновение, ощутить вкус. Я рванулась вперед, рука Голубчика, все еще не отпускавшая меня, стиснула грудную клетку. Перед глазами замелькала черная пыль, я со свистом вдохнула воздух и провалилась в забытье.

28

Я не помнила, как очутилась в этом душном незнакомом городе, в обшарпанной гостинице, где в коридорах сыпалась на голову побелка с потолка, а в номерах день и ночь скрипели половицы. Не знала, сколько дней провела здесь, лежа носом в подушку, вдыхая слежавшуюся пыль. Время умерло, разложилось на множество бесконечных тягостных секунд.

Иногда я поднималась, бродила по комнате как сомнамбула, подходила к окну, за которым тянулась пустая серая улица, выходила в узкий коридор, застеленный вытертой ковровой дорожкой, слонялась мимо одинаковых дверей.

Натыкалась на знакомых, на почерневшую и как-то разом ссохшуюся, как сгоревшая ветка дерева, Стефанию. Глаза ее, сухие, горячие, отливали красным, как тлеющие уголья. А голос разом утратил силу и глубину, стал плоским, бесцветным. Впрочем, я все равно почти не слышала, что она мне говорила.

В гостиничном баре попался совершенно пьяный, расхристанный, роняющий на стол седую голову Меркулов. Он мутно взглянул на меня и, кажется, не узнал.

Однажды меня вызвали в местное отделение милиции. В узкой комнате, пропахшей отчего-то детсадовским гороховым супом, усатый следователь в белой рубахе с потемневшим от пота лоснящимся воротником задавал смешные вопросы:

— Вы, я извиняюсь, кем ему доводились? Подруга? Невеста?

— Я его вдова, — выговорила я, сосредоточенно ковыряя ногтем скол на желтом полированном письменном столе.

Потом снова лежала ничком на кровати, не думала ни о чем. Мне даже не было больно. Просто никак. Как будто бы весь этот мир — чужой город, снующие по улицам люди, деревья, машины — отделен от меня толстым стеклом музейной витрины, и ничто, происходящее в нем, не могло затронуть и взволновать меня. Все нутро мое словно забилось крутившимся в воздухе тополиным пухом. Он был в носу, в горле, в животе, лишая окружающую действительность звуков и запахов. Наверное, так чувствуют себя души в чистилище.

Подошла Стефания — как она оказалась в моей комнате? Или это я все эти дни провела в ее номере? — положила руку на лоб, сказала:

— Нужно поесть, Алена.

И я кивнула:

— Да… Да…

На колченогом столике у кровати оказалась тарелка. Я села на койке, свесив ноги, выбирала из нее макаронины по одной, жевала — безвкусные, как картон. В смежной комнате, за неплотно прикрытой дверью Стефания говорила:

— Нужно добиться! Не знаю, дать кому-то взятку, получить какую-то справку на транспортировку тела. Я не могу допустить, чтобы его похоронили здесь.

— Тела? — истошно взревел Меркулов. — Тела? Как ты можешь так говорить о нем! Ведь это твой сын, наш сын, а ты — тело… Что ты за мать! Ни одной слезинки…

— Возьми себя в руки! — Голос Стефании был сухой, потрескивал искрами. — От истерик никому лучше не станет. Нам нужно оформить документы, иначе Эдварда похоронят в этой дыре, которую он даже никогда не видел.

— Какая разница! — ревел невменяемый Евгений. — Какая мне теперь разница! Целых восемнадцать лет у меня был сын, а я даже не знал о нем. Это ты! Ты отняла его у меня! Я не успел даже узнать его, понять, что он за человек. А теперь его нет больше.

— Успокойся! — снова попробовала вразумить его Стефания. — Успокойся и выслушай меня. Мне нужна твоя помощь. Сама я не справлюсь с местными чиновниками.

— Я, я, я… Ты только о себе и помнишь! Никогда нет дела до других…

Меркулов ничего не хотел слушать, орал, обвинял всех и вся, потом начинал плакать, каяться во всех смертных грехах, просить прощения и снова обличать. В конце концов, отчаявшись, Стефания оставила его одного в комнате и вошла ко мне. Входная дверь тут же с грохотом захлопнулась. Наверное, Евгений Владимирович воспользовался давно испытанным способом решения проблем — просто сбежал.

