Джеймс Паттерсон

Проект «Омега»

Пролог

Отставить ошибки

Компания Итаксикон, Американское Головное отделение, Флорида, США

— Мы тщательно выработали основу нашего нового мира, — провозглашает Директор с громадного телевизионного экрана в конференц-зале. — Части нашей конструкции разбросаны по всей планете. Настало время соединить их в единое целое. Как единое целое мы свершим правое дело ре-эволюции!

Мобильный телефон завибрировал в кармане ее белого лабораторного халата. Нахмурившись, Директор сделала паузу и проверила поступившее сообщение. Ситуация в третьем блоке стала критической.

— Пора, — она решительно посмотрела на коллег где-то за пределами видимости телекамер. — Закрыть третье здание. Загерметизировать окна, входы и выходы! Внутрь пустить газ!

Роланд тер Борчт заулыбался на другом конце длинного стола заседаний. Но поскольку Директор снова повернулась к камере, Джеб Батчелдер его проигнорировал.

— Все готово к исполнению задуманных планов. Начало операции «Одна Вторая» завтра в семь ноль-ноль. Как вам прекрасно известно, Джеб, единственная прореха, единственное слабое звено, позорная брешь, досадный прокол в наших планах — это ваши неуправляемые, никчемные, злостные, летающие недоделки.

Тер Борчт мрачно покачал головой и поднял глаза на Джеба.

— Вы убеждали нас дождаться, когда вступит в действие запрограммированный лимит жизнеспособности детей-птиц, — продолжает Директор звенящим от напряжения голосом. — Больше мы вам такой роскоши позволить не можем, как бы ни был близок срок их естественной ликвидации. Приказываю вам, доктор Батчелдер, немедленно приступить к истреблению этого вредоносного элемента.

Джеб кивнул:

— Понятно. Будет исполнено!

Его короткое заверение не прозвучало для Директора достаточно убедительно.

— К семи утра завтрашнего дня представите мне доказательства ликвидации ваших бракованных мутантов. В противном случае вы сами будете подлежать ликвидации. Надеюсь, на этих условиях мы легко придем к взаимопониманию.

— Слушаюсь. — Джеб нервно откашлялся. — Все необходимые механизмы уже наготове, Госпожа Директор. И будут немедленно запущены по моему сигналу.

— Вот и подавайте немедленно свой сигнал, — рыкнула на него Директор. — К вашему прибытию в Германию со всеми этими глупостями должно быть покончено. Впереди судьбоносный день… Рассвет новой эры человечества… Мы не имеем права попусту тратить время и энергию. У нас еще невпроворот дел для осуществления сокращения наполовину населения планеты.

Часть первая

В поисках пирожков с яблоками

1

Я растираю лоб:

— Оставь клаксон в покое!

— Извини. Понимаешь, ужасно соблазнительно погудеть. Как на уличном карнавале! — Надж отпускает руль и усаживается на место.

Сдерживая раздражение, выглядываю из окна вэна.

Кажется, только вчера мы совершили невозможное — вырвались из ИТАКСа, этого зловещего, чудовищного осиного гнезда во Флориде.

На самом же деле с тех пор прошло уже четыре дня. Четыре дня, как Газ и Игги, взорвав компьютерную лабораторию и пробив огромную дыру в стене здания Головного отделения международной корпорации ИТАКС, спасли нас от неминуемого заключения в этой дьявольской тюряге.

И теперь мы опять пустились в бега. Драпать, дорогой читатель, — наше призвание.

Однако на сей раз мы поменяли способ передвижения. Полеты на время отставлены — мы пересели на колеса. Приняв это мудрое решение, мы позаимствовали восьмиместный пассажирский вэн, горячо любимую всей Америкой модель счастливых 80-х годов: ковер, темные стекла и прочие роскошества. Правда, неоновую обводку на номере мы сразу отключили — нечего привлекать к себе лишнее внимание.

Наконец, в кои веки раз, места хватает всей нашей шестерке: мне — я Макс; Клыку — он за рулем; Игги, который безуспешно убеждает меня дать ему порулить, но я не разрешаю, потому что он слепой; Надж, надо и не надо клаксонящей со своего переднего сиденья рядом с Клыком; Газману, он же Газзи; и последней — моей маленькой любимице Ангелу.

А про Тотала, говорящую собаку Ангела, и не говорю. Тотал — это длинная история. Может, потом как-нибудь ее расскажу.

Газзи распевает песню Странного Ала. На что хочешь спорю, его никто не отличит от настоящего Ала Янковича.[1] У него, я имею в виду нашего Газа, поразительная способность всех передразнивать. Он чьим угодно голосом запеть и заговорить может. И при этом отличается особым интересом ко всевозможным функциям нашего бренного тела, что, по слухам, свойственно и вышеупомянутой знаменитости.

— Ты перестанешь когда-нибудь про запоры горланить! Сколько можно! — взмолилась Надж, когда Газзи перешел ко второму куплету.

— А мы скоро остановку сделаем? — спрашивает Тотал. — У меня мочевой пузырь не резиновый!

Поблескивая бусинами глаз, он поводит черным носом в мою сторону. Я командир, и это в моей власти решения об остановках и привалах. Как и о многом, многом другом.

Я глянула на карту на экране лэптопа у меня на коленях — где еще быть лэптопу, как не на коленях[2] — и открыла окно, чтобы по звездам ночного неба определить, где мы.

— Могли бы взять машину и с навигатором, — Тотал, как всегда, вылезает со своими полезными советами.

— Или могли бы завести собаку, у которой язык покороче. А лучше — вообще не говорящую. — Я бросаю на Ангела многозначительный взгляд, и она в ответ только улыбается мне… ангельски.

Тотал обиженно пыхтит, забирается к ней на колени, и они утешаются взаимными поцелуями.

Всего час назад мы пересекли границу Луизианы. Согласно нашему блестяще задуманному плану, мы неуклонно движемся на запад, подальше от высокохудожественного представления, учиненного нами на юге Флориды. Наша главная задача остается по-прежнему скромной: защитить мир от ИТАКСа, Школы, Института и всех тех, кто за нами охотится. Не дать уничтожить мир тем, кто стремится уничтожить нас.

То ли на выбоине, то ли на ухабе, но нас в очередной раз хорошенько тряхануло, и я в очередной раз не удерживаю сердитого брюзжания:

— Они ремонтируют когда-нибудь свои дороги? Или в Луизиане не существует понятия поддержания дорог в пристойном состоянии?

Не знаю, сколько я еще могу выдержать тряски в этой мыльнице. Дорога от Эверглейда до Луизианы заняла целую вечность — не то что на крыльях. Вот если бы можно было лететь, мы бы в два счета здесь оказались…

Но, с другой стороны, даже роскошный любимец 80-х не так привлекает к себе внимание, как шестеро летающих детей с говорящей собакой.

Такие вот дела…

2

Не думай, дорогой читатель, я не шучу ни про летающих детей, ни про говорящих собак. Если ты наш старый и верный друг и уже давно носишься по Америке вместе со мной, умопомрачительной Макс, и с моей неутомимой, неунывающей, неустрашимой стаей-семьей, то спокойно перелистни пару страниц. А я пока введу в курс дела наших новых сторонников. Новеньких прошу войти в положение: мы уже дошли до третьей книги, поэтому времени подробно пересказывать предыдущие две у меня нет. Изложу только краткое содержание.

Итак.

Кучка психованных генетиков производит всякие эксперименты с рекомбинантными формами жизни, скрещивая ДНК людей и разных животных. Большинство их опытов заканчиваются или чудовищным провалом, либо тем либо иным чудовищем. Но пара мутантных типов оказались жизнеспособны. Во-первых, это мы, птице-люди. В основе мы люди, но с прививкой птичьей ДНК. Нас шестеро, и мы вместе уже много лет. Клыка, Игги и меня считай старейшинами — нам по четырнадцать лет отроду. Болтушке Надж — одиннадцать, Газману — восемь, а Ангелу — шесть.

Другой успех их экспериментов — под успехом я подразумеваю способность вполне пристойно функционировать дольше, чем пару дней, — это хомо-лупины, или гибрид человека с волком. Их называют ирейзеры и их средняя продолжительность жизни шесть лет. Это тип сильный, кровожадный, но плохо контролирующий свои импульсы. Ученые белохалатники выводят ирейзеров как специальную силу, натренированную на убийства, погони и уничтожение.

Наша шестерка сбежала от белохалатников, и теперь мы пытаемся сорвать их планы уничтожить и нас, и большую часть человечества. Что приводит их в полное бешенство. Чего только они ни предпринимают, чтобы нас изловить.

Вот такая, в общих чертах, чертовщина. Оцени каламбур, дорогой читатель.

Если твое воображение не заработало до сих пор на полную катушку, добавлю тебе еще одну маленькую подробность. Клык начал блог (http: maximumride.blogspot.com). Не думай, там никакого нарциссизма: он не хвастает своими геройствами и не обмусоливает свои драмы. Клык на такое не способен.

Драпая из ИТАКСа, мы «позаимствовали» лэптоп. И, представь себе, у него еще и постоянный выход в Интернет через Wi-Fi. Так что мы все время на связи. Но ты не беспокойся. У ИТАКСа куча секретов, секреты свои он охраняет, как Цербер, и техники у них всякой наворочено — до дуры. Так что в лэптопе у нас все коды и пароли постоянно меняются. И нас поэтому ни за что не отследить. Зато у нас любая информация — на блюдечке с голубой каемочкой. Не говоря о том, где, когда и какие фильмы показывают, и где и в какие рестораны ходить стоит. Как ни открою эти страницы — покатываюсь от хохота. Они для нас, конечно, самые нужные.

Но, так или иначе, все, что нам удалось раскопать о нашем прошлом, о Школе, об Институте, об ИТАКСе и т. д., Клык выкладывает в Интернет. Кто знает, может, кто-нибудь с нами свяжется и поможет нам разрешить загадку нашего существования.

А пока мы за секунду находим ближайший Данкин Донатс.

3

Наконец мне совершенно осточертела возня с чтением карты и трясучка по ухабам и колдобинам, и я уговорила стаю забыть про колеса и вернуться к нормальному способу передвижения — по воздуху.

Назад к природе!

К полуночи мы покинули воздушное пространство Луизианы, перелетели в Техас и приближаемся к громадному мутному пятну света. Это Даллас. Нацелившись на самое темное пространство, сбрасываем высоту и медленными, плавными кругами опускаемся ниже и ниже.

Приземляемся в парке. Отыскать здесь подходящее гостеприимное дерево совсем не трудно. Не проходит и минуты, как мы уже устроились на ночлег в его раскидистых ветвях. Ты не ослышался, дорогой читатель. Я, действительно, сказала «в ветвях», а не «под ветвями». Во-первых, «под ветвями» не звучит, лучше бы сказать «под деревом». А во-вторых, какая-нибудь ветка, повыше и потолще, — лучшее для нас пристанище. Поэтому прошу тебя присоединиться к моему воззванию к государственным органам финансирования: Увеличьте бюджет на национальные парки! Они — важный природный ресурс, по крайней мере, для предоставления крова летающим детям-мутантам.

Ладно, хватит митинговать. Настало время строить пирамиду из кулаков: все шесть, один на другой — наш прощальный ритуал перед сном. Младшие тут же вырубились от усталости, а я распласталась на толстенной ветке, болтая ногами и мечтая о горячем душе.

Клык подсаживается ко мне поближе и интересуется:

— Появился у тебя теперь какой-нибудь план?

— Понимаешь, в сотый раз складываю два и два и получаю тридцать семь. Смотри. Наши слагаемые — это Школа, плюс Институт, плюс ИТАКС. Прибавь еще нас и ирейзеров. Потом Джеба и Анну. И в конце еще эксперименты, которые мы в Нью-Йорке видели. Но все это только составляющие. А где общая картина — не пойму. И что я должна делать, чтобы мир спасти? Понятия не имею…

В собственном бессилии могу признаться только Клыку. Младшим я бы ни за что ничего подобного не сказала. Потому что детям нужен уверенный лидер. Им нужно знать, что кто-то за все в ответе. Жаль, что я уже из детского возраста вышла…

— Седьмое чувство подсказывает мне, что начинать распутывать этот клубок надо в Школе. — Голос у меня уверенный, но при одной мысли о Школе сердце сжимается, а в глазах темнеет. Но это просто нервишки пошаливают и инстинкты давние играют. А я sapience, и инстинкты отодвигаю в сторону.

— Помнишь, Ангел рассказывала, что подслушала, как белохалатники думают про надвигающуюся ужасную катастрофу. И что тогда почти все люди или погибнут, или вымрут.

И опять ты, дорогой читатель, не ослышался: Ангел слышит, что люди думают. И не только слышит. Как тебе понравится, если я скажу, что она еще и внушать свои мысли может? Согласись, нет среди нас заурядных, обычных, нормальных.

Клык между тем кивает:

— Мы вроде выживем, потому что у нас крылья есть. Улетим от всех катаклизмов подальше.

Я замолчала и думаю так напряженно, что даже голова разболелась.

— У меня к тебе два вопроса, — продолжает Клык. — Во-первых, куда подевался твой Голос? А во-вторых, куда запропастились ирейзеры?

— В самую точку ты, Клык, попал. Я и сама об этом все время думаю.

Нетрудно предугадать, что, если кто предыдущих двух книжек не читал, тут-то он как раз и спросит, что же это за голос такой? Объясняю: у меня в голове сидит Голос. Отдельный от меня. Независимый. Но поскольку он внутри, я и зову его «внутренним». Если у тебя, читатель, такого нет, я тебе очень завидую. Мой Голос здорово мне надоедает. Точнее, надоедал. Что-то он давно не прорезывается. Надеяться, что он совсем сгинет, было бы слишком большой роскошью. Но, с другой стороны, что-то я без него затосковала. Одиноко без него как-то. Не думаю, что он совсем исчез. Скорее всего, с ним какая-то временная техническая неполадка.

— Голос, наверно, мне на какой-то определенной частоте транслирует, а мы из зоны досягаемости вышли.

Клык молча пожимает плечами.

— Может… Кто знает? А насчет ирейзеров тоже точно сказать трудно. Я и не припомню, чтоб они так надолго пропадали.

Едва подумав об ирейзерах, немедленно сканирую небо. Микрочип, имплантированный в мое предплечье, никуда не делся. Как сидел во мне, так и сидит. Я уверена, это он подает сигналы и наводит на нас погоню. Иначе откуда бы ирейзерам взяться — в любое время дня и ночи, где бы мы ни были и что бы ни делали? Обычно они как снег на голову валятся. Но почему-то вот уже четыре дня ни одного ирейзера мы не видели. Их как корова языком слизнула. Такое затишье только перед бурей бывает. Только я про бурю подумала, как Клык меня как будто озвучивает:

— Знаешь, что мне это напоминает, — задумчиво говорит он, — все звери как-то всегда чувствуют, когда ураган приближается, знают, когда им прятаться. И вокруг вдруг ни птицы, ни звука, ни шороха. А черная воронка по небу прямо на тебя несется.

Я нахмурилась:

— Думаешь, катастрофа вот-вот разразится и ирейзеры от нее попрятались?

— Думаю…

Облокотившись спиной на ствол, снова смотрю в небо. До города больше десяти миль, но даже отсюда огни Далласа затмевают небо. Нет у меня ответов ни на какие мои вопросы. И мне вдруг кажется, что я вообще ничего не знаю, ничего на свете не понимаю и что все в моей жизни зыбко и нереально. Единственная хорошо мне знакомая реальность, единственная почва под ногами — это моя стая, пятеро моих крылатых собратьев. Только в них я уверена. Только на них могу положиться и только им могу верить.

— Иди спать, — говорит Клык. — Я пока посторожу. Я все равно хочу блог проверить.

Глаза у меня сами закрываются, и последнее, что я вижу, это как он достает из рюкзака лэптоп.

4

— Что, поклонники каждое твое слово обмусоливают? — сонно спрашивает Макс спустя какое-то время.

Клык отрывается от блога. Он понятия не имеет, сколько прошло времени. Горизонт уже слегка розовеет, но от этого намека на рассвет мир вокруг кажется только чернее. Однако Клык и в темноте отчетливо видит каждую веснушку на усталом лице Макс.

— Еще бы, конечно обмусоливают.

Макс проснулась — и он быстренько захлопнул лэптоп. Макс потрясла головой, как будто пытаясь стряхнуть с себя сон, но тут же опять опустилась на ветку. И снова закрыла глаза. Он знает, она уже почти проснулась — чувствует, как напрягаются ее мышцы и как подобралось все ее тело, готовясь во всеоружии встретить новый день.

Ей вообще трудно расслабиться. Оно и понятно. Груз, который судьба на нее взвалила, тяжел даже для ее генетически усовершенствованных плеч. Но она молоток — справляется.

А совершенство? Да разве оно есть на свете, совершенство-то?

Клык снова открывает компьютер.

Блог его привлекает все больше и больше внимания. Похоже, молва о нем ширится и растет. За последние три дня число посещений выросло с двадцати больше чем до тысячи. Тысяча людей прочитала им написанное. А завтра, может, прочтет новая тысяча.

Благодарю тебя, Господи, за автоматическую проверку орфографии.

Одного движения пальца достаточно — и экран ожил бегущими по нему словами. Но послание, заполнившее теперь экран, было на редкость странным. Ни отправителя проследить, ни ответную реплику на него послать не получается. Даже просто стереть не выходит. Что с ним ни делай, оно через секунду выскакивает снова и снова. Точно такое же послание пришло и вчера. Клык перечитал его. Откуда же оно взялось? И что оно вообще значит?

Светает, и с каждой минутой становится все светлее. Посмотрел вокруг на спящую на ближних деревьях стаю.

Игги висит на двух ветках сразу — крылья полураскрыты, нога покачивается, а губы сонно причмокивают.

Надж и Ангел прижались друг к другу, свернувшись клубочком в расщелине огромного дуба. Тотал примостился у Ангела в коленях, и она даже во сне придерживает его одной рукой. Можно не беспокоиться — с такой грелкой не замерзнет.

Газмана вообще едва видно — нашел себе дупло, выжженное сто лет назад молнией. Там и заснул. Ему сейчас даже его восьми лет не дашь, таким он кажется маленьким, чумазым и чуть живым от усталости.

Ну и, наконец, Макс. Она-таки снова задремала, но и во сне брови ее упрямо сведены, а пальцы сами собой сжались в кулаки.

Клык опять переводит взгляд на экран. Там все так же отчетливо светится уже хорошо знакомое ему послание:

«Один из вас предатель. В стае завелся изменник».

5

В Далласе мы никогда прежде не бывали. И на следующий день стая решила отправиться посмотреть мемориал Кеннеди. Они, видишь ли, разработали программу «Достопримечательности Техаса». Оказалось, что мое любимое хитроумное предложение сидеть и не высовываться шло вразрез с их познавательными целями и задачами. И посему большинством голосов было отклонено.

И вот теперь мы бродим вокруг мемориала. Должна сказать тебе, дорогой читатель, что мне бы не помешала пара табличек — пусть хоть что-нибудь объяснят таким невеждам, как я.

Тотал подозрительно обозревает обступившие нас четыре бетонные стены:

— Эта громадина сейчас обрушится нам на головы.

— Здесь про Кеннеди ничего не написано, — разочарованно тянет Газман.

— Надо было заранее прочитать. Например, в Википедии. — Игги старше и берет на себя воспитательные функции.

— Кеннеди был американский президент. — Надж ведет смуглой рукой по белой стене. — По-моему, считается, что он был хороший. Но его убили.

— А я считаю, что там двое стреляли, — Тотал понюхал траву и брякнулся на газон на спину, задрав лапы кверху.

— Давайте уже пойдем, наконец, отсюда, — прошу я. — А то сейчас школьников нагонят на экскурсию — к выходу будет не протолкнуться.

— Пошли, — соглашается Игги. — Только теперь куда? Надо где-нибудь хорошенько развлечься.

