Окамото Сюмпэй

Японская олигархия в Русско-японской войне

Предисловие

В Америке, с тех пор как я — более десяти лет назад — спустился с борта японского судна, перевозившего железную руду, на малоизвестный причал на берегу реки Колумбия в Орегоне, мне сопутствовало везение. Но наибольшей удачей для меня оказалось знакомство с моим консультантом Джеймсом Уильямом Морли, профессором управления и председателем Комитета изучения Японии в Институте Восточной Азии Колумбийского университета. За время моей жизни в Колумбии профессор Морли давал мне указания и оказывал содействие, а также направлял меня, высказывая конструктивные критические замечания.

За помощь в разные периоды написания книги я многим обязан другим ученым кампуса Морнингсайд-Хайтс. Я хочу выразить глубокую признательность профессору Хершелу Ф. Веббу за характерные для него осторожные, добрые и всегда уместные советы. Он спас меня от многочисленных ловушек, в которые исследователь японских источников мог так легко попасть. Я также хотел бы поблагодарить доктора Джона М. X. Линдбека, директора Института Восточной Азии, за его личное содействие; доктора Дороти Борг за указания, которые она невольно давала мне, задавая вопросы, которые мог задать только опытный и истинно заинтересованный исследователь; доктора Хью Бортона за то, что он прочитал рукопись; и профессоров Александра Даллина, Генри Ф. Граффа и Уорнера Р. Шиллинга за их замечания по поводу первоначального варианта рукописи.

Много людей любезно и умело помогли мне в поиске материалов. Я особенно благодарен мисс Миве Каи, которая всегда отвечала с улыбкой на мой частый, но иногда нерешительный стук в дверь ее офиса, и доктору Филиппу Ямпольски — оба они из библиотеки Восточной Азии Колумбийского университета; мистеру Андрею Куроде и мистеру Кей К. Кобаяси из Библиотеки конгресса; мистеру Аоки Тосиюки из библиотеки Гарвардского университета. Моему гаккэй, Икеи Масару, преподавателю дипломатии Дальнего Востока в Университете Кэе, который любезно разыскал несколько важных документов в библиотеках и букинистических магазинах в Токио. Члены моей семьи в Токио копировали некоторые важные документы из коллекции Кэнсэй Сиреситсу и библиотеки Национального парламента.

Я благодарен мисс Кинсии Соллер, миссис Анне Шер, миссис Томако Ёритике и миссис Деборе С. Хоу за помощь в исследовании, редактировании и печати. Я особенно благодарен миссис Сэнди Стейнхардт, которая с профессиональным лингвистическим энтузиазмом и аккуратностью провела так много своего ценного времени над моей рукописью. Я также благодарен мисс Дайл К. Андерсон за ее неоценимую помощь при редактировании. Глубоко благодарен я и миссис Мери Шох, исполнительному помощнику Института Восточной Азии, и персоналу Колумбия юниверсити пресс за их терпение к неопытному автору.

Я также хотел бы выразить мою искреннюю благодарность Ассоциации американских университетских женщин за оплату проезда на том самом грузовом судне; Колледжу Андерсон, Индиана, где я провел свой первый год в этой стране; Японскому обществу Нью-Йорка за своевременную и ценную стипендию; Колумбийскому университету, в особенности проекту связей с Японией и Комитету изучения современной Японии Института Восточной Азии, за существенную финансовую помощь.

Излишне было бы упоминать о том, что только я один ответствен за все недостатки этой книги. Но я хотел бы разделить с этими людьми и учреждениями тот успех, который эта книга может иметь.

В заключение хочу сказать, что мои сыновья, Карл и Юджин, наблюдавшие за нескорым продвижением работы своего отца с ненамного меньшим интересом, чем они смотрят свои любимые телевизионные передачи, помогли мне так, как только два растущих здоровых сына могут помочь своему отцу. Я даже не буду пытаться поблагодарить свою жену за ее отношение ко мне все эти годы. Я просто посвящаю эту книгу ей — с любовью и уважением.

Сюмпэй Окамото

Филадельфия

Апрель 1970 г.

Введение

Эта работа — попытка рассмотреть особенно удачный пример внешней политики, проведенной олигархической системой. В сферу нашего исследования включено формирование и проведение внешней политики Японии в течение Русско-японской войны. Были рассмотрены и те факторы, которые принесли удачу в войне, и их ограничения.

Исследование проведено как попытка ответить на два вопроса. Первый: в чем сила и слабость олигархического контроля внешней политики? Второй: какое влияние оказали эта сила и слабость на управление довоенной внешней политикой Японии?

Важным достижением последних исследований внешней политики является растущее внимание к взаимному влиянию внутренней и внешней политики; растет число исследований, публикуемых на эту тему, как теоретических, так и эмпирических. Пусть они и страдают полной неопределенностью и до создания общей теории еще очень далеко, и тем не менее в них представлены изощренные подходы и гипотезы, касающиеся взаимоотношений внутренней и внешней политики.

Этот крайне медленный, но важный прогресс уже пролил свет на многовековой спор о сравнении возможностей демократической и недемократической систем в сфере проведения внешней политики. Абстрактность, традиционная черта спора, была постепенно вытеснена более конкретными, эмпирическими исследованиями. В результате пессимистическое отношение к возможностям демократического проведения внешней политики, которое было выражено Алексисом де Токвилем и разделено многими другими, меняется[1].

С одной стороны, было исправлено ошибочное мнение о том, что выработка политики при демократии децентрализована, а следовательно, неэффективна. Рост наших знаний о так называемом общественном мнении при проведении внешней политики показал, что проведение внешней политики при демократии гораздо больше зависит от элиты, чем предполагалось. Также замечено, что особенно сильно эта тенденция выражается в кризисных ситуациях. С другой стороны, появились подозрения относительно преимуществ централизованного принятия решений в авторитарной системе. Растущее число исследований утверждает, что внешняя политика в тоталитарной и авторитарной системе, находясь под меньшим влиянием общественного мнения, подвергается влиянию внутренней политики так же, если не сильнее, чем при демократическом режиме.

Так, Р. Барри Фаррел завершает свое сравнительное исследование возможностей конституционной демократии и тоталитаризма в проведении внешней политики таким образом: «И закрытые и открытые общества имеют преимущества и недостатки… Недостатки не кажутся свойственными строго той или иной стороне». Карл Дж. Фридрих придерживается сходной точки зрения. Он также считает, что «нерешенной остается проблема, как устроить процесс принятия внешнеполитических решений в стране, которая организована демократически, так, чтобы обеспечить эффективное управление ее внешней политикой». Однако он же утверждает:

«Тоталитарные правительства, хотя в чем-то свободнее от общественного мнения и его перемен, демонстративно подчинены влиянию противоречий в партии. Следовательно, и при демократическом, и при тоталитарном режиме люди могут принудить к плохой политике, помешать принятию хорошей политики, они могут позволить частным интересам стать выше интересов национальной политики и даже простить правительству проведение политики, недопустимой с точки зрения международной обществености».

Некоторые из подразумевающихся положений спора о преимуществах и недостатках олигархической внешней политики можно резюмировать следующим образом.

Во-первых, внешняя политика является в конечном итоге работой политических лидеров; ее успех или провал зависит от качества руководства и условий его работы.

Во-вторых, основные взаимозависимые атрибуты компетентного руководства в проведении внешней политики должны включать в себя:

а) возможность установления благих для нации целей внешней политики. Руководство должно поддерживать гармонию целей и методов с имеющимися у нации возможностями проведения политики с максимальной вероятностью успеха. Для того чтобы достичь этого, руководство должно обладать чувством реальности и воображением, гибкостью, твердостью, силой и сдержанностью. Оно должно также быть достаточно сплоченным, не исключая при этом возможности обсуждения широкого спектра политических альтернатив среди самих лидеров. Руководству следует иметь доступ к достоверной информации о состоянии внутренних и внешних дел в государстве;

б) способность управлять общественным мнением, а не следовать за ним. Для этого требуется четко сознавать, что «конфликт между требованиями хорошей внешней политики и предпочтениями общественного мнения в порядке вещей и поэтому является неизбежным». Следовательно, руководство должно быть достаточно твердым, чтобы придерживаться своих представлений о хорошей внешней политике и сопротивляться требованиям общественности. В то же время оно должно избегать нежелательного усиления конфликта с общественностью. Власть не должна допускать отчуждения от общественности или доведения ее до прямого сопротивления;

в) способность добиваться общественной поддержки своей политики и сохранять эту поддержку. Руководство должно стремиться культивировать благожелательное общественное мнение по отношению к политике, которую оно хочет проводить. Оно не должно допускать, чтобы оппозиция или демагоги вводили народ в заблуждение.

В-третьих, для эффективного проведения внешней политики требуется: а) способность создавать вышеописанный тип руководства и б) часто упоминаемая способность создавать такие внутренние условия, при которых помехи в работе компетентного руководства были бы минимальны.

Этот список качеств не замышлялся ни как исчерпывающий, ни как идеальный. Скорее, целью его составления было представить полезный критерий, с помощью которого можно было оценить олигархический механизм проведения внешней политики.

Наверное, полезно было бы изложить здесь в основном, почему мы выбрали в качестве примера внешнюю политику Японии в период Русско-японской войны. Хотя все задействованные в войне японские лидеры — и гражданские и военные — скромно и усердно считают свой успех в войне обязанным величественной славе императора Мэйдзи и великодушному правлению и защите духов его божественных предков, ученые приводят в качестве главной причины победы удачную координацию между японскими гражданскими и военными лидерами в ходе их политической деятельности. Мы не оспариваем данную точку зрения, однако прежде всего необходимо задать несколько вопросов. Например, насколько хороша была в действительности эта координация? Каковы основные факторы, которые сделали такую координацию возможной? Были ли эти факторы специфичны для Японии периода Русско-японской войны? Каковы были их ограничения? Какова была цена этой хорошей координации?

Надеемся, что при поиске ответов на эти вопросы мы обнаружим какие-то ключевые знания о возможностях олигархического проведения внешней политики как таковой. Участие в споре о сравнительных возможностях различных способов проведения внешней политики не является (разве что косвенным образом) целью данного исследования. И хотя, руководствуясь одним примером, прийти к общей теории проведения внешней политики при олигархии невозможно, мы надеемся, что наше исследование будет первым шагом в этом направлении и приведет к развитию изучения взаимодействия процессов внутренней и внешней политики.

Второй причиной, по которой мы задумали это исследование, является вопрос политического развития. В своем эпилоге к «Политическому развитию в современной Японии» Роберт Е. Уорд представляет четырнадцать общих положений процесса политической модернизации, которые предлагает нам опыт Японии[2]. В их числе — следующие:

1. Широко распространенный страх иностранной интервенции или эксплуатации может послужить сильным стимулом к политической модернизации.

2. Силы и институты, которые служат опорой процессу политической модернизации при одном ряде обстоятельств, способны иметь обратный эффект в другой ситуации.

3. Если качество руководства постоянно, авторитарные и олигархические формы правления могут превосходить демократические формы на ранних этапах политического развития.

4. Несмотря на изначальное существование авторитарной политической системы, процессу модернизации могут быть свойственны значимые либеральные тенденции.

5. История демократизации Японии подчеркивает важность постепенной и глубокой подготовки для достижения жизнеспособной демократической политической системы.

Прочитав эти пять избранных положений, мы можем увидеть некоторые основные причины затруднительного положения в современном политическом развитии Японии. Возьмем на себя смелость поменять эти положения местами. Для того чтобы прояснить нашу точку зрения, представим одну из многих возможных перестановок.

В Японии страх иностранной интервенции стимулировал быструю политическую модернизацию (положение 1). Это необходимое условие для быстрой модернизации привело к созданию, по существу, олигархической формы правления, и опыт Японии, кажется, подтверждает аккуратно определенное положение 3. Курс современной истории Японии показывает, что олигархическая форма правления в конце концов не может полностью предотвратить либеральные тенденции (положение 4). И если мы согласимся с положением 5 о важности «постепенной и глубокой подготовки для достижения жизнеспособной демократической политической системы», как можно избежать такого огромного камня преткновения, как положение 2?

Это противоречие еще более увеличивается, если рассмотреть его в контексте внешней политики, которая, как указано выше, требует высокого качества руководства и более скептического взгляда на возможности демократии. Например, как мы обеспечим постоянное качество руководства в течение переходного периода? Как может жизнеспособная демократия (с точки зрения проведения желательного курса внешней политики она должна быть по крайней мере так же жизнеспособна, как и олигархическая система с хорошим руководством) возникнуть из изначально олигархической системы? Если постепенная либерализация и демократизация неизбежна, то не получится ли так, что в итоге олигархическое государство вместо появления жизнеспособной демократии получит руководство «низкого качества», возглавляющее правительство, которое находится где-то посредине между изначальной олигархической системой правления и жизнеспособной демократией, не имея достоинств ни той ни другой? Не та ли это затруднительная ситуация, в которой оказалась современная Япония, особенно в области внешней политики?

Мы надеемся, что настоящее исследование предоставит эмпирический пример, который проверит обоснованность положений Уорда и приведет нас к лучшему пониманию проблемы, с которой столкнулась современная Япония, особенно в сфере внешней политики.

Русско-японская война приходится на середину современного этапа развития Японии, и этот период в вопросе и внешней и внутренней политики был одним из наиболее значимых для страны. Внутри Японии это был период развития, отмеченный постепенным изменением и угасанием политики гэнро, подъема второго поколения политической элиты, дальнейшего развития партийной политики и появления более разносторонних интересов в японском обществе как неизбежного следствия модернизации. Также все эти события рассматриваются в качестве непосредственной прелюдии к появлению масс на политической сцене. С точки зрения внешней политики в этот период островная нация, которая всего полвека как столкнулась с превратностями мира вокруг нее, достигнув равенства с Западом и пустившись в амбициозные колониальные предприятия, заявила о себе как о мировой державе. По мере этих достижений отношения Японии с другими странами конечно же изменились. Япония включилась в ожесточенную борьбу между лидирующими мировыми государствами за превосходство на Азиатском континенте и в Тихом океане. Страна, на которую азиатские националисты смотрели как на источник вдохновения в их борьбе с Западом, стала вместо этого новой угрозой для соседних государств. Традиционно дружеские отношения между Японией и Соединенными Штатами резко изменились, началось соревнование держав между собой, которое продлилось долгие годы.

Исследование олигархической внешней политики, которую проводила Япония в этот исторический период, особенно значимо, так как оно поможет понять нарастающую проблему политического развития и внешней политики Японии последних лет и в то же время приведет нас к более уравновешенной точке зрения на достижения быстрой модернизации в Японии.

Ученые, как было замечено выше, ссылались на эффективную координацию между гражданским и военным сектором в политическом процессе Японии как на одну из главных причин успеха Японии в войне против России, а также на соперничество между этими двумя секторами как на главную причину проблем в последующий период. Но когда и как координация превратилась в соперничество? Какие факторы во время Русско-японской войны предотвратили появление соперничества как главной проблемы? Каким образом процесс разработки политического курса во время Русско-японской войны заложил почву для этого соперничества? Это исследование, возможно, позволит лучше понять последующий период гражданско-военного соперничества в истории Японии.

Данное исследование состоит из пяти частей. В первой части обсуждается конституционная структура и составляющие проведения олигархической внешней политики в Японии во время Русско-японской войны, потом исследуется отношение Японии к внешним сношениям во время периода Мэйдзи, чтобы раскрыть их общие тенденции и природу противоречий между отношениями олигархии, с одной стороны, и политических деятелей — с другой. Во второй части прослеживается, как и почему олигархи решили начать войну и как политические деятели работали на войну. Это определит роль политических деятелей и их влияние на решение олигархов о начале войны. В третьей части исследуется, как олигархи приготовились к заключению мира, как политические деятели оценивали ход войны. Портсмутская конференция описана главным образом для того, чтобы увидеть, как обнаружилась разница во взглядах олигархов и политических деятелей.

Четвертая часть описывает внутренние последствия заключения мира. Как было мобилизовано общество для движения против переговоров? Как развивался мятеж в Хибии против мирных переговоров? Эта часть исследования особенно интересна по нескольким причинам.

Во-первых, изучение доступной литературы по взаимоотношению внутреннего политического процесса и внешней политики показывает, что большинство этих исследований не касается вопросов влияния внешней политики на внутренние политические процессы. Картина будет неполной, пока мы не рассмотрим внутренние последствия исследуемых нами событий, ведь мы рассматриваем государство как действующий организм. Внутреннюю реакцию на предшествующую политику ощущает и народ, и те, кто принимал решения, — таким образом создаются внутренние условия для формирования последующего политического курса, который, в свою очередь, повлияет на принятие решений. Такая реакция часто представляет собой отсроченную расплату за кажущуюся гладкой деятельность системы по проведению политики. Важность этого аспекта исследования становится очевидна, если рассмотреть пример из недемократической системы.

Во-вторых, внутренняя реакция на Портсмутское соглашение привела к масштабному бунту в Токио в день его подписания. Это была первая городская демонстрация, которая сопровождалась насилием. Причиной ее стало общественное недовольство международным договором, заключенным правительством Японии. Второй подобный случай произошел в мае и июне 1960-го из-за пересмотра договора о безопасности между Соединенными Штатами и Японией. Оба эпизода представляют собой полезный материал для исследования природы развития политического процесса в Японии на двух разных отрезках времени и при двух разных политических системах (один — при недемократической системе, а другой при действующей демократии), в частности исследования влияния внутренней политики на выработку тактики ведения в обеих системах политики внешней. Они вызывают много вопросов: например, что привело к беспорядкам и почему протестующие перешли к непарламентским методам борьбы? При полном анализе и сравнении эти два инцидента могли бы пролить свет как на постоянные, так и на меняющиеся черты политического процесса в Японии, предоставить ценный материал для исследования насилия в политике как такового. «Кризис договора о безопасности» 1960 года был предметом нескольких сравнительных исследований и на английском, и на японском языке. Более ранний же случай все еще ждет подробного исследования. Его рассматривали лишь несколько статей и политических исследований, все на японском языке. По этим причинам «бунт против договора» в сентябре 1905-го анализируется здесь не только в качестве примера исследования возможностей олигархической внешней политики, но и как независимый предмет исследования политического процесса в современной Японии. Для прояснения причины и природы восстания мы сопоставляем наши выводы с некоторыми широко распространенными взглядами на это конкретное выступление и с идеями, высказанными в некоторых основных исследованиях восстаний.

В пятой части резюмируются характеристики олигархической внешней политики на основе всего исследования и делаются некоторые выводы о силе и слабости этой системы — слабости, которая привела к многим внешнеполитическим проблемам в довоенной Японии.

Часть первая. СТРУКТУРА И ВЗАИМООТНОШЕНИЯ

Глава 1. ОЛИГАРХИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ПРОВЕДЕНИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ЯПОНИИ

11 февраля 1889 года, в 2549-ю годовщину с легендарного дня основания Японского государства, император Мэйдзи провозгласил конституцию в знак имперского благоволения к своим подданным. Эта конституция, написанная и принятая его доверенными советниками в обстановке строгой секретности, стала кульминацией двух десятилетий политической консолидации и экспериментов, последовавших за реставрацией Мэйдзи. Вплоть до 1945 года она определяла основу политического устройства Японской империи. С точки зрения ее авторов, конституция была инструментом, с помощью которого они намеревались упорядочить и укрепить устройство и функционирование политической власти. В ней содержались ограниченные уступки принципам современного конституционализма, заключавшиеся в учреждении Национального парламента и гарантиях «в рамках закона» прав подданных. Однако в конституции Мэйдзи содержалась одна поразительная вещь, а именно: согласно конституции, ведение и контроль большей части государственных дел находились исключительно в руках императора. Одной из наиболее важных императорских прерогатив было ведение внешней политики. Так, по конституции, именно императору надлежало устанавливать и вести внешнюю политику страны — при помощи своих советников, но безо всяких консультаций с парламентом. В сфере внутренней политики ограниченное, но значительное участие народа было гарантировано введением парламента. Однако во внешней политике прямое участие народа никак не предусматривалось. Таким образом, конституция Мэйдзи создала основу для двойственности политического процесса в Японии. В этой главе будут описаны олигархическое устройство и составляющие японской внешней политики в период Русско-японской войны (1904–1905).

ПРЕРОГАТИВЫ ИМПЕРАТОРА

Конституция Мэйдзи оговаривает в качестве особого условия, что правящий император представляет собой наивысшую власть в государстве, он является единым олицетворением всех ветвей власти: исполнительной, законодательной и судебной. Вводная часть конституции гласит: «Право высшей власти в государстве Мы приняли в наследство от Наших Предков и передадим Нашим Наследникам». В статье 1 сказано: «Японская империя будет вечно управляться непрерывной императорской династией».

По конституции, право объявлять войны и заключать мир принадлежит исключительно императору. Статья 13 гласит: «Император объявляет войну, заключает мир и международные договоры». Ито Хиробуми, один из авторов конституции, прокомментировал этот пункт так:

«Объявление войны, заключение мира и договоров с иностранными государствами являются исключительными правами монарха, относительно которых не требуется никакого согласия парламента».

Затем он приводит две основные причины этих условий:

«Во-первых, желательно, чтобы монарх выражал единство высшей власти, представляя государство в международных отношениях, а во-вторых, в вопросах войны и мира быстрота составления планов в соответствии с природой кризиса есть вопрос первостепенной важности».

В завершение своего комментария к основной статье о контроле над внешней политикой Японии он повторяет еще раз:

«Основная суть данной статьи — установление того, что император располагает всеми вопросами международного характера, прислушиваясь к советам своих министров, но не допуская вмешательства парламента».

Ученые, как либералы, так и консерваторы, единодушно согласились с неограниченным характером императорской прерогативы заключать мир и объявлять войну. Хозуми Яцука, профессор конституционного права в Императорском университете в Токио, принадлежит к числу консервативных толкователей основного закона, он утверждает: «Заключение договоров закреплено за личными утверждениями и самовластными действиями императора». Минобэ Тацукити из того же самого университета, считающийся наиболее либеральным толкователем конституции, соглашается: «Власть объявлять войну, заключать мир и международные договоры безусловно принадлежит императору, это провозглашено в 13-й статье».

На самом же деле «личное правление императора» было скорее фиктивным. Императору приходилось действовать в соответствии с рекомендациями своих конституционных и дополнительных советников, и, более того, он редко принимал единоличные политические решения. Император Мэйдзи, которого на военном и политическом поле считают самым деятельным из трех императоров современной Японии, не является исключением.

Иными словами, роль императора заключалась не столько в том, чтобы принимать собственные решения по политическим вопросам, сколько в том, чтобы своим престижем и ритуализованными действиями легитимизировать те политические решения, которые от его имени принимали советники. Именно эта сложная система советников, которая изначально задумывалась как управляемая лично императором, и превратила до наивного простое положение конституции в поле борьбы различных политических сил.

Во время Русско-японской войны система советников императора состояла из следующих органов (в порядке убывания значимости): гэнро (старейшие государственные мужи), государственные министры, военное руководство и Тайный совет.

Император Мэйдзи, родившийся в 1852 году, взошел на императорский трон в бурном 1867 году, сменив своего отца, императора Комеи. Реформаторы-олигархи Мэйдзи вскоре сделали его символом единства и независимости нации. Однако его роль в этой новой Японии не принадлежала лишь духовной сфере. Как описывает это Гершель Уэбб, «император Мэйдзи не только находился рядом с правительством; он являлся членом правительства». На самом деле император был главой правительства, верховным главнокомандующим армией и флотом, и, что более важно, в реальности он санкционировал политическую власть олигархов-реформаторов, которые отчаянно пытались построить новую Японию. Фигура императора Мэйдзи выросла в глазах народа за эти бурные годы, поскольку политическая консолидация производилась его именем, по мере того как возрастала национальная мощь его империи, преодолевая как внутренние, так и внешние препятствия. Теперь же, в 1904 году, император Мэйдзи достиг максимума личного престижа и народного поклонения. Как гласит официальная биография императора, во время Русско-японской войны он неутомимо работал, днем и ночью изучая военные доклады.

ГЭНРО

Звучит парадоксально, но показательно для политического процесса в Японии: эту неформальную, внеконституционную и внезаконную группу старейшин можно определить как самую влиятельную среди всех советников императора.

Основных функций у этой неформальной совещательной группы было две. Во-первых, будучи высшим совещательным органом при императоре ввиду своего политического опыта и достижений в прошлом, совет гэнро должен был консультировать императора по критическим вопросам как внутренней, так и внешней политики, например выбор премьер-министра или решения по поводу войны и мира. Во-вторых, гэнро, с их престижем и властью, должны были помогать императору объединить и скоординировать различные части императорской системы принятия решений. Эта функция гэнро оказывалась жизненно важной, когда авторитет самого императора был недостаточен для достижения единства и согласованной деятельности между различными государственными органами, так как в конституции не было предусмотрено специального механизма, с помощью которого император мог бы сам выполнить эту задачу.

Высказывались различные мнения о требованиях к членству в совете гэнро. Сложно даже точно сказать, когда возник этот неформальный совещательный орган, но, как указывает Роджер Ф. Хакетт, важно заметить, «что это общество оформилось тогда, когда завершилось создание нового [конституционного] политического устройства». Иными словами, установление конституционального государственного управления не угрожало этому неформальному органу. Скорее, конституция обязана своим появлением существованию этой властной группы политических лидеров. Можно даже пойти еще дальше и заявить, что авторы конституции сознательно или бессознательно вписали в нее гэнро невидимыми чернилами, оставив необходимость в существовании органа, который обеспечивал бы единство и согласованную деятельность конкурирующих элементов государственного устройства в рамках «непреложного основного закона».

Кто были гэнро в 1904 году? Какими они были? Давайте взглянем на их биографии.

Маркиз Ито Хиробуми родился в 1841 году в бедной крестьянской семье в Тесю. Позже вместе со своими родителями он был принят в семью самурая низшего ранга (кэйсоцу), по имени Ито. Учился у лоялиста Ёсиды Соина и изучил некоторые из западных военных техник у датчан в Нагасаки. Присоединился к движению лоялистов под руководством Кидо Такаеси и Такасуги Синсаку, участвовал в нападении на британскую дипломатическую миссию в 1862 году и был представлен к высшему самурайскому рангу (сибун) за свою лоялистскую деятельность. В 1863 году, проходя обучение в Лондоне вместе с Иноуэ Каору, он убедился в неразумности политики «изгнания варваров»(дзеи). Уже в 1864 году он тщетно пытался отговорить лидеров клана Тесю от сражения с силами четырех западных стран. В 1868 году он присоединился к новому правительству Мэйдзи и после этого занимал множество постов в сферах международных отношений, финансов и промышленности. В 1870 году он изучал банковскую и финансовую политику в Америке, а на следующий год присоединился к миссии Ивакуры, путешествуя по Америке и Европе. В «Дебатах по Корее» 1873 года он выступал на стороне Окубо Тосимити.

После убийства Окубо в 1878 году Ито стал одним из наиболее важных членов правительства, и, когда Окума Сигэнобу из Хидзена был изгнан из правительства в 1881 году, занял самое влиятельное положение в режиме Мэйдзи. В 1882 году он путешествовал по разным европейским странам, изучая их конституционные системы. В 1885 году он заключил Тьенцинский договор с Ли Хун Чаном по поводу Кореи и в том же году стал первым премьер-министром правительства той системы, которую сам создал. В то же время он принимал участие в написании конституции империи и, будучи президентом Тайного совета, в 1888 году председательствовал на окончательных обсуждениях составляемой конституции. В 1892 году он предпринял первые безуспешные попытки создания политической партии, но вместо этого сформировал второй кабинет Ито, под руководством которого находилась Япония во время китайско-японской войны. Во время войны он посещал собрания императорского штаба для того, чтобы обеспечить согласованные действия военных и внешнеполитического ведомства. Ито представлял Японию на мирной конференции в Симоносэки в 1895 году. В 1898 году он сформировал третий кабинет Ито и во второй раз попытался создать политическую партию. Когда ему это не удалось, он порекомендовал учредить «партийный кабинет» под руководством Окума Сигэнобу и Итагаки Тайсукэ. В 1900 году он создал политическую партию, Риккэн Сэйюкай («Ассоциация друзей конституционного правительства»), и в сентябре сформировал червертый кабинет Ито. В 1901 году, во время правления первого кабинета Кацуры, Ито путешествовал по Америке и Европе. Его попытки достичь договоренности с Россией провалились, когда правительство Кацуры заключило первый англо-японский союз в начале 1902 года. В июле 1903-го, по приказу императора, Ито вновь принял президентство в Тайном совете и оставил Сэйюкай. Он отказался от своей идеи о превосходящем кабинете и пошел на компромисс с партийными политиками. Ито, которого обычно оценивают как пророссийского политика, считался «наиболее доверенным советником императора».

Фельдмаршал маркиз Ямагата Аритомо, также человек из Тесю, родился в 1838 году в семье самурая низшего ранга. Он учился у Ёсиды Соина и участвовал в движении лоялистов. В 1863 году он стал командиром Тесю Кихэйтай — нерегулярных вооруженных формирований, состоящих из самураев и простолюдинов. В 1864 году был ранен во время бомбардировки прибрежных укреплений Тесю. Во время антитокугавской кампании командовал силами лоялистов, защищавших войска клана Айзу в Северной Японии. Занимал различные ответственные военные должности в новом правительстве Мэйдзи и в 1869 году уехал на полтора года в Европу учиться. В 1872 году принял командование Императорской гвардией (коноэхэй) и подготовил закон о воинской повинности, изданный в январе 1873 года. В июне 1873-го был назначен военным министром и командовал правительственными войсками во время восстания Сацумы в 1877 году. В декабре 1878-го принял немецкую штабную систему, установив принцип, что глава штаба находится под непосредственным командованием императора, имеет право прямого доступа к императору и совершенно независим от военного министра и гражданского правительства. В том же году он издал «Гундзин Кункай» («Указание для военных»), в котором подчеркивались традиционные ценности верности, храбрости и повиновения. В 1882 году император, по просьбе Ямагаты, издал «Гундзин Чокую» («Императорское предписание солдатам и морякам»), где особо подчеркивалось «верховное командование» императора над армией и флотом.

В 1883 году Ямагата стал министром внутренних дел в первом кабинете Ито. С 1885 года он начал реорганизовывать полицию и систему местного самоуправления. В 1887 году Ямагата способствовал изданию закона о поддержании порядка. В октябре 1888-го путешествовал по Европе и Америке, изучая системы местного самоуправления. Первый кабинет Ямагаты был сформирован в декабре 1890-го, когда он был выдвинут на пост генерала армии. Кроме того, Ямагата обеспечил написание и издание в 1890 году «Императорского предписания по образованию». В 1892 году он присоединился ко второму кабинету Ито в качестве министра юстиции, но уже в марте 1893 года был назначен президентом Тайного совета.

Во время Китайско-японской войны Ямагата принял командование 1-й армией и в марте 1895 года вновь стал военным министром. Представлял Японию на коронации российского императора в 1896 году и в июне заключил договоренность с российским министром иностранных дел Лобановым, по которой обе конкурирующие державы получали равные права и привилегии в Корее. В 1898 году ему было пожаловано звание фельдмаршала, и он стал членом Гэнсюйфу (коллегии фельдмаршалов и адмиралов флота). В ноябре 1898 года Ямагата сформировал второй свой правительственный кабинет. В 1900 году Ямагата расширил полномочия Тайного совета, издал полицейские законы о поддержании порядка (чиан кейсацу хо) для подавления рабочих и крестьянских движений и добился того, чтобы на посты военных и военно-морских министров назначали только действующих офицеров двух наивысших рангов. Весь 1901 год и начало 1902-го помогал премьер-министру Кацуре Таро создавать англо-японский союз. В июле 1903-го стал членом Тайного совета. Годом позже сменил Ояму Ивао, ставшего командиром военых сил в Маньчжурии, на посту главы штаба армии, и пребывал на нем в течение всей Русско-японской войны. Его считают основателем современной японской армии. Ямагата обладал огромной личной властью как в армии, так и в министерстве внутренних дел. Он слепо верил в принципы императорской власти и в чиновничью иерархию и очень неохотно делал какие-либо уступки партийным политикам.

Граф Мацуката Масаеси родился в 1835 году в семье самурая низшего ранга из Сацума. Он участвовал в кампаниях против Токугавы и в 1868 году вошел в новое правительство, в котором занимал различные должности как в министерстве внутренних дел, так и в финансовых делах. В 1878 году побывал в нескольких европейских странах. В 1880-м был назначен министром внутренних дел, в 1881-м стал министром финансов и оставался на этой должности до 1892 года. Ему удалось восстановить и упрочить финансовое положение режима; в 1882 году он основал Банк Японии. Первый кабинет Мацукаты был сформирован в 1891 году. В 1896-м он снова стал премьер-министром и провел денежную реформу вслед за завершением Китайско-японской войны. В 1898 году во второй раз стал министром финансов, теперь уже во втором кабинете Ямагаты. В июле 1903-го был принят в Тайный совет. Мацукату считали финансовым гением; во время Русско-японской войны он помогал министру финансов решать проблемы с бюджетом, вызванные войной.

Граф Иноуэ Каору тоже был из Тесю, родился он в 1836 году в семье самурая. Как и Ито, он присоединился к движению лоялистов и в 1862 году участвовал в нападении на британское представительство. В 1863 году уехал в Лондон на учебу вместе с Ито Хиробуми и другими; там пришел к убеждению, что политика «дзеи» бессмысленна. В 1864 году вместе с Ито тщетно пытались отговорить клан Тесю сражаться с силами четырех западных держав. После этого он пытался уговорить этот клан сконцентрироваться на антитокугавской политике и за свои взгляды подвергся нападению наемного убийцы. Несколько дней он находился между жизнью и смертью и, выжив, активно участвовал в кампании против Токугавы.

В 1868 году он вошел в новое правительство, где занимал много должностей в сфере финансов и международных отношений. На время покинув правительство в 1873 году ради частого бизнеса, он вернулся туда в 1875-м в качестве члена гэнроин (сената). В 1876 году помог Куроде Киетаке заключить договор Кангуа, который «открыл» Корею. В июне того же года уехал в Европу, чтобы изучать финансовую и экономическую политику. По возвращении в Японию в июле 1878 года он был назначен министром промышленности; затем, в сентябре 1879-го, стал министром внутренних дел. В 1884-м уехал послом в Корею. Будучи министром иностранных дел в первом кабинете Ито, он пытался в 1885 году через крайне прозападную политику повлиять на пересмотр договора. В 1888 году он стал министром сельского хозяйства и коммерции в кабинете Куроды; затем, в 1892 году, — министром внутренних дел во втором кабинете Ито. Во время Китайско-японской войны находился в Корее, где проводил внутренние реформы. В 1898 году стал министром финансов в третьем кабинете Ито. В мае 1901-го, после падения четвертого кабинета Ито, получил от императора приказ сформировать кабинет, но это ему не удалось. Во время переговоров об англо-японском союзе он поддержал Ито в стремлении достичь соглашения с Россией. Вместе с Мацукатой помогал министру финансов во время Русско-японской войны. Его считали «старшиной японских деловых кругов», и он действовал в тесном согласии с Ито Хиробуми.

Фельдмаршал маркиз Ояма Ивао из клана Сацума родился в 1842 году в семье самурая. Был двоюродным братом Сайго Такамори, на которого был очень похож. Ояма принимал участие в битве с британским флотом, который обстрелял Кагосиму в 1863 году, и во время кампаний против Токугавы командовал артиллерией Сацумы. Войдя в новое правительство, был послан в Европу в 1870 году для наблюдения за Франко-прусской войной. По возвращении в Японию в марте 1871-го он был представлен сначала к званию полковника, а затем — генерал-майора. В 1876 году недолго был командиром гарнизона Кумамото, затем сражался в Кюсю как командир бригады во время восстания Сацумы в 1877 году и в 1878 году был представлен к званию генерал-лейтенанта и назначен заместителем главы штаба армии. После поездки в Европу в 1884 году, где изучал военные системы, он был назначен военным министром в первом кабинете Ито в 1885 году и оставался на этой должности в нескольких сменявших друг друга кабинетах. В 1891 году стал генералом армии и непродолжительное время был членом Тайного совета. В 1892 году вернулся к действительной службе и снова стал военным министром. В Китайско-японскую войну командовал 2-й армией. В 1898 году был представлен к званию фельдмаршала и вошел в Гэнсюйфу (коллегию фельдмаршалов и адмиралов). В 1899 году был назначен главой штаба армии и оставался на этом посту, пока не стал командовать Маньчжурской армией в июне 1904 года. Ивао считал себя солдатом и демонстрировал почти полное отсутствие интереса к политике.

Из этих кратких биографий можно вывести несколько общих черт:

1. Все пять гэнро принадлежали либо к клану Сацума (Мацуката и Ояма), либо Тесю (Ито, Иноуэ и Ямагата).

2. Все, кроме Ито, выходца из крестьян, имели самурайское происхождение.

3. Это были старики — их средний возраст в 1904 году был 66 лет.

4. Все они принимали участие в движении лоялистов и в кампаниях против Токугавы в последние годы сегуната.

5. Обнаружив в молодости силовое превосходство Запада — Ито и Иноуэ во время своих учебных поездок в Лондон в 1863 году, а остальные — во время обстрелов западными державами прибрежных укреплений в 1863-м и 1864 годах, они все рано поняли глупость политики дзеи.

6. Они все вошли в правительство Мэйдзи с самого начала и накопили большой административный и исполнительский опыт работы на разных уровнях бюрократии, в гражданских и/или военных делах.

7. Все неоднократно занимали министерские посты, а трое — Ито, Ямагата и Мацуката — были премьер-министрами (Ито — четыре раза, Ямагата и Мацуката по два раза каждый. Вместе с Куродой Киетакой, который умер в 1900 году, они монополизировали пост премьер-министра вплоть до 1901 года, за исключением краткого периода кабинета Окумы — Итагаки в 1898 году. 8. Они все совершали много поездок за границу, получая твердое собственное знание о Западе, и набирали, в той или иной степени, личный опыт работы с западными державами.

Высокая подготовленность и внушительное влияние высшего совещательного органа императора очевидны. Однако следует особо отметить несколько других пунктов.

Во-первых, их политический опыт, достижения как в гражданских, так и в военных делах, совместная работа на высших военных должностях и в Тайном совете, множество личных последователей, служащих в правительстве, и вдобавок взаимное доверие между ними и императором весьма способствовали в деле контроля, объединения и согласования деятельности различных элементов структуры власти, заданной конституцией Мэйдзи.

Во-вторых, не следует рассматривать гэнро как монолитную группу. Были причины для возможного и действительного разлада и даже соперничества; например, конфликт между силами Сацумы и Тесю или персональные трения среди гэнро из-за разницы в личных политических воззрениях и пристрастиях, особенно между Ито и Ямагатой. Но не следует и преувеличивать эти расхождения. Как заметил Эдвин О. Рейсчауер:

«Не скрывалось расхождение во взглядах между Ямагатой, решившим охранять то, что он считал собственными военными силами и бюрократическим аппаратом императора, от контроля бизнесменами с их узкими интересами и Ито, живым политиком, готовым идти на любые компромиссы для того, чтобы получить поддержку созданного им парламента. Но ни Ито, с его сильной поддержкой среди бюрократии, ни Ямагата, с его еще более сильной поддержкой среди военных, так же как и среди бюрократии, не пытались использовать свои силы против другого. Интересы, объединявшие их, были сильнее, чем интересы, их разделявшие. Оба были преданы одной и той же мечте — создать сильную и богатую Японию, и взгляды Ито на сильную армию и твердое руководство старейших лишь незначительно отличались от взглядов Ямагаты. Они оба предпринимали все усилия для того, чтобы продолжить то сотрудничество, которое началось во время их революционной молодости в Тесю, соглашаясь на все возможные уступки друг другу».

В конце концов, еще важнее, чем вопрос внутреннего единства группы, рассмотреть положение власти гэнро по отношению к другим элементам государственной власти. Здесь положение гэнро было далеко не постоянным. Точнее говоря, оно смещалось и в период Русско-японской войны находилось на спаде. Это станет яснее, когда мы приступим к обсуждению следующей категории советников императора, государственных министров кабинета Кацуры.

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ МИНИСТРЫ

Слова «кабинет» (найкаку), как и «гэнро», в конституции Мэйдзи вы не найдете. Кабинетная система была создана в 1885 году, за четыре года до провозглашения конституции. Эта мера была принята частично из-за того, что лидеры Мэйдзи не хотели, чтобы парламент вмешивался в реорганизацию исполнительного органа. После 1889 года кабинетная система продолжила существование, будучи описанной в статье 76 конституции как коллективный орган, состоящий из премьер-министра и девяти отраслевых министров. В этой части мы расскажем, во-первых, о предусмотренной законом функции кабинета в международной политике Японии, а во-вторых — о составляющих и свойствах кабинета Кацуры.

С одной стороны, конституция Мэйдзи постановила, что император неподвластен законам (статья 3: «Император священен и неприкосновенен»). С другой, статья 55, единственная, где прямо упоминаются государственные министры, утверждает: «Государственные министры дают императору советы, за которые несут полную ответственность. Все законы, императорские указы и любые императорские предписания, относящиеся к делам государственной важности, требуют подписи государственного министра». Это означает, что воля императора во внешней политике может выполняться только с одобрения государственного министра.

На самом же деле власть кабинета в советах трону была не столь широкой и не столь полной, как можно предположить, основываясь на статье 55. Можно выделить три основных фактора, ослаблявших силу кабинета.

Во-первых, как мы уже отмечали, кабинет был всего лишь одним из нескольких совещательных органов императора. Он разделял совещательную власть с гэнро, тайным советом и военными. Во-вторых, как мы увидим позже, доктрина о независимости высшего военного командования выводила вопросы военного характера из-под власти кабинета. Более того, внутри кабинета эта доктрина о независимости высшего военного командования привела к созданию «двойного кабинета». Статья 7 императорского Указа о создании кабинета (найкаку кансей) от 24 декабря 1889 года гласит:

«За исключением тех предметов, которые будут доверены кабинету [на обсуждение] императорским указом, вопросы касательно военных тайн (гунки) или военного командования (гунрей), о которых было должено напрямую императору, должны быть доложены премьер-министру военным и военно-морским министрами».

Эти строки не распространяли напрямую на военного и военно-морского министров «право прямого доступа к императору» (дзяку дзосо), которое изначально имели только главы обоих штабов. Но оно использовалось военными в качестве обоснования сложившейся практики, по которой право прямого доступа имели министры и главы штабов обоих видов войск. Это привело к ситуации, когда военные вопросы, о которых премьер-министру докладывали министры видов войск, оставались вообще неизвестными остальным членам кабинета. Хуже того, поскольку о многих военных вопросах министры видов войск докладывали сперва лично императору, то, пока они доходили до премьер-министра, они часто превращались в свершившийся факт, изменить который премьер-министру было уже не под силу, даже в случае, если это сильно вредило положению кабинета в таких областях, как, например, планирование национальной обороны. Проблема становилась все серьезнее, поскольку точная характеристика военных вопросов, подпадающих под указ, сформулирована не была, как и в случае с «высшим военным командованием». На практике все решало соотношение политических сил в той или иной ситуации. В общем, в кабинете министры обоих видов войск играли двойную роль: они были отраслевыми министрами, как и остальные гражданские министры, но они же были членами высшего военного командования.

Эта ситуация еще более усугубилась, когда в 1900 году, при втором кабинете Ямагаты, было установлено правило, что только генералы или генерал-лейтенанты действительной службы могут быть назначены на пост военного министра и только адмиралы или вице-адмиралы — на пост военно-морского министра. Это требование не только устраняло возможность занятия должности министра вида войск гражданским лицом, но и ставило премьер-министра и его кабинет в зависимость от армии и военно-морского флота. Если армия и флот не предоставят офицера соответствующего звания, премьер-министр не может сформировать кабинет; и даже если кабинет сформирован, его можно развалить, отправив в отставку одного из министров видов войск.

В-третьих, несмотря на мнения и пожелания либеральных толкователей конституции Мэйдзи, принцип коллективной ответственности кабинета так и не был воплощен. Вместо этого министры кабинета несли личную ответственность перед императором, и у премьер-министра не было четкой власти, чтобы контролировать их. При этом общепризнанным был тот факт, что решения кабинета требовали единодушия; следовательно, один или несколько министров могли вызвать крах кабинета, отказавшись признавать общее решение.

КАБИНЕТ МИНИСТРОВ И ПАРЛАМЕНТ

Как мы говорили ранее, по конституции Мэйдзи парламент не имел полномочий непосредственно участвовать в заключении договоров и объявлении войны. Так как же мог парламент осуществлять контроль над государственными министрами, чьей обязанностью было давать императору советы по ведению внешней политики?

Согласно статье 10 конституции, они, несомненно, были подотчетны в первую очередь императору, который имел единоличное право как назначать их, так и отправлять в отставку[3].

Мнения юристов о характере ответственности кабинета министров перед парламентом различались. Однако, какой бы эта ответственность ни была, она в любом случае была косвенной и политической, но не юридической. Ито Хиробуми отмечал:

«Право назначения и отставки государственных министров, входящее, по конституции, в сферу исключительных полномочий императора, есть лишь закономерное следствие того, что парламенту отказано в полномочии принимать постановления касательно ответственности министров. Но парламент может ставить перед министрами вопросы и требовать от них открытых ответов перед общественностью и может также обращаться к монарху, высказывая свое мнение. Более того, хотя император сохраняет за собой, по конституции, право назначения министров по своему усмотрению, при назначении следует также принимать во внимание и общественное мнение. Это можно рассматривать как косвенный метод контролирования ответственности министров… Министры напрямую ответственны перед императором и косвенно перед народом».

Таким образом, для того чтобы контролировать государственных министров, парламент мог прибегнуть лишь к косвенным мерам, таким, как парламентские запросы, проведение резолюций, петиции к трону и протесты правительству. Фактически даже это косвенное влияние сводилось на нет благодаря тому, что кабинет министров был лишь одним из императорских совещательных органов, тогда как другие совещательные органы находились вообще за пределами сферы влияния парламента. Таким образом, по конституции парламенту была дана весьма небольшая власть над государственными министрами.

В конечном счете влияние парламента на государственных министров, а следовательно, и на формирование внешней политики Японии зависело от сравнительного политического веса парламента по отношению к другим органам государства. Мы вернемся к основной проблеме парламента военного времени и политических партий позже в этой главе. Теперь рассмотрим состав и особенности первого кабинета Кацуры.

ПЕРВЫЙ КАБИНЕТ КАЦУРЫ

2 мая 1901 года премьер-министр Ито Хиробуми, которому не удалось сохранить среди членов своего кабинета единство по вопросу о бюджетной политике, подал императору прошение об отставке. Чтобы найти ему преемника, гэнро пришлось провести более десяти совещаний, прежде чем 2 июня, ровно месяц спустя, был сформирован первый кабинет Кацуры. Роспуск четвертого кабинета Ито и нежелание и неспособность советников удачно сформировать кабинет ясно показали, что стареющие гэнро не могли уже осуществлять сложное манипулирование политическими партиями, необходимое для решения все более усугубляющихся финансовых проблем государства.

В более широкой исторической перспективе это событие означало конец одной эпохи в японской политической истории и начало другой. То, что произошло за этот месяц, имело далеко идущие последствия для японской внутренней политики и, как мы увидим в главе 3, значительно повлияло на внешнюю политику Японии в последующие неспокойные годы.

С 1885 года гэнро практически монополизировали должность премьер-министра, но начиная с первого кабинета Кацуры и далее ни один из гэнро не смог снова занять этот пост. Вместо этого они отошли на политические задворки и оттуда пытались, все с большим трудом, продолжать контролировать своих политических протеже и других представителей второго поколения политической элиты, перенявших у них пальму первенства. Пока гэнро держали власть в своих руках, без их официального или молчаливого согласия невозможно было сформировать кабинет правительства или сформулировать и выполнить важные внешне— и внутриполитические решения. Однако в конце концов второе поколение политических лидеров стало скорее использовать престиж и власть гэнро для своей выгоды, нежели продолжало оставаться исполнительными и безропотными последователями старейшин. Период первого кабинета Кацуры, при котором разразилась Русско-японская война, явно знаменовал начало перехода власти от гэнро к их ставленникам.

Обеспокоенность гэнро подрывом их влияния на государственные дела и возможностями нового поколения политиков, которому они доверили бразды правления, проявилась в особом соглашении между гэнро и первым кабинетом Кацуры касательно ведения внешней политики. Соглашение ставило условие, согласно которому важные внешнеполитические решения должны вырабатываться на совете гэнро, где, помимо гэнро, должны присутствовать различные государственные министры. Особо важные вопросы должны передаваться на императорский совет с участием соответствующих государственных министров, равно как и гэнро, в присутствии императора.

Кто же составлял это второе поколение политической элиты, которое работало в первом кабинете Кацуры во время войны с Россией? Вот краткие биографии десяти членов кабинета.

Граф Кацура Таро, премьер-министр и генерал армии, родился в 1847 году в самурайском роде Тесю. В юности присоединился к движению лоялистов и участвовал в кампаниях против Токугавы. В 1870 году Кацура уехал в Германию изучать немецкую военную систему и в 1874-м, через год после возвращения, был произведен в чин капитана. С 1875-го по 1878 год работал в Германии в должности атташе по военным делам в дипломатическом представительстве Японии. В 1882 году был произведен в ранг полковника. В 1884 году Кацура сопровождал военного министра Ояму Ивао в поездке по Европе, предпринятой с целью ознакомления с европейскими военными системами. Был произведен в чин генерал-майора в мае 1885 года и стал заместителем военного министра в марте следующего года. В течение этих лет Кацура умело содействовал Ямагате и Ояме в различных реформах японской армии. Получив чин генерал-лейтенанта в 1890 году, во время Китайско-японской войны в Маньчжурии он был командующим армией Ямагаты. За участие в этой кампании он был возведен в благородное сословие с титулом виконта. С января 1898 года по декабрь 1900-го Кацура был военным министром кабинетов Ито, Окумы и Ямагаты. Между тем в сентябре 1898-го его повысили до звания генерала армии. В июле 1901 года, как мы видели выше, Кацура сформировал свой первый кабинет. Он был протеже Ямагаты и, как и его наставник, продемонстрировал блестящие способности как политика, так и солдата. Именно во время Русско-японской войны Кацура начал выказывать признаки независимости от Ямагаты и отвоевал для второго поколения политической элиты более твердую позицию.

Барон Ямамото Гоннохиоэ, адмирал и министр военно-морского флота, третий сын самурая из клана Сацума, родился в 1852 году. Во время кампаний против Токугавы присоединился к войскам Сацумы и участвовал в сражениях при Фусими и Тобе в 1868 году и в битве при Хакодате на следующий год. В 1868 году Ямамото поступил в военно-морское училище и в 1874-м окончил его в звании военно-морского кадета. В январе 1877 года его отправили на немецкий военный корабль изучать навигацию — так началась его служба во флоте, длившаяся более десяти лет. В 1893 году Ямамото, к тому времени уже капитан, был назначен главным секретарем министерства военно-морского флота; во время Китайско-японской войны занимал должности помощника министра ВМФ при императорском штабе, главы комитета по военно-морским делам и штабного офицера военно-морского флота при императорском штабе.

Тем временем в 1895 году его повысили до звания контр-адмирала, а в мае 1898 года до вице-адмирала. В ноябре 1898 года он был назначен министром ВМФ во втором кабинете Ямагаты и оставался на этом посту до января 1906 года, во время правления четвертого кабинета Ито и первого кабинета Кацуры. Таким образом, он всю свою жизнь был военно-морским офицером и одним из самых влиятельных лидеров военно-морской группировки Сацумы, особенно после 1902 года, когда умер гэнро из Сацумы адмирал Сайго Цугумиси. Ямамото неутомимо прилагал все усилия, чтобы сохранить и расширить интересы флота в японских военных планах. В первом кабинете Кацуры его считали «заместителем премьер-министра».

Барон Комура Ютаро, министр иностранных дел, родился в 1855 году в самурайской семье клана Оби в Киюши. В 1869 году он отправился в Нагасаки учить английский, а в 1871 году был выбран своим кланом для направления на учебу в колледж в Токио, который позже стал Токийским императорским университетом. По окончании колледжа в 1874 году он был направлен японским правительством на учебу на юридический факультет Гарвардского университета. Когда он вернулся в Японию в 1880 году, завершив обучение в Гарварде и пройдя практику в Нью-Йорке, его назначили судьей в регионе Токио — Осака. Однако в 1884 году он вошел в состав министерства иностранных дел, где в течение десяти лет его главной задачей был перевод официальной корреспонденции. В 1893 году его заметил министр иностранных дел Муцу Мунэмицу и назначил первым секретарем японского дипломатического представительства в Пекине. Будучи послом в Пекине, когда уже приближалась Китайско-японская война, он предупреждал свое правительство, что война с Китаем неизбежна, и советовал японским лидерам как можно раньше начать военные действия. Во время войны он сначала был главным управителем по гражданским делам оккупированных Японией районов Маньчжурии, а затем главой комитета по вопросам политики в министерстве иностранных дел. С октября 1895 года по июнь 1896 года Комура, прежде чем вернуться в Японию в качестве заместителя министра иностранных дел, находился в Корее.

В сентябре 1898 года Комура стал полномочным послом в США, но в апреле 1900 года его перевели в Россию. Вскоре после этого «боксерское восстание» снова привело его в Пекин, где он как полномочный посол представлял Японию на международной конференции, посвященной переговорам со двором Цинь о соглашении по урегулированию ситуации после восстания. В сентябре 1901 года Комуре было приказано вернуться в Токио, чтобы занять пост министра иностранных дел в первом кабинете Кацуры. Он вместе с Кацурой работал над заключением англо-японского союза 1902 года, в противовес русско-японскому соглашению, которое пытались подписать Ито и Иноуэ. В те годы Комура был сторонником жесткой политики по отношению к России, заранее предвидя войну, которая стала в конце концов неизбежной. Именно в таком контексте, как мы увидим в главе 3, Комура вел довоенные переговоры с Россией. Он представлял Японию на мирной конференции в Портсмуте.

В биографии Ко муры примечательны два момента. Во-первых, он не принадлежал ни к одному из феодальных кланов, откуда вышло большинство олигархов Мэйдзи. Возможно, именно это оказало большое влияние на карьеру Комуры и предопределило его политическое поведение. Как мы отмечали, пока его не приметил и не повысил Муцу, другой «внеклановый» политик Мэйдзи, Комура, казалось, был обречен на судьбу полезного, но ничем не примечательного служащего в министерстве иностранных дел. Как и многие амбициозные «внеклановые» молодые люди того времени, Комура стремился разрушить клановую олигархию в правительстве Мэйдзи, но предпочел действовать изнутри, а не атаковать олигархию извне, присоединясь к политической оппозиции. Но получилось так, что ранние устремления постепенно покинули его, и он умер в 1911 году поистине состоявшимся чиновником Мэйдзи и верным слугой императора. Комура был, тем не менее, белой вороной среди политиков Мэйдзи. Его биограф рассказывает, что в последние годы Комура видел Японию как бы окруженной мощью Запада, точно так же, как он видел свой родной слабый клан притесняемым более сильными соседними кланами.

Это подводит нас ко второму пункту. Комура придерживался намеренно жесткой внешней политики. В глазах тех, кто рассматривал Китайско-японскую войну, англо-японский союз и Русско-японскую войну как безусловные победы японской дипломатии, Комура был величайшим министром иностранных дел за всю историю Японии. Находясь в кругу властей предержащих, Комура обдуманно и осмотрительно проводил жесткую политику по отношению к континентальной Азии: биографии показывают его обширные и тесные связи с теми японскими националистами, которые занимались японской экспансией на континенте.

Возможно, лучшая оценка итогов карьеры Комуры содержится в высказывании, приписываемом Тояме Мицуру, главе японских ультранационалистов и основателю Гэниося («Общества темного океана»). Когда генерал Ноги Маресукэ, командующий японскими войсками, атаковавшими Порт-Артур во время Русско-японской войны, скончался следом за императором Мэйдзи, Тояма сказал: «Его императорское величество, должно быть, доволен, поскольку его сопровождают Комура впереди и Ноги позади».

Военный министр, генерал-лейтенант Тэраути Масатакэ родился в 1852 году в самурайском роду Тесю и позже был усыновлен дедом по материнской линии. Тэраути присоединился к силам Тесю во время кампаний против Токугавы и впоследствии стал лидером этих сил. Омура Масудзиро, инициатор создания японской армии современного образца, оценил способности Тэраути и рекомендовал его для обучения в военном училище в Осаке. В 1871 году Тэраути было присвоено звание лейтенанта. Во время восстания Сацумы он был капитаном в полку Императорской гвардии и участвовал в самой решающей битве этой кампании — битве при Тахаразаке, в которой он был серьезно ранен в правую руку. Тем не менее, его оставили на действительной службе. В 1883 году Тэраути был отправлен во Францию в качестве военного атташе в составе дипломатического представительства Японии, после чего занимал различные военные должности, такие, как секретарь министра армии, директор Школы военных офицеров, глава первого комитета генерального штаба армии. В 1894 году Тэраути было присвоено звание генерал-майора. Во время Китайско-японской войны он был ответственным за военные перевозки и коммуникационные линии. В 1898 году Тэраути был назначен первым генеральным инспектором военного образования. После успешной службы на посту заместителя главы генерального штаба и президента Военного колледжа Тэраути был в 1902 году назначен военным министром в первом кабинете Кацуры. Этот пост занимал Тэраути в течение десяти лет. Он был лидером военной группировки Тесю.

Министр финансов барон Сонэ Арасукэ родился в 1849 году в самурайском роду Тесю. Во время кампаний против Токугавы участвовал в нескольких битвах в Северо-Восточной Японии. С 1872 года учился во Франции; вернувшись в Японию в 1877 году, занимал широкий спектр государственных должностей. Он проводил научную работу по подготовке к созданию национального парламента. Сонэ был первым генеральным секретарем палаты представителей с 1890 года, когда был созван парламент, до 1892 года, когда он ушел в отставку, но был выдвинут кандидатом от Ямагути и прошел в парламент. Вскоре после этого был выбран вице-спикером палаты представителей. Год спустя Сонэ был назначен полномочным послом во Франции, будучи ответственным за переговоры с французскими властями о пересмотре договора. В 1898 году стал министром юстиции в третьем кабинете Ито и позже вошел во второй кабинет Ямагаты в качестве министра сельского хозяйства и торговли. В сентябре 1900 года Сонэ стал членом палаты пэров. Когда в 1901 году формировался первый кабинет Кацуры, он стал министром финансов. В 1902 году ему был присвоен титул барона за ту роль, которую он сыграл в заключении англо-японского союза. Во время Русско-японской войны его задачей было преодоление финансовых проблем военного времени.

Министр внутренних дел виконт Ёсикава Акимаса родился в 1841 году в Токусиме. Несколько лет проучившись в Америке, он в 1870 году вошел в правительство Мэйдзи и занимал различные посты в сфере промышленности и иностранных дел прежде, чем стать в 1884-м губернатором Токио. Впоследствии он был министром юстиции и министром связи в нескольких кабинетах. В июне 1901 года он стал министром связи в первом кабинете Кацуры, а в феврале 1902-го был перемещен на пост министра внутренних дел.

Министр сельского хозяйства и торговли барон Киюра Кэйго родился в 1850 году в семье буддийского священника и был впоследствии усыновлен самурайским родом в Кимамото. Он начал государственную службу в 1873 году, затем занимал различные посты в министерстве юстиции. В 1896 году Киюра стал министром юстиции во втором кабинете Мацукаты и пребывал в той же должности во втором кабинете Ямагаты. Когда в 1901 году сформировался первый кабинет Кацуры, он занимал сначала должность министра юстиции, а потом в 1903 году был перемещен на пост министра сельского хозяйства и торговли.

Министр юстиции Хатано Таканао родился в самурайском роду Кодзиро, Киюсю, в 1850 году. Поступил на государственную службу в 1874 году. Прежде чем стать в 1899 году заместителем министра юстиции, занимал должность судьи в судах разных уровней. В сентябре 1904 года Хатано был назначен министром юстиции в первом кабинете Кацуры.

Министр сообщений Оура Канетакэ родился в 1850 году в самурайской семье области Сацума под юрисдикцией боковой ветви семьи правителя Сацумы. Оура, таким образом, рассматривался как младший вассал (ba?sh?n) клана Сацумы. Начал государственную службу в 1872 году в качестве офицера полиции в Токио, впоследствии занимал различные полицейские посты в таких местах, как Токио, Осака, Симане. В 1893 году Оура был назначен губернатором префектуры Симане. При втором кабинете Ямагаты стал главой столичного полицейского управления. Во время второго кабинета Ито он оставил этот пост, но только для того, чтобы снова занять его при формировании первого кабинета Кацуры.

Министр образования Кубота Юзуру родился в 1847 году в самурайском роду из Хиого. Позже он учился в Кэе Гудзуку Фукузавы Юкичи. В 1872 году поступил на государственную службу и занимал различные должности в министерстве образования. В сентябре 1903 года был назначен министром образования в первом кабинете Кацуры.

Появление первого кабинета Кацуры положило конец цепи премьер-министров из гэнро — в первое время вообще ни один гэнро в состав кабинета не входил. По этой причине первый кабинет Кацуры иногда называют «второсортным кабинетом» (n?ryu na?kaku) или «трехдневным кабинетом» (mikka na?kaku). Он полностью состоял из нового, второго поколения политиков, у которого, в общем, было намного меньше опыта, чем у группы гэнро, во внешней и внутренней смуте Реставрации Мэйдзи[4]. В 1904 году средний возраст министров кабинета был 55 лет, а гэнро — 66. Разница в возрасте более десяти лет между двумя группами в эту бурную эпоху неизбежно обусловливала значительную разницу в характере их контактов с окружающим миром. Более того, пять из десяти членов кабинета вышли из кланов, намного меньше вовлеченных в круговорот событий периода Реставрации. Следовательно, влияние на это второе поколение Реставрации, обусловившей мысли и поведение гэнро, вовсе не было столь глубоким. Обе группы испытывали страх и боль перед перспективой столкновения слабой Японии с яростной атакой Запада, но новые, более осведомленные, лидеры находились под впечатлением превращения Японии в сильное современное государство. Иначе говоря, политики второго поколения больше верили в возможности Японии, чем гэнро, и они, таким образом, были более решительны и агрессивны в общении с внешним миром, чем осторожные гэнро. На фоне этих перемен и происходило соглашение кабинета Кацуры с гэнро касательно способа проведения внешней политики.

В делах внутренней политики лидеры второго поколения не могли, конечно, полностью игнорировать авторитет гэнро. Ведь поддержка гэнро продолжала быть условием существования любого кабинета. Но из-за постепенного смещения центра тяжести во властных взаимоотношениях за период первого кабинета Кацуры гэнро обнаружили, что им все сложнее удерживать контроль над государственными делами. В то же время в процессе постепенного перемещения власти в руки второго поколения государственных деятелей новые лидеры дали понять, что прежние формы политики будут сохранены до тех пор, пока они поддерживают новый баланс власти.