Ничего не говоря, не глядя на меня, Стефания присела на край кровати и с силой сжала ладонями виски. И впервые за эти дни что-то дрогнуло во мне, какой-то слабый отклик на события внешнего мира. Я протянула руку и дотронулась до ее плеча, и она глухо отозвалась:

— Не надо, Алена.

И тогда я поняла, что ей хуже, несоразмеримо хуже, чем мне. Что она потеряла то единственное, что значило для нее больше, чем сцена, успех и признание. То, что давало ей осознание, что она тоже живая чувствующая женщина, а не только глянцевая картинка из репортажей светской хроники. Что она боится и не может себе позволить ни на минуту ослабить стальной корсет, стягивающий ее, иначе в то же мгновение упадет, растечется обессиленной, бесформенной массой и никогда уже не поднимется. Что она ходит, говорит и даже дышит просто по инерции. Потому что жизнь ее остановилась, оборвалась там, на корабле, и как быть дальше, она не знает, и продолжает двигаться, выполняя простые отработанные действия, как заведенная кукла.

И в то же время я знала, что она выстоит, выдержит это новое, обрушившееся на нее несчастье, которое сломило бы сотни обыкновенных женщин. Выдержит именно потому, что она — не обыкновенная, потому что она — одна из немногих на земле, нашедших свое истинное предназначение, и именно оно даст ей силы не сломаться. Потому что тяжесть, легшая ей на плечи, тяжесть утраты единственного, не положенного ей, украденного у судьбы сына, для обыкновенной женщины непосильна. Выдержать ее может лишь та, устами которой со сцены говорит Бог.

Мне же еще нужно было найти свое место в жизни, отыскать то дело, которое за волосы вытащит меня из трясины воспоминаний, поднимет на ноги и станет, словно строгий конвойный, подталкивать в спину, заставляя бесконечно двигаться вперед. Я понимала, что это необходимо, что это единственный способ выжить, но пока еще не представляла, где его искать.

— Алена, — заговорила Стефания минутой позже, и голос ее так и не дрогнул ни разу, — нам нужно что-то делать. Я была сегодня в местном морге, они не оказывают услуги по транспортировке тел и отказываются сотрудничать с итальянским похоронным бюро. Я не знаю современных российских законов. Нужно получить разрешение у какого-то чиновника, это требует времени, но в морге отказываются держать… тело дольше недели. Я не знаю, как быть. Евгений Владимирович, как вы, наверно, поняли, сейчас не помощник… Придется нам с вами как-то самим взяться за это…

Я рассеянно слушала ее. Наверное, это были очень важные соображения. Но мне, как и Меркулову, казалось, что теперь уже все равно. Какая разница, где он будет лежать, если я уже больше никогда не увижу его высвеченных солнцем глаз, его тронутых загаром скул, не дотронусь до пахнущих ветром медных кудрей, не почувствую, как его руки, неловкие и жадные, обнимают меня… С силой сжав зубы, я молчала, раскачиваясь из стороны в сторону. Стефания посмотрела на меня, и в глазах ее промелькнуло выражение беспомощности.

И в эту минуту, как в плохом фильме, в соседней комнате снова хлопнула дверь, и еще через мгновение к нам решительно, по-хозяйски вошел Голубчик. Стефания вскинула голову, и что-то дернулось в ее лице, забилось в глазах невозможной надеждой. Анатолий Маркович прошел прямо к ней, привлек к себе, прижал ее невидимое теперь мне лицо к своей груди и заговорил быстро и негромко:

— Света, я обо всем договорился. Разрешение будет завтра. Мы сможем вылететь через три дня. Похороны состоятся в Риме в пятницу.

И Стефания как-то тяжело охнула и прижалась к нему. Он же похлопывал ее по спине своей широкой сильной ладонью и тихо увещевал:

— Ну будет, будет… Держись, родная моя! Ты сможешь, я знаю…

— Но для чего, Толя? — глухо выговорила Стефания. — Зачем, для кого мне теперь держаться?

— Ради него, ради Эда, — просто ответил Анатолий. — Он знал тебя сильной, мужественной. Каково ему было бы видеть, что его смерть тебя сломила? Ты должна выстоять. Ради него… Ради меня. Это ведь первый раз, когда я о чем-то тебя прошу…

— Вы слишком многого хотите от меня, слишком многого, — простонала Стефания, не поворачивая головы. — Но хорошо, о господи, хорошо. Я… попробую…

Через несколько минут она слегка отстранилась от него и обернула ко мне потухшее, застывшее лицо. Протянула свою красивую, белую, унизанную кольцами руку и тронула мою ладонь.