Развлечений им, понимаешь, мало! Как будто удирать от ирейзеров и психованных белохалатников — недостаточное развлечение. Как же все-таки нынешние дети испорчены!

— Здесь музей женщин-ковбоев есть, — говорит Надж.

Ума не приложу, откуда она только всего понахваталась, и про Кеннеди, и про женщин-ковбоев!

Клык открывает лэптоп и рассматривает карту достопримечательностей Далласа.

— Предлагается Музей изобразительных искусств… — в голосе его не слышно большого энтузиазма. — И аквариум.

Ангел терпеливо сидит на земле и гладит своего некогда плюшевого медвежонка Селесту. Может, если его хорошенько выстирать, он еще придет в относительно приемлемое состояние?

— Пошли в женщин-ковбоев, — поддерживает она Надж.

Я прикусила губу.

— Почему нельзя смотать отсюда удочки, найти себе спокойное местечко, затихориться там и посидеть, обмозговать на досуге ситуацию? Почему только мне одной необходимо во всем разобраться и понять, что вообще происходит, куда, наконец, идти?

— Как куда, на футбол! — предлагает Клык.

— Что-о-о-о!!!? — Игги на глазах расцветает.

— Сегодня на техасском Главном стадионе футбол! — Клык захлопнул лэптоп и поднялся. — По-моему, стоит сходить!

Я выкатила на него глаза:

— Спятил что ли. На футбол не пойдем!

Я, конечно, сама тактичность и деликатность, но пусть не забывает, кто у нас за главного.

— Там народищу вокруг будет туча, камеры повсюду, сплошной кошмар. Ты хоть головой-то подумай!

— Техасский стадион — под открытым небом. Всегда взлететь можно. И потом, сегодня Ковбои играют с Чикаго Беарс.

— Раз мы и так уже здесь, такую игру пропускать — преступление. — Игги даже подпрыгивает от восторга.

— Клык, можно тебя на минуточку? — Я отзываю его в сторонку ничего хорошего не предвещающим тоном.

Через узкий проход между бетонными стенами выходим за пределы мемориала. Я даже отхожу еще подальше — а то, не дай Бог, нашу разборку стая услышит. И уж тут терпению моему приходит конец:

— С каких это пор ты решения принимаешь? Ты рассудка лишился! Нас там как миленьких поймают. А не поймают, так на камеры заснимут. А мне потом за стаю отвечать да всю петрушку расхлебывать! О чем ты только думаешь?!

Клык серьезно на меня смотрит. Лицо непроницаемое — ни за что не догадаешься, что он на самом деле думает:

— Во-первых, игра будет классная. Во-вторых, жизнь надо ловить за хвост, а не прятаться от нее в темный угол. И, наконец, три: там, действительно, всюду будут камеры. Нас заметят. В Школе да в Институте наверняка мониторы каждую камеру по всей Америке отслеживают. Вот они и узнают, где мы находимся.

От злости на него я сейчас лопну:

— Странно. Ты, когда сегодня утром проснулся, вроде на сумасшедшего похож не был. Когда ты чокнуться-то успел?

— Они узнают, где мы, и тут же примчатся нас ловить, — Клык спокойно и терпеливо гнет свою линию. — Вот затишье перед бурей и кончится, и не надо будет больше ждать урагана.

Наконец, меня осеняет:

— Ты что, хочешь сам сделать первый ход?

— Я больше не могу жить в неведении.

Так-так. Похоже, настало мне время взвесить, что важнее, светлый ум Клыка или моя решимость сохранить за собой лидерство. Наконец я вздыхаю и понуро киваю:

— Ладно, согласна. Давай, организовывай свою заваруху. Но только помни. За футбол за тобой — должок.

6

Вас, наверное, удивит, но в Техасе подозрительно много народа увлекаются контактными видами борьбы. По крайней мере, вокруг полно детей в ковбойских комбинезонах. Я напряжена хуже, чем удавка на ротвейлере. Ненавижу этот футбол, этот стадион и все с ними связанное. 60 тысяч жующих попкорн футбольных фанатов — это уже само по себе сущее наказание. Я уж не говорю, что каждый из них в любую минуту может, мягко говоря, оказаться источником крупных неприятностей.

У Надж глаза размером с тарелку, а в руках огромное облако голубой сахарной ваты:

— Я хочу вон такую большую прическу! — она в экстазе тянет меня за рубашку.

— Это все из-за тебя, — бурчу я сердито Клыку, и он в ответ почти что улыбается.

Наши места довольно низко и практически посередине поля. Короче, дальше от выхода даже придумать трудно. Я была бы гораздо счастливее, точнее, гораздо менее несчастной, где-нибудь на самой верхотуре, поближе к открытому небу. Здесь, внизу, несмотря на отсутствие крыши, я все равно чувствую себя посаженной в мышеловку.

— Напомни мне еще разок, что мы здесь делаем? — спрашиваю я уже в сотый раз и в сотый же раз пристально оглядываю окрестности.

Клык забросил в рот горсть соленой кукурузы:

— Собираемся смотреть, как настоящие мужчины играют в игру для настоящих мужчин.

Между тем я смотрю, куда направлен его взгляд. Он пялится на группу танцевальной поддержки Ковбоев Далласа.[3] Даже если хорошенько напрячься, этих длинноногих девиц не заподозришь в том, что они играют в игру для настоящих мужчин.

— Что происходит? — спрашивает Игги. В отличие от всех остальных, он нервничает не меньше меня. В непривычном странном шумном месте Игги не в состоянии самостоятельно сориентироваться. Не удивлюсь, если он не выдержит и психанет на полную катушку.

— Чуть что случится, — говорю ему тихо, — вставай на стул и взлетай с места. Направление вперед, ярдов на десять, и дальше — вертикально вверх. Понял?

— Понял, — он нервно вертит головой и вытирает о драные джинсы вспотевшие ладони.

— Вот бы мне выступать в группе танцевальной поддержки, — мечтательно шепчет Надж.

— Прекрати, пожалуйста, свои пустые… — обрезала я ее раздраженно, но остановилась на полуслове — Клык полоснул меня таким ледяным взглядом, мол, не порть людям праздник, что я решила не продолжать. Но внутри у меня все бурлит. Не надо было на это соглашаться. Дура я, дура, что дала Клыку себя уговорить. А теперь, когда он распустил слюни, глядя на голенастых бедовых танцовщиц, я и вообще готова взорваться.

— Все девчонки в коротеньких шортах, а у одной длинные рыжие волосы, — Клык со смаком живописует Игги происходящее на поле, и тот уже забыл свои страхи и с увлечением просит все новых и новых подробностей.

«Всем прекрасно известна твоя слабость к рыжим», — думаю я, вспоминая, как он целовался со своей рыжей в Вирджинии. По-моему, от этих «счастливых» воспоминаний у меня вместо слюны начинает вырабатываться яд.

— Макс? — Ангел пододвигается ко мне вплотную, и мне вдруг бросаются в глаза ее грязные кудряшки. Надо придумать, как их всех помыть поскорее.

— Что, моя девочка? Проголодалась?

Я уже готова махнуть рукой разносчику запеченных в тесте сосисок.

— Нет, я хотела тебе сказать… Я имею в виду, пара сосисок мне не помешает, и еще две — Тоталу. Я просто хотела тебе сказать, что психовать тебе совершенно нечего… Все в порядке.

— Что в порядке?

— Все. Ничего страшного с нами не случится. До сих пор каких только с нами ужасов ни происходило, а мы вон все целые и невредимые. Мы все уцелеем, что бы ни случилось. Мы предназначены уцелеть. А ты еще и мир спасешь, потому что это — твое предназначение.

Не хватает, чтобы мне еще шестилетняя пигалица напоминала о моем предназначении.

— Мне просто не нравится здесь, на стадионе, — я то ли оправдываюсь, то ли пытаюсь сохранить видимость спокойствия.

— Я знаю. И еще тебе не нравится, что Клык смотрит на тех девчонок. Но это просто такое развлечение. Клык тебя любит, и ты все равно мир спасешь. Понятно?

У меня отвисла челюсть, а мозг зашкалило. Я лихорадочно пытаюсь понять, на какое из ее заявлений реагировать сначала, что Клык меня любит или…

И тут за спиной я слышу чей-то шепот: «Смотри, это те самые дети-птицы. По крайней мере, похожи…»

7

Мы с Ангелом переглянулись. Как может шестилетний ребенок иметь такие всепонимающие глаза?!

Пара секунд — и уже вся стая просекает, что народ вокруг нас перешептывается о крылатых детях и что шепот растет, как цунами, и уже охватил практически весь стадион.

— Мама, смотри, вон там дети-птицы, которых мы в газете на фотографии видели.

— Джейсон! Джейсон! Те ребята, как на фотках в журнале.

— Батюшки-светы! Неужто вправду они!

— Ребекка! Иди сюда, гляди! Да нет, правее! Вон они, вон!

И так далее, и снова, и еще. И теперь уже весь стадион гудит.

Первый раз наши фотографии появились в газетах после скандала в нью-йоркском ресторане. Но это было уже давно. Думаю, на сей раз какой-то фотограф заснял, как мы драпали из Диснейленда. И наши портреты, поди, снова заполонили первые газетные полосы.

Боже сохрани, дать нам в кои веки раз спокойно посмотреть треклятый футбольный матч без каких-либо непрошеных осложнений!

Краем глаза вижу пробирающегося к нам охранника. Но на ирейзера он не похож. Равно, как не выявляет в округе ни одного ирейзера и тщательное трехсотшестидесятиградусное сканирование. Зато народ, похоже, забыл обо всем на свете, кроме нашего существования. Отвесив челюсти, на нас глазеет весь стадион.

— Пора делать ноги? — нервно спрашивает Газ, внимательно обозревая толпу, намечая оптимальные пути отступления к выходам. Молодец — точно следует моим указаниям. Но, с другой стороны, при чем тут мои указания. Все мы этому жизнью обучены.

— Нет, «делать ноги» будет слишком медленно. Скорее, придется «делать крылья».

— Еще даже игра не началась, — жалобно скулит Тотал из-под Иггиного сиденья. — Я на Медведей поставил.

— Пожалуйста, оставайся здесь. Никто тебе не мешает досидеть до конца игры и дождаться результата. — Я встаю, сгребаю рюкзаки, пересчитываю стаю. Все как обычно.

Тотал неохотно вылез и запрыгнул к Игги на руки.

Дважды похлопала Игги по спине и вскочила на сиденье. Вслед за мной, как по команде, мгновенно повскакивала вся стая. Гул толпы нарастает. Даже девчонки-танцовщицы, хоть и продолжают выкидывать свои коленца, не спускают с нас глаз. Люди повставали на ноги, и в следующую минуту наши лица крупным планом заполнили здоровенные экраны, поднятые над стадионом футов на двадцать. Все, как Клык и планировал. Надеюсь, он теперь счастлив.

— На счет три все вверх! — командую я, глядя, как еще двое охранников торопливо направляются к нам. Теперь уже справа.

Народ на всякий случай отодвигается от нас подальше. Наше счастье, что на стадионе действует жесткая политика запрета на огнестрельное оружие.

— Раз! — Я только начала отсчет, а мы все уже через головы людей стремительно сиганули вверх.

У-у-ух! Резко раскрываю крылья. У меня их размах составляет тринадцать футов, а у Клыка и Игги — и того больше.

Клянусь, поднявшись над той жаждущей увеселений толпой, мы похожи на Ангелов Мщения. Только изрядно потрепанных и грязных. Особенно Ангел. Ее, с ее белыми перьями, точно надо помыть, в первую очередь.

— Пошевеливайтесь! — тороплю я ребят, поглядывая, не выскочат ли из публики ирейзеры. Белохалатники их усовершенствовали специально для погони за нами, последняя их модель вполне сносно держится в воздухе. Но вроде бы, кроме нас, в воздух никто не поднялся.

Пара мощных взмахов, и, поравнявшись с открытым к небу верхним уровнем стадиона, мы уже смотрим с высоты на ярко освещенное футбольное поле и крошечные задранные к небу лица людей. Одни радостно нам улыбаются и выкидывают вперед руки в победоносном салюте. Большинство сильно напугано, и кто-то даже закрыл лицо руками. Но есть и такие, у кого физиономии искривились от злости.

Хорошо, хоть никто не порастает шерстью, ни у кого челюсти не поддаются вперед и не вытягиваются волчьими пастями, обнажая длинные кровожадные клыки. Болельщики на стадионе как были людьми, так людьми и остаются.

Ровным строем, как военные самолеты, мы летим в ночное небо, а я про себя думаю: «Куда же, в конце концов, подевались ирейзеры?»

8

— Непруха нам с футболом вышла, — сетует Газзи. — Но, с другой стороны, взмывать в небо у всех на виду, как эскадрон Голубых Ангелов! все равно клево!

— С той только маленькой разницей, что Голубые Ангелы отлично профинансированы, прекрасно обучены, накормлены и, уж вообще никаких сомнений в том, что до блеска намыты. — Стая определенно слышит в моих непритязательных замечаниях если не зависть, то, по меньшей мере, досаду. — А мы неорганизованная кучка бедных, никак не вооруженных, недоучившихся, не слишком сытых, но зато, бесспорно, очень грязных homo-avian гибридов мутантов. В остальном сходство несомненное.

При всем моем сарказме я знаю, что Газман имеет в виду. Как бы я ни сетовала на нашу судьбу вечно преследуемых, вечно гонимых, как бы ни психовала от того, что нам опять надо удирать, и как бы ни были мы ранимы после нашей последней крупной заварухи, это настоящее наслаждение — лететь, широко раскинув прекрасные, сильные крылья, с чувством слаженности движений всей нашей шестерки.

Газзи мне нерешительно улыбается. Чутье безошибочно подсказывает ему, что это мой психоз, но он не очень понимает, то ли я шучу, то ли ужасно нервничаю.

Присев, я вытягиваю через соломинку содержимое пакетика с соком. Мы нашли себе убежище в техасских горах, почти на границе с Мексикой. Глубокий узкий каньон хорошо защищает нас от ветра, и теперь, на самом его дне, мы уютно устроились у костра. Давно — по сути дела, никогда — я так на Клыка не злилась. Конечно, сама виновата — поддалась на его идиотские уговоры. Но теперь, задним числом, я понимаю, что идея его была в сто раз более безумной, чем я изначально предполагала.

— Так-так, — бурчит он себе под нос, глядя в свой лэптоп. — Мы повсюду, в теленовостях, во всех газетах, на радио. Пишут, обсуждают, фоток тьма. Похоже, куча людей успели нас сфотографировать.

— Не врешь? Я бы сама ни за что не подумала. С чего бы это им нами интересоваться? — желчно шиплю я в ответ. — Теперь понятно, отчего над нами вертолеты все время кружат.

— Макс, ты чего? Не злись… — робко подает голос Надж.

Я почти что искренне улыбаюсь:

— Ничего-ничего. Ты за меня не волнуйся. Я просто… устала.

Но совсем сдержать себя все-таки не могу и свирепо зыркаю на Клыка.

Он, как ни в чем не бывало, поднимает на меня глаза:

— Мой блог сегодня прочитали сто двадцать одна тысяча человек.

— Врешь? Не может быть!

С ума сойти! Как это наш Клык собрал такую аудиторию? Он даже писать без ошибок не умеет!

— Может. Многие пишут, что хотят нам помочь. Информацию для нас собирают.

Игги нахмурился:

— А что, если их засекут? Вдруг их самих белохалатники поймают?

— А что ты там такое пишешь? — Надо признаться, я уже давно его блог не читала. Слишком много на меня в последнее время навалилось.

— Про нас. Про все составные этого чертового ребуса. Может, найдется кто-нибудь, поумнее нас, и сложит их в одну большую общую картинку. Мы же с тобой только и говорим о том, как нам ее не хватает.

— Отлично ты, Клык, придумал, — Ангел одобрительно кивает головой и переворачивает над огнем свою сардельку. — Нам необходимо сообщество. Связи во внешнем мире.

Интересно, что она хочет этим сказать?

Связи, Макс, — дело чрезвычайной важности.

Вот и Голос мой вернулся. Сколько лет, сколько зим.

9

Внезапное возвращение Голоса так меня ошарашило, что я подпрыгнула на месте и чуть не сокрушила приютившую нас скалу.

Бессознательно, сама того не замечая, прижимаю пальцы к вискам, как будто Голос можно почувствовать в бьющихся на висках венах.

— Что случилось? — Игги почувствовал, как я подпрыгнула, и кладет руку мне на колено.

— Все в порядке. Это я так… — растерянно бормочу я, поднимаюсь на ноги и отхожу в темноту подальше от стаи. Чувствую на себе их вопросительные взгляды, но объяснять ничего не хочу.

Здравствуй, Голос! Давненько ты не совал нос в мои дела.

Ты и без меня неплохо справлялась.

Разговор наш пока течет во вполне миролюбивом русле. Как и раньше, совершенно невозможно понять, молодой он или старый, мужской или женский, человеческий или механический. Как же все-таки я непоследовательна. С одной стороны, я из-за него раздражаюсь. От его непрошеных советов нет никакого спасения. Всюду влезет, в самые мои сокровенные тайны проникнет. Да и можно ли ему доверять? Откуда он все про меня знает? И кому и когда он меня заложит? Всех моих подозрений не перечислить. Но это только с одной стороны. С другой, я, наконец, вздыхаю с облегчением. Одиночество с ним мне не так страшно. С ним я не одна.

Если вдуматься, дорогой читатель, логики тут никакой нет. Рядом со мной всегда пятеро моих лучших друзей. (Про собаку пока умолчу). Они моя семья, моя жизнь. О каком одиночестве я вообще говорю?

Макс, каждый человек всегда, по большому счету, один. — Жизнерадостности моему Голосу, как всегда, не занимать. — Отсюда и важность связей и сообществ.

— Ты что, опять начитался тривиальных надписей на открытках?

Я дошла до конца каньона. Вдруг оказалось, что он отвесно обрывается в еще одну бездонную пропасть, и я стою почти на краю нового обрыва.

Связи, Макс. Помнишь свой сон?

О чем это он? Какой еще сон? Мало что ли у меня было снов, и все, по большей части, кошмарных. Так что я, не сдержавшись, съязвила:

— Это тот, где я первой крылатой Мисс Америкой стала?

— Нет, тот, где тебе снилось, как за тобой гонятся ирейзеры, а ты бежишь через лес и оказываешься на краю пропасти. Падаешь в нее, но летишь и спасаешься.

У меня замирает сердце. Откуда он знает? Я не видела этот сон с тех пор, как… как этот сон стал явью, куда кошмарнее самого сна. Голоса со мной тогда и в помине не было.

— Ну, и что в этом такого? — я даже не заметила, что разговариваю с ним вслух.

А то, что этот каньон почти такой, как в том сне. Считай, что ты сделала полный круг.

Ума не приложу, что он такое мелет.

Связи. Соединения составных частей воедино. Твой сон, лэптоп Клыка, люди, которых ты повстречала, места, где побывала. ИТАКС, Школа, Институт. Разве они все не связаны?

— Ну, связаны. Только как? — я практически кричу.

Мне кажется, Голос тяжело вздыхает. А может, мне померещилось.

Увидишь. Уже совсем скоро все станет тебе ясно. Пока не поздно…

— Вот спасибо, — думаю, — успокоил.

Но тут меня осенило. Надо его спросить…

— Голос? А куда ирейзеры подевались?

Никогда он на прямой вопрос не даст прямого ответа. Он в простые игры не играет. Ему больше подавай такие, где бы ходов побольше, да похитрей.

Так что ответа я от него не жду. Пожав плечами, я поворачиваюсь. Пора возвращаться к стае.

Умерли, Макс. Все сдохли, — говорит Голос. — Их… деятельность приостановили.

Я замерла. Застыла в шоке как вкопанная. Голос всегда увиливает, всякие околичности изобретает. Но, насколько мне известно, он еще никогда мне не врал. Может, мне, конечно, чего не известно. Но все-таки…

— Ты имеешь в виду, что они все подохли?