Такое несколько двойственное отношение части новых лидеров можно увидеть в составе первого кабинета Кацуры, в котором доминировали Сате. Представители домов Сацумы и Тесю не только занимали пять из десяти должностей кабинета, но, за исключением Комуры, премьер-министр Кацура и другие «неклановые» министры рассматривались как бюрократические последователи гэнро Ямагаты. Как было отмечено, в ранний период эпохи Мэйдзи для «неклановых» претендентов на политическую деятельность существовало две возможности. Первая — стать «чиновником-специалистом» (гидзюцу канре), чьи услуги были совершенно необходимы в период быстрой модернизации Японии. Вторая — присоединиться к политической оппозиции и работать над разрушением клановой олигархии посредством открытой критики правительственной политики и продвижения партийных политиков. Журналистика и юриспруденция — вот наиболее частые профессии приверженцев этого второго подхода. «Неклановые» представители первого кабинета Кацуры выбрали первый путь и успешно продвинулись по бюрократической лестнице, но в процессе этого изменились их политические взгляды. Достигнув высшей должности — министра кабинета, они отождествлялись скорее с олигархическим правительством, чем с силами, стремящимися разрушить эту политическую структуру. В результате они оказались больше заинтересованы в расширении сферы собственного влияния в рамках существующей олигархической системы. В этом смысле первый кабинет Кацуры, где не было ни единого члена какой-либо партии, был реакцией против движения к партийному правительству.

Сначала с первым кабинетом Кацуры мало считались. Некоторые люди, приглашенные Кацурой, отказались войти в кабинет, да и те, кто вошел, сделали это весьма неохотно. Единственным исключением был министр иностранных дел Комура, который игнорировал предостережения и советы друзей, не желавших, чтобы его репутация была запятнана связью с кабинетом, который, как им казалось, не просуществует и трех месяцев. Комура вошел в состав кабинета с особой целью, полностью разделяемой Кацурой. Говорят, что он ответил своим советчикам, что он один будет нести ответственность за решение маньчжурского вопроса после боксерского восстания и что трех месяцев будет вполне достаточно, чтобы заключить англо-японский союз, подорвав экспансию России в Маньчжурии.

Несмотря на первоначальную непопулярность первого кабинета Кацуры, авторитет его постепенно рос. Успешное заключение англо-японского союза в январе 1902 года значительно изменило имидж кабинета. Умело применяя как жесткие, так и мягкие методы, кабинету удалось выдержать бурю парламентских заседаний и провести бюджет. При необходимости он опирался на поддержку и руководство Ямагаты и на дружественную палату пэров. Имея дело с Сэйюкай, ведущей партией парламента, Кацура использовал влияние ее лидера, Ито Хиробуми, до тех пор, пока тот мог управлять партией на благо правительства; когда же многие члены партии начали возражать против власти Ито в Сэйюкай, Кацура устроил так, чтобы император назначил Ито в июле 1903 года председателем Тайного совета. После этого взаимоотношения кабинета Кацуры и Сэйюкай намного улучшились благодаря прямому контакту с новым руководством партии, разделявшим основные устремления политической элиты второго поколения.

АРМИЯ

В постановлениях конституции Мэйдзи о военном командовании (гунрэй) и военном управлении (гунсэй) (статьи 11 и 12[5]) было определено, что они являются исключительной прерогативой императора, в исполнение которой парламент вмешиваться не может. Более того, с установлением в 1878 году общей штабной системы доктрина независимости высшего командования (тосуйкэн но докурицу) получила признание и осуществилась на практике. Согласно этой доктрине, и армия, и флот находились под высшим командованием императора как главнокомандующего, высшее военное командование над обоими родами войск осуществлялось императором через военных советников, которые были самостоятельны и независимы от гражданских министров, дававших советы трону по главным государственным делам.

Статья 11 толковалась главным образом как утверждение этой доктрины и, таким образом, составляла важное исключение из упомянутой уже статьи 55. Статья 12, напротив, понималась в том смысле, что императорская власть над военным управлением (гунсэй) должна осуществляться через ответственных государственных министров. Однако грань между высшим командованием (гунрэй) и военным управлением (гунсэй) никогда не была четко определена, и в результате разделение их функций должно было выработаться на практике. Реальные властные взаимоотношения между военной и гражданской администрацией оказались определяющим фактором в пользу первой.

Во время Русско-японской войны императорскими военными советниками были начальники генерального штаба армии и генерального штаба военно-морского флота и военный и военно-морской министры, чья двойная роль давала им право прямого доступа к императору (яку дзе'со). Во время Русско-японской войны принцип объединенного командования под руководством начальника генерального штаба армии был отброшен и было признано равноправие начальников генеральных штабов армии и флота, лично ответственных за деятельность своих соответственных штабов и совместно ответственных за планирование и исполнение скоординированных операций. В число императорских военных советников следует также включить заместителей начальников генеральных штабов обоих родов войск, и, как мы увидим в главе 3, они играли значительную роль в процессе ориентирования политики на войну. Личности военного и военно-морского министров уже обсуждались, но важно отметить, что должность начальника генерального штаба армии последовательно занимали два гэнро: Ояма Ивао и Ямагата Аритомо.

Начальник генерального штаба флота виконт адмирал Ито Сукэюки родился в 1843 году в семье самурая клана Сацума. Побывав под британской бомбардировкой Кагосимы в 1863 году, он пришел к выбору в качестве карьеры службы во флоте. Отслужив в военно-морских силах Сацумы во время кампаний против Токугавы, он поступил на службу во флот при правительстве Мэйдзи. В 1881 году его повысили до звания вице-адмирала. Во время Китайско-японской войны он был командующим объединенным флотом Японии; за достойные награды подвиги во время войны Ито получил титул виконта. Главой генерального штаба флота он был назначен в 1895 году и оставался на этом посту около десяти лет, включая весь период Русско-японской войны. Ито был предводителем морской группировки Сацумы. Казалось, что его авторитет на флоте равен авторитету Ямагаты в армии. Ито, однако, оставался моряком и не выказывал интереса к политике. Несмотря на юридическое равноправие генеральных штабов армии и флота, Ито Сукэюки во время войны против России затмили его армейские соратники. Возможно, такому развитию событий поспособствовал и умный министр флота Ямамото.

Заместитель главы генерального штаба армии виконт генерал Кодама Гэнтаро[6] родился в 1852 году в самурайской семье клана Токуяма. После участия в кампаниях против Токугавы он пошел во вновь созданную армию Мэйдзи и несколько лет занимался подавлением восстаний, таких, как, например, восстания в Саге и Сацуме. В мае 1885 года был назначен главой первого комитета генерального штаба армии, затем, в октябре 1887 года, стал президентом Военного колледжа армии. В июне 1891 года отправился в Европу с целью ознакомления с системой военного образования. По возвращении домой в августе 1892 года был назначен заместителем министра армии и главой комитета по военным делам. Во время Китайско-японской войны Кодама был офицером штаба армии.

В августе 1895 года ему был присвоен титул барона, и в последующие годы его повысили до ранга генерал-лейтенанта. В феврале 1898 года Кодама стал генерал-губернатором Тайваня и скоро получил в титул виконта. В декабре 1900 года Кодама был назначен военным министром в четвертом кабинете Ито и остался на этом посту, когда формировался первый кабинет Кацуры. Позже он занимал посты министра образования и министра внутренних дел.

В октябре 1903 года, когда тучи войны собирались над Маньчжурией, Кодама, несмотря на очевидное понижение в чине, занял пост заместителя начальника генерального штаба армии, освободившийся по причине внезапной смерти предшественника. В июне 1904 года его повысили до звания генерала армии. Кодама играл важную роль в ориентировании японской политики на войну с Россией. Он оставил пост заместителя начальника штаба в июне 1904-го, чтобы стать начальником штаба маньчжурских войск под командованием Оямы Ивао. Как мы увидим позже, он способствовал координации гражданских и военных политических лидеров в вопросе окончания войны[7].

Заместитель начальника генерального штаба флота вице-адмирал Идзуин Горо родился в 1852 году в семье самурая клана Сацума. После участия в различных битвах кампании против Токугавы он поступил в 1871 году в Военно-морскую академию, а в 1883 году окончил Британскую военно-морскую академию. Во время Китайско-японской войны Идзуин Горо был офицером штаба военно-морского флота, после войны получил звание контр-адмирала и был назначен заместителем главы генерального штаба военно-морского флота. В течение нескольких лет он занимал должность командующего японским постоянным флотом до повторного назначения в 1902 году на пост заместителя главы штаба, который занимал до ноября 1906 года. Как мы увидим позже, во время предвоенных переговоров с Россией он присутствовал на некоторых советах гэнро и императорских советах, на которых было принято решение о войне.

Существовали еще два государственных органа, чьим долгом, по крайней мере теоретически, было давать советы императору по важным военным делам: Гэнсюйфу (Совет фельдмаршалов и адмиралов флота) и Гундзи Сангиин (Высший военный совет). Однако во время Русско-японской войны они практически не имели никакого влияния.

Когда разразилась Русско-японская война, был создан Дайхоней (императорский штаб), как и во время Китайско-японской войны. Однако этот императорский штаб, в отличие от своего предшественника, не служил для принятия серьезных решений. Скорее он стал местом, где штабные офицеры обоих видов войск формально отчитывались перед императором строго по вопросам, касающимся военных операций. Совет гэнро, обычно сопровождаемый императорским советом, собирался в течение всей войны как высший орган по формированию решений по военным вопросам и вопросам внешней политики[8].

ТАЙНЫЙ СОВЕТ

Конституция Мэйдзи не предусматривала процедуры ратификации договоров. Однако, согласно статье 56 Конституции, которая в общих чертах определяет обязанности Тайного совета, и согласно императорскому указу об организации совета, международные договоры, до подписания их императором, обычно представлялись на рассмотрение Тайного совета[9].

Тайные советники назначались императором пожизненно по рекомендации премьер-министра. Они не были ответственны перед парламентом. Министрам государства, по долгу службы, было предписано заседать в Тайном совете, и они имели право голоса на пленарных заседаниях, которые требовали присутствия более чем десяти советников и, как правило, проводились в присутствии императора. Рекомендации Тайного совета принимались большинством голосов[10].

В случае возникновения серьезных разногласий между Тайным советом и кабинетом министров Тайный совет имел право на вмешательство в дела кабинета по ведению внешней политики. Некоторые наглядные примеры этого происходили в 1920-х и 1930-х годах.

Во время ратификации Портсмутского мирного договора в октябре 1905 года между Тайным советом и кабинетом министров не было серьезных расхождений. Если среди отдельных советников и возникло некоторое недовольство договором, оно, конечно, не могло повлиять на мнение совета в целом. При более пристальном взгляде на состав Тайного совета во время Портсмутского мира ясно, что было бы невероятно, если бы Тайный совет всерьез воспротивился заключению договора, который поддержали гэнро, государственные министры и военные лидеры.

Во время подписания договора присутствовало двадцать семь советников, включая председателя, Ито Хиробуми, и заместителя председателя. Также присутствовали трое гэнро (Ито, Ямагата, Мацуката). Клановое происхождение советников было следующим:

Сацума

8

Овари

1

Тёсю

7

Баншу (Ако)

1

[Сатё]

[15]

Мита

1

Тоса

4

Токусима

1

Двор

2

Нагасаки

1

Хизэн

1

Все они были высокопоставленными чиновниками, и некоторые занимали военные должности. Они были или представителями кланов, или «чиновниками-специалистами»[11].

ИМПЕРАТОРСКОЕ СОВЕЩАНИЕ И ОЛИГАРХИ

Мы уже составили представление о тех должностных лицах, чьей обязанностью, согласно конституции Мэйдзи, было принятие решений по вопросам внешней политики. В общей сложности это пятьдесят политических деятелей разной степени влияния. Некоторые играли продолжительную и жизненно важную роль в политическом процессе, другие, как, например, члены Высшего военного совета, находились на периферии или, как члены Тайного совета, не являющиеся гэнро, проявили себя лишь на узком политическом поприще.

В любом правительстве трудно точно определить, кто именно формирует политику. Однако в нашем исследовании мы осмелились бы предположить, что те, кто присутствовал на императорских советах, и были творцами внешней политики в олигархической структуре, основанной на конституции Мэйдзи. Как мы увидели, первый кабинет Кацуры сошелся во мнениях, что важные вопросы внешней политики должны обсуждаться и решаться на совете гэнро и/или на императорском совете — источники показывают, что кабинет твердо придерживался этого соглашения. Действительно, императорские советы во многих случаях проводились просто для того, чтобы получить санкцию императора на решения, уже достигнутые на советах гэнро.

Предположение о том, что присутствовавшие на императорских советах составляли формирующую политику олигархию, не исключает никого из реальных творцов политики, так как на императорских советах присутствовали все те, кто был на соответствующем совете гэнро.

Во время Русско-японской войны проводились четыре главных императорских совета, каждый вслед за советом гэнро, где и принимались реальные политические решения: 23 июня 1903 года, когда Япония решила начать переговоры с Россией; 12 января 1904 года, когда японское правительство постановило послать еще один, последний пакет предложений; 4 февраля 1904 года, когда было принято решение о начале войны; и 28 августа 1905 года, когда олигархи приняли последнее предписание, приказывающее полномочному представителю Комуре принять условия мира без контрибуций.

Вот перечень тех, кто формировал внешнюю политику:

Имя

Положение

Место рождения

Возраст

Мицухито

Император

Двор

52

Ито Хиробуми

Гэнро; председатель Тайного совета

Тёсю

63

Ямагата Аритомо

Гэнро; начальник генерального штаба армии

Тёсю

66

Мацуката Масаёси

Гэнро

Сацума

69

Иноуэ Каору

Гэнро

Тёсю

68

Ояма Ивао

Гэнро; начальник генерального штаба армии; командующий войсками Маньчжурии

Сацума

62

Кацура Таро

Премьер-министр

Тёсю

56

Ямамото Гонохиоэ

Военно-морской министр

Сацума

52

Комура Ютаро

Министр иностранных дел

Оби

49

Тэраута Масатакэ

Военный министр

Тёсю

52

Сонэ Арасукэ

Министр финансов

Тёсю

55

Ито Сукэюки

Начальник генерального штаба флота

Сацума

61

Колама Гэитаро

Заместитель начальника генерального штаба армии; начальник штаба маньчжурских войск

Токуяма

52

Идзуин Горо

Заместитель начальника генерального штаба флота

Сацума

52

Во время Русско-японской войны эта олигархия, формировавшая внешнюю политику, имела тенденции и к объединению, и к размежеванию. Это была небольшая группа из четырнадцати человек, средний возраст которых в 1904 году составлял 58 лет. Одиннадцать из них, включая пять гэнро, были выходцами из двух западных кланов, доминировавших на политической сцене весь период Мэйдзи. У них был сходный жизненный опыт в ведении внутри— и внешнеполитических дел в те годы молниеносных перемен, и они разделяли сходные устремления построить как можно быстрее богатую страну с сильной армией. Основное единство поддерживалось среди них общим сознанием национального кризиса.

И все же существовали признаки потенциальной разобщенности. Олигархия не была монолитным блоком, она состояла из нескольких частей, объединенных верхушкой гэнро. Сама группа гэнро состояла из пяти волевых людей с собственной сферой интересов и политических предпочтений. Более того, между гэнро и более молодыми лидерами олигархии, несмотря на сходство жизненного опыта и общее происхождение, была заметна пропасть, разделяющая эти поколения.

Лидеры второго поколения являли больше внутренних расхождений, чем гэнро. Положение гэнро во власти находилось в процессе перехода, а точнее говоря — в процессе упадка, и политическое преимущество переходило ко второму поколению. Из-за того что группа гэнро была фактически единственным объединяющим фактором в этой сложной системе императорских советников, все большее ослабевание контроля гэнро означало растущий повод для соперничества среди различных групп, например между гражданскими и военными или армией и флотом.

Также следует отметить особую роль, которую, постепенно претерпевая внутреннюю трансформацию, играли парламент и политические партии в этой олигархической системе. Парламент не мог повлиять на назначение и отставку творцов внешней политики, и ко времени Русско-японской войны ни один член партии как таковой не был включен в число олигархов. Должны ли мы тогда полностью исключить парламент и политические партии из общей картины?

Традиционный взгляд на японский парламент военного времени придерживается мнения, что в восторженной атмосфере патриотизма, сопровождавшей начало войны, парламент сразу же прекращает всякую оппозиционную правительству деятельность и собирается только затем, чтобы утверждать любые предложенные правительством расходные счета. Но это слишком поверхностный взгляд — по крайней мере, в случае с Русско-японской войной. Позднее мы увидим, как политические партии воспользовались отличной возможностью, предоставленной войной, чтобы продвинуть собственные политические интересы. Здесь достаточно сказать, что внутреннее противоборство политических партий и правительства длилось на протяжении всей войны. Эти интриги и постоянное маневрирование имели по крайней мере два следствия. Во-первых, они способствовали дальнейшему ослаблению контроля гэнро над лидерами второго поколения. Во-вторых, политическим партиям совершенно не удалось наладить столь необходимые, особенно на последних этапах войны, политические связи, чтобы предотвратить увеличение пропасти между олигархией и народом. Вместе с олигархами, которые ввиду направления и природы своей политической власти ничуть не заботились о чаяниях народа, политические партии способствовали созданию опасной ситуации, в которой, как мы рассмотрим в следующих главах, у тех, кого мы называем «политическими деятелями», — полностью невежественных шовинистических групп и личностей — оказались развязаны руки для того, чтобы, воспользовавшись ситуацией, провоцировать массы.

Итак, японская олигархическая структура, занимающаяся формированием и проведением внешней политики в период Русско-японской войны, являлась группой из многих составляющих. Она находилась под ослабевающим контролем гэнро и имела противоречивые тенденции к объединению и размежеванию. Эта исключительная группа не была избавлена от постепенного вмешательства политических партий, вмешательства, которое, в свою очередь, ускорило темп внутренней трансформации власти. Пребывая в твердом убеждении, что они обладают монополией на мудрость в деле ведения внешней политики, олигархи действовали как советники трона, от которого получали политическую власть и легитимность.

Глава 2. РАСКОЛ ВО ВЗГЛЯДАХ НА МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Выдающийся исследователь международных отношений Киесава Киеси писал в 1942 году:

«Что поражает исследователя истории японской дипломатии… так это то, что общественное мнение в Японии всегда требовало жесткой внешней политики, в то время как политика правительства была очень осторожной. За девяносто лет дипломатических отношений между Японией и окружающим миром с конца эпохи Токугавы я не могу назвать ни одного кабинета, который не подвергался бы нападкам общественности за слабость дипломатии; разве что, может быть, за исключением первого и второго кабинета Коноэ. Никто не будет отрицать, что Муцу Мунэмицу и Комура [Ютаро] были самым талантливыми министрами иностранных дел за всю историю японской дипломатии. Однако если посмотреть внимательно, то мы увидим, что никто из министров иностранных дел не подвергался такой жестокой общественной критике, как эти двое. Наградой за дипломатию Муцу в Китайско-японскую войну был вотум недоверия палаты представителей. Дипломатия Комуры в войну против России вызвала самый сильный мятеж в Токио за всю историю. В сфере иностранных дел сотрудничество японского народа с правительством всегда начиналось с развязыванием войны и заканчивалось с ее завершением. Дипломатия считалась синонимом слабости и вызывала гнев общественности…Со времен Токугавы в общественном сознании японцев осталось представление, что внешнеполитических целей можно достичь, только если правительство займет жесткую позицию, и что отсутствие дипломатических успехов может быть вызвано только неспособностью правительства такую позицию занять. По каким бы то ни было причинам нельзя отрицать, что приверженность жесткой внешней политике всегда была основной установкой общественного мнения. Общественное мнение по природе своей безответственно и эмоционально. Размышляя о нашей международной политике, нельзя забывать об этой особенности национального менталитета. Примечательной особенностью этого чувства является постоянное желание экспансии… и наш прошлый опыт подсказывает нам, что только сильный кабинет может преуспеть в том, чтобы контролировать это общественное мнение и руководить им и его требованиями к жесткой внешней политике».

Можно поспорить о том, всегда ли политика японского правительства была осторожной. Однако взгляды Киосавы о том, что общественное мнение Японии всегда требовало более жесткой внешней политики, чем та, которую проводило правительство, разделяют многие исследователи современной истории Японии[12]. Общественное мнение периода Русско-японской войны не было исключением из этого правила. На самом деле, этот период представляет собой типичный пример конфликта между жестким общественным мнением и осторожной государственной политикой.

Целью этой главы является вкратце проследить историю расхождения мнений между властями предержащими и общественностью в отношении внешней политики и изучить типы личностей, которые создавали общественное мнение во время Русско-японской войны.

С самого начала следует пояснить две вещи. Во-первых, разница со взглядах между властителями-олигархами и лидерами общественного мнения в основном определялась тем, что вторые не несли ответственности и не имели опыта в делах государственного управления. В той или иной степени это расхождение наблюдается во всех странах. Однако в эпоху Мэйдзи монополия на принятие государственных решений была рано захвачена олигархами. Как в структуре управления, так и на практике оставалось очень мало каналов, через которые правительство делилось бы ответственностью и опытом в сфере международных сношений с кем-либо еще, и между власть имущими и людьми, не входящими в правительство, почти не происходило конструктивного обмена мнениями по поводу внешней политики[13]. Иными словами, для уменьшения этой разницы во взглядах не было сделано почти ничего с тех пор, как она появилась вместе с режимом Мэйдзи.

Во-вторых, лидеры сторонников жесткой международной политики в эпоху Мэйдзи со временем изменяли свои требования к верховному правительству на менее срочные или радикальные. То ли в рамках политической тактики ослабления правительства и введения его в замешательство, то ли из идеологических убеждений либералы, партийные политики и пылкие националисты в один голос требовали, чтобы правительство заняло жесткую позицию в международных отношениях. Однако политическая история эпохи Мэйдзи, особенно после провозглашения конституции, показывает постепенное смещение в рядах антиолигархических сил. Те, кто оказывался ближе к политической власти (как в масштабе всей страны, так и внутри политических партий), начинали проявлять большую степень понимания олигархии и ее политики. Следовательно, получалось так, что большинство ярых сторонников жесткой международной политики стали составлять журналисты, интеллектуалы (включая некоторых университетских профессоров), не особенно успешные партийные политики и, что важнее всего, члены националистических обществ. В данном исследовании мы будем обобщенно называть этих лиц «политическими деятелями».

В эпоху Мэйдзи требования и намерения тех, кого беспокоила судьба страны, были связаны с борьбой Японии за сохранение национальной независимости в мире, где главенствовали западные державы. Все политические лидеры, как входящие, так и не входящие в правительство, соглашались с тем, что для достижения этой цели и получения равноправных отношений с Западом Япония должна активно проводить политику «фукоку кьехэй» (обогащения страны и укрепления армии). Короче говоря, разница во взглядах различных группировок политических лидеров эпохи Мэйдзи заключалась только в методах и сроках, а не в конечных целях[14]. И те, кто отвечал за политику страны, и те, кто ее критиковал, выдвигали один и тот же лозунг и одну и ту же цель, «фукоку кьехэй», несмотря на существовавшее между ними расхождение во взглядах. Это относилось как к внутренней, так и к внешней политике. Облеченные властью осознали, что до достижения цели необходимо пройти несколько этапов. Они быстро поняли, как важно дождаться подходящего момента для каждого последующего шага.

Критики правительства не смогли понять этого различия между лозунгом и программой или намеренно отказались сделать это из-за своей политической позиции или просто невежества. В любом случае, их противодействие правительственной политике в области внешних сношений Японии по большей части проистекало из постоянного недостатка непосредственного опыта и чувства ответственности за государственные дела. Следовательно, они не понимали постепенности процесса и вместо этого требовали, чтобы Япония одним махом достигла конечной цели. Их крик о жесткой внешней политике и нападки на «трусость» правительства имели легитимный вид, поскольку безопасное и равноправное среди мировых держав положение было заявленной национальной целью Японии Мэйдзи.

Первым проявлением этого конфликта мнений можно назвать реакцию политически сознательной общественности на императорское воззвание к открытию международных отношений 1 января 1868 года, в котором объявлялись принципы, на которых новый режим будет строить свою внешнюю политику. В воззвании утверждалось:

«Отношения с иностранными государствами чрезвычайно важны, поэтому императора долго беспокоило его [sic] установление. Неверная политика, проводимая правительством сегуна, породила неправильное общественное мнение по этому вопросу, что привело к сегодняшнему замешательству. Теперь же изменившиеся условия в стране требуют от нас отказаться от затворнической политики, поэтому мы заявляем, что отныне открываются международные отношения на основе международного законодательства, и как правительство, так и его подчиненные должны объединить свои усилия для выполнения Нашей Воли».

Это воззвание, очевидно, шокировало многих, кто не думал, что новое правительство настолько резко изменит старые порядки. Они ожидали, что новое правительство, чьи лидеры воевали с режимом Токугавы под лозунгом «Сонно дзеи» («чтить императора и изгнать варваров»), с усиленным жаром будет продолжать ту же политику. Твердые фанатики «Сонно дзеи» чувствовали себя преданными новым режимом. Некоторые из них начали нападать на иностранные представительства в Японии, выражая таким образом свое возмущение той политикой, которой так внезапно решило придерживаться новое правительство.

Воззвав к отказу от изоляции в сфере внешней политики, лидеры нового режима нисколько не намеревались объявлять о рассвете новой эры интернационализма в Японии; скорее, это было тактическое отступление. В то же время путем продуманного искажения исторических фактов лидеры возложили вину за последние трудности Японии в общении с иностранными державами на правительство Токугавы. Опыт последних дней эпохи Токугавы и рост знаний о Западе убедили новых лидеров в невозможности продолжать политику изоляции, в том, что для того, чтобы стать единым сильным государством, их стране необходима срочная вестернизация. Даже во время кампании против режима Токугавы они решили, что политика «дзеи» должна быть сменена и ее проведение следует отложить до тех пор, пока Япония не станет достаточно сильна. Политика «дзеи» стала простым лозунгом, используемым ими, чтобы поднять народ против режима Токугавы, который они же обвиняли в беспрекословном подчинении западным варварам. Декларация нового правительства о новых принципах международных отношений, следовательно, была не чем иным, как провозглашением решения, к которому его лидеры пришли в последние дни эпохи Токугавы. Таким образом, в первые дни эпохи Мэйдзи был установлен прецедент осторожной и реалистической внешней политики, невзирая на требования жесткой, нереальной и зачастую шовинистической политики от той части общественности, которая обладала политическим сознанием, но не имела достаточной информации.

«Сейкан-рон» («спор о победе над Кореей») 1873 года еще больше увеличил это расхождение. Нет смысла сейчас углубляться в подробности этого значительного эпизода[15], но можно отметить тот факт, что споры в кругах власти Японии шли не вокруг конечной цели. Желание экспансии Японии на Корейский полуостров разделяли и те, кто требовал немедленной экспедиции в Корею, и те, кто возражал против нее. Следовательно, спор шел о том, как и когда воплотить эту политику экспансии в Корею. «Фракция внутренних реформ», которая считала, что внутренняя консолидация и модернизация важнее, чем заморские предприятия, выиграла. Убеждения победителей поддерживали новое знание и впечатления от Запада, откуда только что вернулись главные члены группировки. Как свидетельствует часто цитируемое мнение Окубо Тосимичи, «фракция внутренних реформ» реалистично оценивала международное положение Японии и ожидала, что страны, имеющие в Корее свои глубокие интересы, протестами и собственной интервенцией не дадут Японии вторгнуться в этот регион. В долгосрочной перспективе они просчитывали, какое воздействие окажет на Японию такая реакция мировых держав и сколько будет стоить стране такая экспедиция. Победители взывали к рациональности и реализму, основанным на спокойном рассмотрении ситуации в Японии, как внутренне-, так и внешнеполитической. Проигравшие же в избытке эмоций не смогли посмотреть на дело столь широко. В общем, это «великое разногласие» во властных кругах новой Японии привело к еще более сильной концентрации правящей власти в руках олигархии Сате, которая практически монополизировала ответственные посты в исполнительной власти государства. Таким образом, раскол мнений в области международной политики между реалистичными и осторожными олигархами и их политическими оппонентами полностью оформился.

Восстание Сацумы в 1877 году подтвердило тщетность попыток вооруженного сопротивления новому режиму. Некоторые из тех, кого спор о Корее сделал диссидентами, теперь начали переносить свое противостояние с олигархами на политическую арену. Подробности о «Дзию Минкэн Ундо» («Народном движении за политические права») мы здесь не рассматриваем. Однако следует отметить, что с самого начала Движение за политические права имело сильный националистический характер. Не избавленное еще полностью от веры в политический либерализм, движение все же отдавало предпочтение построению сильного государства на основе обеспечения более широкого участия в политике на принципах индивидуализма и свободы. Сильный национализм был базой идеологии лидеров движения. Они заявляли, что культивация политической сознательности масс и стимуляция их участия в политической деятельности необходимы для построения действительно объединенной и сильной страны. С самого начала движение стремилось уравнять «минкэн» (политические права народа) и «коккэн» (национальная власть)[16].

Янсен подводит итог: «Политические партии были, наверное, странным плодом шовинистической неудовлетворенности самураев… Чтобы получить поддержку народа, любая партия должна была критиковать правительство за его мягкую внешнюю политику. Шовинизм был необходимой предпосылкой политического успеха».

Ока Ёситакэ утверждает, что толкователи идеологии «Дзию Минкэн Ундо» смотрели на международное положение исключительно с позиций политики силы («дзакуники кесоку») — «сильный пожирает слабого», и считали, что Азия может пасть жертвой западного империализма. В этом плане их взгляды не очень расходились с воззрениями правящих олигархов. Ощущение «тайкэцу» (противостояния с Западом) владело мыслями как власть имущих, так и их противников. Но те же самые представления, руководствуясь которыми олигархи шли по пути осторожности и реализма, толкали их противников на путь шовинизма и авантюризма. С ужесточением контроля олигархов над внутренними делами их политические противники перенесли свои нападки в сферу внешних сношений. Ничто так эффективно не воздействовало на националистические чувства народа, как внешнеполитические проблемы. Оппозиция свободно могла критиковать осторожную политику правительства как не соответствующую заявленным целям страны. В 80-х и первую половину 90-х годов XIX века вопрос пересмотра договора постоянно давал оппозиции возможность критиковать олигархическое правительство. В глазах критиков осторожная, реалистичная и мягкая дипломатия правительства была просто трусливой, неуклюжей и унизительной для национальной гордости Японии. В дальнейшем оппозиция, казалось, убедилась в том, что правительство было всегда слишком уступчиво по отношению к иностранным державам и что без их бдительности и предостережений олигархи могут принять политику, которая приведет к окончательному национальному унижению.

Победа в Китайско-японской войне 1894–1895 годов имела несколько долгосрочных последствий для Японии. Во-первых, она привела к фундаментальным переменам в отношении Японии к Китаю. Деятели «Дзию Минкэн Ундо», как мы видели, с тревогой смотрели на то, как страны Азиатского континента становятся жертвами западных держав. По мере того как Япония все больше утверждалась в своей независимости, у них появлялись причины считать, что для успешного объединения стран Азии против Запада необходим союз с Китаем. Конечно, это было проявлением угрозы со стороны Запада в представлении японцев, но в то же время идея о союзе с Китаем проистекала из традиционно высокой оценки Китая Японией.

Тогда как Япония была охвачена стремительной модернизацией, в Китае не происходило почти никаких перемен. Некоторые выразители континентальной политики Японии, такие, как Фукузава Юкичи, Накаэ Темин и Ои Кэнтаро, изменили свои взгляды на Китай и Корею и начали настаивать на том, чтобы Япония приняла участие в проведении реформ в этих странах. Победа Японии над Китаем показала слабость Китая. Теперь, когда Япония стала колониальной державой, такие люди, как Фукузава Юкичи, утверждали, что Японии лучше присоединиться к Западу, а не объединяться с Китаем. Тогда Япония могла бы таким образом получить права и интересы на континенте и обеспечить себе территорию, достаточную для обеспечения своей национальной безопасности. Идея «дацу-А» (отбрасывания Азии), по словам Фукузавы, стала доминирующей среди «Тайрику-ронса» (континентальных активистов) в Японии. Та же самая идея была с готовностью применена к Корее. Корейский полуостров всегда считался «стрелой, направленной в сердце Японии». В то же время его рассматривали и как плацдарм для континентальной экспансии Японии. Все японские политики единодушно сходились во мнении, что, если Корея окажется под властью иностранной державы, это станет угрозой для безопасности Японии. Все они были заинтересованы в сохранении «независимости» Кореи, из-за которой Япония и начала войну с Китаем.

Результаты Китайско-японской войны, однако, не совсем удовлетворяли Японию. Сразу же после заключения мира в Симоносэки началась тройственная интервенция России, Германии и Франции. Это оказалось для Японии сильнейшим ударом. Ее национальная уверенность, возросшая в результате удачной войны, пошатнулась. Японцы поняли, насколько их страна зависит от западного империализма, когда у них отобрали полуостров Ляодун, «плод Китайско-японской войны». Все нация, включая императора, почувствовала себя униженной. Чтобы сдержать гнев народа, правительству пришлось просить императора издать вердикт, предостерегающий его подданных от проявлений ярости. На этом горьком опыте возрос новый национализм. Лозунгом дня стало «гасин сетан» — «нехватка возмездия». Такие люди, как Такаяма Тегью, Кимура Такатаро и Иноуэ Тецудзиро, подчеркивая уникальность японской культуры и нации, объявили о патриотизме нового типа, ориентированного на традиции, — ниппонсюги.

Другая группа, состоящая из таких националистических журналистов, как Сига Сигэтака, Миякэ Сэцурэй, Сугира Дзюко и Куга Кацунан, и националистического буддийского ученого Иноуэ Энрио, пропагандировали «кокусуисюги» (национальное чувство), требовавшее немедленного решения вопроса о несправедливом договоре, и стремилась противостоять волне вестернизации Японии. Токутоми Сохо, редактор (начиная с 1887 года) влиятельного журнала «Кокумин но Томо», редактор либеральной газеты «Кокумин Симбун» и сторонник«хейминсюги» (демократического либерализма и ответственного кабинета), теперь стал пылким националистом после горечи тройственной интервенции. В своей автобиографии он писал: «Не было бы преувеличением заявлять, что мою судьбу определило возвращение полуострова Ляодун. После него я духовно переродился. Япония была вынуждена подчиниться воле иностранных держав исключительно в силу своей слабости. Я понял, что в отсутствие силы справедливость и мораль ничего не значат»[17]. Как мы увидим позже, Токутоми Сохо стал сторонником сильной Японии, которая превыше всего, и пришел к сотрудничеству с олигархическим правительством, которое ранее было объектом его презрения.

Очевидно, что тройственная интервенция сделала Россию, которую в Японии считали инициатором вторжения, в глазах японцев врагом в ожидаемой в недалеком будущем войне возмездия. Россия представляла собой главную угрозу с севера в эпоху Токугавы. Еще в 1871 году Ямагата Аритомо, создатель современной армии Японии, составил план обороны, где Россия рассматривалась как «вероятный противник» Японии. Кое-кто в Японии, очевидно, помнил обмен Курил на Сахалин в 1875 году как своевольную акцию северного медведя против беззащитной Японии.

Значение «гасин сетан» в современной истории Японии переоценить трудно. Она привела к подъему шовинистического национализма, который был направлен только против одной страны — против России. Японское правительство начало активную десятилетнюю программу по расширению вооружений с целью быстрого развития сухопутных и военно-морских сил, параллельно с развитием основных необходимых для этого видов промышленности. Полные расходы на эту программу составили около 78105 миллионов иен, что примерно в девять раз превысило весь национальный бюджет 1893 года. На нее ушла большая часть контрибуции, полученной от Китая, и она заставила правительство прибегнуть к повышению налогов. Поскольку основная часть новых налогов имела форму акцизных сборов на потребительские товары, малоимущие слои населения испытывали все большие экономические трудности. Но народ Японии терпел эти трудности, будучи движимым лозунгом «гасин сетан», который напоминал ему о бедах, которые Россия причинила его стране. В 1898 году, всего через три года после того, как Япония была вынуждена вернуть Китаю полуостров Ляодун на основании того, что контроль над ним Японии угрожал миру на Дальнем Востоке, Россия получила его в аренду от Китая. Это нанесло еще один удар по умам политически озабоченных слоев населения Японии.

Но основу внешней политики олигархов, тщательно отделявших лозунг от программы, не характеризовали ни общественные требования отмщения, ни программа расширения вооружений, направленная против России. Подготавливая Японию к худшему, они в то же время при помощи осторожных и реалистических способов искали решения проблемы, к которой привела война с Китаем. Свидетельствами этой осторожной политики можно назвать заключение договоренностей с царской Россией по поводу Кореи в 1896-м и 1898 годах. Здесь следует подчеркнуть, что особенно отрезвляющий эффект тройственная интервенция оказала на облеченных властью олигархов. Посреди национального ликования по поводу победоносной войны и требований мести за интервенцию олигархи еще раз убедились в необходимости осторожности и умеренности, которыми в основном и характеризовалась их внешняя политика в послевоенные годы.

Китайско-японская война ускорила стремление к компромиссу между олигархами и партийными политиками. Историю и развитие этого стремления мы здесь рассматривать не будем. Достаточно будет сказать, что после изначальных стычек в императорском парламенте между политическими партиями и правительственной олигархией постепенно проявилось стремление к компромиссу. Причин тому было множество. Бурные парламентские сессии давали конкурирующим группам возможность оценивать как свою силу, так и силу оппонентов. По мере понимания того, что никто никого полностью не победит, а нужен какой-то компромисс, обе стороны заняли более реалистические позиции. Этот процесс еще более ускорился, когда победа в Китайско-японской войне повысила престиж правительства. К тому времени политические партии более остро, чем когда-либо, осознали необходимость достижения компромисса с олигархами для получения хоть какой-нибудь власти. Олигархи же, испытывая затруднения в управлении страной в послевоенный период, легко шли на уступки политическим партиям.

Это стремление к компромиссу между олигархами и политическими партиями привело к возникновению новой структуры власти и среди самих политических партий. В широком смысле концентрация партийной власти росла в руках тех, кто заседал в парламенте. Возможно, неизбежным следствием этого процесса стало то, что с 1890 года отношение сил между политическими партиями стало определяться количеством мест, занимаемых ими в парламенте. Таким образом, членство в парламенте стало обязательным условием для любого партийного политика, желавшего оказывать влияние на правительственную политику; в конце концов политические партии разделились на тех, кто имел представительство в парламенте, и тех (ингайдан), кто его не имел. По мере того как все более заметным становился компромисс между партийными лидерами и олигархией, шумные нападки на правительство оставались рядовым членам партии, которые не заседали в парламенте, или тем, кто мог, заседая в парламенте, оставаться на низких ступенях партийной иерархии, чтобы получать выгоды от компромисса между лидерами партии и олигархами. Но эта тенденция среди партийных политиков высшего ранга идти на закулисные компромиссы с олигархами имела и более значительные последствия. Она оставляла поле критики внешней политики государства и лидерство в антиправительственном общественном мнении людям, более далеким от ответственности правительства. Следовательно, критика правительства становилась все более нереалистичной, «идеалистической» и часто шовинистической. Ее проводили члены националистических обществ, таких, как Гэниося, журналисты, университетские профессора и не очень удачливые партийные политики. Как уже отмечалось, они составляли ряды политических деятелей периода Русско-японской войны.

Гэниося («Общество темного океана»), наиболее важная националистическая группировка периода Мэйдзи, была основана в феврале 1881 года в Фукуоке, в Кюсю[18]. Все ее основатели были ветеранами движения за экспедицию в Корею, среди них находились Хираока Котаро, богатый предприниматель добывающей отрасли, и Тояма Мицуру, должно быть, самый известный ультранационалист в Японии. Сайго Такамори, который лишь за несколько лет до этого погиб в бесплодном антиправительственном восстании, был героем и ведущим духом этих диссидентствующих бывших самураев. Внутренние законы общества исповедовали три принципа: чтить институты империи, любить Японию и поддерживать ее национальную гордость и защищать права народа. Однако особой заботой партии было обеспечение заморской экспансии Японии. Вскоре общество отбросило свой третий принцип, по собственным словам Гэниося, «как изношенный башмак», и активно участвовало во вмешательстве кабинета Мацукаты во вторые национальные выборы в 1892 году.

Упорно требуя, чтобы правительство заняло жесткую позицию в международных отношениях, общество активно протестовало против «ока сэйсаку» (прозападной политики олигархов) и против компромиссных предложений по пересмотру договора, выдвинутых министрами иностранных дел Иноуэ и Окумой. Курусима Цунэеси, бросивший в Окуму бомбу, был членом Гэниося; официальная история общества гордо описывает это покушение и самоубийство Курусимы как «правое дело» и причисляет его к мученикам. Некоторые члены Гэниося, особенно Утида Рехэй, позже основавший Кокурюкай («Общество реки Амур»), стали самозваными исполнителями японской политики в отношении Кореи. Их действия в Корее часто вызывали серьезные международные последствия для правительства Японии.

Осознание принадлежности к элите было еще одним свойством этой группы самодовольных, мечтательных авантюристов, что придавало их идеям и поведению особый героизм. Благодаря ему это общество не проявляло интереса к массовым народным движениям. Как же удалось подобному обществу не только выжить, но остаться в Японии Мэйдзи и в дальнейшем? Этот вопрос касается центральной темы политики Японии вплоть до Второй мировой войны. Во-первых, националистическую позицию и экспансионистские стремления общества разделяли и правительственные лидеры. Их поддержка имперских институтов и убеждения «кокутай» (о божественной форме государственного строения Японии) препятствовали репрессиям со стороны олигархического правительства, чьи требования к легитимности основывались на тех же самых институтах и убеждениях. Более того, будучи часто непокорными и беспокойными, члены общества иногда приносили немалую пользу правительству. Мы уже отмечали, как кабинет Мацукаты прибегал к помощи этого общества в кровавых национальных выборах. В таких войнах, как Китайско-японская или Русско-японская, члены общества с их специальными знаниями служили переводчиками, разведчиками и диверсантами. Однако это общество играло скорее роль «сиси синчи но муси» (паразита в теле льва), поскольку реальная его сила была обратно пропорциональна прочности политического устройства Японии. В любом случае, в начале века Гэниося и другие националистические группы с похожими взглядами принялись громогласно требовать от правительства выработать и срочно воплотить в жизнь быстрые и жесткие решения проблем внешней политики.

Нам представляется почти невозможным проанализировать здесь чрезвычайно сложное состояние японской прессы на рубеже веков, поскольку надежные и определенные данные по этой теме скудны и не завершены. Краткий же обзор включил бы в себя следующее. Во-первых, японская пресса в общем традиционно занимала антиправительственную позицию. Существовали, конечно, правительственные и околоправительственные печатные органы. Однако критика правительства отражала общее отношение японской прессы. Журналистика была одним из основных каналов, открытых для внеклановой молодежи с политическими амбициями, и служила инструментом для нападок на клановое правительство. В каждом крупном политическом споре — будь то движение за политические права народа, пересмотр договора, написание конституции, война с Китаем или тройственная интервенция — пресса играла значительную роль и постоянное давление со стороны правительства в виде ужесточения кодекса о прессе и либеральных законов, например, приводили только к усилению сопротивления со стороны четко мыслящей общественности. Чрезвычайная политизация прессы мешала развитию нейтрального и объективного стиля подачи новостей.

После Китайско-японской войны 1894–1895 годов многие газеты перестали быть просто органами политических партий и начали подчеркивать свою политическую независимость. Также эти газеты начали публиковать больше статей неполитического характера. Однако эта тенденция не сильно повлияла на общую антиправительственную позицию большинства ведущих газет. Места авторов передовиц наиболее влиятельных газет позанимали известные профессиональные журналисты, которые больше не рассматривали журналистику как ступеньку на пути к политике и объявляли себя независимыми как от правительства, так и от политических партий. Многие из них были настроены националистически, особено когда речь шла о положении Японии после тройственной интервенции. По мере роста тенденции к компромиссу между правительством олигархов и верхним эшелоном политических партий роль критиков правительства переходила к этим независимым журналистам.

Во-вторых, мы должны отметить быстрый рост тиражей газет и журналов в Японии. После Китайско-японской войны количество газет и их общий тираж сильно выросли как в городских, так и в провинциальных местностях. Считается, что в 1904 году, незадолго до начала Русско-японской войны, в Японии было 375 общенационального значения газет и, наверное, еще 160 местных газет. Один из источников указывает, что во время Китайско-японской войны в Токио было 70 000 подписчиков газет, а к началу войны с Россией это число выросло до 200 000.

Важно учитывать также и общий характер национальной идеологии, которая тогда интенсивно насаждалась среди населения. Чисто националистическая, имперски ориентированная система образования существовала уже десять лет с провозглашения императорского предписания по образованию в 1890 году. Представление о Японии как о государстве-семье (казоку кокка) с императором в роли отца и подчиненными в роли детей активно распространялось. Эта работа особенно активно проводилась среди низших классов, которым, как правило, не удавалось получить более либеральное высшее образование. Всеобщая воинская обязанность оказывала на молодых людей сходное действие. Им внушалось сильное чувство верности Японской империи и тоже усердно пропагандировалась идея казоку кокка. Разделение личности и государства или общества и государства даже стало неестественным для многих японцев[19]. Идея святости и неприкосновенности императора породила доктрину «кунсоку но кан» («императора окружают злые советники»). Поддерживая императора как непогрешимого и всегда благотворного правителя, критики правительства относили декларируемые недостатки правления на счет советников императора. Они утверждали, что советчики, окружающие императора, не давали императору верной информации или, хуже того, давали неверную. Таким образом, олигархическое правительство, осуществляя свою власть именем императора, могло выиграть, превознося институт империи, но тем же самым и вызывало нападки критиков, производимые также именем императора. Институт империи оказался для олигархии обоюдоострым мечом[20].

Раннее свидетельство этой тенденции можно обнаружить в частом использовании антиолигархическими силами петиций трону, а олигархами — императорских указов и увещеваний. Важно отметить, что успешная идеологическая обработка японского народа сильным центральным правительством привела к тому, что большая часть народа стала обращать внимание на политику. И эта часть народа гораздо охотнее отзывалась на националистические призывы, чем на голос осторожности и реализма. Хотя мы и не можем описать здесь состояние умов более определенно, несомненно, что к началу XX столетия народные массы в Японии больше не были теми пассивными наблюдателями, которые в 1864 году равнодушно взирали на артиллерийский обстрел иностранцами батарей Тесю и даже помогали французским солдатам демонтировать японские пушки.

Эдвард Шилз утверждал, что «олигархический режим предполагает ситуацию слабого общественного мнения… Однородность мнений — это то, с чем сталкивается олигархия, проводящая модернизацию». На рубеже веков общественное мнение в Японии, противостоящее олигархическому проведению внешней политики, было каким угодно, только не слабым и однородным.

Часть вторая. РЕШЕНИЕ ОБ ОБЪЯВЛЕНИИ ВОЙНЫ

Глава 3. ОЛИГАРХИ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ НАКАНУНЕ ВОЙНЫ С РОССИЕЙ

Русско-японская война началась ночью 8 февраля 1904 года, когда японские торпедоносцы предприняли неожиданную атаку на русский флот в Порт-Артуре. Дипломатические переговоры тянулись с августа прошлого года, но они не смогли предотвратить начала военных действий, ставшего кульминацией постоянного ухудшения отношений между двумя странами на протяжении долгого периода. В этой главе прослеживаются действия как принимающих решения олигархов, так и активных политических деятелей Японии в период довоенных переговоров. В этой главе мы пытаемся дать ответ на два вопроса: как и почему обладатели власти решились начать военные действия? И какую роль при этом играли политические деятели?

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ И МАНЬЧЖУРСКИЙ ВОПРОС

Летом 1900 года боксерское восстание дало новые силы возобновившейся международной борьбе за влияние на Китай. Реакцией России на это восстание стала оккупация Маньчжурии. Другие державы отправили в Китай войска, чтобы защищать там свои интересы. Когда восстание было подавлено, большинство экспедиционных войск в конце концов удалилось. Однако российское правительство отказалось выводить вооруженные отряды из Маньчжурии, пока китайское правительство не подпишет соглашение, по которому Россия еще больше расширяла бы свои права в Маньчжурии. Китай сопротивлялся давлению России и отказывался подписать этот документ. Российские войска остались в Маньчжурии. Наконец, 8 апреля 1902 года международное давление и перемены во внутренней политике России привели к соглашению, по которому Россия обязывалась вывести войска из региона в течение восемнадцати месяцев. Эвакуация должна была проводиться в три этапа, первый — до 8 октября 1902 года, второй этап — до 8 апреля 1903 года, а третий — до 8 октября 1903 года. Первый этап был завершен в оговоренное время, но, когда апрельская партия не покинула страну, японская общественность отреагировала быстро и решительно.

Кокумин Домэйкай

В 1900 году группа политических деятелей Японии, имевших особые интересы в Китае, организовала националистическую ассоциацию Кокумин Домэйкай (Народная лига). Всего 93 человека присутствовало на торжественном открытии лиги 24 сентября 1900 года. В него вошло 9 членов палаты пэров, 19 членов палаты представителей, несколько известных журналистов и члены различных националистических обществ. Самыми известными членами лиги были: князь Коноэ Ацумаро, обучавшийся в Германии председатель палаты пэров; граф Симазу Тадасукэ и виконт Нагаока Мориеси из палаты пэров; Сасса Томофуза из Тэйкокуто, небольшой националистической партии; Инукай Цуеси, Сиба Сиро, Комути Томоцунэ и Оиси Масами из Кэнсэйхонто, и Тояма Мицуру, основатель Гэниося.

Цель, к которой стремилась лига, заключалась в том, чтобы привести Японию для решения дальневосточного вопроса с требованием неприкосновенности Китая (Сына хозэн) и поддержки Кореи (Тезэн его) к единому мнению, без разделения на политические партии и на официальные и гражданские позиции. Непосредственной целью лиги было вынудить правительство послать войска в Корею для контроля российских амбиций в Маньчжурии.

Лигу поддерживали как Тэйкокуто, так и Кэнсэйхонто. Более тридцати журналистов, членов лиги, представляющих шестнадцать газет Токио, организовали Зэнкоку Доси Киса Домэй (Национальную лигу журналистов). В результате более чем две трети газет Японии косвенно поддержали Домэйкай. Сэйюкай, которая только что сформировалась под предводительством гэнро Ито Хиробуми, решила не сотрудничать с лигой, объявив, что эта деятельность плохо сказывается на внешней политике Японии. На это решение повлияло примиренческое отношение Ито к России. Лидеры Сэйюкай, которая скоро должна была сформироваться в правительственную партию, были очень заинтересованы в курсе, которого держалось правительство, и отказывались от переговоров с политическими деятелями. Постепенно некоторые члены Сэйюкай, которые первоначально поддерживали лигу, выбыли. Когда Ито сформировал свой четвертый кабинет, правительство признало лигу политической ассоциацией и подвело под ограничение закона о политических организациях.

Тем не менее, Кокумин Домэйкай продолжала свои попытки пробудить общественное мнение и требовала от правительства, чтобы оно приняло действенные меры против России. Речи звучали по всей Японии; представители лиги приходили к политическим лидерам и убеждали их в необходимости жесткой внешней политики. В июне 1901 года Кокумин Домэйкай приветствовала формирование первого кабинета Кацуры и выразила горячее одобрение по поводу выбора на пост министра иностранных дел Комуры Ютаро, а также по поводу создания англо-японского союза в январе 1902 года. 27 апреля, вскоре после того, как соглашение об эвакуации было заключено, Кокумин Домэйкай самораспустилась на том основании, что основная цель уже достигнута.

Шесть профессоров

Во время боксерского восстания группа университетских профессоров также делала активные попытки создать единое общественное мнение против российской оккупации Маньчжурии. В эту группу входило шесть профессоров юриспруденции: Томизу Кандзин, Тэрао Тору, Канаи Нобуру, Мацузаки Куранозукэ и Томии Сэйсо из Императорского университета в Токио, а также Накамуро Синго из Гакусуина (колледж пэров). 9 сентября 1900 года шесть профессоров были приглашены князем Коноэ, на тот момент бывшим президентом Гакусуина, чтобы обсудить деятельность России в Маньчжурии. На встрече они договорились представить свой план международной политики премьер-министру Ямагате Аритомо. Это было довольно типичное объединение университетских профессоров, по словам Томизу — собрание самоуверенных людей (котенгу но кайго). Осознавая свою неспособность выразить позицию, с которой согласился бы каждый участник, профессора согласились с решением князя Коноэ и попросили Кугу Минору подготовить для них проект документа. Куга, который писал под псевдонимом Кацунан, был директором и главным редактором националистической газеты «Нихон», а также консультантом Кокумин Домэйкай.

Переработав проект Куги, 28 сентября шестерка профессоров пригласила премьер-министра Ямагату и представила ему свой план внешней политики. Ямагата принял профессоров «неожиданно сердечно» и пообещал, что, поскольку надвигалась смена кабинета, он передаст их проект своему преемнику. В плане говорилось между прочим:

«В ходе происходившего в Китае наша империя истратила огромное количество войск и достигла заметных успехов в спасении дипломатических миссий и пекинской резиденции от угрозы восставших боксеров. Наше государство стремится поддерживать status quo в Восточной Азии и разделить со всеми народами благо вечного мира в стране. Державы оценят наше стремление и наши заслуги на этом пути, они прислушаются к нашим требованиям, необходимым для урегулирования ситуации. Мы не должны упускать эту возможность. Сегодня наша империя должна сделать первый шаг великого рывка вперед.

Традиционно наше отношение к другим державам отличалось чрезмерной скромностью. Скромность — это не обязательно недостаток. Однако державы, кажется, считали нашу скромность не добродетелью, а трусостью. В данном вопросе же державы, заботясь каждая о своих интересах, не могут прийти к соглашению. Наша политика не может удовлетворить всех. Люди, ответственные за нашу внешнюю политику, не должны забывать об этом…»

Проект призывал правительство не только принять меры по сдерживанию активности русских в Маньчжурии, но также и расширить влияние Японии в Китае.

25 ноября 1900 года профессора обратились к Като Такааки, министру иностранных дел в четвертом кабинете Ито. Они считали его талантливым министром, но кабинет в целом вызывал у них мало надежды. Общественность не знала об этих визитах министров и их проекте, так как между профессорами Ямагатой и Като было соглашение, что встречи будут держаться в тайне от народа.

Чтобы пробудить общественное мнение, шестерка профессоров все же подготовила брошюры, в которых излагала свои личные взгляды на маньчжурский вопрос. В октябре 1900 года, когда международное урегулирование боксерского восстания обсуждалось в Пекине, профессора сами распространяли брошюры, не получив от министерства внутренних дел разрешения на публикацию. Их точка зрения была изложена спокойно, это было скорее научное размышление, чем призыв. В то же время их доводы различались и зачастую противоречили друг другу. По некоторым позициям они приходили к согласию: в восточной экспансии России они отказывались видеть временное явление; у нее была длинная предыстория, и ей не было видно конца. Интересы России в Маньчжурии сталкивались с интересами Японии. Поэтому русско-японское соглашение было невозможно, а их война — неизбежна. Япония была заинтересована в союзе с Соединенными Штатами и Англией. Японская экономика выдержала бы войну не более года. Японии следовало воспользоваться имевшейся возможностью продвинуться в Маньчжурию, которая была необходима для дальнейшего развития Японии. Решить маньчжурский вопрос значило решить корейскую проблему, а не наоборот.

Газеты передавали точку зрения профессоров по всей Японии, но сложно измерить ее влияние на общество. Уже то, что такие значительные личности приняли участие в политической деятельности, должно было произвести сильное впечатление. Поэтому профессора продолжали свою пропаганду в газетных и журнальных статьях и произносимых речах.

Кокурюкай

Еще одной группой, отстаивавшей жесткую политику против России, был Кокурюкай(«Общество реки Амур», чаще называемое «Обществом Черного Дракона»), основанное 3 февраля 1901 года Утидой Рехэем и еще более чем двадцатью активистами в вопросе китайской и корейской политики. Согласно биографии, недавно опубликованной бывшей группой Кокурюкай, Утида Рехэй родился в Фукуоке в знаменательный день — 11 февраля 1874 года. Его первое впечатление от мира, как было заявлено, сформировалось 13 декабря 1876 года, когда двухлетний Утида увидел из-за спины своей старшей сестры героя Имамуру Момохасиру, которого везли на рикше в близлежащий суд. Имамура был одним из лидеров восстания Акизуки, предтечи восстания Сацумы. Будучи племянником Хираоки Котаро, одним из основателей Гэниося, Утида вместе с националистическим обществом вырос страстным участником китайской и корейской политики. Тройственная интервенция, однако, умерила его амбиции. Поклявшись отомстить России, он совершил туда несколько поездок и уже в 1898 году понял, что Японии не следует бояться этого испорченного народа.

В день своего торжественного открытия члены Кокурюкай заявили:

«Ввиду положения дел в Восточной Азии и миссии великой Японии, для того чтобы контролировать проникновение западных сил на восток, чтобы обеспечить развитие и процветание Восточной Азии, обязательным долгом Японии является сражаться с Россией и вытеснить ее с востока, а затем создать основу для великого континентального объединения, включающего Маньчжурию, Монголию и Сибирь как один регион».

С этого момента Кокурюкай стремилось при помощи публикаций и выступлений распространять аргументы в пользу войны, убеждающие, что Япония не должна бояться России, ведь только войной с Россией можно было добиться вечного и стабильного мира в Восточной Азии, а победа Японии в этой войне обеспечена. В марте 1901 года общество начало публиковать «Отчеты Кокурюкай». Второй выпуск содержал статью из семидесяти страниц, названную «Размышление о достоинствах войны и мира, основанное на оценке военного потенциала Японии и России». Правительство препятствовало его распространению, так как считало, что статья вредно влияет на взаимоотношения двух стран. В марте общество начало издавать ежемесячный журнал «Кокурю», описывающий положение дел в России с твердым убеждением в необходимости близкой войны. Продолжающееся вмешательство правительства вскоре принудило их изменить редакционную политику.

Между тем в апреле 1901 года Кокурюкай опубликовало карту Маньчжурии. В мае общество напечатало «Рококу Тохо Кэйэй Бумэн Зэнзу», где иллюстрировалась экспансия России на восток. Говорят, что министр иностранных дел Комура и Ямаза Эндзиро помогали публикациям Кокурюкай. В сентябре 1901 Утида опубликовал «Росия Бококурон» («О разложении России»), но распространение документа пресекло правительство, и только переработанная версия, названная «Росия Рон» («О России»), получила разрешение на издание. В этой работе Утида подчеркнул необходимость войны с Россией. Хотя он и старался вселить уверенность в победе Японии, но дошел и до заявления о том, что в случае поражения это будет достойный проигрыш, который займет почетное место в списке славных человеческих дел. В декабре 1901 года Кокурюкай открыло школу китайского и русского языков в Канде, Токио. Побуждая общественное мнение в пользу войны, Утида в то же время создавал японско-русское общество (Ниси-Ро Кекай), которое, по замыслам Кокурюкай, должно было обеспечить необходимыепослевоенные отношения с Россией. Он надеялся создать организацию, с помощью которой Япония сможет способствовать восстановлению тесных связей и руководству над Россией после того, как приближающаяся война закончится победой Японии. Утида надеялся получить одобрение этого проекта у гэнро Ито, рассудив, что его хорошо известная и высоко ценимая прорусская позиция обеспечит успех этому проекту. По некоторым личным причинам Ито согласился на осуществление проекта, и 1902 году был основан Ниси-Ро Кекай.

Тайгайко Досикай

Россия не выполнила второго этапа вывода военных сил, а потом предъявила правительству Китая требование из семи пунктов 8 апреля 1903 года. В тот же день Кокумин Домэйкай был восстановлен и назван Тайгайко Досикай («товарищеское объединение за жесткую внешнюю политику»). На торжественном открытии присутствовало более 140 человек. Несмотря на катар бронхов, выступал профессор Томизу Каньин с заявлением, где говорилось, что только война может решить маньчжурский вопрос. Томизу подчеркивал, что население Японии растет быстро и стране требуются дополнительные ресурсы. Единственный приемлемый для Японии способ решения проблемы — открыть весь Азиатский континент, особенно Маньчжурию, для расселения японцев. Поэтому Россию следует изгнать с этих территорий. Более того, продолжал он, Китай и Корея находятся в таком затруднительном положении, что им необходимо полагаться или на Россию, или же на Японию. Следовательно, если в этих условиях Япония проявит нерешительность, Корея и Китай могут отойти к России. Под бурные аплодисменты была провозглашена следующая резолюция:

«Независимо от того, представляет ли собой российская процедура эвакуации признак вывода войск из Маньчжурии, мы понимаем, что Россия не собирается прекращать военную оккупацию. Мы надеемся, что правительства Японии и Англии убедят правительство Китая принять меры, вернуть свои административные права на Маньчжурию и открыть этот регион для иностранных держав с целью установления в Восточной Азии вечного мира».

«Семь профессоров»

В начале апреля князь Коноэ представил свой проект по решению маньчжурского вопроса министру иностранных дел Комуре. Другие лидеры Досикай, включая Комути, Тояму и Сассу, представили отдельные проекты Комуре и премьер-министру Кацуре.

31 мая 1903 года князь Коноэ встретился в Нанса Со, Сиба, Токио, с семеркой профессоров — Томизу, Тэрао, Накамурой, Канаи и Томии, каждый из которых, как мы увидели, был активным сторонником жесткой внешней политики со времен боксерского восстания, а также двумя новыми участниками проекта — Такахаси Сакуэ и Онозукой Кихэдзи. Все, кроме Накамуры, который был из Гакусуина, были профессорами юриспруденции в Императорском университете в Токио. Во время встречи князь Коноэ убеждал их заставить лидеров правительства принять решительные меры против продолжающейся оккупации Россией Маньчжурии и объединить общественное мнение в поддержку этих действий. Вслед за тем семерка решила дать правительству совет по решению маньчжурского вопроса, как они это сделали во время кризиса, имевшего место в 1900 году из-за боксерского восстания. Вновь не придя к единому мнению о едином варианте политики, профессора решили сначала встретиться с отдельными правительственными лидерами и дать им устные советы. Также было принято решение работать независимо от Тайгайко Досикай и других провоенных групп. Очевидно, профессора посчитали, что наиболее эффективно будут действовать как отдельная группа, значимость которой будут придавать их личный престиж и специализированные знания.

1 июня они посетили премьер-министра Кацуру. Томии, который вместе с Онозукой представлял внутри группы умеренные взгляды, был выбран докладчиком на собрании. Он убеждал Кацуру принять жесткую силовую политику по отношению к России, на что Кацура ответил, что так же, как и профессора, обеспокоен будущим Японии. Он говорил, что им не надо волноваться по поводу проблемы России, потому что ответственные лица уже делают все необходимое. Он также убеждал их в том, что правительство не будет следовать так называемой политике «Манкан кокан» — обмена Маньчжурии на Корею. Несмотря на возражения Онозуки, Томизу заявил, что с тех пор, как война с Россией стала неизбежной, Япония должна уже сейчас объявить войну. Кацура возражал, что война — это дело солдат и что он никогда не ожидал услышать от профессора университета лекцию о войне. Кацура даже обвинил Томизу в том, что он занимается делом, не подобающим его профессии, и потребовал замолчать.