— Поедешь со мной? — вдруг очень легко и буднично спросила Стефания. — Не как личный секретарь, а просто… просто потому, что он…

И вдруг что-то надорвалось в моей груди, и я, хрипло взвыв, бросилась к ней и спрятала лицо у нее на груди, чувствуя, как кожу мягко ласкает тонкий шелк, а волосы гладит теплая ладонь.

* * *

Позже, вечером, когда Стефания прилегла наконец, сморенная успокоительным, я спустилась вниз. Страшно хотелось пить, а до коридорной докричаться так и не удалось, и я заглянула в бар купить бутылку воды. Разумеется, Меркулов снова обнаружился там. Сидел в углу, за дальним столиком, мертвецки пьяный и показательно несчастный. Рядом же с ним помещалась неизвестно откуда подоспевшая на помощь Наталья. Евгений потерянно тыкался лбом в ее круглое плечо и сипел:

— Наташа! Наташа!

Она ловила его беспокойные руки, прижимала их к своей пышной груди, словно специально вылепленной природой для утешения страждущих, и журчала вполголоса:

— Ну-ну-ну… Успокойся, бедный мой! Сколько же всего на тебя свалилось! И никто-то не поймет, не утешит, не приголубит… Куда ж ты без меня, болезный ты мой!

А он все ниже склонялся над столом и хрипел:

— Не знаю, я ничего не знаю… Я совсем запутался!

— Я знаю, — уверенно кивала она. — Я все знаю за тебя.

И прижимала к себе повинную голову блудного мужа с ласковостью бульдога, намертво вцепившегося в любимую кость. А Меркулов, найдя наконец подходящее плечо, сладко рыдал, упиваясь собственной беспомощностью и бесхребетностью.

* * *

У подъезда гостиницы остановилось такси. Полусонный мальчишка-служащий бухнул на асфальт чемоданы, и усатый водитель принялся впихивать их в багажник: темно-коричневые кожаные — Стефании и мою плебейскую заштопанную спортивную сумку.

Мы вышли на крыльцо. Над городом разгорался ранний желтовато-бледный рассвет. Стефания передернула плечами, поеживаясь от утренней прохлады, я плотнее запахнула все ту же вытертую джинсовую ветровку, сунула руку в карман, на ощупь вытащила какой-то гладкий комок и, разжав пальцы, выронила на дорогу старую, сильно потрепанную кожаную перчатку. Служащий гостиницы, белесый парень с сгоревшим на солнце облупленным красным носом, изловчился подхватить ее первым, сунул мне, буркнув:

— Вы уронили!

И многозначительно уставился на меня, ожидая чаевых.

— Спасибо! — сипло выдохнула я и сунула ему измятую бумажку.

Чемоданы были уложены, Стефания обернулась на дверь, ожидая задержавшегося у гостиничной стойки Голубчика. Но дверь все еще оставалась закрытой, а вот из-за угла облупившегося двухэтажного здания вылетел вдруг Меркулов, расхристанный, в кое-как накинутой куртке. Он бросился к нам и вдруг затормозил, наткнувшись на спокойный отрешенный взгляд Стефании.

— Успел все-таки, — страдая от навалившейся вдруг неловкости, буркнул он. — Значит, уезжаешь?

Лицо Стефании мучительно передернулось. Она судорожно потерла левый висок, с силой закусила губы. Бог знает, откуда черпала силы эта удивительная женщина, только что пережившая крушение всей жизни, оплакавшая единственного сына, заново переболевшая былой любовью, ее предательством и гибелью… Но, где бы она их ни черпала, ответила почти спокойно:

— Да. Через два часа самолет до Москвы. А оттуда сразу в Рим. Извини, я не могла тебя предупредить, не знала, по какому адресу тебя искать.

— Да, мы с Наташей… — он замялся, глядя куда-то себе под ноги, затем вскинул на нее глаза. — Значит, все кончилось?

— Кончилось, — уверенно кивнула она. — Все!

— Нелепость какая-то, — он ткнулся подбородком в нервно сцепленные в замок руки. — Глупость… Дурацкое проклятье! Отчего у нас никогда ничего не выходит? Ведь мы же так хотели теперь ценить и беречь друг друга, столько говорили про второй шанс.