Я же сказал: их деятельность была приостановлена. По всему миру каждое отделение известной организации остановило рекомбинантные эксперименты с ДНК. И результаты экспериментов уже все ликвидированы. Вы остались последними. Теперь настала ваша очередь.

— Ну, ты меня напугал! Они за нами уже четыре года охотятся. И пока что ни хрена у них не вышло.

10

— Полный порядок? — спрашивает Клык, когда я возвращаюсь к стае.

Киваю, но потом вспоминаю, что я на него злюсь, демонстративно сажусь рядом с Надж под противоположной стеной каньона и, не глядя на Клыка, сообщаю:

— Мой Голос подал голос.

— И что сказал? — интересуется Надж, запихивая в рот кусок колбасы.

Ангел с Тоталом выжидательно на меня уставились, а Клык даже перестал печатать.

Я без всяких экивоков напрямую сообщаю им свою сногсшибательную новость:

— Он сказал, что все ирейзеры сдохли.

Глаза у ребят расширяются.

— Так и сказал «сдохли»? — переспрашивает Надж. — Что он имеет в виду?

— Не знаю. Я и сама досконально всего не пойму. Но, если он меня не надрал, они все в ящик сыграли и копыта откинули.

Вспоминаю об Ари, ирейзефицированном сыне Джеба, и чувствую острый укол боли. Бедный Ари, за что ему такая хреновая жизнь досталась! И такая короткая…

— А кто их убил? — Клык, как водится, попал в самую точку.

— Голос сказал: «Их деятельность приостановлена». Что по всему миру каждое отделение известной организации остановило рекомбинантные эксперименты с ДНК. Что результаты экспериментов уже все ликвидированы. И что мы остались последними.

До меня только сейчас начинает доходить значение всего, сказанного Голосом, и по спине от ужаса бегут мурашки.

С минуту стоит гробовое молчание. Ребята явно обмозговывают услышанное.

Первым очнулся Тотал.

— Давайте договоримся. Если кто спросит, я разговаривать не умею.

— Так они нам и поверят.

— A что же нам теперь делать? — Газман так страшно испуган, что даже пересаживается ко мне поближе. Обняв его, ерошу его отросший со времен нью-йоркской стрижки гребень.

— У нас есть главная задача, — начинаю я свою знакомую всем песню о нашем призвании разгадать поставленные нам жизнью загадки. И, по возможности, угробить попутно пару белохалатников. Но досказать у меня не получается. А получается так, что одновременно со мной Газману, мне и всей стае уверенно отвечает Клык:

— Нам нужен дом.

— Чего-чего? — мне кажется, что я ослышалась.

— Нам нужен постоянный дом. — На полном серьезе повторяет Клык. — Мы не можем вечно жить в бегах. К чёртовой бабушке наши задачи, миссии и призвания. Пусть себе что хотят взрывают, хоть мир, хоть что. Найдем себе место. Такое, чтоб ни одна зараза нас не отыскала. Чтобы можно было там просто… жить.

11

Мы все уставились на Клыка. Это самая длинная речь в его жизни. По крайней мере, ничего длиннее мы от него не слышали.

— Мы не можем забыть нашу главную… — начала было я, но договорить опять не успела. На сей раз потому, что в разговор решительно вклинилась Ангел:

— Это точно! Нам точно нужен дом.

Заколдованное это слово, что ли. У всех как будто плотину прорвало.

— Дом, дом, — восторженно повторяет Газман.

— Настоящий дом, — радостно соглашается Надж, — и не такой, как у Анны, а чтобы без взрослых, и чтоб никакой школы и никакой школьной формы.

— И чтоб рядом с домом были сад и мягкий зеленый газон. Уговор, чтоб ни гальки, ни камушков. — У Тотала, понятное дело, свои приоритеты.

Ну почему только мне одной обязательно нужно докапываться до сути? Почему всем остальным по фигу, что и почему с нами происходит? Как они только могут, сначала огонь, воду и медные трубы пройти — и теперь на всем этом крест поставить? Ангела спасли, по нью-йоркской канализации в поисках Института лазали, Клыка с того света вытащили, потом Анна с ее ФБР и школой общеобразовательной… И что же, прикажете теперь наплевать на все это?

Ну ладно, предположим, они устали от страха, боли и неустроенности. Но все-таки…

— Игги, а ты что скажешь? — как могу стараюсь приглушить в голосе умоляющие ноты.

— Вот смотри, — его раскрытые ладони, как две чаши весов. — С одной стороны, бесконечные погони, кровавые драки, вечное незнание, что день грядущий нам готовит, и даже доживем мы до вечера или нет.

Все понятно, к чему он клонит. Может дальше не продолжать. Но он продолжает:

— А с другой — дом, покой, безопасность, просыпаешься каждое утро в собственной кровати. И не надо вскакивать, чтобы не на жизнь, а на смерть с кем-то драться.

— Ладно, ладно. Хватит соль на раны-то сыпать.

Они все смотрят на меня и ждут.

Что случилось с Клыком? Зачем ему понадобилось мой авторитет подрывать? Мы же с ним всегда и во всем заодно были. Он мне такой друг, что лучше на свете и не бывает. И не было случая, чтобы я его плеча рядом не чувствовала. А теперь его вдруг будто подменили.

Пожимаю плечами.

— Дом, так дом. Как хотите.

И так-то тошно, а от их восторженного улюлюканья мне совсем стало паршиво.

12

— Но от миссии своей я все равно не отказываюсь. — Я специально говорю это громко, чтобы Клык и на расстоянии меня слышал.

Мы летим высоко над землей, восемь тысяч футов, не меньше. Температура ниже нуля. Холодно страшно. Глаза слезятся от встречного ветра.

— Я знаю.

— То, чего ты добиваешься — глупо, — говорю я, глядя, как внизу тонкой блестящей змеей вьется через западный Техас река Пекос.

— Их надежды и мечты — не глупость.

Чувствую, как от его слов к щекам приливает кровь.

— Я вовсе этого в виду не имела. Просто у нас был путь. А теперь мы с него сошли. Получается, вчера мне мир спасать, а сегодня недвижимость присматривать. Что-то я такого недопонимаю. Плюс, как ты хитроумно это запланировал, мы теперь даже чихнуть не можем без того, чтобы нас на каждом углу не узнали. О чем я только думала, когда с тобой соглашалась?

Клык пытается что-то возразить, но я наседаю и не даю ему даже рта открыть:

— Плюс, теперь еще вдобавок ко всему, мы оставили младших одних, под присмотром слепого и говорящей собаки. Ты только вдумайся в это! А я-то совсем спятила, на поводу у тебя пойти! Все, я возвращаюсь!

Наклоняю крыло, заходя на плавный поворот на сто восемьдесят градусов. Но Клык решительно преграждает мою траекторию.

— Ты обещала! Ты сказала, что подумаешь, и что мы посмотрим, найдется ли что-нибудь приличное.

Я скривилась — вот настырный! Никуда от его приставаний не деться! Не знаю, что он там читает на моем лице, Слава Богу, он, по крайней мере, не говорит мне, что недовольные гримасы мне не к лицу.

— Пусть себе, на фиг, взрывают мир, пусть загрязняют воду и воздух, пусть ускоряют глобальное потепление, — настаивает Клык. — Ты, я и все наши устроимся где-нибудь в безопасности, где нас никто не достанет. И вылезем, только когда с этими их играми за мировое господство будет покончено, потому что они сами в тартарары провалятся.

Чтобы Клык когда-нибудь раньше такое красноречие развивал — никогда этого не бывало. Уж не подменили ли его? Я постепенно завожусь:

— Отличный план. А что, если озоновый слой спалят? Придется сидеть в твоем доме взаперти, потому что снаружи спечемся, как курицы в духовке. Или, например, как насчет ртутного заражения всех продуктов? А насчет радиации что скажешь? Может, надеешься, что мы тогда обратно в людей мутировать сможем?

Узнаю на его лице хорошо мне знакомую мину преувеличенного терпения и от этого вхожу в раж еще больше:

— И никакого тебе телика, потому что телевизионщики перемрут и все их зрители тоже. Так что развлекаться будете песенками Газа про запоры. И никаких аттракционов, музеев, зоопарков и библиотек. И туфельки для Надж делать будет некому. Ты нас всех в пещерных жителей превратить хочешь. Чтоб мы при лучине пряли да ткали. А все потому, что тебе на мягком диване валяться хочется в исторический момент существования человечества.

У меня чуть не пена изо рта идет.

Клык спокойно смотрит на меня:

— Чего горячиться? Давай тебя лучше на прядильные курсы запишем. Или на ткачество?

Смотрю на него и вижу, что от моего красочного описания апокалипсиса он вот-вот лопнет от смеха.

Что-то во мне оборвалось. Весь мой мир за последние двадцать четыре часа перевернулся с ног на голову — прежде все было плохо, а теперь стало в сто раз хуже.

— Я тебя ненавижу! — ору я Клыку, и, сложив крылья, на полной скорости миль в двести в час ныряю вниз к земле.

— Ну и катись! — Высоко надо мной голос Клыка удаляется все дальше и дальше в никуда.

Внутри у меня в голове прицокивает едва различимый за свистом ветра в ушах Голос:

Вы, ребята, совсем без ума друг от друга.

13

— Ура, можно ложиться спать, когда хочешь! — пританцовывает довольный Газзи.

— Газ, а совесть у тебя осталась? Если Макс нет, не значит, что кто-то отменил все наши правила. — Игги поворачивается к нему, с трудом сдерживая улыбку. — Макс меня за старшего оставила. Меня слушаться надо… Я… мне… — Он не выдерживает и хохочет, согнувшись пополам и хватаясь за живот.

Надж и Ангел переглядываются, состроив друг другу понимающую мину. Надж берет в руки горсть камушков и раскладывает их по маленьким кучкам.

— В манкалу[4] что ли играете? — интересуется Тотал, подвигаясь поближе к девчонкам. — В следующий раз, когда в магазин пойдем, надо будет картишки подтибрить. В подкидного я вас всех обштопаю. — Он следит за игрой, подрагивая черным мокрым носом.

— Отлично придумал. — Ангел тасует свои камешки, а Надж тем временем размышляет, как Тотал будет держать карты. Может, у него, конечно, на каждой лапе под мехом спрятан большой палец. Кто знает, какие у него еще есть таланты да скрытые возможности. Проверив, сколько позади места, она слегка раскрывает крылья, потряхивает ими и потягивается — благодать!

— Я тоже хочу крылья, — канючит Тотал уже не в первый раз. — Если бы у меня были крылья, никому бы не надо было меня на руках таскать. Если они даже ирейзерам могли крылья пришить, мне уж наверняка можно парочку подобрать.

— Это больно, Тотал, — откликается Ангел, не отрываясь от манкалы.

— Думаете, ирейзеры вправду окочурились? — спрашивает Надж ни с того ни с сего.

У нее за спиной Игги полушепотом что-то обсуждает с Газманом:

— Нет, здесь необходима искра — иначе не загорится. Надо где-то кремень достать.

— А может, отбеливатель попробовать…

И, чем-то сосредоточенно шурша, они снова затихают.

Надж вздыхает. Без Макс и Клыка они совсем распоясались. Только о своих кремнях, искрах да взрывах и думают. Никакого сладу с ними нет. Вот были бы здесь Макс с Клыком…

— Эй, вы! — неожиданно зовет Игги. — Может, полетаем немного? Покружим по-ястребиному и снова назад?

— Давайте. — Ангел с готовностью откладывает игру и поднимает глаза на Надж. — Ты все равно выигрываешь.

— Вижу, что выигрываю! — Надж сияет. — Значит, три-ноль в мою пользу.

Она встает, отряхивает джинсы и складывает крылья, чтобы не мешали идти по узкому каньону. Один за другим дети-птицы спрыгивают с обрыва. Секунда свободного падения — и подхваченные ветром распростертые сильные крылья поднимают их в небеса.

Надж обожает это ощущение своей силы, легкости и свободы. Стоит только захотеть, и она, как ангелы, может воспарить над землей. Она улыбается Ангелу через плечо. И видит, как счастливые глаза Ангела вдруг округляются от ужаса, а лицо белеет как простыня. Зловещая черная тень закрывает полнеба.

Прямо на них надвигается огромная туча ирейзеров. Они вернулись!

14

— Послушай, нам, наконец, надо серьезно поговорить, — увещевает меня Клык.

Я вздыхаю и смотрю в небо:

— Это все равно, что дельфины переговариваются, — печально говорю я сама себе. — Звуки слышу, а смысла никакого.

Уперев руки в бока и стоя на уступе скалы, обозреваю с высоты окрестности:

— Здесь воды нет — айда отсюда.

Не дожидаясь Клыка, прыгаю с невысокого обрыва. Мощно взмахиваю крыльями и поднимаюсь к солнцу. Мы останавливались уже дважды, но ни в одном, ни в другом месте не было всех жизненно необходимых нам составляющих. То не хватало воды или источников пропитания, то было опасно.

Эти поиски — занятие абсолютно бесполезное. В отличие от моего плана, нужного, важного и необходимого человечеству.

Не поворачивая головы, спиной чувствую крылья Клыка. Он вообще ведет себя как-то странно. Не думаю, правда, что он клоном подменен. Я в этом деле разбираюсь — как-никак меня саму подменяли. Да-да, дорогой читатель, не думай, что я накручиваю. Клоны, подмены и двойники — это печальная реальность нашей жизни. Так что радуйся, что у тебя этих заморочек нету.

А ты не думаешь, что ему на самом деле хочется с тобой поговорить? — снова прорезывается Голос.

«Да уж, конечно. Можно подумать, что Клык всю жизнь только и мечтает, что обмусолить свои чувства, — думаю я. — Нет, он от меня что-то скрывает. Вот я это „что-то“ из него и вытяну. Пусть даже не вытяну, а просто-напросто выколочу».

По крайней мере, одну загадку я разрешить в состоянии. Вот только долетим до следующей остановки.

15

— Я знал, я знал! Нечего было и надеяться. Нам вообще никакой прухи никогда не бывает, а уж такой, чтоб все ирейзеры сдохли, — и подавно!

— Как же я не почувствовала их приближения? — явно смущена Ангел.

Сердце у Надж вот-вот выскочит из груди, а в ушах шумит. Ирейзеры движутся синхронно, совсем не так, как те, что нападали на них в воздухе прежде. Но все равно, что-то в них есть странное. Не скажешь, что неуклюжие — они, скорее, как заводные.

Надж еще раз взглянула на Ангела и взмыла вверх. В тот самый момент, как на них обрушились ирейзеры.

— Соберись! Как Макс всегда учит… Соберись немедленно.

До предела сконцентрировав внимание на враге, Надж камнем упала с высоты на ирейзера, изо всех сил саданула ему по голове пяткой и тут же добавила ребром ладони по горлу. Ирейзер издал резкий, странно-металлический звук и начал терять высоту.

— Надж, осторожно! — слышит она крик Газмана.

Пух-х! — железный кулак крушит ей ребра и выбивает из легких воздух. По счастью, волшебные крылья сами держат ее на лету. Стараясь не поддаваться панике, она медленно восстанавливает дыхание. Но времени у нее — секунды. Ирейзер снова в атаке, и на нее уже снова нацелены его смертоносные кулаки. Внезапно Надж ныряет вниз, и огромная ручища, промазав, ударяет в пустоту.

— Будешь знать у меня, поганец! — задыхается Надж.

Теперь быстро вверх. Вверх и вперед. В живот ему! На полной скорости — и головой. На сей раз промазывает Надж. И попадает не в живот, а ниже. Без звука ирейзер складывается пополам, а она, сложив топориком руки, отвешивает ему полной меркой сверху по шее.

— А-а-а! — Ангел кричит от боли. Надж оборачивается. Черное чудище схватило их младшенькую за обе руки, и она, тщетно стараясь вырваться, беспомощно барахтается в его стальных клешнях.

Надж бросается на помощь. Игги уже там. Ринулся на голос и подоспел первым. Надж, не разбирая куда, молотит ирейзера сзади. А Иг тем временем обеими ногами прыгнул ему прямо на руки. Отлично сработано! Ангел на свободе, а ирейзер с диким ревом отскочил футов на двадцать.

Отскочить-то он отскочил, но все равно придушенно воет. Это Тотал, впившись ему в ногу, по-прежнему яростно терзает его щиколотку, болтаясь в воздухе. Без крыльев, без страховки и без поддержки.

— Подхвати его быстренько, — шепнула Надж Ангелу. Та кивнула и упала футов на десять вровень с Тоталом. Ирейзер как сумасшедший трясет ногами. Но пес озверело рычит и, закрыв глаза, намертво сцепил челюсти. А по каким-то остаточным нечленораздельным звукам Надж догадывается, что он еще и ругается по-черному, как заправский матрос.

— Эй! Внимание! — вопит Газман. — Огонь!

16

Бок нестерпимо болит, и она почти теряет сознание от недостатка кислорода. Но опыт подсказывает, что, когда Газман или Игги кричат «Огонь!», нужно немедленно пригнуться и как минимум прикрыть голову руками. Поэтому, сложив крылья, Надж камнем падает вниз.

Пролетев по меньшей мере тридцать футов и снова развернув крылья, она отскакивает в сторону. У-уф! — это Газ отлетает от ирейзера. Ангел на лету ловит Тотала, Игги подхватывает Ангела, и все они разом взмывают вверх.

Внизу остаются пятеро ирейзеров. Надж прикинула, что с половиной они уже расправились. Ребра у нее, похоже, сломаны, и больше всего на свете ей хочется, чтобы Макс и Клык были рядом. И она ломает голову над…

Бабах! — в нее летят останки ирейзера.

— Крутняк! — кричит она. — Блеск! Классно! Ну, Газ, вы даете!

Надж передвинулась поближе к Игги. Сверху сыпется настоящий дождь из костей и праха взорванных ирейзеров, а внизу резко теряют высоту еще двое здорово изувеченных — одному недостает крыла, а другому ноги.

Но все это как-то странно…

— Мы ликвидированы, — непонятно откуда доносится до стаи механический голос. — Вы нас устранили. Но мы одни из многих. Нас тьма.

— Это роботы! — осеняет Игги. Он подхватывает слишком тяжелого для Ангела Тотала.

— Одни из многих. Нас тьма. Одни из многих. Нас тьма. Одни из многих. Нас тьма-тьмущая, — эхом откликаются снизу покалеченные ирейзеры.

Теперь и Надж видит, как постепенно затухают красные лампочки их глаз.

— Прикольно! — лихо сплевывает Газман. — Нам только дай. Мы любых гадов взорвем! Гадов взорвем! Гадов взорвем!

Уцелевшие ирейзеры сами, как запрограммированные, сложили крылья и скрылись из виду. Спустя изрядное время стая увидела внизу всплески пыли — это они, в конце концов, рухнули на дно каньона.

— Перемена тактики! Не дай Бог, мы соскучимся! — говорит Игги.

— Какая гадость! — Надж брезгливо стряхивает с себя осколки робота.

17

— Ты о чем думаешь? — сквозь потрескивание костра я едва слышу тихий голос Клыка.

«О том, что все было намного легче и проще, когда вы подчинялись моим командам», — уныло думаю я про себя.

— О том, как там ребята одни справляются…

— Не бойся, тот каньон никому не отыскать, ни с земли, ни с воздуха. А в случае чего, там и обороняться легко. Да и вообще, если все ирейзеры ликвидированы…

Клык вытащил из огня палку с нанизанным куском поджаристого кролика.

Правильно, догадливый мой читатель, мы поймали кролика и теперь собираемся его съесть. Ты, надеюсь, уже нарисовал себе эту картинку. И, надеюсь, можно не вдаваться в подробности и не описывать промежуточные — от поимки до съедения — детали. Видишь ли, если выживать, то выживать — и привередничать не приходится. Надеюсь, ты только в книжках будешь про это читать. А на собственной шкуре испытать тебе этого не придется.

Клык протянул мне палку, и я вгрызлась в горячее мясо. С довольной улыбкой размышляю, как быстро исчезают здесь всякие ненужные этикеты и правила. Меня даже смех разобрал.