В тот же день профессора обратились к министру иностранных дел Комуре, но он не только уклонился от встречи, но и отказался наметить встречу на будущее, ссылаясь на груз государственных дел. Когда на следующий день профессора обратились к гэнро Ямагате, того не оказалось дома. Разочарованные бесполезностью своих действий, они решили составить письменный проект политического курса, чтобы представить его правительственным лидерам. Первоначальный план был подготовлен Такахаси, который собрал воедино те пункты, которые не вызывали разногласий в их группе. Исправленное заявление было представлено на рассмотрение 10 июня премьер-министру Кацуре, министру иностранных дел Комуре, министру военно-морского флота Ямамото и военному министру Тэраути, а также гэнро Ямагате и Мацукате, а 17 июня — Кодаме Гентаро, генерал-губернатору Тайваня. Резюме их предложения из 3000 слов было таково:

«В прошлом японское правительство часто следовало политике бездействия и небрежности и искало возможности уклониться от действий. Например, неспособность правительства получить обещание о неотчуждении Китая, когда Япония возвращала Ляодунский полуостров, привела к маньчжурской проблеме. Когда незначительные силы Германии завладели Кьяочоу, решительный протест Японии должен был остановить их продвижение и уничтожить предлог, по которому Россия требовала аренды Порт-Артура и Дайрена. Кроме того, после боксерского восстания, когда было принято решение о выводе иностранных войск из Северного Китая, Япония могла воспользоваться возможностью уговорить державы на подобное решение и о выводе войск из Маньчжурии, тогда сегодняшняя проблема не возникла бы. Стоит японскому правительству продолжать политику пренебрежения и упустить возможность, Япония, Китай и Корея уже не смогут поднять головы, и империя упокоится навечно. Русская экспансия в Восточной Азии продолжается без помех. Чем дольше ситуация развивается без контроля, тем сложнее ее будет контролировать в дальнейшем. Сейчас по военной мощи Япония немного превосходит Россию, но это превосходство не продлится дольше года. Если Россия завладеет Маньчжурией, как удержать ее от Кореи? Если она завладеет Кореей, какова будет ее следующая цель? В общем, пока не решен маньчжурский вопрос, не будет решен корейский. А пока не решена проблема Кореи, не решена проблема Японии. Пришло время. Некоторые требуют, чтобы в решении международных дел соблюдалась крайняя осмотрительность и чтобы Япония заранее точно определила свое отношение к каждой из великих держав. Это правда. Но отношения самих держав более или менее известны. Не может быть ничего печальнее, чем если Япония не использует этот шанс, какой случается раз в тысячу лет. Политика обмена Маньчжурии на Корею была абсолютно неразумной и неприемлемой. Японское правительство должно приложить все усилия для прочного решения маньчжурского вопроса и установления стабильного мира на Дальнем Востоке».

Хотя позиция этого заявления была более жесткой, чем резолюция Тайгайко Досикай от 8 апреля, следует заметить, что, в соответствии с договором с премьер-министром Кацурой, проект профессоров был подан только правительственным лидерам и не был известен публично. Тем не менее, пресса скоро узнала о нем, и 16 июня «Нироку Симпо» опубликовала сильно сокращенный вариант документа. «Нироку Симпо» принадлежала Акияме Тэйсукэ, независимому члену парламента из Токио, находившемуся в оппозиции к кабинету Кацуры и пытавшемуся таким образом поставить кабинет в затруднительное положение. 19 июня профессора обсуждали, должны ли они печатать оригинал своего проекта, чтобы лишить доверия «абсурдную версию», изданную «Нироку Симпо», но они снова не смогли прийти к единому мнению. Тогда Томизу предложил им издать публичное заявление о необходимости для Японии вести линию жесткой политики против России. Это предложение встретило сопротивление умеренных членов группы. Однако 21 июня на редакционной полосе газеты «Токио нитинити симбун», полуофициального органа правительства, строго осуждавшей деятельность профессоров, был процитирован полный вариант заявления. Эта статья напоминала им о долге, который лежит на них как на профессорах, и об их ответственности. В статье шла полемика с тем утверждением, что Япония станет слабее, чем Россия; автор призывал профессоров более серьезно оценивать последствия войны с Россией.

Редакционная статья в «Токио нити-нити симбун» привела профессоров к заключению, что кто-то в кабинете Кацуры передал их проект в газету. Газета принадлежала протеже гэнро Ито — Ито Миедзи, который поддерживал тесные отношения с гэнро Ямагатой и премьер-министром Кацурой. 24 июня профессора наконец опубликовали текст, только немного изменив его, чтобы он был больше похож на эссе. Это масло, подлитое в огонь споров по поводу маньчжурского вопроса, удвоило энергию прессы, которая приняла проект профессоров скорее с одобрением, чем с критикой. Между тем, хотя и ходили слухи, что правительство осудит профессоров за их якобы злоупотребление ученой должностью, никакие меры не были приняты. Очевидно в ответ на просьбу министра образования, Ямагата Кэнъиро, директор Императорского университета в Токио, посоветовал профессорам быть более благоразумными и не давать повода для недоразумений, заявляя, что со стороны профессоров было бы неразумно заниматься столь радикальной политической деятельностью в сотрудничестве с людьми вне университета. Тем не менее, профессора продолжали свои попытки направить народное мнение в сторону одобрения войны с Россией. Нет никакого сомнения в том, что, когда престиж университетских профессоров был высок, их группа, названная «Кайдзэн Сити Хакасэ» («Семь докторов за войну»), повлияла на объединение японского народа в желании войны.

Пресса

Мы уже говорили о том, что после боксерского восстания большая часть японской прессы выступала против действий русских в Маньчжурии и призывала японское правительство принять решительные меры против России. В 1902 году критика прессы временно смолкла после того, как дипломатическая деятельность кабинета Кацуры привела к обещанию России вывести войска из Маньчжурии. Когда запланированная эвакуация не была осуществлена в апреле 1903 года, реакция японской прессы была далека от единодушия.

Некоторые ведущие газеты потребовали объявления войны России, среди них были «Токио асахи симбун» (Кэнсэйхонто), «Осака асахи симбун» (Кэнсэйхонто), «Ии симпо» (основанная Фукузавой Юкити, который умер в 1901 году; нейтральная), «Нихон» (принадлежала Куге минору; нейтральная), «Ёмиуру симбун» (Кэнсэйхонто), «Хоси симбун» (Кэнсэйхонто), и «Осака майнити симбун» (нейтральная). «Ёроду техо» (нейтральная) и «Майнити симбун» (Кэнсэйхонто) стояли на антивоенной позиции, которую они какое-то время отстаивали. Куроива Суроку (Руйко), владелец «Ёроду техо», организовал в 1901 году Ризодан («Группу идеалистов»), которая призывала к общественной справедливости и реформам в Японии; считалось, что он находится в оппозиции к войне по гуманистическим соображениям.

Известный христианин Усимура Канзо, один из крупнейших сотрудников газеты, выступал против войны исходя из своих религиозных убеждений. А журналисты газеты Котоку Дэньиро (Сузуи) и Сакаи Тосихико (Козэн) противостояли этому, опираясь на постулаты социализма. 24 апреля 1903 года «Ёроду техо» опубликовала большую статью, названную «Дипломатический вопрос», в которой обсуждался эффект, который мог произвести на сознание японцев призыв «Гайко мондаи» («Дипломатический вопрос»):

«Гайко мондаи»! Когда кричат эти слова, мы, японцы, бежим от них, забывая обо всем. «Гайко мондаи» для японских ушей — все равно что пожарный колокол ночью… В самом деле, когда бы ни раздалось «Гайко мондаи», мы сразу приходим в замешательство и теряем рассудок. Слова «Гайко мондаи» действуют на ум японца как обезболивающее… Всегда и везде были народы, подобные нашему. Было и множество политиков, которые извлекали для себя выгоду из такой нетерпимости своего народа, используя ее для того, чтобы преследовать свои собственные цели. Все эти демагоги, без исключения, громко кричали: «Посмотрите на наши границы, на нас покушается страшный враг! Мы должны сплотиться! Мы должны забыть о различиях! Объединяйтесь! Все, что нам сейчас нужно, — это сплоченность нации!» Наполеон III часто пользовался этим способом. Бисмарк умело прибегал к этому… А что же наши японские политики?

Они говорили, что Россия не выведет свои войска из Маньчжурии. Очевидно, Япония, Англия и другие великие державы не согласятся с этим. Но если наш народ из-за этого потеряет способность рассуждать, начнется брожение и люди не будут понимать, что есть что, от этого для нации не будет никакой пользы. И что самое плохое, мы станем всего лишь жертвой эгоистичных амбиций миниатюрных Наполеонов или Бисмарков…

Сейчас, с одной стороны, решая сложный дипломатический вопрос, мы не должны, с другой строны, забывать и о бесконечной жадности самодержавного клана. Следует помнить, что его диктаторское правление подобно правлению тигра. Не следует забывать, что прежде всего мы должны ниспровергнуть это правительство».

Неизвестны причины, по которым против войны выступала «Майнити симбун». Президентом газеты был Симада Сабуро. «Майнити симбун» пропагандировала политические и социальные реформы; причиной ее антивоенной позиции могла быть эта направленность на необходимость внутренних реформ. Антивоенная позиция одного из сотрудников газеты, христианского социалиста Киноситы Наоэ, возможно, оказывала влияние на политику издательства.

«Токио нити-нити симбун» и «Кокумин симбун», которые были известны как полуофициальные органы правительства, оставались безучастными. О критике газетой «Токио нити-нити симбун» деятельности профессоров уже говорилось. «Кокумин симбун» принадлежала Токутоми Сохо, который поклялся отомстить России за тройственную интервенцию. Близкие отношения Токутоми с Кацурой, с которым он познакомился в Маньчжурии во время интервенции, укрепились в 1902 году, когда складывание англо-японского союза убедило Токутоми, что Кацура может подвести Японию к войне с Россией. В период предвоенных переговоров с Россией «Кокумин симбун» поддерживала кабинет Кацуры.

В середине 1903 года политические деятели Японии энергично разрабатывали план жесткой политики против продолжающейся оккупации Маньчжурии. Хотя провоенные настроения в обществе росли, общественное мнение, однако, расходилось по поводу способов, которыми Япония решит маньчжурский вопрос.

ОЛИГАРХИ НАЧИНАЮТ ПЕРЕГОВОРЫ С РОССИЕЙ

Конференция в Муринъане

19 апреля 1903 года японский министр в Пекине Утида Ясуя телеграфировал своему правительству, что Россия не только уклонилась от запланированной на 8 апреля эвакуации, но и предъявила Китаю требование из семи пунктов. В это время японские ответственные лица были уже встревожены нарастающей активностью русских в Северной Корее. В этих обстоятельствах гэнро Ито, премьер-министр Кацура и министр иностранных дел Комура посетили гэнро Ямагату на его вилле Муринъан, в Киото, 21 апреля. По поводу генеральной линии будущей политики Японии по отношению к России они пришли к согласию по четырем основным пунктам:

1. Если Россия не выведет, согласно российско-китайскому соглашению, свои войска из Маньчжурии, Япония объявит России протест.

2. Япония должна воспользоваться существованием маньчжурского вопроса для того, чтобы начать прямые переговоры с Россией по поводу корейского вопроса.

3. Япония должна заставить Россию признать преобладающие права Японии (эуцукэн) в Корее и не делать России уступок ни в чем, что касается Кореи.

4. С целью окончательного решения корейской проблемы Япония должна признать преобладающие права России в Маньчжурии.

Таким образом, четверка облеченных властью лиц пришла к единому решению: ввиду русской экспансии в Маньчжурии Япония должна стремиться достичь полного господства в Корее путем того, что можно было бы назвать обменом Маньчжурии на Корею между Россией и Японией (Манкан кокан). По одному пункту они были полностью согласны. Заполучить Корею в сферу японского влияния было столь необходимо для безопасности Японии, что достичь этого следовало любыми средствами.

Должно быть, существовало различие в отношении к Муринъанскому соглашению между Ито и Ямагатой с одной стороны, и Кацурой и Камурой — с другой. Гэнро, особенно Ито, очевидно, смотрели на это соглашение как на генеральную линию политики, которая привела бы к мирному разрешению маньчжурско-корейской проблемы. Несколько лет Ито боролся за идею маньчжурско-корейского обмена между Японией и Россией. 15 марта, всего за месяц до Муринъанской конференции, Ито обсуждал маньчжурский вопрос с остальными четырьмя гэнро. Доклад Ито на их совещании сводился примерно к следующему.

Так как Англия и Германия, очевидно, не будут применять силу, чтобы сдержать русских в Маньчжурии, Японии ничего не остается делать, кроме как ограничить свои действия против России, согласовав их с намерениями Англии и Германии. Россия явно не желает скорого столкновения с Японией по поводу Кореи. Следовательно, Японии следует делать все для сохранения status quo, и, если появится возможность, провести переговоры с Россией, чтобы достигнуть соглашения по вопросу независимости Кореи и не дать этому вопросу стать поводом для войны между Россией и Японией.

Несмотря на горький опыт предыдущих лет, гэнро Ито все еще надеялся на дружеские отношения с Россией.

Кацура и Комура, наоборот, смотрели на Муринъанское соглашение с пессимизмом. Когда Кацура в 1901 году формировал свой кабинет, его основными целями было достигнуть союза с европейскими державами, чтобы закрепить положение Японии на Дальнем Востоке, и получить Корею под протекторат Японии. Первая цель была достигнута в 1902 году, когда был заключен англояпонский союз. Кацура был убежден, что Россия не удовольствуется тем, что оккупирует только Маньчжурию, но попытается захватить и Корею. Он отстаивал необходимость союза с Англией и отвергал русско-японскую дружбу, которую Ито и Иноуэ пытались установить. Иначе говоря, в 1902 году Кацура заключил, что соглашение с Россией, основанное на идее маньчжуро-корейского обмена, окажется только временным решением и не положит конец российским притязаниям на Корею. К апрелю 1903 года Кацура уже считал согласие России даже на вариант маньчжурско-корейского обмена невозможным. Кацура точно знал, что японское господство в Корее будет рассмотрено как прямая угроза России в Маньчжурии, так же как и российское господство в Маньчжурии будет угрозой безопасности Кореи. Он понимал, что у России было столько же причин, чтобы не отдавать Корею в руки Японии, сколько и у Японии, чтобы отстоять свое господство. Поскольку Муринъанское соглашение не допускало никаких уступок по корейскому вопросу, Кацура считал, что надежды на договор с Россией очень мало.

Комура разделял эту пессимистическую точку зрения. Его пессимизм по отношению к будущему японско-русских отношений коренился даже глубже, чем у Кацуры. Комура старательно работал над созданием союза с Англией. Со времен пребывания послом в Санкт-Петербурге в 1900 году он был убежден, что дружба между Россией и Японией возможна только после войны между ними. В общем, Кацура и Комура явно предпринимали индивидуальные шаги к началу открытых переговоров с Россией в ожидании и даже в процессе подготовки к войне. Поэтому на Муринъанской конференции они доверили гэнро переговоры с Россией, которые, как считали Кацура и Комура, все равно закончатся войной. Вот с такими разными взглядами правители Японии решили готовиться к переговорам с Россией.

Генеральный штаб армии

Большинство глав отделов генерального штаба реагировали на действия русских в Маньчжурии очень серьезно. Во-первых, они сделали вывод, что война с Россией неизбежна, во-вторых — что военное столкновение с Россией будет успешным для Японии, если начнется скоро, и в-третьих — что правительство следует принудить к принятию окончательного решения без промедления. Выражали это общее мнение в пользу войны в генеральном штабе глава общего отдела генерал-майор Игути Сого; глава первого отдела, полковник Мацукава Тоситане и глава второго отдела, старший генерал Фукусима Ясумаса. Вместе они потребовали от заместителя командующего штабом, генерала Тамуры Иезо, чтобы он предложил командиру Ояме Ивао выразить кабинету желание армии быстро решить маньчжурский вопрос. Но сначала и Тамура и Ояма сопротивлялись давлению подчиненных и не предпринимали никаких действий.

В мае 1903 года, когда Тамура получил донесение, что Россия начала осуществлять расселение в Ёнгампо в Северной Корее, он приказал командующим дивизией «выявить вопросы, которые требуют немедленного внимания армии».

Очевидно, целью этого была не непосредственная подготовка к войне, а общее усиление военной готовности. Генеральный штаб настаивал на этой тактике уже несколько лет, и Тамура, по-видимому, решил воспользоваться нарастающей критической ситуацией в Маньчжурии и Северной Корее, чтобы вновь к ней прибегнуть. 11 мая Тамура представил Ояме донесение, подготовленное в основном Игути и Мацукавой, по поводу подготовки Японии к войне. На основании этого документа на следующий день Ояма представил императору «Записку о выполнении военных приготовлений».

Копии были отправлены премьер-министру Кацурае, военному министру Тэраути Масатаке, командующему флотом Ито Сукэюки. Требуя одновременно немедленных действий и военных приготовлений к приближающемуся кризису, записка была логически противоречивой. Этот документ был очевидной попыткой компромисса между осторожной позицией Оямы и Тамуры и требованием решительных действий Игути и Мацукавы. Он показал, насколько разное отношение к маньчжурскому вопросу было у двух главных командующих и их высокопоставленных подчиненных в генеральном штабе.

Проблема провоенно настроенных низших чинов заключалась в том, что у них не было представителя для главного решающего совета, совета гэнро, который обычно устраивался с участием гэнро и главных членов кабинета. К их большому неудовольствию, на этой конференции командующий общевойсковым штабом Ояма Ивао выступал как гэнро, а не как военачальник. Другой представитель армии, военный министр Тэраути, независимо от своей точки зрения не имел права говорить от имени верховного командования; это было исключительное право начальника генерального штаба. И даже если Тэраути имел провоенные взгляды, он не мог состязаться с двумя старшими по чину, осторожными гэнро Ямагатой и Оямой. Военно-морской министр Ямамото Гоннохиоэ был, как мы увидим, «мягким» и абсолютно «ненадежным».

Когэцукай

Для того чтобы закрепить свои позиции, провоенная фракция армейского штаба связалась с единомышленниками из военно-морского ведомства и министерства иностранных дел, и вскоре они сформировали секретный альянс из средних и старших офицеров и чиновников трех организаций. В конце мая 1903 года группа устроила свою первую секретную встречу в пакгаузе ресторана «Когэцу» в Карасумори, в Сиба, Токио. Вот список известных членов группы, которая позже стала известна как Когэцукай или Когэцугуми, по названию ресторана, в котором прошла их первая встреча:

АРМИЯ

Игути Сого, генерал-майор, глава общего отдела генерального штаба;

Мацукава Тоситанэ, полковник, глава первого отдела генерального штаба;

Тасибана Коисиро, подполковник, штабной офицер генерального штаба;

Ямагути Масару, подполковник, штабной офицер генерального штаба;

Танака Гийти, майор, преподаватель военного колледжа, бывший глава русского отделения в генеральном штабе;

Фукуда Масатаро, майор, адъютант начальника штаба, фельмаршала Оямы;

Хориути Бунъиро, майор; адъютант военного министра Тэраути;

Киносита Ясуюки, майор, штабной офицер генерального штаба;

Сато Коиро, майор, штабной офицер генерального штаба;

Оно Санэнобу, майор; штабной офицер генерального штаба;

Нисикава Торайиро, майор; штабной офицер генерального штаба;

ФЛОТ

Томиока Садаязу, контр-адмирал, начальник первого отдела военно-морского штаба;

Ясиро Рокуро, капитан, командир крейсера «Асама»;

Ямасита Гэнтаро, капитан, штабной офицер военно-морского штаба;

Камиизуми Токуя, капитан 3-го ранга, штабной офицер военно-морского штаба;

Морияма Кэйзабуро, капитан 3-го ранга, штабной офицер военно-морского штаба;

Такарабэ Акира, капитан 3-го ранга, старший офицер военно-морского штаба;

Акияма Масаюки, капитан-лейтенант, преподаватель военно-морского колледжа;

Мацуи Кэнкичи, лейтенант, старший офицер военно-морского штаба;

МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

Ямаза Эньиро, глава комитета политики;

Исии Кикудзиро, глава комитета торговли;

Мацуи Кеисиро, секретарь комитета политики;

Хонда Куматаро, секретарь министра иностранных дел Комуры;

Саката Юдзиро, секретарь комитета политики;

Осиаи Кэнтаро, секретарь комитета политики;

Курати Тэцукити, советник министерства.

От тех, кого мы назвали политическими деятелями, этих людей отличало два признака.

Во-первых, все они были военнослужащими и правительственными чиновниками. Хотя они и не могли участвовать непосредственно в принятии решений и не имели легитимного механизма для давления на правящую олигархию, но они находились в постоянном личном контакте с влиятельными лицами.

Во-вторых, хотя и существуют указания, что между некоторыми членами Когэцукай и политическими деятелями имелись какие-то личные связи, целью Когэцукай было оказание прямого давления на правящих олигархов и его члены не делали попыток сплотить общественное мнение в пользу войны. Наоборот, это была тайная группа; если бы ее деятельность была полностью раскрыта, то она рассматривалась бы как неподчинение властям.

Две группы, однако, не обладали абсолютным сходством. Обе были убеждены в том, что война с Россией была абсолютно неизбежна и чем раньше она начнется, тем благоприятнее будет военная ситуация для Японии. Следовательно, они согласились в том, что затянувшиеся дипломатические переговоры и даже мирное разрешение маньчжурского вопроса были бы нежелательны, ибо в лучшем случае последствием будет временный мир, который только даст России время, необходимое для установления военной мощи на Дальнем Востоке. Они доказывали, что, если Япония упустит представившийся шанс, она не только не сможет ограничить амбиции русских в Восточной Азии, но и поставит под серьезную угрозу безопасность японской нации. Они также недоверчиво относились к способности лидеров правительства действовать верно перед лицом русской экспансии. Кроме того, они не доверяли гэнро. Чтобы добиться от правительства скорого решения вопроса о войне, члены Когэцукай решили попробовать уговорить гэнро и членов комитета, встречаясь с ними по очереди. Они разделили «объекты» между собой и начали оказывать упорное давление на каждого правительственного деятеля. В то же время они стремились создать единодушное провоенное мнение каждый в своем учреждении и подготовить для начальников доклады и меморандумы с изложением их провоенных аргументов.

К сожалению, нам известны лишь немногие подробности о деятельности Когэцукай, касающейся давления на политических лидеров. Мы знаем лишь то, что отвечали эти политические лидеры по-разному. Гэнро Ито, Ямагата, Мацуката, Иноуэ и Ояма отвергали предложение Когэцукай, как «незрелую теорию» (шозеирон). Премьер-министр Кацура, по сообщениям, отверг их аргументы, а военно-морской министр Ямамото наотрез отказался выслушать их. Известно, что каждый раз, когда члены Когэцукай приближались к Ямамото, он повторял вопрос: «Где вы возьмете два миллиарда иен, необходимые для войны против России?» Напротив, «благоразумный» и «компетентный» министр иностранных дел Комура с самого начала с симпатией относился к деятельности группы. Он тесно сотрудничал со служащими офицерами и, очевидно, относился с большим доверием и больше полагался на Ямаху и Хонду, чем на каких-то других членов его министерства. Министр внутренних дел Кодама Гэнтаро также стал убежденным сторонником взглядов Когэцукай, но он еще не принадлежал к принимающим решения олигархам. Согласно одному источнику, военного министра Тэраути «не пришлось долго уговаривать».

8 июня 1903 года состоялось собрание глав отделов, целью обсуждения стал маньчжурский вопрос. Глава штаба Ояма, который обычно не присутствовал на таких собраниях, и заместитель главы штаба Тамура приняли в нем участие. Игути, Мацакава и полковник Осима Кэнъичи из четвертого отдела зачитали подготовленные сообщения, в которых они активно убеждали, что в случае, если начнутся переговоры с Россией, Япония должна занять бескомпромиссную позицию в решении вопроса Маньчжурии и Кореи. Соотношение военных сил двух стран было таково, что в случае провала переговоров Япония могла выиграть войну, если та начнется сразу же.

Командующие отделами были против политики обмена Маньчжурии на Корею. Они хотели, чтобы Россия была выброшена из Маньчжурии, а Корея — находилась под господством Японии. Они утверждали, что, если Япония упустит существующую возможность, шанса победить Россию больше никогда не появится. Ожидаемая же контрибуция, которую будет получать победившая Япония от России, должна была более чем покрыть военные расходы. Полковник Осима, по сообщениям, в качестве причины неизбежной войны с Россией называл рост населения Японии. Главы отделов изложили свое заключение в двух поговорках, которые они приписали Сунь-цзы и грекам: «Если верхи и низы объединены гневом, они победят» и «Меньшее победит большее». К огорчению своих подчиненных, Ояма остался непреклонен. Его единственный ответ был: «Рококу ва тайкоку де говасу кара на» («Помните, что Россия — сильная страна»). Тамура молчал в течение всего собрания.

Усилия офицеров, однако, оказались не вполне бесплодными. 22 июня командующий Ояма послал императору свое «Мнение по поводу решения корейского вопроса», написанное на основе записки, подготовленной 17 июня Тамурой. Ояма подчеркнул важность Кореи для национальной безопасности Японии. Он утверждал, что правительство должно начать переговоры с Россией по поводу решения корейского вопроса на основе идеи маньчжурско-корейского обмена, пока Япония еще имеет военное преимущество над Россией на Дальнем Востоке.

Его доклад был также направлен главным членам кабинета. В начале Ояма надеялся, что этот документ получит также одобрение и подпись командующего военно-морскими силами Ито. Но, хотя самые важные офицеры военно-морского ведомства, включая заместителя главы Идзун Горо, поддерживали Ояму, Ито получил от старшего государственного чиновника военно-морской группировки Сацумы, министра военно-морского флота Ямамото, который был категорически против, следующий совет: «Япония не должна волноваться по поводу потери Кореи. Все, что должна делать Япония, — это защищать саму Японию». Глава военно-морского штаба Ито подчинился давлению Ямамото, и меморандум был представлен императору с подписью одного Оямы.

Императорский совет 23 июня 1903 года

С начала июня Кацура и Камура готовили меморандум о начале открытых переговоров с Россией, основываясь на принципах, выработанных во время Муринъанской конференции. 17 июня Кацура вызвал на совет гэнро Ито. Ито предложил посоветовать императору созвать императорский совет, чтобы определить четкую позицию Японии в предстоящих переговорах. 23 июня, через день после того, как Ояма направил императору свое мнение по поводу корейского вопроса, состоялась конференция по поводу меморандума Комуры о переговорах с Россией. В ней приняли участие: гэнро Ито, Ямагата, Ояма, Мацуката, Иноуэ, премьер-министр Кацура, военно-морской министр Ямамото, министр иностранных дел Комура и военный министр Тэраути.

Вот основные пункты меморандума: главными целями японской политики в свете ситуации в Восточной Азии должны быть национальная безопасность и экономическое развитие. Преследуя эти две цели, Япония должна уделять особое внимание Корее и Фукуи, где находились важнейшие связи Японии с континентом. В связи с этим Корея требовала немедленного внимания Японии. Этот полуостров сравнивался с кинжалом, указывающим в сердце Японии. Его принадлежности другим державам Япония терпеть не может. Российское вторжение в Маньчжурию и Корею могло привести к господству России в Корее. Настало время для открытых переговоров с Россией по решению серьезных проблем на Дальнем Востоке. Если эта возможность будет упущена, Япония будет вечно сожалеть об этом. Основной целью переговоров должна стать безопасность Кореи. Для этого Япония должна сдержать продвижение русских в Маньчжурии, ограничив его рамками существующих договоров. Принципами, которых следует придерживаться в переговорах с Россией, Комура объявил:

1) сохранение независимости и неприкосновенности Китая и Кореи и равные возможности в торговле и промышленности с обеими странами;

2) взаимное признание прав, которые были у Японии и России на Корею и Маньчжурию соответственно, и необходимые меры по их защите;

3) взаимное признание прав России и Японии посылать вооруженные силы для защиты своих интересов или подавления восстаний на этих территориях; такие войска должны быть выведены сразу, как только цель их пребывания будет достигнута (это не касалось полицейских сил, необходимых для охраны железных дорог и телеграфа);

4) особое право Японии помогать Корее в проведении внутренних реформ.

Комура завершил свой меморандум так: «Если Японии удастся достигнуть соглашения с Россией на основе этих принципов, права и интересы Японии будут соблюдены. Однако очевидно, что будет необыкновенно сложно получить согласие России на такой договор. Следовательно, я считаю важным, чтобы, начиная переговоры, Япония приняла твердое решение достигнуть этих целей, чего бы то ни стоило».

После нескольких часов обсуждения императорский совет одобрил меморандум Комуры, еще раз подтвердив, что Япония не сделает ни одной уступки касательно Кореи. Гэнро Ито выразил свою озабоченность сутью заключения Комуры, но военно-морской министр Ямамото заявил, что Комура подразумевал, что Япония должна была достигнуть этих целей посредством переговоров, как бы Россия ни старалась их затруднить, и, казалось, Ито был этим удовлетворен. Это итоговое решение, которое значило для Комуры и Кацуры, что Япония рискнет вступить в войну, было истолковано и по-другому, по крайней мере гэнро Ито и военно-морским министром Ямамото.

Угроза Кацуры уйти в отставку

24 июня, на следующий день после того, как императорский совет санкционировал политику открытых переговоров с Россией, Кацура сообщил гэнро Ито и Ямагате о своем желании оставить пост премьер-министра в пользу выдающегося гэнро, в руки которого и следует передать ответственную задачу по выведению страны из международного кризиса. Но его неожиданное заявление было отвергнуто. Тогда 1 июня Кацура, сославшись на болезнь, послал заявление об отставке самому императору.

Понятно, что под «выдающимся гэнро» Кацура подразумевал Ито Хиробуми. В своих воспоминаниях Кацура писал, что, пока Ито, чьи действия влияли на ход совещаний кабинета, играл двойную роль, будучи и гэнро, участником каждого крупного правительственного решения, и президентом большой политической партии, Сэйюкай, Кацура считал невозможным полностью принимать на себя ответственность за управление нацией. Император отказался принять прошение об отставке. По совету Ямагаты и Ито Миедзи он принудил гэнро Ито принять президентство в Тайном совете и тесно сотрудничать с кабинетом Кацуры. Не имея возможности ослушаться верховного приказания, Ито принял президентство в Тайном совете 13 июля на том условии, что Ямагата, Мацуката и Иноуэ будут назначены тайными советниками. Так как новое назначение заставило его оставить пост председателя Сэйюкай, гэнро Ито выбрал в качестве своего преемника Саендзи Киммоти.

Этого ли добивался Кацура своими требованиями отставки, трудно сказать. Токутоми Сохо, товарищ и биограф Кацуры, резко отрицает это, утверждая, что Кацура искренне хотел сделать Ито премьер-министром. Однако дневник Ито Миедзи подтверждает, что существовал сговор между Ямагатой, Миедзи и Кацурой с целью поддтолкнуть Ито к посту президента Тайного совета. Ямагата страстно желал направить энергию своей антиправительственной партии на то, чтобы отделить Ито от Сэйюкай. Необходимо обратить внимание на тонкое суждение самого участника заговора, Миедзи. Он последние несколько лет интересовался своим славным покровителем и верил, что для Ито лучше всего было бы закончить карьеру участника политической партии и увенчать последние годы славной карьеры так, как это полагается гэнро. Соответственно конспиративному плану, Кацуру, уже готового совершить притворное харакири, выручили два товарища. Можно было предположить, что сам гэнро Ито, к тому времени уставший от своей политической партии, нашел это своевременной отговоркой, и некоторые члены Сэйюкай с равнодушием отнеслись к перемене. Забавно, но к тому времени политические деятели второго поколения могли манипулировать гэнро, находя массу обременительной работы для премьер-министра, которую сами гэнро не могли уже выполнять, хотя им все еще доверялся выбор премьер-министра.

Эта перемена имела далеко идущие последствия. Соединив в Тайном совете трех гэнро, кабинет Кацуры заручился полным их согласием со своей политикой. Удалив Ито из Сэйюкай, Кацура мог с большей свободой обращаться с партией. Самое главное, чего добились Кацура и Комура, сдвинув предусмотрительного Ито на второй план, — это высвобождение ресурсов для проведения своей жесткой политики по отношению к России. 15 июля Кацура еще больше укрепил свои позиции, частично перетасовав свой кабинет. К концу месяца внутренняя политическая ситуация стабилизировалась; кабинет Кацуры был готов к переговорам с Россией.

Первые предложения Японии

В соответствии с духом англо-японского союза, министр иностранных дел Комура добился одобрения Англией предполагаемых переговоров, и теперь, 28 июля, он поручал Курино Синъисиро, японскому послу в Санкт-Петербурге, объявить России решение своего правительства. 12 августа, после того как Россия согласилась на переговоры, Япония представила шесть пунктов основы взаимопонимания между двумя странами. Упор делался на статьи 1, 2 и 5:

1. Взаимная готовность уважать независимость и территориальную неприкосновенность Китайской и Корейской империй и придерживаться принципа равной возможности для торговли и производства для всех наций в этих странах.

2. Обоюдное признание преобладающих интересов Японии в Корее и особых интересов России в железнодорожном строительстве в Маньчжурии и признание за Японией относительно Кореи, а за Россией — относительно Маньчжурии прав принимать меры для защиты интересов, которые оговорены в статье 1 настоящего соглашения.

3. Признание со стороны России права Японии предоставлять помощь Корее в проведении реформ и управлении, включая по мере необходимости военную помощь.

Предложения Японии, представляющие собой политику обмена Маньчжурии на Корею, носили односторонний характер. Прошло пятьдесят два дня, прежде чем в Японию пришли ответные предложения со стороны России.

Когда выдвигались первые предложения со стороны Японии, среди японских политиков еще существовали разногласия. Гэнро в целом были настроены более оптимистично и более одобрительно относились к переговорам, чем лидеры второго поколения, такие, как Кацура и Комура. В военном и военно-морском штабе мнения командиров и подчиненных расходились. Флот под руководством Ямамото относился к войне с меньшим энтузиазмом. Правящие олигархи были согласны в том, что относительно Кореи Япония не должна делать уступок, хотя безопасность Кореи должна быть обеспечена; в переговорах главным пунктом должен быть маньчжурско-корейский обмен. Однако существовало множество мнений по поводу формулировки политики обмена. Комура и Кацура настаивали на наиболее буквальной ее интерпретации, как и показали первые предложения Японии. Гэнро должен был предпринимать все усилия, чтобы сдержать молодых лидеров и сделать политику обмена более приемлемой для России, не подвергая угрозе сохранность Кореи для Японии. Но, глядя на первые требования Японии, было понятно, что вероятность успешного завершения переговоров с самого начала невелика. Удача или неудача переговоров зависели прежде всего от готовности России согласиться на вариант маньчжурско-корейского обмена без требований каких-либо уступок от Японии в Корее и от того, насколько Япония отступится от своих первых предложений в отношении Маньчжурии. В японских правящих кругах только гэнро имели власть и готовность повлиять на то, чтобы занять примиренческую позицию. Со стороны же России примиренческая позиция оказывалась необходимым условием для того, чтобы переговоры достигли своей цели.

НАВСТРЕЧУ ОБЪЕДИНЕННОМУ ПРИЗЫВУ К ВОЙНЕ

Тайро Досикай

Об императорском совете 23 июня 1903 года широко писала японская пресса. Состояли эти публикации в основном из различного рода догадок, поскольку пресса не могла знать точно, что именно происходило на совете. Несмотря на это, журналисты сделали совершенно правильные выводы, что в свете все более напряженных отношений между Японией и Россией должно было быть принято решение о начале прямых переговоров с Россией. Известия об императорском совете стали дополнительным стимулом для политических деятелей.

9 августа, через четыре месяца после того, как Россия нарушила свои обязательства касательно второго этапа эвакуации, Тайкайго Досикай, следившее за действиями России в Маньчжурии и нетерпеливо ожидавшее сколь-нибудь положительного ответа со стороны японского правительства, провело общее собрание в зале Кинкикан в Канде, Токио. «Токио асахи симбун» писала, что на собрании было более сотни членов Досикай, в том числе Сасса Томофуза, Тояма Мицуру, Хираока Котаро, Комути Томоцунэ, Сузуки Сигэто (старый активист Дзию Минкэн Ундо и бывший депутат парламента от Эхимэ из фракции Кэнсэйхонто), Такэути Масаси (независимый депутат парламента от Ниигаты, придерживавшийся линии Кэнсэйхонто), Наканиси Маскаи (старый китайский активист) и Кудо Кокан (депутат парламента от Аомори из фракции Кэнсэйхонто). Зал, по сообщениям, был до отказа забит еще пятью сотнями человек.

В ходе собрания Тайгайко Досикай реорганизовали под новым названием Тайро Досикай («Антироссийское товарищество»), что, конечно, честнее выражало истинную цель общества. В декларации были перечислены пять недавних событий, когда Япония проявила безграничное терпение по отношению к действиям России: передача полуострова Ляодун в 1895 году, его приобретение Россией всего три года спустя, расширение Россией своей железной дороги до Порт-Артура и Даляня, соглашение между Россией и Японией по поводу Кореи и терпеливое ожидание Японией эвакуации российских сил из Маньчжурии после боксерского восстания. Под гром оваций была принята следующая резолюция:

«Нашей стране небом предписана миссия хранить вечный мир на Дальнем Востоке. Сначала мы должны заставить Россию вывести, как она и обещала, свои войска из Маньчжурии, а затем — вынудить китайское правительство открыть этот регион для всего мира. Мы требуем, чтобы наше правительство выполнило свою миссию без колебаний».

На собрании были зачитаны послания от князя Коноэ, графа Окумы Сигэнобу и графа Итагаки Тайсукэ. Коноэ настаивал на том, чтобы Япония активно воспрепятствовала упрямству России, и подчеркивал, что полный вывод России из Маньчжурии является обязательным условием безопасности японских интересов в Корее. Поэтому он отбрасывал идею обмена Маньчжурии на Корею. Окума сетовал на колеблющиеся власти Японии, в то время как «народ принял твердое решение и напоминает вулкан накануне извержения». Итагаки требовал, чтобы Япония выяснила истинные намерения России, нарушающие мир в Восточной Азии. Затем Отакэ Каньити пересмотрел историю передачи полуострова Ляодун и пришел к псевдологическому заключению: поскольку «история повторяется», то теперь уже очередь России проглотить горькую пилюлю. 600 человек стояли в торжественном молчании, когда он с уважением прочел императорское предписание о передаче полуострова Ляодун. Собрание завершилось троекратным криком «банзай!» и пением «Кими га е» (национального гимна). «Токио асахи симбун» отметила, что собрание прошло мирно, за исключением того, что несколько полицейских отказались встать перед прочтением императорского предписания. Шквал возмущения со стороны слушателей заставил их подчиниться.

Тайро Досикай оказалось очень неоднородным собранием политических деятелей — поэтому резолюции Досикай не хватает резкости и остроты. Доступные материалы слишком скудны, чтобы из них можно было узнать подробности состава общества. Очевидно то, что в Досикай попали как люди, безоговорочно противостоящие правительству, так и те, кто в душе хотел бы помочь правительству и поддержать его, хотя и оказался в положении оппозиции. Сначала даже пошли слухи, что Тайро Досикай — всего лишь инструмент кабинета Кацуры. Хотя все более враждебная по отношению к правительству позиция Тайро Досикай сильно уменьшила доверие к подобным слухам, несомненно, членов Досикай более-менее объединяло только одно — желание обеспечить жесткую международную политику по отношению к России. В противном случае Досикай оказывалось сборищем людей с разнообразными мотивами и опытом. Эта неоднородность, естественно, оказывала влияние на курс его действий. Оно грозило расколоться всякий раз, когда надо было принимать важное стратегическое решение, касалось ли оно публичного порицания правительства за его секретную дипломатию, сводящуюся якобы к постоянным отступлениям, или составления петиции трону с просьбой к императору наказать своих медлительных и нерешительных министров и советников. Некоторые требовали, чтобы подобные действия совершались немедленно, в то время как другие призывали к осторожности и осмотрительности и выражали в некоторой степени понимание тяжести проблем правительства в тонкостях переговоров с Россией. Единство и единодушие в действиях, казалось, достигались только за счет того, что дипломатические переговоры тянулись безо всяких признаков успеха.

12 сентября 1903 года Тайро Досикай делегировало Тояму, Комути и Хасэгаву Ёсиносукэ, трех членов своей Кэйкоку иин (Комиссии по предупреждениям), к премьер-министру Кацуре, чтобы доставить письмо с предупреждением от общества, в котором Кацуру предостерегали против неискренности России и требовали, чтобы он «принял окончательные меры для решения маньчжурского вопроса». Прошел ровно месяц с тех пор, как Япония предоставила России свои первые предложения. Хотя пессимизм японских властителей и возрастал, они все еще были полны решимости продолжать переговоры и ждали встречных предложений России. Они еще не полностью потеряли надежду на достижение согласия с Россией путем взаимного признания преобладающей роли России в Маньчжурии, а Японии — в Корее. Однако члены Тайро Досикай к этому времени уже решили, что переговоры совершенно бесполезны и что ситуация требует от Японии крайних мер.

Между тем деятельность России в Северной Корее обретала угрожающий характер для Японии; признаков третьего этапа вывода войск, который должен был начаться 8 октября, не наблюдалось. За три дня до этого срока, 5 октября, Тайро Досикай, которое не устраивала медлительность правительственной дипломатии, провело общее собрание в театре кабуки. Около тысячи собравшихся приняли следующую резолюцию: «В свете теперешней ситуации мы полагаем, что пришло время прибегнуть к последнему средству. Больше нельзя терпеть колебания и нерешительность правительства».

9 октября, на следующий день после того, как Россия проигнорировала намеченную эвакуацию, представители Зэнкоку сэйнэн досиса (Всеяпонского молодежного товарищества), которое описывают как «молодежную ветвь Тайро Досикай», составили требование к премьер-министру Кацуре, где именем 37 000 членов товарищества утверждалось, что причин для переговоров больше нет и больше ничего не остается, кроме как прибегнуть к мечу. Независимо от этих двух групп, семь провоенно настроенных профессоров продолжали интенсивную пропаганду посредством печати.

5 ноября представители Тайро Досикай подали письма-предупреждения гэнро Ито и премьер-министру Кацуре. К этому их подтолкнуло мнение, будто нерешительность правительства проистекает в основном из постоянного вмешательства гэнро Ито в процесс принятия кабинетом решений, «злоупотребления особым расположением государя». Досикай угрожал гэнро Ито «народным гневом», который обрушится на него, если он будет продолжать вмешиваться. В то же время Досикай напоминал Кацуре, что окончательная ответственность за дела государства лежит на нем и что вмешательство одного из гэнро не освобождает его от необходимости срочно принять окончательное решение. Сложно определить, откуда члены Досикай брали информацию, компрометирующую исключительно Ито, — только ли из уличных слухов и газет, как уверяли они сами, или из источников, более близких к власти, которым хотелось бы подвергнуть гэнро давлению общественности. В любом случае, письма-предупреждения Досикай, которые были опубликованы после того, как гэнро Ито подверг Досикай критике на страницах «Токио нити-нити симбун», вызвали столько смятения и спекуляций, что 10 ноября Кацура пригласил трех членов Досикай — Сассу, Комути и Тояму — и объявил, что между гэнро и министрами нет единодушия.

Досикай во время девятнадцатой сессии императорского парламента также собирался преподнести петицию императору с критикой правительства за слабую позицию в отношении России. Этому плану помешал поступок спикера Коно Хиронаки, что будет обсуждаться ниже, вследствие чего общество вручило свою петицию императору напрямую 16 декабря 1903 года. В петиции подчеркивалось, что поддержание мира на Востоке — священная миссия Японии и что Россия не собирается достигать с Японией соглашения путем переговоров и, следовательно, пора начинать войну. Императора просили ответить на горячую преданность своих подданных, немедленно приняв окончательное решение, поскольку дальнейшее колебание правительства может нанести серьезный ущерб благосостоянию страны. Говорят, что следом за Досикай трону было поднесено множество подобного рода петиций различными организациями и частными лицами.

4 января Тайро Досикай издало еще одну декларацию с призывами к немедленному объявлению войны и назначило комиссию шести, состоящую из Комути, Тоямы, Отакэ, Хасэгавы, Кудо и Нэзу Хадзимэ (бывший офицер военной разведки и старый китайский деятель), которая должна была навестить всех министров кабинета и настоять на том, чтобы они безотлагательно приняли решение.

Декларация начиналась так:

«Прошло уже долгих девять месяцев с начала переговоров с Россией. Несмотря на тот неопровержимый факт, что мнение народа уже давно сложилось в пользу войны, правительство до сих пор оставалось пассивным, введенное в заблуждение нерешительным и временным миром с Россией. У народа нашей страны такое поведение правительства вызывает сомнения, страх и возмущение».

Затем в декларации прослеживается ход переговоров. Утверждается, что Россия не собирается достигать соглашения с Японией, и добавляется уже знакомый тезис: «Если мы не решимся сейчас, возможность будет упущена навсегда». В заключении, которое наиболее показательно в отношении мышления этих политических деятелей, идет речь об ответственности лидеров правительства:

«Нам говорят, что Россия скоро ответит. Зачем наше правительство вообще ждет этого ответа? Мы убеждены, что основная причина затянувшейся критической ситуации в Маньчжурии — халатность лидеров нашего правительства. Они не справляются со своей основной обязанностью — помогать Его Величеству управлять страной. В сфере внешних сношений они заняты церемониями международных отношений и смиренно предоставили нашу страну воле мировых держав. В сфере внутренних дел они заняли коленопреклоненную позицию в надежде переложить свою основную ответственность на кого-то еще. Прошло девять долгих лет со дня позорного возвращения полуострова Ляодун. Не ради ли сегодняшней возможности наш народ вынес тяжкий груз и, несмотря на серьезные экономические трудности, одобрил и претворил в жизнь перевооружение страны?

Если ответственные лица в нашем правительстве упустят этот шанс, какие предоставляются раз в тысячу лет, из-за нерешительности и колебаний, что нанесет непоправимый ущерб нашей стране, их вина никогда не будет искуплена, даже их смертью».

Пресса

Утверждают, что «Ёроду техо» и «Майнити симбун» заняли антивоенную позицию. Однако по мере роста провоенных настроений отношение «Ёроду техо» постепенно менялось. 15 сентября 1903 года, менее чем за месяц до намеченного по плану третьего этапа эвакуации войск России из Маньчжурии, «Ёроду техо» опубликовала следующую статью с критикой нерешительности правительства:

«Бесчинства России в Маньчжурии неограниченны. Русские уже перешли границу Кореи. Россия потребовала в аренду стратегически важный пункт Ёнгампо… а какие же шаги предпринимает в связи с этим наше правительство?…Мы слишком долго терпели русских. Лишь благодаря тому, что мы терпели невыносимое, их жадность, оскорбления и презрение к нам тянулись бесконечно. Но и нашему терпению подошел конец. Остается ли в нынешней ситуации место для дискуссий? Явно нет. Если лидеры нашего правительства, несмотря на это, не знают, что делать, то лучше вообще распустить все дипломатические и военные структуры нашей страны, чтобы не пожирали большую часть национального бюджета и энергию народа».

Когда Россия отказалась проводить октябрьскую эвакуацию, Куроива, владелец «Ёроду техо», полностью изменил свое отношение к войне. Он уволил Утимуру, Котоку и Сакаи и пополнил ряды провоенных газет с передовицей, в которой содержался утверительный ответ на вопрос «Неизбежна ли война?». На следующий день в пользу войны вещала передовица под заголовком «Окончательное решение». Между тем тон других газет и журналов становился все более напряженным. 8 октября и «Дзидзи симпо» в статье «Терпение нашего народа», и «Осака асахи симбун» в статье «Что нам делать дальше?» требовали от правительства принять окончательное решение. 14 октября даже проправительственная «Кокумин симбун» опубликовала «Предостережение лидерам правительства», где утверждалось, что «если наше правительство покажет признаки дальнейших уступок России, то и десять тысяч буйволов не сдержат праведный гнев народа. Если это случится, наша страна погрузится в беспорядки, как разрушенное гнездо тысячи пчел». Экономический журнал «Тое Кейзай симпо», обсуждая неизбежность войны в передовице своего номера от 5 ноября, заявлял, что «война может оказать на экономику поистине гибельное влияние, но престиж и независимость нашей страны важнее. Если война неизбежна, то мы должны вынести эту тяжесть». Как уже было подмечено, Тайро Досикай к этому времени стало чрезвычайно деятельным.

В этой атмосфере всеобщего возбуждения 10 ноября в императорской гостинице прошло Дзикоку Мондай Рэнго Дайконсинкай (Дружественное собрание личностей для решения проблемы текущей ситуации) под совместным покровительством нескольких газет, журналов и новостных агентств. По сообщениям, на собрании присутствовали 215 «известных личностей», в том числе 70 членов парламента, 30 журналистов и 50 бизнесменов, единодушно принявших резолюцию, где они настаивали на решительных действиях правительства. 13 ноября, когда под наблюдением императора проводились масштабные армейские маневры в префектуре Хиого, журналисты, освещавшие это событие, встретились в Акаси; по инициативе «Осака асахи симбун» они решили начать пропаганду немедленных и решительных действий против России. 22 ноября в общественном зале Накан Осима в Осаке прошел Дзикоку Мондаи Тозай Рэнго Симбункиса Дай Энзэцукай (Большой форум журналистов Востока и Запада по текущим делам), с целью обеспечить в кругах прессы единство в поддержке войны. Среди основных выступавших были такие известные журналисты, как Эндзодзи Киоси из «Ёроду техо» и Найто Торадзиро (Конан) из «Осака асахи симбун». По отчетам, аудитория насчитывала 2500 человек. На следующий день в Осаке представителями нескольких крупнейших газет, в том числе «Осака майнити симбун», «Хочи симбун» и «Токио асахи симбун», был проведен второй форум. На этом форуме было принято решение потребовать от правительства немедленного объявления войны, с формулировкой: «Мирное решение маньчжурского вопроса посредством неуверенной дипломатии и унизительных условий бессмысленно. Это не то, чего хочет наша страна».

Очевидно поняв, что позиция «Осака майнити симбун», ранее направленная против войны, противоречит общей тенденции, ее президент Симада Сабуро внезапно изменил точку зрения. Приверженной прежнему антивоенному курсу в поддержку правительства осталась только «Токио нитинити симбун» Ито Миедзи. Она называла Тайро Досикай и семь профессоров «искателями дурной славы», «городскими бездельниками», «бесхарактерными и легкомысленными людьми», «русофобами» и даже «шумными сумасшедшими». 11 ноября 1903 года газета все еще утверждала, что «так называемое [мнение народа] — не более чем выражение мыслей немногих сторонников войны. Наше правительство должно стараться защищать наши права только мирными средствами и избегать войны на Дальнем Востоке»[21].

Политические партии

В период предвоенных переговоров политические партии не являлись посредниками между правительством и общественностью. Как уже отмечалось в главе 2, одной из причин тому было растущее стремление высшего партийного руководства к компромиссу с правительством, а также — неосведомленность партий о ходе переговоров с Россией. Политические партии и парламент не только не имели права участвовать во внешней политике, но вдобавок, прикрываясь «дипломатической тайной», правительство постоянно отказывалось отвечать на вопросы депутатов парламента касательно внешней политики.

Отношение Сэйюкай к маньчжурскому вопросу было весьма двусмысленным. Мы уже видели, что он отказался сотрудничать с Кокумин Домэйкай в 1900 году. Партия не смогла прояснить свою позицию даже тогда, когда 29 июля 1903 года от нее это потребовало Тайгайко Досикай. В ответ на требование сотрудничества от Тайгайко Досикай президент Сэйюкай Саендзи Киммоти выступил 16 октября с речью, которая была позже распространена среди членов партии на местах. Заявляя о своей поддержке жестких действий, Саендзи в то же самое время соглашался с очевидно слабой политикой правительства. Он утверждал:

«Основой нашей национальной политики с реставрации Мэйдзи было внутри страны — взращивание национальной силы и развитие национальной культуры, а за ее пределами — расширение национальных интересов и увеличение национального богатства… Следовательно, мы должны заявить, что даже по текущему международному вопросу, который вызывает некоторое волнение в нашей стране, политика нашей страны давно уже определена…Значит, мы должны обеспечить нашему правительству наибольшую свободу действий, чтобы оно могло добиться самых эффективных дипломатических результатов в соответствии с уже установленной политикой нашей страны…»

Ингайдан (непарламентская группа в Сэйюкай) была не согласна с Саендзи. На собрании по поводу своего открытия 1 декабря 1903 года Ингайдан выпустила жесткую резолюцию: «Шаги, предпринимаемые нашим правительством в переговорах с Россией, совершенно неверны. Следовательно, мы решили предпринять акцию осуждения правительства на ближайшей сессии парламента». Так рядовые члены Сэйюкай отделились от своего руководства.

Ситуация в Кэнсэйхонто была не лучше. 24 ноября общее собрание депутатов парламента от партии было закрыто после двухчасовых дебатов, «не достигнув согласия по вопросу внешней политики». 2 декабря состоялось собрание депутатов парламента, бывших депутатов парламента и советников партии. На этом собрании обсуждалось, какую позицию должна занять партия на приближающейся девятнадцатой сессии парламента.

Решение, принятое на собрании, гласило: «С целью сохранения мира в Восточной Азии мы должны заставить Россию вывести войска из Маньчжурии, и в то же время мы должны заставить Китай открыть этот регион миру. Интересы нашей империи будут бурно развиваться в Маньчжурии и Корее только после того, как эти меры будут приняты». Эта формулировка была результатом компромисса между членами партии. Те, кто требовал жесткой политики, хотели вставить в резолюцию следующие строки: «Нерешительное и слабое отношение нынешнего кабинета к России несет ущерб благосостоянию нашей страны. Кабинет следует срочно сменить». Это вызвало возражения у оппозиции, в которой находились влиятельный Оиси Масами и Инукаи Цуеси. Внутрипартийные противоречия не дали и Кэнсэйхонто занять четкую позицию по вопросу внешней политики.

Мелкие партии вообще были не готовы обсуждать этот вопрос; в результате ни одна партия не предоставила правительству четкой, независимой политической программы. «Токио нити-нити симбун», еще не изменившая своей позиции, выразила свое недоверие партиям, заявив, что «величайшим позором политических партий является то, что их существование, кажется, не имеет никакого отношения к благосостоянию нашего государства и народа». Только отдельные партийные политики, как мы видели, участвовали в провоенной деятельности. Отдельные члены Сэйюкай и Кэнсэйхонто увязли в тщетных попытках создать коалицию для противостояния кабинету Кацуры; но не успели они достичь какой-либо действенной договоренности, как сессия была уже созвана.

На церемонии открытия парламентской сессии 10 декабря в палате представителей было зачитано традиционное обращение императора. Спикером палаты в эту сессию был Коно Хиронака, лидер Дию Минкэн Ундо в Фукусиме и один из ведущих членов старого Дзиюто. Не будучи членом Тайро Досикай, он явно был его горячим сторонником. Когда пришла очередь палаты составить ответ императору, Коно, вместо того чтобы зачитать церемониальное обращение, подготовленное главным секретарем палаты Хаясидой Камэтаро, достал из кармана собственноручно подготовленный документ и зачитал его вслух. Палата проголосовала за его вариант под бурные аплодисменты, очевидно решив, что это и есть церемониальное обращение к императору, как и полагалось по традиции, — вряд ли многие из депутатов слушали его внимательно. На самом деле то, что зачитал Коно, было петицией императору, содержавшей осуждение нерешительной политики кабинета Кацуры в отношении России. В петиции заявлялось следующее:

«Большой честью для нас является милостивое обращение Вашего Величества, которое Вы были так любезны нам отправить, и то, что Вы даруете нам возможность провести эту церемонию на открытии девятнадцатой сессии парламента. Мы глубоко тронуты милостью Вашего Величества.

В это время небывалого национального подъема администрация кабинета министров не соответствует современным требованиям страны. Внутренняя политика основывается лишь на временных мерах, а возможности внешнеполитической дипломатии упускаются. Мы не можем избавиться от чувства огромного беспокойства по поводу столь неправильного управления нашей администрации; поэтому мы взываем к мудрому суду Вашего Величества.

Мы, члены палаты представителей, кому доверен долг помогать Вашему Величеству в делах государственной важности, не обманем ожиданий Вашей милостивой воли, что выше нас и доверия народа, что под нами.

Ваш нижайший подданный, Коо Хиронака, спикер палаты представителей, с величайшим уважением вручает этот ответ Вашему Величеству».

Некоторые члены парламента с опозданием поняли, что целью второго абзаца Коно явно было осуждение работы кабинета Кацуры в отношении маньчжурского вопроса. Но немногие из депутатов поняли это, когда слепо проголосовали за этот вариант ответа. Некоторые члены Сэйюкай и Кэнсэйхонто пытались, в сотрудничестве с правительством, принять заново другое обращение. Когда эта попытка не удалась, правительство распустило парламент 11 декабря, не успела петиция еще достичь трона. Это событие вызвало еще больший подъем настроений в пользу войны[22]. В то же время неожиданный роспуск парламента дал кабинету Кацуры время для продолжения переговоров с Россией и свободного от парламентской критики сотрудничества с Тайным советом. Коно Хиронака вышел из состава Кэнсэйхонто перед тем, как предпринять этот решительный шаг, и вскоре после инцидента закрылся дома. В итоге парламент и политические партии практически не играли никакой роли в период предвоенных переговоров.

Деловые круги

В деловых кругах отношение к войне было крайне разнородным, что отражало несбалансированность развития японской экономики. В то время как более мелкие промышленники, казалось, считали, что «война даст драгоценную возможность покончить с затянувшейся депрессией», те, кто был связан с более современной и крупной промышленностью, либо открыто выступали против войны, либо, как минимум, колебались в принятии решения.

В 1903 году хлопчатобумажная промышленность Японии, как сообщают, была вполне уверена в своем будущем как на внешнем, так и на внутреннем рынке, поскольку продажи в Китай увеличивались и ожидалось большое расширение внутреннего рынка. Некоторые бизнесмены даже радовались прорыву России в Маньчжурию, так как полагали, что результатом этого будет рост спроса на японскую продукцию. В то время такие взгляды еще не считались еретическими. Администратор крупной судостроительной компании, комментируя маньчжурский вопрос в мае 1903-го, заявил:

«Российское правительство никогда не захочет войны. У него не только нет намерения воевать, но и есть искреннее желание мира…Следовательно, если только мы сами не начнем войну, маньчжурский вопрос будет решен мирным путем…Если же нам не удастся решить дело миром, то наша экономика, еще не полностью оправившаяся от последней болезни, будет полностью разрушена войной…Мирное решение маньчжурского вопроса — это то, чего больше всего желают деловые круги Японии».

Даже 25 сентября 1903 года ведущий экономический журнал «Тое Кэйзай симпо» заявлял: «Народ не должен волноваться о войне. Пусть люди занимаются своими делами. Компетентные люди никогда не присоединятся к озабоченным сторонникам войны с Россией». Так, вплоть до конца 1903 года, бизнесмены, особенно те, чье производство было твердо установлено и приносило хорошие прибыли, сомневались в реальной необходимости войны.

Однако это отношение стало постепенно меняться по мере того, как Россия отказалась проводить третий этап вывода войск в октябре. 28 октября на банкете «Гинко Сукайдзе» (клуба банкиров) Сибусава Эичи, президент «Даичи гинко» (Первого Национального банка) и палаты торговли Токио, заявил, что «Япония должна воевать с Россией», а Кондо Рэмпэй из «Нихон Юсэн Кайса» провозгласил: «Еще один день задержки — это еще один день преимуществ для России». Деловые лидеры посетили «Дружественное собрание личностей для решения проблемы текущей ситуации», состоявшееся 10 ноября, и «чистосердечно подчеркнули неизбежность войны с Россией и настаивали, чтобы правительство приняло окончательное решение.

Почему же высшие слои делового общества изменили свое отношение к войне? Можно назвать три основные причины. Во-первых, хотя они и не хотели войны за Маньчжурию, Корею они расценивали как необходимый элемент для развития Японии. Такаси Ёсио из компании «Мицуи» утверждал: «Если кто-либо проигнорирует престиж и интересы нашей страны в Корее, Япония не задумываясь бросится в бой»[23]. Президент Соэда Дзиечи из «Нихон Кангье гинко» согласился с Такахаси и настаивал на том, что правительство должно предпринимать более смелые шаги для развития Кореи. Мнение деловых лидеров все более и более склонялось к необходимости войны, по мере того как действия России все больше угрожали положению Японии в Корее.

Второй причиной этого постепенного изменения во взглядах было существование того, что пресса того времени называла «фуан но хэйва» («нелегкий мир»). Мимура Кумпэй из «Мицубиси гинко» описывал ситуацию следующим образом:

«Поскольку дипломатия еще не решила вопроса ни в пользу войны, ни в пользу мира, люди боятся внезапного бедствия или резкого изменения ситуации. Они напуганы и не знают, как вернуть ощущение безопасности. В этом причина сегодняшней деловой депрессии… Невозможно излечить корень болезни нашей деловой активности, если быстро не решить маньчжурский вопрос».

1 декабря «Токио асахи симбун» описала болезнетворное воздействие «нелегкого мира» на деловую активность: «Сейчас — ситуация ни войны ни мира… Из-за этого бизнесмены превратились в фермеров, ожидающих дождя. Они быстро вернулись со своих полей и теперь с крыльца следят за перемещениями облаков». Дальше газета заявляла: «Болезненное действие бесконечного «нелегкого мира» хуже, чем оказала бы недолгая война. Поэтому народ желает решить проблему быстро, даже если это означает войну». Поскольку бизнесмены, таким образом, все чаще связывали экономическую депрессию с маньчжурским вопросом, то деловые круги все больше объединяли свое мнение в пользу войны.

Третьей причиной был оптимистический взгляд бизнесменов на исход войны с Россией. Если верить Тагути Укити, известному социально-экономическому критику и редактору влиятельной газеты «Токио Кэйзай дзасси», «миролюбивые» бизнесмены в конце концов передумали, решив: «За войной последует преуспевание. Унизительный мир не подбодрит деловую активность». Это отношение частично основывалось на уверенности некоторых в том, что Россия не будет воевать, если Япония определит свою позицию. Так, даже те бизнесмены, которые сперва колебались в вопросе войны, в конце концов присоединились ко всеобщей волне провоенного энтузиазма. Однако в целом их отношение было пассивным. Они не играли активной роли в объединении общественного мнения в поддержку войны. Так, сразу же вскоре после того, как война началась, Хара Такаси отметил, что «сильнее всех бизнесмены питали наибольшую ненависть к войне. Но им не хватило храбрости высказать ее…».