Стефания помолчала, глядя поверх его головы куда-то в разгорающийся красным край утреннего неба, потом произнесла раздумчиво:

— Знаешь, Женя, я теперь поняла, что так не бывает, второго шанса не бывает, понимаешь? Если шанс упущен, значит, его просто не было. И это не глупость и не дурацкое стечение обстоятельств. Это закономерность. Не могло у нас с тобой ничего получиться ни тогда, ни сейчас. Видимо, мы просто не друг под друга сделаны. Такое случается, ничего не поделаешь.

— А с кем же, с кем у меня, по-твоему, могло бы получиться, если не с тобой? — допытывался он.

— С Наташей, — просто пояснила она. — У тебя с Наташей, а у меня… Нам следовало понять это раньше, намного раньше. И не было бы этих многолетних пустых сожалений и жалоб. Не было бы этой жизни «понарошку», вполсилы, с постоянной оглядкой на ту, другую, воображаемую жизнь, которую мы могли бы прожить вместе. Не могли бы, не прожили, понимаешь? Невозможна она, эта другая жизнь. В нашем мире все происходит очень правильно, только мы всеми силами пытаемся этого не замечать.

Захлопнув багажник, водитель обратился к Стефании:

— Ну че, отправляемся, что ли?

— Да, — отозвалась она, — через минуту. Алена, садись в машину.

— До свидания, — буркнула я Евгению, залезая в автомобиль.

Он рассеянно кивнул в ответ, схватился за голову, судорожно потер ладонями глаза, выговорил:

— Проклятое похмелье! Ничего не соображаю… Что же, это теперь совсем? Навсегда?

— Прощай, Женя! — легко сказала Стефания, берясь за ручку дверцы..

Меркулов же так и остался на тротуаре, потерянно озираясь по сторонам.

И в эту минуту мне стало вдруг жаль его — никчемного, безвольного, искренне убежденного в собственной исключительности и уверенного, что жизнь его не сложилась по случайной трагической ошибке природы. Не понимающего, что Стефания права и это не ошибка, а горькая, неприукрашенная реальность. Что женщина эта скроена не для него, он никогда не дотягивал до нее, оттого и бесился, рвался и мучился. Ее же несчастье заключалось в том, что она столько лет отказывалась это понимать. Теперь же не знающая случайностей судьба окончательно расставила все на свои места. И мне отчего-то казалось, что Меркулову она приготовила незавидный финал — долгие бессмысленные годы тяжких воспоминаний, запоздалых озарений и позднего раскаяния. Впрочем, рядом с ним ведь остается верная Натали, чья неубиваемая рабочая энергия, наверное, долго еще будет вытягивать его из слезливых запоев и вялых приступов отчаяния.

— Постой! Подожди! — отчаянно вскричал вдруг он, бросаясь к машине, цепляясь за дверцу, за которой скрылась Стефания.

Как будто все еще надеясь вот сейчас, сию минуту, вернуть все и исправить, он хватался за полуопущенное оконное стекло.

— А как же я? Как же мы? Наша жизнь в Риме, мы же мечтали… Ты сама этого хотела! Ну да, я дурак, слабый, никчемный… Я, наверно, тебя недостоин. Но я не могу без тебя! Без тебя я ничто, ноль, у меня ничего не получается! Прости меня! Ты должна, должна меня простить! Иначе мне крышка…

Он почти кричал, нависая над окном. Стефания мучительно поморщилась, отодвигаясь, вздохнула:

— Не надо, Женя. Я ведь все тебе уже сказала.

Из гостиницы вышел наконец Голубчик, с минуту созерцал эту сцену, затем подошел к такси и, отодвинув Евгения плечом, произнес внушительно:

— Разрешите!

И тот смешался, замолчал, напряженно следя покрасневшими запавшими глазами за Светланой и Анатолием.

— Ты уверена, что не нужно проводить тебя в аэропорт? — спросил Голубчик, склоняясь к окну.

— Толя, ты представляешь, в скольких аэропортах я побывала за свою жизнь? Ты и правда думаешь, что именно в этом я потеряюсь?

— Честно сказать, я всегда боюсь, что ты потеряешься, — произнес он тихо.

— Нет, теперь уже не потеряюсь, — она покачала головой и, поймав его ладонь, подняла ее к лицу и прижала к своей щеке.

И что-то на секунду дернулось в бесстрастном величественном лице римского полководца, чуть дрогнули ноздри, быстро опустились тяжелые веки.