— Ты чего?

— Помнишь, у Анны. Сиди прямо. Локти на стол не клади, зато салфетку клади на колени. Дождись, когда всем на тарелку положат. Помолиться не забудь и помногу в рот не запихивай. Что там еще было? Не рыгай и вилку держи в левой руке, а нож в правой.

Я обвела рукой пыльную пещеру, где, сидя у костра на корточках, мы зубами разрываем кролика.

По лицу Клыка пробегает тень улыбки:

— Все-таки кролик. А могла бы быть и пустынная крыса.

Ты, дорогой читатель, надеюсь, не недотрога и не привереда. А то давай, попробуй три дня без еды продержаться, особенно если ты биологическая аномалия, которой требуется три тысячи калорий в день как минимум. А потом посмотрим, что ты скажешь, если тебе предложат горяченькую, в собственном соку, крыску! Уверена, ты ее с потрохами и хвостом проглотишь. И даже без кетчупа.

Смотрю, как тени от костра играют на острых скулах Клыка, и думаю: мы выросли вместе. Никому я больше, чем ему, не доверяю. Мы одной веревочкой связаны. Почему же между нами вдруг какая-то трещина пролегла? Почему мы вдруг как чужие?

Отодвигаюсь от огня и прислоняюсь спиной к стене пещеры. Клык вытирает о джинсы руки и подсаживается ко мне поближе. Снаружи ночь, и звезды стерты с неба тяжелыми, медленно ползущими облаками. Дождь в этих краях бывает хорошо если три-четыре раза в год. Похоже, нам достался один из таких редких подарков. Где-то там моя стая? Тепло ли им? Не грозит ли им какая-нибудь опасность?

— Клык… Что мы с тобой здесь делаем?

— Ребята хотят, чтоб мы с тобой нашли место, где нам всем поселиться.

— А как насчет Школы и спасения человечества? — Мой вопрос — отличный пример моих всегдашних методов избежания конфронтаций и конфликтов.

— Нам надо эти игры забросить к чертовой бабушке, — мягко отвечает Клык. — Пора в этом уравнении вынести себя за скобки.

— Я не могу, — расстроенно признаюсь я. — Я просто должна докопаться до сути.

— Макс, ты можешь изменить свой образ мыслей. Я тебя уверяю, что можешь!

Его голос шелестит, как шелестят под ногами сухие осенние листья.

— Я не знаю как.

Горло у меня сжало, а в глазах начинает щипать. Обняв руками колени, прячу от Клыка лицо и понимаю, что плечи у меня начинают вздрагивать. Хочу назад, в стаю…

Клык ласково гладит меня по голове и откидывает с шеи волосы. У меня перехватывает дыхание, и каждой клеточкой я чувствую движение его руки. Осторожно и нежно он ведет пальцами по моей шее и медленно движется вниз вдоль спины. Я замираю от удовольствия.

Наконец, немного очнувшись, нахожу в себе силы спросить:

— Что ты такое делаешь?

— Помогаю тебе изменить образ мыслей, — шепчет он прямо мне в ухо. А потом наклоняется, поднимает мне голову и целует.

18

В тот момент я не могу изменить или не изменить образ мыслей. У меня просто нет никаких мыслей. Как только губы Клыка коснулись моих губ, меня замкнуло, и все мысли разом испарились. Губы у него теплые и упругие, а рука нежно поддерживает мне шею.

Однажды раньше, на берегу океана, я его поцеловала. Но тогда я думала, что он умирает. И тот поцелуй был мгновенным. Всего какая-то секунда. А этот… длится и длится.

У меня кружится голова, и дыхание не перевести. Кажется, прошел час, пока мы, наконец, смогли друг от друга оторваться. Оба судорожно хватаем ртом воздух, и я пристально смотрю ему в глаза, как будто надеюсь найти в них ответы сразу на все вопросы.

Чего, конечно же, не произойдет. Все, что я в них увидела, это отблески пламени нашего костра.

Клык смущенно закашлялся. Похоже, что он удивлен не меньше меня. ЭТО застало нас обоих врасплох.

— Забудь о своем предназначении, — голос его еле слышен. — Давай просто жить вместе, и чтоб стае было тепло и безопасно.

Какая же все-таки это заманчивая идея. Или, по крайней мере, какой заманчивой она мне сейчас кажется. Можно жить, как Тарзан и Джейн, слившись с природой — ла-ла-ла — раскачиваясь на лианах, срывая бананы и кокосы…

Тарзан, Джейн и их команда мутантов!

Клык чертит у меня между крыльев медленные теплые круги. И от этого, от мерного потрескивания огня, от вдруг свалившегося с плеч дневного напряжения я совсем теряю голову и ни о чем не могу думать.

Что он от меня хочет? — спрашиваю я себя. Я почти что уверена — сейчас загундосит мой Голос, который наверняка не постеснялся подслушать и подсмотреть всю эту неловкую и конфузную сцену.

Клык растирает мне шею. Я устала до бесконечности и в то же время до предела возбуждена. И как только он наклоняется меня снова поцеловать, я вскакиваю на ноги.

Он вопросительно на меня смотрит.

— Я… я не уверена… что… — смущенно бормочу я.

Как тебе, дорогой читатель, нравится моя способность отчетливо и остроумно сформулировать мысль?

Явно перегнув палку, я выбегаю из пещеры и стрелой несусь вперед, в ночь, раскрывая крылья и чувствуя, как ветер жжет мне лицо.

Клык не бросился мне вдогонку. Но, обернувшись назад, в проеме пещеры я вижу его высокий, стройный черный силуэт, четко очерченный на фоне огня.

Неподалеку я наткнулась на неглубокую укромную выемку в скале. Упала в нее в слезах, в смущении, совершенно сбитая с толку. И в то же время потрясенная и окрыленная надеждой.

Вот тебе, дорогой читатель, полный перечень подростковых радостей мутанта в бегах!

19

Что теперь будет делать Клык? Не писать же в блог о том, как Макс бросилась со скалы, только бы с ним еще раз не поцеловаться? Он звезданул кулаком в каменную стену и, глядя на свои мгновенно вспухшие и содранные в кровь костяшки пальцев, скорчился от боли и досады на собственную глупость.

Он присыпал костер, оставив только горсть тлеющих красных углей на случай, если она вернется и не сможет найти вход в пещеру. Впрочем, и то, и другое маловероятно.

Клык разбросал камни, расчистил на полу площадку по своему росту и улегся, слегка почесывая крылья о мягкий песчаник.

Ему не хотелось проверять блог — когда он смотрел в последний раз, его прочитали уже почти миллион человек. Точнее, восемьсот тысяч. Ему сейчас вообще ничего не хотелось. Только лежать и думать.

Про Макс.

Боже, до чего же она упрямая! И крепкий орешек. И зажатая. И от всех закрывшаяся. Разве что когда она обнимает Ангела или ерошит волосы Газману. Или, когда так осторожно пододвигает к Игги поближе ровно то, чего ему не хватает, что он никогда о ее помощи даже и не догадывается. Или, когда она заботливо расчесывает Надж ее спутавшуюся гриву. Или, разве что иногда, когда она на него, Клыка, смотрит…

Он крутится с боку на бок на жестком каменном полу, и яркие картинки воспоминаний проносятся у него перед глазами: Макс смотрит на него и смеется, Макс прыгает с обрыва, раскрывает крылья и взмывает в небо. Такая сильная, такая красивая, что у него дух захватывает.

Макс с каменным лицом дает в морду ирейзеру.

Макс, целующаяся на крыльце Анниного дома с Сэмом.

Скрипнув зубами, Клык снова перевернулся на спину.

Макс, целующая его, до полусмерти избитого Ари на берегу океана.

И вот только сейчас, здесь, всего какой-то час назад, ее губы, мягкие и нежные, прижатые к его губам.

Как бы ему хотелось, чтобы она была сейчас рядом! Если не близко-близко к нему, то хотя бы просто здесь, в пещере, чтобы он мог слышать, как она дышит.

Заснуть без этого ему сегодня будет трудно.

20

Надж порядком надоели жаренные на костре сосиски и топленый зефир. Поэтому, пока Клык не забрал с собой компьютер и пока их чуть не забили насмерть ирейзеры-роботы, она читала в Интернете туристские кулинарные рецепты.

Там-то Надж и выяснила, что на костре можно приготовить удивительные вещи, например запечь в фольге на углях полный обед. В следующий раз, как только представится возможность, надо непременно раздобыть маленькую сковородку. Не займет же она слишком много места. Вот будет у них сковородка, Игги тогда что угодно приготовить сможет. В животе у Надж заурчало при одной мысли о кулинарных талантах Игги и о нескончаемых возможностях сковородки.

— Что это так вкусно пахнет? — любопытствует Ангел, подойдя поближе к костру и наклонившись над огнем. — Ты для этого фольгу раздобыть хотела?

— Угу, — Надж сосредоточенно тыкает острой палкой в завернутый в фольгу пакет.

В следующую минуту солнце погасло.

Они обе задрали головы к небу, а Игги и Газ даже перестали играть в трик-трак.

Ангел так быстро втянула в себя воздух, что было похоже, будто засвистел паровоз. А Надж, наоборот, окаменела — ни охнуть, ни вздохнуть. Ни слова вымолвить, ни пошевелиться.

Сотни тех летающих роботов, которых с легкой руки Газзи они прозвали флайбоями, закрыли небо над их каньоном и уже заходят на них с двух сторон. «Те, что спаслись в прошлый раз, наверное, привели подкрепление», — думает Ангел. И на этот раз их в десять раз больше.

Стая попала в западню.

— Обед готов, — говорит Ангел. — Обед — это мы.

21

— Вверх и вперед? — спрашивает Игги, а Газ мрачно откликается:

— Бесполезно. Они прямо над нами. Они повсюду!

Уши Надж затопило страшным монотонным гудом — точно жужжит рой каких-то гигантских пчел. А когда флайбои подлетели поближе, она отчетливо расслышала, как они воинственно скандируют:

— Нас тьма и тьма. Непобедимы мы! Нас тьма и тьма. Непобедимы мы!

— Непобедимы? Это мы сейчас проверим, — упрямо кричит им Газман. Наклоняется к костру, одну за другой выхватывает оттуда горящие ветки и так же одну за другой подбрасывает их в воздух. Несколько флайбоев загорелись. Отлично! Значит, они легко воспламенимы.

Надж подбежала к костру и тоже выхватила из него пару головешек. Но эти уже почти догорели, и она сильно обожгла пальцы. Она все-таки подбросила головни как можно выше и с восторгом и изумлением поняла, что и сама спалила пару ирейзеров.

— Прикольно! — радуется Газ, даже забыв про страх. — Похоже их перед полетом всех в бензине искупали.

— У них нет рассудка, — говорит Ангел.

Надж явно не понимает, о чем это она.

— У них нет рассудка, — еще раз повторяет Ангел и расстроенно поясняет, — они не размышляют, не думают. Я ничего с ними не могу поделать.

— А я зато могу их покусать, — воинственно кричит Тотал. Он бегает кругами, подпрыгивает и щелкает зубами. — А ну я их сейчас! Клыки вонжу!

— Тотал! — зовет его Ангел. — Поосторожней! Вернись немедленно!

— Я их сейчас проучу! — продолжает вопить разбушевавшийся пес, не слушая ее.

Конечно, стая сражалась не на жизнь, а на смерть. Макс всегда их учила стоять до последнего. Никогда не сдаваться без боя. Если только не разумнее взять ноги в руки и бежать.

«Бежать было бы здорово, — думает Надж. — Только некуда. Флайбои заполонили весь каньон».

Похоже, они металлические. От ирейзеров у них только наружный верхний слой. От тех, что сгорели, остался один металл, к которому кое-где приварились остатки расплавленной и кошмарно смердящей шкуры.

Игги использовал уже все бомбы, какие у него только были в запасе. Надж понятия не имеет, где он их прячет. Макс наверняка тоже не в курсе. Но что бомбы! Пятнадцати, максимум двадцати флайбоев как не бывало — разорвало на кусочки. А что толку — это же капля в море.

Короче, стая в ловушке. Скорее всего, даже если бы Макс и Клык были с ними, флайбоям потребовалась бы всего пара лишних минут, чтобы совладать и с ними. Такая вот безнадега…

Не прошло и двадцати минут, как всю стаю повязали, скрутили по рукам и ногам, превратив в неподвижные тюки. Даже Тотала. Подхватив свою добычу, флайбои поднялись в воздух.

Надж видела, как всем им залепляли рты: Игги, Газу, Ангелу, Тоталу. А ей самой — чуть не в первую очередь.

«Не бойтесь, — послала Ангел каждому из них мысленное напутствие. — Не бойтесь! Макс и Клык вернутся. Они найдут нас. Они, знаете, какие злые будут».

Надж старалась не думать. Только бы не напугать Ангела еще больше. Но полностью выключить мозг ей не удавалось. Так что Ангел без труда могла слышать, как она думает: «Ни Макс, ни Клык нас не спасут. Нас теперь никто не спасет. Это конец».

22

На следующее утро, как ни в чем не бывало, я вернулась в пещеру к Клыку. Сделала вид, что мое генетически улучшенное сердце вчера не трепетало и что я ни на секунду не представляла себя в кринолине спускающейся вниз по лестнице, как Скарлет О'Хара.

Нет, трепет в сердце и прочие дамские штучки — это не мой стиль. Я просто с разгону приземлилась, подняв фонтан гравия и пыли, и скомандовала:

— Вперед!

Но делать вид — одно, а трезво оценивать ситуацию — другое. Поэтому, дорогой читатель, привожу нынешний перечень заноз, сидящих в чувствительных местах и мешающих мне жить:

1. Натянутые отношения с Клыком.

2. Беспокойство за оставленную стаю.

3. Навязчивое стремление вернуться к исполнению нашей миссии.

4. Всегдашнее: пропитание, кров, ожидаемая продолжительность жизни и т. д.

5. Спасение мира.

Со всем этим и по отдельности-то язву желудка наживешь. Так что поди теперь, расставь в приоритетном порядке, о чем беспокоиться в первую очередь.

— Ты что притихла? — вклинивается Клык в мои мысли.

Мы летим высоко над землей. Под нами нескончаемые мили голых скалистых гор, бесплодных равнин, индейских резерваций, пустыни, похожей на неглаженую грязную скатерть.

Я посмотрела на него.

— Пользуйся моментом. Радуйся, пока есть возможность.

— Макс… — он ждет, когда я снова на него посмотрю. — Кроме друг друга у нас никого нет. Только друг на друга мы можем положиться, что бы ни случилось. Нам необходимо… поговорить.

Чем с Клыком отношения выяснять, лучше бросьте меня на растерзание в клетку к тиграм!

— Мне больше нравилось твое загадочное молчание. Нечего попусту подробности обмусоливать.

— Что ты имеешь в виду? — он, очевидно, постепенно заводится. — Предлагаешь сделать вид, что ничего не происходит? Это идиотизм! Надо обсудить все в открытую — и дело с концом.

— Ток-шоу для домохозяек насмотрелся, что ли?

Я его в конце концов разозлила, и он заткнулся. У меня отлегло, но я не дура, чтобы не понять: это только временная отсрочка. Вдруг мне в глаза бросилось некое место, над которым мы в тот момент пролетали. Трудно сказать, в Аризоне мы еще или уже в Калифорнии. Нет, чтобы на земле рисовать те же разделительные линии между штатами, что и на карте. Тогда бы можно было сразу сказать, где мы. Но, так ли, иначе, я то место узнала.

— Снижаемся, — коротко, без объяснений бросаю Клыку через плечо, меняю градус наклона тела и уменьшаю угол раскрытия крыльев.

Не задавая лишних вопросов, Клык следует за мной. И, по всему видно, только и мечтает, что свернуть мне шею. Можно подумать, я испугаюсь: он злится на меня не в первый раз. И уж, конечно, не в последний.

Приземляюсь на краю леса около крошечного городка в Аризоне, уверенно направляюсь на запад и две минуты спустя останавливаюсь перед маленьким аккуратным домом, окруженным разросшимся неухоженным садом.

Макс, ты делаешь непоправимую ошибку, — вмешивается Голос. — Уходи отсюда немедленно. Вернись к исполнению своей миссии. Я тебе серьезно это говорю.

Я не обращаю на него ни малейшего внимания. Меня захлестывают воспоминания.

— Где мы? — шепчет Клык.

— У дома Эллы и доктора Мартинез.

Я и сама с трудом в это верю.

23

— Что же это вы нашими летательными способностями пренебрегаете? Что мы тут в кузове грузовика делаем? — шепчет Игги.

В ответ один из флайбоев крепко вмазывает ему под ребро — у-ух!

Надж сморщилась, точно это ее саму ударили. Ей изо всех сил хочется сделать что-нибудь, чтобы Игги поддержать, дать ему понять, что он не один, что они все заодно. Но он слеп и даже не может прочитать написанное на ее лице сострадание.

Все болит. Связанные руки и ноги затекли, и она их больше не чувствует. Надж не знает, как долго они лежат на грязном полу огромного грузовика, всем телом содрогаясь от каждой колдобины на дороге. Всякий раз, как грузовик подскакивает на ухабе, их тела подбрасывает вверх, как колоды. Надж уверена, на ней уже живого места не осталось. Все тело — один сплошной синяк.

Когда флайбои изловили стаю, им всем на головы натянули мешки. Надж какое-то время чувствовала тошнотворный приторно-сладкий запах. Потом голова стала кружиться, и она потеряла сознание. Теперь вот опять очнулась. Куда их везут? Скорее всего, в Школу или в Институт.

В любом случае путь не близкий. А значит, лежать ей теперь здесь и много-много долгих часов размышлять об ожидающем их всех кошмаре.

Что у них впереди? Клетка? Страшные, ужасно болезненные эксперименты? Иглы, скальпели? Надж из последних сил старается не завыть в голос. Запах химикатов, белохалатники, день и ночь мигающие лампочки и попискивание подключенных к ним приборов. Сознание, что страдает вся стая. И Макс, и Клык.

И все это еще не самое страшное. Быть связанной, видеть всю стаю побитой и бессильной, скрученной по рукам и ногам, отсутствие Макс и Клыка — все это ни в какое сравнение не идет с тем, что она обнаружила, когда очнулась.

Самое страшное — это то, что, очнувшись и пересчитав головы на полу грузовика, она увидела только троих.

Ангел исчезла.

24

Когда-то давно доктор Мартинез и Элла, скорее всего, спасли мне жизнь. Может быть, я бы и без них выжила — теперь сказать трудно. Но все равно это не главное. Самое главное — они показали мне, какой может быть Нормальная Жизнь с большой буквы. И с тех самых пор это знание и этот опыт неотступно меня преследуют.

Какой сегодня день недели? Убей меня Бог — не знаю. На работе сегодня доктор Мартинез или нет?

Концентрируюсь на этих простых вопросах, только бы не думать о другом, большом и страшном: захотят ли они меня снова видеть?

И еще один вопрос, которого я так же старательно избегаю: а вдруг с ними что-нибудь случилось за то, что они меня защитили и спрятали?

Как и в первый раз, я как вкопанная стою за их калиткой, не в силах заставить себя сделать ни шага вперед, не в силах подойти и просто постучать в дверь.

Макс, — начинает Голос. Но я обрываю его и мысленно парирую его еще не прозвучавшие доводы: «Не ты ли говорил мне о важности связей с миром, связей в мире и связанности всего в мире. Так вот я теперь здесь для установления связей. Понял?»

— Что мы, в конце концов, здесь делаем? — едва слышные ноты любопытства в голосе Клыка означают, что он так ошарашен, что едва держится на ногах.

Надо ему отвечать. А что я ему отвечу, если у меня и самой себе нет ответа.

И тут, как и в первый раз, судьба сама все решила. Точнее, судьбой оказалась доктор Мартинез. Она вышла на порог. Сощурилась на яркое солнце. Повернулась запереть за собой дверь. Помедлила, словно к чему-то прислушиваясь.