Антивоенная деятельность

В условиях растущей военной лихорадки горстка антивоенных активистов, которые имелись тогда в Японии, оказалась перед невыполнимой задачей. Их деятельность сконцентрировалась вокруг «Хэймин симбун» («Народной газеты»), бывшей, судя по собственному подзаголовку, «еженедельником социалистической пропаганды». Ключевыми фигурами были Сакай Тосихико и Котоку Сусуги, которых уволили из «Ёроду техо» в октябре 1903 года, когда ее владелец изменил отношение к войне. Утимура Канзо, также покинувший «Ёроду техо», не присоединился к Хэйминса («Народному обществу»), а занялся антивоенной деятельностью по большей части в христианских кругах. Однако обществу оказывали помощь такие известные христианские социалисты, как Абэ Исоо и Киносита Наоэ. Первый выпуск «Хэймин симбун» вышел 15 ноября 1903 года; публикации продолжались до 29 января 1905 года. Всего вышло шестьдесят четыре выпуска, средний тираж их составил от 3500 до 4000 экземпляров. Затем давление правительства заставило Хэйминса прекратить публикации, хотя вскоре их пропаганду продолжила газета-преемник, «Текугэн» («Говорящий нарямую»).

Сперва антивоенные деятели были неодиноки в своей борьбе. Как мы уже говорили, многие газеты и журналы (некоторые даже из признанных «полуофициальных» органов) достаточно долго выступали против войны, а высшие деловые круги относились к войне, как минимум, с неохотой вплоть до конца 1903 года. По иронии, во время переговоров с Россией позиция социалистических антивоенных активистов по главным положениям совпадала с позицией олигархов. Можно сказать, что до начала войны правительство чрезвычайно терпимо относилось к социалистам.

Однако ради получения народной поддержки антивоенным активистам приходилось противостоять основной политической структуре Японии, которая давала почву для чрезвычайно сильных националистических и шовинистических чувств. Более того, им приходилось формулировать эффективную концепцию противодействия экспансии России в Маньчжурии и Корее. Деятели антивоенного движения были слишком слабы, слишком непоследовательны в своих мнениях, слишком нереалистичны и слишком далеки от народа, чтобы преуспеть.

Однако в их работах иногда мелькала пророческая проницательность — например, когда «Хэймин симбун» предостерегала народ Японии от того, что можно расценить как военную истерию:

«Что принесет вам, простым людям, победа в войне? Во-первых, разве проценты по нашим внешним долгам не будут вскоре исчисляться десятками миллионов или даже миллиардами йен? Не вам ли и вашему потомству долго еще придется агонизировать под тяжестью этого груза? Во-вторых, разве не потребуется ужасный рост налогов для того, чтобы поддержать бесконечные траты государственных денег? Ужасный рост налогов! Разве он не страшнее разъяренного тигра? В-третьих, не приведет ли это к внезапному росту милитаризма? К росту вооружений? Далее — к расцвету дикой спекуляции? Росту цен? Деградации общественного духа?…Люди, вы не сможете долго это терпеть. Чего ж вы тогда с такой радостью ожидаете от этой войны? Мы, нисколько не сомневаясь, говорим сегодня, что, когда война подойдет к концу, ваша радость полностью обратится в раскаяние».

Однако они не смогли предложить практическую программу общественности, которая все больше убеждалась в необходимости войны для разрешения маньчжурского вопроса.

Антивоенное движение, которому уделяли столько внимания историки последующих лет, в реальности того времени было лишь слабым голоском, тонущим во всенародных призывах к войне.

Народ в целом

25 сентября 1903 года Эрвин Бэлз, врач императорского двора Мэйдзи, писал в своем дневнике:

«…в поезде я встретил модно одетого японца. Он сказал мне: «Народное возмущение Россией вышло из-под контроля. Правительство должно немедленно объявить войну. Иначе, я боюсь, начнутся бунты. Опасность угрожает даже трону». Легко быть столь безответственным, как этот человек».

Но в те дни антироссийская военная лихорадка овладела не только такими японцами, как тот «безответственный человек», которого встретил немецкий врач. Молодой поэт Исикава Такубоку, который несколько лет спустя продемонстрирует устойчивые социалистические взгляды, всей душой приветствовал войну против России. Он полагал, что «пришло время сразиться с Россией под командованием богов», поскольку считал российские войска на Дальнем Востоке «дьявольской армией, препятствующей вечному прогрессу всего мира». Поэтому он собирал жителей деревни в местной школе и, как «истинный патриот», обращался к ним со «страстной речью». Также он хотел сочинить «песню для патриотов», для «людей, желающих петь, но не имеющих песни». В сочинении, посвященном началу войны, Исикава писал: «Я не знаю отчего, но кровь моя кипит, а глаза горят. Какая радость! Какая радость!» Более уравновешенный писатель Футабатэй Симэи не отличался от него в этом отношении. Он считал, что война с Россией «освежит спертый воздух нашего общества и времени» и предложит «возможность простым людям Японии стать хозяевами своей страны». В потоке военных криков даже наиболее привилегированные слои японского общества, обычно апатично относившиеся к политике, описываются как рвущиеся на фронт с храбрыми криками.

В целом же общественные настроения и состояния умов почти невозможно точно оценить. Газетные описания неизбежно страдают преувеличениями. В этот период национального возбуждения японцы наверняка чувствовали естественное нежелание идти на войну, что в печати не отражалось. Однако кажется, что население Японии реагировало на маньчжурский вопрос со смешанным чувством страха и ненависти. Эмоциональная общественность легко поддается на эффективную пропаганду, будь то в сторону войны, как в случае Японии в изучаемый период, или в сторону мира — в других странах в другое время. Нельзя отрицать, что к началу 1904 года политические деятели и пресса вызвали военную лихорадку в Японии даже среди общества в целом.

Бельгийский посол д'Анетан так описывал ситуацию в Японии в отчете своему правительству от 22 января 1904 года:

«За долгий период неопределенности и беспокойства, когда японский патриотизм проснулся и перевозбудился до такой степени, которую со стороны верно не оценить, которую может понять только тот иностранец, который изучил историю и характер этого изначально воинственного народа, правительство, в своих попытках сохранить мир, противостоит единодушной воле своего народа. Давление становится слишком сильным, и, если Россия не сдастся, быть войне.

Мы знаем, в истории великих стран были периоды, когда агитация и народные эмоции ввергали правительства в неразумную и безрассудную политику вопреки собственной воле. Однако, когда такое происходило, хладнокровные люди всегда пытались успокоить страсти своими советами и своим влиянием, указывая на опасности необдуманных действий. Последние два года Япония находится в тяжелейшем кризисе. Однако поиски мудрых советов вне кабинета министров здесь тщетны».

Американский посол в Токио Ллойд С. Гриском, разделяя мнение д'Анетана, 21 января 1904 года писал с еще большим опасением:

«Японский народ довели до высочайшего возбуждения, и не было бы преувеличением сказать, что если войны не будет, то каждый японец будет глубоко разочарован. Люди находятся под таким давлением, что существующее положение вещей долго не продлится».

Окончательное решение

Мы уже говорили, что, когда начались формальные переговоры с Россией, японские олигархи не представляли собой монолитной группы, какой их обычно описывают, а разделились пополам. Одну половину обычно представляли гэнро, все еще с относительным оптимизмом смотревшие на переговоры и всерьез озабоченные тем, чтобы достичь соглашения с Россией. Они были единственными в кругах лиц, облеченных властью, кто мог и хотел бы смягчить требования Японии. Однако то, смогли бы они выполнить свою умиротворяющую роль или нет, зависело от ответа России. Единственным условием, с которым были единодушно согласны все власти предержащие в Японии, была необходимость гарантировать безопасность Японии в Корее. Пока Россия не приняла этого условия, гэнро не имели возможности отстаивать свою относительно примиренческую по сравнению с остальными позицию в кругах власти. Другая группа, лидеры второго поколения, которых представляли премьер-министр Кацура и министр иностранных дел Комура, пессимистически оценивали перспективу переговоров и, совершенно не желая войны с Россией, вынуждены были проводить жесткую политику. Ответственность за ведение переговоров лежала на них, но окончательного решения о войне нельзя было принять без полного одобрения гэнро.

Первые встречные предложения, которые в конце концов представила Россия 3 октября 1903 года, серьезно пошатнули оптимизм гэнро[24]. Россия не только отказывалась что-либо предпринимать для обеспечения независимости и территориальной целостности Китая, но и требовала от Японии отказа от включения Маньчжурии и ее побережья в японскую сферу влияния. Таким образом, Россия хотела полной свободы действий в Маньчжурии. В то же время Россия предлагала ограничить позицию Японии в Корее, оставив Японии право посылать в Корею войска «только с ведома России». Вдобавок Россия предлагала, чтобы обе страны приняли взаимные обязательства не использовать корейскую территорию для стратегических целей и чтобы на всей территории Кореи севернее 39-й параллели была установлена нейтральная зона. Таким образом, маньчжурский вопрос вообще исключался из обсуждения, предметом которого оставалась только Корея.

Положение гэнро было еще больше ослаблено внезапной смертью 1 октября 1903 года заместителя начальника Генерального штаба армии Тамуры Иезо, который, как мы видели, был преданным подчиненным гэнро Оямы. Преемником Тамуры стал Кодама Гэнтаро, бывший до этого министром внутренних дел и по совместительству генерал-губернатором Тайваня. Выбор, очевидно, был продиктован решением Ямагаты и Кацуры, что новый заместитель должен быть способным выполнить свой долг в состоянии войны с Россией. Говорят, что Кодама, симпатизировавший Когэцукай, охотно принял предложение, несмотря на серьезное понижение в ранге. Он вступил в должность 13 октября, как полагают, с намерением подготовить Японию к приближающейся войне с Россией, и, к вящей радости членов Когэцукай в армии, начал энергичные военные приготовления.

Между тем министр иностранных дел Комура начал обсужение японских предложений и российских контрпредложений с бароном Розеном, послом России в Токио, с самого начала. В октябре они встречались несколько раз, но практически никаких соглашений достигнуто не было. 30 октября Комура представил второй вариант японских предложений России. В этом варианте содержались определенные уступки. Продолжая настаивать на взаимном признании независимости и территориальной целостности Китая, так же как и Кореи, Япония предлагала признать Маньчжурию находящейся вне сферы своего влияния, при условии, что Корея будет признана находящейся вне сферы влияния России. Также Япония предлагала признать особые интересы России в Маньчжурии (удалив оговорку «в сфере строительства железных дорог») и право применять все необходимые меры для защиты этих интересов. Более того, Япония не отказывалась полностью от идеи нейтральной зоны, предлагая, чтобы эта зона простиралась на 50 километров в обе стороны от корейско-маньчжурской границы. Япония оставляла за собой право использовать корейскую территорию для стратегических целей, но предлагала отказ от проведения любых военных работ на побережье Кореи, которые могли бы ограничить свободу навигации по корейским проливам.

Эти предложения с исправлениями были подготовлены на двух совещаниях гэнро, прошедших 14 и 24 октября. К сожалению, материалов с подробностями этих совещаний нет, но, по-видимому, можно утверждать, что эти уступки были результатом настойчивости гэнро. Мы можем вспомнить, что примерно в то же время, когда были представлен второй пакет предложений Японии, распространился слух, что гэнро вынуждают кабинет занять позицию уступок. В новом варианте предложения сменились с четко односторонних на компромиссные.

Второй пакет встречных предложений России, которые Розен представил Комуре 11 декабря, в сущности, отклонил все поправки Японии. В новом пакете российских предложений повторялись практически все положения предыдущего пакета, включая нейтральную зону к северу от 39-й параллели и взаимное согласие не использовать корейскую территорию для стратегических целей, и опять не было ни слова о Маньчжурии. Таким образом, маньчжурский вопрос был полностью исключен из обсуждения.

16 декабря состоялось собрание гэнро, на котором присутствовали Ито, Ямагата, Мацуката, Иноуэ, Ояма, Кацура, Комура, Ямамото и Тэраути. Письмо Ямагаты к Кацуре от 21 декабря показывает, что гэнро, очевидно, делал слабые попытки продолжать политику уступок. Однако в конце концов верх одержали аргументы Комуры и остальных министров. Они постановили, что Япония должна потребовать от России «пересмотреть свой взгляд на предмет» и включить Маньчжурию в темы для переговоров. Этим решением ознаменовался конец умиротворяющей роли гэнро и надежд на мирное решение маньчжурско-корейской проблемы. Третий пакет японских предложений, выражавший окончательную позицию Японии, был представлен России 21 декабря в устной форме. Надежды на то, что Россия его примет, было мало. Почти уже не надеясь достичь договоренности с Россией, олигархи стали рассматривать переговоры только как средство выиграть время для военных приготовлений, а не как способ прийти к мирному решению вопроса.

Гэнро, чью позицию серьезно пошатнули два пакета российских встречных предложений, пришлось принять ситуацию. В середине декабря гэнро Ито все еще говорил о возможности избежать войны с Россией. 21 декабря Кацура писал Ямагате, повторяя, какой политики Япония должна придерживаться: во-первых, следует пытаться уладить маньчжурский вопрос дипломатическими методами и не воевать ради Маньчжурии, а во-вторых, если Россия не признает поправок Японии по Корее, следует прибегнуть к последнему средству. В тот же день Ямагата ответил, что еще не уверен в необходимости для Японии воевать с Россией ради решения корейской проблемы. Однако это сопротивление гэнро не сопровождалось никакими предложениями альтернативной политики.

24 декабря, посовещавшись с Кодамой и Тэраути, Кацура вызвал двух старших гэнро, Ито и Ямагату, и заручился их безоговорочной поддержкой в совершении необходимых военных приготовлений для надвигающейся войны[25]. Ситуация заставила гэнро согласиться с лидерами второго поколения.

28 декабря было созвано особое заседание кабинета для обсуждения последних приготовлений к войне. На нем был утвержден Высший военный совет, внесены поправки в правила касательно императорского штаба, приняты решения о необходимости закончить строительство железной дороги Сеул — Пусан и по другим вопросам военного значения. 30 декабря было проведено еще одно совещание гэнро для определения политики по отношению к Китаю и Корее в случае провала переговоров с Россией. О возрастающем военном интересе правительства говорит тот факт, что на собрании министерского уровня в первый раз присутствовали глава штаба военно-морского флота Ито Сукэюки, его заместитель Идзун Горо и заместитель главы штаба армии Кодама. Были принято решения, согласно которым Китай на протяжении войны должен хранить нейтралитет, тогда как Корея должна попасть под военное управление Японии. Об изменении взглядов гэнро свидетельствует то, что гэнро Ямагата настаивал на том, чтобы в Сеул были немедленно высланы войска для подготовки региона к последующим действиям Японии. Его предложение было отклонено главным образом из-за противодействия военно-морского министра Ямамото, который утверждал, что флот еще не готов к перевозке войск и что переброска войск в Корею может иметь неблагоприятные для Японии последствия международного масштаба.

При таком направлении мыслей японских правителей пакет российских встречных предложений от 6 января 1904 года, в котором вновь фигурировали те же самые нейтральная зона в Корее и обязательство не использовать корейскую территорию в стратегических целях, лишь подтвердил бесполезность дальнейших переговоров. На императорском собрании 12 января все согласились с тем, что переговоры полностью безнадежны. Поскольку до окончания постройки военных кораблей в Сасэбо требовалось время, собрание решило предоставить России последний пакет предложений. Предложения от 13 января содержали следующие требования: устранить ограничения на использование корейской территории в стратегических целях; устранить вообще нейтральные зоны; взаимно признать целостность как Китая, так и Кореи; признать Корею находящейся вне зоны ее интересов в обмен на аналогичное признание Японии относительно Маньчжурии; признать права и привилегии Японии в Маньчжурии по договору. Жесткий тон говорит о том, что Япония и не ожидала, что Россия примет эти окончательные предложения. Утверждая, что она занимает «примиренческую позицию», Япония в то же время заканчивала свои предложения на угрожающей ноте: «Правительство империи надеется на скорый ответ от правительства Российской империи, поскольку излишнее промедление в решении этого вопроса будет чрезвычайно невыгодно обеим сторонам».

24 января Кацура был на аудиенции у императора и доложил ему, что: 1) если Россия полностью примет предложения Японии, начинать войну не потребуется; 2) если Россия отвергнет предложения Японии, то у Японии не останется иного выбора, кроме как немедленно начать военные действия против России; 3) если Россия примет некоторые предложения и пойдет на приемлемые для Японии уступки, то Японии придется уже выбирать дальнейшую политику. Между тем Комура постоянно заставлял посла Курино напоминать российскому правительству о необходимости ответить на окончательные предложения Японии, но наступил конец января, а ответа не последовало. Доклады Курино убеждали правительство Японии в том, что Россия просто тянет время, укрепляя свое военное положение. Практически закончив к тому времени собственные военные приготовления, Япония решила, что дальнейшие отсрочки будут на руку только России.

30 января Ито, Ямагата, Кацура, Комура и Ямамото встретились в официальной резиденции премьер-министра, где они единодушно приняли составленный гэнро Ито меморандум. В нем утверждалось, что пришло время Японии принять твердое решение («итто редан но кэцу»).

Два дня спустя глава генерального штаба армии Ояма доказывал императору, что Японии необходимо первой нанести удар. 4 февраля, вслед за состоявшимся 3-го собранием гэнро, прошло и императорское собрание. Самые доверенные советники императора не выражали уверенности в исходе войны, а говорили лишь об отчаянном военном и финансовом положении Японии. Несмотря на это, затянувшиеся переговоры, которые официально начались в августе 1903-го, ясно продемонстрировали, что достигнуть соглашения, которое устраивало бы обе стороны, не получится. Следовательно, принимающие решения олигархи единодушно сошлись на том, что Япония, как бы плохо она ни была подготовлена, должна начать войну сейчас же, поскольку дальнейшее промедление нанесет Японии только вред.

Властители Японии прекрасно представляли себе риск, который несет война. По расчетам армии, шансы на победу составляли 50 процентов. Военно-морской флот прогнозировал потерю половины судов, но надеялся, что оставшаяся половина уничтожит флот противника.

Заместитель начальника штаба армии Кодама выразил ожидание того, что если Япония сможет какое-то время успешно вести войну, то третья сторона может предложить свое посредничество. Гэнро Ито считал, что единственная фигура, которая могла бы предложить посредничество воюющим сторонам, — Теодор Рузвельт. В день судьбоносного императорского совещания гэнро Ито попросил некогда обучавшегося в Гарварде Канэко Кэнтаро, старого знакомого Рузвельта, поехать в Америку для установления прочных японо-американских отношений. Чуть позже, в июле 1904 года, уезжая в Маньчжурию в качестве верховного командующего маньчжурской армией, фельдмаршал Ояма, как сообщают, сказал со своим сильным сацумским акцентом своему земляку, военно-морскому министру Ямамото: «Я позабочусь о сражениях в Маньчжурии, но я рассчитываю на тебя, как на человека, который скажет, когда остановиться». В общем, обладатели власти в Японии «думали о том, как закончить войну еще до того, как ее начать».

Требования жесткой политики, провозглашаемые политическими деятелями, могли усилить положение стронников твердой руки в кругу облеченных властью лиц, но не могли вынудить гэнро принять окончательное решение. Политические деятели добились лишь подъема общественного мнения в поддержку войны, так что, когда олигархи в конце концов решились на войну, убеждать население в ее необходимости было уже не нужно. Энтузиазм населения был так высок, что некоторые наблюдатели даже назвали Русско-японскую войну «народной войной». Как утверждает Киосава, сотрудничество японского народа с правительством началось с началом войны. Однако знаменитое киококу ичи (национальное единство) в войне было по большей части поверхностным явлением.

Часть третья. РЕШЕНИЕ О ЗАКЛЮЧЕНИИ МИРА

Глава 4. ОЛИГАРХИ — ОТ ВОЙНЫ К МИРУ

ВЛАСТИ ПРЕДЕРЖАЩИЕ И ВОЙНА

Война протекала для Японии «неожиданно хорошо». В сентябре 1904 года японские войска захватили Ляоян, а в октябре получили контроль над Шахо. В январе 1905 года оккупировали Порт-Артур, а в марте выиграли сражение под Мукденом.

Основной причиной побед Японии была разница в отношении к войне у воюющих сторон. «Россия сражается за свой обед, а Япония — за свою жизнь». Япония готовилась к этой войне, начиная с тройственной интервенции 1895 года. Казалось, Россия недооценила решимость Японии и считала, что сможет принудить Японию сдаться с помощью одних лишь угроз.

Также Россия явно недооценила и военную мощь Японии. Когда разразилась война, Россия послала на Маньчжурский фронт только резервистов, причем далеко не лучших. Считая Европу жизненно важным для своих интересов регионом, готовясь к внутренней революции, Россия придерживала свои элитные подразделения в Европе. В результате к началу войны российские войска в Маньчжурии представляли собой по большей части необразованных крестьян, бесполезных в современной войне[26]. Эти крестьяне-солдаты не знали о цели войны и, соответственно, ненавидели ее. Более того, снабжались российские войска тоже плохо.

Однако военная ситуация на Маньчжурском фронте постепенно менялась по мере того, как Россия осознавала, что поражения в Маньчжурии ведут к усилению революционных движений в стране. Она начала полномасштабное усиление своих вооруженных сил в Маньчжурии, перебрасывая свои лучшие войска из Европы. Соотношение сил между воюющими сторонами начало заметно изменяться не в пользу Японии с начала сентября 1904 года, после битвы за Ляоян. Хотя битва и завершилась победой Японии, японские войска понесли в ней неожиданно большие потери и, что важнее всего, столкнулись с нехваткой боеприпасов. Поэтому они не смогли преследовать отступающего врага и упустили возможность нанести неприятелю смертельный удар.

После битвы за Ляоян, пока Россия продолжала наращивать военную силу, нехватка солдат и боеприпасов у японской стороны становилась все серьезнее. Восполнить рядовой солдатский состав Япония еще могла, но уже тяжело было восполнять нехватку офицерского состава, лошадей, боеприпасов. Производственной мощности оружейных заводов в Японии уже не хватало для обеспечения потребностей расширенных операций; качество оружия быстро ухудшалось, и неразорвавшиеся снаряды стали на фронте в порядке вещей. Японии удавалось удовлетворять потребности в боеприпасах только за счет закупок их у иностранных производителей, таких, как Крупп в Германии. Что касается личного состава, то императорский штаб составил 4 новые полевые дивизии и 48 батальонов второго эшелона резервистов за счет продления срока их службы, но офицеров, однако, не хватало.

В таких условиях в середине сентября 1904 года состоялась битва при Шахо. Здесь система военного снабжения Японии достигла своих пределов и была на краю полного коллапса. В этой битве со стороны Японии участвовали 120 800 человек, потери составили 20 500; со стороны же России сражалось 220 000 человек, и ее потери равнялись 41000. Нижеприведенный обмен телеграммами показывает, насколько серьезно японская армия страдала от нехватки боеприпасов.

«Телеграмма от 19 октября 1904 года

От кого: от начальника штаба Маньчжурской армии Кодами

Кому: начальнику генерального штаба армии Ямагате

Силы противника остановились на левом берегу реки Хан и перестроились. Сейчас они, кажется, снова собираются в наступление. В свете нашего теперешнего превосходства в численности и боевом духе я считаю наиболее верным нанести еще один удар по врагу прямо сейчас. Однако, увы, мы не можем воспользоваться этой драгоценной возможностью из-за нехватки боеприпасов. Расстояние между нами и противником небольшое, от 300–400 до 2000–3000 метров. Даже если мы будем вести слабую перестрелку днем, а ночью повторим атаку, то мы все равно не сможем нанести противнику смертельный удар. Достойно сожаления, что нам приходится ждать доставки боеприпасов тогда, когда мы твердо держим линию у Шахо».

«Телеграмма от 19 октября 1904 года

От кого: от начальника генерального штаба армии Ямагаты

Кому: начальнику штаба Маньчжурской армии Кодаме

По поводу боеприпасов: несмотря на заказ боеприпасов за границей и все попытки повысить собственное производство, наше снабжение все еще скудно. Это действительно достойно сожаления. Когда я на днях подчеркнул в резиденции премьер-министра тот факт, что правительство не должно тратить деньги на закупку военного снабжения, ни один министр кабинета мне не возразил. Однако, увы, в результате многолетнего консервативного планирования мы не способны сегодня расширить производство боеприпасов в достаточной степени. Жаль, что мы постоянно упускаем шансы на победу из-за нехватки боеприпасов».

Битва при Шахо закончилась неуверенной победой японской армии. Обе стороны тогда ушли с поля боя, но остались в Шахо, перейдя к позиционной войне. Российские войска теперь получили возможность хорошо подготовиться к наступлению, а японские могли только ждать.

В то же время японская операция против Порт-Артура совершенно не развивалась. В августе 1904 года, когда началось полномасштабное наступление на крепость, японцы ждали, что она немедленно падет, помня, как легко ее взяли в Китайско-японскую войну. Но в этот раз оказалось, что в Порт-Артуре совершенно другая система защитных укреплений. Кроме того, оставалась нерешенной уже упомянутая проблема нехватки боеприпасов[27]. Потери Японии в операции по захвату Порт-Артура далеко превысили те, которые прогнозировал императорский штаб. Более того, серьезно страдала из-за этой задержки и больших потерь операция в Северной Маньчжурии, куда, как планировалось, должны были подойти войска, взявшие Порт-Артур.

В Японии же люди приготовили фонари и флаги для празднования победы и с нетерпением ожидали известия о падении Порт-Артура. Немец доктор Бэлз писал в дневнике:

«От взятия Порт-Артура они ждут чего-то поистине сверхъестественного. Вдоль всех улиц Токио поставлены леса и натянуты тросы для развешивания фонарей и флагов. Мой сосед хотел недавно купить японских фонариков, но во всех магазинах, куда он обращался, ему давали один и тот же ответ — что они не принимают больше заказов, так как все их производственные мощности заняты обслуживанием будущего праздника Порт-Артура. В Иокогаме еще хуже. Множество магазинов забито до потолка материалами для праздника. Никто ни на секунду не сомневается в том, что Порт-Артур падет!»

Несколько праздничных фонарных шествий было уже действительно проведено, когда Японии достигло ошибочное известие о победе. В октябре 1904 года император издал указ, в котором предостерегал народ от излишней эмоциональности и настаивал, что вместо этого энергия народа должна быть направлена на военные нужды.

В штабе Маньчжурской армии опасались не только того, что стагнация на севере Маньчжурского фронта неблагоприятно скажется на военных операциях Японии и боевом духе народа, но — в большей степени — того, что она вызовет презрение мира к военной мощи Японии. Поэтому в штабе упорно настаивали на полномасштабном наступлении. Императорский штаб выражал согласие, но приказа о наступлении не отдавал ввиду нехватки боеприпасов. За исключением локальных стычек, японским войскам в Маньчжурии приходилось оставаться пассивными всю зиму.

Представляя себе неблагоприятные последствия затяжного противостояния, японская армия пошла на генеральное сражение с Россией под Мукденом в феврале 1905 года. Только что началась весна. Генерал Ояма поднимал боевой дух солдат, называя предстоящую битву «Сэгикахарой Русско-японской войны». Мобилизованы были все, кто мог сражаться на фронте, включая старых резервистов и новых рекрутов. Под Мукденом были сконцентрированы все сухопутные силы Японии, ее военная мощь была напряжена до предела. Несмотря на это, Япония смогла бросить в бой на 120 000 меньше человек, чем ее противник (249 000 японцев против 376 200 русских), а когда битва началась, из Европы все следовали дальнейшие подкрепления российских войск.

Битва была жестокой, она окончилась 10 марта победой Японии. Но это была крайне неуверенная победа, так как потери Японии достигли 72 008 человек. Российские войска отступили на север, «сохраняя порядок», и начали готовиться к наступлению, в то время как подкрепления к ним все прибывали.

В императорском штабе становилось ясно, что военная мощь России была сильно недооценена и что в Северной Маньчжурии могут оказаться до миллиона русских солдат. Финансовые возможности России также далеко превосходили подсчеты Японии. По расчетам императорского штаба, по одноколейной Сибирской железной дороге могло проходить максимум восемь поездов в день и, следовательно, ее наивысшая пропускная способность могла составлять 200 000 человек. Однако Россия в это время занималась реконструкцией полотна и вагонного состава. 26 сентября 1904 года завершилось строительство трансбайкальской линии, в ключевых точках были построены вторая колея и боковые ветки. Но в ходе войны Россия отказалась от использования боковых веток и вместо этого посылала новые вагоны на восток, где они и оставались на месте прибытия. Таким образом, Россия использовала одноколейную дорогу длиной в несколько тысяч миль не хуже, чем двухколейную. В результате в день по железной дороге проходило по 14 поездов, перевезших полмиллиона солдат из Европы[28].

После «просчитанного отступления» российские силы восполнили свою военную мощь на маньчжурской границе. 12 марта 1905 года царь заменил командующего Куропаткина на генерала Линевича. Ход дел в Маньчжурии могло изменить, по мнению Линевича, лишь генеральное сражение. К тому времени российская армия в три раза превосходила японскую. По подсчетам Маньчжурской армии, чтобы окончательно разбить своего могучего врага, Японии необходимо было увеличить свои войска еще на шесть дивизий и получить дополнительно миллиард йен на военные расходы.

В действительности ситуация была такой, что для того, чтобы успешно укрепить войска на растянутой линии фронта, потребовался бы, как минимум, год. Более того, оружие и боеприпасы, необходимые для обеспечения такого усиления, могли быть только закуплены за рубежом. Было ясно, что еще к одному генеральному сражению Япония толком подготовиться не сможет.

Первой опасность ситуации осознала военная верхушка Японии. 8 марта 1905 года военный министр Тэраути уже просил Ллойда Грискома, американского посла в Токио, «чрезвычайно серьезно передать президенту его мнение о том, что война должна быть прекращена и что он совершенно готов прекратить сражаться», оговариваясь, что «это его мнение, не как военного министра, а как частного лица Сейки Тэраути».

10 марта, получив доклад о победе в Мукденской битве, Ямагата «имел аудиенцию у императора и убеждал его, что теперь срочно необходимо вести искусную [международную] политику». В тот же день Ямагата «обсуждал этот вопрос с представителями власти» и требовал, чтобы они, «тщательно все спланировав и обсудив, не упустили возможность, когда таковая появится»[29].

Как было уже сказано, Ояма, предусмотрительный и дальновидный командир Маньчжурской армии, уезжая на Маньчжурский фронт, просил Ямагату «решить, когда нужно остановиться». Он тут же понял, что имел в виду Ямагата: 13 марта он послал в императорский штаб следующее письмо, где убеждал правительство предпринять срочные верные дипломатические шаги:

«Наши военные операции после Мукденской битвы должны особенно хорошо сочетаться с нашей [международной] политикой. Другими словами, решим ли мы наступать дальше, преследуя неприятеля, или возьмем курс на позиционную войну, если наши военные операции не будут соответствовать [международной] политике страны, то борьба, стоившая, наверное, нескольких тысяч жизней, окажется тщетной.

Если [международная] политика нашей страны будет определена как требующая военных успехов, наша армия понесет бессмысленные потери. Это не пустяки. Долг нашей Маньчжурской армии — выставить врага из Маньчжурии. Для того чтобы исполнить этот великий долг, мы должны захватить Тьелинг, Чангчун и Харбин и продолжать гнать врага. Если [международная] политика нашей страны не будет сочетаться с действиями Маньчжурской армии, долгий бросок войск станет лишь пустым движением.

Если [международная] политика нашей страны будет соответствовать нашим действиям, Маньчжурская армия не колеблясь бросится вперед, даже до берегов Амура. Короче говоря, будем ли мы гнать врага или перейдем к позиционной войне, мы должны быть заране подготовлены. Особенно для перехода огромной армии через горные районы от Мукдена до востока Тьелинга нам нужно военное снабжение. Следовательно, при таком положении дел, когда мы нанесли неприятелю такой урон, что он не скоро сможет восстановиться, мы хотели бы видеть, что [международная] политика нашей страны полностью соответствует нашим действиям. Тщательное обсуждение вами этого вопроса будет высоко оценено».

На следующий день Ямагата передал письмо Оямы императору и 23 марта, получив согласие военного министра, обрисовал свое видение «совместной военно-дипломатической тактики» перед премьер-министром Кацурой, министром финансов Сонэ и министром иностранных дел Комурой.

В длинном докладе, где было изложено его мнение, Ямагата спокойно и реалистично отмечал, что, поскольку противник никогда не запросит мира, война продлится еще несколько лет. Он утверждал:

«До начала третьего этапа военных операций я хотел бы попросить, чтобы вы тщательно обсудили одну вещь, чтобы планирование масштабных операций всегда согласовывалось с [международной] политикой страны. Если между ними будет какое-либо расхождение, то военные победы не помогут достичь национальных целей…Более того, даже захватив Харбин и Владивосток, мы не сможем сказать, что нанесли противнику непоправимый урон. Даже в этом случае упрямый противник не запросит мира. Нет, судя по опыту, он не запросит мира, пока мы не войдем в Москву и Санкт-Петербург… Будем ли мы наступать или обороняться, в любом случае до мира еще далеко. Есть определенные вещи, над которыми стоит особенно глубоко задуматься. Во-первых, большая часть войск противника еще находится дома, а мы свои силы уже истощили. Во-вторых, противник еще не испытывает недостатка в офицерах, а мы многих потеряли с начала войны, и заменить их трудно…Есть и еще моменты, заслуживающие внимания: постройка двухколейной железной дороги длиной более чем в 100 ри между Мукденом и Харбином для обеспечения военного снабжения; увеличение численности охраны удлинившегося железнодорожного полотна; формирование как можно быстрее как можно большего числа войск… Чтобы произвести все перечисленное, мы должны, естественно, потратить огромную сумму денег. Ноша нашего народа станет еще тяжелее… Короче говоря, третий период военных действий имеет огромное значение, и если мы ошибемся, то наши славные победы превратятся в ничто. Теперь мы должны быть осторожными».

Мнение Ямагаты было не чем иным, как просьбой срочно добиваться мира, обращенной к правительству.

28 марта начальник штаба Маньчжурской армии Кодама был тайно вызван в Токио по приказу императора для того, чтобы доложить императору подробности Мукденской битвы[30]. Главной целью этой поездки, однако, было уговорить правительство Японии начать поиски варианта мирного договора. Говорят, что, увидев заместителя начальника генерального штаба армии Нагаоку Гайси на вокзале в Симбаси, Кодама осадил его словами: «Нагаока, не будьте глупцом. Тот, кто разжег огонь, должен и погасить его. Вы забыли об этом?»

После доклада императору 31 марта Кодама остался для бесед с министрами кабинета, с гэнро и военными лидерами в императорском штабе. Он утверждал, что страна, развязавшая войну, должна знать, как остановить ее, и что такая бедная страна, как Япония, ничего не выгадает от затянувшейся войны. Армия, как он подчеркнул, сделала все, что могла. Кодама требовал, чтобы Япония ухватилась за возможность, которую предоставила победа под Мукденом, чтобы остановить войну. Он был в недоумении: неужели нет никаких способов установить мир?

Японское правительство также осознавало необходимость ускоренного окончания войны, но его взгляды еще не столь склонялись в пользу мира, как взгляды военных лидеров. Ояма и Кодама из Маньчжурской армии расценивали действия правительственных лидеров как «недопустимо медлительные». Говорят, что разгневанный Кодама кричал: «В Японии что, нет министерства иностранных дел?!»

ОФИЦИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ МИРА

Японские олигархи, принимающие решения, не могли и мечтать о полном поражении России. Они надеялись на раннее окончание военных действий. В сущности, вопрос установления мира был темой дипломатических обсуждений с самого начала войны. Причины тому лежали в состоянии дел двух воюющих сторон. Для Японии долгая война была невозможна из-за недостатка финансовых и военных ресурсов; России же, со своей стороны, угрожало внутреннее революционное движение. Более того, Русско-японская война привлекала интерес всех мировых держав, которые очень интересовались ходом военных действий и пытались использовать их к собственной выгоде. Из-за сложившейся ситуации в июле 1904 года министр иностранных дел Комура инструктировал японских послов в Европе, что дипломатическая политика Японии не подразумевает международных совещаний по урегулированию войны и не примет никакого посредничества третьей стороны, за исключением случая, когда такое посредничество будет лишь вспомогательным для прямых переговоров с Россией.

В то же время Комура осознавал необходимость определить отношение правительства к установлению мира. Поэтому в июле 1904 года он представил премьер-министру Кацуре свое мнение касательно условий мира, утверждая, что:

«Условия мира должны, конечно, зависеть от хода войны. Но вне зависимости от него эти условия должны подразумевать достижение следующих четырех важнейших целей:

1) достижение целей войны: то есть сохранение независимости Кореи и целостности Маньчжурии и установление вечного мира на Дальнем Востоке;

2) развитие национальной силы Японии посредством расширения наших прав и интересов в Маньчжурии, Корее и Приморье;

3) продвижение политики Японии по поводу будущего Китая;

4) расширение сферы влияния Японии в Маньчжурии и Корее в соответствии с послевоенной ситуацией».

Затем Комура перечислял основные мирные требования Японии, взяв за основу предположение, что переговоры начнутся сразу же после падения Порт-Артура и битвы за Ляоян.

Требования Японии к России:

1) выплатить контрибуцию;

2) признать полные права Японии на свободу действий в Корее и обязаться не вмешиваться прямо или косвенно в японские интересы в этом регионе;

3) признать действительными все декларации корейского правительства периода Русско-японской войны;

4) вывести российские войска из Маньчжурии в определенные сроки и вернуть Китаю административные права на оккупированных Россией территориях;

5) обязаться не использовать Трансманьчжурскую железную дорогу в военных целях или для территориальной экспансии, а исключительно в коммерческих целях;

6) передать Японии железную дорогу между Харбином и Порт-Артуром и все ее ветки вместе со всей прилагающейся собственностью и привилегиями;

7) передать Японии арендованный участок Ляодунского полуострова со всей прилагающейся собственностью и привилегиями;

8) признать принцип равноправия всех наций в торговле и производстве на территории Маньчжурии;

9) уступить Сахалин и все близлежащие острова;

10) предоставить Японии полные права на рыболовство близ побережий и рек Приморья;

11) предоставить японским судам право свободной навигации от дельты Амура до Благовещенска;

12) открыть Николаевск, Хабаровск и Благовещенск как торговые порты и разрешить открытие японских консульств в этих городах и во Владивостоке.

Требования Японии к Китаю:

1) обязаться не передавать ни одной части Маньчжурии другому государству;

2) обязаться полностью нести ответственность за поддержание мира и порядка в Маньчжурии;

3) обязаться провести необходимые для несения этой ответственности административные, военные и полицейские реформы;

4) признать передачу Россией Японии железной дороги между Харбином и Порт-Артуром и всех ее веток вместе со всей прилагающейся собственностью и привилегиями;

5) предоставить Японии право строить железные дороги с определенного места вдоль реки Ялухэ до Ляояна и с определенного места вдоль железной дороги между Харбином и Порт-Артуром до Гирина;

6) признать передачу Россией Японии арендованного участка Ляодунского полуострова со всей прилагающейся собственностью и привилегиями;

7) обязаться открыть для иностранной торговой деятельности следующие города: Фэнхуанчэн, Ляоян, Цзылин и Дунцзянцы в провинции Шэнцзин; Кванчэнцзу, Харбин, Гирин, Хуньчжунь и Саньсин в провинциях Гирин и Цицикар, Хайлар и Айгун в провинции Хэйлунцзян;

8) предоставить японским судам право навигации по рекам Ляохэ, Сунгари и Амур и их притокам;

9) предоставить Японии право на лесоразработку и добычу полезных ископаемых вдоль рек Амур и Хань;

10) предоставить Японии полные права на рыболовство вдоль побережья провинции Шэнцзин.

В заключение своего доклада Комура утверждал: «Масштаб этих требований не угрожает интересам ведущих держав. В свете целей войны и огромных жертв, которые мы принесли на ее алтарь, наши вышеперечисленные требования не являются чрезмерными. Поскольку мы вряд ли сможем одержать в этой войне полную победу, Россия вряд ли примет даже столь разумные требования. Однако, помня о тех целях, ради которых мы рисковали судьбой своей страны, и в свете того факта, что природа приближающегося мира будет иметь тяжелые последствия для безопасности и дальнейшей политики нашей империи, мы должны предпринять все усилия в полной решимости достичь целей войны».

Премьер-министр Кацура также сформулировал свои личные мирные условия в августе 1904 года, перед битвой за Ляоян. На основе четырех крупнейших целей, почти идентичных выдвинутым Комурой, Кацура выдвинул следующие мирные требования:

1) заставить Россию признать свободу действий Японии в Корее и таким образом устранить причину для будущих конфликтов;

2) с целью устранить в будущем любую возможную угрозу со стороны России для северного побережья Кореи заставить Россию вывести войска из Маньчжурии, обязать ее использовать Трансманьчжурскую железную дорогу исключительно в коммерческих целях и передать Японии железную дорогу между Харбином и Порт-Артуром и арендованную часть полуострова Ляодун;

3) в качестве необязательных, но желательных в случае благоприятных обстоятельств условий:

а) заставить Россию выплатить контрибуцию;

б) заставить Россию передать Сахалин Японии;

в) заставить Россию предоставить Японии полные права на рыбную ловлю вдоль берегов Приморья.

Очевидно, что Кацура, с его ограниченными требованиями, был более реалистично настроен, чем Комура. Так, например, выплата контрибуции находится во главе списка требований Комуры, а в списке Кацуры она является лишь желательным требованием. Однако, комментируя второе из четырех важнейших требований — расширения прав и интересов Японии, — и Кацура, и Комура подчеркивали, что «поскольку мы не можем ожидать выплаты удовлетворительной контрибуции, то мы должны уделить внимание расширению наших прав и интересов».

Кацура и Комура с нетерпением ожидали мирных переговоров, основой которых послужили бы эти требования. Однако Россия так легко уступить не могла. В марте 1905 года Комура предоставил Кацуре еще один доклад с условиями мира, на этот раз основанный на предположении, что мирные переговоры начнутся сразу же после битвы при Мукдене. Они более или менее совпадали с его июльским (1904 года) мнением, за исключением следующих изменений: во-первых, из списка важнейших целей пропало развитие политики Японии в отношении будущего Китая; во-вторых, выплата контрибуции переместилась с первого места на седьмое, а пункты восемь (равные возможности торговли в Маньчжурии), одиннадцать (право навигации по реке Амур) и двенадцать (открытие торговых портов и организация японских консульств) были убраны; в-третьих, в требованиях к Китаю вместо открытия различных городов появился пункт «открытие Маньчжурии».

Тогда Кодама начал предпринимать активные шаги в сторону мира. После его усиленных убеждений лидеров правительства, гэнро и имперского штаба 8 апреля 1905 года состоялось собрание кабинета, на котором на основе доклада Комуры от марта 1904 года было принято решение, что, поскольку конца военных действий не предвидится, Япония должна приготовиться к затяжной войне. В то же время кабинет постановил:

1. Что касается военных операций, Япония должна строго держать выгодные позиции, которые она заняла, и бороться, насколько это возможно, за получение еще более выгодных позиций.

2. Что касается дипломатии, в сложившихся обстоятельствах Япония должна принять правильные меры для достижения удовлетворяющего ее мира так быстро, как только позволят обстоятельства, в то же время стараясь добиться своих целей в войне. Япония должна добиться более тесных отношений с мировыми державами и их понимания, особенно это касается дружественно настроенных по отношению к Японии держав, с целью предотвращения создания международного союза против Японии и даже стараться заполучить их помощь в достижении целей войны.

Также в постановлении кабинета перечислялись и «насущные вопросы»:

1) ограничить военный флот России на Дальнем Востоке;

2) разоружить Владивосток и сделать его торговым портом;

3) добиться, чтобы все российские военные корабли, которые нашли убежище в нейтральных портах, были выданы Японии;

4) добиться взаимного соглашения об установлении демилитаризованной зоны вдоль русско-корейской границы в низовьях реки Тюмень.

Между тем 30 марта Ямагата, Кодама, Тэраути и Нагаока обсуждали будущие операции Маньчжурской армии и приняли решение о следующих действиях: 1) Маньчжурская армия должна захватить Харбин; 2) армия в Северной Корее должна двигаться на север как можно быстрее и искоренить вражеский элемент в Корее и 3) Сахалин должен быть срочно захвачен. 13 апреля императорский штаб отдал Ояме эти приказы с предписанием: «Впредь военные операции должны быть тесно связаны с дипломатической политикой. Следовательно, Маньчжурская армия должна действовать в соответствии с ходом дипломатии».

Постановление кабинета министров от 8 апреля имело двойной смысл: 1) военные операции Японии должны быть тщательно скоординированными с ее международной политикой и 2) Япония приветственно отнесется к попыткам третьей стороны послужить посредником в прямых переговорах воюющих сторон. Несмотря на это, общий тон постановления сводился к идее «подождать, посмотреть», поскольку оно не содержало позитивных и конкретных рекомендаций о начале мирных переговоров. В письме от 21 апреля к Ояме Кодама указывал, что основной причиной этой нерешительности был «недостаток согласия между Ито и Ямагатой, с одной стороны, и Кацурой и Комурой — с другой, по вопросу дипломатических мер по обеспечению мира». Письмо Кодамы не проясняет природы несогласия между гэнро и министрами. Мы знаем, что 29 марта Ито уже сказал императору, что победитель может предложить мир. Следовательно, это может означать, что гэнро предлагали, чтобы Япония формально запросила третью сторону о посредничестве. В то же время кабинет министров продолжал настаивать на том, что первые шаги к установлению мира должны быть предприняты побежденной страной, и, соответственно, со стороны Японии инициировать мир было бы неправильно.

В любом случае, в результате почти недельного посредничества Кодамы между гэнро и министрами 17 апреля прошло совещание гэнро. На собрании было принято решение о том, что «Япония, используя Соединенные Штаты в качестве посредника, инициирует мирные переговоры». Нет необходимости говорить о том, что план начала мирных переговоров при посредничестве президента Рузвельта и был тем, о чем Ито думал с самого начала войны. После того как решение было принято, японское правительство стало более активно прорабатывать идею мирных переговоров. 21 апреля на собрании кабинета были установлены несколько мирных требований, которые санкционировал император.

Абсолютно необходимые условия:

1. Признание Россией права Японии на полную свободу действий в Корее, отсутствие чего было наибольшим препятствием для мира на Дальнем Востоке.

2. Вывод российских войск из Маньчжурии в оговоренные сроки, в соответствии с доктриной безопасности Маньчжурии, на которой настаивает наша империя. Япония, естественно, выведет свои войска в те же сроки, что и Россия.

3. Контроль над Порт-Артуром и Дайреном, а также харбинским ответвлением Китайско-Восточной железной дороги послужил инструментом агрессии России, позволяя ей оказывать огромное влияние на Южную Маньчжурию и угрожать корейской границе. Следовательно, чтобы устранить причины дальнейших проблем, Япония должна обезопасить арендованную часть полуострова Ляодун и вышеупомянутой ветки железной дороги.

Условия не абсолютно необходимые, но желаемые по возможности:

1. Оплата Россией военных расходов Японии.

2. Передача Японии всех военных кораблей России, укрывшихся в нейтральных портах.

3. Передача Россией Японии Сахалина и всех окрестных островов.

4. Предоставление Россией Японии прав на рыбную ловлю вдоль побережья Приморья.

Выплата контрибуции, стоявшая первой в списке требований Комуры от июля 1904 года и активно требуемая японской общественностью[31], была в конце концов удалена из списка абсолютно необходимых условий. Такое решение показывает, что у кабинета было мало уверенности, что Россия выполнит хотя бы эти умеренные требования: «Поскольку мы, несмотря на наши неоднократные победы, не нанесли России последнего удара, следует ожидать огромных трудностей на пути достижения договоренности с Россией о мире даже на таких условиях».

Гэнро полностью согласились с кабинетом в том, что военное и финансовое положение Японии делает невозможным требование менее скромных условий мира. Например, перед битвой в Японском море Ито, внимательно изучив информацию с различных сторон, сделал вывод о том, что «война будет все больше и больше расширяться и в ближайшем будущем не закончится». Указывая на борьбу группировок в российском правительстве, он утверждал, что условия мира окажут большое воздействие на позиции и миролюбивой, и провоенной фракций. Исходя из того, что долгая война определенно невыгодна Японии, последняя не должна совершать ошибки затягивания войны путем выдвижения чрезмерных требований и, таким образом, усиления позиций провоенной группировки в российском правительстве.

Военные лидеры, жаждавшие мира, конечно, не возражали против умеренных мирных требований. Министры же, напротив, казались слишком оптимистически настроенными. Говорят, что Кодама, обнаружив среди мирных условий требование возмещения военных расходов, воскликнул: «Этот дурак Кацура все еще рвется за контрибуцией!» Как уже было отмечено, хотя Кацура и серьезно сомневался, что Япония получит от России контрибуцию, не потребовать ее вообще было для Японии недопустимо.

Достигнув общего соглашения об условиях мира, японские властители решили обратиться к президенту Рузвельту, который, в рамках политики поддержания баланса сил между Японией и Россией на Дальнем Востоке, ранее уже заявлял о своей готовности предоставить посреднические услуги, в случае когда они понадобятся. Однако в это время российский Балтийский флот находился на пути на Дальний Восток, пройдя в апреле 1905 года Сингапур. За его перемещением следил весь мир. Царь, уверенный в превосходстве России на море, ожидал, что действия многочисленного флота полностью изменят ситуацию в войне, и, следовательно, не стал бы слушать предложений о мирных переговорах. Следовательно, предложения Рузвельта были отложены до того момента, когда стали известными результаты битвы в Японском море. Морская победа Японии 27 и 28 мая предоставила долгожданную возможность начать переговоры о мире. Новости о полном поражении России породили всплеск требований о прекращении войны по всему миру. Николай II, шокированный поражением, был склонен начать переговоры.

Реакция президента Рузвельта на победу Японии выразилась в словах, которые он сказал Канэко Кэнтаро сразу же после битвы:

«Мои искренние поздравления японскому флоту с выдающейся победой. Это величайший феномен, который когда-либо видел мир. Даже Трафальгарская битва с этим не сравнится. Я сам не поверил, когда получил первый доклад об этом. Однако, когда поступили второй и третий доклады, я разволновался так, как будто сам был японцем, и никак не мог приступить к делам. Я провел весь день, общаясь с посетителями о битве в Японском море, потому что я считаю, что эта битва решила судьбу Японской империи».

Японское правительство, нетерпеливо ожидавшее шанса начать мирные переговоры, не могло упустить такую возможность.

30 мая премьер-министр Кацура обратился к Ито и получил его согласие на то, чтобы просить президента Рузвельта выступить в роли посредника. На следующий день Кацура давал японскому послу в Вашингтоне Такахире Когоро указания обратиться к президенту с официальной просьбой «найти способ напрямую и полностью по собственной воле и инициативе пригласить обе воюющих стороны на встречу с целью провести прямые переговоры». Дальше Такахире нужно было сказать, что «если президент согласится исполнить эту просьбу, то японское правительство оставляет за ним свободу определять ход процедуры и то, с какой державой или державами необходимо проконсультироваться по вопросу предполагаемого приглашения». Также Кацура послал письмо Ямагате, в котором информировал его о «прямом действии», которое предприняло правительство[32].

Такахира встретился с президентом Рузвельтом 1 июня и передал ему просьбу. Президент охотно согласился[33] и немедленно начал со свойственной ему прямотой уговаривать царя согласиться на мирные переговоры. Получив согласие царя, Рузвельт официально предложил свои посреднические услуги воюющим сторонам. 9 июня 1905 года он послал обеим странам одинаковые предложения, уговаривая их «не только ради себя, но и в интересах всего цивилизованного мира открыть прямые переговоры друг с другом о заключении мира».

8 и 9 июня премьер-министр Кацура, военный министр Тэраути и несколько высших финансовых чиновников обсуждали возможность повышения доходов, необходимого для продолжения войны. Министры и гэнро встретились 9 июня, чтобы обсудить приглашение Рузвельта, и мнение армии было доложено императору 9 и 10 июня. Японское правительство дало свое согласие 10 июня, а российское — 12-го.

Так был открыт путь к мирным переговорам. После двухмесячного обсуждения местом конференции был выбран Портсмут, Нью-Гэмпшир. Министр иностранных дел Комура и посол Такахира были назначены представителями от Японии, а со стороны России выступали Витте и Розен.

ВЫБОР ПОЛНОМОЧНЫХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ

Вследствие особой ответственности и сложности миссии выбор представителей стал трудной задачей для японского правительства. Когда для принятия этого решения было проведено собрание гэнро, премьер-министр Кацура подчеркнул, что из-за великого значения миссии «главный полномочный представитель должен быть ведущим государственным чиновником, пользующимся полным доверием императора и всей страны. Другими словами, это должен быть один из гэнро». Кацура даже намекал императору, что представителями должны быть назначены президент Тайного совета Ито и министр иностранных дел Комура.

Император, полагавшийся на Ито как на своего постоянного советчика в течение всей войны, не хотел отпускать его из Токио[34]. Сам Ито, по причинам, носившим политический характер, не хотел ехать в Портсмут. Говорят, что он заявил: «Каждый должен пожать то, что посеял. Я начал Китайско-японскую войну, я ее и закончил. И я считаю, что эту войну Кацура должен закончить сам». Вместо этого Ито порекомендовал Кацуре назначить министра иностранных дел Комуру. Вероятно, Ито не хотел отправляться под руководством бывшего протеже Ямагаты Кацуры, чей статус был ниже, чем его. Однако основной причиной его нежелания была, скорее всего, неблагодарная природа самой миссии. Ито прекрасно понимал, как трудно будет японскому представителю заключить мир в Портсмуте; понимал он и то, что после этого он будет обречен нести полную ответственность за дипломатический провал и окажется один лицом к лицу с негодованием народа.

Близкие последователи Ито еще больше, чем он сам, были обеспокоены его будущим. Когда распространился слух о том, что тщеславный Ито стал легкой добычей искусной лести Кацуры и частным образом высказал свою готовность стать представителем Японии, Ито Миедзи, способный протеже гэнро, будучи сильно ослабленным болезнью, заставил себя прийти к Ито, чтобы сказать ему: «Не будет достойно мудреца терпеть критику, которую породит в народе заключение мира, в то время как слава и честь победы достанутся Кацуре». Убедив гэнро в том, как неразумно отправляться в очевидно неблагодарную миссию, Ито Миедзи тут же позвонил Кацуре и решительно потребовал от того прекратить манипуляции.

Тани Кадзе, сотрудник Ито, который, будучи профессиональным солдатом, хорошо разбирался в реалиях войны и событиях в мире, представил Ито, еще до объявления о посредничестве Рузвельта, план, содержащий крайне умеренные мирные требования. Он видел в предстоящих мирных переговорах «не результат победы одной из сторон, а свидетельство взаимного истощения обеих сторон в затянувшейся войне» и считал, что Япония не только Сахалина, но и контрибуции потребовать не может. Когда Япония стала перед выбором представителя, Тани убеждал Ито не принимать этого задания:

«Газеты снова беспокоят Вас, убеждая принять на себя задачу проведения мирных переговоров. В этот раз Вы должны отправить Кацуру и Комуру. Это дело не требует Вашего труда. Если Вы купитесь на лесть и поедете, Вы определенно окажетесь в беде и попадете в ловушку, которую кое-кто для Вас расставил. В любом случае, мне будет жаль, если некоторым удастся выставить Вас на посмешище!

Если его величество прикажет Вам ехать и у Вас не будет возможности отказаться от этого задания, обязательно соберите подписи под соглашением с маркиза Ямагаты и каждого из министров кабинета, чтобы Вы позже не оказались один опозоренным. Вам надо будет обнародовать это соглашение с их подписями в нужное время; если Вы этого не сделаете, народ определенно посчитает Вас изменником. Вы умны, образованны и мудры, но я боюсь, что Вы привыкли слишком легко пользоваться этим. Мне очень жаль. Эта война полностью отличается от войны с Китаем 1894–1895 годов. Более чем очевидно, что послевоенное состояние нашей страны будет действительно жалким. Кто бы ни отправился в эту миссию, он не сможет добиться удовлетворительных результатов. Поэтому для этого задания вполне подойдут Кацура и Комура. Совершенно не мудро было бы вызывать ненужное возмущение невежд. Не станьте жертвой манипуляций Кацуры или Комуры!»

Под давлением таких аргументов Ито отказался от трудного задания[35]. Когда Комуре был направлен запрос собрания гэнро, то, как гласят записи, он утвердительно заявил: «Как министр иностранных дел, я не буду снимать с себя ответственность, даже несмотря на страх, что я недостоин этого задания. Поэтому я готов принять эту задачу, если его величество доверит мне ее».

Комура, как мы знаем, был тесно связан с провоенными деятелями. Хотя он и был известен как благоразумный и предусмотрительный премьер-министр, в первую очередь он был сторонником жесткой политики. К тому же Комура обучался в Гарварде и смог подняться по карьерной лестнице министерства иностранных дел ступенька за ступенькой безо всякой клановой поддержки. Возможно, он считал предстоящую конференцию возможностью, хоть и рискованной, добиться еще более высокого положения. Ланцелот Лоутон, корреспондент «Дейли телеграф» в Японии во время войны, отмечал:

«Очевидно, что положение представителей Японии можно сравнить в положением игрока в покер, у которого на руках крайне сомнительный расклад. Неудивительно поэтому, что Ито, чье чувство долга и патриотизм отрицать нельзя, отклонил предложение принять это задание, ощутив груз прожитых лет после активной карьеры, посвященной полностью интересам своей страны… Нельзя не отметить того факта, что барон Комура — молодой и амбициозный человек, для которого должность полномочного представителя в связи с одной из самых великих войн, когда-либо происходивших в истории, должна была в любых обстоятельствах показаться привлекательной».

На самом же деле, назначив представителем Комуру, японские правители заложили предпосылки кризиса на предстоящих переговорах. Некоторые из гэнро подозрительно относились к своевольному, амбициозному Комуре. Они боялись, что он может выдвинуть резкие требования, которые сорвут переговоры. Военно-морской министр Ямамото, наиболее стремящийся к заключению мира из всех министров кабинета, дошел до того, что сказал Комуре на совещании гэнро: «Понятно, что, если переговоры подойдут к разрыву, вы примете окончательное решение только после получения инструкций от правительства. Мы хотели бы услышать о вашем согласии с этим положением ради нашего спокойствия». Собрание приняло окончательное решение о назначении Комуры только после того, как тот ответил: «Конечно!»[36] Кацура немедленно доложил о решении Комуры императору, и на императорском совещании император санкционировал решение совещания гэнро.

Таким образом, совещания группировок, упорно живущих за фасадом национального единства, и почти полная невозможность достичь удовлетворительного мира освободили Ито от ответственности за неблагодарную миссию. Вместо него она пала на Комуру.

Кацура был глубоко благодарен Комуре за согласие отправиться с миссией столь очевидно сложной, что заботящиеся о своей репутации гэнро изо всех сил старались ее избежать. С великой радостью он понял, что это Комуре придется вести переговоры с Витте под внимательным наблюдением мировых держав, при том что Россия, хоть и потерпевшая ряд серьезных поражений, не признала себя побежденной и все еще пользуется дружеской помощью некоторых держав. Граф Иноуэ Каору, как сообщают, сказал Комуре: «Вы находитесь в действительно сложном положении. Предстоящая Портсмутская конференция может полностью перечеркнуть наши прошлые заслуги и достижения». Говорят, что гэнро Ито Хиробуми выразил свои теплые чувства словами: «Даже если больше там никого не будет, я приду на причал встречать вас в Японии после конференции».

«Кампо» («Официальная газета») объявила о назначении Комуры и Такахиры представителями 3 июля 1905 года. 6 июля Комура был на аудиенции у императора, который подарил ему свою личную табакерку и напутствовал следующими словами:

«Против нашей воли мы вынуждены были прибегнуть к оружию, несмотря на наше постоянное стремление к миру. Если наш противник будет мирно настроен и военные действия можно будет прекратить, ничего не будет желаннее такого итога… Посвятите себя со всей своей властью достойному выполнению своей миссии и сделайте все возможное, чтобы восстановить мир на длительной основе».

После многочисленных совещаний и встреч гэнро, министров и высших военных и военно-морских руководителей японское правительство сформулировало на собрании министров 30 июня свои окончательные условия для заключения мира. 5 июля это окончательное решение было санкционировано императором, и на следующий день Комуре были вручены такие наставления перед мирными переговорами.

НАСТАВЛЕНИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЯМ НА МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРАХ МЕЖДУ РОССИЕЙ И ЯПОНИЕЙ

Решение кабинета — 30 июня 1905 года

Санкция императора — 5 июля 1905 года

Мы приняли решение послать вас в качестве представителей нашей империи на предстоящие мирные переговоры с Россией. Настоящим вам предписывается проводить переговоры с представителями России в соответствии со следующими пунктами:

A. Абсолютно необходимые требования

1. Признание Россией полных прав Японии на свободу действий в Корее.

2. Вывод российских войск из Маньчжурии в оговоренные сроки и вывод японских войск из региона в те же сроки.

3. Передача Россией Японии арендованной части полуострова Ляодун и железной дороги между Харбином и Порт-Артуром.

Вышеперечисленные пункты абсолютно необходимы для достижения наших целей в войне и гарантий вечной безопасности нашей империи. Следовательно, вам предписывается сделать все возможное для их достижения.

B. Относительно важные требования

1. Возмещение Россией военных расходов. Вам предписывается определить сумму в соответствии с ходом переговоров, вплоть до максимального значения в сто миллионов иен.

2. Передача Россией Японии всех российских военных судов, укрывшихся в нейтральных гаванях.

3. Передача Россией Японии Сахалина и близлежащих островов.

4. Предоставление Россией Японии прав на ловлю рыбы вдоль побережья Приморья.

Вышеперечисленные пункты не являются абсолютно необходимыми. Однако вам предписывается добиваться их только в том случае, если это позволят обстоятельства.

С. Дополнительные требования

1. Ограничение военно-морской мощи России на Дальнем Востоке.

2. Превращение Владивостока в чисто торговый порт путем разрушения там всех укреплений.

Вышеперечисленные пункты могут быть выдвинуты как дополнительные требования. Их использование и принятие передается полностью на ваше усмотрение.

Это — основные требования правительства империи. О подробностях этих пунктов вы должны договориться с представителем России в свете прогресса переговоров.

Конечно, будет чрезвычайно тяжело отстоять вышеперечисленные цели нашей империи на предстоящих переговорах. Правительство нашей империи, однако, возлагает большие надежды на ваши способности и желает, чтобы вы приложили все старания к переговорам, помня об интересах нашего правительства, чтобы достигнуть славного мира как можно быстрее.

Разумеется, вам предписывается время от времени подробно докладывать о ходе переговоров. Если вы окажетесь перед несчастливой возможностью преждевременного окончания переговоров, вам предписывается доложить о ситуации правительству телеграммой и предпринимать какие-то шаги только после получения инструкций в ответ на ваш доклад.

Эти инструкции были скорее руководством для представителя, нежели жестким набором требований. В результате Комура воспользовался этим: на конференции он переформулировал требования Японии таким образом, чтобы они соответствовали его собственным жестким убеждениям.