— Я буду у тебя послезавтра, — коротко сказал он. — Как только закончу здесь со всеми делами.

— Да, — она открыто взглянула на него. — Послезавтра.

К машине вдруг снова подскочил Евгений, заорал, тыча в сторону Голубчика пальцем:

— Это из-за него? Ты из-за него уходишь? А может, ты все это время мне врала? Может, и не думала ни о каком нашем будущем? Так, легкое ностальгическое приключение? Отвечай! Ну, скажи же что-нибудь, чего ты молчишь?

— Слышишь, друг, прекрати истерить, а? — неприязненно бросил Голубчик. — Научись наконец достойно проигрывать.

— Прощай, Женя, — повторила Стефания и закрыла окно.

Дребезжа, взревел мотор старой «Волги». Анатолий захлопнул дверь, коротко махнул рукой. Стефания откинулась на спинку сиденья. Машина тронулась, замелькали за окном незнакомые дома, улицы, дворы. Врывавшийся в оставленную водителем узкую щель окна ветер бил в лицо, и казалось, что дышать становится легче, словно тяжесть, все эти дни сжимавшая мне грудную клетку, понемногу рассеивается.

— Значит, — выговорила я, — я теперь буду жить в Риме, вместе с вами?

Череда длинных солнечных дней, бесконечной смены зим и лет. Я обязательно найду, чем заполнить эту зияющую внутри пустоту. Где еще и искать, как не в вечном городе, видевшем столько бед и несчастий самых разных мастей, познавшем крушение империй и слом эпох, лучше всех других городов понимающем, что все человеческое бренно, а вечна лишь равнодушная, одинаково приемлющая добро и зло земля. Наверное, там, среди маков, каждую весну неизменно пламенеющих на тысячелетних развалинах, я смогу смириться, понять, простить… Найду забвение и покой и, может быть, даже смогу описать все, что со мной случилось. Да, почему-то казалось мне, именно в этом я и смогу найти успокоение.

— Значит, мы с вами будем жить в Риме, — повторила я.

Горячие глаза быстро взглянули на меня, и сильный, добирающийся до самых глубин тщательно запрятанной души голос отозвался:

— Да, будем жить… Что нам еще остается?

Эпилог

Солнце опускается ниже, тянется к лазурной кромке моря, и два высоких бокала на парапете перил вспыхивают бледно-желтыми искрами. Она смотрит куда-то за горизонт, в одной ей ведомые, затуманенные вечерним маревом дали. Я же закуриваю очередную сигарету и пытаюсь сосчитать, сколько раз мы с ней вот так молча пили «Moet» ранним июньским вечером. Выходит пятнадцать.

* * *

Пятнадцать лет… Хороша арифметика!

Первый ее день рождения, на котором я была гостьей, прошел безрадостно, мрачно, тоскливо. Мы недавно прилетели из Москвы, и атмосфера прощания — прощания с любовью, с молодостью и беззаботностью, наконец, прощания со ставшим мне родным огромным городом, с каждым его уголком, с каждым памятником и мостом, с каждым кривым переулком, прощание навсегда — слишком еще ощущалась в воздухе. Я не могла выдумать ни одного подходящего тоста, а Стефания смотрела на меня своими сухими тлеющими угольями и, кажется, все понимала. По счастью, вскоре явился Анатолий Маркович, новоиспеченный молодожен — за неделю до этого они со Стефанией расписались в мэрии, по-тихому, без шумихи, не делая никаких заявлений для прессы.

Мне сложно сказать, были ли они счастливы. Нашла ли она в нем ту тихую гавань, из которой ей никогда уже не захотелось отправиться в полное приключений и опасностей плавание. Или смерть самого любимого человека навсегда отбила у нее вкус к любым плаваниям. Как бы там ни было, все девять отведенных им на совместную жизнь лет именно он, невозмутимый мужчина с лицом римского полководца, настойчиво и беспощадно заставлял ее жить. Просыпаться по утрам, есть, пить, выходить на сцену, улыбаться и отвечать на вопросы прессы. Как суровый конвойный, он распознавал и пресекал малейшую попытку к бегству. И все эти годы рядом с ним Стефания оставалась спокойна, бесстрастна, непоколебима. Словно, уподобившись своему древнеримскому супругу, сделалась величественной беломраморной античной статуей.