За моей спиной Клык инстинктивно попятился обратно в лес, туда, где его не видно в тени деревьев. Меня трясет и колотит, но я продолжаю стоять, ухватившись за забор.

Доктор Мартинез медленно поворачивается. Ее темные карие глаза внимательно оглядывают двор. Останавливаются. И она почти беззвучно шепчет:

— Макс!

25

Мы бежим навстречу друг другу, и мне кажется, что это происходит в замедленной съемке. Думала, я подойду и между делом как ни в чем не бывало скажу: «Привет! Что новенького?» Но что я думала — это одно. А что сучилось — со-о-овсем другое. Никаких «между делом» не вышло. Я крепко прижалась к ней всем телом, стараясь не плакать и как можно дольше стоять неподвижно — только бы она продолжала меня обнимать подольше.

Она гладит меня по голове и шепчет:

— Макс, Макс, ты вернулась.

Голос у нее осел от волнения, а я вообще не могу говорить: и слов нет, и вот-вот расплачусь.

Потом я вспоминаю, что весь этот постыдный выплеск эмоций происходит прямо на глазах у Клыка. И неизвестно еще, что он на эту тему думает. Поворачиваюсь и смотрю в лес. Только с моей птичьей зоркостью можно различить его смутные очертания.

Я поднимаю руку подать ему знак, и доктор Мартинез настороженно всматривается в направлении моего жеста, не понимая, почему я вдруг от нее отшатнулась.

— Макс, что-нибудь случилось?

Я в полном замешательстве:

— Ничего. Все в порядке. Я просто… не собиралась возвращаться. Но я… мы… были неподалеку…

Глаза у доктора Мартинез расширяются. Из леса с напряженным лицом выходит Клык. Как будто тень ожила, обретя форму тела. Как тебе, дорогой читатель, нравится мощь моих поэтических сравнений? Скажи теперь, что у меня недюжинный дар слова.

— Это мой… брат, Клык, — бормочу я и почему-то спотыкаюсь на слове «брат». Наверно, потому что мы целовались.

— Клык? — переспрашивает доктор Мартинез и широко ему улыбается. От этой улыбки у меня гора с плеч свалилась. Она протягивает ему руку. Он подходит к ней, такой же прямой, такой же напряженный, каким, я знаю, делают его непонятные, незнакомые ситуации. Его как будто на аркане тянут.

Останавливается в двух-трех шагах от нас и не берет протянутую ему руку.

— Клык, ты такой же, как Макс? — спрашивает его Эллина мама.

— Нет, я умный, — отвечает он и наигранно зевает от скуки.

Если бы только могла, я бы его сейчас с удовольствием хорошенько треснула.

— Что же мы здесь стоим? Заходите, заходите оба скорее! — зовет нас в дом доктор Мартинез. Она и рада, и возбуждена, и удивлена… Все сразу. — Я собиралась за продуктами съездить, пока Элла из школы не пришла. Но это подождет.

Внутри я сразу узнала дом. Как, оказывается, я его хорошо помню, лучше, чем дом Анны Валкер. Хотя у Анны я прожила два месяца, а здесь давным-давно провела всего два коротких дня. Наверно, потому я так его хорошо помню, что это первый увиденный мной в жизни настоящий дом.

За моей спиной Клык стоит вплотную к двери, регистрируя каждую деталь, отмечая входы и, главное, все возможные выходы. Составляя планы действий на любые сценарии развития событий. С нами они обычно развиваются только по одной схеме: нападение — защита.

— Ребята, вы голодные? — спрашивает доктор Мартинез, снимая кофту и откладывая в сторону сумку. — Есть хотите? Могу быстренько сделать вам бутерброды.

— Хотим, голодные! — оглушительно бурчит мой живот, а я даже забываю сказать «спасибо».

Клык принюхивается:

— Что это… так вкусно пахнет?

Мы с доктором Мартинез переглядываемся и смеемся:

— Это пирожки с яблоками… — хором отвечаем мы Клыку.

26

— Значит, и тебя можно купить, — задираю я Клыка. — Душу продал за пирожок с яблоками?

Убедившись, что доктор Мартинез отвернулась, Клык шутя дает мне по носу и снова от души кусает пирожок, смакуя ванильный вкус теста и привкус корицы в хорошо пропеченных яблоках.

Доктор Мартинез налила себе кофе, тоже отрезала пирога и села с нами за стол.

— Макс, я ужасно рада тебя снова видеть! — Она так ласково гладит меня по руке и говорит так искренне, что я от смущения краснею. — Вы знаете, что в последнее время в газетах много писали о летающих детях-мутантах?

Я киваю:

— Ага, мы все время забываем приводить в исполнение наш план сидеть тихо и не высовываться.

— А еще какой-нибудь план у вас есть? — спрашивает она обеспокоенно. — Что вы теперь делаете? Сколько вас всего? Вас ведь больше, чем двое?

Какого хрена она задает лишние вопросы? Все мои в плоть и в кровь въевшиеся инстинкты самосохранения резко приходят в действие. Чувствую, что лицо у меня резко напряглось и внутри что-то захлопнулось. Рядом со мной точно так же, даже не успев проглотить пирог, напружинился Клык.

Доктор Мартинез прекрасно понимает выражение наших лиц:

— Это я напрасно спросила. Не хотите, не отвечайте. Считайте, что я вам вопросов никаких не задавала. Я только… помочь вам хочу как-нибудь…

Доктор Мартинез ветеринар. Когда-то в своей клинике она лечила мои пулевые ранения. Тогда-то она сделала тот рентген, который обнаружил вшитый мне в предплечье чип.

— Я думаю, ты вполне можешь кое-что сделать… — нерешительно начинаю я. — Помнишь мой чип?

— У тебя в руке? — доктор Мартинез нахмурилась. — Он еще там сидит?

— Сидит. И я по-прежнему хочу от него избавиться.

Мне невооруженным глазом видно, как, допивая кофе и доедая пирог, она сосредоточенно размышляет:

— Знаешь, с тех пор, как ты улетела, я сотни раз возвращалась к твоему снимку. — Она улыбнулась. — Не потому что надеялась, что ты когда-нибудь вернешься. Просто он не давал мне покоя. Хотелось понять, что же это такое. И еще хотелось выяснить, возможно ли его вытащить, не повредив нервов и не лишив тебя руки.

— Ну… ты нашла какое-нибудь решение? — я прямо дрожу от нетерпения.

Она слегка ссутулилась:

— Не знаю. Я не уверена. Может быть, можно достать его микрохирургическим путем. Но…

— Сделай! Пожалуйста, сделай это!

Я чувствую, что Клык на меня пристально смотрит, но нарочно не свожу глаз с доктора Мартинез.

— Я не могу больше с этим чипом жить. Мне необходимо от него избавиться! — Я ненавижу свой умоляющий голос. — А на последствия мне плевать.

Ты совсем с ума сошла! Не понимаешь что ли, что рукой рисковать нельзя, — в панике вмешивается Голос.

До чего же меня раздражают его вечные непрошеные вторжения. А сегодня — особенно. Интересно, можно ли голову затопить ядом, чтобы он в нем захлебнулся.

Думаешь, одной рукой мир не спасти?

Доктор Мартинез явно колеблется. Осторожность в ней вот-вот возьмет верх. Ей тоже не хочется рисковать.

Внезапно Клык хватает мою левую руку и, засучив мне рукав, кладет ее на стол. Острая ракушка, которой я пыталась себя разрезать, чтобы выколупать чип, оставила красные уродливые рубцы. Кровь бросилась мне в лицо. Стараюсь вырваться, убрать руку, спрятать шрамы.

— Это ничего… Я только так… — смущенно лопочу я, глядя на перепуганные глаза Эллиной мамы.

— Она пыталась сама его вырезать, — коротко отрезает Клык. — Чуть от потери крови не померла. Достаньте чип. А то она, того и гляди, еще что-нибудь в этом духе выкинет. Выкрутасам ее и так конца-краю не видно. Но хоть не это, — закончил он свое прошение в своей обычной реалистической манере.

Я сурово на него набычилась. Очень надо было все это доктору Мартинез выкладывать. Наконец решаюсь посмотреть на нее — пусть только попробует меня пожалеть! Клянусь, я их обоих головами столкну, если…

— Ладно, я постараюсь.

27

— Где Ангел? — Шепот Газзи почти неотличим от легкого дуновения ветра.

— Не знаю, — выдыхает в ответ Надж.

Грузовик останавливается. Задняя дверь открылась, и ехавшие вместе с ними в кузове флайбои выскочили наружу. Тяжелая дверь снова сразу захлопывается, и ее грохот еще долго звенит у Надж в ушах.

Оказывается, уже день…

Спустя некоторое время дверь опять приоткрывается. Один из флайбоев бросает на пол несколько кусков черствого хлеба и пару полусгнивших яблок. И снова чернота. Только снаружи доносится зловещий хохот.

Как бы темно здесь ни было, и Надж, и Газзи в темноте хорошо видят. Извиваясь, они подползают к хлебу. У Надж от голода свело живот и к горлу подступила противная тошнота. Даже со связанными за спиной руками они ухитрились проглотить весь хлеб до последней крошки, а от яблок остались только самые гнилые куски.

— Дай мне только отсюда выбраться — я каждого из этих роботов так искусаю… — хорохорится Тотал. Лапы его накрепко связаны липкой лентой.

— Нам отсюда никогда не выбраться, — говорит Игги. — От роботов этих вырваться невозможно.

Надж не помнила, чтобы Игги когда-нибудь так отчаивался. Он один из старших, наравне с Макс и Клыком. Он отличный боец, сильный и ловкий. Она даже забывает, что он слепой. Слышать сейчас, что он потерял надежду, совершенно нестерпимо. Будто сердце ей сжали холодной беспощадной рукой.

В сотый раз Надж представляет, как двери открываются и им победоносно улыбаются Макс и Клык.

— А я говорю, выберемся.

Игги понуро молчит.

— И надо найти Ангела, — шепчет Газман. — Нельзя же позволить им делать с ней… то, что они делали в прошлый раз.

В прошлый раз, когда они вырвали Ангела из Школы, их младшенькая несколько недель была не в себе, изможденная, дерганая. Она и до сих пор какая-то не такая. Безрадостнее, печальней, тише.

— Нам нужен план, — тихо настаивает на своем Надж. — Макс и Клык обязательно бы придумали план. Давайте думать.

— Думай, не думай, ничего не выйдет. А про план лучше Санта-Клауса спросить. Или Микки-Мауса, — горько язвит Игги.

— Я же говорю, их надо искусать, — настаивает Тотал. — Они откроют дверь. Тут я на них наброшусь, клыками, когтями… И тому подобное. Или я кинусь им под ноги. А наброситесь вы.

— У нас нет клыков, — терпеливо объясняет ему Газ усталым и безнадежным голосом.

— Зато у нас есть зубы, — говорит Надж. — Надо было не тратить времени, а сразу перегрызть веревки. Поздно я додумалась. Ладно, лучше поздно, чем никогда. Смотрите, Тотал перегрызет их мне, я — Газзи, а Газ — Игги. Тогда еще можно будет хоть одного флайбоя угробить.

С новым приливом надежды Надж поползла к Тоталу по грязному железному полу, чтобы он мог достать ее связанные за спиной руки.

Но едва она почувствовала прикосновение его усатой мордочки, как дверь снова загромыхала, и пятеро флайбоев влезли в кузов. Они тяжело топают через головы пленников вперед поближе к кабине, и им плевать, на кого они наступают.

Надж замерла, вжавшись в пол. Похоже, ее плану конец.

28

— Он что, твой бойфренд? — увидев меня, Элла страшно обрадовалась. Мы долго обнимались, пока Клык не потерял терпение и не начал демонстративно тяжело вздыхать. Зато теперь мы, наконец, уединились в Эллиной комнате под предлогом того, что ей надо переодеться из футбольной формы в нормальную одежду. А Клык внизу в гостиной ведет неуклюжий, неловкий разговор с доктором Мартинез. Так ему и надо.

— Что? Клык? Нет, нет, нет, — я торопливо отнекиваюсь. — Нет. Я имею в виду, мы выросли вместе, он, скорее, мне как… брат… и все такое.

— Он ужасно симпатичный, — замечает Элла как бы невзначай. Она скинула футболку и натягивает джинсы и кофту с капюшоном.

Спины обыкновенных людей без крыльев выглядят совершенно голыми и… плоскими. Это так, наблюдение к слову.

Я все еще раздумываю, как мне на «бойфренда» реагировать, а она уже улыбается и снова тараторит:

— Но не такой симпатичный, как Шо Акерс в моем классе.

Она прыгает на кровать рядом со мной. Мы похожи на двух сестер или лучших подружек. И все это так «нормально», обыденно, обыкновенно, что в горле у меня встает комок.

— Шо удивительный! Он настоящий красавчик. Но нисколько не зазнается. — Глаза у Эллы мечтательно поднимаются к потолку. — Он меня на рождественскую дискотеку пригласил. Но я уже другому обещала. Ну, ничего, там потом весенний бал будет. — Она кокетливо повела плечами, и мы обе расхохотались.

— Давай, давай, не теряйся.

В моей книжке свиданий нет ни дискотеки, ни бала. Там, главным образом, написано: «поддать ирейзеру», «взорвать Школу», «спасти мир и человечество» и всякое такое прочее.

Но тут осторожный стук отвлек нас от размышлений о танцах и наших бойфрендах.

— Ты готова? — Эллина мама открывает дверь и смотрит на меня. И я бодро отзываюсь:

— Готова! Я всегда ко всему готова.

29

Доктор Мартинез отвезла нас в свою клинику. Прием пациентов уже кончился, персонал разошелся по домам, и она сказала, что никто не узнает, что мы там и что там делаем. Чтобы не привлекать внимания, она даже припарковалась на заднем дворе за клиникой, а не на общей парковке.

Мы входим, и она, не зажигая света, запирает за нами двери.

— Мы животных на ночь не оставляем, так что у нас даже ночного дежурного нет, — объясняет она и ведет нас в операционную.

Напомню тебе, дорогой читатель, клиника эта ветеринарная. Поэтому операционный стол предназначен для животных. Размером он приблизительно с большого сенбернара, и мои ноги с него свешиваются. Стол металлический, и спине холодно. От слишком яркого света я закрываю глаза.

Макс, я запрещаю тебе извлекать чип. — Мой внутренний Голос звучит необычно сурово.

«Давай-давай, запрещай, — устало думаю я. — Запреты со мной всегда проходят особенно успешно».

— Сначала я введу тебе валиума, чтобы ты расслабилась, — говорит доктор Мартинез и ставит мне капельницу в правую руку, ту, где нет чипа. — Еще сделаем рентген грудной клетки и возьмем анализ крови. На всякий случай, чтобы убедиться, что ты совершенно здорова.

Сам знаешь, дорогой читатель, как пахнет в поликлинике или в больнице. В результате моего малопривлекательного детства, проведенного в руках живодеров-белохалатников, у меня исключительно острая реакция на все медицинские и лабораторные запахи. Мне даже пластиковые трубочки воняют, а уж от спирта и дезинфекторов просто тошнит по-черному. Когда доктор Мартинез поставила мне капельницу, я только неимоверным усилием воли удержалась, чтобы не сорваться, не побежать прочь и не звездануть по дороге первого встречного.

Сердце бьется как сумасшедшее, дыхание сбитое и неглубокое, в глазах всполохи света. Но знаешь, дорогой читатель, как только валиум начал действовать, все как рукой сняло.

— Клево, — бормочу я в счастливом опьянении, — мне так… спокойно.

— Все хорошо, Макс, — гладит меня по плечу Элла.

— Ты все еще хочешь от него избавиться? — снова спрашивает Клык. — Если «да», гавкни один раз.

Я показываю ему язык. Мол, сам дурак.

Если повезет чуть-чуть и я избавлюсь от чипа, кто бы ни заменил ирейзеров, им нас больше не выследить. Может, даже Голос навсегда сгинет. Очень было бы неплохо от него избавиться. Не уверена, что Голос и чип как-то связаны, но полностью такой возможности я не исключаю. Он, конечно, временами давал вполне полезные советы, но я все равно не хочу никого лишнего в моей голове.

Согласись, дорогой читатель, это последнее предложение звучит абсолютно нелепо и ужасно абсурдно. Но что поделать, если это моя жизнь такая, нелепая и абсурдная.

И тут доктор Мартинез вытягивает мою «очипленную» руку и закрепляет ее на операционном столе.

30

Итак, доктор Мартинез закрепляет мне руку на операционном столе. Что повергает меня в панику. Ничего не поделаешь, инстинкт. Но — спасибо валиуму — паника быстро проходит.

Кто-то берет мою правую руку в свою, мозолистую и сильную. Клык.

— Как хорошо, что ты здесь, — язык у меня заплетается, но у меня еще достало сил сонно ему улыбнуться. Вижу, как нервно подергивается его лицо, но это неважно. — Клык, если ты рядом, все будет в порядке.

По-моему, он покраснел. Но теперь я уже больше ни в чем не уверена. Пара едва ощутимых уколов в руку все-таки заставляет меня вяло вздрогнуть:

— Больно.

— Не волнуйся. Теперь немного подождем. Это местная анестезия, — объясняет доктор Мартинез. — Она скоро подействует.

Мечтательно улыбаюсь, глядя, как у меня над головой танцуют розовые, желтые и голубые огоньки. Как это я их раньше не заметила?

— Ой, смотрите, какие огни красивые, — сонно бормочу я, чувствуя, как что-то давит мне на левую руку. Надо бы посмотреть, что там происходит. Но и эта мысль быстро растворяется в блаженном пофигизме. Как таблетка аспирина в стакане воды — одни пузырьки остались.

— Клык?

— Я здесь.

С трудом концентрирую на нем взгляд:

— Я так рада, что ты здесь…

— Хорошо-хорошо, я уже слышал.

— Не знаю, что бы я без тебя делала? — Стараюсь разглядеть его лицо. Зачем здесь этот яркий свет? Он мешает мне смотреть на Клыка.

— Не бойся. С тобой все будет в порядке.

— Не будет. — Мне вдруг становится отчетливо ясно, что ничего хорошего меня не ждет. — Клык, ты понимаешь, со мной все будет в полном беспорядке. Все будет ужасно. Абсолютно ужасно.

Мне категорически необходимо, чтобы он все это понял.

В руке опять что-то тянет. Что же это такое? Когда же Эллина мама, в конце концов, начнет делать мне операцию?

— Успокойся… расслабься… Ничего страшного. — Голос Клыка звенит, как натянутая струна. — Постарайся пока помолчать немного.

— Не нужен мне больше этот чип, понимаете, не нужен, — убеждаю я их, но слова меня не слушаются и язык едва шевелится. — Он мне вообще никогда не был нужен. Я не просила его в меня вживлять.

— Мы знаем, — говорит голос Клыка, — мы знаем. Мы его сейчас вынем.

— Только ты держи меня за руку. Не отпускай меня…

— Я держу, чувствуешь, как я тебя держу?

— Чувствую, чуссв… — и я отключаюсь. Какое-то время я совсем не понимаю, что происходит. Все, что осталось, — это теплая рука Клыка.

— У вас диван где-нибудь есть? — мне обязательно нужно знать про диван. Но каждое слово, как неподъемная гиря.

— Нет, дивана нет, — отвечает девочка Эллиным голосом, почему-то у меня из-за головы.

— Я бы очень хотела, чтобы был диван, — мечтаю я, и глаза у меня снова закрываются. — Клык, не уходи.

— Я не уйду, я здесь, рядом.

— Останься, не бросай меня.

— Куда же я без тебя.

— Клык… Клык… Клык… — меня переполняет любовь. — Клык, я тебя так люблю. Вот та-а-ак сильно люблю…

Пытаюсь широко развести руки в стороны, чтобы показать ему, как сильно я его люблю. Только руки у меня не шевелятся.

— Вот это да! — ошеломленно шепчет Клык.