Глава 5. НАРОД И ВОЙНА

Деятельность облеченных властью, о которой мы до сих пор рассказывали, держалась в тайне. Кроме нескольких олигархов, участвующих в процессе принятия решений, почти никто не догадывался о том, что на самом деле происходило в Японии в то время[37]. Токутоми Сохо, глава полуофициального органа «Кокумин симбун», упоминает в автобиографии о позиции правительства в период Русско-японской войны:

«Японские власти боялись своего народа больше, чем самого противника. Только государственные чиновники знали о внутренней слабости и полной незащищенности страны. Но они скрывали эти сведения от народа, чтобы не подрывать его боевой дух. Можно, конечно, осуждать правительство за недостаточную искренность по отношению к людям, но в сложившейся ситуации невозможно было угадать их реакцию на открывшуюся правду. Поэтому правительство решило скрывать истинное положение дел, даже если в будущем, когда все выяснится, ему придется испытать общественное негодование»[38].

Японское правительство всеми возможными способами пыталось сохранить эту тайну. Как армия, так и военно-морской флот строго ограничивали количество японских военных корреспондентов, а также сужали область их деятельности, установив жесткую «систему кодов для военных корреспондентов». Эта система обеспечивала строгий контроль сообщений, поступающих с фронта, и не позволяла запрещенной информации проникать в Японию. Поэтому статьи о войне в местных газетах создавались за столом, далеко за пределами боевых действий. Статьи содержали сенсационные и неполные описания сражений или геройских подвигов отдельных солдат. Таким образом, у народа не было ясного представления о войне. Преувеличенные рассказы о победах, о немощи русских войск, о революционных движениях в России — все это привело к тому, что японцы, опьяненные своими успехами, перестали всерьез воспринимать русских.

Японское правительство также жестко ограничивало деятельность иностранных корреспондентов[39]. Американский посол в Токио Ллойд С. Гриском писал: «Они [иностранные корреспонденты] находятся под постоянным наблюдением. Все, что они пишут, подвергается цензуре. Раньше никто даже не слышал о таких строгих ограничениях». Помимо боязни попадания нежелательной информации за границу, японские власти также опасались, что население страны узнает все новости о ходе войны из иностранных источников.

Такой строгий контроль информации и абсолютная секретность, связанная с деятельностью правительства, держали народ в полном неведении о том, что происходило на самом деле.

Каким же тогда народу виделся ход войны? Что они чувствовали в то время?

ВНУТРЕННИЙ ФРОНТ

Русско-японская война стоила Японии в целом 1 730 050 000 иен, что в 8,5 раза больше суммы, потраченной на войну с Китаем. Это в 6,6 раза превышает средний доход за 1903 год (260 220 000 иен) и в 11,7 раза правительственный доход от налогообложения (146 160 000 иен).

Национальная экономика Японии, несмотря на свое быстрое развитие после войны с Китаем, все же не обладала достаточными ресурсами, чтобы без посторонней помощи справиться с военными расходами. Поэтому более 80 процентов военных расходов было восполнено займами, как внешними, так и внутренними. Больше половины займов было размещено в Лондоне, Нью-Йорке и некоторое количество — в Берлине. В качестве гарантий этих займов выступали таможенные платежи и табачная монополия. Они были получены под высокие проценты. Из 800 570 000 иен займов, размещенных за границей, Япония реально получила 689 590 000 иен[40].

Было выпущено шесть внутренних займов на сумму 783 460 000 иен, из которых правительство реально получило 729 137 000 иен. Это более чем в шесть раз превышало сумму, полученную от выпуска займов во время войны с Китаем, и равнялось примерно 84 процентам оплаченной части акционерного капитала всех японских банков и компаний того времени.

Несмотря на успешные попытки правительства увеличить доходы от налогообложения более чем на 100 миллионов иен за время войны, эти доходы покрыли всего лишь одну пятую от общих военных расходов. Они принесли 146 160 000 иен в 1903-м, возросли до 194 360 000 иен в 1904-м и составили 251 280 000 иен в 1905 году. Основным источником возрастания дохода служили земельный налог (около 43 000 000 иен и 32 процента роста) и различные акцизные сборы (около 63 000 000 иен и 46 процентов роста). Косвенные налоги тоже росли. Доходы от государственных монополий и авуаров собственности увеличились с 55 700 000 иен в 1903-м до 76 400 000 иен в 1904-м и до 99 880 000 иен в 1905 году.

Объявление войны было запоздалым ответом на требования народа. Правительство могло ожидать от подданных максимальной сплоченности и сотрудничества в ведении войны. Хотя основной груз повышенных акцизных сборов лег на плечи разнорабочих и мелких фермеров, люди не возражали против огромных налогов и с готовностью возмещали все военные расходы[41]. Из десяти миллионов рабочих (мужчин) — экономической опоры нации — примерно два миллиона были отправлены на ту или иную разновидность военной службы. Больше половины от этого числа попали в армию, и не менее чем 999 868 ушли на фронт. Из них: 60 083 убиты в сражениях, 21 879 — жертвы болезней, 29 438 — демобилизованы из-за слабого здоровья или увечий[42].

Японский народ переносил эти людские и финансовые потери стоически. За границей не слышали ни малейшего ропота. Иностранный наблюдатель, объездивший в военное время всю Японию, писал:

«…страна безропотно отдает свою лучшую плоть и кровь для насыщения войны… страна может умереть обескровленной, а мир даже не узнает об этом. О, японцы! Вы прекрасные люди и могучие воины».

Однако под маской мужества скрывались боль и отчаяние. Закрывались магазины и фабрики, возрастали задолженности по налогам. В 1906 году министерство земледелия и торговли опубликовало размеры заработной платы и цены начиная с 1903 года[43]:

Год

3/п

Цены

Повседневные нуждыа

1903

100,0

100

100

1904

98,2

107б

111

1905

102,3

115в

121

а-Средняя цена на продукты питания и одежду.

б-Продукты — 113, одежда — 109, сырье — 102.

в-Продукты — 123, одежда — 119, сырье — 108.

То есть в 1904 году, когда средняя зарплата была на 1,8 процента ниже по сравнению с 1903 годом, расходы на самые необходимые товары увеличились на 11 процентов. В 1905 году средняя зарплата повысилась на 2,3 процента относительно 1903 года, но цены возросли на 21 процент. Незначительное увеличение зарплаты в 1905 году не соответствует внезапному скачку цен. Средним и высшим слоям общества приходилось терпеть высокие военные налоги и другие финансовые обязательства; но, как показывает статистический анализ, самые тяжелые испытания выпали на долю низшего класса.

Условия, в которых жили семьи солдат и моряков, стали еще хуже после того, как у этих семей отобрали их главных кормильцев. Без помощи извне у многих семей просто не осталось средств к существованию. Если бы не помощь благотворительных организаций, некоторые умерли бы от голода. Но, несмотря на столь бедственное положение народа, масштаб работы благотворительных организаций был сильно ограничен. Помогали только крайне нуждающимся, спасая их от голодной смерти. Крестьянским семьям, откуда происходило большинство солдат, оставалось надеяться лишь на поддержку друзей и родственников. Тогда как семьи солдат терпели нужду, те, кто был прямо или косвенно связан со снабжением армии, получали, как и в годы войны с Китаем, огромную прибыль от войны[44].

Что поддерживало дух народа в это тяжелое время? Отчасти — преданность императору и государству. Но больше всего — победоносные новости о ходе войны и ожидание победы, которую обещали все газеты подряд. Более того, в противовес победам на фронте и описанию единства и высокого духа японского народа пресса сообщала о постоянно возрастающих беспорядках в России. Люди верили, что под всесторонним давлением российское правительство может в любой момент запросить мира.

Сообщения о непрерывных победах, должно быть, опьянили японцев, долго живших в постоянном страхе перед русскими. Теперь же они наблюдали, как великая Россия склоняется перед героической атакой японских воинов. Каждая значительная победа на суше или на море служила поводом для всенародного празднования — это тоже укрепляло уверенность народа в собственной силе. С ликованием по поводу многочисленных успехов возникла иллюзия того, что абсолютная победа все ближе.

Таким образом, народ продолжал поддерживать войну.

ЛИДЕРЫ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ

С началом войны Тайро Досикай было распущено, как достигнувшее своей главной цели. Отдельные члены Тайро Досикай уже в другом качестве продолжали попытки усилить провоенные настроения. Некоторые из них участвовали в действиях военной разведки в Маньчжурии, и об их успехах и — иногда — геройских смертях часто рассказывали военные газеты.

Профессора Томизу и Накамура продолжали свою активную деятельность в поддержку всеобщей народной заинтересованности в войне. На открытии сессии парламента в марте 1904 года японское правительство опубликовало дипломатическую переписку — довоенные переговоры с Россией, чтобы японский народ и весь мир узнали, как справедливо Япония вела эти переговоры. Но Томизу и Накамуру прочтение этой переписки привело в ярость, поскольку они помнили, как на самом деле проходили переговоры, и осознали, что Япония почти согласилась тогда пойти на существенные уступки. И теперь, более чем когда-либо, оба профессора были убеждены в слабости японской дипломатии. Будь Россия поумней, она бы легко взяла верх над Японией, казалось им. В то же время ученые были горды, поскольку относили окончательное решение Японии начать войну на счет своего влияния и своих стараний. Воодушевленные своим мнимым успехом, они с еще большим энтузиазмом принялись за работу над общественным мнением, дабы обеспечить правительству возможность действенно проводить военную политику. Занятые созданием речей и написанием статей в газеты и журналы, они постоянно требовали, чтобы развитие военной ситуации в Маньчжурии сопровождалось строгой дипломатической политикой.

Судя по их работам, Томизу и Накамура не только практически ничего не знали о реальной военной и дипломатической ситуациях, но и не особенно интересовались этими сторонами войны. Вместо этого, пока ход войны шел в пользу Японии, профессора начали собирать аргументы в пользу того, что Маньчжурия необходима Японии для национальной обороны и экономического процветания в будущем.

В своем выступлении «Власть над Восточной Азией» в Императорском университете Токио 25 сентября 1904 года Томизу проявил такое неуважение к суверенитету Китая и пренебрежение к интересам других стран в Маньчжурии, что правительство было вынуждено через президента университета попросить профессора больше таких речей не произносить. После публикации его выступление вызвало многочисленные протесты со стороны Китая и Кореи. Японское правительство, пытавшееся убедить иностранные державы в том, что Япония воюет с Россией не только ради себя, но и ради их блага тоже, было обеспокоено речью Томизу[45]. В ходе войны цели правительства все больше и больше расходились с намерениями таких лидеров, как Томизу, и прочих, ему подобных.

Между тем в прессе и в литературном мире шла беспощадная борьба за право сообщать новости; в публикациях наперебой восхвалялись герои, как на фронте, так и внутри страны. Тиражи газет увеличивались, появилось множество новых журналов. Вся пресса призывала к национальному объединению во имя успеха войны.

ПАРЛАМЕНТ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

В этой волне правительства не были исключением и политические партии. До войны они были настроены мстительно из-за внезапного роспуска девятнадцатой сессии парламента, начавшегося с беспрецедентных беспорядков из-за необычного ответа спикера Коно Хиронаки на официальное обращение императора. Однако, когда начались военные действия с Россией, партии забыли про свое враждебное отношение и, подобно шовинистическим группам и прессе, объединились с правительством.

1 марта 1904 года прошли девятые по счету всеобщие выборы. Они прошли на удивление организованно — по-видимому, провозглашение войны и последующие события должны были пресечь все внутренние беспорядки. Люди, полностью поглощенные войной, едва обратили внимание на голосование, поэтому оно никак не повлияло на политический баланс в парламенте.

Двадцатый созыв парламента состоялся вскоре после выборов. Перед открытием обе партии подписали соглашение о выдаче любых необходимых ассигнований для ведения войны. Во время сессии принимались все счета и практически без обсуждения одобрялись даже чрезмерные запросы правительства. Так же прошла и двадцать первая сессия, созванная в конце ноября 1904 года, когда несколько ужесточившаяся по отношению к правительству позиция Кэнсэйхонто более чем компенсировалась еще более сотрудническим отношением Сэйюкай. Период между этими созывами отличался, по крайней мере внешне, сплоченной работой партий, которые всеми силами пытались поддерживать правительство. Лозунг киекоку итчи (национальное единство) казался панацеей. С таким отношением парламент легко отказался даже от права косвенно контролировать ведение правительством войны и дипломатии.

Со своей стороны правительство старалось держать конгресс в неведении относительно хода войны и дипломатических предприятий. Это вызывало недовольство некоторых членов парламента, утверждавших, что война против России — это война всего народа, а не личная война кабинета. Когда в начале двадцать первого созыва министр иностранных дел отказался выступить с речью касательно внешних отношений, участники потребовали, чтобы «министр не скрывал от народа правды о развитии дипломатических отношений в ходе войны и требовал от людей поддержки на основе реальных знаний». Однако им не удалось изменить позицию правительства, которое имело конституционное право пресекать вмешательство парламента в военные и дипломатические дела. Политикой правительства по информированию политических партий о ходе войны было выдавать сведения только в таких пределах, в такие сроки и таким образом, которые оно считало «подходящими». Короче говоря, в атмосфере всеобщего увлечения национальным единством и поддержкой войны от парламента осталось, по-видимому, только имя.

За внешним национальным единством продолжались политические разногласия между правительством и партиями. Даже во время войны главной силой партий являлась власть парламента над бюджетом. Несмотря на всеобщий дух сотрудничества, необходимость и желание постоянно увеличивать расходы сделали положение правительства уязвимым по отношению к жадным до власти политическим партиям. Таким образом, воспользовавшись желанием правительства поддерживать видимость национального единства, политические партии действовали только в своих интересах[46].

Как мы уже видели, война с Китаем послужила началом новых сотруднических отношений между партиями и правительством. Впоследствии эти отношения постоянно развивались, и появление Сэйюкай в 1900 году укрепило их еще больше.

С помощью Ито Хиробуми, гэнро и премьер-министра, основателя и руководителя Сэйюкай, перед членами партии открылось множество путей к политической власти. Однако после того, как в мае 1901 года кабинет Сэйюкай был вынужден уйти в отставку из-за внутрипартийной борьбы за бюджет, дела партии пришли в упадок. Тогда же Ито отказался от должности премьер-министра. Его президентский абсолютизм(сосай сэнсэй) заметно ослаб[47]. Компромисс Ито с правительством по поводу бюджета на восемнадцатой сессии парламента в мае 1903 года вызвал дальнейшее недовольство внутри партии, влияние которой вновь уменьшилось, когда по распоряжению императора Ито стал президентом Тайного совета. В связи с этим ему пришлось покинуть партию. Своим преемником Ито выбрал бывшего тогда президентом Тайного совета Саендзи Киммоти.

Прежде чем принять эту должность, Саендзи потребовал выполнения следующих трех условий. Во-первых, его власть как президента партии должна быть равной по возможностям власти Ито (сосай сэнсэй); во-вторых, он не отвечает за сборы денег; и, наконец, члены партии должны осознавать, что роль Саендзи ограничена из-за его слабого здоровья. Саендзи родился в дворянской семье в Киото. Он был личным другом Ито, его протеже и бюрократом. У нового президента Сэйюкай были два способных заместителя: Мацуда Масахиса (1854–1914) и Хара Такаси (1856–1921).

Дружба Мацуды и Саендзи завязалась еще в 1870-х годах в Париже, когда они были студентами. В 1881 году, когда Саендзи основал «Тою дзию симбун» («Либеральные новости Востока»), Мацуда присоединился к нему. В 1890 он стал членом парламента либеральной партии от Сага, Кюсю. Его назначили министром финансов при кабинете Окумы и министром образования при четвертом кабинете Ито в 1900 году.

Однако самым главным из заместителей был Хара Такаси, внук главного вассала клана Намбу в Северной Японии. Ему было двенадцать лет, когда волна Реставрации Мэйди уничтожила семисотлетние владения клана. Заняться политикой его потолкнуло то, что правительственные силы под руководством Сэт-Те поработили его родину. Около пятнадцати лет Хара проработал в министерстве иностранных дел. За это время он близко познакомился с Иноуэ Каору и Муцу Мунэмицу, который был министром иностранных дел в период войны с Китаем. Это был решающий момент в карьере Хары. В 1897 году Муцу умер, Хара ушел с поста посла в Корее и присоединился к «Осака Майнити симбун». В то время Ито готовился к учреждению Сэйюкай, должность редактора и директора газеты занимал Хара. В 1900 году Хара вступил в Сэйюкай, как главный помощник Ито, а затем занял пост министра связи при кабинете Ито[48]. На седьмом всеобщем голосовании в августе 1902-го он был избран членом палаты представителей от своей родины Мориока.

При содействии триумвирата Саендзи — Мацуда — Хара Сэйюкай обратился к кабинету Кацуры, чей престиж возрос после удачного заключения англояпонского союза в 1902 году.

С приближением девятнадцатой сессии парламента Сэйюкай и Кэнсэйхонто договорились выступить против правительства. Они собирались обвинить его в неумелых дипломатических переговорах с Россией, а также раскритиковать политику административного ограничения. Это соглашение было заключено, несмотря на серьезные противоречия между рядовыми членами обеих партий. Наиболее ярко противоречия проявлялись в Кэнсэйхонто, которая разделилась на две группы: меньшинство во главе с Хираокой Котаро и Комути Томоцунэ планировало поддержать кабинет Кацуры в проведении сложных дипломатических переговоров с Россией, в то время как большинство утверждало, что кабинет не способен руководить страной в период национального кризиса. Большинство, в свою очередь, тоже разделилось на два лагеря. Первый выступал против сотрудничества с Сэйюкай, объясняя на примере прошлого опыта, что подобное сотрудничество опасно для Кэнсэйхонто. Поэтому его представители требовали, чтобы партия противостояла правительству без посторонней помощи. Другая группа под руководством таких высокопоставленных чиновников, как Оиси Масами и Инукай Цуеси, наоборот, призывала к объединению сил с Сэйюкай. Второму лагерю удалось в конце концов доминировать над всей оппозицией[49]. Но «бомба» спикера Коно и последующий неожиданный роспуск девятнадцатой сессии парламента расстроили совместные планы двух партий.

После объявления войны России, 10 февраля 1904 года, сложилась новая политическая ситуация. 1 марта в спокойной обстановке состоялось девятое голосование. Сэйюкай увеличила свое преимущество, собрав 130 голосов.

Результаты выборов были следующими:

Партии

20-я сессия парламента

21-я сессия парламента

Риккэн Сэйюкай

130

139

Кэнсэйхонто

90

95

Тэйкокуто

19

19

Косин Курабу

39

27

Дзиюто

18

19

Мумэй Курабу

24

-

Независимые депутаты

58

35

Доко Кай

—

28

Юси Кай

—

17

Ее позиция по отношению к правительству заметно улучшилась, поскольку последнему требовалось сотрудничество с партией для более гладкого проведения войны.

В то время Хара Такаси начал свое маневрирование. Талантливый политический стратег, Хара всю жизнь медленно, но верно искал способ захвата власти и выбирал время для этого. Пытаясь увеличить влияние своей партии, чтобы со временем свергнуть олигархов, он не колеблясь договорился с правительством клана (ханбатсу)[50]. И даже внезапное начало войны не остановило его.

До начала военных действий Хара резко критиковал политику тайной дипломатии. Когда война разразилась, он обвинил в этом правительство, которое, по его словам, злоупотребляло шовинистическими взглядами общественности по поводу России. Когда по просьбе Ито Хиробуми Канэко и Суэмацу были отправлены соответственно в Америку и в Англию, Хара усмотрел в этом намерение правительства разрушить партию. Он крайне подозрительно и критично относился к обеспечиваемому правительством комитету по экономическим связям(Канмин Конва Каи), в котором были представлены как правительство, так и партия.

С приближением двадцать первой сессии парламента отношение Сэйюкай постепенно смягчалось. Во время двадцатой сессии обе партии сотрудничали с правительством и приняли его просьбу о восполнении военных затрат. Впоследствии отношение Кэнсэйхонто стало жестче.

Двадцать первая сессия парламента была назначена на 28 ноября 1904 года. Как и в прошлый раз, правительство обратилось к исполнительным представителям партий с просьбой составить совместный компромиссный бюджет до того, как принимать бюджет на предстоящий год в парламенте.

Сэйюкай и Кэнсэйхонто, прежде чем прийти к соглашению, провели партийные собрания. 26 ноября каждая из партий сообщила о своем решении. Эти решения указали на совершенно разное отношение партий к правительству. Сэйюкай выразила готовность сотрудничать с правительством, заявив: «…мы ничего не пожалеем ради восполнения военных издержек». На том же партийном собрании Саендзи сообщил своим сторонникам о согласии на сотрудничество, когда Кацура обратился к партии с просьбой помочь правительству в финансовых вопросах. Саендзи побуждал их «суметь вытерпеть нестерпимое ради своей страны» и принять законопроект на предстоящей сессии.

В отличие от Сэйюкай Кэнсэйхонто раскритиковала бюджетную политику, предложенную правительством. Вот ее ответ на ключевой вопрос о пополнении финансовых фондов: «…В планируемый правительством рост затрат мы должны внести должные поправки. Мы сэкономим на правительственных издержках, проведя административную реорганизацию, и обеспечим баланс посредством выпуска облигаций…» В своем выступлении на партийном собрании Окума назвал правительство «медлительным и неуклюжим», особенно в делах, касающихся Китая и Кореи. Он заявил, что в военных вопросах правительственная дипломатия находилась не на должном уровне. Критикуя финансовую политику, он предупредил, что непрекращающийся рост налогов вскоре истощит народ и таким образом уничтожит важные источники средств. Он убеждал правительство изменить административную организацию, чтобы сэкономить расходы.

28 ноября Кацура описал ситуацию в письме к Ито Хиробуми:

«Что касается выступления графа Окумы на генеральном собрании партии Кэнсэйхонто, я получил информацию о нем позапрошлой ночью и внимательно изучил все сообщения об этом во вчерашних утренних газетах. Граф слишком легкомысленно относится к нашей стране. И хотя эта речь может просто служить еще одним доказательством его педантизма, никого из людей, действительно обеспокоенных сложившейся ситуацией, она не тронула. Поэтому я заставил редактора «Кокумин симбун» раскритиковать это выступление в сегодняшнем выпуске. Речь главы партии Сэйюкай, наоборот, оказалась самой подходящей при сложившихся обстоятельствах, и поэтому я выразил свое искреннее одобрение… Тебе следует знать об обстановке в парламенте. Что касается Сэйюкай, мне удалось побеседовать с маркизом Саендзи. Мы ничего не скрывали друг от друга и, несомненно благодаря твоим советам маркизу, обстановка казалась вполне удовлетворительной. Кэнсэйхонто, однако, судя по выступлению Окумы, играет на галерку… как я уже заметил, в сложившейся ситуации правительство ничего не будет скрывать и без всяких манипуляций возьмется за достижение «национального единства»!»

Существует две причины, объясняющие столь разные позиции двух партий. Во-первых, цельность Сэйюкай поддерживалась триумвиратом Саендзи — Мацуда — Хара. Бесспорно, некоторые фракции выступали против триумвирата, но в основном они враждовали только между собой и боролись лишь за то, чтобы получить от правительства более выгодные условия сотрудничества и получить тем самым лидерство в партии. Поэтому ни одна из этих фракций не оспаривала позицию поддержки правительства. Более того, ведущая роль триумвирата сохранялась. Наоборот, внутри Кэнсэйхонто обострились противоречия. И хотя вся партия находилась в оппозиции по отношению к правительству, разногласия возникли в связи с самой спецификой такого положения. Сторонники Оиси и Инукая пытались противостоять через союз с Сэйюкай. Другие, включая фракцию президента Окума, требовали открытой оппозиции по отношению к кабинету Кацуры. Такой раскол ослабил позицию партии, а также позволил наконец Харе манипулировать Кэнсэйхонто.

И вторая, более значительная, причина связана с источниками информации, доступной для каждой из партий, и с достоверностью тех сведений, которые они получали. Сэйюкай имела огромное преимущество перед своим противником — она находилась в тесной связи с теми, кто принимал решения. Ее бывший президент Ито стал главным советником, как при кабинете министров, так и при троне. Другой представитель, Гэнро Иноуэ, с которым Хара поддерживал близкие отношения, являлся консультантом Кацуры по финансовым вопросам, вместе с гэнро Мацукатой[51]. Дневник Хары содержит достаточно доказательств того, что лидеры Сэйюкай были очень хорошо информированы о политической, военной и дипломатической обстановке, сложившейся в то время.

У Кэнсэйхонто не было таких источников, поэтому она придерживалась требований более жесткой военно-дипломатической политики, особенно по отношению к Корее и Китаю. Более того, отчуждение Окумы от других лидеров партии, которые поддерживали контакты как с Сэйюкай, так и с правительством, оказалось причиной еще большей его неосведомленности в политических и военных делах[52]. Окума, чьи отношения с гэнро были, мягко говоря, напряженными, оставался в полном неведении о том, что происходит, и продолжал досаждать своими возвышенными речами тем, на ком действительно лежала ответственность.

Так или иначе, Кацура, который в течение марта осторожно выяснял мнение Сэйюкай, решил более открыто наладить контакты с партией. Когда Кэнсэйхонто окончательно решилась урезать бюджет в три раза сильнее, чем Сэйюкай, Кацура предложил сотрудничать только с Сэйюкай.

6 декабря 1904 года Кацура сообщил Харе, что решение Кэнсэйхонто слишком расходится с политикой правительства, в то время как предложение Сэйюкай правительство находит приемлемым. Поэтому правительство намерено действовать по плану Сэйюкай, и, если две партии так и не придут к соглашению, правительство последует совету Сэйюкай. Кацура также попросил Хару консультировать правительство в переговорах по поводу бюджета, поскольку считал неразумным открыто действовать в союзе с Сэйюкай. Хара ответил, что находит разлад между партиями крайне нежелательным, и добавил, что им необходимо найти хоть какой-то компромисс.

На следующий день Хара сказал Мацуде Масахисе: «Если правительство, доверившись нам, начнет действовать согласно нашему решению, этот факт неизбежно отдалит нас от Кэнсэйхонто. Поскольку это очень серьезный вопрос для нашей партии, нам необходимо выяснить подлинные намерения Кацуры». Они тотчас же обратились за советом к Саендзи. Все трое подозревали, что попытки Кацуры наладить контакты с ними — всего лишь стремление использовать партию в своих собственных интересах. Они также опасались, что это может повредить положению Сэйюкай. Поэтому они решили использовать Ито Хиробуми как посредника. 8 декабря Ито провел частную беседу с Кацурой, который «заявил, что готов возложить большие надежды на Сэйюкай». Услышав это, Хара и Мацуда сразу же сообщили Саендзи все детали беседы. В тот же день Хара посетил Кацуру в его частной резиденции, где они обменивались откровенными мнениями с 22.30 до 1.30. Они пришли к тайному соглашению. Во-первых, Сэйюкай будет поддерживать кабинет Кацуры во время войны, даже если это будет означать, что партия отстранится от Кэнсэйхонто; во-вторых, когда Кацура уйдет в отставку после войны, он рекомендует Саендзи на пост премьер-министра, а также поддержит его кабинет. Так начался «период Кацуры — Саендзи» (Кей-Ен Дзидай), во время которого бразды правления передавались туда-сюда между этими двоими вплоть до прихода Тайсе.

Будущую политику по отношению к Кэнсэйхонто Хара объяснял так:

«Пока вы доверяете нам, мы вам помогаем, даже если это означает отчуждение от Кэнсэйхонто. Однако я нахожу выгодным для нас как можно дольше сотрудничать с этой партией. А значит, мы намерены поддерживать хорошие отношения с Кэнсэйхонто, но не следует считать, что мы все еще находимся в тесной связи с ней». Об этом соглашении должны были знать только Кацура, министр финансов Сонэ Арасуки и министр военно-морского флота Ямамото Гоннохиоэ — из правительства; Хара, Саендзи и Мацуда — из партии. Хара написал о беседах с Кацурой в дневнике: «Что бы ни случилось в будущем, я верю, мой сегодняшний визит к министру Кацуре — великое событие как для кабинета, так и для Сэйюкай».

На следующий день, 9 декабря было принято компромиссное бюджетное соглашение между правительством и обеими партиями. 15 декабря Эрвин Бэлз записал в своем дневнике:

«Сегодня состоялось бракосочетание Аоки и Хацфелда. Брак зарегистрировал посол. Князь Кацура, премьер-министр, был одним из свидетелей. После праздничного завтрака я сделал комплимент тому, как он замечательно выглядит, несмотря на все его волнения и тяжелую работу, и выразил сожаление по поводу проблем, связанных с политическими партиями. «О, теперь все наладилось», — сказал он, улыбаясь и похлопывая себя по груди. — Здесь, в кармане, лежит договор с партиями. Они отказались почти от всех своих возражений насчет нашего бюджета. Отсюда я направляюсь в парламент, где все должно пройти гладко».

Как он сказал, так и произошло. Две главные партии, до недавнего времени — его яростные противники, отступились от всех своих принципов.

Налоги по-прежнему были огромными. Налог на землю под застройку увеличился в два раза, налог на сельскохозяйственные угодья — на 50 процентов. Монополия на соль, повышенные импортные пошлины, налог на предпринимателя, повышенный налог на пиво и спиртное, подоходный налог, налоги на наследство, а также налоги на средства сообщения, например налог на трамваи, составляет не менее 35 процентов от валового дохода!»

За внешним одобрением проекта бюджета парламентом лежит подозрительная сделка правительства и Сэйюкай. Это не просто «период подчинения и единодушия в парламенте», как утверждали Скалапино и другие. Одних лишь призывов к «национальному объединению» недостаточно для того, чтобы гарантировать правительству подлинное сотрудничество с партиями и парламентом.

ДЕЯТЕЛИ АНТИВОЕННОГО ДВИЖЕНИЯ

Выступающие против войны силы, сосредоточившись вокруг «Хэймин симбун», продолжали свою деятельность вопреки усилению враждебного отношения правительства. Они пытались убедить людей, что война принесет еще больше бед простому народу, а выгоду извлекут из нее только те, кто занимает высокие посты в правительстве и промышленности.

Издатель «Хэймин симбун» Сакай Тосихико был на два месяца заключен в тюрьму, потому что двадцатый выпуск его газеты, за 27 марта 1904 года, носил заголовок «О! Рост налогов!». В пятьдесят третьем выпуске, вышедшем 13 ноября 1904 года, был опубликован полный текст Коммунистического манифеста, в результате чего Котоку Сусуи, ведущий автор газеты, был приговорен к пяти месяцам тюремного заключения, на газету был наложен штраф, а печатное оборудование — конфисковано. 29 января 1905 года выпуск газеты «Хэймин симбун» был прекращен из-за правительственных ограничений. Однако публикации вскоре были возобновлены с использованием оборудования «Текугэн», другой социалистической газеты.

Антивоенные группировки состояли в основном из представителей интеллигенции, которые были больше заинтересованы в распространении своих академических идеалов, а не в обретении поддержки народа. В потоке всеобщего военного энтузиазма их храбрые попытки были бесплодными. В конце концов, они были «людьми возвышенной мысли», сиси, обладателями самосознания элитарного слоя общества.

Возможно, только благодаря их активным призывам противники войны смогли добраться до японского народа. В сентябре 1904 года в выпуске «Межо» поэтесса Ёсано Акико опубликовала поэму «Кими синитамо котон акарэ» («Не предлагай свою жизнь»). В поэме описывались несчастья, которые принесла война людям. Другая поэтесса, Оцука Наоко, опубликовала «Охиакудо модэ» («Молитва богам»), в которой сказала: «Если бы меня спросили, что для меня важней: мой муж или мое государство, я бы промолчала, опустив глаза»[53]. Но, несмотря на мощный эмоциональный призыв поэтов и антивоенных сил, они не могли оказать значительное влияние на общественное мнение.

Вопреки почти единодушному требованию продолжать войну, надежды, связанные с ней, у людей были различными. Одни хотели длительной войны с решающим исходом. Другие ожидали скорейшего окончания войны и — во что бы то ни стало — победы Японии.

Те, кто требовал длительной войны, верили в неукротимую военную мощь Японии. Прямые ультранационалисты, такие, как Томизу, восполняли недостаток информации страстностью. Казалось, в начале войны их было меньшинство, но по мере повторяющихся побед Японии на поле боя их число увеличивалось. Постепенно люди начинали верить, что чем значительней будет победа Японии, тем большие преимущества она получит, поэтому народ желал развития войны и полного покорения врага. Их вера укреплялась, а требования к плодам победы возрастали по мере неожиданных успехов японских войск.

Сначала тех, кто ожидал скорого завершения войны, было большинство. В течение многих лет люди испытывали страх перед Россией. И сейчас этот страх был у многих на первом месте. Были и такие, как барон Сибусава, — члены делового сообщества, которые знали об ограниченности военных мощностей Японии и о том, что страна окажется в далеко не выгодном положении в случае затяжной войны. Поэтому они мечтали о быстром и удачном исходе войны. Они рассчитывали на то, что в случае значительной победы японских войск в Маньчжурии Россия запросит мира. Ожидали этого в январе 1905 года, после захвата Порт-Артура, и в марте того же года, когда Япония выиграла битву при Мукдене.

Когда выяснилось, что эти победы не заставили Россию просить мира, а уверенность в силах японской армии росла, разочарование постепенно начало уступать место шовинизму. Те, кто раньше мечтал о скором завершении войны, теперь хотели не только ее продолжения, но и расширения[54]. Это постепенное изменение во взглядах народа достигло кульминации в конце мая 1905 года, когда стало ясно, что даже после сокрушительной победы японского флота над Балтийским флотом России в Японском море Россия не собирается просить о мире. Итак, оставив надежду на скорое завершение войны и будучи ободренными успехами на фронте, японцы, устами своих средств массовой информации начали единодушно пропагандировать развитие и распространение военной кампании. Люди верили, что только решающая победа принесет результаты.

Японский народ не представлял, чтобы Япония предлагала мир России. Не допускал он и чтобы Япония просила о посредничестве другую страну. Поэтому Японии оставалось, по мнению собственного народа, только продолжать войну, несмотря на все беды, которые она несла за собой, до решительной победы над Россией. В порыве отчаянной решительности большая часть японцев потеряла способность реально смотреть на вещи.

ОТВЕТ НА ЛЮБЕЗНОСТЬ РУЗВЕЛЬТА

В сложившихся обстоятельствах принятие Японией предложения Рузвельта о посредничестве, о котором было объявлено 12 июня в Кампо, народ воспринял как гром среди ясного неба. Все газеты, за исключением «Токио нити-нити симбун» и правительственного органа «Кокумин симбун»[55], заявили, что не согласны на временное перемирие и что предложение Рузвельта преждевременно.

Не зная о подоплеке этого предложения, пресса заявляла, что так как решительной победы над Россией Япония не одержала, несмотря на успешный ход войны, то и добиться путем переговоров мирного соглашения, в котором были бы достигнуты все цели Японии, сейчас невозможно. Со временем народ одобрил решение правительства принять помощь Рузвельта. В конце концов, иного выхода не было.

Всеобщее внимание обратилось на предстоящие переговоры, исход которых, по мнению прессы, мог быть различным. К положительно настроенным относились «Кокумин симбун» и «Токио нити-нити симбун», которые оценили доброжелательность Рузвельта и рассчитывали на достижение соглашения о мире. Основываясь на личных качествах американского президента, они утверждали, что Рузвельт предложил посредничество, только когда уверился в выгодности мирных переговоров для Японии. Они также были убеждены, что переговоры устраивались по просьбе России. Ходили слухи, будто Рузвельт знал об условиях мира, которых хочет Россия, и, заключив, что они приемлемы для Японии, сообщил о них японскому правительству. Правительство же согласилось на мирные переговоры только после того, как одобрило эти условия — таково было мнение оптимистически настроенных газет.

Такие газеты, как «Тое Кэйзай симпо», «Токио Кэйзай заси», «Диди симпо» и «Асахи симбун», в свою очередь, утверждали, что предстоящие переговоры будут проводиться не по просьбе России, а по инициативе Рузвельта и осуществятся они на равных основаниях для обеих сторон. Поэтому они заключили, что сложившаяся военная ситуация не может обеспечить почетный мир Японии. Газета «Нихон» после возврата Японией полуострова Ляодун обвиняла страну в дипломатической слабости и сомневалась в хороших результатах будущих переговоров.

Больше всех не одобрял предложение Рузвельта профессор Томизу. В номере «Гаико дихо» за 10 июля он поместил статью под названием «Действительно ли пришло время для заключения мира?», в которой раскритиковал японское правительство, с такой готовностью принявшее предложение Рузвельта и согласившееся проводить переговоры в Америке. За эту статью его временно отстранили от должности в Токийском императорском университете[56].

В сущности, как пессимисты, так и оптимисты продемонстрировали представления, довольно далекие от реального хода войны.

Поскольку вопрос о мирных переговорах стал уже свершившимся фактом, в обществе началась подборка полномочных представителей и условий для заключения мира. Общество, озабоченное результатами предстоящих переговоров, требовало, чтобы в Портсмут отправился самый талантливый человек, а именно Ито Хиробуми. Однако Ито, не считая личных и политических причин, отказался ехать на том основании, что это противоречит желаниям императора. Беспокойство, связанное с переговорами, усилилось, когда главным уполномоченным назначили Комуру[57].

ТРЕБОВАНИЯ НАРОДА

После того как мирные переговоры стали реальностью, было высказано множество мнений об условиях мирного соглашения. Требования сильно расходились в деталях, но по меньшей мере в двух пунктах они были более-менее едины: во-первых, изначальная цель этой войны — обеспечить контроль Японии над Маньчжурией и Кореей; во-вторых, Россия должна выплатить Японии контрибуцию. Разные цифры указывались в качестве размеров контрибуции. Заявлялось, что требовать ее выплаты — право победителя. Эта война — всего лишь война за Японию. Россия, несущая полную ответственность за начало военных действий, должна, по крайней мере, возместить Японии все убытки и экономические потери. Без сомнения, огромная сумма, выплаченная Японии после войны с Китаем, убедила людей в том, что победителю всегда присуждается денежная компенсация. Другое обоснование требования компенсации заключалось в необходимости погашать иностранные займы и восстанавливать послевоенную экономику. Народ боялся, что, если мир будет заключен без возмещения убытков, высокие военные налоги не уменьшатся. Деловые круги опасались, что их экономическая деятельность, которая, начиная с середины войны, постепенно восстанавливалась, из-за недостатка капитала пойдет на спад. Более того, контрибуция требовалась для осуществления экономической экспансии в Корее и Маньчжурии.

Вот почему деловые сообщества придавали такое значение получению контрибуции. Сонода Кокити, бывший президент Монетного банка в Иокогаме, а теперь — президент «Юго Гинко», утверждал, что Россия должна выплатить Японии полтора миллиарда иен или даже больше. И хотя Японию удовлетворила бы передача в ее владение российских земель, Сонода заявил, что прежде всего необходимо получить достаточную компенсацию, даже если придется пожертвовать территориальными приобретениями. Икэда Кэнзо, президент «Дай Хуаку Гинко», чьи взгляды совпадали со взглядами Соноды, предложил запросить сумму в два миллиарда семьсот миллионов иен. Вообще, деловые круги считали, что выгодней получить крупную сумму без территориальной прибыли, чем небольшую сумму с некоторыми территориальными приобретениями. Обосновывая свои требования будущими потребностями послевоенной экономики, они предупреждали о последствиях соглашения, заключенного без достаточной компенсации.

Тайро Досикай (товарищество противников России) так сформулировало свои условия мирного соглашения:

1. Район Уссурийского побережья (правый берег Амура) и Сахалин переходят к Японии.

2. Китайско-Восточная железная дорога и земли, которые Россия арендует в Маньчжурии, передаются Японии.

3. Российские войска покидают Маньчжурию, и все права, которыми пользовалась Россия в этих районах, аннулируются.

4. Россия выплачивает Японии три миллиарда иен в качестве компенсации.

5. Все российские суда, находящиеся в нейтральных портах, передаются Японии. Благовещенск и Сретенск открываются для внешней торговли.

Дополнительные условия

1. Переговоры будут проводиться на территории Японской империи.

2. Переговоры состоятся только после подписания предварительного соглашения[58].

Требования «семи профессоров» по своей сути не отличались от требований Тайро Досикай, но они были слишком жесткими, чтобы оказать влияние на переговоры. Так, они хотели, чтобы Россия лишилась всех азиатских территорий к востоку от Байкала. Уверенные в превосходстве японской военной силы, готовые возобновить преждевременно завершившуюся войну, плохо представляющие дипломатическую и военную обстановку на данный момент, Тайро Досикай и «семь профессоров» сформулировали требования, которые были чересчур далеки от реальности.

Ни одна из двух главных партий, Сэйюкай и Кэнсэйхонто, не наметила каких-либо конкретных условий для заключения мира. Каждая из них лишь приняла некие общие постулаты. Однако 28 июня 1905 года обе партии опубликовали основные требования для заключения мирного соглашения: достаточная контрибуция, передача земель, решение маньчжурского вопроса. Сэйюкай заявила:

«Передача земель, получение денежного возмещения и решение всех вопросов, связанных с Кореей и Маньчжурией, каковое решение гарантирует защиту прав и интересов нашей империи в будущем, а также сохранение мира на Дальнем Востоке, должны осуществиться в соответствии с императорским предписанием о провозглашении войны»[59].

Кэнсэйхонто была точнее и несдержаннее в своих требованиях:

«Чтобы восстановить мир, мы должны потребовать денежного возмещения, достаточного для покрытия всех понесенных нами убытков, передачи земель, необходимой для обеспечения мира на Дальнем Востоке, прекращения всех военных предприятий в точках, угрожающих нашей национальной безопасности. Корея уже находится под нашим покровительством, а наше реальное право на Маньчжурию уже признано международным сообществом. Поэтому справедливо требовать от России отказа от ее прав в Корее и Маньчжурии и невмешательства в наши дела там. Поскольку неспособность Китая защитить себя подвергает опасности соседские государства, России следует воздержаться на данный момент от любых предприятий, угрожающих китайским границам, предотвращая таким образом международные затруднения».

Итак, хотя общество в основном не верило в успешное проведение мирных переговоров, такими жесткими требованиями оно изобличало свое нетерпение по поводу передачи земель и возмещения убытков. Вот неофициальные требования:

1. Никакого прекращения боевых действий без подписания мирного договора.

2. Мирные переговоры должны проводиться в Японии.

3. Военная компенсация — примерно три миллиарда иен[60].

4. Передача всего Сахалина и приморских районов[61].

5. Передача всей Китайско-Восточной железной дороги.

6. Передача территорий, арендованных Россией в Маньчжурии, вывод войск, отказ России от всех прав там.

7. Капитуляция всех российских кораблей в нейтральных портах.

8. Ограничение в передвижении российских кораблей по Тихому океану и Японскому морю.

9. Никакой передачи или аренды территории Китая без разрешения Японии[62].

Среди всеобщей шумихи «Кокумин симбун» объявила требования, сформулированные обществом, пустым теоретизированием. Она заявила, что публичное обсуждение условий мирного соглашения выявляет все общественные разногласия, а также ведет к необдуманному увеличению требований. «Кокумин симбун» утверждала, что народ должен вести себя сдержанно и во всем полагаться на власти. Но согласны с этим были только полуофициальные органы, а также небольшое число людей, тесно связанных с лицами, принимающими решения.

ОТЪЕЗД КОМУРЫ

Японская делегация во главе с верховным полномочным представителем Комурой отправилась с вокзала Симбаси 8 июля 1905 года под крики «банзай!». На следующий день «Токио асахи симбун» в красках описывала сцену отъезда и поместила фотографию уверенного Комуры. Казалось, что статья в сжатом виде отражала беспокойство и ожидания японского народа по поводу мирных переговоров.

«ОТЪЕЗД ДЕЛЕГАЦИИ СЛАВНЫХ ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Наши жертвы во имя победы будут возмещены путем переговоров

Глава мирной делегации барон Комура и его сопровождающие — министр-резидент Сато, глава бюро политической деятельности международного отдела Ямаза, первый секретарь посольства Адачи, секретарь международного отдела Хонда, стажер-дипломат Кониси, советник международного отдела Денисон и военный атташе в посольстве Японии в Соединенных Штатах полковник инфантерии Тачибана — отбыли на поезде с вокзала Симбаси вчера в 1.50 пополудни.

Более 5000 человек собрались на вокзале, чтобы напутствовать делегацию. В том числе: представитель князя Фусими, военный атташе Михара; представитель князя Каньина, военный атташе Накаяма; представитель князя Ямасина, военный атташе Марухаси; представитель князя Насимото, Стюарт Хидака, гэнро Ито, Ямагата, Мацутака и Иноуэ; члены кабинета министров, начиная с премьер-министра Кацуры; члены Тайного совета; генералы Сакума, Оказава и Ито; вице-министры кабинета Исимото, Сайто, Тинда и другие; князья Токугава, Симазу, Кудзе и другие; графы Окума и Итагаки; члены обеих палат; офицеры генеральных штабов армии и флота; главы бюро и отделов министерств и другие высшие государственные чиновники; послы иностранных держав; губернатор Токио Сэнкэ и мэр города Токио Озаки; ведущие бизнесмены и представители различных организаций.

Вагоны первого и второго класса в поезде были зарезервированы для делегации. Многие, в том числе члены кабинета министров и высшие чиновники министерства иностранных дел, за исключением князя Ито, графов Иноуэ и Мацукаты и премьер-министра Кацуры, провожали делегацию до самой Иокогамы.

В Иокогаме в честь делегации с раннего утра были подняты национальные флаги. На станции прибытия делегацию ожидали несколько сотен человек. Среди них: губернатор префектуры Канагава Суфу; мэр города Иокогама Итихара и другие высшие чиновники города, а также представители различных организаций.

Поезд с делегацией прибыл на станцию в 15.00. Полномочный представитель Комура вышел из поезда вслед за губернатором. Затем он отбыл в карете, присланной из префектуры специально для него, слегка поклонившись в сторону множества народу, собравшегося, чтобы поприветствовать его. В этот момент загорелся специально подготовленный фейерверк и разом начали играть духовые оркестры города и различных организаций. Тысячи человек, пришедших увидеть делегацию, закричали: «Банзай!» Волнение людей невозможно описать. Это было самое великолепное чествование, которое мы когда-либо видели.

Так делегация проследовала до западного причала, всю дорогу следуя среди криков «банзай!». От причала они отплыли на небольшом катере, предоставленном префектурой, в направлении корабля «Миннесота». Зажглось еще несколько фейерверков. На верхушке мачты «Миннесоты» был поднят флаг Страны восходящего солнца в знак уважения к нашей делегации. Корабль отплыл в направлении Сиэтла в 16.00, как и было запланировано»[63].

Из всех, кто присутствовал на церемонии отъезда, меньше всех радовался, наверное, сам Комура. Говорят, что он произнес с улыбкой, повернувшись к Кацуре: «Реакция народа будет совершенно другой, когда я вернусь». Ямаза Эндзиро, член делегации, добавил: «Нам повезет, если к нашему возвращению крики «банзай!» сменятся криками «бакаяро!» («дураки!»). Кацура молчал[64]. Прекрасно понимая, что результат мирных переговоров разочарует народ, политики, скрывшие от народа правду о войне и мирных переговорах, осознавали, что после Портсмутской конференции им придется расплачиваться за это. Их мысли хорошо выражают слова премьер-министра Кацуры:

«Как гласит старая поговорка, «легко начать, тяжело закончить». «Сто битв и сто побед» воистину сделали людей чванливыми. Японцы, в начале войны переживавшие за судьбу страны, теперь, после наших побед, раздуваются от гордости и видят в сильной армии России не более чем бумажного медведя. Мы слышим, как они кричат, что наши непобедимые войска без труда дойдут и до Москвы, не то что до Байкала. Они вопят: «Как может долгая война принести вред непобедимой Японии?» Мы уже победили в тех местах, которые хотели занять в начале войны. Если мы углубимся во вражескую территорию, мы должны будем помнить об ограниченности наших военных мощностей. Дальнейшее расширение линии фронта потребует значительной подготовки, а сейчас чрезвычайно трудно пойти на необходимые для этого расходы. В данных обстоятельствах те, на ком лежит ответственность за судьбу страны, должны добиться мира в разумные сроки, обсудив все тщательнейшим образом. И не должны дать народу знать об этих обсуждениях. Когда наступит великое столкновение между народом и лидерами, власть, в первую очередь в моем лице, должна быть готова принять на себя всю полноту ответственности».

Глава 6. ПОРТСМУТСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

НИ ПОБЕДИТЕЛЬ НИ ПОБЕЖДЕННЫЙ

Мирная конференция в Портсмуте открылась подготовительной встречей 9 августа 1905 года. В целом состоялось двенадцать заседаний, каждое из которых дополнялось несколькими личными совещаниями Комуры и Витте.

Витте участвовал в конференции с позицией «нет победителей, а значит, нет проигравших». Он согласился с восемью из двенадцати пунктов требований Японии, но решительно отказался от таких позорных для России требований, как передача Сахалина, возмещение военных затрат Японии, передача Японии русских военных кораблей, находящихся в нейтральных портах, и ограничение российского военно-морского флота на Дальнем Востоке. Царь был непреклонен и твердо придерживался своих указаний Витте: «Россия не заплатит ни копейки и не уступит ни дюйма своей территории». Ни последующие уступки Японии, ни серьезные доводы Рузвельта не смогли заставить царя поменять решение. С другой стороны, Комура настаивал на денежной компенсации и территориальных уступках, несмотря на то что эти пункты относились к «относительно важным», не являясь совершенно необходимыми для достижения мирного договора.

В конце концов 26 августа Комура понял, что мирные переговоры «подошли к мертвой точке», и доложил своему правительству о твердом решении закрыть переговоры на следующей сессии. Он отдал секретный приказ своим людям приготовиться к тому, чтобы покинуть Портсмут сразу же после получения распоряжений из Токио. Затем Комура выдал чек на 20 000 долларов для пожертвования в благотворительный фонд города Портсмут в знак благодарности за гостеприимное отношение жителей города к японской делегации.

Отчет Комуры гласил:

«Наши мирные переговоры, как вы могли понять из нескольких последних телеграмм, сегодня подошли к мертвой точке. Из-за своего искреннего желания успешного завершения переговоров и установления мира мы не только были очень тактичны в предъявлении своих требований и совершили столько уступок, сколько возможно в процессе примирительного обсуждения наших условий, мы также заявили, что должным порядком исключим два требования — о передаче нам российских интернированных военных судов и сокращении военно-морских сил России. Более того, мы приложили все силы к тому, чтобы привести переговоры к удовлетворительному решению, и предложили план компромисса по двум сложным вопросам, о Сахалине и компенсации. Но Россия настаивала на своих требованиях по этим двум пунктам и не делала ни намека на уступки. Насколько вам известно, президент в это время старался изо всех сил привести к удачному разрешению мирных переговоров. Несмотря на его старания, Россия не отступится от своих требований, и похоже на то, что она еще более укрепилась в своем решении. После реакции царя, о которой вы знаете, на первую телеграмму президента стало понятно, что вторая попытка президента будет столь же тщетной. Из того, что сегодня сказал мне на закрытом совещании Витте, я не могу сделать иного вывода, кроме того, что нет никакой надежды на то, что царь поменяет решение. Похоже, он на основании информации, полученной из докладов Линевича, верит, что его армия в Маньчжурии сейчас сильнее нашей и что у России есть верный шанс коренным образом изменить военную ситуацию в Маньчжурии. Из всего этого мы должны сделать вывод, что он не склонен к заключению мира.

Однако после того, как с самого начала конференции внимание всего мира обращено на эти два пункта, и после столь внимательного их обсуждения на последних сессиях честь нашей империи будет существенно затронута, если мы сейчас откажемся от них. Если мы не сможем продолжать переговоры соответственно с нашим компромиссным планом, я считаю, что у нас нет другого выхода, кроме как прервать переговоры.

Во время предстоящей сессии, после официального ответа России на наш компромиссный план, мы прекратим переговоры с целью пояснить позицию нашей империи.

С начала конференции мы, представители Японии, участвовали в переговорах с желанием взаимных уступок и примирения. После неоднократных уступок мы представили компромиссный план решения сахалинского вопроса и вопроса компенсации военных расходов и прилагали все усилия, во имя человечества и мира, чтобы успешно завершить переговоры. Россия с упрямством отказалась от нашего компромиссного плана и вынуждает нас прервать переговоры. Таким образом, вся ответственность за продолжение войны будет лежать на России.

Так как нет смысла продолжать переговоры, мы, японская делегация, немедленно покинем этот город после прекращения переговоров. Поскольку наши резкие действия могут изменить ситуацию, мы будем следить за ее развитием из Нью-Йорка.

В заключение мы очень сожалеем, что переговоры пришли к такому развитию, несмотря на наши огромные усилия в соответствии с целями нашей империи на этой конференции. Однако мы решили прибегнуть к крайней мере, так как мы не можем найти решения в сложившейся ситуации. Мы заранее предупреждаем вас о том, что собираемся сделать, и хотим, чтобы вы поняли наше решение.

Содержание сегодняшней закрытой встречи было передано лично президенту бароном Канэко.

Телеграмма № 105, 26 августа 1905 года, Нъю-Касл

27 августа 1905 года, Токио»

Это донесение пришло в Токио в 8 часов утра 27 августа. Встревоженное серьезностью ситуации, японское правительство распорядилось, чтобы Комура отложил следующую сессию на день, и созвало совместное совещание гэнро — членов кабинета в доме гэнро Ито. Ито, Ямагата и Иноуэ, премьер-министр и исполняющий обязанности министра иностранных дел Кацура, военный министр Тэраути, военно-морской министр Ямамото и вице-министр иностранных дел Тинда совещались до полуночи и после нескольких часов перерыва собрались снова рано утром на следующий день.

Японские руководители, которые пришли на это чрезвычайное собрание, чтобы сделать выбор между миром ценой уступок и войной, по сути дела, не имели выбора. Отъезжая в Портсмут, Комура определил четыре необходимых условия для укрепления военного положения и получения Японией выгодной позиции на переговорах: 1) нанести удар против вновь прибывших российских войск под предводительством командира Линевича; 2) получить новые иностранные займы на сумму 300 миллионов иен, чтобы покрыть расходы; 3) уничтожить вооруженные силы России в Северной Корее; 4) полностью оккупировать весь Сахалин. С большим трудом Япония смогла обеспечить выполнение второго и четвертого условий, но мирные переговоры начались прежде, чем она занялась достижением двух других. Уже по этой причине политики были хорошо осведомлены об уязвимости дипломатической ситуации Японии, а также о том, что ход мирных переговоров не внушает оптимизма.

Сразу после отъезда Комуры глава штаба Ямагата уехал в Маньчжурию. 21 июля он прибыл в Мукден, и командующий Ояма доложил ему о военной ситуации. На следующий день он лично проверил положение дел на передовой и 25 июля устроил совещание, на котором присутствовали Ояма, глава штаба Кодама и командующие Куроки, Оку, Ноги, Нозу и Кавамура.

Очевидно, что военные перспективы Японии были безотрадными. На тот момент армия России была в три раза сильнее японской. В то время как японская армия управлялась в основном офицерами запаса, так как большинство кадровых офицеров было убито или ранено, российская армия в основном состояла из первоклассных военных, недавно прибывших из Европы.

Боевой дух противоборствующих сторон также полностью изменился. Командир Линевич честно и прямо телеграфировал царю, чтобы договоренности о мире не достигали, пока военная ситуация в Маньчжурии остается очевидно выгодной для России. Куропаткин вспоминал: «Никогда за всю историю войн России она не выставляла на поле сражения столько войск, сколько находилось в 1-й, 2-й и 3-й маньчжурской армиях в августе 1905 года». Тем временем провоенная фракция вокруг царя с каждым днем становилась все больше, требуя немедленного прекращения мирных переговоров.

Со стороны Японии главнокомандующий Мань чжурской армией Кодама, раздраженный медленным проведением переговоров, срочно телеграфировал своему правительству, чтобы оно скорее заключило мир. Военно-морской министр Яматото отчаянно подталкивал к уступкам во имя заключения мира.

Поэтому на собрании было решено, что Япония должна заключить мир прежде, чем военная ситуация в Маньчжурии ухудшится окончательно. В связи с этим 28 августа в 2 часа пополудни состоялось совместное совещание гэнро, кабинета и высших военных чинов с присутствием императора. На конференции сперва спросили мнение тех, кто обычно воздерживался от высказываний. Военный министр Тэраути заявил, что из-за нехватки офицеров война не может больше продолжаться и что сражаться по ту сторону линии Чангчун нельзя, так как все сообщение с этой линией перерезано. Министр финансов Соне доложил, что продолжать войну невозможно, потому что Япония не может найти дополнительных источников для ее финансирования. Его мнение поддержали Мацуката и Иноуэ. Ямагата также согласился, что единственный выход — это заключение мира. Заседающие доложили императору, что с учетом военного и финансового положения Японии у них нет иного выхода, кроме заключения мира.

Японское правительство послало в связи с этим Комуре следующие инструкции:

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ КАБИНЕТА

От исполняющего обязанности министра

иностранных дел Кацуры Комуре

Телеграмма № 69, от 28 августа, 1905 года, 8.35 пополудни

Принимая во внимание ваши телеграммы № 104 и 105, наше верховное правительство, после внимательного совещания на заседаниях кабинета и императорского совета, запросило у Его Величества одобрения нашего решения, которое гласит:

Наше правительство хорошо знает о том, как тяжело сейчас продолжать переговоры, когда Россия решительно отказалась от нашего компромиссного плана. Тем не менее, при внимательном рассмотрении нашей военной и экономической ситуации и принимая во внимание то, что в ходе переговоров мы уже почти решили самый важный вопрос о Маньчжурии и Корее, которые были нашими целями в этой войне, мы решили достигнуть скорейшего соглашения в переговорах, даже если придется отказаться от требований денежной компенсации и территорий.

Так как мы считаем правильным шагом при данном положении дел и в свете той позиции, которую мы занимали во время переговоров, сперва отказаться от требований компенсации, сохраняя требования территорий, мы, таким образом, поручаем вам предложить на предстоящей сессии следующее.

Японское правительство весьма сожалеет о том, что российское правительство отказалось принять компромиссный план, предложенный представителями обеих стран. Тем не менее, японское правительство, в целях уважения к человечности и цивилизации, а также для соблюдения интересов как Японии, так и России, совершит последнюю уступку и откажется от требования выплаты компенсации военных расходов на том условии, что Россия признает присутствие Японии на Сахалине как свершившийся факт.

Мы поручаем вам сделать вышеуказанное предложение, не упуская из виду подлинные стремления японского правительства; и даже если российские представители будут настаивать на своих условиях, вы не должны сразу прекращать переговоры.

В этом случае вы попытаетесь уговорить президента предложить нам в качестве последней попытки установить мир исключить территориальные требования и согласиться с этим предложением во имя человечества и мира. Если президент откажется вмешаться, вам поручается самим отказаться от территориальных требований, что будет последним шагом и последней уступкой верховного правительства. Короче говоря, наше верховное правительство должно любыми способами заключить мир во время текущих переговоров.

Вам поручается приложить максимальные усилия для достижения целей нашего правительства в свете интересов нашей империи».

Когда японское правительство получило информацию о том, что царь готовится уступить южную половину Сахалина Японии, инструкции были изменены следующим образом: «Верховное правительство решило, принимая во внимание свое искреннее желание мира, отказаться от требований уступки целого Сахалина, и, делая последнюю уступку, соглашается на половину острова».

Получив эту последнюю инструкцию, Комура недовольно сказал: «Я так и знал, что они скажут мне это». Сильно разочарованный, Комура невольно подчинился распоряжениям своего правительства. Его доверенные подчиненные в Портсмуте, Ямаза Энджиро и Хонда Куматаро, бывшие члены Когэцукай, были подавлены.

29 августа 1905 года Витте получил новые условия Японии. Интересно, что вопросы компенсации и территорий, которые были второстепенными в требованиях Японии, быстро стали центральными в ходе переговоров и что Комура, самый непреклонный в своих требованиях среди японских олигархов, был впоследствии обвинен в «слабой дипломатии».

Менее чем через два часа после телеграммы номер 105 Комура послал еще одну, еще более определенное послание своему правительству, в котором утверждал:

«Витте совершенно определенно дал понять, чего хочет Россия. Россия отказывается не только платить контрибуцию, но и уступать хотя бы часть Сахалина. Более того, Россия намерена отступить и от предварительных договоренностей, уже заключенных между сторонами. В общем, не остается никаких сомнений, что примирения Россия не ищет.

Сам по себе Витте, кажется, хочет мира, но ситуация в России уже решительно изменилась. Провоенная группировка опять на подъеме, и царь полностью находится под их влиянием. И ясно, что, несмотря на собственные устремления, Витте уже решил, что не может сделать ничего другого, кроме как сорвать переговоры.

Ситуация призывает нас выбирать: или отказаться и от контрибуции и от Сахалина, или продолжать войну. Даже если мы откажемся от контрибуции, на компромисс по поводу Сахалина надежды нет. Однако отказаться от этих двух требований означало бы подчиниться России. Хуже того, даже если мы и достигнем мирной договоренности с Россией на таких условиях, исполнение их окажется под сомнением. К примеру, для передачи Ляодуна и Китайско-Восточной железной дороги воюющие стороны должны сперва получить разрешение Китая. Если Россия пожелает, она вполне может не дать Японии получить это разрешение. Если это произойдет, наша договоренность по этим двум пунктам превратится в ничто, и мы не сможем достичь своих основных целей. Поэтому я считаю, что Япония должна продолжать войну со всей определенностью, пока не появится другая возможность для заключения мира. Даже если мы сейчас прервем переговоры под предлогом невозможности договориться насчет контрибуции и Сахалина, симпатии мировой общественности останутся на нашей стороне. Я не сомневаюсь, что весь мир поймет справедливость японской позиции, особенно с учетом того, что мы пытались достичь согласия даже ценой отказа от части Сахалина, который полностью находился под оккупацией Японии».

По неизвестной причине эта телеграмма, очевидно, не попала на совещание на высшем уровне.

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ В ЯПОНИИ И КОНФЕРЕНЦИЯ

Реакция японской общественности на результаты конференции была неоднозначной. Ожидалось, что требования мира, которые представила Япония, дожны были быть выполнены. Вся информация, которая доходила до общественности, заставляла верить, что война шла благоприятно для Японии, и не оставалось почти никаких сомнений в военном превосходстве Японии на Маньчжурском фронте. Но созыв мирной конференции породил некоторые опасения. Хотя сражения в Маньчжурии и шли выгодно для Японии, люди понимали, что Япония пока еще не одержала решительную победу над Россией, победу, которая будет гарантировать мир на желаемых условиях. Считая конечной целью войны прочный мир на Дальнем Востоке, представители общественного мнения в Японии чувствовали, что существующая линия боев в Маньчжурии не позволяет говорить о завершении войны. Кроме того, уступка или в крайнем случае демилитаризация Владивостока представлялась крайне важной для прочного мира. Но как это могло осуществиться, если Япония не заняла даже гавань? Безусловно, было еще рано вести переговоры, так как вооруженные силы Японии еще не вторглись на территорию России. Иными словами, Япония не обладает достаточно твердой позицией для того, чтобы потребовать какие-либо территории в ходе переговоров.

С самого начала население Японии считало, что время для мирных переговоров выбрано неудачно. То, что Россия официально не запросила мира, а также принятие Японией посредничества президента Рузвельта на два дня раньше России, равный статус России и Японии на конференции, выбор Комуры вместо Ито представителем и, наконец, согласие Японии проводить конференцию не в Японии, а в Соединенных Штатах — все это вызывало беспокойство среди народа.