Еще труднее судить, сбылись ли надежды Голубчика, заполучившего наконец женщину, за которой он гонялся почти всю жизнь. Честно сказать, никогда я не была любительницей сюжетов, в которых непостоянный и взбалмошный герой на склоне лет становится степенным, положительным и находит свое счастье там, где все эти годы его терпеливо ждали. Всегда подобные повороты казались сомнительными и фальшивыми. Что, если, думалось мне, тут-то и станет понятно, что она была нужна ему как раз такая — эгоистичная, неспокойная, нетерпеливая и безразличная. А теперешняя — умиротворенная и степенная — больше не привлекает?

Впрочем, возможно, все это исключительно домыслы моего беспокойного воображения, проклятой страсти додумывать, дорисовывать и переиначивать в голове все попавшиеся на пути истории. Страсти, которая, в конце концов выпущенная мною на волю, оказалась способна приносить неплохой доход. Впрочем, обо всем по порядку.

Трудным был этот год, мой первый год в Риме. Поначалу я так и жила в большом доме Стефании, в доме, где все оборудовано под восемнадцатилетнего, смешливого и непоседливого мальчишку. Я поминутно натыкалась на его вещи — то полосатый свитер, впопыхах брошенный на спинку кресла на веранде, то вывалившаяся из шкафа теннисная ракетка, то наполовину прочитанная книга за диванной подушкой. Я прямо-таки опухла от слез в эти первые дни. Стефания же не плакала, становилась лишь еще суше, еще прямее и жестче. В конце концов, устав бесцельно слоняться по дому, в котором я могла бы стать так сумасшедше, так невменяемо счастлива, я все-таки взялась за книгу. И сама удивилась тому, как захватила меня работа.

Когда книга была закончена и отправлена в издательство, я, просто чтобы не сидеть без дела, занялась следующей, на этот раз уже художественной. И вдруг у меня пошло, покатилось, и уже через пять лет, заходя в книжный магазин, я натыкалась глазами на обложки своих романов. К этому времени я давно сняла собственную квартиру, переехала от Стефании, однако неизменно продолжала участвовать в ее жизни, осознавая, что навсегда покорена, порабощена этой женщиной, как, впрочем, и все остальные люди, когда-либо встречавшиеся ей на пути. Она тогда еще продолжала выступать и неизменно срывать овации, хотя на сцену выходила все реже и реже, соглашаясь только на совсем уж умопомрачительные предложения.

* * *

Вместе со Стефанией мы ездили и на могилу Эдварда. Молча стояли у каменной плиты, с которой на нас смотрели смеющиеся озорные глаза в изумрудных искрах.

Черкасова тогда, разумеется, так и не привлекли к суду, отпустили с какой-то смешной отговоркой вроде «за недостаточностью улик». Однако уже через полгода хозяин Мосстройбанка был застрелен неизвестным в собственном подъезде. Убийцу, конечно, не нашли, да, наверно, не особенно и искали. Столько их, вчерашних уголовников и нынешних хозяев жизни, гибло тогда, в середине девяностых, что, должно быть, всех сил российской милиции не хватило бы, чтобы раскрыть хоть половину этих преступлений. По официальной версии, Ваньку-Лепилу застрелил кто-то из конкурентов, однако иногда, глядя на сильную могучую руку, обнимавшую талию Стефании на званых приемах, на крупные черты бронзового лица, я невольно вздрагивала и ломала голову, уж не Анатолий ли Маркович поспособствовал отправлению этого матерого волка на тот свет. Однако, кто бы ни избавил мир от склизкого гада, сделал он это очень вовремя. Иначе, могу поклясться, Стефания выследила бы его и собственноручно воткнула нож в сердце убийцы ее сына. Я видела это в ее черных глазах, кипевших ненавистью, когда она слушала в новостях сообщение о гибели российского бизнесмена. Впрочем, возможно, тут уже опять вступает в дело моя неубиваемая фантазия.

* * *

О Меркулове мы больше не слышали, за исключением одного раза. В тот день посыльный принес в дом Стефании завернутый в плотную упаковочную бумагу плоский прямоугольный предмет, вызвавший переполох среди охраны. Битый час они простукивали, прослушивали и просвечивали его, а когда наконец решились снять упаковку, хозяйка дома истерически вскрикнула. Под слоем толстой серой бумаги оказался портрет Эда. Высокий, тонкий, в распахнутой на груди гавайке, он стоял, облокотившись о борт корабля, щурился на яркое солнце и смеялся. В глазах его плясали золотистые блики, скулы осыпаны были мелкими веснушками, отливающие медью кудри трепал речной ветер.