— Готово, — наконец, сообщает доктор Мартинез. — Достала твой чип. Сейчас, Макс, отстегну руку, a ты подвигай-ка теперь кистью.

— Вот так? — я пошевелила пальцами, все еще зажатыми в руке Клыка.

— Не правой, левой шевели, — подсказывает он мне.

— Пожалуйста, — и я шевелю пальцами левой руки.

— Давай-давай, Макс, не ленись, — просит доктор Мартинез.

— Я и не ленюсь. Смотрите, — и я снова двигаю пальцами.

— Боже мой! — восклицает доктор Мартинез. — Что я наделала!

31

Что, дорогие, многоуважаемые читатели! Надеюсь, вас привели в восторг мои новые достижения? На такое только я способна. В один день а) пуститься в самые что ни на есть позорные и унизительные признания; б) потерять левую руку. Вернее, рука-то на месте. Но толку от нее — чуть. Она теперь болтается с чисто декоративными целями. Типа фигового листа.

Равно, как и моя гордость.

Содрогаюсь каждый раз, когда в моей мутной памяти всплывает бессвязное «я тебя так сильно лю-ю-блю-у-у!». Одного этого достаточно, чтобы гарантировать, что никакого валиума или прочей подобной дряни я больше в жизни в рот не возьму.

А доктор Мартинез просто в отчаянии. То плачет, то извиняется. Никакие мои утешения на нее не действуют:

— Кончай. Я сама уговорила тебя это сделать.

— Никто меня не заставлял. Не надо было браться, коли была не уверена, — всхлипывает она.

— Какая разница. Я все равно рада, что от этого чипа избавилась. Честно, рада.

На следующий день, освободившись от Голоса, принимаюсь учиться делать все одной правой рукой. Ни хрена сначала не получается. Но постепенно привыкаю. Снова и снова пробую шевелить пальцами левой, но как ни стараюсь — ни намека на успех. Только рука болит.

Зато опять и опять чувствую на себе черный, как ночь, взгляд Клыка. И от этого готова лезть на стенку. Улучив момент, когда Элла с мамой куда-то вышли, прижимаю его в угол.

— Я там вчера наговорила всякого. Даже не думай — это ничего не значит. Я всю нашу стаю люблю. К тому же это валиум мне мозги замутил.

На обычно бесстрастном лице Клыка проступает нестерпимо самодовольное выражение:

— Ой-йой-йой! Только себе не ври. На самом деле ты меня во-о-от как крепко любишь.

Замахиваюсь на него, но он отпрыгивает в сторону, и я врезаюсь в стену. Прямо больной рукой.

А ему, дураку, весело. Издевается надо мной почем зря:

— Поди там в лесу выбери дерево, — тычет он на лес за окном. — Я на любом заветную формулу вырежу: «М + К =».

Едва подавив яростный вопль, я пулей выскакиваю из гостиной, стремглав несусь в ванну и с треском захлопываю за собой дверь. Но его гогот достает меня даже там. Обхватив голову правой рукой, я раскачиваюсь из стороны в сторону и причитаю:

— За что мне такое наказание?! Господи, прошу тебя, помоги мне!

Поздно теперь, Макс, просить помощи, — тихо откликается мой внутренний Голос. — Теперь пеняй на себя. Кроме тебя самой никто тебе не поможет.

Нет, только не это!

Получается, что Голос и чип никак не связаны. Получается, что от Голоса я так и не избавилась и он по-прежнему сидит у меня в голове.

Итак, подобьем бабки под моими последними успехами:

1) Левой руки все равно что нет.

2) Клык считает, что я в него влюблена. Считает, заметьте, безосновательно.

3) Голос сидит где сидел.

Принимая во внимание вышеописанную дрянную ситуацию, мне остается только одно: сесть в ванну, высунуть забинтованную левую руку из-за душевой занавески, включить воду и реветь белугой.

32

— Не думаю, что тебе стоит улетать, пока не зажила рука, — по всему видать, доктор Мартинез здорово нервничает. — Это я тебе как врач говорю.

— Мы и так их надолго одних оставили. И потом, ты же знаешь мой генетически усовершенствованный организм. На мне в два счета все заживает. Через двадцать минут от раны и следа не останется.

Я преувеличиваю. Это нам обеим понятно. Но она достаточно хорошо со мной знакома, чтобы смотреть правде в глаза: мелочи, типа незаживших ран и здравого смысла, обычно в моих решениях существенной роли не играют.

— Знаешь, как мне не хочется, чтобы вы улетали, — грустно говорит Элла. — Вот бы вы оба остались…

— Эл, чего ты душу травишь. Нам пора. Не можем же мы здесь вечно прохлаждаться.

— Макс, подумай, может, я могу что-нибудь сделать? Помочь тебе чем-то?

В ее глазах столько невысказанных чувств, что я не знаю, куда спрятаться от смущения. Но не поручать же ей спасение человечества.

— Нет, спасибо, не думаю, — по-моему я, наконец, научилась быть вежливой.

Позади Клык переминается с ноги на ногу, и я спиной чувствую, как неуютно ему стоять на всеобщем обозрении на открытом нескромным взорам дворе. Он вообще все утро был какой-то странный. С чего бы это? Его что, моя «декоративная» рука смущает? Или мои бредовые признания покоя не дают? Так или иначе — ежу понятно, ему не терпится отчалить. И мне, в какой-то степени, тоже.

Но только в какой-то степени.

А потом, конечно, на прощание были объятия. Почему это люди шагу ступить не могут без того, чтобы кого-нибудь не стиснуть? К тому же одной правой рукой не слишком наобнимаешься. Левая, хоть и поднимается, но от локтя вниз — совсем мертвая. Ужасно неудобно.

Доктор Мартинез делает шаг навстречу Клыку. Руки развела в стороны — вот-вот и его обнимет. Но с первого взгляда понимает, это лишнее. Останавливается, тепло ему улыбается и протягивает пожать руку. Клык с благодарностью оценил ее понятливость, мне это ясно видно.

— Я так рада, так рада, что мы познакомились. — У нее такой голос, что я начинаю подозревать, что она сейчас не выдержит и все-таки кинется к нему обниматься. Он замер. Стоит прямой и неподвижный, как жердь. И молчит.

— Пожалуйста, береги Макс. Позаботься о ней.

Он кивает, но губы съезжают в кривой усмешке. Он, видно, не сильно понимает, как можно обо мне позаботиться, а самому при этом уцелеть и не пасть смертью храбрых от моей недрогнувшей руки. Чувствую, что ему еще приспичит развернуть обсуждения на эту тему.

— Пока, — прощается он с доктором Мартинез и с Эллой в своей обычной мелодраматической и суперэмоциональной манере.

Разбегается по двору и уже на опушке леса легко взмывает в небо. Они только ахнули, глядя на четырнадцатифутовый размах его крыльев, иссиня-черных, сверкающих в лучах солнца.

На прощание я в последний раз улыбаюсь Элле и ее маме. Мне грустно. Но, несмотря на мою изувеченную руку, совсем не так грустно, как было в прошлый раз.

Я нашла их. Вернулась. А значит, вернусь опять. Теперь я уверена, что вернусь. Когда закончится наша эпопея.

Если только она когда-нибудь закончится.

33

Лететь — это так же прекрасно, как жить. Точнее, лететь — это и есть жить. И всего-то я пару-тройку дней провела на земле, но после перерыва это чувство у меня и острее, и ярче. Мы с Клыком молчим минут, наверное, сорок, уверенно и споро направляясь туда, где остались наши. Мне беспокойно, и я начинаю думать, что, может быть, стоит завести мобильники. Идея, конечно, безумная, но в экстренных случаях, типа этого, возможно, и не такая уж дурацкая.

Наконец, я не выдерживаю:

— Что с тобой происходит?

Клык как будто ждал моего вопроса. Поднявшись на несколько футов выше, пристраивается прямо надо мной и держит ровную скорость. Самый верный способ на лету передать что-то из рук в руки. Протягиваю ему вверх руку, он наклоняется и вкладывает мне в ладонь маленький бумажный квадратик.

Пока я его рассматриваю, Клык снова перестраивается и мы опять летим крыло к крылу.

Я ее сразу узнала. Это фотография маленького Газмана, найденная нами миллион лет назад в облюбованном наркоманами заброшенном доме. Она осталась спрятанной у меня в рюкзаке. А рюкзак мы оставили в каньоне со стаей.

— Зачем ты ее с собой взял?

— Я ее не брал. — Голос у него, как всегда, спокоен. Но я вижу, как он напряжен. — Я ее нашел.

— Что? — Чепуха какая-то. Ничего не понимаю. — Нашел где?

— Среди книг доктора Мартинез, у нее дома, в ее кабинете. — Он внимательно на меня смотрит. — Между книг о птицах и о… теории рекомбинирования ДНК.

34

Если бы информация обладала физической силой, голову мне разнесло бы в клочки. И на парковке далеко под нами не осталось бы ни одной тачки, не заляпанной моими растекшимися мозгами.

Короче, поскольку голова у меня осталась цела, скажу просто: меня поразило как громом. Эффект не слишком легко достижимый. Челюсть отвалилась, и закрывать ее пришлось с усилием здоровой правой рукой.

Не случайно я в стае командир. Я имею в виду, что я старше всех, всех сильнее, всех быстрее и целеустремленнее. Я хочу быть командиром. Я готова принимать решения. И теперь, со своей всегдашней проницательностью, я сложила два и два и пришла к единственно возможному, целящему в самую суть дела вопросу:

— Чего-о-о?

— Я нашел фотографию в кабинете доктора Мартинез, — снова начинает Клык, но я тут же замахала на него рукой, чтоб он заткнулся.

— Ты что, ее кабинет обыскивал?

Мне самой ни за что не пришло бы это в голову. Ни в первый раз, ни теперь.

Лицо у Клыка абсолютно непроницаемо:

— Мне нужны были скрепки.

— Получается, что у нее есть книги по генетике и генетическим экспериментам?

— И про птиц.

— Но она ветеринар.

— Кто спорит-то, конечно ветеринар. Но анатомия птиц, плюс теории рекомбинантной ДНК, плюс фотография Газмана…

— Ни хрена себе. Подожди, у меня мозги заклинило. — Растираю себе лоб правой рукой.

Макс, перед тобой разложены фрагменты общей большой картины. Тебе остается только собрать ее воедино.

Ты уже догадался, проницательный читатель, что мой внутренний Голос не может избежать такого удобного случая и не дать мне очередной полезный совет. Как только не стыдно пичкать меня такой бездарной чухней! Этакую галиматью любая уличная цыганка-гадалка наплетет.

— Что ты говоришь! Всего-навсего собрать их воедино? Отлично! Премного благодарна за твои указания. А раньше ты мне этого сказать не мог? Ты…

Вдруг понимаю, что препираюсь с ним вслух и замолкаю.

Не знаю, что и думать. И Клык — единственное живое существо на свете, кому я могу в этом признаться. Для всех остальных в стае я обязательно придумала бы что-нибудь для отвода глаз.

С сомнением качаю головой:

— Не знаю, что тут за фокус. Знаю, что она помогла мне. Теперь уже дважды.

Он молчит. Что, как всегда, меня страшно раздражает.

Мы практически уже на месте. Вот каньон, в котором мы оставили стаю. Сканирую каждый камень, каждый уступ. Нигде никаких следов дыма от их костра. Молодцы. Хоть на сей раз сидят тихо. Хоть на сей раз…

Мы с Клыком приземлились в каньоне. Но нам уже все понятно. Мы поняли все еще с высоты двухсот футов. Ворошить пепел или разыскивать следы бесполезно. Хотя мы, конечно, и ворошим, и разыскиваем.

Правда ужасно простая и просто ужасная: стаи здесь нет уже как минимум два дня. А полный разгром на дне каньона — это однозначное свидетельство, что их утащили отсюда силой.

Пока я прохлаждалась да набивала себе пузо пирожками, мою семью изловили и повязали. Со всеми вытекающими последствиями.

— Черт!

На самом деле я обозначила ситуацию гораздо круче.

35

Надж, наконец, открывает глаза. Грузовик все еще едет. Последние несколько часов совершенно выпали из памяти. Значит, она спала.

Газ и Игги тоже, кажется, спят. Лежат, скорчившись, и глаза закрыты. А совершенно изможденный Тотал свернулся на боку и почти не дышит.

Ангел исчезла. Клык и Макс неизвестно где и вовсе не подозревают, какая со стаей случилась беда. Игги, похоже, сдался.

Газман молчит. Но Надж знает, он даже себе боится признаться в том, как ему страшно. Его грязные щеки исполосованы высохшими дорожками слез, и от этого он похож на маленького беззащитного мальчика. Таким она его никогда не видела.

Надж слегка подвинулась. Теперь ей видно всех пятерых флайбоев. Расселись впереди на полу у самой кабины — точь-в-точь ирейзеры. В полумраке и на расстоянии — не отличить. Но приглядись хорошенько, и сразу окажется, что шерсть не такая густая. Что шкура тоньше. Что под ней проступает металлический костяк. Что их стопроцентно волчьи морды никогда не знали человеческого обличья.

Она снова закрывает глаза. Сил нет. Все тело болит. Она слишком устала, чтобы о чем-то думать. Только бы был план. Только бы понять, что делать, чтобы кончился этот ужасный кошмар.

Скрежет тормозов резанул по барабанным перепонкам. Грузовик содрогнулся и встал. Рывком двинулся снова. Похоже, он слетел с шоссе, и теперь его несет по бездорожью. Их и без того избитые тела подбрасывает, как дрова. Надж закусила губу — только бы не закричать. Еще ухаб, еще колдобина. Мотор заглох — стоп. Газ, Игги и Тотал очнулись от сотрясения. Ребята стараются сесть. Но как тут сядешь, если руки связаны за спиной.

Снаружи доносятся крики. Сотрясая мозги грохотом стали, открывается задняя дверь, и флайбои громыхают сапожищами к выходу. Хлынувший в кузов солнечный свет нестерпимо слепит и режет глаза.

Новые крики, новые грозные возгласы, теперь уже от кабины. Глаза у Надж немного привыкли к свету. Она больше не старается отвернуться. Но ей ничего не видно, только пустынная проселочная дорога и низкие кусты по обочине. Ни домов, ни даже электрических проводов. Вокруг ни души. Помочь им некому, и бежать некуда. И крылья намертво прикручены к спинам.

— Что происходит? — Иггин шепот едва слышен, но флайбой сильно пинает его сапогом.

— Заткнись, — рычит он голосом телефонного автоответчика.

Добрая дюжина тяжелых сапог топает по земле от кабины к дверям кузова. Надж слышит их тяжелое буханье и готовится к худшему.

Только кто бы мог подумать, в каком страшном сне и кому могло присниться, что случится ТАКОЕ!

Плотная толпа флайбоев прилипла к грузовику. Их злобные морды одинаково искривлены неподвижным неживым оскалом. Надж старается глубоко дышать, притвориться, что она храбрая, и внушает себе самой, что ей не так уж и страшно.

Вдруг эта черная колышащаяся масса, как по команде, распадается пополам. В проходе видна чья-то фигура, но кто это, Надж разобрать не может. А вдруг Макс? При одной мысли, что Макс может сейчас оказаться рядом, сердце у нее отчаянно забилось. Если Макс сейчас затолкают к ним в кузов, пусть даже избитую, пусть совсем отчаявшуюся, какое это будет облегчение! И ей самой, и Газу, и Игги — им всем Макс все равно будет поддержкой.

Но это не Макс.

Это Джеб!

Сердце Надж как иглой пронзили. Его лицо — лицо человека, спасшего их из Школы, лицо, бывшее частью ее детства. А потом он умер. Или, вернее, это они думали, что он умер. Потому что он появился снова. Только теперь Джеб уже был с ТЕМИ. Одним из ТЕХ.

Она знает, Макс его ненавидит. И она, Надж, его ненавидит тоже.

Ее зрачки сужаются от гнева.

Из-за спины Джеба выступает ирейзер. Настоящий, не робот. Джебов сын, Ари, плечом к плечу встает рядом с отцом. Ари тоже однажды умер. А потом оказалось — живой. Или вообще не умирал, или воскрес. Этого так никто и не понял. Он повсюду гонялся за стаей. Только и мечтал, как бы их всех уничтожить. Теперь это первый ирейзер, которого они видят за много-много дней.

Надж скроила скучающую мину. Она сто раз видела, как Макс и Клык смотрят на них так, точно Джеб и Ари пустое место. Ну Джеб, ну Ари, эка невидаль! Хоть бы что-нибудь новенькое показали.

Ари делает шаг в сторону, и Надж видит, что между ним и Джебом стоит белокурая девочка.

Глаза у нее вот-вот выскочат из орбит. Дыхание перехватило. Хочется крикнуть, но крик застревает в горле. Только губы беззвучно шевелятся:

— Ангел…

Она пытается заглянуть Ангелу в глаза, голубые, светлые, такие родные, до боли знакомые. Но теперь — совсем чужие, холодные и пустые. Надж никогда ее такой не видела.

— Ангел! — радостно кричит Газзи, но тут же обрывает себя на полуслове.

— Ангел, — наконец выдыхает Надж, и страх ледяной струйкой стекает у нее по позвоночнику.

— Настало время вам умирать, — говорит Ангел своим нежным детским голосом.

36

— Все это как-то подозрительно просто, — бурчит Клык себе под нос, глядя на землю с высоты двух тысяч футов.

Я и сама только об этом и думаю. Там, внизу, разве что огромных желтых стрелок, как на летном поле, не начертили: сюда! На посадку!

И часа не прошло, как, сделав огромный круг, мы обнаруживаем следы здоровенных шин. Толстые, по паре колес в ряд. Похоже, от мощного грузовика. Почти что на полмили за ним по шоссе тянется след красного песка пустыни. С чего бы это кому-то потребовалось сначала спрятать грузовик в пустыне, а потом снова возвращать на дорогу. Если только это не собиратели кактусов. Или не коллекционеры песка. Или не киношники.

Здесь Ее Величество сама Американская глушь. Здесь на многие мили вокруг никаких дорог. Только эта одна. Так что, дорогой сметливый читатель, только круглому дураку непонятно, чьих это рук дело.

Я готова рвать на себе волосы:

— Некого винить… Эта западня — наших собственных рук дело. Сами себя в нее загнали, из-за своей небывалой, неописуемой тупости.

Клык мрачно кивает:

— А теперь мы еще глубже себе могилу роем. Потому что у нас нет выбора.

Еще три часа полета — и вот наконец и они: здоровущий восемнадцатиколесник съехал с дороги в самом что ни на есть глухом, самом забытом Богом пятачке Аризоны. Отсюда не позвонишь по 911,[5] ни в скорую, ни в полицию. И за подмогой бежать некуда. Можно сигнальные ракеты хоть каждые полчаса пускать — никто не увидит.

— Подходящее местечко… — вздыхаю я. — Смотри, какая там рядом с ним толпища! Я думала, ирейзеры полностью ликвидированы.

— Значит, наврал тебе твой Голос?

— Нет, — размышляю я вслух, вписавшись в воздушный поток, — он никогда мне не врал. Так что, если это не ирейзеры, это ирейзеро-заменители. Блин!

— Ага. Пять баксов ставлю, они покруче оригиналов будут! У них, поди, еще и пушки окажутся.

— Не сомневаюсь.

— Наверняка нас поджидают.

— И мы как раз тут как тут. На блюдечке с голубой каемочкой. Встречайте!

— Что за непруха! Дело дрянь! — Клык нарочно смотрит куда угодно, только не на мою бесполезную левую руку.

— Как это ты догадался? Ни за что бы не подумала, что с тобой такое просветление случится.

Захожу на большой круг, стараясь собраться и подготовить себя к большому побоищу. У них численный перевес один к сотне. И сотня кого-то, кто похлеще ирейзеров будет. А что с остальной стаей, одному Богу известно. И смогут ли они помочь, я ума не приложу.

Короче, начинаем миссию под кодовым названием «самоубийство».

Очередную.

— А светлую сторону медали забыла? — говорит Клык.