Японские средства массовой информации с тревогой и ожиданием сосредоточили все внимание на ходе переговоров. Яростный взрыв общественного мнения вызвало опубликование «Токио асахи симбун» заявления Витте о том, что Россия не заплатит ни копейки компенсации, не уступит ни пяди земли. «Токио асахи симбун» выражала общественную реакцию, когда писала: «Только мечи могут добиться того, чего не добьются ни речи, ни доводы. Эй! За войну! Эй! За продолжение войны! Не будем бояться этого шпиона! Сегодня Японии нужен Кониси Юкинага. Это Россия может неправильно понимать Японию, а Япония не должна не понимать России».

Так как в то время не было радио, газеты были единственным средством передачи новостей. Японские газеты, с самого начала войны находясь в состоянии жесткой конкуренции друг с другом, послали специальных корреспондентов в Портсмут. Однако из-за незнания языка и недостатка опыта работы в другой стране эти корреспонденты не могли полностью погрузиться в незнакомый мир. Они могли узнавать о ходе переговоров только от группы японских представителей, которые старались держать большую часть информации в тайне. Таким образом, японские газеты сильно зависели от работников американских новостных агентств. Перед началом Портсмутской конференции «Осака маинити симбун» обладала монополией на информацию от американских новостных агентств, но, как только начались мирные переговоры, «Осака асахи симбун», «Токио асахи симбун» и «Дзидзи симпо» заключили специальные соглашения с американскими новостными агентствами, чтобы получать их отчеты. Другие японские газеты, которые могли получать иностранные донесения только из вторых рук, свободно перепечатывали экстренные сведения, опубликованные в этих четырех газетах, и часто выпускали специальные выпуски, состоящие из ворованных материалов.

Донесения, основанные на этих данных из-за границы, были обычно неясными и недостаточно подробными, так как все сведения исходили в итоге из одних и тех же ограниченных источников, основным из которых было агентство Ассошиэйтед Пресс. Кроме того, их содержание сильно зависело от позиции представителей, поскольку в то время, как Комура соблюдал соглашение с Витте держать переговоры в тайне и обнародовать их содержание только по взаимной договоренности, Витте уделял много внимания прессе и использовал возможность повлиять на общественное мнение в Америке в пользу России, игнорируя соглашение с Комурой. Существовало мнение, что из-за умелого использования Витте американской прессы первоначальное преобладание прояпонской позиции в американском общественном мнении постепенно сменилось пророссийским настроением. Точно известно, что американские газеты и новостные агентства в конце концов начали освещать в основном мнение и информацию российских представителей. Постепенно японские газеты, которые получали сведения из американских источников, тоже начали публиковать новости, искаженные в пользу России.

В этой ситуации только «Осака маинити симбун» и «Кокумин симбун» публиковали более-менее независимые данные из Америки, что пробуждало исключительный интерес у публики. До того «Осака маинити симбун» удивила другие газеты специальным репортажем из Вашингтона, свидетельствующим о желании президента Рузвельта взять на себя роль посредника между двумя враждующими сторонами. Сведения исходили от Кала О'Лофлина, журналиста из Вашингтона, который работал специальным корреспондентом «Осака маинити симбун» с тех пор, как закончилась Китайско-японская война. Он был близко знаком с некоторыми влиятельными людьми в американской политике, включая Рузвельта, и также был хорошо знаком с Витте. Поэтому от «Осака маинити симбун» ожидали особенно подробного освещения Портсмутской конференции.

«Кокумин симбун», неофициальный орган кабинета Кацуры, во время мирных переговоров, разумеется, пользовался особым расположением правительства. Выгодные позиции «Осака маинити симбун» и «Кокумин симбун» привели к тому, что газеты объединились для отправки дополнительного специального корреспондента в Портсмут. Таким образом, «Осака маинити симбун» получала отобранную информацию, пользуясь особым положением «Кокумин симбун», а последняя получала от О'Лофлина информацию о позициях России и Америки. Это соглашение между двумя газетами, однако, было заключено только ради выгоды. Пользуясь преимуществом данной ситуации, «Осака маинити симбун» продолжала оставался в оппозиции к кабинету Кацуры и проводить строгую политику по отношению к мирным переговорам.

У других газет нарастала зависть к «Осака маинити симбун» и «Кокумин симбун». Антиправительственная позиция большинства японских газет была в немалой степени спровоцирована именно этим.

Кроме больших затруднений в сборе новостей, у японских газет была еще одна проблема. На протяжении всего периода переговоров правительственный контроль за прессой стремительно ужесточался. Столкнувшись со столь строгим контролем, газеты использовали разные пути, чтобы защитить донесения своих корреспондентов в Портсмуте от перехвата правительством, что было почти безуспешно. Это явилось одной из причин, по которой газеты свирепо напали на решение конференции о секретности переговоров, а также причиной их безжалостного отношения к затруднительному положению, в котором оказалось правительство.

Первые отчеты о конференции, которые попали в Японию, показали, какие большие трудности предстоят, и оправдали пессимистические взгляды, которых придерживалось большинство населения Японии. Заголовок выпуска «Токио асахи симбун» от 12 августа, докладывающий о первом заседании 9 августа, гласил: «Процесс русско-японских мирных переговоров. Неожиданно твердая позиция России предвещает бурю на переговорах». К этому прилагалась фотография представителей, сидящих друг напротив друга по разные стороны стола, а статья начиналась так: «Россия не согласна уступить остров Сахалин и заплатить компенсацию за войну по военным и промышленным причинам и для сохранения достоинства нации. Русские считают, что уступка Сахалина Японии приведет к тому, что Япония сможет не допускать российский флот на Дальний Восток».

«Кокумин симбун», являясь неофициальным правительственным органом, осторожно выразила свою собственную, более оптимистическую оценку ситуации. 8 августа, на фоне шумной критики в японской прессе, она высказала мнение, что внешняя позиция России не отражала ее настоящих намерений. Скорее всего, настоящее положение дел в России понуждало ее заключить этот мир, так что заявления русских были просто демонстрацией перед лицом подавляющих фактов.

13 августа «Токио асахи симбун» и другие газеты опубликовали «Требования Японии», спецвыпуск от 11 августа со сведениями из Вашингтона. Оно произвело сенсацию среди жителей Японии, так как тогда же стало известно, что условия мира, на которых настаивала Япония, были переданы прессе русским уполномоченным, который хотел занять выгодную позицию в общественном мнении, проигнорировав договор о неразглашении этой информации. Японская общественность быстро пришла к выводу, что у страны, которая прибегает к таким мерам, нет искреннего желания заключать мир.

Кроме того, японские требования, как их представил Витте, казались японцам слишком скромными, и его заявление, что требования были «неразумными», усилило враждебность прессы по отношению как к России, так и к конференции. 14 августа «Дзидзи симпо» заявила, что Япония должна потребовать просто ответить «да» или «нет» на свои требования в условленный срок и побыстрее закончить конференцию. «Токио нити-нити симбун» в тот же день констатировала: «Россия должна чем-то заплатить за мир, если она хочет его. Цена, которой требует Япония, очень мала; наши условия отличаются умеренностью и мирным характером». А «Токио асахи» прокомментировала: «Требования Японии оказались еще скромнее, чем одобрил бы весь мир. Она даже постаралась выбрать условия, наиболее приемлемые для врага. Если Россия не примет этих условий, пусть ощутит на себе последствия». «Токио асахи симбун» и другие газеты предсказывали быстрый разрыв мирных переговоров. Они распространяли идею о том, что Японии следует не заключать неудовлетворительный мир, а установить вечный мир, проведя войну еще два или три года и окончательно победив врага. Однако некоторые газеты, несмотря на свои утверждения о скромности притязаний Японии, были не против мира, заключенного на этих условиях. В то же время все газеты констатировали, что мир, который потребует уменьшения требований, будет абсолютно неприемлем для страны. «Осака маинити симбун» заявила, что Комура будет осужден народом, если допустит хоть малейшую уступку.

Из Портсмута продолжали приходить донесения с известиями о сложностях в переговорах и давлении, которое оказывали искусные действия Витте на японских делегатов. 30 августа в номере «Токио асахи симбун» содержалось донесение из Портсмута, которое говорило о том, что конференция вот-вот прервется.

Мнение, выраженное «Токио асахи симбун», «Нихоном», «Дзидзи симпо» и «Нихондзинаи», о том, что прекращение переговоров и продолжение войны является выгодным для Японии, отражало в прессе общественное мнение. На каком основании они ратовали за продолжение войны? В основном это объяснялось тем, что пресса очень высоко оценивала военный потенциал Японии и считала, что, продолжив войну, Япония может добиться полной победы. Англоязычная газета «Japan Daily Herald» заявила 15 августа: «Все факты говорят о том, что Япония готова возобновить военные действия, и что она уже сейчас делает попытки нанести своему врагу сильный удар, и что процесс переговоров не является препятствием ее активности… Она готова, если не жаждет, продолжить войну, но следующие переговоры не будут проводиться в Соединенных Штатах». Они считали, что твердая позиция, занятая Россией, и недостаток компетентности японских представителей на конференции станут помехой для осуществления важных требований Японии.

В то же время они заключили, что международное положение Японии было более выгодным, чем у России. Стало известно, что России не удалось осуществить новые займы на парижской бирже, из чего делали заключение, что российское международное положение настолько ухудшилась, что она не могла более получать поддержку своих союзников. «Нихондзин», изначально предъявлявший большие требования, утверждал, что мировые державы были недовольны продвижением России в Маньчжурию, так как это затрагивало их собственные интересы в этом регионе. С другой стороны, вторжение Японии не будет запрещено, даже если оно вызовет беспокойство, потому что Япония не нарушила прав и интересов мировых держав в этом районе. Журнал призывал к тому, чтобы Япония добивалась выполнения своих требований и не смущалась неопределенными догадками, на чьей стороне сочувствие других государств. После того как требования Японии были опубликованы, «Нихондзин» заявил, что, если переговоры прекратятся из-за непреклонности России, Япония просто получит больше поддержки от третьих стран и, следовательно, будет в более выгодном положении.

«Тое кэйзаи симпо», предполагавший, что Россия с самого начала не стремилась к переговорам, смотрел на конференцию с большим пессимизмом. Он утверждал, что, если наступит мир, это будет чрезвычайно невыгодно для Японии, потому что Япония не сможет тогда получить ни территории, ни компенсации. Заключенный мир оставит нетронутой российскую угрозу в Маньчжурии, и Япония будет вынуждена усилить свое присутствие в Маньчжурии и Корее, что повлечет за собой увеличение тяжелой ноши, которая лежит на японском народе. Если переговоры прервутся, сохранится ситуация вооруженного мира до тех пор, пока Япония будет поддерживать свою воинственную позицию на линии Телина и в этом случае будет иметь возможность занять Владивосток. Журнал делал заключение, что прекращение переговоров будет для Японии более выгодным, чем мир с уступками.

Несколько газет и журналов выражали какую-то надежду и оптимизм по поводу заключения мира на тех условиях, которые будут гарантировать достижение японских военных целей. «Токио кэизаи засси» полагал, что последствия зависели от мастерства японской дипломатии. Этот журнал, а также «Токио нити-нити симбун» утверждали, что отношение и решение японского народа сильно повлияют на результаты переговоров. Эти оптимистично настроенные газеты и журналы, считая японские требования «терпимыми, скромными и деликатными» и заявляя, что они не потерпят заключения мира на меньших условиях, сообщали, что, ввиду необычайно сложной внутренней ситуации России, ее твердая позиция была просто блефом. Они провозглашали, что вопрос успеха или провала зависел от проявления решительности Японии.

15 августа, когда пришли известия об отказе России от уступок территорий и компенсации, пессимистически настроенная пресса стала требовать немедленного прекращения переговоров и продолжения войны. «Дзидзи симпо» заявил, что, если Япония не сможет добиться возмещения, она должна компенсировать это своими силами, захватив земли на материке. Оптимистически настроенная пресса убеждала правительство занять твердую позицию, все больше усиливая аргументы. «Токио нити-нити симбун», принадлежащая Като Такааки, лидер среди оптимистической прессы, неоднократно публиковала статьи, которые должны были будоражить общественное мнение. Они советовали правительству оправдать надежды народа и прислушаться к общественному мнению, а не управлять им. 16 августа газета опубликовала статью, названную «Не будьте большими пессимистами. Не будьте большими оптимистами». Указывая на уловки российской дипломатии, она требовала, чтобы японские представители всегда стремились к превосходству.

Когда Портсмутская конференция решила обсудить другие требования Японии прежде, чем поднимать вопрос о требованиях территорий и компенсации, «Токио нити-нити симбун» 17 августа потребовала, чтобы правительство «прежде достигло важнейших целей» компенсации и территорий. Газета подчеркивала, что, пока эти требования не будут выполнены, соглашение по другим пунктам будет бесполезным и неприемлемым для японского народа. В последующие дни газета опубликовала следующие материалы: «Нет места компромиссу» (по поводу требований территорий и компенсации) — 20 августа; «Мы требуем, чтобы правительство нанесло последний удар» — 21 августа; «Мы не должны уступить в вопросах территорий и компенсации (даже если мы рискуем продолжением войны)» — 25 августа; «Мы никогда не согласимся на сомнительный мир» — 27 августа; «Нет разделу Сахалина!» — 28 августа. Газета нападала на нерешительную позицию гэнро и кабинета министров и указывала, что они должны «принять окончательное решение», чтобы «удовлетворить наши требования компенсаций и территории» 29 августа.

Таким образом, японские газеты и журналы принуждали правительство занять твердую позицию, а также были категорически против заключения мира, который признавал бы лишь некоторые требования Японии. Когда слухи об уступках Японии достигли Токио, насмешки над правительством усилились. Когда 28 августа «Кокумин симбун» опубликовала телеграммы, подтверждающие известия о возможном компромиссе, «Хоси симбун» назвала одну из статей «Голова от дракона, хвост от червяка». «Ёмиури симбун» заявила: «Дайте нам министров, которые знают, как защитить интересы своей страны». Недоверчивый «Нироку симпо» выпустил специальное издание, в котором говорилось:

«Японские представители никогда не делали ни малейших уступок от требований передачи всего Сахалина и возмещения в размере 1200 миллионов иен. Но, хотя успех сопровождал попытки президента и кайзера, не остается иного выхода, кроме как японским представителям прервать переговоры и вернуться домой. Мы убеждены, что наши представители никогда не предлагали ничего подобного разделению Сахалина».

Путаница в слухах дополнялась нарастающим разочарованием у части прессы, что служило только на пользу голосам, кричавшим о прекращении переговоров. Посреди этих громких требований прессы и народа только «Кокумин симбун» продолжала убеждать японских граждан следить за процессом переговоров с абсолютным доверием к представителям.

Так как мирные переговоры продолжались, японский народ постепенно терял надежду на успех, и все громче звучали требования продолжения войны и прекращения переговоров. «Осака асахи симбун» так видела ситуацию:

«Но что произошло? Японские требования, составленные на основании так называемого «крайнего минимума», постепенно уменьшаются, вопреки большим ожиданиям народа, в то время как Россия, хитро манипулируя ситуацией, своей политикой возвращает себе то, что потеряла из-за войны… Выгоды Японии от конференции… не соответствуют тем размерам, которых они могли достичь на поле войны… Однажды начатая война должна скорее привести к горькому концу, чем к миру на таких неудовлетворительных условиях. Высокомерная позиция, которую заняла Россия, показывает, что еще не пришло время мирных переговоров».

Двенадцать требований Японии были следующими:

1. Россия должна признать, что Япония имеет преобладающие политические, военные и экономические интересы в Корее, и отказаться от вмешательства или препятствия любым способам руководства, защиты или контроля, которые Япония посчитает нужным использовать в Корее.

2. Россия должна эвакуироваться из Маньчжурии за оговоренный период времени и отказаться от всех территориальных приобретений, всех оккупационных прав и всех преимущественных и исключительных прав и привилегий в регионе, которые подрывают суверенитет Китая или несовместимы с принципами равных возможностей.

3. Япония должна вернуть Маньчжурию Китаю, за исключением территорий, взятых в аренду для проведения реформ и улучшения управления.

4. Япония и Россия должны взаимно обязаться не препятствовать никаким действиям Китая, направленным на развитие торговли и промышленности Маньчжурии.

5. Россия должна уступить Японии Сахалин и прилегающие острова и все общественные работы и собственность на этих территориях.

6. Россия должна уступить Японии аренду на Порт-Артур, Далянь и прилегающие территории и территориальные воды, вместе со всеми правами, привилегиями и концессиями, связанными с этой арендой или являющимися ее частью, а также все общественные работы и собственность на этих территориях.

7. Россия должна передать Японии часть железной дороги между Харбином и Порт-Артуром и все ее ответвления, вместе со всеми правами, привилегиями и собственностью, а также угольные шахты, относящиеся к железной дороге или разработанные для нее.

8. Россия оставляет за собой Трансманьчжурскую железную дорогу, при условии, что та будет использоваться только для торговых и промышленных целей.

9. Россия должна возместить Японии военные расходы, сроки и способы этого возмещения будут оговорены позже (по совету президента Рузвельта термин «контрибуция» был заменен на «возмещение военных расходов»).

10. Россия должна сдать Японии в качестве законных трофеев все военные суда, получившие убежище в нейтральных портах вследствие повреждений, полученных в бою.

11. Россия должна согласиться с ограничением своего военно-морского присутствия на Дальнем Востоке.

12. Россия должна предоставить японским подданным полные права рыболовства в прибрежных водах, бухтах и заливах принадлежащих ей побережий Японского, Охотского и Берингова морей.

К 28 августа, когда состоялось императорское совещание, многие радовались, поверив, что оно должно принять решение о прекращении мирных переговоров.

Часть четвертая. РЕАКЦИЯ В СТРАНЕ

Глава 7. ДВИЖЕНИЕ ПРОТИВ МИРНОГО ДОГОВОРА

АГИТАЦИЯ В ПРЕССЕ

Экстренный выпуск от 30 августа оглушил японский народ. Новости из первых рук содержались только в «Кокумин симбун» в Токио и «Осака маинити симбун» в области Кансаи, но новости распространялись быстро по всей стране. Согласно иностранным сводкам новостей, Япония отказалась от требований компенсации и территорий и согласилась на мир на том условии, что получит только южную половину Сахалина. Общее удивление было настолько велико, что газеты просто сообщили новости с сенсационными заголовками, без журналистских комментариев. Многие офисы прессы вывесили флаги с траурным крепом.

Американский посол Гриском докладывал своему правительству:

«Большая часть прессы требовала и с надеждой ожидала уступки Владивостока и Приморского края России (sic), как и острова Сахалина, и выплаты миллиарда долларов компенсации. Даже более разумные и умеренные группы ожидали уступки Сахалина и пятисот миллионов долларов компенсации. Можно справедливо сказать, что вне правительства никто в империи не ожидал, что Япония должна будет принять условия, которые сейчас входили в договор о мире».

На следующий день «Ёроду техо» опубликовала телеграмму от своего корреспондента Кауаками Киеси, в которой говорилось о наступившем мире, под заголовком «О! Великое унижение! Великое унижение!». Передовица газеты взывала к народу:

«В прошлом многие патриоты добровольно жертвовали своим сердцем и кровью ради своей страны. Это было тогда, когда установился конституционный образ правления. Когда наш народ видел униженное и подчиненное положение в установленной системе, принятой нашей страной и международной общественностью, разве он не бросался на того, кто ответствен за пересмотр договора, и даже отрубал ему ногу?

Когда перед нами серьезный национальный вопрос, нам нужно общенациональное движение… Вставайте! Вставайте! Вставайте! Приложите все усилия, чтобы разрешить этот сложный вопрос. Вставай! Вставай, наш народ!»

В тот же день правительство в первый раз изложило основные принципы, на которых строилось мирное соглашение, но только в своем печатном органе. Другие газеты могли лишь перепечатывать отчет о новостях, который содержался в «Кокумин симбун». Это, оказавшись последней каплей после всех тайных действий правительства и предрассудков прессы, переполнило чашу народного терпения и усилило протесты против установленного мира.

Японская пресса не могла найти в информации, которую им передали, причины, по которой Япония сделала такие большие уступки для заключения мира. С самого начала войны шли донесения о том, что военная ситуация Японии на море и на суше близка к победе. Как решительная победа в Японском море в конце мая, так и занятие Сахалина с конца июня до начала августа были с радостью освещены в донесениях. Эти донесения убедили прессу в военном преимуществе Японии, и у нее не оставалось сомнения, что Япония одержит окончательную победу. По тому, как японские займы осуществлялись на иностранных рынках, она заключила, что не только военная, но и экономическая позиция Японии более выгодна, чем у России. После открытия мирных переговоров Японии удалось разместить международные займы на сумму трех миллиардов иен, и люди верили, что у правительства имелся фонд, достаточный для того, чтобы покрыть военные расходы. Также и в международных отношениях все выглядело великолепно. Англо-японское соглашение было возобновлено 12 августа, и Япония пользовалась расположением нейтральных стран.

С таким взглядом на ситуацию в Японии подавляющее большинство газет не могло спокойно отнестись к содержанию мирного соглашения. Они бросали обвинения в том, что соглашение не удовлетворяло даже те минимальные требования, которые были первоначальной целью войны, то есть вывод российских вооруженных сил из Маньчжурии и Кореи. Они также были уверены, что мир, заключенный без компенсации, омрачит послевоенную экономическую политику, так как Японии потребуются огромные суммы денег, чтобы оплатить иностранные займы и расширить военное обеспечение, а это увеличит тяжесть, которая лежит на плечах народа. Пресса заявила, что «унизительный мир» был следствием дипломатической бездарности части правительства, и единодушно потребовала от правительства объяснений по поводу этой «невероятной уступки». Прежние интонации недовольства переросли в яростные нападки на правительство. Убежденные в том, что Япония могла бы позже заключить более выгодный мир, продолжив войну сейчас, газеты запрещали императору подписывать мирное соглашение и велели маньчжурской армии не прекращать войну. Газеты восстанавливали общественное мнение всей страны против мира и, пользуясь народным гневом, давили на правительство, чтобы оно отказалось от мира. Когда они поняли, что кабинет Кацуры, несмотря на активную оппозицию прессы, хранит молчание и не совершает никаких конкретных действий, пресса стала призывать к отставке кабинета. Некоторые журналисты дошли до того, что открыто призывали к убийству гэнро и министров кабинета.

«Ёроду техо» 1 сентября опубликовала статью под названием «Примем их с траурными флагами», которая яростно критиковала японских представителей. В статье говорилось:

«Слава нашей великой нации, продемонстрированная всему миру нашими военными победами, была полностью перечеркнута не кем иным, как нашими собственными представителями. Именно наши представители замарали лицо непобедимой нации. Именно наши представители убого действовали на международной арене и оказались опозорены. В день своего возвращения их следует встретить с траурными знаменами. Каждый житель города должен закрыть перед ними дверь своего дома и отвернуться от них. А кто примет этих ничтожеств, ввергших нашу страну в небывалое унижение, — тот будет гнусным существом, без сердца, без уважения к своему народу, без чувства справедливости».

«Осака асахи симбун» напечатала условия мира в черной рамке и подписала: «Нам стыдно сообщать об этом. Мы перечисляем условия мира, о котором договорились, нет, который даже выпросили, как было напечатано в официальном органе «Кокумин симбун». Страница, на которой был нарисован плачущий скелет, была поделена на две большие статьи «Мы смиренно просим Его Величество отказаться от выполнения условий объявленного мирного договора» и «Мы призываем народ выяснить степень ответственности гэнро и министров кабинета». В первой статье цитировалась часть императорского указа об объявлении войны и говорилось, что армия и народ, выражая послушание государственному указу своей преданностью и героическими действиями, добились абсолютной победы. Далее говорилось:

«После этого унизительного мирного соглашения как мы можем надеяться на вечный мир, к которому стремились и Его Величество, и его подданные? Министры Его Величества действовали против его воли. Они ослушались императорского указа об объявлении войны и запачкали славу нашей великой страны, которой добились Его Величество и Его подданные. Они разрушили вечный мир. Нас, подданных Его Величества, переполняют слезы, в нас кипит кровь и негодование. Мы, подданные Его Величества… искренне желаем прекращения мира и продолжения войны. Мы хотим сражаться до последнего человека, даже если Японии суждено превратиться в выжженную землю… Однако попытка членов кабинета провалилась, и их ошибки стоили нам наших стремлений, а сейчас нам предстоит терпеть это унижение. Мы знаем, что в свете императорского указа об объявлении войны это противоречит воле императора… Объявление войны и заключение мира — это его прерогатива. Его Величество повелел министрам вести переговоры и доверил работу нашим представителям. Но решать, принимать ли мирное соглашение или отказываться от него, — прерогатива Его Величества. Мы, его подданные, смиренно просим Его Величество отдать приказ об отмене мирного договора, который противоречит Его воле, прежде чем он будет подписан, доверить мудрым людям сформировать новый кабинет и приказать военным наступать».

Во второй статье провал мирных преговоров объяснялся слабостью со стороны гэнро и государственных министров, а также неуклюжей политики Комуры в процессе переговоров. Там говорилось: «Русско-японская война — это не сражение только гэнро и кабинета министров. Это сражение всего народа… Люди еще совсем не устали от войны. Вот кто устал — так это гэнро и кабинет министров».

Кроме этого, наиболее влиятельные газеты Японии, включая «Токио нити-нити симбун», «Дзидзи симпо», «Токио Майнити симбун», «Хоси симбун», «Мияко симбун», «Нихон», «Ниироку симпо» и «Ёмиури симбун», — все громко выражали свое недовольство условиями мира, призывали к отказу от мира и продолжению войны и требовали, чтобы правительство взяло на себя всю ответственность за неудачу. Со 2 сентября тон прессы становился все более и более гневным. Заголовки некоторых передовых статей из представительных газет хорошо отражают эту тенденцию:

2 сентября

«Необходимо объяснение» («Токио асахи симбун»)

«Народ должен подняться как один человек и принудить правительство отказаться от мира» («Осака асахи симбун»)

«Если мы не нарушим мир, это сделает Россия» («Осака асахи симбун»)

«Начало государственного переворота» («Ёроду техо»)

3 сентября

«Непростительное преступление» («Хоси симбун»)

«О решении патриотов» («Осака асахи симбун»)

«Откажись от мира, маньчжурская армия. Продолжай сражения» («Осака асахи симбун»)

«Продолжайте войну» («Осака асахи симбун»)

«Огласите условия мирного договора немедленно!» («Токио нити-нити симбун»)

4 сентября

«Власти должны уйти в отставку» («Джиджи симпо»)

«Должны ли мы молча соглашаться?» («Ёроду техо»)

«Ито и Кацура, трусливые собаки» («Ёроду техо»)

«Вероломные и непослушные министры» («Ёроду техо»)

«Плохо, плохо, плохо» («Ёроду техо»)

«Большие ораторы, но трусы» (Ёроду техо)

«Насильное чтение официальной газеты» («Ёроду техо»)

«Мы потрясем мир нашим общественным мнением» («Осака асахи симбун»)

«Современные примеры отказа от переговоров и примененные методы» («Осака асахи симбун»)

«Мир и мнение иностранной общественности» («Токио нити-нити симбун»)

5 сентября

«Откажитесь от этого, откажитесь от этого, откажитесь от этого!» («Ёроду техо»)

«Присоединяйтесь к нам, присоединяйтесь к нам, присоединяйтесь к нам!» («Ёроду техо»)

«В нас все больше и больше ярости» («Ёроду техо»)

Этому мнению, выраженному большинством газет, противостояло незначительное меньшинство, которое только подогревало гнев большинства. «Кокумин симбун» заявила: «Результатами победы являются цели нашей войны, которых мы достигли. Мы добились каждой из них. Мы добились их всех». «Кокумин симбун» осуждала тех, кто требовал получения всего Сахалина и компенсации в размере трех миллиардов иен, утверждая, что «это были только мечты, порожденные нашими необычайными победами на суше и на море». «Чуо симбун», которая являлась официальным изданием Сэйюкая, «Нихон», «Чугаи согио симпо» и «Осака симпо», директором которого был Хара Такаси из Сэйюкай, опубликовали передовые статьи, которые поддерживали принятый мир. Английские газеты, издаваемые в Иокогаме и Кобэ, такие издания, как «Japan Daily Herald», «Japan Chronicle» и «Japan Daily Advertiser», лучше осведомленные о ситуации вне Японии, чем местные газеты, единодушно заявляли, что условия мира соответствовали военным целям Японии, и высоко оценивали решение гэнро и кабинета министров об окончании войны как признак «японского великодушия».

Это меньшинство подчеркивало несколько пунктов: условия мира содержали основные цели японской войны. Компенсация и вторая половина Сахалина имели, по сути дела, второстепенное значение. Было бы глупостью продолжать войну, не понимая, какие у этого шага могут быть последствия. Продолжение войны не только усложнит получение денег от России, но также потребует больших жертв от японского народа, жертв жизней и ценностей. С точки зрения всеобщего мира и цивилизации и возможного сближения России и Японии в будущем было бы более мудрым заключить мир в этой тяжелой ситуации. Даже экономические послевоенные проблемы Японии могут быть успешно решены, так как Япония будет пользоваться международным престижем и доверием, которые возрастут после этой победы.

Но это меньшинство не могло убедить разъяренное большинство. Агитация в прессе создала всеобщее мнение, которое было вражебно заключению мира. Фактически ежедневный ливень громких статей и политических карикатур был настолько успешным, что даже равнодушные и безразличные к вопросу о мире люди оказались втянутыми в вихрь протеста.

Оказавшись перед такой газетной атакой, правительство не делало никаких заявлений, касающихся мирного соглашения, и только сделало известным, посредством «Кокумин симбун», его содержание. Общественность смотрела на ситуацию только с точки зрения пристрастного и жесткого мнения газет.

НАРОДНОЕ НЕГОДОВАНИЕ

Народ, казалось, мгновенно вспыхнул после известий о мире и свирепой реакции газет. Люди принесли в жертву свои жизни и платили высокие цены и налоги военного времени, надеясь только на победу Японии. Теперь же им говорили, что после неудовлетворительного заключения мира они не только ничего не получат, но и вынуждены будут продолжать нести ту финансовую ношу, которую они несли на протяжении всей войны. К тому же с середины августа предсказывался плохой урожай риса — повседневной пищи. Люди были возмущены известием о том, что гэнро и министры кабинета на протяжении всей войны продолжали жить в роскоши и удовольствиях, не принимая во внимание страдания простого народа. Некоторые из лидеров даже выгадали на своей информированности о приближении мира, сделав большие состояния на успешных биржевых операциях.

«Чувство бессильного негодования» простого народа было отражено в некоторых письмах к редактору, опубликованных в «Токио асахи симбун» и «Осака асахи симбун».

«Мы требуем компенсации за потери, которые мы понесли

Услышав о мире в первый раз, я не мог в это поверить. Я не принял это всерьез, просто потому, что не мог. Но я слышу, что это правда. Я не знаю подробностей, но то, что я знаю, говорит мне, что это не что иное, как перекраивание результатов войны, и наши затраты в два миллиарда иен, и наши потери в сто тысяч человек — это все, что мы получили! Это ерунда! Мы должны потребовать от правительства оплатить наши потери».

«Отвратительно!

В Портсмут отправились не только представители, но и секретари и переводчики, всего семь или восемь человек — и что вы думаете, кто оплатил их переезд и проживание? Это отвратительно!»

«Соглашение деревенских жителей [конкретной деревни в префектуре Канагава]

Мы, добровольцы нашей деревни, вместе решили, что в случае будущей войны мы не будем покупать облигации внутреннего займа. Если за эти действия народ обвинит нас в том, что мы — российские шпионы, мы готовы показать, у кого мы учились быть идеальными российскими шпионами. Если этот ответ не удовлетворит наш народ, мы уедем на родину великого миротворца Толстого».

«Неуклюже, неуклюже, неуклюже, неуклюже!

Какой провал! Какая ошибка! Они заставили победоносную страну, равной которых нет в мире, испытать самое великое унижение в мире. Гэнро продали страну. Министры кабинета опозорили Его Величество. Кого можно назвать предателями, если не их?»

«Распределение российских наград

Российский наградной список представлен в следующем порядке: на первом месте — начальник генерального штаба японской Маньчжурской армии Кодама Гэнтаро, на втором — начальник штаба Японии Ямагата Аримото; на третьем — премьер-министр Японии Кацура Таро; и на четвертом — министр иностранных дел Японии Комура Ютаро. Эти четверо представляют для России большую ценность, чем даже Линевич».

«Увы, полномочный представитель Комура!

В итоге Комуре лучше бы принять гражданство России, чем возвращаться домой. Если он вернется домой, какие извинения сможет он принести за свой провал Его Величеству, фельдмаршалу Ояме, адмиралу Того и нам, пятидесяти миллионам своих соотечественников?»

«Заключение мира? Что это?

От ветерана: нам было за что воевать, за что выступать, что выигрывать и получать. Что же делают представители власти? У нас есть Того на море и Ояма на суше. Наша стратегия установлена. Разве гэнро и министры кабинета растеряли смелость?

От рабочего: нам сказали, что мы должны вытерпеть войну. Наши заработки, которые должны были быть подняты к концу прошлого года, не поднялись. Я с нетерпением ждал мира, чтобы выпить чашечку саке. Но этот мир, с его плохими условиями, ничего не изменит в нашей жизни. Мы будем только продолжать страдать.

От фермера: мы каким-то образом умудрились пережить сезон бурь, но мы чрезвычайно озабочены, потому что урожай риса в этом году будет плохим. Мы ждали каких-то перемен от окончания войны. Нас предали! Плохой урожай риса, сплошная депрессия, фермеры только страдают.

От коммерсанта: это плохо. Мы временно испытали облегчение, восстановление деловой активности, но нас ждет плохой урожай. Мы ожидали каких-то перемн от мира. Но теперь, когда мир заключен, дела не исправятся. Заказов будет мало. Платежи будут нескорыми, магазины — пустыми. Мы не можем с этим справиться.

От горожанина: чего ради мы терпели горькую жизнь, покупая соль по непомерной цене? Это не шутка. Если они не думают о нас, сделав большие деньги на биржевых спекуляциях, я их не прощу. Нет, не прощу».

Люди связывали с мирными переговорами большие надежды, считая, что их тяжелая жизнь получит облегчение. Теперь же они чувствовали себя преданными своим правительством.

Однако разозлен был не только народ. Некоторые лидеры бизнеса, надеявшиеся, что контрибуция обеспечит капитал для послевоенной экономической экспансии и опору для восстановления экономики, которая начала оправляться в середине войны, также были крайне разочарованы, узнав, что контрибуции не будет.

«Токио нити-нити симбун», в статье, озаглавленной «Как нам преодолеть послевоенные финансовые трудности?», писала, что, «поскольку мы не получили единственного средства, которое могло бы исцелить народную экономику и обеспечить капитальные фонды для послевоенной экономической деятельности, перед нами неизбежно стоит перспектива банкротства». Ватанабэ Сэнтаро, исполнительный директор компании «Мицуи буссан», утверждал, что без контрибуции Япония не сможет планировать никакой послевоенной деятельности. Икэда Кэнзо из «Даяку гинко» (Банка Даяку) говорил по поводу условий мира: «Когда я думаю о финансах и экономике будущего, у меня мурашки по коже идут». Он считал, что именно большая контрибуция, полученная после Китайско-японской войны, обеспечила капитальные фонды для послевоенного экономического развития. Если Япония не получит контрибуции от Русско-японской войны, в которую вложила в десять раз больше, чем в Китайско-японскую, то «финансовые круги Японии окажутся в большой беде и расширение деловых предприятий просто остановится. Что же касается заморских предприятий, то в свете огромных трудностей обеспечения фондов, необходимых для экономической деятельности дома, мы и думать не можем о том, чтобы после этой изматывающей войны вести еще какую-то экспансию». Влиятельный экономический журнал того времени, «Тайхэйе», пессимистически рассчитывал количество капитала, которое потребуется после войны, в статье «Какой будет послевоенная экономика?»:

«С начала Русско-японской войны задолженность страны, как внутренняя, так и внешняя, достигла 1300 миллионов иен. Даже несмотря на это, мы все еще не выплатили 50 миллионов иен внутреннего и долга и 250 миллионов иен внешнего долга, недавно полученного в Лондоне, этого не хватит даже на то, чтобы вернуть наши войска домой из Маньчжурии. К тому времени, как мы выведем наши военные силы с поля боя, наши военные расходы увеличатся с 1,7 до 1,8 миллиарда иен. Более того, проценты по этим займам составляют 100 миллионов иен. Как нашей стране удастся заплатить и проценты, и сам долг? Или правительство собирается оплатить все это за счет роста налогов? Налоги чрезвычайно высоки с самого начала войны. И мы уверены, что, как бы высоки они ни были, больше чем до 400 миллионов иен годовой доход не поднять».

Другой ведущий экономический журнал того времени, «Токио кэйзай засси», утверждал, что Россия легко оправится после войны, поскольку на нее не было наложено контрибуции. Также в «Токио кэйзай засси» говорилось, что, обладая мощной военно-морской базой во Владивостоке и сохранив на Дальнем Востоке военно-морской флот, Россия будет продолжать представлять собой угрозу для Японии. Япония же, с другой стороны, окажется перед лицом больших финансовых трудностей, поскольку, наряду с грузом военных долгов, ей придется еще и поддерживать военные силы, достаточные, чтобы соответствовать российской угрозе.

Такой пессимизм в деловых кругах привел к серьезному падению курса акций. «Токио асахи симбун» от 2 сентября описывала биржевую деятельность предыдущего дня так:

«Из-за унизительного мира сделок крайне мало. Банки все осторожнее предоставляют займы для выпуска акций и облигаций. Вчерашняя биржевая деятельность показала все признаки депрессии. Мир привел к исчезновению покупателей и в то же время — к появлению отчаявшихся продавцов, и, следовательно, биржевые котировки резко упали. Это был опустошенный рынок. Более того, мы боимся, что, когда те, кто еще лелеет надежду на пересмотр результата переговоров и кто еще не верит, что нас ждет мир без контрибуций, лишатся своих иллюзий, произойдет дальнейшее падение биржевой активности».

На рынке потребительских товаров активность была тоже очень низка. Писали, что «рынок потребительских товаров как будто выключили. Это несчастное зрелище — более несчастное, чем когда-либо». Некоторые лидеры коммерции, будучи тоже неудовлетворенными, выражали свое недовольство спокойнее. Барон Сибусава, президент Первого национального банка и председатель Торговой палаты Токио, который всегда с оптимизмом смотрел в будущее, «особенно сожалел» о разделении Сахалина и о том, что дипломатию правительства «трудно назвать успешной».

Стоит отметить, что организаторами первой крупномасштабной демонстрации против мирного договора — 3 сентября в Осаке — были по большей части бизнесмены. Но даже несмотря на то, что изначальная реакция делового сообщества выражала в целом неудовлетворение, по мере того, как общественный протест начал приводить к беспорядкам, бизнесмены быстро сменили свое отношение на поддержку договора. Они начали подчеркивать преимущества, полученные в ходе войны, и важность концентрации на послевоенном экономическом восстановлении. Здесь вновь, как и в вопросе провоенной агитации до начала войны, можно видеть, что лидеры бизнеса действовали в основном в согласии с правительством.

Много известных интеллектуалов того времени также выражали сильное недовольство миром. Мы уже видели, что писатель Футабатэй Симэй с энтузиазмом утверждал, что война сделает простых людей Японии хозяевами страны. Он выразил свое сильное неудовлетворение миром таким же образом, как и люди, вышедшие на улицу. Молодой поэт Исикава Такубоку, горячий патриот, ранее побуждавший жителей деревень призывами к войне, писал, когда начались мирные переговоры: «Не беспокойтесь о том, что подумают мировые державы! Не надо колебаться! Не надо скромничать! Право и власть — в руках победителя… Победитель должен смело, открыто и успешно пользоваться своей властью и правами». Услышав новости о мире, он оставил в дневнике запись о своем страшном разочаровании.

Философ Нисида Китаро, один из ведущих интеллектуалов современной Японии, которому тогда было тридцать пять лет, писал о всенародном волнении в своем дневнике, «сунсин никки»:

«28 августа. Япония пошла на большие уступки на мирной конференции. Нехорошо! Нехорошо!

29 августа. Я читаю только Спинозу… Вышел экстренный выпуск с утверждениями о том, что после императорского совещания правительство послало Комуре телеграмму с требованием возвращаться.

30 августа. Кажется, вчерашний экстренный выпуск обманул нас. Прошлым вечером вышел другой экстренный выпуск, где говорилось о мирном соглашении.

31 августа. Я изучил условия мира. Они полностью унизительны. Как гэнро и министры кабинета будут смотреть людям в глаза? Это действительно несчастье, что мы не получили контрибуции, лишь пол-Сахалина и железную дорогу только до Чангчуна. О! Это конец всему».

Очевидно, что взгляды на войну, выражаемые интеллектуалами того времени, не сильно отличались от простодушного патриотизма простого народа. Ведь они также формировали суждения и критику текущей ситуации только на основе чрезвычайно ограниченной информации, предоставленной газетами и журналами.

В этом всеобщем потоке разочарования быстро утонули голоса меньшинства, выражающие сдержанный оптимизм по поводу мира. Некоторые члены этого меньшинства изначально придерживались антивоенных взглядов. К их числу относились, например, социалисты Сакаи Тосихико и Арахата Кансон или Утимура Канзо, который противостоял войне с христианской точки зрения и считал, что она принесла Японии только бедствия. Генерал Тани Каньэ возражал против войны с самого ее начала и, как мы видели, предлагал чрезвычайно разумные требования к миру. Он считал, что в свете трудностей, которые принесло бы Японии продолжение войны, ей оставалось только прекратить войну на этих обговоренных условиях. Он упрекал недовольных и утверждал, что пришло время Японии спокойно оценить международное соотношение сил и занять свое место среди других великих держав.

Неудивительно, что профессора, которые возглавляли движение за жесткую политику в отношении России перед войной и требовали широких условий для мира, были им недовольны. Они все присоединились к хору неодобрения.

Газеты писали, что солдаты, размещенные в лагерях на территории Японии, были очень недовольны миром, а войска Маньчжурской армии кричали, что «они домой не пойдут!»[65]. Было в общем понятно, что единственной причиной относительно спокойной реакции солдат была строгая военная дисциплина. На флоте, как сообщают, офицеры держали язык за зубами, но матросы в трюме недовольно ворчали, что заключенный мир — дипломатическая капитуляция[66].

ОРГАНИЗОВАННАЯ ОППОЗИЦИЯ МИРНОМУ ДОГОВОРУ

Неприятие мирного договора выражали все слои общества по всей стране. Не представлял исключения и Токио. Хотя в каждом доме готовились праздновать победу, не был вывешен ни один флаг, не был зажжен ни один фонарь. Люди не поздравляли друг друга. Собираясь у стендов с газетами, мужчины читали новости в угрюмом молчании и отворачивались с чувством мрачной неудовлетворенности. Демонстраций или признаков необычного возбуждения не было, но в целом население города казалось особенно подавленным и угнетенным. По поведению людей никто бы не догадался, что Япония, после непрерывной серии побед, наконец-то закончила гигантскую войну с одной из сильнейших держав Европы. Напротив, можно было подумать, что нация потерпела поражение, унижение и позор.

Это удрученное недовольство, последовавшее немедленно за известиями о мире, постепенно начало проявляться по мере того, как пресса и лидеры различных классов заняли жестко оппозиционную позицию, а правительство хранило молчание. И «Осака асахи симбун», и «Токио асахи симбун» сообщали о всенародном разочаровании и возмущении. Например:

«Иокогама: Изо всех, кто находился в городе, только два человека выразили радость по поводу мира, вывесив национальные флаги. Оба были французами.

Кувана: Одна семья поторопилась вывесить флаг, услышав новости о мире. Разозленные горожане порвали его. Эти горожане — взрослые люди. Никто не выражает радости по поводу мира. Люди подавлены, бизнес замедлен. Собираясь вместе, люди взволнованно говорят о будущем послевоенной экономики. Для них праздновать заключение мира немыслимо.

Нагоя: Никто не радуется. Все разгневаны позорным миром.

Гифу: Народ подавлен. Дела плохи. Никто не празднует заключение мира.

Ямада: Горожане, обычно совершающие групповые посещения гробницы Исе для того, чтобы сотворить благодарность за каждую военную победу, разгневаны и не пойдут к гробнице.

Осака: «Несчастье. Отвратительно. Достойно сожаления!» — это единый крик жителей всего города.

Кобэ: В лавках цирюльников, на стоянках рикш и в доках низшие слои общества стенают. В знак гнева закрыты некоторые общественные бани. Их гнев жарче, чем банный пар.

Ономичи: Весь народ разгневан и подавлен.

Курэ: Говорят, что если известия о мире — правда, то надо вывешивать траурные флаги.

Модзи: Мы слышим один голос — голос неудовлетворенности и ворчания — от солдат, торговцев и ремесленников.

Майзуру: Люди чрезвычайно разгневаны и произносят свирепые заявления. Городские газеты напечатали известия о мире в траурных рамках, и люди собираются вывешивать траурные флаги и провести похоронное фонарное шествие.

Каназава: Услышав о мире, люди подняли национальные флаги и фонари и выражали свою радость, ударяя в барабаны. Но, услышав условия этого мира, весь город вдруг замолчал».

Были и некоторые исключения из этих сообщений. Например, губернатор префектуры Нагасаки в своем докладе исполняющему обязанности министра иностранных дел Кацуре по поводу состояния людей в своем регионе заявлял:

«Есть недовольные миром. Но из-за деловой депрессии и чрезвычайно плохого урожая риса в этом году народ больше не может нести груз войны. Некоторые утверждают, что ожидание контрибуции и территорий противоречит духу так называемой справедливой войны. Многие, с экономической точки зрения или в свете своего желания, чтобы вернулись солдаты, надеются на срочное заключение мира на любых условиях».

Несколько дней спустя, 8 сентября, деревенский староста из префектуры Токусима, по сообщениям, собрал в деревенской школе семьи солдат, членов совета деревни, ответственных за военные дела и членов «комиссии по текущим делам» и сказал им:

«Что бы там ни говорило общественное мнение, мир не является для нас унизительным. Наше правительство заключило мир, исходя из собственных оценок текущей ситуации в стране и уважения к гуманности. Если мы будет продолжать войну, мы не сможем легко подчинить Россию и, более того, мы не сможем долго нести тяготы военных расходов».

Сообщают, что люди выслушали речь внимательно и получили глубокое впечатление. Возражений не последовало.

Но такие реалистичные и рациональные мнения, как правило, терялись в растущей волне возмущения. Многие из тех, кто, очевидно, понял, что протестов на словах недостаточно, чтобы правительство прислушалось, начали готовиться к демонстрациям. «Осака асахи симбун» от 3 сентября писала:

«Голос неудовлетворенности и возмущения становится громче день ото дня. Он звучит сегодня по всей Японии, и в нем слышится намерение решить проблему, объединив усилия. Какое действие собирается произвести этот голос? Какого результата он собирается добиться? «Просто горевать бессмысленно. Сейчас невозможно сокрушить несправедливый мир одним ударом. Перейдите от отчаяния к действиям, чтобы отказаться от мира!» Вот что кричат сейчас люди…Количество писем к редактору, которые мы получили со вчерашнего дня до сегодняшнего обеда, равно 569. Слова их различны, но суть сводится к одному: «Отмените мирное соглашение…» Мы уже видим на улицах, что из-за своего великого разочарования люди готовы к действиям. Что они собираются делать? Понятно, что они собираются выступать, пока мир не будет отменен».

Первая крупномасштабная демонстрация движения против мирного договора состоялась в Осаке.

Большинство бизнесменов этого города были текстильными промышленниками, чья продукция занимала первое место в торговле Японии с Китаем и Кореей. Они не были уверены в судьбе торговли с континентом, так как считали, что из-за унизительного мира и слабости японского правительства «китайцы и корейцы будут с презрением относиться к японскому бизнесу». В их нападках на правительство к ним присоединились журналисты таких газет, как «Осака асахи симбун» и «Осака майнити симбун»; обе группы решили организовать совместную демонстрацию.

Вечером 30 августа в отеле Осаки они провели обед, на котором обсуждался вопрос о мире. На этот обед были приглашены все дружественные активисты. «Осака асахи симбун» 1 сентября писала, что люди, ранее не показывавшие интереса к политической деятельности, пришли в большом количестве. Пятерых избрали в исполнительный комитет, которые собрался в торговой палате Осаки 1 сентября и решил провести собрание горожан в городской ратуше Накан Осима в 17.00 3 сентября. Среди двадцати четырех организаторов этого собрания горожан присутствовали местные политики и юристы, а также несколько ведущих бизнесменов Осаки.

Собрание горожан прошло 3 сентября, как и планировалось. Пять тысяч человек, представляющих все слои общества, принимали в нем участие. Председатель собрания префектуры Осаки Митани Кису был его председателем, а председатель собрания города Осака Хино Куниаки зачитал утверждение и декларацию митинга. В ней утверждалось, что мирный договор свел к нулю результаты успешной войны и никоим образом не гарантирует мира в будущем. Следовательно, заключение мира нарушает дух императорского указа об объявлении войны и является актом народного предательства. Далее утверждалось, что для выполнения императорского указа Япония должна отказаться от унизительного мира и продолжить войну. Декларация выражала решимость жителей Осаки: «Ради этой цели мы готовы жертвовать жизнью и имуществом. Даже если вся страна превратится в выжженную пустыню, мы скорее продолжим отстаивать справедливость, нежели будем жить, приняв это унижение».

Собрание приняло резолюцию, гласившую:

1. Старшие советники и министры кабинета, ответственные за провал переговоров, должны принять правильный курс и извиниться перед императором и народом.

2. Мирное соглашение должно быть отменено, а война — продолжена.

Полномочному представителю Комуре была выслана телеграмма следующего содержания:

«Мирное соглашение, которое вы сейчас собираетесь подписать, не может быть принято страной. Вас просят немедленно отменить соглашение».

А другая, адресованная фельдмаршалу Ояме, гласила:

«Народ империи будет бороться за то, чтобы остановить действие отвратительного мирного договора, и выражается надежда, что Ваше Превосходительство продолжит войну и сокрушит врага».

Затем выступило несколько журналистов со страстными речами, направленными против мирного договора. После этого начались политические выступления. Хино Куниаки вспоминал о Курусиме Цунэеси, покушавшемся на Окуму Сигэнобу во время пересмотра договора, и заявил: «Убийство — не монополия русских». Его попытались остановить несколько полицейских, но он продолжил свое выступление и закончил его словами: «Мы будем драться насмерть вместе с вами, народ, чтобы достичь наших целей».

Атмосферу собрания хорошо передает песня, которую распевали ее участники:

ЭЛЕГИЯ

1. Эти великие победы на море и на суше,

Которые казались цветами,

Теперь ушли, как сон.

Что можно сделать с такой реальностью?

Дует холодный осенний ветер

Сквозь разорванные бумажные стены,

Разорванные на Портсмутской конференции.

Как нам исправить эту ошибку?

2. Призрачная, одинокая дикая Маньчжурия,

Там теперь лежат побелевшие кости,

За кого они погибли, как собаки?

Как жаль такую реальность.

В диком море, среди суровых волн,

Матросы сражались насмерть.

Их смерть во имя верности теперь лишь пена.

Как жаль такую ошибку.

3. Воздух полон духом смерти.

Единое сердце пятидесяти миллионов наполнено

гневом.

Неужели мы просто проглотим слезы?

Дух носителей меча требует, чтобы мы вели Японию

к действиям.

Зубы скрипят, руки чешутся,

Между облаков что-то сверкнуло.

Это молния или меч?

Вслед за собранием горожан Осаки 3 и 4 сентября прошло много народных собраний по всей Японии от города Ямагата на севере до Цусимы на юге. На этих встречах принимались резолюции, единодушно противостоящие мирному соглашению и требовавшие, чтобы ответственность за провал взяли на себя гэнро и министры. Во многих местах люди договаривались, что в будущем откажутся от покупок облигаций внутреннего займа или пожертвований на военные нужды.

Даже когда наступило уже 5 сентября, правительство еще не обнародовало подробности мирного договора. Мнения некоторых гэнро, министров и военных лидеров в его поддержку были опубликованы в виде интервью журналистам. Однако в этих интервью не было никаких подробностей и откровенности, которые могли бы удовлетворить разъяренных людей, и поэтому они только подливали масла в огонь.

Между тем правительство почти ничего не делало для того, чтобы сломить растущее сопротивление договору. Премьер-министр Кацура консультировался с такими деловыми лидерами, как Сибусава Эйити и Фудзита Дэнзабуро, на тему идеи празднования победы в нескольких местах (как это было сделано, когда десятью годами ранее пришлось вернуть полуостров Ляодун) с целью восстановления популярности правительства. Но эта попытка провалилась, когда деловые лидеры ответили: «Гнев народа подобен огню. Его нельзя обуздать». Правительство хотело также, чтобы руководство трех трамвайных компаний в Токио украсило трамваи цветами и флагами в честь праздника, но и эта идея провалилась, когда единый профсоюз работников трамваев постановил, что, если будет вывешен хоть один флаг, трамваи будут разбиты. Был бесплатно распространен выпуск «Кокумин симбун», в котором были приведены условия мира, но народ бойкотировал газету. Эта попытка правительства привела только к тому, что другие газеты усилили свои нападки на «Кокумин симбун»[67].

Этих мер было недостаточно, чтобы взять под контроль общественное негодование. Начиная со 2 сентября «Токио асахи симбун» опубликовала серию передовиц под заголовком «Необходимо объяснение», в которых оказывалось сравнительно умеренное давление на правительство. Серия заканчивалась следующим утверждением:

«Теперь же мы положительно заявляем, что наши власти совершили ошибку. Если у них есть тому объяснение, мы готовы его выслушать. Правительственная газета утверждает, что правительство не может говорить с нами, не раскрывая государственных тайн. Следовательно, мы предполагаем, что и правительство выдвинет тот же аргумент. И что же это за тайна? Какую тайну они от нас хранят? Мы никогда в это не поверим. Они говорят, что это тайна, просто потому, что не могут ничего объяснить. Пока они не предоставят нам удовлетворительного объяснения, мы, народ, не сможем согласиться с ними — с маркизом, графом, виконтом и бароном».

ОТВЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Правительство, со своей стороны, восприняло Портсмутскую конференцию как неожиданный успех. Были достигнуты не только «абсолютно необходимые пункты», но и некоторые из «относительно необходимых», достижения которых следовало добиваться «по мере обстоятельств»: например, передача южной части Сахалина и права на ловлю рыбы в прибрежных водах Приморья. Верный своему прозвищу «молчаливый кабинет Кацуры» не предпринимал никаких шагов, кроме тех робких и бесполезных, что мы перечислили выше, чтобы предотвратить все более жаркое всенародное движение против мирного договора. В основу его отношения легло стойкое убеждение, что «массы никогда не поймут сложности наших проблем», поэтому долг правительства — выполнять свои обязанности, игнорируя любое общественное сопротивление[68]. Это отношение явно видно из письма, которое Кацура писал Ямагате 2 сентября:

«Я с признательностью прочел Ваше письмо. Как Вы здесь отмечаете, народ расшумелся вокруг мирных переговоров. Нас не должна слишком сильно волновать деятельность соси [сторонников жесткой политики][69] и политиков. Однако мелкие коммерческие газеты и члены Кова Мондай Доси Рэнгокай [Объединенного совета активистов по российскому вопросу], являющиеся перерождением старого Тай-Ро Досикай [Антироссийского товарищества], журналисты, тесно сотрудничающие с Симпото [Кэнсэйхонто], и различные организации, в том числе группа Ватанабэ Кунитакэ, — все они, используя каждый свои методы, смущают умы низших классов. Сейчас простолюдины смешали социальные проблемы с политическими, рикши и мелкие торговцы шумят, не понимая плюсов и минусов ситуации, просто из-за того, что не ожидается контрибуции. Меня это не особенно беспокоит. Мне кажется, срочно надо отделить этот вопрос от социально-экономических и оставить его чисто политическим. Я прилагаю с этой целью все силы. Как я Вам уже говорил, я прекрасно знаю, что решить эту великую проблему будет нелегко. Я сделал вывод, что ничего не остается лучшего, чем вести себя как можно осторожнее и подождать, пока ход событий постепенно войдет в свое русло. Вы как будто серьезно обеспокоены этим шумом, но я призываю Вас к терпению, поскольку других средств мы не имеем. И еще, тот предмет, по которому я советовался с Вами на днях, уже передан заместителю министра иностранных дел Тинде [Сутэми]. Но поскольку я еще не получил от него никакого ответа, я постараюсь ускорить этот процесс и сразу же Вас проинформирую.

В ответ на Ваше письмо, искренне Ваш

Кацура Таро».

Гнев народа был направлен и против Окои, любовницы Кацуры, и ей приходило много писем с угрозами со всей Японии. Утром 4 сентября Окои принесла все эти письма в официальную резиденцию Кацуры. Тот с улыбкой показал ей на кучи писем, лежавшие в комнате. Ни одно из них не было распечатано.

4 сентября, когда Кацуре сказали, что даже рикши отказывались везти гостей в направлении Энокизака (где находилась резиденция Окои), он провел несколько серьезных телефонных переговоров с такими лидерами националистов, как Тояма Мицуру и Сугияма Сигэмару. Однако содержание этих бесед неизвестно.

Сугияма Сигэмару был членом Гэниося. Также он близко знал Кацуру, Кодаму и Гото и поэтому служил посредником между Гэниося и лидерами правительства. Достаточно интересно, что во время бунта Сугияма сражался с мятежниками с мечом в руках у ворот официальной резиденции Кацуры.

О деятельности Тоямы во время войны известно мало. Как мы увидим дальше, Тояма лично не участвовал на митинге в парке Хибия. Можно лишь догадываться, был ли звонок Кацуры напрямую связан с этим митингом. Однако действия обоих этих лидеров до какой-то степени показывают степень близости, существовавшей между правительственными чиновниками и националистическими группами по неформальным каналам.

Раскол политической системы страны привел к отдалению народа от правительства. В результате это использовали политические деятели и шовинистическая пресса. Особой заботой Кацуры было добиться того, чтобы народ начал разделять государственные и личные интересы. Он боялся, что простой народ начнет осознавать, чего ему стоила эта война, которая привела к столь бедственному социальному и экономическому положению. Он хотел ограничить вопрос рамками политики, то есть оставить его в компетенции одной лишь правящей элиты. Кацура был явно уверен в успехе задуманного.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ И МИР

Несмотря на всенародное волнение вокруг событий, происходящих в Портсмуте, политические партии хранили молчание. Их бездеятельность, особенно в последние дни переговоров, разочаровывала многих, и после того, как известия о заключении мира достигли Японии, поднялась волна критики. Комментарии читателей, опубликованные в «Токио асахи симбун» и «Осака асахи симбун», отражали то, что казалось общественной реакцией.

«В это время национального кризиса что делают члены наших политических партий? Если они работают на этих предателей, я их не смогу больше терпеть. (Военный.)

Почему политические партии ничего не делают посреди этого кризиса, самого большого кризиса в нашей стране? Вас подкупили министры кабинета? Вы струсили перед Россией? Если вы предадите народ, мы знаем, что делать. Отвечайте в течение трех дней. (Группа добровольцев из Осаки.)

У народа есть альтернатива тому, чтобы спокойно сглотнуть слезы посреди этого величайшего национального унижения? Очевидно, нам не нужны ни политические партии, ни парламент. В будущем мы не собираемся платить налоги или участвовать во внутреннем займе. (Возмущенный человек.)»

В это время политические партии могли бы сыграть значительную роль, несмотря на конституционные ограничения власти парламента и, следовательно, политических партий. Посредством резолюций и общественных собраний партии могли публично нападать на правительство и требовать от него объяснений своей политики. Другими словами, они могли бы захватить инициативу, возглавить движение протеста и мобилизовать гнев общественности. Правительство также могло использовать политические партии в качестве канала информирования народа о действительной военной и экономической ситуации в Японии и таким образом постепенно смягчить гнев общественности по поводу Портсмутского соглашения и избежать дальнейшего отчуждения от народа. Однако положение политических партий не давало им возможности пойти ни по тому, ни по другому пути. Чтобы понять причины их бездействия, необходимо вернуться к тому, чем закончилось наше обсуждение деятельности парламента времен войны.

К концу двадцать первой сессии парламента между премьер-министром Кацурой и Харой Такаси из Сэйюкай было достигнуто политическое соглашение. После этого Хара часто навещал гэнро Ито и Иноуэ и обсуждал с ними необходимость раннего заключения мира. 16 апреля 1905 года, через месяц после битвы при Мукдене, Кацура спросил мнение Хары по поводу мира. Хара ответил:

«Я лично не вижу никаких выгод от продолжения этой войны и считаю, что лучше было бы завершить военные действия прямо сейчас, если это возможно…Однако с позиции Сэйюкай мы должны смотреть дальше. Большая часть народа будет недовольна любыми условиями, на которых вы сможете сейчас закончить войну. В связи с этим, если Сэйюкай не будет каким-то образом связана с правительством, например путем создания коалиционного правительства, у нас не останется выбора, кроме как присоединиться к народу. Создание такой ситуации было бы вредно для страны».

Указывая, сколь негодующим будет «глас народа» после заключения мира, Хара таким образом требовал, чтобы Кацура принял Сэйюкай в правительство. Кацура согласился и внес изменения в их декабрьское соглашение, утверждая: «Когда наступит мир, народ обязательно будет недоволен его условиями. Я готов пожертвовать собой… Я порекомендую императору Саендзи как своего преемника». Он добавил, что предпочел бы отказаться от проведения послевоенной политики («сэнго кэйэй»), и предложил обговорить с Сэйюкай предмет, из-за которого Сэйюкай встанет в оппозицию правительству, чтобы дать кабинету повод уйти в отставку.

Хотя Кацура и добился сотрудничества Сэйюкай, пообещав передать пост премьера Саендзи, тем не менее он возражал против партийного кабинета, заявив, что Саендзи должен будет набрать кабинет вне партии. И добавил: «Я уже выразил частным образом Ито и Иноуэ свое намерение рекомендовать Саендзи. Я еще не сказал об этом Ямагате, но я уверен, что, когда настанет время, он не будет возражать». Таким образом Кацура показал независимость от своего патрона, Ямагаты.

Независимость Кацуры от Ямагаты в последующие годы возрастала. Ямагата неохотно предоставил Кацуре свободу действий, когда они вместе занимались переводом Ито Хиробуми в Тайный совет в июле 1903 года. До тех пор поддержка Ямагаты была обязательной, поскольку в одиночку Кацура не мог сравниться с Ито. Когда Кацура и Ямагата успешно выдвинули Ито в Тайный совет, Кацура понял, что теперь может напрямую иметь дело с такими личностями, как Саендзи и Хара, и поддержка Ямагаты стала менее необходимой для его манипуляций.