Со Стефанией сделалась истерика. Вызванный по телефону доктор долго суетился вокруг звезды, извлекая из чемоданчика разные снадобья и таблетки. Анатолий Маркович собирался уже упрятать картину куда-нибудь в подвал, когда Стефания вдруг успокоилась и ровным голосом объявила, что повесит ее в своем кабинете. Там она и помещалась вплоть до тех пор, пока городской дом не продали, а после переехал вместе с хозяйкой на эту маленькую приморскую виллу.

Сейчас мне трудно уже восстановить в памяти все детали, все подробности проходивших лет. Я помню лишь пустые, бессмысленные даты. В 2004 году умер Голубчик. Совершенно неожиданно, от инфаркта. Чертов баловень судьбы и тут умудрился вытащить счастливую карту, получить смерть быструю, безболезненную и не унизительную ни для умирающего, ни для ухаживающих за ним близких.

После его смерти Стефания окончательно ушла со сцены, продала городской дом и поселилась у моря.

Мое имя все чаще мелькает на газетных разворотах. Мои книги хорошо раскупаются, и издатели давно уже не диктуют свои условия, а подобострастно осведомляются о моих пожеланиях. За плечами у меня два не слишком удачных брака и несколько вполне сносных романов. Внукам, если, конечно, они когда-нибудь будут, я смогу с ясной улыбкой сказать, что жизнь удалась, я добилась всего, чего хотела, — обеспеченности, известности, собственного дома в теплой и счастливой стране. Отчего же тогда я так мучительно боюсь оглянуться? Не потому ли, что тогда, в этом беспощадном зеркале заднего вида, отразится, что в жизни моей только и было — две безумные недели на борту белоснежного теплохода. Только это и имело в ней цену — златоглавый мальчик, стискивавший мои плечи и припадавший лбом к запыленным коленям. Все остальное же — пустая, бутафорская карусель, на которой кружишься и кружишься бездумно, пока не почувствуешь острый приступ болезненной тошноты.

В такие дни я бросаю все дела, сажусь в скоростной поезд и мчусь на побережье, в крохотный белый дом, спрятанный среди вечнозеленых, толстых и равнодушных пальм. Долго стою в гостиной перед портретом, с которого щурится и смеется мой вечно юный, вечно любящий меня мальчик. Потом выхожу на террасу, молча подтаскиваю стул к ее креслу и сажусь рядом с ней.

— Здравствуй, Алена! — говорит она мне.

И сжимает мою ладонь своей всегда прохладной, гладкой, белой рукой.

И вот так мы сидим бесконечно, пока край солнца не опускается в волны. И в простирающейся до горизонта воде не вспыхивают изумрудные искры, такие же, как вспыхивали когда-то в коньячных глаза Эда.

И тогда в голове проясняется и понятно становится, что смерти нет. Что он всегда здесь, со мной, в этом воздухе, в этой вызолоченной закатным солнцем воде. Что ничего не могло сложиться иначе и вторых шансов не бывает, потому что не бывает случайностей. Что все в жизни всегда происходит правильно, на этом построен мир.

Солнце краснеет и гаснет, опускаясь в морскую воду. Над садом сгущаются теплые сумерки. Окружающий мир меркнет. И тогда из темноты южного неба, из белого призрачного блеска луны ко мне выходит он. Улыбается светло и ласково и говорит:

— Так красиво. Ночь… Луна… Ты минор, а я мажор. И мы никогда не расстанемся. Ты только не уходи без меня никуда, хорошо?

И я в тысячный раз отвечаю:

— Хорошо. Я никуда не уйду. Ты мажор, а я минор. И мы навсегда вместе.

Он смеется, юный и беспечный. Потом становится взрослее, серьезнее. Луна делает его лицо жестче, осыпает сединой виски. Таким он был бы сейчас, преданным и верным мужем, нежным и любящим отцом наших детей. И тогда мне кажется, что когда-нибудь я увижу его таким. Когда-нибудь, когда мы снова встретимся. Где-то в другой, более чистой, лучшей жизни, где все мы будем счастливы и никогда не умрем.

Примечания

1

«Наш домик маленький» — ария из оперы «Тоска» Дж. Пуччини.

Content

Ольга Карпович
Соперницы

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Эпилог

Примечания