— Ну? Это какую же? Что новые, импровизированные ирейзеры сначала живьем разорвут нас на части? И только потом порешат?

— Ты меня лю-у-убишь, — он усмехнулся так неожиданно, что я забыла взмахнуть крыльями и рухнула вниз на несколько футов.

Широко разведя руки в стороны, он повторяет:

— Ты любишь меня вот так сильно.

Мой страшный, яростный вопль, наверное, потряс Калифорнию. Или Гаваи. И уж, конечно, его тем, внизу, слышно. Всей этой армии. Плевать! Прижимаю крылья к бокам и стрелой несусь вниз — только бы подальше от Клыка как можно скорее. Он меня так разозлил, что теперь я готова порешить хоть тысячу ирейзеро-заменителей. Кто бы они ни были.

Думаю, он того и добивался.

К моему удивлению, нам удается приземлиться на крыше трейлера целыми и невредимыми. Нас не изрешетили аэродинамическими пулями и не поразили тайзерами.

Тысячеглавая черная гидра разом задрала к нам все свои головы. Головы оволчившихся ирейзеров. Но что-то в них не то. Чем-то они на ирейзеров не похожи. Только трудно сказать, чем именно.

— Игги! — зову я.

— Макс! — доносится до меня его задушенный крик из конца трейлера.

Прыгаю вниз в кузов:

— Не бойтесь! Сейчас мы здесь наведем поря…

И тут на земле рядом с грузовиком я вижу Джеба, Ари и Ангела.

— Ангел! Что они с тобой делали? Били? Я их сейчас на куски разорву!

И застываю под ее ледяным взглядом.

— Я же сказала тебе, Макс, что это я должна быть командиром, — говорит она устрашающе ровным голосом. — Настало время тебе умирать. Последние рекомбинантные лабораторные образцы уже ликвидированы. Теперь твоя очередь.

— Правильно? — поворачивается она к Джебу.

Джеб торжественно кивает. И весь мой мир проваливается в бездну.

Часть вторая

Снова школа… навсегда

37

Моей головой как будто играли в футбол, пинали ее весь матч шиповками, и уже раздался финальный свисток.

Сердце прыгает, дыхание рваное, и каждая мышца болит нестерпимо. Что происходит, не понимаю. Одно ясно — дело плохо.

Открыла глаза.

«Плохо» — в данной ситуации такое чудовищно неадекватное слово, что, считай, дорогой читатель, оно из другого языка. Языка наивных идиотов.

Я пристегнута к металлической кровати десятком кожаных ремней. Запястья, щиколотки, и по всему телу.

А рядом еще кровати.

С усилием поднимаю голову, подавив накативший приступ тошноты и давясь собственной рвотой.

Слева от меня так же пристегнут к железной койке Газман. Неровно дышит и дергается во сне.

Дальше, рядом с его койкой, постанывая, начинает просыпаться Надж.

Поворачиваю голову направо. Там Игги. Лежит без единого движения и невидящими глазами смотрит в потолок.

За ним Клык. Молча, с упрямым и злым лицом, напрягается всем телом, стараясь ослабить ремни. Замечает на себе мой взгляд. На долю секунды лицо его чуть смягчается и по губам пробегает слабая улыбка.

— Ты живой?

Он коротко кивает и, слегка мотнув головой, переводит взгляд на стаю.

На мгновение опускаю веки, мол, вижу и понимаю. Но ситуация хреновая. Едва заметным движением головы он показывает мне на койку через проход напротив. Тотал! Даже его эти гады привязали. Маленькие лапки в ремнях, в теле ни признака жизни. Если бы не редкие судорожные подергивания, я бы сказала, что он умер. Шкурка в парше, а вокруг носа и пасти грязные проплешины.

Осторожно перекатывая голову — только бы не встряхнуть и без того воспаленный мозг — пытаюсь осмотреть помещение. Это палата или камера? Белые кафельные стены. Без окон. По-моему, за койкой Надж дверь. Но я не уверена.

Игги, Клык, Газман, Надж, Тотал и я.

Ангела здесь нет.

Затаив дыхание, напрягаю мышцы и силюсь разболтать ремни. И тут до меня доходит: запах! Химический, лабораторный запах антисептика, спирта, пластиковых трубочек и металла, запах, преследовавший меня каждый день все первые десять лет моей жизни.

В ужасе смотрю на Клыка. Он вопросительно поднимает брови.

В бесплодной, против всякого здравого смысла, надежде, что это не так, но с отчаянно ясным осознанием того, что иначе и быть не может, я одними губами произношу:

— Это Школа.

Он обводит взглядом глухие стены, потолок, кровати, принюхивается, и я понимаю — он тоже узнал. В его лице я читаю наш приговор.

Мы снова в Школе.

38

Школа — страшное, дьявольское место. Четыре последних года мы только и делали, что пытались отсюда выбраться, сбежать, освободиться. Пытались вычеркнуть ее из своих жизней, из памяти. Школа, место, где над нами ставили эксперименты и проводили опыты, где нас приучали сидеть в клетке и плясать под их дудку. После проведенных здесь лет я никогда не смогу спокойно видеть людей в белых халатах, буду вечно содрогаться при виде собачьего контейнера в витрине зоомагазина, а мой мозг будет входить в штопор от одного вида учебника по химии.

— Макс? — через силу сипит Газзи.

— Что, мой мальчик? — я из последних сил стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно.

— Где мы? Что происходит?

Мне не хочется говорить ему правду. Но пока я подыскиваю какую-нибудь правдоподобную ложь, реальность прорывается в его сознание, и он потрясенно на меня смотрит. Вижу, в глазах у него написано: «Школа». Единственное, что мне теперь остается, это утвердительно кивнуть. Он бессильно падает головой на плоскую железную койку. Его некогда пушистый белокурый хохол теперь похож на пыльный свалявшийся клок шерсти.

— Эй! — очнулся Тотал и робко и нелепо пытается негодовать. — Я требую адвоката!

Но это только слабая тень его всегдашней воинственности. Невысказанная тоска и боль — вот что звучит теперь в его голосе.

— Какой у нас теперь запасной вариант? План Б? Или В, или даже Я? — спрашивает Игги. Он, скорее, безжизненно шелестит, чем говорит. И я понимаю: он уже сдался, поставил на своей жизни крест. И теперь только ждет конца.

Откашливаюсь, прочищая горло и призывая на помощь жалкие остатки своего былого авторитета:

— Конечно, есть. План всегда есть. Во-первых, освободиться из этих ремней.

Чутье подсказывает мне, что Надж тоже очнулась, и я перевожу на нее взгляд. Ее большие карие глаза исполнены горечи. Сжав зубы, она из последних сил сдерживает дрожь. Здоровый фиолетовый синяк раскрасил ей щеку, а на руках просто нет живого места — сплошные следы побоев. Почему я всегда думала о ней как о ребенке? Как о Газзи или Ангеле. Почему она всегда была для меня «младшенькой»?

Она ЗНАЕТ, и это знание написано в ее глазах. Это от него она вдруг сразу на десять лет повзрослела.

Она знает, что мы кубарем летим в пропасть, что у меня нет никакого плана. И что у нас нет надежды.

Такая вот петрушка.

39

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем открылась дверь. Руки уже затекли и онемели, а ноги еще пока только покалывает горячими иголками.

С подносом в руках входит маленькая седая женщина в белом халате — чья-то бабка-злодейка.

Новые ароматы заглушают лабораторно-больничный запах хлорки.

Кабы только было возможно не дышать! Но благоухание бьет в нос, и от него никуда не деться.

Старушонка сладко улыбается и направляется прямиком к моей койке.

Макс, возьми себя в руки.

Не подумай, дорогой читатель, это не Голос — это я сама с собой разговариваю. Голос исчез после схватки в пустыне. Дезертир проклятый!

Стараюсь напустить на себя беспечный вид, подходящий четырнадцатилетнему подростку-мутанту, намертво прикрученному к железному топчану в адской садистской клинике.

— Классное изобретение, — спокойно отпускаю я ей. — Пытка домашними пирожками с яблоками. Это ты сама придумала? Премию тебе уже выписали?

Она заметно смущается, но очень старается скрыть свое замешательство:

— Мы просто думали, может, вы проголодались? Смотри, горяченькие, только-только из духовки.

Она слегка повела подносом из стороны в сторону. Понюхайте, мол, все, как сладко, ванилью и корицей, пахнут разложенные на подносе пирожки.

— Значит, психованные злобные генетики заделались заботливыми родственничками и решили поделиться с мутантами объедками с барского стола? Постыдились бы лучше!

Тетка, похоже, удивилась моему напору, а я чувствую, как от гнева кровь быстрее потекла у меня в жилах.

— Начислю вам, так и быть, очков за этот карцер. И за койку железную, и за ремни, которыми вы нас к ним прикрутили. Но с пирожками — уж не обессудьте — промашка у вас вышла. Придется очки с вас снять. Экзамен по принципам оптимального обращения с заложниками вы провалили.

Щеки ее покрываются красными пятнами, и она начинает пятиться к двери.

— Чтоб вам подавиться вашими чертовыми пирожками. И тебе, и всей вашей шайке. — С радостью чувствую, как крепчает у меня голос, как нарастают в нем ноты грозного негодования. — Что бы вы, изверги, для нас ни приготовили, давайте, действуйте. А то только время свое и наше понапрасну тратите.

Лицо у старухи вконец одеревенело, она развернулась и решительно двинулась к двери.

«Вот и план готов, — думаю я. — Они придут забирать нас отсюда, пусть даже на казнь. Тут-то и будет наш последний шанс врезать им напоследок».

Тетка уже почти скрылась за дверью, но вдруг встрепенулся Тотал:

— Эй, постой-постой, старая. Брось-ка мне парочку своих пирожков. Я не гордый.

Мы с Клыком переглядываемся — вот шелудивый штрейкбрехер!

А она обескураженно обернулась на Тотала, не зная, что и думать о говорящей собаке. Видно, решила, что лучше свалить отсюда поскорее. Захлопнула за собой дверь с такой силой, что меня на койке подбросило чуть не на полметра.

40

— Значит, так. Как только они отстегнут нам ремни, надо такой погром им устроить, чтоб до гробовой доски своей помнили. Что угодно делайте: крушите, бейте, давите, — инструктирую я стаю, когда все проснулись на следующее утро. По крайней мере, я решила, что это утро, потому что кто-то опять зажег лампы дневного света.

Ребята согласно кивают. Но я не вижу в их лицах той яростной жажды мщения, без которой вырваться нам отсюда будет невозможно.

— Выше головы! Сколько раз нас уже загоняли в угол? — пытаюсь подбодрить стаю. — Эти олухи всегда в чем-нибудь облажаются. Где-нибудь у них прокол да будет. Сколько раз они нас прижимали к стенке, столько раз мы их обставляли. Поверьте мне, мы и теперь их надерем.

У ребят — ноль эмоций. Хоть бы бровью повели. Похоже, я напрасно распинаюсь.

— Что вы себя прежде смерти хороните! — я утраиваю свои усилия. — Разлеглись, разнюнились! Им только того и надо, что вас сломать! Да хоть разозлитесь вы наконец!

Надж слабо улыбается, но все остальные ушли в себя и только изредка слегка потряхивают своими ремнями. Клык посылает мне понимающий взгляд, а мне от безысходности так тошно, что хочется выть.

Внезапно дверь с грохотом открывается, и я молниеносно одним взглядом подаю всем решительный сигнал: Готовьтесь! Момент настал.

Это Джеб. За ним Анна Валкер. Сколько лет, сколько зим. Мы не видали ее с тех пор, как драпанули из ее дизайнерского дома в Вирджинии. Святую троицу дополняет золотоволосая маленькая девочка: Ангел. Она жует пирожок с яблоками и спокойно смотрит на меня своими огромными голубыми глазами.

— Ангел! — голос у Газзи дрожит. До него, наконец, дошло, что его сестра переметнулась на сторону врага. — Ангел, как же ты могла нас предать!

— Здравствуй, Макс! — подходит ко мне Анна Валкер. Ее фальшивых улыбок как не бывало. И заботливой приемной мамашей она тоже больше не прикидывается.

Тяжело вздыхаю и впериваюсь в потолок. Только не реветь! Ни единой слезинки им не показать.

Джеб выходит вперед и встает вплотную к моей кровати. Так близко, что мне в нос ударяет запах его одеколона. Вместе с этим запахом на меня накатывают воспоминания детства. С десяти до двенадцати лет — самые счастливые годы моей жизни.

— Привет, Макс, — тихо говорит он, заглядывая мне в лицо. — Как дела?

По шкале идиотизма его вопрос заслуживает как минимум десятки.

— О чем речь, Джеб. Прекрасно! — Надеюсь, он оценил мою радостную улыбку. — А ты как поживаешь?

— Тошнота есть? Головной боли нет?

— Есть! И тошнота, и головная боль присутствуют. Вот здесь, рядом со мной стоят.

Через покрывающую меня простыню он дотронулся до моего колена. Взяв себя в руки, я подавила судорогу отвращения.

— Тебе не кажется, что с тобой много чего за последнее время случилось? — еще один идиотский вопрос. Он, видимо, решил побить все рекорды своего кретинизма.

— Кажется. Вроде того. Что-то случилось. И, к сожалению, до сих пор происходит.

Джеб повернулся к Анне Валкер и многозначительно ей кивнул. Но в ответ она только скроила равнодушную мину.

До меня начинает доходить, что здесь что-то происходит, чего я пока до конца не понимаю. Одно хорошо, я давно уже привыкла чего-нибудь недопонимать.

— Макс, я должен тебе кое-что сообщить. Я знаю, в это трудно будет поверить, — говорит Джеб. — Но ты постарайся.

— В то, что ты не исчадие ада? Что не самый большой лжец, предатель и подлец, какого только можно представить?

Он грустно улыбается:

— Дело в том, Макс, что все совершенно не так, как кажется.

— Давай-давай, заливай. Тебе, поди, инопланетяне параллельную реальность внушили.

Теперь Анна оттеснила его плечом. Джеб было воспротивился, я-де сам доведу дело до конца, но она властно его остановила:

— Дело в том, Макс, что и ты, и твои друзья — все находитесь в Школе.

— Да что ты говоришь! Ни за что бы не догадалась! Скажи еще, что я мутант, гибрид человека и птицы. Что я пристегнута к больничной койке. Может, у меня даже крылья имеются? Я не ошибаюсь?

— Макс, ты не понимаешь, — жестко перебивает меня Анна. — Ты находишься в Школе, потому что ты никогда не покидала ее пределы. Никогда! Все, что, как тебе кажется, случилось с тобой за последние пять месяцев, никогда ни с тобой, ни с твоими друзьями не происходило. Все это — только сон.

41

Я вперилась в Анну с истинным восхищением:

— Вот это да! Наконец-то вы придумали что-то новенькое. Должна признаться, такого поворота я совершенно не ожидала.

Поворачиваюсь к стае и спрашиваю:

— Кто-нибудь из вас предвидел такой поворот дела?

Они тревожно мотают головами. А я киваю Анне:

— Молодец, достала меня. Один — ноль в твою пользу.

— Все, что ты говоришь, — правда, — продолжает она. — Ты, конечно же, знаешь, что вы — экспериментальная форма жизни, искусственно выведенная посредством генетических экспериментов. Ты знаешь, что вас создали с ограниченным «сроком годности» с исследовательскими целями: в течение ограниченного периода вашего существования подвергать тестированию и проводить над вами опыты. Но, что тебе неизвестно, так это то, что одной из исследовательских задач являлась проверка способности мутировавшего мозга к воображению, а также испытания того, в какой степени точно можно манипулировать памятью и даже создавать фиктивные воспоминания. Нам разрешено было применять целый ряд опытных лекарственных препаратов, которые, по сути дела, позволяют наделить вас памятью о событиях, никогда в реальности с вами не происходивших.

Что она, собственно, так распинается? Чего вдается в эти тягомотные объяснения?

— А теперь ответь мне на следующие вопросы:

Считаешь ли ты, что жила в Колорадо с Джебом?

Что Ангела украли ирейзеры?

Что вы вернули ее в стаю?

Что вы летали в Нью-Йорк?

Что ты убила Ари?

Что вы жили со мной в Вирджинии?

Прищурившись, я упрямо молчу. Мне совершенно очевидно, что остальная стая с замиранием сердца ловит каждое ее слово.

— Макс, это мы заложили все эти события в память тебе и всей вашей стае. Мы наблюдали за ритмами сердца и дыхания, когда вы воображали себя ожесточенно дерущимися с ирейзерами. Это мы выбирали Нью-Йорк, Аризону и Флориду как места вашего назначения. Помнишь, Макс, доктора Мартинез и Эллу? С помощью этих вымышленных конструктов мы изучали твои психологические и физиологические реакции на комфортную и живительную семейную среду.

Кровь застыла у меня в жилах. Они знают об Элле и докторе Мартинез. Как? Что они с ними сделали? Они их поймали? Пытали? Убили?

Изо всех сил стараюсь сохранять на лице спокойствие. Подавить панику. Дышать глубоко и размеренно. Любой ценой нельзя давать им понять, что они вот-вот добьются своего, вот-вот меня сломают и подчинят своей воле. Ничего худшего еще со мной не случалось.

— А твой дом и жизнь с тобой помогали вам тестировать реакцию на какую среду? — сорвалась я. — Реакцию условных и безусловных рефлексов на присутствие двуличной диктаторши, в которой нет ничего материнского?

Анна вся пошла красными пятнами. Молодец Макс! Одно очко отыграла.

— Голубушка, как ты не можешь понять, что пора, наконец, нам поверить.

— Вам? Поверить? Я что, с дуба рухнула? — я задыхаюсь. Меня как будто бы придушили.

Джеб берет в руки мое левое запястье. Инстинктивно пытаюсь отдернуть руку. Напрасно! Она привязана. Не ослабляя ремней, он осторожно поворачивает мою руку внутренней стороной наверх.

— Смотри, — говорит он мягко. — Я же говорю тебе, что вы все это время оставались в Школе. Что ничего из того, что ты воображаешь, не происходило. Все это вам только привиделось.

Помнишь, дорогой читатель, я рассказывала про рваный красный толстый шрам на руке. Я пыталась сама вырезать чип раковиной. А потом операция несколько дней назад. От нее тоже шрам остался. Тонкая прямая линия. Может, длиной с инч, не больше.

Джеб закатывает мне рукав так, чтобы мне было видно предплечье.

Ни того, ни другого шрама там нет. На руке никаких отметок. Пробую пошевелить пальцами. Они шевелятся. Моя левая рука в полном порядке. Никаких двигательных нарушений.

Рядом со мной Газзи изумленно втягивает в себя воздух.

А я, наоборот, стараюсь вовсе не дышать. Стараюсь скрыть, в каком я шоке. Потом меня осеняет: Тотал! Уж его-то мы точно нашли в Нью-Йорке!

— А как насчет Тотала? — победоносно выпаливаю в лицо Джебу. — Он что, тоже сон?

Джеб смотрит на меня почти что с нежностью.

— Да, моя девочка. И он тоже был сном. Говорящей собаки Тотала не существует.

Он отступает в сторону так, что нам всем видна кровать напротив. Она пуста. Белоснежные простыни туго натянуты и не смяты. Тотал там никогда не лежал. Не может быть!

42

Так… Как мне из этой путаницы выпутаться? Они мне мозги или пудрят, или прочищают.

Быстро мысленно перебираю возможные варианты:

1) Они врут (без сомнения):

а) врут, что мы все это время оставались в Школе;

б) не врут, что мы все это время оставались в Школе.

2) То, что происходит, даже сейчас, сию секунду, — еще одна галлюцинация.

3) Все, что до сих пор происходило, было болезненными кошмарами и галлюцинациями, вызванными наркотическими препаратами (возможно, но крайне маловероятно).

4) Врут они или нет, во сне это все происходило или наяву, надо вырваться отсюда любой ценой. Накостылять им как следует. А там — будь что будет.