Можно предположить, что, помимо желания заручиться поддержкой в трудностях с парламентом и перед вопросом будущего прекращения войны, у Кацуры могла быть еще одна, скрытая причина искать соглашения с Саендзи и Сэйюкай. Имея дело напрямую с лидерами Сэйюкай, Кацура мог надеяться получить независимость от гэнро, особенно от Ямагаты. Возможно, за его манипуляциями стояли планы нового политического будущего. В то время как Хара разделял его желание уменьшить власть гэнро, заботой Кацуры было расширение власти партии.

Конечно же гэнро нельзя было полностью игнорировать. Кацуре и Харе очень повезло в том, что, выбирая на пост будущего премьера Саендзи, они выбрали человека, согласного с их планами и в то же время пользовавшегося расположением гэнро. После падения четвертого кабинета Ито он был в числе первых, кого гэнро пригласил в новый кабинет, и таким образом стал премьер-министром с полного одобрения гэнро. Тот факт, что выбор Саендзи был инициирован Кацурой для получения одобрения гэнро, однако, указывает на начало постепенного сдвига власти и упадка влияния гэнро.

Хара был недоволен временем, которое выбрал Кацура для отставки кабинета. Он пригрозил Кацуре, что Кэнсэйхонто обязательно будет критиковать условия мира, как только они будут объявлены, и в этом случае Сэйюкай придется сделать то же самое. Кацура согласился с тем, что для безболезненной передачи власти необходимо произвести ее до начала какой бы то ни было послевоенной политики. Пообещав еще обдумать эту проблему, Кацура и Хара согласились хранить это обсуждение в тайне. Они расстались, решив, что Кацура в ближайшем будущем расскажет Саендзи о результатах их беседы.

На последующих встречах с Ито, Иноуэ и Кацурой Хара познакомился с военными и финансовыми проблемами, стоящими перед Японией. Также он был проинформирован о шагах правительства в сторону мирной конференции. После того как президент Рузвельт дал свое согласие на посредничество, Хара проконсультировал Саендзи по поводу резолюции Сэйюкай об условиях мира. 14 июня было решено принять неопределенную резолюцию, предписывавшую правительству заключить мир на условиях, которые обеспечат права и интересы страны и гарантируют вечный мир на Дальнем Востоке. Вскоре после этого Хара встретился с Оиси Масами и Инукаем Цуеси, лидерами Кэнсэйхонто, которые надеялись на создание коалиционного кабинета с Сэйюкай. На этой встрече Хара уговорил обоих лидеров Кэнсэйхонто не требовать «экстравагантных условий мира» и добился соглашения, по которому Сэйюкай и Кэнсэйхонто выпустят более-менее сходные резолюции, которые будут опубликованы 28 июня, когда должна будет состояться встреча парламентариев обеих партий.

Одобрив партийную резолюцию перед парламентариями Кэнсэйхонто 29 июня, Окума продемонстрировал полное незнание обстоятельств приближающейся мирной конференции, заявив:

«России чрезвычайно повезло, что, несмотря на то что положение дел рано или поздно заставило бы ее просить мира, посредством американского посредничества ей как-то удалось получить возможность вести преговоры с Японией на равном основании. Наше правительство было слишком озабочено дипломатической честностью и пошло на великую уступку, позволив выбрать в качестве места переговоров Вашингтон. Короче говоря, будущая мирная конференция будет делом простым. Необходимо только, чтобы Россия признала себя побежденной и выполнила требования наших делегатов. Для этого не нужно никакой дипломатической честности. Я не думаю, что нужно вообще посылать полномочных представителей. Если Россия откажется признать себя побежденной и просить мира, война будет продолжаться вечно. И чем дольше будет продолжаться война, тем обширней будут становиться наши требования».

Саендзи же, напротив, заявил на собрании парламентариев от Сэйюкай:

«Я понимаю, что некоторые хотели бы выдвинуть свои условия мира. Будь они умеренными или резкими, я думаю, что было бы неправильно делать это на глазах у врага. Я думаю даже, что в этом нет необходимости… По мере приближения мирных переговоров я боюсь, что будут местами выдвигаться резкие и нетерпеливые мнения. Вы, члены Сэюйкай, не должны позволять себе увлекаться этими мнениями…»

Кацура был «вполне удовлетворен резолюцией Сэйюкай и просил Саендзи через Ито, чтобы тот распространил резолюцию партии среди ее членов в провинции», но, скорее всего, эта просьба так и не была исполнена.

Портсмутская конференция открылась в начале августа. 25 июля Оиси Масами из Кэнсэйхонто предложил Харе: «Чтобы поддерживать после войны национальное единство, правительству будет необходимо сотрудничать с политическими партиями. Сейчас наши две партии должны предложить создание национального кабинета. Если правительство примет наше предложение — хорошо. Если не примет — оно даст тем самым повод двум нашим партиям перейти в оппозицию». Хара не дал окончательного ответа, а вместо этого решил убедиться в том, что Кацура не изменил своего отношения к Сэйюкай. Проконсультировавшись с Саендзи, 14 августа он провел три часа с Кацурой, который «твердо убеждал, что его решение передать пост премьер-министра Саендзи осталось без изменений». Хара, со своей стороны, пообещал, что «Сэйюкай выразит свое одобрение мирному договору, какими бы ни были его условия», и предложил, что это можно сделать посредством выступления Саендзи в поддержку мирного договора. Кацура одобрил инициативу Саендзи при условии, что Саендзи не попытается сформировать партийный или коалиционный кабинет с любой другой партией, и не будет продвигать на пост в кабинете никого, кто представляет «интересы закулисных политических хозяев»[70].

Утвердая, что «оппозиционная партия — это хорошо для страны», Хара согласился и пообещал, что кабинет Саендзи будет сотрудничать с группой Кацуры. Кацура, со своей стороны, пообещал, что «использует свое влияние на гэнро и палату пэров в целях кабинета Саендзи». Он сказал, что Ито уже дал согласие на кабинет Саендзи, и, хотя Ямагате он об этом еще не сказал, он был уверен, что Ямагата возражать не будет. Проинформировав Хару о ходе мирных переговоров, Кацура ушел, заключив договоренность о том, что об их беседе не будет знать никто, кроме Саендзи.

Цель Хары — получить контроль над властью — все приближалась по мере того, как Портсмутская конференция подходила к концу. 22 августа он сказал Кацуре: «Саендзи намеревается принять вашу рекомендацию стать ему вашим преемником, чтобы он мог пользоваться доверием его величества и гэнро. Он очень волнуется о помощи с вашей стороны». Саендзи, по его словам, думал, что смена кабинета произойдет перед намечавшейся очередной сессией парламента, и Кацура ответил, что уйдет в отставку сразу же перед сессией. Он убедил Хару, что Ито, Иноуэ и Мацуката поддержат кабинет Саендзи, и Ямагата, хотя его еще особо не информировали, не будет против. «Если Ямагата будет против», — сказал Кацура, — я скажу ему, чтобы он сам формировал кабинет. Тогда ему придется согласиться с моим планом. Поэтому я уверяю вас, что Ямагата будет согласен». Затем Кацура повторил свои возражения против того, чтобы Саендзи формировал партийный кабинет или назначал министрами «представителей гэнро». Он выразил надежду, что это будет мягкая передача власти, которая сохранит нетронутыми «основные цели государства», несмотря на смену кабинета[71].

Следовательно, ко времени заключения мирного договора планы Хары уже почти оформились. Единственной проблемой в его партии было сохранять в тайне предстоящую передачу власти, а вне партии — сделать так, чтобы об этом не прознали в Кэнсэйхонто, при том что отношения между двумя партиями оставались близкими. Приходилось откладывать ответ на предложение о создании коалиционного правительства, сделанное Оиси и Инукай.

Услышав 1 сентября новости о мире, Оиси и Инукай сказали Харе и Мацуде: «Положение в Кэнсэйхонто заставляет нас принять резолюцию, порицающую правительство за его провал». Они хотели, чтобы Сэйюкай сделал то же самое. Хара ответил: «Я ничего не могу обещать, пока не обсужу ситуацию завтра на консультативной встрече. Оиси и Инукай повторили свое предложение сформировать коалиционное правительство, объединив силы обеих политических партий, но Хара вновь уклонился от прямого ответа, заявив, что «этот вопрос требует тщательного обсуждения». Он писал в своем дневнике: «С сегодняшнего дня сотрудничество с Кэнсэйхонто стало для нашей партии невозможным. Такое сотрудничество нанесет нам только вред, и поэтому я избегаю этого затруднительного положения».

2 сентября, на фоне шквала народных протестов, направленных против договора, поддержка лидерами Сэйюкай правительства оказалась полной неожиданностью для большинства членов партии. Как и планировалось, эта поддержка выразилась в выступлении президента партии Саендзи на консультативной встрече:

«Не могу не поздравить правительство, которое ради цивилизации и гуманности восстановило мир… В конце концов, Портсмутская конференция была попыткой установить мир между Японией и Россией на равных основаниях, ради гуманности и в соответствии с честным стремлением держав к международному миру. Она сильно отличалась от мирных конференций, на которых побежденные просят мира у победителя».

Он спросил, какое впечатление произвело бы на мировую общественность, если бы Япония кричала о продолжении войны лишь из-за того, что некоторые ее требования не были удовлетворены.

«С точки зрения национальных интересов Японии война уже достигла своих целей «наказать Россию за ее агрессивные действия в Маньчжурии и Корее и выдворить ее из этих областей»… Теперь же, после победы, нам пора работать над политическим и экономическим развитием, чтобы укрепить основание нашей великой империи»[72].

Это выступление могло отражать и истинные убеждения Саендзи, но, скорее всего, им двигало желание стать премьер-министром, как они и договорились с Кацурой и Харой.

В соответствии с внутренними правилами консультативного комитета Сэйюкай, принятыми на общем собрании партии 3 декабря 1903 года, комитет должен был состоять из тридцати членов, двадцать из которых были членами парламента, а десять — назначались президентом. Метод выбора отражал внутреннюю тенденцию к централизации власти в руках тех членов партии, которые одновременно являлись и членами парламента, а также соответствующее снижение влияния тех членов партии, кто в парламент не попал. В консультативном комитете они сознательно были представлены в меньшинстве.

Парламентарии же от партии между тем стремились к реальной власти в правительстве. По мере роста их влияния в партии им становилось все яснее, что настоящая власть принадлежит не партиям и не парламенту, а центру. Также им становилось понятно, что вести дела и находить компромиссы с правительством было единственным способом попасть в этот центр. Иначе говоря, стало ясно, что партия, власть в которой принадлежит членам парламента, будет склонна искать компромисс с правительством.

Хара и Мацуда оба были членами консультативного комитета. Хара, назначенный президентом, занимал должность председателя комитета с 27 ноября 1904 года; руководство Хары и Мацуды в комитете было вне опасности. Их прошлые компромиссы с правительством в таких вопросах, как бюджет или условия мира, не встретили препятствий в комитете, и после выступления Саендзи, в котором условия мира описывались как «неудовлетворительные», консультативный комитет ограничился лишь резолюцией и не произвел никаких позитивных действий. В резолюции говорилось:

«Этот комитет, после обсуждения условий мира, решил, что правильно было бы повернуть вопрос таким образом, чтобы его решало общее собрание парламентариев партии, которое должно быть проведено немедленно. Мы считаем, что надо срочно дать положительное решение о будущем управлении нашей страной в соответствии с пунктами, перечисленными в выступлении президента Саендзи».

Выступление, «с некоторыми изменениями», было распространено в отделениях партии на местах. Это было столь неожиданно, что вызвало возмущение всего народа, вместо того чтобы успокоить его. Также оно вызвало неудовольствие членов партии — непарламентариев. 1 декабря 1903 года была сформирована Риккэн Сэйюкай Ингайдан (группа непарламентариев Сэйюкай), но то была лишь слабая альтернатива тенденции к концентрации власти в руках парламентариев от партии.

Риккэн Сэйюкай Ингайдан выразила неудовлетворение внешней политикой правительства — так, перед открытием девятнадцатой сессии парламента она осудила правительство за дипломатические просчеты в переговорах с Россией. Ее члены призывали к осуждению кабинета министров на предстоящей сессии парламента. Петиция об импичменте спикера Коно получила их поддержку, так как они видели в этом выражение народной воли.

Во время мирных переговоров непарламентарии Сэйюкай и Кэнсэйхонто провели совместную встречу, на которой осудили кабинет: во-первых, за согласие на мирную конференцию до выяснения искренности намерений России, а во-вторых — за отсрочку обсуждения наиболее важных требований до конца переговоров.

В день выступления Саендзи общее собрание непарламентариев Сэйюкай приняло прямо противоположную резолюцию. Они заявляли: «Мы против условий мира, поскольку они позорны и рассчитаны таким образом, чтобы нанести Японии долгосрочный ущерб. Правительство должно принести извинения и уйти в отставку». Саендзи и Хара, однако же, оказались глухи к этой резолюции. Хара, приказав «Осака симпо» поддержать мир и правительство, 4 сентября уехал с вокзала Уэно, объявив, что собирается инспектировать шахты на северо-востоке.

Между тем лидеры Кэнсэйхонто приняли два направления действий: участие в правительстве посредством сотрудничества с Сэйюкай и прямая оппозиция правительству. Тщетно прождав ответа Хары на свое предложение коалиционного правительства, они в первый раз осознали безрезультатность попыток совместных действий и начали действовать независимо. 2 сентября комитет расследования политических дел издал следующую резолюцию: «Мы считаем, что условия мира, принятые нашими представителями, не соответствуют целям войны и желаниям людей и полностью унизительны».

Хотя граф Окума и критиковал условия мира, он в первую очередь был озабочен не вопросом контрибуции и не разделением Сахалина, которые вызвали недовольство большинства членов партии. Его гнев был вызван тем, что переговорщикам не удалось гарантировать постоянный мир на Дальнем Востоке. Он утверждал, что условия совершенно не удовлетворяют целям войны, то есть обеспечению такого мира, при котором в течение десяти лет и речи не могло идти о войне с Россией. Дальше Окума утверждал, что японская дипломатия была обречена на провал с того самого момента, как Япония приняла предложение Рузвельта о посредничестве, потому что японские представители оказались, по сути дела, заложниками президента. Заявление Окумы представляло собой резкий контраст с замечаниями, которые он сделал за два месяца до этого, когда говорил: «Американский президент, посредник — друг нашей страны. Он представляет страну, которая нам очень симпатизирует. Искренность президента в этом жесте, когда он берет на себя задачу посредничества ради мира, трогает меня больше всего. Время для этих переговоров, на мой взгляд, тоже выбрано правильно».

Но для Кэнсэйхонто было уже поздно. Поскольку за день перед выступлением Саендзи его лидеры думали только о коалиционном правительстве, Кэнсэйхонто не смог сформулировать политику оппозиции правительству. Лидерам Кэнсэйхонто мешало их стремление получить место в правительстве, им не хватало воли возглавить движение против мирного договора и правительства, которое его подписало. 4 сентября постоянные члены парламента от Токио из Кэнсэйхонто издали резолюцию, на которую явно повлияли те лидеры, что противостояли требованиям рядовых членов партии отказаться от мира. В резолюции говорилось: «Мы решили объявить всем, что условия мира не соответствуют желанию японского народа».

Из-за тайных манипуляций небольшой группы лидеров в борьбе за власть две большие политические партии потеряли и независимость, и силу объединенного действия. Другие, мелкие политические партии не определили своей позиции по вопросу о договоре. Единственным исключением стала непарламентская фракция в Тэйкокуто, которая назвала договор «унизительным соглашением, противоречащим воле императора, выраженной в указе об объявлении войны, и уничтожившим результат побед Японии».

Поскольку политические партии оказались бессильными, в день выступления Саендзи Кацура писал Ямагате: «Не стоит слишком беспокоиться из-за действий соси (сторонников сильной руки) и политиков».

4 сентября «Осака асахи симбун» с размахом писала:

«Призыв «откажитесь от мира!» быстро распространился по городам и деревням страны. Сейчас он достиг той силы, когда в стране не осталось человека, который бы его не поддерживал…Есть еще пассивные люди, которые хотят пожать там, где не сеяли, они говорят, что скоро откроется сессия парламента и что представляющие нас парламентарии с помощью веских аргументов призовут правительство к ответу. Если это не поможет, то они, дескать, поднесут петицию его величеству. Но как мы можем доверять этим парламентариям? Посмотрите на Сэйюкай. Их всех одурачили, и они боготворят мир, как будто правительство совершило что-то невозможное…Теперь народ решил действовать. С тем же боевым духом, который бросал его на Россию в начале войны, наш народ будет сражаться, пока мирный договор не будет отменен. Люди сметут правительство, как цунами. Будут присланы представители от каждой деревни, от каждого города или поселка Японии. «Даже молитва муравья доходит до Неба». Это энергия пятидесяти миллионов человек. Каким же глупым должно быть правительство, чтобы сопротивляться такой силе?»

Возмущенный народ набросился на мирный договор «с тем же боевым духом, который бросал его на Россию в начале войны», — очевидно, что причиной этого, как и в начале войны, стало не правительство и не политические партии, а невежественная пресса и несколько националистических агитаторов.

Глава 8. ИНЦИДЕНТ В ХИБИИ

КОВА МОНДАЙ ДОСИ РЭНГОКАЙ

Тайро Досикай, выражавшее провоенное общественное мнение Японии перед началом Русско-японской войны, было распущено после того, как война началась. Но перед началом мирных переговоров члены несуществующей организации созвали других националистов и 7 июля, за день до отъезда полномочного представителя Комуры, провели общее собрание в гостинице «Мацумото», Хибия, Токио. Комути Томоцуне, бывший председатель Тайро Досикай[73], умер 21 июня 1905 года, поэтому на место председателя собрания был избран Коно Хиронака, «герой» девятнадцатой сессии парламента. Не будучи на самом деле членом Тайро Досикай, Коно был близок к этой организации.

Приветственное слово произнес Короива Суроку, издатель «Ёроду техо». Он выразил уверенность в том, что полная военная победа будет достигнута, и недоверие дипломатическим способностям правительства. В качестве прощального напутствия Комуре группа приняла следующую резолюцию:

«Достигли мы военной победы или нет и можем ли мы достичь своих военных целей, зависит только от мирных переговоров. Воля его величества очевидна. Мнение народа едино. Мы желаем продолжать войну, если наши требования не будут удовлетворены на предстоящих переговорах. Мы желаем, чтобы наш полномочный представитель не заключал необоснованного мира, при котором причины беспокойства остались бы неустраненными».

Затем Коно подчеркнул необходимость создать жесткое общественное мнение о предстоящих мирных переговорах, и собрание закрылось на перерыв под крики «банзай!» императору, армии и флоту. Эта встреча породит Кова Мондай Доси Рэнгокай — Объединенный совет деятелей мирного вопроса.

8 июля полномочный представитель Комура уехал в Америку. Одиннадцать дней спустя, 19 июля, в ресторане «Кайкатэй» в Кьебаси, Токио, встретились представители восьми националистических групп и формально основали Рэнгокай. Этими восемью группами были: бывшее Тайро Досикай (Антироссийское товарищество), Кокурюкай (Общество реки Амур), Сейнен Кокуминто (Партия молодых националистов), Коко Курабу (Клуб Коко, преимущественно для юристов), Сакурада Курабу (Клуб Сакурада), Доси Киса Курабу (Товарищеский клуб журналистов), Нитто Курабу (Клуб Нитто) и Нанса Со (Группа Виллы Нанса). Нанса Со, основанная в апреле 1903 года Мацуурой Ацуси и Коноэ Ацумаро, двумя националистами благородного происхождения, и бывшим министром финансов Ватанабэ Кунитакэ, была тесно связана с «семью профессорами».

Центральный штаб недавно образованной Рэнгокай поместили в бывшее здание Тайро Досикай. Точное количество членов Рэнгокай неизвестно. В своем письме Ямагате от 2 сентября 1905 года Кацура описывал Рэнгокай как «возрождение прежней Тайро Досикай плюс журналисты, тесно связанные с Симпото, и различные организации, включая группу Ватанабэ Кунитакэ». Доступные материалы называют имена 51 человека, которые были с ним напрямую связаны. Анализ сведений об этих людях, которых, за нехваткой более подробной информации, можно назвать «активными членами» Рэнгокай, показывает следующее:

1. Средний возраст 41 из 51 составлял 41 год (самому старому было 57, а самому молодому — 30).

2. Географическое распределение (по месту рождения 38 членов) выглядит так:

Ибараги

— 1

Кочи

— 2

Кумамото

— 1

Нагано

— 2

Нара

— 1

Ниигата

— 2

Окаяма

— 1

Оита

— 1

Осака

— 1

Сага

— 1

Сайтама

— 1

Токио

— 3

Тоттори

— 1

Ямагата

— 1

Яманаси

— 1

Таким образом, там не было выходцев ни из Тесю (Ямагути), ни из Сацумы (Кагосима)

3. По роду занятий 19 были юристы, 11 — журналисты (из 42 членов, у которых профессия известна).

4. 12 из 51 хоть раз заседали в парламенте (семеро бывших парламентариев и пять действительных).

Изучение их партийного членства показывает, что:

1. Все шестеро избранных на шестых выборах (10 августа 1898 года) были членами Кэнсэйхонто, тогда — ведущей парламентской партии.

2. На седьмых выборах (10 августа 1902 года) двое были избраны по мандатам Кэнсэйхонто (Кэнсэйхонто тогда получила 93 места в парламенте и была второй после Сэйюкай, которая получила 191 место), один — по мандату Дзинъинкай (мелкой партии, имевшей в парламенте 28 мест), и один — по мандату Досу Курабу (еще одной мелкой партии с 13 местами).

3. На восьмых выборах (1 марта 1903 года) были избраны шесть членов: двое по мандату Кэнсэйхонто (85 мест), один — по мандату Сэйюкай (175 мест), один — по мандату Досу Курабу (8 мест) и двое — как независимые.

4. Шесть членов Рэнгокай принимали участие в девятнадцатой сессии парламента (10–11 декабря 1903 года): двое (Коно Хиронака и Хираока Котаро) — как члены Кэнсэйхонто (85 мест), двое — как члены Кою Курабу (25 мест), один — от Досу Кенкьюкай (19 мест) и один — как независимый кандидат.

5. На девятых выборах (1 марта 1904 года) пять членов получили места на двадцатой сессии парламента (20–30 марта 1904 года): один (Хираока Котаро) — от Кэнсэйхонто (90 мест), двое (Коно Хиронака и Огава Хейкити) — от Тэйкокуто (19 мест) и двое — как независимые кандидаты (большинство на той сессии представляло Сэйюкай, имеющую 130 мест).

6. Пять членов получили места на двадцать первой сессии парламента (28 ноября 1904 года — 27 ноября 1905 года): трое (Касэ Киицу, Коно Хиронака и Огава Хэйкити) — от Дококай (28 мест), один (Хираока Котаро) — от Кэнсэйхонто (95 мест), один (Отакэ Каньити) — как независимый. (У Сэйюкай было 139 мест.)

7. На двадцать второй сессии парламента (28 декабря 1905 года — 28 марта 1906 года) снова места имели пятеро: четверо (Касэ, Коно, Огава, Отакэ) — от Сэйко Курабу (36 мест), один (Хираока) — от Кэнсэйхонто (98 мест). (У Сэйюкай было 149 мест.)

На основе этих данных Рэнгокай можно описать следующим образом:

1. Это были относительно молодые люди, сравнительно моложе держателей власти, чей средний возраст составлял 59 лет.

2. Никто из тех, чье место рождения известно, не был из области Сате, в то время как в группе властителей большинство было из этой области.

3. Преобладали журналисты и юристы.

4. Те, кто заседал в парламенте, оставили большую партию, Кэнсэйхонто, ради более мелких партий и, таким образом, не имели влиятельного положения в рамках партийной системы. Исключение составлял Хираока Котаро, но он проявлял гораздо меньше активности, чем остальные.

В тот день, когда был основан Рэнгокай, было избрано также девятнадцать членов исполнительного комитета. Точный его состав, к сожалению, неизвестен, но, возможно, в него входили Коно Хиронака, Эндзодзи Кэеси (журналист из «Ёроду техо», член Кокумэй Домэйкай и Тайро Досикай), Хосоно Дзиро (бывший член парламента от Гунма, выпускник Токийского университета), Кунитомо Сигэаки (журналист из «Нихон», старый китайский активист), Мацумура Коитиро (журналист из «Токио асахи симбун»), Наказдима Кидзе (журналист из «Нихон», член Тайро Досикай), Накамура Тасуку (журналист из «Нироку симпо», старший брат доктора Накамуры Синго, одного из «семи профессоров»), Огава Хэйкити (юрист, член Тайро Досикай, выпускник Токийского универститета), Отакэ Каньити (член парламента от Ниигаты), Отани Macao (журналист из «Мияко симбун»), Сакурай Куматаро (бывший чиновник министерства иностранных дел, юрист, член Коко Курабу, автор «Нироку симпо», выпускник Токийского университета), Сузуки Сигето (бывший член парламента от Эхиме, член Тайро Досикай), Такахаси Хидэоми (журналист, член городского совета Токио, член Сэйнэн Кокуминто), Цунэа Сэйфуку (старый корейский активист, член Кокумэй Домэйкай и Тайро Досикай), Утида Рехэй (основатель Кокурюкай, старый китайский активист) и Ямада Киносукэ (судья, юрист, бывший член парламента от Осаки и выпускник Токийского университета).

20 июля Рэнгокай решил воззвать к единомышленникам по всей стране посредством поездок с выступлениями и писем-воззваний, которые планировалось распространять по провинциям, а также выступлениями на митингах в Токио[74]. В качестве первого шага они опубликовали длинное воззвание, датируемое 25 июня и, очевидно, написанное Кунимото и Отакэ в соответствии с решением от 20 июля. Около 2500 экземпляров его было распространено по членам парламента, членам собраний префектур и газетам по всей Японии. Десять экземпляров было послано в штаб Маньчжурской армии и по три экземпляра — каждому из командующих Ноги, Куроки и Нозу, а также генералу Хасэгаве в Корею. Воззвание показывает, что члены Рэнгокай думали о военной ситуации и какой ее видели:

«Полтора года с начала войны с Россией, куда бы ни перемещался флаг с восходящим солнцем, Япония одерживала победы. То, что враг уже побежден нашими вооруженными силами, единодушно признает вся мировая общественность. Теперь же уничтожение Балтийского флота потрясло умы и сердца людей и неожиданно привело к переговорам о мире. Через десять дней встретились полномочные представители обеих стран. Добьются ли наши представители на переговорах целей нашей войны? Когда они покидали резиденцию его величества, верховный главнокомандующий, его величество, дал им специальное наставление. Оно гласило: «Посвятите себя со всей полнотой своей власти выполнению вашей миссии и предпринимайте все усилия, чтобы обеспечить восстановление мира на длительной основе». Как проникновенна его воля! Осмелимся ли мы добавить хоть слово?

Всю свою историю Россия была вероломной…Она отняла у нас плод нашей победы, полуостров Ляодун, и воспользовалась боксерским восстанием, чтобы оккупировать Маньчжурию, нарушив тем самым спокойствие на Востоке. Эти действия заставляют нас винить ее, и мы, японцы, никогда этого не простим. Ясно, что Россия постарается избежать долга побежденного. Хотя она втайне и домогается мира, с дипломатическим лукавством и закулисными способами она искусно прикрывает свои бедствия и истощенность и внутреннюю смуту. Наши представители не должны дать себя обмануть этим фасадом. Мы не видим признаков истинного раскаяния у вечно высокомерной и агрессивной России. Мы уверенно считаем, что мирные переговоры преждевременны. Однако из уважения к воле его величества, которая полностью благотворна и желает мира, и к прогрессу человечества, у нас нет в этом случае иного выбора, кроме как посвятить наши слабые возможности своей стране. Чего Россия сейчас действительно желает, так это перемирия. Если переговоры начнутся с обсуждения вопроса о перемирии и если наши представители согласятся на него без соответствующих уступок со стороны противника, Япония окажется пойманной в российскую ловушку с самого начала переговоров. Наши маньчжурские армии уже подошли к Кирину и Чангчуну, и до Харбина можно камнем докинуть. Когда наша армия в Северной Корее пересечет реку Тюмень, положение Владивостока станет очень ненадежным. Наши северные экспедиционные войска уже захватили Сахалин и готовы вступить в Приморье. Не надеясь на победу, Россия больше всего на свете боится продолжения войны. Перемирие будет выгодно России, но не нам. Мы должны продолжать нашу великую операцию при тесном сотрудничестве армии и флота.

Конечно, долгом полномочных представителей является пытаться восстановить мир. Если мы хотим вечного мира, мы должны удалить врагу зубы и когти, чтобы гарантировать, что он их против нас не применит. Способны ли наши представители выполнить эту великую задачу? Мы всерьез озабочены этим вопросом. В прошлом наши дипломаты часто упускали возможности и сильно разочаровывали народ. Пример из совсем недавнего прошлого — возвращение полуострова Ляодун. Сейчас пора народу подняться и воодушевить своих лидеров. Ради чего мы жертвовали своей жизнью и рисковали судьбой страны? Нас никогда не удовлетворит нерешительный мир. Если мы не можем достичь целей войны, весь народ готов продолжать сражаться, вне зависимости от того, сколько еще времени это займет. Мы желаем объявить всему миру мнение нашего народа и в то же время убедить наши силы на море и на суше продолжить свои могучие действия. Встаньте и присоединяйтесь к нам, патриоты нашей страны! Успех или неудача нашей страны в ваших руках!»

30 июля Рэнгокай провела форум в театре кабуки в Токио. Вот некоторые темы докладов: «Отставание дипломатии от военных побед» (выступал Накадзима Кидзе), «Условия мира» (Огава Хэйкити), «Восстановление вечного мира» (Сакурай Куматаро), «Пять решающих минут» (Хосоно Дзиро), «Цели войны и мирная конференция» (Отакэ Каньити) и «Абсурдное мнение на мирной конференции» (Такахаси Хидэоми).

Записи столичного управления полиции гласят: «Атмосфера встречи не была агрессивной. Мы предупредили только Накадзиму Кидзе [журналиста «Нихон»] и Такахаси Хидэоми, которые зашли слишком далеко в своей критике международной политики действующего кабинета. Численность аудитории составила примерно 2000 человек. Происшествий не было». Деятельность Рэнгокай еще не развилась в таком масштабе, чтобы навлечь на себя особо жесткий контроль властей.

В августе две группы членов Рэнгокай ездили по северо-восточным и центральным провинциям, выступив в Маэбаси, Мито, Нагаоке, Ниигате, Сендае, Санье, Аомори, Хиросаки, Нагано, Мацумото, Суве, Фукусиме и Уцуномии. Они вернулись в Токио 15 августа. По полицейским докладам, посланным в столичное управление полиции, митинги проходили мирно, хотя иногда имели место полицейские предупреждения и вмешательства, и «производили на народ сравнительное впечатление». Поездка с речами по округе Осаки была отменена из-за того, что развитие мирных переговоров в Портсмуте требовало присутствия в Токио членов комитета Рэнгокай.

К 13 августа новости об условиях мира, представленных японскими представителями, уже достигли Японии, и протесты против того, что эти требования были слишком умеренными, росли. Исполнительный комитет Рэнгокай встретился 16 августа и решил провести встречу совета, вслед за которой должны были выступить шестнадцать ораторов. 17 августа в 15.00 встреча совета состоялась в театре Мэйдзи в Нихомбаси, на ней было тридцать пять членов. Вслед за приветственной речью председателя Коно Хиронаки на трибуну поднялся Сузуки Сигето; Отакэ Каньити и Ямада Киносукэ находились в отъезде с речами. Единодушно были приняты три резолюции:

«Резолюция 1: Мы считаем мирные требования, предложенные нашими представителями, слишком умеренными и неспособными гарантировать вечный мир на Востоке. Если наше правительство пойдет на дальнейшие уступки, мы считаем, что оно потеряет плоды военной победы и понесет ответственность за будущие беды нашей страны.

Резолюция 2: Мы можем надеяться на успешные переговоры на мирной конференции, только если они будут подкреплены активной военной деятельностью. Поэтому мы очень сожалеем о том, что, в то время как, с одной стороны, мы видим, как мирные переговоры достигли критической точки, с другой — мы наблюдаем военное перемирие. Будучи, конечно, убежденными в мастерской стратегии нашего императорского штаба, мы искренне надеемся, что наши войска продолжат свои героические действия на поле боя.

Резолюция 3 (телеграмма Ко муре): Вся наша страна возмущена бесстыдством России. Мы желаем, чтобы Ваше превосходительство приняли решительные меры и прервали переговоры, которые могут привести к нерешительному миру».

По инициативе Сузуки прозвучало троекратное «банзай» императору и императрице, и сразу же вслед за этим начались речи. Аудитория форума насчитывала примерно 1400 человек. Он прошел мирно, только один оратор был прерван полицией.

Рэнгокай внимательно следила за развитием переговоров. Несколько раз переговоры были на грани краха из-за вопросов контрибуции и территорий, и, по мере того как Японии достигали известия о новых уступках, общественное мнение, как мы уже описывали, все более накалялось. 24 августа Рэнгокай разослала от шестидесяти до семидесяти телеграмм в разные провинциальные политические организации. В этих телеграммах говорилось: «Нас очень беспокоит исход мирных переговоров. Мы просим вас телеграммой предостеречь власти от дальнейших уступок». Через два дня, 26 августа, члены исполнительного комитета приняли следующие резолюции:

«Резолюция 1: Мы посылаем следующую телеграмму полномочному представителю Комуре: медлительность России свидетельствует о ее неискренности. Мы просим Ваше превосходительство решительно прервать переговоры прямо сейчас.

Резолюция 2: Мы посылаем следующую телеграмму премьер-министру Кацуре: медлительность России свидетельствует о ее неискренности. Мы уже убедились, что условия мира, представленные нашей делегацией, недостаточны для того, чтобы гарантировать вечный мир на Востоке, и просим наше правительство немедленно прервать переговоры».

Когда страна узнала о заключении мира, по которому Япония получает только южную половину Сахалина и полностью отказывается от контрибуции, общественное мнение восстало против правительства. Рэнгокай стояла в первых рядах национального движения за расторжение мирного договора. 31 августа его исполнительный комитет принял еще одну резолюцию:

«Мы считаем, что мирный договор, заключенный нашими полномочными представителями, уничтожает наши военные победы и является неудачной попыткой ведения дел нации его величества. Мы решили, что члены действующего кабинета и полномочные представители должны расторгнуть мирный договор и извиниться за свои преступления перед императором и народом».

Также они послали Комуре следующую телеграмму:

«Мы считаем, что мирный договор, который вы заключили, является неудачной попыткой ведения дел нации его величества. Немедленно извинитесь за свои преступления перед императором и народом и уйдите в отставку».

Чтобы выполнить свою резолюцию, они решили провести национальное собрание в Токио, распространить по всей Японии воззвания, направить петицию императору, организовать ряд речей и поездок и предпринять любые дополнительные меры, которые могут показаться полезными. Для организации съезда были избраны шесть членов исполнительного комитета: Отакэ Каньити, Сакурай Куматаро, Огава Хэйкичи, Цунэа Сэйфуку, Хосоно Дзиро и Такахаси Хидэоми. Председателем Рэнгокай был Коно Хиронака, но планированием и осуществлением действий занимались на самом деле Огава, Отакэ и Такахаси.

2 сентября Рэнгокай распространила 30 000 экземпляров воззвания к народу, которое гласило:

«Ну вот. Мирное соглашение достигнуто. Что же мы получили? Только вечное унижение. Только презрение международной общественности. Жертвы в 100 тысяч верных солдат теперь оказались напрасными. На оставшихся в живых лежит долг в 200 миллионов иен. Ради чего мы, народ Японии, в течение десяти лет переносили нестерпимое? Ради чего мы жертвовали своими жизнями и собственностью и достигали больших военных побед, которые потрясли мир? Основа нашей нации, которая вскармливалась на протяжении 200 лет, внезапно потрясена. Мы боимся, что беспрецедентными военными победами оказалась вымощена дорога к разрушению страны. Эй, власти предержащие, как можете вы глядеть в лицо духам своих предков? Ваше преступление никогда не простят. Какое-то время назад его величество дал нашим представителям задание восстановить вечный мир. Однако эти условия не только не обеспечат вечного мира, но и ведут к национальному разрушению. Мы, народ, как мы можем с этим согласиться? Все, кто понимает волю его величества, должны немедленно отказаться от такого мира. Император, который, прислушавшись к мнению народа, начал войну, мы уверены, прислушается к мнению нации и по поводу мира. В прошлом, когда вся страна сказала: «Нет!», император отказался ратифицировать договор, заключенный министром иностранных дел Окумой. Теперь же, в данном кризисе, только от решимости народа страны зависит, сможем мы расторгнуть этот мир или нет. Воспряньте! Патриоты, не упустите эту возможность!

Кова Мондай Доси Рэнгокай».

Такое утверждение, как «император начал войну, прислушавшись к мнению народа», ясно показывает веру Рэнгокай в то, что император взял верх над кабинетом Кацуры и объявил войну под давлением общественности. Поэтому его лидеры надеялись, что жесткое общественное мнение заставит императора отказаться от ратификации мирного договора.

4 сентября была воплощена еще одна из мер, задуманных Рэнгокай, когда в 11.00 Коно Хиронака, представляя Рэнгокай, явился в министерство внутренних дел с петицией императору, где было двадцать восемь подписей. В петиции выражалось недовольство народа неудачей кабинета министров и просьба к императору расторгнуть мир[75].

За два дня до этого, вечером 2 сентября, более десяти членов исполнительного комитета Рэнгокай провели то, что столичое управление полиции назвало «тайной встречей». На этой «тайной встрече» был выработан детальный план национального собрания в Токио:

1. Национальное собрание будет проводиться в парке Хибия 5 сентября в 13.00.

2. Выступления против мирного договора начнутся в 14.00 в театре «Синтоми», после чего пройдет вечер знакомств, где будут продаваться обед и бутылочка саке за 20 сен.

3. В 18.00 пройдет совместное обсуждение среди провинциальных участников в зале «Коекан» в парке Сиба.

4. Следует нанести визиты членам Тайного совета и попытаться уговорить Сэйюкай и Кэнсэйхонто присоединиться к движению против мира.

5. Национальное собрание в парке Хибия будет проходить следующим образом: 1) встреча в 13.00; 2) открытие собрания фейерверком; 3) выборы председателя; 4) резолюции; 5) банзай императору; 6) банзай армии и флоту; 7) заключительный фейерверк.

6. Подробности собрания:

а) во избежание неправильного начала митинга: для сохранения порядка участники должны следовать за большим флагом национального собрания против мирного договора;

б) если собрание в парке Хибия будет запрещено, провести его в Мицубиси-га-Хара (район рядом с западным входом в современный вокзал Токио);

в) во время выступлений в театре «Синтоми» будут разрешены незапланированные пятиминутные выступления, так что у каждого будет возможность выразить свое негодование.

Рэнгокай разослала телеграммы по всей Японии с требованием к местным добровольцам принять участие в национальном собрании. Утром 4 сентября посредством Такады Санроку[76] был передана заявка в городское управление Токио на разрешение использовать парк Хибия в качестве места собрания. В заявке было сказано: «Прошу официального разрешения на произведение двух фейерверков в кустарнике рядом с гостиницей «Мацумото» в парке Хибия». Подав заявку, Такада ушел играть в го и всю ночь провел в доме Утиды Рехэя. Позже полиция интерпретировала это как попытку со стороны Такады избежать получения ответа, поскольку он якобы опасался отказа. Приготовления в театре «Синтоми» проводил Хосону Дзиро, ответственный за этот митинг. Контракт с театром Рэнгокай заключила 2 сентября, но на следующее утро управляющий попросил отменить контракт. Рэнгокай была разъярена, заподозрила вмешательство полиции и отказалась отменить контракт.

Материалы, необходимые для национального собрания, были заказаны в Хироэе, магазине в Гинзе, 3 сентября. Самыми крупными предметами в заказе были два фейверка, семь воздушных шаров, один большой флаг, футов пятнадцать в длину, десять длинных флагов около восьми футов длиной и пять тысяч маленьких флажков. Также был нанят оркестр. К флажкам в знак траура были прикреплены ленточки черной ткани и креповой бумаги, а на длинных флагах и воздушных шарах были написаны лозунги: на длинных флагах — «Вся страна, одно сердце», «Убрать предателей», «Увы! Величайшее унижение», «Отказаться! Расторгнуть!», «Маленькие люди губят страну», «Историческая справедливость», «Искренность потрясает небо и землю»; на воздушных шарах: «Со слезами идем мы к его величеству», «У нас есть мечи, чтобы устранить предателей», «Как мы встретимся с духами наших предков?», «Вопрос жизни и смерти нашей нации».

Для поддержания порядка в толпе и выполнения разных других задач Хосоно Дзиро нанял около двадцати поденных рабочих в качестве носителей флагов. Проконсультировавшись с Цукудой Нобуо[77], Огава Хэйкичи нанял несколько соси, в том числе Ёсизаву Фудзе[78].

После того как приготовления были закончены, в Токио и окрестностях было распространено 30 000 приглашений:

«Приходите, патриоты!

Результатом военной победы, ради которой мы пожертвовали сотней тысяч верных солдат и двумя сотнями миллионов иен, стало вечное, неискоренимое унижение и презрение мировых держав. О! Кто несет за это ответственность? Пришло время прийти к великому решению в соответствии с волей его величества, направленной на вечный мир. Поэтому мы созываем национальное собрание в 13.00 5 сентября в парке Хибия, чтобы вместе с товарищами-патриотами нашей страны мы смогли выразить свою волю и показать нашу абсолютную решимость. Вне зависимости от возраста или состояния, любой патриот должен прийти и присоединиться к нам.

4 сентября 1905 года

Организационный комитет национального собрания»[79].

Кова Мондай Доси можно назвать типичным объединением политических деятелей Японии. Ослепленные шовинизмом, несведущие в действительном военном и экономическом положении дел, они были не способны увидеть настоящие трудности, перед которыми стояла Япония. Их основная цель — установление вечного мира на Дальнем Востоке — была куда менее реалистичной, чем требования правительства, и сформулирована была безо всякого представления о том, как ее достигать. Короче говоря, Рэнгокай стала жертвой собственных идеалов.

Эти люди оправдывали свои действия убежденностью в том, что дипломатия правительства традиционно слаба и неуклюжа и поэтому требует их наблюдения и поддержки. Они не принимали участия в процессе принятия олигархами решений, и, как показывает наш анализ их партийной принадлежности, даже не были членами влиятельных политических партий.

Когда они поняли, что заключен «унизительный мир», то взялись за дело. Они решили плясать от печки, от того триумфа, которого, как им казалось, они добились в начале войны. Убежденные, что они возглавляют общественное мнение и что это обратит внимание на них, император приказал кабинету Кацуры закончить переговоры с Россией и начать войну, они с готовностью прибегли к той же тактике и сейчас. Они считали, что, когда они поднимут жесткое общественное мнение против договора и подадут петицию императору, император откажется ратифицировать договор.

МЯТЕЖ В ХИБИИ[80]

Во вторник 5 сентября 1905 года в Портсмуте, Нью-Гэмпшир, был подписан мирный договор. В Токио термометр показывал 96 градусов (35 градусов по цельсию. — Перев.). Несмотря на жару, в парке Хибия собралась большая толпа, которую призвали листовки, распространявшиеся Кова Мондай Доси Рэнгокай, и многие газеты Токио. «Ёроду техо» в тот день писала:

«Приходите! приходите! приходите! Национальное собрание против договора будет проводиться сегодня в Хибии. Приходите те, в ком есть кровь. Приходите те, в ком есть слезы. Приходите те, в ком есть кости. Приходите те, у кого сильная воля. Приходите те, кто знает, что такое справедливость. Приходите те, кто знает, что такое позор. Приходите и все вместе провозгласите свой протест против унизительного и позорного мира. Его величество наверняка высоко оценит искренность своих подданных»[81].

В отличие от ситуации перед войной, когда деятельность провоенных активистов могла быть использована правительством в своих собственных целях, в этот раз правительство не могло терпимо отнестись к массовой демонстрации и поэтому решило не допустить ее вовсе. Столичное управление полиции получило приказ проинформировать Рэнгокай о том, что в соответствии со статьей 8 Закона о полицейском поддержании порядка (Тиан Кэйсацухо) собрание запрещается. Также полиция получила приказ арестовать нескольких лидеров Рэнгокай[82]. Управление полиции мобилизовало 350 сотрудников для охраны шести ворот парка Хибия с 8 часов утра 5 сентября. Они соорудили баррикады из деревьев, чтобы закрыть эти ворота. Вскоре между полицией и толпой начались столкновения. После двухчасовой борьбы толпа, численностью примерно в 30 000 человек[83], вломилась в парк с криками «банзай!». Лидеры Рэнгокай, среди которых Коно Хиронака, Отакэ Каньити и Огава Хэйкити, перебрались из своего штаба в парк под охраной соси. Они прошествовали в парк под огромным флагом национального собрания и несколькими длинными флагами, исписанными лозунгами, и во множестве раздавали небольшие национальные флаги с траурным крепом. Было около 13.00.

Зажгли фейерверк, в воздух взлетели шары, духовой оркестр заиграл грустную мелодию, и началось собрание. Ямада Киносукэ прочел объявление об открытии и порекомендовал на пост председателя собрания Коно Хиронакэ[84]. На трибуну поднялся Отакэ Каньити, разъяснил, почему договор следует отвергнуть, и сказал, что больше ничего не остается, кроме как обратиться напрямую к его величеству и уговорить его объединенной просьбой всех подданных. Затем председатель Коно зачитал три резолюции, которые были единодушно восприняты с овациями и воодушевлением толпы. Первая резолюция совпадала с резолюцией Рэнгокай от 31 августа, требовавшей расторжения мирного договора.

Резолюция 2 (телеграмма Маньчжурской армии): Мы во всенародном порыве решили расторгнуть унизительный мирный договор. Мы всей душой желаем, чтобы наша бравая Маньчжурская армия продолжала бороться и сокрушила неприятеля».

Резолюция 3 (членам Тайного совета): «Тема сегодняшних событий не нуждается в упоминании. Мы всей душой желаем, чтобы члены Тайного совета порекомендовали императору не ратифицировать мирного договора и таким образом спасти нашу страну в этом великом кризисе».

Духовой оркестр сыграл национальный гимн, «Кими га Ё», все сняли головные уборы и троекратно прокричали «банзай!» императору, армии и флоту. Митинг закрылся под взрыв еще одного фейерверка. Все собрание длилось около получаса.

После собрания люди собирались перебраться на митинг в театре «Синтоми», намеченный на 14.00, но лидеры Рэнгокай внезапно изменили планы. Вместо этого толпа примерно в 2000 человек, возглавляемая Коно Хиронакой и Отакэ Каньити, прошествовала через Сакурадамон[85] к императорскому дворцу, с флагом национальной ассамблеи во главе колонны и духовым оркестром в хвосте. Это удивило и привело в испуг полицию. Казалось, что демонстранты решили доставить петицию императору, вломившись во дворец[86].

Коно и Отакэ собрали толпу перед Нидзубаси, двойным мостом перед входом во дворец. Стоя перед толпой, они почтительно поклонились в сторону дворца, потом скомандовали толпе троекратно прокричать «банзай!» императору и приказали духовому оркестру сыграть национальный гимн.

Полицейские силы, прибывшие на место происходящего, не разобрались сразу, что оркестр играет национальный гимн, и начали отбирать музыкальные инструменты и флаги с траурным крепом. Коно и Отакэ ругались на полицию, объявляя, что прерывать исполнение национального гимна — оскорбление государя. Между толпой и полицией начались столкновения, обе стороны понесли потери перед тем, как около 14.00 драка утихла. Коно покинул территорию дворца и повел толпу через ворота Бабасакимон в направлении театра «Синтоми», где по программе Рэнгокай в 14.00 должны были быть произнесены несколько коротких речей, после которых должна была состояться встреча с народом.

К 11.00 того же дня отделение полиции Кьебаси расположило 200 полицейских в форме и штатском внутри и снаружи театра. К полудню театр был наполнен народом в количестве более 2000 человек, и приходили все новые люди, пока к 13.30 улицы не оказались забиты на несколько кварталов. Аудитория, собравшаяся в театре, начала шуметь в ответ на суматоху снаружи. Не успела еще начаться программа, как начальник отделения полиции Кьебаси приказал разогнать толпу (это произошло около 13.40). Разозлившись, некоторые из собравшихся затеяли драку с полицией. Драка быстро распространилась. Наконец ее удалось взять под контроль к 17.00, когда полиция начала арестовывать наиболее воинственно настроенных. Часть людей начала двигаться по направлению к другим объектам, вызывавшим гнев агрессивно настроенной толпы.

«Кокумин симбун», вызывавшая, как мы уже говорили, народное возмущение, находилась в Хиесичо, Кьебаси. В ожидании нападения персонал газеты вооружился дубинками и мечами. Но, несмотря на ожесточенное сопротивление защитников, здание и печатное оборудование все же получили серьезные повреждения от камней, брошенных тысячной толпой.

Официальная резиденция министра внутренних дел тоже находилась недалеко от парка Хибия, и вскоре после 13.30, когда закончилось национальное собрание, народ быстро собрался вокруг резиденции. Атака толпы была направлена на министра внутренних дел, виконта Ёсикаву Акимасу, как ответственного за запрет проведения собрания. Около 14.00 кто-то повесил плакат на забор возле черного хода резиденции. Под словами «Небесное правосудие» были красными чернилами нарисованы истекающие кровью головы Комуры, Такахиры и Рузвельта. Те в толпе, кто видел плакат, аплодировали и кидали камни в полицейских, которые пытались его снять, начиная тем самым потасовку. В этот момент подошла толпа от здания «Кокумин симбун», тем самым общее число собравшихся увеличилось до 30 000. Вскоре кто-то поджег домик охраны перед парадными воротами. Прошел слух, что в резиденции находится премьер-министр Кацура; это еще больше разъярило толпу, и она бросилась на ворота с криком «Сжечь их!». Полиция, обнажив мечи, отогнала толпу. Тут началось уже крупномасштабное побоище, полиция дралась мечами, толпа — палками, дубинками и камнями. Около 17.45 кто-то поджег дом, открылось страшное зрелище — в отблесках пламени люди сбрасывали плиты с горящей крыши, дрались с обнаженными мечами под крики толпы.

Правительство потребовало послать войска на защиту резиденции. На место происшествия бросилось три группы солдат из дивизии императорской гвардии и 1-й дивизии, толпа встретила их криками «Армии — банзай!» и начала постепенно расходиться от резиденции министра иностранных дел в направлениях Кьебаси, Сибы и Канды. Ее гнев, подогретый силовым вмешательством полиции, теперь был направлен против сил правопорядка и полицейских участков. Движение против мирного договора — то, ради чего люди изначально собрались, — было почти забыто. Всю ночь группы в сотни и тысячи человек нападали на полицейские участки и посты по всему Токио и окрестностям. Почти все полицейские участки в полицейских районах Асакусе, Ситае, Канде, Кьебаси, Нихонбаси, Усигоме, Хонго и Синдзуку были сожжены[87].

А где же были в это время лидеры Рэнгокай? После столкновений в Нидзубаси Коно, «почувствовав себя очень уставшим от жары и утренней деятельности», покинул собрание и удалился в Буддийскую компанию по страхованию жизни, президентом которой он был, чтобы вздремнуть[88]. Когда через два часа он встал и отправился в театр «Синтоми», собрание уже было разогнано полицией. Тогда, чуть позже 17.00, он направился в зал Кьекан, Сиба, где по плану должны были происходить совместные обсуждения среди провинциальных участников собрания. Позже он вспоминал: «День был такой жаркий, а поскольку я все время бегал, я вспотел и стал грязным. Принимая ванну, я услышал громогласные аплодисменты на месте собрания. Слышны были даже крики «банзай!». Я вылез из ванны, бросился на место собрания и увидел, что официальная резиденция министра внутренних дел была подожжена и ярко горела. Трамваи тоже горели. Я подумал было, что странно кричать «банзай!» при таком несчастье, и увещевал людей не терять разум». Утида Рехэй уехал в клуб Мицуи, находившийся неподалеку от парка Хибия, на репетицию представления дзюдоистов, которое должно было состояться на следующий день на вечеринке в честь Эдварда Гарримана.

Около 200 человек, в том числе лидеры Рэнгокай и представители из провинций, собирались в Коекане. После того как Коно был избран в председатели собрания, от имени Рэнгокай выступил Эндзодзи Кьеси из «Ёроду техо». Он сказал:

«Дипломатические ошибки 1873 года привели к войне против Китая в 1894 году. Дипломатические ошибки, допущенные при завершении этой войны, были неизбежными. Унизительный мир в данном случае несомненно приведет к войне с еще большим размахом в течение пяти-шести ближайших лет. Кто навлек эту великую боль на страну и народ?»

Отакэ Каньити заявил: «У нас нет другого выбора, кроме как расторгнуть договор», и члены Рэнгокай согласились со следующей программой осуществления своего решения:

Соглашение: «Мы призовем общественные и частные организации в префектурах, городах и деревнях, так же как и частных лиц по всей Японии, к подаче петиций императору и представлению своих взглядов членам Тайного совета и обеих палат парламента».

Резолюция: «Вы решили бороться за достижение своей цели — привести к расторжению мирных переговоров посредством тесного сотрудничества со всеми, кто согласен с нами, по всей Японии».

Программа: «Мы посетим членов Тайного совета и обеих палат парламента и планируем выступления на митингах и поездки с речами по префектурам. Для достижения нашей цели будут использованы эти и другие допустимые средства».

Затем началась вечеринка, продолжавшаяся до 11 часов.

Говорят, что беспорядки в парке Хибия ясно слышал и император, чей дворец был отделен от парка одним лишь рвом. Как сообщают, он, глубоко озабоченный, быстро вышел в коридор, чтобы услышать, что происходит. Когда послышалась стрельба, на его лице появилось выражение усталости, и он воскликнул: «Военная полиция стреляла в народ!» Премьер-министр Кацура поторопился запросить аудиенции у императора, он «искренне просил у императора прощения за происходящее». Но беспорядки усиливались, и говорят, что император слышал шум даже из коридора[89].

Мятеж продолжался на следующий день, но теперь нападения сосредоточились на церквях и автомобилях. Непонятно, почему нападениям подвергались церкви, скорее всего, главной причиной тому были подозрения, что христиане — российские шпионы, ведь некоторые священники поддержали мирный договор в своих проповедях. Этой возможностью отомстить воспользовались также те, кого возмущало движение христианского пуританизма. Всего было разрушено тринадцать церквей[90].

В ночь на 7-е число было сожжено пятнадцать трамваев. Непосредственной причиной этих нападений было то, что трамваи мешали проведению массовых шествий за день до этого и оставляли без работы рикш, которые увидели возможность уничтожить конкурента. Еще сильнее толпу разозлил слух о том, что трамваи будут украшены цветами в честь заключения договора о мире.

Также толпы собирались у столичного управления полиции и министерства иностранных дел, у официальной и частной резиденций премьер-министра, у официальной резиденции министра иностранных дел, у официальной резиденции Ито, президента Тайного совета и резиденций Ямагаты и Мацукаты. Толпы были агрессивными, но полиция и войска разгоняли их, не дав причинить особых разрушений. Пятьдесят три частных дома горожан были разрушены огнем.

Вечером 5-го числа толпа примерно в тысячу человек собралась вокруг американского посольства, но ничего серьезного не произошло. Из-за мятежа американский посол Гриском и Эдвард Гарриман, находившиеся на вечеринке в резиденции министра финансов, прервали обед и быстро вернулись в посольство. По дороге личный врач Гарримана, доктор Лиле, был легко ранен брошенным камнем.

6 сентября правительство объявило в Токио и его окрестностях военное положение. Это был первый случай, когда военное положение использовалось для того, чтобы подавить мятеж в Японии. В то же время вышел императорский указ о чрезвычайных обстоятельствах для контроля газет и журналов, согласно которому правительство приостановило публикацию тех средств массовой информации, которые симпатизировали мятежникам[91].

На следующее утро начался проливной дождь, который продолжался весь день. К вечеру мятеж, которым три дня был поглощен весь Токио, закончился. По полицейским записям со стороны правительства было ранено 500 человек, в том числе 6 полицейских надзирателей, 26 полицейских инспекторов, 422 полицейских и около 40 пожарных и солдат. Большинство пострадавших составили рядовые полицейские, которые были ранены камнями, палками или мечами. Во многих случаях полицейские в штатском по случайности дрались друг с другом.

В рядах мятежников количество пострадавших оценивается в одну-две тысячи, но, поскольку многие из раненых избежали ареста, истинное их число неизвестно. По записям, пострадавших было 528, из них 17 погибли. Большую часть ранений составляли удары мечей полицейских, особенно в спину. Этот факт привел к обвинениям полиции в жестокости, что впоследствии породило широкомасштабное движение за ликвидацию столичного полицейского управления[92].

Из-за быстрого распространения мятежа полиция была уверена, что он был тщательно спланирован, и начала проводить аресты и расследования. Рассматривались, в числе прочих, следующие теории заговора: 1) мятеж спланировала группа членов Кэнсэйхонто, долгое время лишенная власти, в тщетной попытке эту власть заполучить; 2) мятеж спланировал Коно Хиронака и его фракция; 3) мятеж был спланирован Акиямой Тэйцукэ, бывшим членом парламента, который вынужден был уйти в отставку из-за подозрения в сотрудничестве с Россией; 4) мятеж подготовил Ватанабэ Кунитакэ, ультранационалистический политик, покинувший Сэйюкай из-за разногласий с лидерами партии (Кацура упоминал о нем в своем письме Ямагате от 2 сентября), и 5) мятеж спланировали социалисты или анархисты.

Полиция арестовала 2000 человек, из которых 308 были представлены обвинения и 87 из которых были осуждены. 18 из них были оштрафованы, 29 получили условные приговоры, а 40 получили различные сроки тюремного заключения.

Вот краткая статистика возраста и рода занятий тех, кому было предъявлено обвинение:

Род занятий:

ремесленники и рабочие

109

рикши и ломовые извозчики

55

мелкие лавочники

47

работники магазинов

20

студенты

8

другие

47

никакого

22

Всего

308

Возраст:

до 20

68

21-25

90

26-30

51

старше 35

95

неизвестен

4

Всего

308

Как показывают эти данные, большинство мятежников были теми самыми «людьми из низших классов», о которых Кацура писал Ямагате. Они не были организованы и имели низкую степень политического сознания. Это были люди, готовые петь национальный гимн и кричать «банзай!» императору и армии при любой возможности. Явно это не были лидеры «революционного движения»![93]

Среди тех, кому было предъявлено обвинение, оказались и лидеры Рэнгокай. Дело находилось под личным контролем жаждавшего восстановить репутацию премьер-министра Кацуры, который пытался найти среди них главарей заговора. Несмотря на все старания обвинения, в конце концов лидеры Рэнгокай были отпущены за отсутствием доказательств. Мятеж вышел далеко за рамки того, что планировала Рэнгокай, и оказался для них «совершенно неожиданным… о чем следует сожалеть»[94]. Очевидно, что группа, которая проводила национальное собрание, и толпа мятежников были разными людьми[95].

По мере распространения новостей о мятеже в Токио по всей Японии прошли массовые митинги. К 30 сентября от подобного рода собраний было направлено около 230 резолюций против мирного договора, в которых говорилось, что министры кабинета должны расторгнуть его. 21 сентября шесть профессоров Императорского университета в Токио — Томизу, Тэрао, Кнаи, Накамура, Татэбэ Тонго и Окада Асатаро — недовольные договором, поднесли петицию императору. В ней утверждалось, что договор отменил результаты несомненных побед Японии и не обеспечил достижения целей войны. Говорилось, что по международному законодательству глава государства имеет абсолютное право отказаться ратифицировать договор, заключенный его представителями. Указывая, что японская экономика достаточно сильна, чтобы продолжать войну, авторы петиции умоляли императора приказать возобновить военные действия. По их словам, принятие «унизительного мира» вызовет презрение мировых держав и депрессию не только в экономике, но и в настроениях народа[96].

Собрания против мирного договора переросли в беспорядки в Кобэ 7 сентября и в Иокогаме 12 сентября. В Кобэ было сожжено несколько полицейских постов и свалена статуя Ито Хиробуми, стоявшая возле гробницы Минатогава, где покоится Кунусоки Масасиге. Мятежники посчитали присутствие здесь Ито богохульством.

Только 8 сентября премьер-министр Кацура пригласил наиболее значительных членов обеих палат парламента в свою официальную резиденцию и рассказал им о ходе мирных переговоров и о содержании договора. Однако его объяснения ничего не добавили к тому, что его гости уже и так знали из иностранных источников. Многие из пришедших не удовлетворились его объяснениями[97].

После мятежа некоторые члены Сэйюкай и Кэнсэйхонто преподнесли лидерам своих партий резолюции с нападками на правительство, но лидеры не обратили на них внимания[98]. Члены партий хоть и были не удовлетворены мирным договором, но начинали постепенно понимать, что расторжение договора в такие поздние сроки повредит положению Японии в глазах всего мира.

Рэнгокай быстро прекратила свою деятельность. Председатель Коно отказался от поездки с речами по провинциям под предлогом того, что «мы уже подали петицию императору и показали искренность его подданных. Теперь пора терпеливо ждать решения его величества». На самом деле, 6 сентября Коно вызвал младший брат Кацуры, Кацура Дзиро, и передал предложение премьер-министра о сотрудничестве в деле удержания народа под контролем. Коно охотно принял это предложение и сказал Кацуре, что готов распространять листовки, призывающие к спокойствию, если Кацура гарантирует ему охрану военной полицией.

Императорский указ о контроле над газетами и журналами между тем эффективно ограничивал прессу. Газеты и журналы постепенно уменьшили нападки на правительство, а некоторые даже стали критиковать мятежников[99]. Внимание все больше сосредоточивалось на солдатах и матросах, возвращавшихся с войны, и на новостях о праздничных приготовлениях ко встрече британского флота, который посетил токийскую гавань в октябре 1905 года. Бизнесмены тоже начали утверждать, что сейчас не время спорить о мире, который уже заключен, а лучше сконцентрироваться на послевоенной экономической деятельности.

Кацура, очень расстроенный неожиданным мятежом, вскоре восстановил самообладание и 18 сентября писал Ямагате следующее:

«Не по своей воле я так долго не писал Вам, будучи крайне занят последними происшествиями. Я поздравляю Вас с тем, что Вы чувствуете себя все лучше и лучше. Бунт в столице действительно превзошел все мои ожидания. Я ужасно сожалею об этом; так получилось, потому что наша предварительная информация была ложной. Однако теперь, когда все позади, мне кажется необходимым принять чрезвычайные меры, чтобы успокоить народ как можно быстрее. Сперва мы прибегли к таким мерам, как объявление военного положения и указ о контроле за прессой. В конце концов, мятеж ведь был вызван плохими элементами нашего общества, которые получили возможность агитировать хорошие. Когда волнение народа уляжется, его здравомыслие день за днем начнет восстанавливаться. Между тем, если правительство будет действовать со всей искренностью, достичь его первоначальных целей окажется не так уж сложно. Нет, я верю, что мы должны достичь наших целей любой ценой. Мне есть о чем поговорить с Вами, не только на тему теперешней ситуации, но и о будущем. Однако из-за чрезвычайной занятости я не могу сделать этого прямо сейчас. Я навещу вас в ближайшем будущем, а пока осведомляюсь о Вашем здоровье в этом коротком письме.

Искренне Ваш

Кацура Таро».

20 сентября Ямагата, который все делал очень осторожно, написал командующему Ояме письмо с просьбой усилить контроль над войсками:

«Я уверен, что Вы рады долгожданному заключению мира. Однако этот мир не отвечает желаниям народа. Люди ожидали в свете наших побед получить абсолютную власть победителя. Газеты в Токио и провинциях критиковали власти, и меня в том числе. В результате простой люд стал неожиданно мятежным. В итоге нам пришлось объявить военное положение в столице. Это достойно сожаления. В провинциях это еще продолжается, и наши местные власти делают все, что могут, чтобы подавить это движение. Меня особенно волнует, что же произойдет в тот день, когда мы обменяемся ратификациями. Если это возбуждение охватит миллион наших солдат, как в стране, так и за рубежом, это будет действительно серьезно. В качестве превентивной меры я проконсультировался с военным министром и настоящим прошу Вас принять соответствующие меры, чтобы эта волна возбуждения не подействовала на Маньчжурскую армию».

Между тем правительство послало своим представителям в Англию, в Соединенные Штаты, в Корею и в Китай телеграммы следующего содержания, за подписью министра иностранных дел Кацуры Таро:

1. «Днем 5 сентября состоялась демонстрация против мирного договора в Токио. Вечером демонстранты начали некоторые беспорядки и один или два раза имели столкновения с полицией, но полиция без труда утихомиривала их. Демонстрации могут происходить и в дальнейшем, но повода для беспокойства нет. Я информирую вас об этом заранее, потому что газеты могут преувеличить произошедшее».

2. «7 сентября. Сегодня мы объявили военное положение в Токио и окрестностях не потому, что произошли какие-то значительные инциденты, а только для того, чтобы не дать плохим элементам общества нанести вред хорошим, извлекая для себя выгоду из демонстраций против мирного договора, а газетам не дать ввести народ в заблуждение безответственными высказываниями. Этой ночью тоже была некоторая шумиха, но благодаря нашему жесткому контролю никаких несчастий не произошло».

5 октября мирный договор был единодушно одобрен Тайным советом. Император ратифицировал его 14 октября, а через два дня Кова Мондай Доси Рэнгокай была распущена. В тот же день, 16 октября, правительство впервые опубликовало мирный договор, вместе с императорским указом о восстановлении мира. Написанный Кацурой, императорский указ утверждал, что император доволен всеми условиями мира, и завершался словами: «Мы усиленно предостерегаем наших подданных от выражений необоснованной гордости и приказываем им заняться своими делами и делать все, что в их власти, для того, чтобы усилить империю».

В конце концов 29 ноября правительство отменило военное положение[100]. 7 января 1906 года кабинет Кацуры ушел в отставку после того, как находился у власти четыре года и семь месяцев, и был сформирован новый кабинет Саендзи. Саендзи, Хара и Мацуда оказались в нем единственными членами Сэйюкай — так было выполнено давнишнее обещание Кацуре.

Так окончился мятеж в Хибии.

Такекоси, биограф Саендзи, писал, что после мятежа в Хибии Кацура приблизил Саендзи и попросил его принять пост премьера.

«По идее Кацуры, князь, не любивший никаких беспокойств, не должен был принять эту ответственную должность, а получив отказ, Кацура сказал бы, что раз так, то он неохотно, но остается на своем посту еще какое-то время, а следовательно, князь, вместе с Сэйюкай, должен ему помочь. Но поскольку князь уже решился, то, услышав слова Кацуры, он сказал: «Хорошо, ради блага страны я согласен принять эту ответственную дожность», и Кацура, вопреки своим ожиданиям, оказался вынужден уйти в отставку. В это время Кацура держал Ямагату в кулаке; Ито, бывший как заноза для Кацуры, находился с почетной миссией в Корее, и если бы князь Саендзи отказался, то Кацура мог бы подумать, что весь мир принадлежит ему, но шаг князя разрушил все его замыслы. Действительно, можно сказать, что Кацура споткнулся о собственную мудрость и упал».

Передача власти произошла, несмотря на ворчание Ямагаты. О тайном соглашении не знали не только лидеры Кэнсэйхонто, но даже и некоторые члены кабинета Кацуры.

Лидеры Рэнгокай между тем сочли смену кабинета успехом своих действий против Кацуры.

Хара записал в своем дневнике 24 сентября 1907 года, что, отрицая любые личные стремления к знатности, он жаловался Ито и Иноуэ на неспособность правительства вознаградить как следует Саендзи за его огромный вклад в достижение единства нации во время войны и сотрудничество Сэйюкай с правительством во время мятежа в Хибии.

Мятеж в Хибии часто расценивают как антиамериканский. К примеру, Роберт Бутоу утверждает: «Общественное мнение Японии возложило вину на Теодора Рузвельта, а японское правительство — счастливое, что нашелся козел отпущения, — ничего не делало, чтобы избавить народ от этого заблуждения. По всей Японии прокатились антиамериканские выступления, а в Токио они были столь мощными, что правительству пришлось объявить военное положение». Доклады и воспоминания очевидцев представляют два диаметрально противоположных взгляда. Американский посол Гриском писал в своих мемуарах, опубликованных в 1940 году: «Демонстрации имели особый антиамериканский оттенок. Портреты президента Рузвельта, висевшие во многих японских домах, поворачивали лицом к стене. Я получал много анонимных писем о том, что толпа еще вернется к посольству, чтобы выразить свои чувства по поводу той роли, которую мы сыграли в лишении Японии плодов победы». Ф.М. Хантингтон Уилсон, первый секретарь посольства при Грискоме, выражал сходное мнение в своих воспоминаниях, опубликованных в 1945 году.

Однако Джордж Кеннан, специальный корреспондент «Outlook» на Дальнем Востоке, писал из Токио 17 сентября 1905 года:

«Агрессия была направлена против властей и полиции, а не против иностранцев. Телеграммы из Токио о сожжении христианских церквей и нападении на вечеринку, которую проводил мистер Гарриман, могли произвести в Соединенных Штатах впечатление, что мятежники были этакими японскими «боксерами»[101] или что это было выражение ненависти к американцам за ту роль, которую сыграл президент Рузвельт в принятии нежелательного мира. Однако такое впечатление было бы целиком ошибочным. Это правда, что несколько местных христианских церквей было сожжено, но расследования показывают, что, по крайней мере в некоторых случаях, японские прихожане этих церквей спровоцировали эти действия своей поддержкой правительства и публичным одобрением условий мира. Так что, возможно, четкого движения именно против христианских церквей, как таковых, и не было. Верно и то, что доктор Лайл, возвращаясь с вечеринки Гарримана, был ранен на улице камнем; но это могло случиться с любым, кто стал бы продираться сквозь толпу в повозке рикши. Если бы мятежниками двигал дух ненависти к иностранцам, они бы устраивали враждебные демонстрации перед посольствами или напали бы на императорскую гостиницу. В ней было полно американцев и англичан, и она находилась всего в ста ярдах от эпицентра беспорядков. В конце мятежа я ездил на рикше по разным частям города, но ко мне никто не приставал и никто не нападал на меня. Напротив, люди обращались со мной с ненужной и загадочной учтивостью».

Бельгийский посол Альберт д'Анетан, в тот момент старшина дипломатического корпуса в Токио, телеграфировал на родину 10 сентября 1905 года: «Движение ни разу не принимало характера направленности против иностранцев». В телеграмме от 19 октября д'Анетан утверждал: «Общее недовольство направлено только против [японского] министерского кабинета. Пресса не нападает на президента Соединенных Штатов, и никто не сомневается в возвышенности его воззрений и незаинтересованности его политики». «Japan Chronicle» от 8 сентября 1905 года писала:

«Иностранного жителя Токио, который приехал на поезде в Кобэ вчера утром… чтобы посмотреть, что происходит, приятно удивило бы, что, несмотря на то, что были попытки разрушить резиденцию министра внутренних дел, в находившейся неподалеку императорской гостинице не было разбито ни одного стекла».

Всегда трудно определить основной характер такого бесформенного явления, как бунт. На свидетельства очевидцев очень сильно влияет их система взглядов; поэтому им нельзя придавать одно и то же значение. Официальный представитель Соединенных Штатов, естественно, будет видеть происходящее иначе, чем корреспондент американского журнала. Положение бельгийского посла в данном случае было не тем же самым, что и положение его американского коллеги. Было бы явным преувеличением заявлять, что в мятеже напрочь отсутствовали настроения против иностранцев или против американцев. Из японских полицейских записей от 5 сентября 1905 года мы видим, что толпа у резиденции министра внутренних дел радостно приветствовала картину, где головы Комуры, Такахиры и Рузвельта истекали «кровью», и что в ту же ночь толпа численностью примерно в тысячу человек собиралась вокруг американского посольства, хотя ничего серьезного не произошло. Вдобавок к этому, несколько живших в императорской гостинице американцев подверглись нападению толпы и вынуждены были бежать в американское посольство.

Хотя назвать мятеж в Хибии антиамериканским тоже было бы преувеличением, после Русско-японской войны японо-американские отношения, кажется, вошли в новую, менее дружелюбную фазу. Непосредственные причины этих перемен, скорее всего, заключались в новой роли Японии в мире, особенно на Дальнем Востоке, и последовавшего за этим соперничества мировых держав в Маньчжурии. Сначала напряженность между двумя странами ощущалась на уровне высшего политического руководства, а не на уровне мятежников на улицах Токио. Из газет того времени, следственных документов и других относящихся к делу источников нельзя сделать вывод о том, что члены Рэнгокай, а тем более мятежники собирались протестовать против президента Рузвельта из-за роли, которую он сыграл в мирной конференции.

Недавно стало известно, что сам американский посол Гриском отправил обстоятельный отчет государственному секретарю 15 сентября 1905 года, «объясняя, что агрессия была направлена в первую очередь против полиции, во вторую — против японских правительственных чиновников и лишь по случаю — против иностранцев». Кроме того, военный секретарь Тафт, находившийся во время мятежа в Японии вместе с Алисой Рузвельт, дочерью президента, послал 17 сентября 1905 года телеграмму Рузвельту, где говорилось: «Все попытки создать впечатление, что в массе японского народа питаются чувства против иностранцев или против Америки, беспочвенны».

Дальнейшие свидетельства, опровергающие представление о бунте в Хибии как об антиамериканском, можно найти в недавней публикации «Кокурюкарабу». Там утверждается, что 6 сентября Утида Рехэй был в клубе «Мицуи», расположенном на углу площади Хибия, развлекая своими почти сверхчеловеческими познаниями в дзюдо знаменитого американца Е.Х. Гарримана и его дочь. Если бы бушевавший на улице мятеж был действительно антиамериканским, разве мог бы оябун Кокурюкай заниматься подобным? Мы принимаем за наиболее точное описание природы бунта версию, изложенную в телеграмме Грискома от 15 сентября.

Лидеры Кова Мондай Доси Рэнгокай не планировали мятежа и не участвовали в нем. Их изначальной целью было создание жесткого общественного мнения в Японии с целью ужесточить позицию Японии за столом переговоров. Если бы эта цель была достигнута, они могли бы рассчитывать хотя бы на молчаливые уступки олигархов[102]. Поддержка и поощрение правительства лидерами Рэнгокай сменились на оппозицию только тогда, когда они поняли, что скоро будет заключен мир, далеко не соответствующий их ожиданиям. Даже тогда их целью было обратить общественное мнение против мирного договора путем выступлений и собрания национального съезда, который бы выдвинул резолюцию с требованием подать петицию императору и другим ключевым фигурам правительства. В этом случае антиправительственная деятельность этих политических активистов, поддерживавших доктрину «кокутай» и требовавших жесткой внешней политики для укрепления национальной силы Японии, не перешла бы определенные пределы. Они и не мечтали о том, чтобы возглавить национальное движение, которое могло бы изменить существующую политическую структуру.

Непосредственной причиной бунта стало вмешательство полиции в массовую демонстрацию против мирного договора[103]. Если бы правительство действительно «дало бы вопросу постепенно утихнуть», как писал 2 сентября 1905 года Кацура Ямагате, мятежа, скорее всего, не произошло бы. Мнения современников почти единодушно сходятся в этом. Поэтому особенно жаль, что нам до сих пор еще предстоит найти материалы, из которых стало бы понятно, каким образом правительство пришло к решению вмешаться. После инцидента юристы, профессора и другие лица возглавили движение протеста, требовавшее, чтобы правительство приняло на себя ответственность за ошибки в управлении полицией[104]. Сам премьер-министр Кацура, казалось, был к этому готов и принудил к отставке министра внутренних дел Ёсикаву в очевидной попытке локализовать ответственность правительства за мятеж. Комиссар столичного отделения полиции также ушел в отставку.

Таким образом, бунт был вызван неразумными действиями полиции. Он был из той категории, которую Нейл Дж. Смелсер называет «взрывом ярости». В ситуации системы олигархического правления, созданной конституцией Мэйдзи, и официально пропагандируемого образа императора как отца и всегда благотворного правителя участники демонстрации против договора должны были рассматривать свой призыв к императору как крайнюю правомочную меру. Когда полиция попыталась им помешать, их разочарование внезапно достигло точки взрыва. Будучи уверенными, что дипломатические ошибки правительства уже почти уничтожили все отчаянные усилия страны как на поле боя, так и на трудовом фронте, демонстранты были убеждены, что сами они воплощают собой верность и патриотизм. Почему же полиция должна их останавливать? Следовательно, в «праведном гневе» они ответили на это вмешательство насилием. Понятно, что чиновники столичного управления полиции сильно недооценили степень народного недовольства и не приняли никаких мер предосторожности против возможных последствий полицейского вмешательства. Однако в последовавших беспорядках у толпы не было ни лидеров, ни организации, ни идеологии, ни четких целей. В основном агрессия была направлена непосредственно против вызвавшего ее объекта — полиции. Вдобавок к этому, некоторые увидели в беспорядках возможность уладить личные обиды или помародерствовать. Общественный протест против мирного договора, бывший изначальной целью демонстрации, в ходе событий был практически забыт. Было бы большой ошибкой заявлять, как это делают Иноуэ Кийши и другие «прогрессивные» историки, находящиеся, кажется, под магическим воздействием слов «массы» и «народ» (дзинмин, тайсу, минсу), что мятеж в Хибии был, при глубоком рассмотрении, «борьбой против устоев государственного строя», которую вел «народ», возглавленной ультраправыми националистами, но в итоге вышедшей за рамки целей своего «реакционного руководства».

Бунт в Хибии рассматривается некоторыми как предпосылка организованного движения городских масс и начало «тенденции масс к участию в японской политике» — тенденции, пришедшей к кульминации в виде политических движений эпохи Тайсе[105]. Действительно, политическими деятелями было успешно мобилизовано внушительное число городских жителей, а после Русско-японской войны по стране прокатилось множество городских забастовок и демонстраций. Однако сомнительно, что можно напрямую связать бунт в Хибии с политическим движением «Тайшо». Достаточно будет сказать, что природа бунта, как ее показывает настоящее исследование, дает представление о том, что он был ранним и чересчур преувеличенным случаем движения городских масс[106].

В любом случае, мы должны отметить, что глубинной причиной общественного разочарования, которое из-за вмешательства полиции вылилось в мятеж, была уверенность в том, что правительство совершило в Портсмуте дипломатическую ошибку.

Часть пятая. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 9. ВОЗМОЖНОСТИ ПРОВЕДЕНИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ПРИ ОЛИГАРХИИ И ПРОБЛЕМА СОВРЕМЕННОЙ ЯПОНИИ

Как мы уже говорили, во время Русско-японской войны внешнюю политику Японии контролировала наделенная властью принимать решения олигархия. Эта небольшая группа из четырнадцати человек состояла из императора, пяти гэнро, пяти министров кабинета и трех высших военных руководителей. Группа не была монолитной. Напротив, в ней сосуществовали элементы объединения и разъединения. Единство среди ее членов усиливалось их представлениями о миссии страны, сходстве областей их происхождения, личных биографий и опыта в государственных делах, тем фактом, что их было мало, и тем, что они были защищены конституцией от давления извне. Среди факторов, разделявших их, можно назвать разницу в возрасте и точке зрения между старшими и младшими членами и возможное соперничество между гражданскими и военными, так же как и между двумя видами войск. В группе все слабее, но еще уверенно лидировали гэнро.

Народ не мог никаким образом контролировать эту группу. Назначение и устранение членов группы было исключительно прерогативой императора, и они несли ответственность только перед троном. Парламент не участвовал напрямую в проведении внешней политики и не имел власти надзирать за ним. Однако общественное мнение по поводу внешней политики было каким угодно, только не слабым или уступчивым. Его сильная националистическая окраска отражала ожидания страны и страх перед вторжением Запада, а официальное внедрение государственнической идеологии еще больше усиливало эту основную тенденцию. Общественное мнение во время Русско-японской войны создавали и возглавляли лица, которых мы назвали политическими деятелями. Среди них были журналисты, юристы, университетские профессора, не особенно удачливые партийные политики и члены националистических обществ. Они не искали должностей. Это были по большей части неинформированные, нереалистичные энтузиасты националистических идей. Страдая от недостатка прямых законных средств оказывать давление на принимающих решения лиц, политические деятели создавали громогласное общественное мнение и постоянно требовали, чтобы олигархи заняли жесткую позицию в международной политике.

СЛАБОСТЬ И СИЛА

В своем решении начать войну олигархи руководствовались не громогласным шовинистическим общественным мнением. Они приняли окончательное решение независимо, только когда сами убедились, что с Россией невозможно достичь компромисса на тех условиях, которые они считали минимально необходимыми для обеспечения национальной безопасности Японии. Перед тем как начать боевые действия, олигархи предприняли все возможные меры для обеспечения как можно большей международной поддержки в войне. Зная об ограниченности военного потенциала Японии, олигархи готовились к раннему заключению мира еще до того, как война началась. Ни победы на суше и море, ни бурное общественное мнение в стране не могли сбить их с пути реализма и осторожности. Они никогда не забывали об изначальных целях войны. Хорошо координируя военные и дипломатические действия, олигархи добились возможности установления мира и удачно заключили мирный договор на реалистичных условиях, которые поднимали Японию до уровня новой мировой державы. Короче говоря, японские олигархи, как группа лиц, принимающих решения, проявили в войне с Россией выдающиеся качества — реализм и гибкость в выработке и исполнении политики, способность добиваться хорошей координации между гражданским правительством и военными властями и способность противостоять общественному мнению.

Однако настоящее исследование показывает, что парадоксальным образом слабость олигархического контроля над внешней политикой имеет те же источники, что и сила. Олигархи проявили свою силу, сопротивляясь общественному мнению. Во вступлении мы отметили, что компетентное внешнеполитическое руководство должно возглавлять общественное мнение, а не следовать за ним. Японские олигархи не следовали за общественным мнением. Однако они и не возглавляли его. Они его просто не учитывали. В результате возможность возглавлять общественное мнение досталась политическим деятелям. Под руководством политических деятелей японский народ требовал немедленно начать войну с Россией. Пока отношения Японии с Россией все более ухудшались до состояния нависшей войны, жесткое шовинистическое общественное мнение было выгодно Японии. Решительность японцев могла производить на Россию сильное впечатление. Однако ситуация стала критической, когда олигархи решили искать мира на условиях, неприемлемых для народа. Не имея эффективного способа да и желания общаться с народом хотя бы в той мере, в которой это позволяли обстоятельства, олигархи не предпринимали ничего. Буквально с их позволения политические деятели заставляли массы ждать большего, чем Япония объективно могла получить от войны. Олигархи дали политическим деятелям увлечь массы невежественным представлением о том, что портсмутский договор был «национальным унижением».

Возникшие в результате массовые демонстрации против правительства с обвинениями его в дипломатической ошибке стали глубинной, хотя и не прямой, причиной самого большого мятежа в истории Токио. Возможно, что, если бы полиция не вмешалась в общественную демонстрацию, мятежа бы не было. Однако можно сказать, что действия полиции, как и недооценка правительством народного недовольства мирным договором, просто отражали отношение олигархов к населению. В любом случае, не возглавив общественное мнение, они отстранились от народа и позволили тем самым политическим деятелям вовлечь массы в антиправительственное движение. Кажется, для олигархии чрезвычайно трудно взрастить информированную общественную поддержку своей политики.

Антиправительственные выступления были быстро подавлены. Однако этот эпизод указывает на слабость и потенциальную угрозу, неотъемлемо присутствующую в олигархической системе принятия решений. К счастью для Японии, сразу после войны с Россией не последовало национального кризиса. Если бы такой кризис возник сразу после войны, принудив олигархов искать не менее сильной общественной поддержки, чем в войну, они такую поддержку вряд ли получили бы. Когда правительство лишается народного доверия, это чувствительно даже для олигархического руководства. К сожалению, по всей видимости, мятеж в Хибии ничему не научил олигархов. Они, вероятно, восприняли все произошедшее как дело полиции. Кажется, что власти Японии так и не предпринимали попыток создать информированную общественность, способную к независимым суждениям по вопросам внешней политики. Тем не менее, несмотря на внутренние неурядицы и их печальные последствия, мы все же должны сделать вывод, что во время Русско-японской войны олигархическое руководство Японии проявило высокий уровень компетентности и хорошо послужило своей стране.

Каковы были источники его силы? Будучи защищенными конституцией от прямого вмешательства народа в проведение политики, олигархи могли противостоять общественному давлению. Тот факт, что их было мало, обеспечивал эффективную координацию их действий. Однако сама по себе структура не могла гарантировать то высокое качество руководства, которое они проявили. Настоящее исследование показывает, что гэнро стали оплотом единства и реализма в проведении японской олигархической политики. Несомненно, это пять гэнро, с их престижем, опытом и соответствующими должностями на ключевых военных и гражданских постах, коллективно обеспечили системе те качества, которые показало настоящее исследование.

То, что олигархическая система так сильно зависела от гэнро, указывает на более фундаментальные и, в долгосрочной перспективе, фатальные слабости олигархического контроля над проведением внешней политики. Могла ли система гэнро существовать вечно? Ответ отрицательный. Гэнро были порождениями особых исторических обстоятельств, и только их престиж и уникальный личный опыт, знания о мире и связующие географические характеристики, которые дал этим нескольким избранным именно данный период современной эпохи Японии, сделали их теми самыми гэнро. Никакая законная процедура или императорский указ не может сделать людей такими. Никто из их преемников не смог бы их полностью заменить. В этом фатальная слабость олигархической системы. Это была система, неспособная воспроизвести свой изначально высокий уровень руководства.

ДИЛЕММА ПРОВЕДЕНИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ В СОВРЕМЕННОЙ ЯПОНИИ

Возвращаясь к нашим вольным перестановкам положений Уорда из вступления, мы должны согласиться, что олигархическая форма правительства и идеология сильной Японии хорошо сработала в стране, находящейся на пути быстрой модернизации. Смерть старых лидеров и подъем политических лидеров второго поколения постепенно ослабляли власть гэнро, составлявших ядро олигархии. «Значительная тенденция к либерализации» установилась в правительственной системе. С ослаблением роли гэнро и в конце концов прекращением их деятельности как доминирующей политической силы исчезла также и центральная объединяющая сила, необходимая для многоэлитной системы управления, созданной конституцией Мэйдзи. Политические лидеры второго поколения и их преемники не могли заменить потерянную силу ядра политической системы Японии. Дети более уверенной и сильной Японии, они не имели полученного с трудным опытом реализма и осторожности гэнро. Разрушение власти гэнро было определенно вредным для проведения внешней политики Японии.

Дилемма, перед которой вскоре стала Япония, заключалась в том, что даже после высокого качества руководства жизненная субстанция эффективной олигархической внешней политики исчезла, а олигархическая форма контроля над внешней политикой осталась. Между тем жизнеспособной демократической системы проведения внешней политики и лучше информированного общественного мнения по поводу внешних сношений так и не предвиделось. В общем, единство и качество руководства были уже не те, а перед Японией вставали все более сложные международные ситуации. Ухудшившееся руководство Японии становилось все более и более зависимым от силы общественного мнения, которое продолжали возглавлять успешные политические деятели, все так же настаивавшие на жесткой внешней политике. Голоса, призывавшие к умеренности и осторожности во внешней политике, были слабыми и единичными. Разрыв между позицией правительства и народа по вопросам внешней политики в последние годы заметно уменьшился, поскольку правительственные лидеры, которые все чаще не могли отделить лозунг от программы, начали разделять взгляды политических деятелей. В общем, внешняя политика Японии все больше попадала в руки тех, кто разделял устремления политических деятелей. Коно Хиронака, председатель Кова Мондай Доси Рэнгокай, вошел в кабинет Окумы («кабинет двадцати одного требования») в 1915 году. Огава Хэйкити, ведущий член Рэнгокай, получил известность как министр-ксенофоб в кабинете Танаки Гиити с 1927-го по 1929 год. В качестве премьера Танака, бывший активист Когэцукай, проводил свою «положительную» политику по отношению к Китаю. В 1903 году Хирота Коки, будучи студентом Токийского университета, отправился в «учебную поездку» по Корее и Маньчжурии по просьбе правой руки Комуры, Ямазы Эндзиро из Когэцукай. С 1933-го по 1938 год, будучи министром иностранных дел и премьер-министром, Хирота отвечал за экспансионистскую внешнюю политику Японии. Когда нерешительный Коноэ Фумимаро, сын князя-националиста, возглавлявшего Кокумин Домэйкай и Тайро Досикай, еще раз снова стал премьер-министром Японии в 1940 году, проблема наличия, с одной стороны, ухудшенного центрального правительства, а с другой — шумного, невежественного, шовинистического общественного мнения привела к национальной трагедии. Япония тщетно попыталась вновь обрести силу в принятии решений, которая пропала с исчезновением изначальной власти гэнро. Набор схем координации на высшем уровне — Вспомогательный совет по внешним сношениям, собрания четырех министров и пяти министров, Совещание императорского штаба-кабинета, совещание старших государственных чиновников и Высший военный совет — подтверждает эти тщетные попытки. Ничто из этого не спасло Японию от проблемы устаревшей олигархической системы проведения внешней политики, управляемой разобщенным руководством.

В конечном итоге быстрая модернизация Японии была предана той самой структурой и той идеологией, которые сначала поддерживали процесс политической модернизации. Корни этой проблемы можно было увидеть уже в период расцвета олигархии.

Примечания

1

По замечанию де Токвиля, «международная политика вряд ли требует тех качеств, которые считаются свойственными демократии; напротив, она требует правильного использования почти всех тех качеств, которых демократии не хватает…Лишь с большим трудом демократия может вырабатывать подробности важных решений, четко придерживаться жесткого плана действий и проводить его в жизнь, несмотря на серьезные препятствия. Она не может держать свои действия в тайне или терпеливо ждать их результатов»

2

Справедливости ради по отношению к профессору Уорду следует добавить его утверждение: «Это все лишь очень простые и крайне обобщенные положения. К тому же, будучи основанными только на японском опыте, они также и весьма предполагаемы». Он явно не ожидал, что с его положениями будут обращаться так, как это делаем мы.

3

Статья 10 гласит: «Император определяет организацию различных ветвей администрации и жалованье всех гражданских и военнослужащих и назначает и увольняет их».

4

Ито Миедзи был одним из тех, кто отказался присоединиться к первому кабинету Кацуры.

5

Статья 11: «Император имеет высшую власть над армией и военно-морским флотом». Статья 12: «Император определяет организацию и мирное состояние армии и военно-морского флота».

6

Кодама Гэнтаро часто считается выходцем из Тесю, но его родной клан Токуяма из Тесю был всего лишь ответвлением клана Ямагути.

Британский офицер писал о Кодаме: «Его единственный язык — японский (…). Это самый восточный из всех восточных людей».

7

Во время Русско-японской войны в Высший военный совет входило семь человек. Назначенными 14 января 1904 года были: генерал Куроки Тамемото (60 лет, Сацума), генерал Ноцу Мичицура (63 года, Сацума), генерал Оку Ясутака (58 лет, Кокура), адмирал Иноуэ Есика (59 лет, Сацума). Назначенными 17 марта 1904 года: генерал-лейтенант Ямагути Мотооми (58 лет, Тесю; умер 7 августа 1904 года). Назначенными в январе 1905 года: генерал князь Саданару (46 лет, князь империи), адмирал князь Такэхито (42 года, князь империи).

Совет, очевидно, во время войны не собирался ни разу, поскольку четверо из его членов были в Маньчжурии, один — в Европе, а еще один умер.

8

Император Мэйдзи редко задавал вопросы на собраниях центрального штаба империи, якобы потому, что не хотел беспокоить своих подчиненных вопросами. Ведь ответы на вопросы императора всегда должны быть верными!

9

Статья 56 гласит: «Члены Тайного совета, в соответствии с обеспечением организации Тайного совета, совещаются по поводу важных государственных дел, когда их консультирует император». Несколько важных договоров было заключено без получения формального совета от Тайного совета, выдающимся примером чего был англо-японский союз 1902 года.

10

Тайный совет должен был состоять из президента, вице-президента и 24 советников. Однако их общее число часто было непостоянным.

11

Пост генерального секретаря Тайного совета во время ратификации Портсмутского договора занимал Цузуки Кэйроку, зять гэнро Иноуэ Каору. Генеральный секретарь часто оказывал огромное влияние на действия совета.

12

Так, Маруяма Macao утверждает: «Знаменательно, что первый раз с периода Мэйдзи требования жесткой международной политики исходят от простого народа, то есть от тех, кто терпит притеснения дома.

13

Янсен описывает споры по поводу международной политики во время периода Мэйдзи следующим образом: «О международной политике стало принято судить как о системе из противоположных зарядов, с употреблением таких терминов, как «положительная» и «фундаментальная», в противовес «слабой» и «нерешительной».

14

Мы придерживаемся этой позиции, несмотря на то что Конрой усиленно отстаивает ту точку зрения, что у Японии был план аннексии Кореи.

15

Янсен утверждает, что дебаты вокруг Кореи «были первым крупным поворотным пунктом в политике страны после Реставрации, и их решение было достигнуто ценой резкого сокращения основ политического руководства… Стабильности руководства и целей пошло на пользу сужение базы. После того как олигархическое руководство сократилось количественно, оно стало гораздо более единым и эффективным».

16

К примеру, Скалапино заявляет: «Раннее партийное движение в Японии Мэйдзи было частью — неотделимой — националистических течений, и его лидеры были пылкими националистами, посвятившими себя делу создания Великой Японии».

17

Осуги Сакаэ, руководитель анархического движения в Японии во время периода Тайсе, как и многие японские школьники, был разъярен интервенцией. Он выучил императорское предписание по поводу возврата полуострова Ляодун и повторял его каждое утро.

18

Самой большой трудностью в изучении Гэниося и других националистических обществ является необходимость полагаться на весьма ненадежные материалы, подготовленные или самими обществами, или людьми, разделявшими их взгляды. Эти материалы носят до отвращения (или до смешного, если читатель обладает более широкими взглядами) нарциссический характер. В своих официальных биографиях главные фигуры этих обществ предстают как супермены. Эти биографии можно назвать «Банзай-биографиями» (от клича «Банзай!» — «Ура!»). Жаль, что написание биографий в Японии все еще находится на зачаточном уровне.

19

В 1903 году Учимура Канзо сказал: «Ничего не может быть легче, чем уговорить сегодняшних японцев начать войну, потому что их учили, что слова «верность» и «патриотизм» просто означают, что надо воевать против другой страны.

20

Обсуждая универсализацию культа императора средствами религиозного и образовательного аппарата государства Мэйдзи, Гершель Уэбб пишет: «Современная Япония, таким образом, согласилась с риском того, что карьеры праведных нарушителей закона к некоторым призовут («Реставраторы Тайсе» или «Реставраторы Сева» в XX веке, крайне правое крыло, к примеру) и что такой курс действий будут оспаривать, взывая к императорскому имени. Этот риск был принят ради преимуществ модернизации страны допущением масс к участию в политике».

21

«Токио нити-нити симбун» тоже изменила свою позицию, как только императорское совещание приняло решение в пользу войны 4 февраля 1904 года. Передовица от 6 декабря, озаглавленная «Решение нашей имперской нации», содержала страстную поддержку войны.

22

Есть сообщения о том, что много людей писали письма благодарности Коно.

23

Бельгийский посол в Токио Альберт д'Анетан 22 января 1904 года докладывал своему правительству: «Естественно было бы считать представления о мире преобладающими в мире бизнеса и финансов. Банкирам и финансистам не свойственно питать теплые чувства к войне. Однако в Японии мы наблюдаем именно это удивительное явление».

24

Переговоры были перенесены в Токио. Дэвид Дж. Даллин утверждает, что «политика России накануне Русско-японской войны представляет собой набор неопределенных бесцельных метаний, пример растерянности и нерешительности».

25

Гриском докладывал в Вашингтон 11 января 1904 года: «Мне кажется, можно честно заявить, что до середины декабря «старейшины» не имели намерения позволять Японии занять позицию, которая могла бы привести к конфликту с Россией.

Полная и непредсказуемая метаморфоза произошла в ситуации, когда 30 декабря вдруг стало известно, что «старейшины» встречались и консультировались с императором для того, чтобы определиться… Неожиданное прекращение оппозиции «старейшин» позволило кабинету предпринять эти внезапные военные меры».

26

Офицер российской дипломатической службы, находившийся во время войны в Санкт-Петербурге, вспоминает:

«В Санкт-Петербурге не представляли себе истинной силы Японии и думали, что крошечная Япония никогда не осмелится напасть на могучую Россию. Отчеты наших разведчиков в Японии, как и большинство других отчетов, отражали не реальное положение дел, а то, которое хотелось бы видеть властям, подтверждая представление о том, что японская армия не может тягаться с европейской армией… Военного энтузиазма не было, половина населения вообще не знала, где находится эта Маньчжурия. Единственными, кто радовался случившемуся, были революционеры, которые всегда видели единственный шанс своего успеха в неудачной войне. Конфликт застал нас врасплох, количество наших войск на Дальнем Востоке было слишком мало».

Все источники, как российские, так и иностранные, сходятся в том, что отношение народа в России к дальневосточным предприятиям царя и его соратников колебалось от равнодушного до откровенно враждебного и что Русско-японская война не пользовалась поддержкой общественного мнения. Внимательное прочтение журналов того времени подтверждает это предположение.

Специальный корреспондент Рейтер в Маньчжурии, лорд Брук, докладывал, что «он [солдат] не питает никакой непрязни к японцам и не понимает, за что воюет».

27

Глава штаба 3-й армии, напавшей на Порт-Артур, открыто жаловался на недостаток снабжения. Ямагата сделал ему строгий выговор, потому что боялся того воздействия, которое подобные жалобы могут оказать на дух армии.

28

Танака, как упоминалось в главе 3, указал заниженную пропускную способность Транссибирской магистрали. На самом же деле транспортные возможности России превышали указанные Танакой.

29

Примерно в то же самое время Ямагата сказал журналисту: «Глупо продолжать сражаться с упорствующим врагом».

30

Письмо Кацуры к Ито Хиробуми от 23 марта 1904 года в «Ито (Хиробуми) ке Буншо» (неопубликованный материал в «Кэнсэй Сиресицу», «Кокурицу Коккай Тосокан»).

2 апреля 1905 года гэнро Иноуэ сказал Харе Такаси из Сэйюкай: «Глава штаба Маньчжурской армии тайно вернулся в Токио и сообщил правительству, что дальнейшее продвижение армии невозможно».

31

Требования народа будут рассмотрены в главе 5.

32

Кацура писал: «Эти действия предпринимались на основе наших предыдущих консультаций. Я думаю, что Вы понимаете, что именно по этой причине я не посоветовался с Вами перед тем, как предпринимать эти действия».

33

Президент Рузвельт писал своему близкому другу Генри Кабо Лоджу: «Мне нравится, как они попросили меня пригласить две воюющих стороны вместе по моей собственной инициативе. Это мне напоминает требование о пожертвовании, которые рассылает руководство компании главам офисов, призывая их добровольно пожертвовать десять процентов своих окладов. Это демонстрирует определенную наивность со стороны японцев».

34

Несколько лет спустя Ито объяснял Харе Такаси, почему он не поехал с миссией, тем, что «он выразил императору свое желание ехать в Америку, в случае если его отсутствие не вызовет волнения его величества. Когда император спросил Кацуру, сможет ли тот вести дела без Ито, Кацура показался не слишком уверенным. Поэтому император приказал Ито не уезжать в Америку.

35

7 июня 1905 года Ито сказал Тани Кадзе, что заставить Россию разоружить Владивосток было бы невозможно.

13 июня 1905 года Иноуэ Каору сказал Харе Такаси из Сэйюкай: «Вопрос о мире еще не урегулирован. С финансовой точки зрения, однако, нам может понадобиться еще полмиллиарда иен до следующего марта, а если война продлится весь год, то нам потребуется миллиард иен. Если посмотреть на ситуацию с финансовой точки зрения, то становится ясно, что мир нужно заключать с разумными требованиями».

36

Премьер-министр Кацура проводил вечеринку для японской делегации в своей официальной резиденции. Присутствовали четыре гэнро — Ито, Ямагата, Мацуката и Иноуэ — и все министры кабинета. За столом один из гэнро начал гордо рассказывать о своих дипломатических успехах. Вдруг обычно тихий Комура издевательски заметил: «Сдается мне, что выходцы из крупных кланов не очень хорошо ведут военную дипломатию, потому что у них всегда есть для этого кто-то из другого клана». Быстро соображающий Кацура едва смог разрядить обстановку, тотчас же сменив тему.

37

Некоторые из тех, кто был достаточно информирован, чтобы знать о тайной поездке Кодамы в Токио 28 марта 1905 года, считали, что истинной целью этой поездки было выразить протест армии против движения за мир, начатого некоторыми политиками. Хорошо информированный Тани Кайе посетил Ито 7 июня 1905 года, но он не подозревал о предстоящих посреднических усилиях Рузвельта. Заместитель главы штаба Нагаока, не вполне уверенный в том, кто являлся настоящим инициатором посредничества, расспрашивал Ито о подробностях, приведших к посредничеству. Если верить Нагаоке, Ито просто ответил: «Не важно, чья это была идея!»

38

Ланцелот Лоутон писал: «Целью стараний правительства соблюсти определенные действия в тайне было не столько не дать информации России, сколько утаить правду от народа».

39

Правительственный контроль над иностранными корреспондентами был настолько строгим, что враждебно настраивал их и приводил к обратному эффекту. Обращение с иностранными корреспондентами в Маньчжурской армии однажды вызвало такую бурю негодования по всему миру, что глава генерального штаба Кодама вынужден был подать прошение об отставке, несмотря на критическую военную ситуацию. Впрочем, по приказу императора он остался на своем месте.

Томас Ф. Миллард представляет весомый аргумент в пользу того, что британской и американской прессой тоже поощрялось прояпонское общественное мнение и что новости, доходившие до японцев из этих стран, соответствовали намерениям правительства. Он даже доходит до утверждений о том, что российская «цензура была более либеральна, чем японская».

40

Такахаси Корекье, финансовый работник, ответственный за получение международных займов во время войны, приводит в своих мемуарах подробности об усилиях Японии по получению иностранных займов.

41

В долговых обязательствах первого выпуска, на 100 миллионов иен, от 19 февраля 1904 года, полная сумма взносов составила 452,11 миллиона иен.

42

Потери в Русско-японской войне были следующими:

Офицеры

Рядовой состав

Гражданские лица

Всего

Убиты в бою

1926

58,105

52

60,083

Умерли от болезней

278

21,197

404

21,879

Демобилизованы

71

29,367

—

29,438

Всего

2275

108,669

456

111,400

43

28 июля 1904 года Бэлз записал в дневнике: «В Токио продукты, особенно рыба, подорожали на 20–60 процентов, поскольку рыбаки больше не выходят в море».

44

Огава пишет: «Говорилось, что подрядчики армии и флота не получили от войны с Россией таких выгод, как от войны с Китаем, но «Мицуи Буссан Кайся», «Мицубиси Госи Кайся», «Фудзитагуми», фирма Окуры по производству консервов, и «Таката Секай» (снабжавшая продуктами флот) возглавляли список тех, кто сделал на войне огромные капиталы. Те, кто занимался добычей угля, кораблестроительством и морскими перевозками, тоже получили большие суммы денег».

45

Поскольку Томизу требовал, чтобы Япония распространила свой контроль вплоть до Байкала, японская пресса прозвала его «Байкал Хакасэ» («доктор Байкал»).

Арига Нагао, известный профессор международного законодательства в Императорском университете в Токио, утверждал, что после войны Япония должна, как минимум, получить под мандат часть Маньчжурии.

46

Перед двадцатым заседанием парламента правительство изначально планировало получить финансирование войны посредством императорского указа, основываясь на статье 70 конституции, утверждавшей: «Если императорский парламент не может быть созван ввиду внутренних или внешних обстоятельств, в случае срочной необходимости сохранения безопасности общества, правительство может получить все необходимые финансовые средства путем императорского указа…» Однако этот план был отброшен, поскольку правительство пожелало продемонстрировать единство в военных усилиях путем получения сотрудничества политических партий.

47

По внутренним правилам Сэйюкай от 15 сентября 1900 года, верхний эшелон партийной власти должен был состоять из президента (сосай), неопределенного числа заместителей по общим вопросам (сомуйин), секретаря партии (кандзичо) и неопределенного числа исполнительных секретарей (кандзи). Президент должен был определять число заместителей по общим вопросам и исполнительных секретарей и выбирать персонал на все должности. Также он имел власть назначать специальные комиссии.

48

Хотя позже Хара и стал ведущим партийным политиком, записи его дневника гласят, что вскоре после того, как он вступил в Сэйюкай, он просил Ито Хиробуми порекомендовать его на место в палате пэров.

49

Лидеры Кэнсэйхонто искушали своих противников компромиссом со следующей бессмысленной резолюцией: «Наша партия будет сотрудничать не только с Сэйюкай, но с любым, вне зависимости от его партийной принадлежности, кто разделяет взгляды нашей партии».

50

В трудностях Хара проявил себя как «внеклановый политический честолюбец». Хаттори утверждает: Хара Такаси был более велик, чем любой из его политических противников или союзников.

Горячее стремление Хары к власти ярко раскрывает запись в его дневнике о беседе с Ито Хиробуми 6 июня 1903 года: «Когда Ито начал поучать меня, что не следует слишком стремиться к тому, чтобы заполучить бразды правления, я сказал ему: «У вас сейчас, может быть, и нет к этому особого стремления, потому что вы уже совершили много великих дел. Но такие люди, как я, чувствуют себя иначе. Более того, вы постепенно входите в последний этап своей жизни. Если вы не вырастите себе преемника, однажды она [Сэйюкай] развалится…»

51

Широко распространено мнение, что Хара был близок к Иноуэ, поскольку жена Хары была дочерью жены Иноуэ от предыдущего брака. Однако это входит в противоречие с утверждениями дневника Хары: «От жены Идзуна Канэцунэ из Токио я узнал, что [настоящая] мать моей жены Садако, вышедшая замуж за человека по имени Имамура, инженера в правительственном бюро печати, после разрыва с семьей Накаи умерла от какой-то болезни».

52

Кажется, что Оиси одно время хотел союза Кэнсэйхонто с Сэйюкай, даже если это означало бы заставить Окуму отказаться от поста президента партии.

Во время войны группа Оиси планировала послать Окуму советником в Корею в качестве первого шага к превращению страны в протекторат Японии.

53

Оцука Наоко, которую часто считают героиней антивоенного движения, сочинила полностью шовинистскую «Синкэги но ута» («Песню для марша»).

54

Это направление поощрял растущий энтузиазм бизнесменов по поводу войны, поскольку в середине войны их экономическая деятельность начала улучшать показатели.

55

«Токио нити-нити симбун» была основана в 1872 году. Это была ведущая проправительственная газета, традиционно служившая выразителем мнения клана Тесю. В 1904 году во главе газеты стоял Ито Миедзи, протеже гэнро Ито Хиробуми. Как мы уже видели, эта газета выражала полное неприятие войны, пока та не разразилась, что отражало конечно же отношение Ито Хиробуми, менее всех склонного к войне. Во время войны Като Такааки часто встречался с Ито Миедзи для политических обсуждений. Вскоре их объединила враждебность к Кацуре. Като, обнаружив, что «Токио нити-нити симбун» стоит двадцати — тридцати политических последователей, купил ее у Ито Миедзи 11 октября 1904 года за 100 000 иен, заплатив за нее деньгами Мицубиси, семьи его жены. После этого Като использовал газету для продвижения своего политического курса. Его позиция по отношению к правительству постепенно изменилась от поддержки и поощрения до оппозиции по мере того, как он понимал, что дни кабинета Кацуры сочтены.

56

Отставка Томизу позже привела к ожесточенной полемике между правительством и университетскими профессорами, которые расценили эту отставку как вмешательство в академическую свободу. Последние в конце концов победили, заставив министра образования уйти в отставку.

57

Большинство населения было явно разочаровано назначением Комуры на пост полномочного представителя.

Когда Коно Хиронака пришел к Ито с просьбой отправиться с миссией, Ито сказал: «Никто в правительстве не обладает таким глубоким чутьем этой проблемы, как вы. Они решили послать Комуру, потому что они считают меня слабым дипломатом». Некоторые считали, что первые переговоры о мире закончатся провалом, поэтому правительство оставило Ито дома, чтобы использовать его во втором раунде переговоров.

Оцу Дзунитиро, однократный член парламента и автор десятитомного труда по истории японской конституционной политики, заявляет даже: «Если бы поехал Ито, люди более терпимо отнеслись бы даже к неудовлетворительным для них результатам переговоров. Но к Комуре это не относилось».

Президент Рузвельт, по сообщениям, выразил свое удовлетворение назначением Комуры японским полномочным представителем, сожалея в то же время о том, что не приехал Ито.

58

Общество было один раз распущено, но с началом переговоров возобновило свою деятельность.

59

Цель войны была определена в императорском объявлении войны как обеспечение безопасности японских интересов путем сохранения целостности Кореи и вытеснения России из Маньчжурии.

60

Некоторые считали достаточной контрибуцию в миллиард или полтора миллиарда иен, хотя большинство требовало вдобавок коммерческих договоров. Некоторые требовали пять миллиардов иен, считая, что большая контрибуция замедлит восстановление России и ослабит угрозу от российской военно-морской базы во Владивостоке.

61

Некоторые требовали территорий к востоку от Байкала и в провинции Хейлунцзян.

62

28 января 1905 года Бэлз записал в своем дневнике: «Юридическое общество Японии назначило подкомиссию для составления доклада о маньчжурском вопросе с точки зрения международного права. На генеральном собрании общества подкомиссия предложит следующий шаг: «В интересах всеобщего мира и для пущей сохранности Китая, Китайской империи следует безоговорочно передать права на Маньчжурию Японии».

63

Обратите внимание, что Комуру сопровождали четверо членов группы провоенно настроенных правительственных чиновников, Когэцукай: Ямаза Эндзиро, Хонда Куматаро, Тачибана Коичиро и не отмеченный в газетной статье Очиай Кэнтаро.

64

Сидэнара Кидзуро, бывший тогда главой отдела телеграмм в министерстве иностранных дел, докладывал, что во время своего отъезда Комура прошептал ему с улыбкой: «Когда я вернусь, эти люди превратятся в бунтующую толпу и встретят меня комьями грязи или стрельбой. Так что лучше сейчас насладиться их криками «банзай!».

65

Лоутон, однако, выражал противоположное мнение: «К концу кампании солдаты в Маньчжурии безошибочно выражали все признаки тоски по дому; и по их многочисленным письмам домой было видно их глубокое желание скорейшего восстановления мира.

66

10 сентября [1905 года] загорелся «Микаса», бывший флагманским кораблем Японии в битве в Японском море. Многие считали, что «Микаса» обрекли на гибель, потому что боялись протеста матросов против предполагаемого предательства в Портсмуте.

67

«Осака асахи симбун» писала, что полиция некоторых префектур собирала представителей местных новостных агентств с требованием постараться привлечь подписчиков на «Кокумин симбун», объясняя это тем, что другие газеты своими противоречивыми сообщениями имели склонность вводить людей в заблуждение, в то время как новости, публикуемые в «Кокумин», всегда точны.

68

Комура сказал Ямахе: «Договор должен быть ратифицирован, даже если для этого потребуется объявить военное положение».

69

Скалапино определяет соси как людей, чьей главной задачей было служить телохранителями своим нанимателям и «бойцами» против оппозиции.

70

Непонятно, кого имел в виду Кацура. Маэда Рэнзан, биограф Хары, считает, что он имел в виду «Ямамото Гоннхиоэ из клана Сацума».

71

23 августа Оиси пригласил Хару с собой к Кацуре на обсуждение мирных переговоров. Хара отказался.

72

Такэкоси Ёсабуро, протеже Саендзи, писал в своей книге «Князь Саендзи»: «Некоторые из членов управления Сэйюкай жаловались, что публикация такого непопулярного обращения может подтолкнуть людей к тому, чтобы уничтожить Сэйюкай. Это разъярило князя. Он сказал: «Даже если одна или две такие партии, как Сэйюкай, будут уничтожены и если это произойдет ради страны, то об этом не стоит и говорить. Обращение должно быть срочно опубликовано, чтобы просветить и умиротворить умы людей». Эта смелость духа живо отражает характер князя Саендзи».

Авторство речи Саендзи приписывают Харе.

73

Во время войны Комути, как «неофициальный посол» Японии, активно участвовал в распространении японского влияния на Корею.

74

Рэнгокай приняла решение использовать «Нироку симпо» в качестве своего органа. Многие члены Рэнгокай были связаны с газетами, но эта принадлежала Акияме Тэйцуке, члену парламента, противнику Кацуры, о котором говорили, что он сотрудничал с Коно Хиронакой в его увековечивании на девятнадцатой сессии парламента.

75

На следственном допросе Коно утверждал: «Нам внушала трепет мысль о том, что своим мемориалом мы можем потревожить его величество. Но мы решили, что в сложившихся обстоятельствах у нас нет другого способа достичь своей цели».

По дороге домой из министерства внутренних дел Коно, которому «надо было что-то сообщить», зашел в резиденцию министра финансов Сонэ, но тот был занят с американским деловым магнатом Е.Х. Гаррименом, и Коно не смог с ним увидеться.

76

Такада Санроку был младшим членом Рэнгокай, членом Кокурюкай и офицером армии в отставке.

77

Цукуда, член Нитто Курабу и старый китайский деятель, не был членом Рэнгокай. Он только что был выпущен под залог из тюрьмы, где сидел за шантаж и был тесно связан со своими адвокатами, Огавой Хэйкичи и Сакураем Куматаро.

78

4 сентября Цукуда телеграммой попросил Ёсизаву нанять несколько поденных рабочих. Ёсизава пошел в ночлежку и предложил оплату две иены за день. Поскольку он требовал, чтобы они были одеты в оби и хакама вместо курток, а взять в аренду оби и хакама стоило одну иену за день, то желающих принять предложение Ёсизавы оказывалось немного.

Ёсизава стал важной фигурой на суде против лидеров Рэнгокай, когда, будучи подкуплен стороной обвинения, начал свидетельствовать против обвиняемых.

Неизвестно, кто давал деньги национальному собранию. По слухам, это был Ватанабэ Кунитакэ, но прямых свидетельств тому нет.

79

В соответствии с полицейским законом о поддержании порядка (чиан кэйсацухо) власти запретили распространение приглашений. Однако приказ об этом вышел только тогда, когда приглашения были уже практически все распространены.

80

Наиболее важным источником материалов по восстанию в Хибин являются воспоминания Мацуи Сигэру. Большая часть воспоминаний (тогда Мацуи был главой первого отдела столичной полиции) написана сразу же после событий. В этом смысле они очень ценны. Однако в них происходящее описывается исключительно с полицейской точки зрения, и автор их очень страстно оправдывает все действия полиции во время бунта. Также важным источником является отчет Мацумото, написанный в 1938 году как один из «серии изучения мыслей» министерства юстиции. Его автор, Мацумото Такэхиро, был тогда обвинителем в суде города Осака.

81

Утром 5 сентября Томизу пришел в штаб Рэнгокай для участия в национальном съезде. Однако ввиду плохого самочувствия он ушел, так и не приняв участия в работе съезда.

82

К сожалению, материалов о правительственном обсуждении, закончившемся этим важным решением, нет. Первое приложение к восьмой статье «Тиан Кэйсацухо» устанавливает, что для поддержания спокойствия и порядка полиция имеет право при необходимости ограничивать, запрещать или разгонять собрания, массовые демонстрации и толпы; в случае необходимости можно разгонять и собрания, проходящие в помещениях.

Как уже было сказано, Такада исчез сразу же после подачи заявки в городское управление, а остальные члены Рэнгокай отказались подчиниться полицейскому запрету на том основании, что они не просили позволения использовать парк.

Говорят, что министр внутренних дел Ёсикава предложил главе столичной полиции объявить военное положение, но тот отмел эту идею как не являющуюся необходимой.

83

В 1905 году общее количество полицейских в Токио и пригородах составляло 3397 человек.

Население Токио в это время составляло 1 969 833 человека. Площадь парка Хибия — 219 344 квадратных ярда.

84

Коно позже вспоминал, что он «с неохотой дал согласие на этот беспокойный для него вопрос».

85

Сакурадамон — это место, где за 45 лет до этого был убит Тайро Ии Наосукэ.

86

Лидеры Рэнгокай не пришли к соглашению по поводу движения к дворцу. На следственных допросах и в суде Коно Хиронака утверждал, что действовал тогда в соответствии с планом. Однако Огава Хэйкити утверждал, что никакого плана не существовало. Огава не пошел во дворец.

87

Очевидец событий, Ёсикава Морикуни, один из ведущих социалистов эпохи Мэйдзи, писал: «Я слышал, как старик, похожий на поденного рабочего, говорил мятежникам: «Полиция Отяномизу вечно достает меня по поводу регистрации семьи. Сожгите, пожалуйста, полицейский участок».

88

Работник страховой компании на следственном допросе свидетельствовал, что президентом компании был Коно и что Коно был там в день мятежа около 14.00.

89

Император сочинил по этому поводу стихотворение:

Направления могут быть различны,

Их преданность государству же,

Я верю в это, — одна.

90

За исключением Утимуры Канзо, христианские церкви принимали участие в военных усилиях страны. Однако церкви стояли за раннее прекращение войны.

Против мятежников выдвигались обвинения в том, что они собирались намеренно вызвать у правительства дипломатические проблемы, нападая на христианские церкви, но это крайне сомнительно. В ответ на эти нападения последовал немедленный протест от американского посла Грискома.

В 1905 году в Токио было 119 христианских церквей и 144 японских и 104 иностранных христианских миссионера, то есть всего 248 христианских миссионеров. В 1906 году в Токио было уже 17 178 христиан.

91

Военное положение было объявлено в соответствии со статьей 14 конституции Мэйдзи: «Император объявляет чрезвычайные положения. Условия действия чрезвычайного положения должен определять закон». Идея ввести военное положение принадлежала, кажется, военно-морскому министру Ямамото Гоннохиоэ.

Поскольку правительство не торопилось объявлять военное положение, быстро распространился слух, что армия недовольна миром и отказалась сотрудничать с правительством.

92

Многие полицейские происходили из самураев и были ветеранами восстания Сацума. В целом к народу они относились с презрением.

93

Следует отметить, что социалисты в это время выступали в поддержку мирного договора. Изначально придерживаясь антивоенных взглядов, они приветствовали заключение мира. Обвинитель Мацумото заявлял: «Наблюдение о том, что мятеж планировали социалисты или анархисты, полностью беспочвенно». Незу Масаси, сам «прогрессивный» писатель, критикует тех, кто рассматривает мятеж Хибии как предтечу революции.

94

Ханаи был главным адвокатом из 139, занимавшихся этим делом.

Обвинение подкупило Ёсизаву, чтобы тот свидетельствовал против лидеров Рэнгокай. На последних стадиях суда Ёсикава публично отказался от своих утверждений и свидетельствовал в суде, что его подкупила сторона обвинения. Естественно, это поставило под сомнение честность всего обвинения.

95

Позже некоторые из лидеров Рэнгокай стали министрами кабинета. Коно Хиронака стал министром сельского хозяйства и торговли в кабинете Окумы в 1915 году и министром юстиции в кабинете Като Такааки в 1925 году; Огава, будучи министром транспорта в кабинете Танаки Гиити, выразил свой крайний национализм в том, что приказал переименовать романизированные названия железнодорожных станций по всей Японии.

96

Хантингтон Уилсон, первый секретарь американского посольства в Токио, критиковал деятельность профессоров по выпуску напоминаний со словами: «Такое часто происходит, когда во внешнюю политику лезут слишком много профессоров».

97

Хара Такаси на этом митинге отсутствовал.

98

Оиси и Инукай ожидали, что Саендзи даст им войти в свой кабинет.

Услышав о мятеже в Токио, президент Рузвельт сказал, что он не понимает, почему японское правительство позволило людям ожидать огромной контрибуции, и добавил, что правящий класс в Японии превосходный, но вот народ, по крайней мере тот, что в Токио, так же глуп, как и русский.

99

Като Такааки продолжал нападки на Кацуру, не веря косвенной информации Хары о скором падении кабинета Кацуры. Он был назначен министром иностранных дел в кабинете Саендзи, оказавшемся достойным преемником кабинета Кацуры, который Като так яростно осуждал.

100

24 ноября Кацура писал Ямагате: «Парламент никогда не примет указ императора об объявлении военного положения и контроле над прессой. Следовательно, я считаю разумным внезапную отмену этих указов до открытия следующей сессии парламента».

101

По аналогии с боксерским восстанием в Китае. (Примеч. пер.)

102

Утида Рехей, по некоторым сведениям, обсуждал с Кацурой и Ито Хиробуми свой план поездки с выступлениями и получил от Ито персональное одобрение и немного денег перед тем, как уехать в июне 1905-го на северо-восток. Говорят, что в конце августа, вернувшись в Токио, ему «пришлось выступать против правительственной позиции по поводу мирного договора».

103

Д'Анетан отметил в своей телеграмме от 10 сентября 1905 года: «Если бы руководство полиции не отдало своей собственной властью произвольного приказа о запрете митинга, беспорядков бы не произошло. Неудача же полиции, у которой не оказалось достаточно сил, чтобы выполнять собственные приказы, имела серьезные последствия — вследствие ее стали возможны все те печальные события, которые затем произошли. Возмущение толпы, которое до этого питалось, может быть, непродуманным, но благородным патриотическим чувством, изменило свой характер и обратилось против полиции и министерства внутренних дел».

104

Министр внутренних дел, жалуясь на то, что его сделали козлом отпущения, заявлял, что ответственность за произошедшее лежит не на нем одном, а на всем кабинете. Гэнро Ито был против методов Кацуры, поскольку боялся, что они повредят престижу правительства.

Один японский историк даже утверждает, что Кацура использовал политических деятелей в провокационных целях, чтобы массовые беспорядки дали правительству повод начать борьбу с растущим народным сопротивлением.

105

В выпуске «Тюо корон» за апрель 1914 года Ёсино Сакуз, лидер демократического движения «Тайсе», писал: «Я считаю, что народные массы начали играть важную роль в [японской] политике с сентября 1905 года». Затем он делает вывод, что политическое значение мятежа в Хибии и движения «Тайсе» как массовых движений одинаково.

106

Хасэгава Ньезэкан, еще один представитель демократического движения «Тайсе», оценивает мятеж в Хибии следующим образом: «Мятеж в Хибии был лишь мелким шагом политиков, находившихся в то время в оппозиции к кабинету. Это… не было ни общественное, ни политическое движение. Это была демонстрация антиобщественного характера политиков нашей страны…Общественное значение мятежа было мало».

Content

Окамото Сюмпэй Японская олигархия в Русско-японской войне

Предисловие

Введение

Часть первая. СТРУКТУРА И ВЗАИМООТНОШЕНИЯ

Глава 1. ОЛИГАРХИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ПРОВЕДЕНИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ЯПОНИИ

ПРЕРОГАТИВЫ ИМПЕРАТОРА

ГЭНРО

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ МИНИСТРЫ

КАБИНЕТ МИНИСТРОВ И ПАРЛАМЕНТ

ПЕРВЫЙ КАБИНЕТ КАЦУРЫ

АРМИЯ

ТАЙНЫЙ СОВЕТ

ИМПЕРАТОРСКОЕ СОВЕЩАНИЕ И ОЛИГАРХИ

Глава 2. РАСКОЛ ВО ВЗГЛЯДАХ НА МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Часть вторая. РЕШЕНИЕ ОБ ОБЪЯВЛЕНИИ ВОЙНЫ

Глава 3. ОЛИГАРХИ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ НАКАНУНЕ ВОЙНЫ С РОССИЕЙ

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ И МАНЬЧЖУРСКИЙ ВОПРОС

ОЛИГАРХИ НАЧИНАЮТ ПЕРЕГОВОРЫ С РОССИЕЙ

НАВСТРЕЧУ ОБЪЕДИНЕННОМУ ПРИЗЫВУ К ВОЙНЕ

Часть третья. РЕШЕНИЕ О ЗАКЛЮЧЕНИИ МИРА

Глава 4. ОЛИГАРХИ — ОТ ВОЙНЫ К МИРУ

ВЛАСТИ ПРЕДЕРЖАЩИЕ И ВОЙНА

ОФИЦИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ МИРА

ВЫБОР ПОЛНОМОЧНЫХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ

Глава 5. НАРОД И ВОЙНА

ВНУТРЕННИЙ ФРОНТ

ЛИДЕРЫ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ

ПАРЛАМЕНТ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

ДЕЯТЕЛИ АНТИВОЕННОГО ДВИЖЕНИЯ

ОТВЕТ НА ЛЮБЕЗНОСТЬ РУЗВЕЛЬТА

ТРЕБОВАНИЯ НАРОДА

ОТЪЕЗД КОМУРЫ

Глава 6. ПОРТСМУТСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

НИ ПОБЕДИТЕЛЬ НИ ПОБЕЖДЕННЫЙ

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ В ЯПОНИИ И КОНФЕРЕНЦИЯ

Часть четвертая. РЕАКЦИЯ В СТРАНЕ

Глава 7. ДВИЖЕНИЕ ПРОТИВ МИРНОГО ДОГОВОРА

АГИТАЦИЯ В ПРЕССЕ

НАРОДНОЕ НЕГОДОВАНИЕ

ОРГАНИЗОВАННАЯ ОППОЗИЦИЯ МИРНОМУ ДОГОВОРУ

ЭЛЕГИЯ

ОТВЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВА

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ И МИР

Глава 8. ИНЦИДЕНТ В ХИБИИ

КОВА МОНДАЙ ДОСИ РЭНГОКАЙ

МЯТЕЖ В ХИБИИ

Часть пятая. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 9. ВОЗМОЖНОСТИ ПРОВЕДЕНИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ПРИ ОЛИГАРХИИ И ПРОБЛЕМА СОВРЕМЕННОЙ ЯПОНИИ

СЛАБОСТЬ И СИЛА

ДИЛЕММА ПРОВЕДЕНИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ В СОВРЕМЕННОЙ ЯПОНИИ

Примечания