Откинулась обратно на свою тощую подушку. Посмотрела по сторонам. Вот моя стая. Я видела, как они росли, как прибавляли в росте, как волосы становились длиннее. Не могли они оставаться здесь, годами привязанными к койкам. Разве что нас сразу создали нашего нынешнего возраста и мы всегда были нынешнего роста?

Смотрю на Ангела в надежде, что она пошлет мне какую-нибудь обнадеживающую мысль. Но ее ледяные глаза и каменное лицо ничего не излучают.

Больше думать я не могу. Меня мучают голод и боль. Стараюсь не дать воли нарастающей панике. Закрываю глаза и делаю усилие несколько раз глубоко вздохнуть.

— Ну, и что вы теперь собираетесь делать? — спрашиваю их нарочито спокойно.

— Мы тебе сейчас что-нибудь дадим, — откликается Джеб.

— Последний предсмертный обед, — вторит ему Ангел ангельским голоском.

Глаза у меня широко открываются.

— Ты уж прости нас, Макс, — вступает Анна Валкер, — но тебе наверняка известно, что мы закрываем все рекомбинантные эксперименты. Все образцы рекомбинантов по типу человеко-волк на сегодня уже «отправлены на покой». Теперь настало ваше время.

Понятно теперь, почему ирейзеров в последнее время как корова языком слизала. Газзи уже объяснил нам с Клыком ситуацию с роботами-флайбоями.

— «Отправлены на покой» в том смысле, что уничтожены. Убиты? — переспрашиваю я ровным голосом. — Как же вы после всего этого сами-то жить будете? Куда совесть свою денете? Думаете, если словам «смерть» и «убийство» подобрать изрядное число эвфемизмов, так и совесть обмануть сможете? Как, например, на ваш слух прозвучит такое объявление: «По сообщениям местной полиции, семь человек отправились на покой в результате аварии на шоссе номер семнадцать». Или такие вот мамашкины сыночку увещевания: «Джимми, не надо отправлять птичку на покой из рогатки». А вот еще вариант: «Сэр, прошу вас, не отправляйте меня на покой. Возьмите лучше мой бумажник».

Я уставилась на Анну и Джеба, чувствуя, как холодная ярость превращает мое лицо в ледяную маску:

— Как вам такой наборчик, нравится? Можете теперь посмотреть на себя в зеркало. А ночью как, заснете? Спать спокойно будете?

— Мы сейчас принесем вам что-нибудь поесть, — говорит Анна и быстро-быстро выходит из комнаты.

— Макс… — начинает Джеб.

— Не смей со мной разговаривать. Забирай свою маленькую ренегатку и убирайтесь оба к чертовой матери из нашей камеры смертников!

Лицо Ангела не дрогнуло. Она только равнодушно переводит глаза с меня на Джеба. Джеб берет ее за руку, вздыхает и вместе с ней выходит из комнаты.

Меня колотит от возбуждения. В последнем порыве, сверхчеловеческим усилием пытаюсь разорвать ремни.

Безрезультатно.

Обмякнув, падаю обратно на койку. Глаза переполняют слезы. Какой позор, что их видит вся стая. Шевелю пальцами левой руки. Пытаюсь найти свои шрамы. Их нет.

— Встреча прошла на высоком дипломатическом уровне, — не дрогнув, заключает Клык.

43

О'кей, вот тебе, дорогой читатель, пара-тройка запутанных вопросиков: будешь ли ты считать бредом, если тебе, прикованному психованными генетиками-белохалатниками к койке в секретной экспериментальной лаборатории, снится, что ты спишь и видишь сон о том, как психованные генетики-белохалатники приковали тебя к койке в секретной экспериментальной лаборатории? Что именно тебе снится? Где сон, а где явь? Как отличить сон от реальности?

Я мучаю себя этими бессмысленными вопросами и гоняюсь по одному и тому же заколдованному кругу, как белка в колесе.

Отсюда вытекает еще один интересный вопросик: если я мучаю себя и свои мозги, пытаясь понять, что есть что, кто меня мучает? ОНИ или я сама? Можно ли считать, что раз они меня создали, раз они все это завертели, то ОНИ и есть мои мучители?

Так или иначе, но в какой-то момент я заснула. Точнее, напрочь вырубилась. Я поняла это только потому, что вдруг почувствовала, как чья-то рука трясет меня за плечо, возвращая в сознательное состояние.

Как всегда, прихожу в себя на полных оборотах, инстинктивно готовая к бою. Правда, это чистая метафора. К какому бою можно быть готовой, будучи намертво связанной по рукам и ногам.

Я отлично вижу в темноте. Так что в мгновение ока различаю нависшую надо мной знакомую неповоротливую тяжелую фигуру.

— Ари! — шепчу почти беззвучно.

— Здравствуй, Макс, — говорит Ари, и в первый раз за долгое время мне не кажется, что он тронутый. За последние пару месяцев каждый раз, как я видела этого шизика, было похоже, что он стоит на краю пропасти под названием «безумие» и не видит банановой кожуры под ногами.

Но теперь он кажется не то чтобы нормальным, но, по крайней мере, хоть пена у него изо рта не идет.

Жду первого всплеска яда.

Странно. Ари пока не отпускает ни злобных, ни язвительных комментариев и ничем мне не угрожает. Зато он отстегивает ремни у меня на одной руке, перекладывает ее на ручку кресла-каталки и снова там пристегивает.

Так-так… Интересно, смогу ли я взлететь пристегнутая к креслу? Может быть, и смогу. Сейчас посмотрим, что из этого получится. В общем-то, если хорошенько в этой штуковине разогнаться, это только здорово облегчит мне взлет.

Я пересаживаюсь в кресло, и Ари пристегивает мне щиколотки к штангам кресла у правого и левого колеса. Только было я напряглась, всем телом пытаясь рвануться вперед, он шепчет мне в самое ухо:

— Не трать сил понапрасну. Они специально утяжелили кресло свинцом. Оно весит больше ста семидесяти пяти фунтов.

Вот черт! Хотя роста я высокого, из-за всяких генетических модификаций костей вешу никак не больше ста фунтов. К тому же я практически всю жизнь живу впроголодь. Вот и получается, какой бы я ни была сильной, такой тяжести мне от земли не оторвать.

Гляжу на Ари с омерзением:

— Ну что теперь, гигант? Куда ты теперь меня волочишь?

Но он на мои приколки не поддается:

— Я просто подумал, что, может быть, я с тобой чуток погуляю. Прокачу тебя по окрестностям. Вот и все.

44

— Ну и ну. Экскурсия по местам генетических экспериментов. С высококвалифицированным экскурсоводом ирейзером Ари.

Но вдруг в голову мне приходит занимательная мысль:

— Они известили меня о выходе всех ирейзеров на заслуженный отдых. И если бы ты не привязал меня накрепко к этой хреновине, я бы показала тебе, что означает этот их «выход на заслуженный отдых».

— Все правильно. Я последний. Они всех остальных… убили, — грустно подтверждает мой извечный враг.

По какой-то не понятной мне причине от его спокойного, тоскливого заверения этого ужасного факта кровь стынет у меня в жилах. Каким бы мерзавцем он ни был, в нем все равно временами проглядывает маленький мальчик, которым я знала его много лет назад. Они его поздно мутировали. Ему тогда уже три года исполнилось. Результат оказался для него весьма плачевным. Не повезло бедняге.

Ладно. Что-то я рассиропилась. Сколько раз этот «бедняга» старался меня укокошить? Без счету. Так что нечего его жалеть.

— Стаю тоже хотят на тот свет отправить, — меняю я тон, злобно сощурившись. — Я что, первая? Это затем тебя прислали меня «покатать»?

Он отрицательно трясет головой:

— Я просто получил разрешение вывезти тебя на прогулку. Я знаю, что вас всех тоже собираются… на покой отправить. Я только не знаю, когда.

У меня возникает идея.

— Послушай, Ари, — я пытаюсь изменить тактику. Вот только не знаю, как у меня это получается. Язвить или угрожать — на это я мастер. А насчет уговорить, в этом я не уверена. — Может, нам попробовать всем вместе свалить отсюда к чертовой бабушке? Не знаю, что наплел тебе Джеб, но ты ведь, поди, тоже в списке «вымирающих пород».

Меня захлестывает вдохновение, и я готова развивать тему. Но он печально меня останавливает.

— Я знаю. Я тоже. — Он толкает кресло-каталку вперед через двойные двери, и мы оказываемся в длинном зале, освещенном мерцающими лампами дневного света. Линолеумный пол надраен до блеска. Неожиданно он опускается передо мной на колени и оттягивает от шеи воротник рубашки.

Я отшатываюсь, но он тихо говорит:

— Смотри. Видишь вот здесь дату? Это мой «срок годности». У нас у всех есть «срок годности».

Во мне просыпается нездоровый мрачный интерес, и я наклоняюсь вперед посмотреть, что у него там. На шее, у первого позвонка, под самыми волосами похожий на татуировку ряд цифр. Действительно, вроде бы дата. Год — нынешний, и месяц вроде тоже нынешний. Но я не уверена. В тюряге время тянется месяц за два. Так что поди разбери.

Я думаю: «И вправду, бедняга. Бедный, бедный Ари». Но сострадание тут же отступает: «Не может быть. Это просто их очередной трюк. Они опять дергают мою цепь».

— Что это значит «у нас у всех есть „срок годности“»? — подозрительно спрашиваю его.

Он смотрит на меня открытыми глазами давно забытого Ари, Ари-ребенка:

— Все мы, каждый экспериментальный образец, созданы с изначально заложенной датой аннигиляции. Когда этот срок подходит, дата проступает сзади на шее. Моя проявилась несколько дней назад. Так что я скоро… того…

Смотрю на него в ужасе:

— И что происходит в тот день?

Ари пожимает плечами и поднимается на ноги снова везти меня дальше.

— Я умру. Они сначала хотели меня вместе с остальными уничтожить. Но потом решили, что мой естественный срок годности все равно близко. Вот и дали мне поблажку. Потому что я… сын Джеба.

Голос у него дрогнул. А я слепо смотрю прямо перед собой, упершись взглядом в глухую стену.

На мой взгляд, такая низость даже для гадов белохалатников — перебор.

45

Не знаю, мой дорогой читатель, был ли ты когда-нибудь на экскурсии по сверхсекретной генетической лаборатории? Например, с классом вас туда возили или что-то в этом роде. Но мне Ари в тот день показал Школу от А до Я. Если мне теперь придется писать сочинение на тему об увиденном, я назову его «Ужаснее и много хуже, чем можно представить в страшном сне, даже если у вас абсолютно извращенное воображение».

Мы здесь выросли (или, по крайней мере, я так думаю). Плюс, в Нью-Йорке мы видели кое-какие кошмарные «научные достижения». (Или опять же, по крайней мере, так мне кажется). Поэтому новичком меня в отношении знакомства со сногсшибательными патологиями и аномалиями назвать трудно. Но на сей раз Ари показал мне такие лаборатории на верхних этажах и в подвалах, о существовании которых в Школе я даже не подозревала. И должна тебе сказать, дорогой читатель, по сравнению с тем, что я там увидела, и я, и моя стая, и даже ирейзеры — все мы просто невинные персонажи из Диснейленда.

Отнюдь не все они были рекомбинантными образцами. Некоторые, даже скорее, большинство — «усовершенствованные формы».

Я, скажем, видела человеческого ребенка. Обычный бутуз. Не ходит еще даже. Сидит себе на полу и резиновую лягушку грызет. Перед ним белохалатник пишет мелом на огромной, во всю стену доске длинное сложное математическое уравнение.

Стоящий рядом его коллега спрашивает:

— Сколько времени потребовалось Фейнману[6] для решения этой задачи?

— Четыре месяца.

Младенец — это, похоже, девочка — бросает лягушку и подползает к доске. Белохалатник вкладывает мел ей в руку. И она тут же пишет что-то круто навороченное, уму непостижимое, что-то с большим количеством извилистых греческих буковок. А потом отползает на место, смотрит на белохалатника и тянет в рот мел. Белохалатник, который про Фейнмана спрашивал, проверяет результат и удовлетворенно кивает.

Его коллега говорит:

— Молодец, девочка. — И дает ей печенье.

В другой комнате — плексигласовые прозрачные кубы с какой-то живой материей. Мозгообразные образования тканей плавают в разноцветной жидкости. От каждого из кубов тянутся провода к компьютеру. Белохалатник печатает на компьютере команды, и мозг немедленно выдает ответы.

— По-моему, они здесь проверяют, нужно ли человеку тело, или мозг может существовать сам по себе, — объясняет Ари.

В следующем помещении полно ирейзерозаменителей, флайбоев. Развешены на крюках длинными рядами. Как старые поношенные пальто.

Красные глаза потушены и закрыты. В ногу у каждого воткнут провод. Тонкая волосатая шкура туго натянута на металлическом каркасе. В прорехи вылезают сочленения, шестеренки и платы. Эффект, должна сказать, омерзительный.

— Они заряжаются, — говорит Ари почему-то механическим голосом.

Мне постепенно становится невмоготу.

— А это, смотри, называется «Мозг на палочке», — показывает Ари за прозрачную стену.

Две металлические ноги прикреплены к металлическому позвоночнику. Конструкция движется мягко, плавно, как человек. А сверху на позвоночнике надета опять-таки плексигласовая коробка с огромным мозгообразным сгустком. Он проходит мимо нас, и мне даже из-за стекла слышно, как из коробки доносятся нечленораздельные звуки, точно он что-то лопочет и сам с собой разговаривает.

Еще одна комната — еще один человеческий детеныш. Я бы сказала, лет двух отроду. У него странно накаченное тельце. И все мышцы выступают, как у бодибилдера. Он лежа качает штангу больше чем в две сотни фунтов весом.

Все, я, наконец, не выдерживаю. Больше я этого терпеть не могу.

— И что будет теперь, Ари?

— Я тебя отвезу обратно.

В полном молчании мы возвращаемся назад, снова проезжая всю череду этой выставки достижений кошмарного хозяйства. Ари меня везет, а я пытаюсь представить себе, что он чувствует. Если дата у него на шее, действительно, дата «истечения его срока годности», каково ему знать, что его жизнь минута за минутой неуклонно подходит к концу? И с каждой секундой он все ближе и ближе к смерти. Вместе со стаей я тысячу раз смотрела смерти в лицо. Но у нас всегда была надежда: может быть, в этот раз пронесет.

Но иметь на шее татуировку со скорой датой смерти — все равно что стоять на путях лицом к несущемуся на тебя поезду. И понимать, что ноги приросли к земле, а шаг в сторону сделать невозможно. Скорее бы проверить, чистые ли у ребят шеи…

— Макс, — Ари остановился у дверей нашей камеры.

Жду, что он скажет.

— Я бы хотел… мне бы хотелось… — говорит он, но голос у него дрожит, срывается и докончить он не может.

Я не знаю, что он хочет сказать. Но мне и не надо знать. Я просто глажу его по руке, навечно обырейзеровавшейся, поросшей серой свалявшейся волчьей шерстью.

— Ничего, Ари… Мы бы все хотели…

46

На следующий день они нас отвязали.

— Нам что, уже умирать время настало? — спрашивает Надж. Она пододвинулась ко мне поближе, и я обнимаю ее за плечи.

— Не знаю, моя родная. Но если даже настало, я сделаю все что могу, чтобы прихватить с собой на тот свет, по крайней мере, десяток.

— И я тоже, — храбрится Газзи. Спасибо ему за поддержку.

Клык прислонился к стене, и я чувствую на себе его пристальный взгляд. С тех пор как мы попали в эту ловушку, у нас с ним не было ни времени, ни возможности поговорить один на один. Но, встретившись с ним глазами, я смотрю на него так, чтобы он мог понять все, что я думаю. Он взрослый человек. Ничего, стерпит даже грязную брань.

Дверь нашей камеры широко отворяется. В нее врывается поток свежего воздуха. Входит высокий светловолосый человек. Походка уверенная, властная. Идет как хозяин. Или даже царь. За ним семенит Анна Валкер и еще один белохалатник, которого я раньше не видела.

— Это ест они? — спрашивает «царь» голосом Арнолда Терминатора.

Он меня уже разозлил.

— Это есть мы, — съязвила я, и его водянистые пустые голубые глаза пронизывают меня будто лазером.

— Это будет один с именем Макс? — вопрошает он ассистента, точно я пустое место.

— Не только «будет» Макс — я есть Макс, — не даю я раскрыть ассистенту рта для ответа. — Более того, я всегда была Макс и всегда Макс останусь.

Его зрачки сузились от гнева. Так же, как и мои.

— Я могу тепер понимайт причин экстерминироват этот стай, — замечает он как бы между делом, в то время как ассистент старательно записывает в блокнот каждое его слово.

— А я теперь понимаю, почему тебя в классе всегда ненавидели, — в тон ему подхватываю я. — Так что, считай, мы квиты. А вы, мистер ассистент, так, пожалуйста, и запишите.

«Царь» меня игнорирует, но я замечаю, что у него раздраженно подергивается рот.

Следующая у него на очереди Надж:

— Это ест тот, который не может контроль свой рот, а значит, и свой мозги. Неудачный результат с ее мыслительная процесс.

Надж стоит ко мне вплотную, и я чувствую, как она напрягается всем телом:

— Сам ты «неудачный результат». Ты сейчас у меня получишь!

Вот молодец девчонка! Так его!

— Унд этот один, — он поворачивается к Газзи. — Непоправимый нарушений пищеварительной систем, — «царь» потряс головой. — Я думай, энзимный дисбаланс.

Анна Валкер внимательно его слушает. Ни единая мысль, ни единое чувство не отражаются на ее лице.

— Этот один. Про он и так все понятен. — «Царь» брезгливо махнул рукой в сторону Игги. — Множественный дефект. Полный неудач.

— Конечно-конечно, вы правы, господин доктор тер Борчт, — лопочет ассистент, лихорадочно строча в блокноте.

Мы с Клыком моментально переглядываемся. Имя тер Борчта упоминалось в файлах, которые мы украли из института в Нью-Йорке.

Почуяв, что тер Борчт говорит о нем, Игги огрызается:

— Это мы еще посмотрим, кто здесь «множественный дефект».

— Высокий, черный — в нем ничего особенный нет. — Тер Борчт презрительно оглядывает Клыка.

— Зато одевается хорошо и со вкусом, — парирую я и вижу, как губы Клыка дрогнули в улыбке.

— Унд ты, — тер Борчт снова поворачивается ко мне. — У тебя есть чип с плохой функций. У тебя есть от него сильный головной боль. И твой лидерский способность развит ниже уровень ожиданий.

— А у тебя есть задница, по которой я могу молотить отсюда и до вторника.

Он на секунду прикрывает глаза, и у меня закрадывается отчетливое подозрение, что он с трудом держит себя в руках.

Хоть один талант у меня не подлежит сомнению — доставать всяких негодяев по первое число.

47

Тер Борчт посмотрел на ассистента и коротко скомандовал:

— Надо продолжай допрос. — Потом повернулся ко мне. — Мы собирайт окончательный информаций. Потом мы вас экстерминируй.

— Ой-йой-йой! Боюсь, боюсь. Прямо вся дрожу от ужаса. Держите меня, сейчас упаду! — и я картинно затряслась всем телом.

Он гневно стрельнул в меня глазами.

— Нет, я серьезно дрожу. Ты очень страшный человек.

По правде сказать, дорогой читатель, не могу сказать, что мне надо сильно притворяться. Если в каждой шутке есть доля правды, то в моих словах правды, по меньшей мере, девяносто пять процентов.

— Ты сначал, — рявкает тер Борчт и внезапно тыкает пальцем в Газзи. От неожиданности и от испуга Газзи даже чуть-чуть подпрыгнул. Пытаясь подбодрить, подмигиваю ему и с радостью и гордостью за него вижу, что его по-мальчишечьи узкие плечи гордо выпрямились.

— Какой твой есть особенный способность? — рычит тер Борчт. Карандаш его помощника повис над блокнотом.

На пару секунд Газзи задумывается:

— У меня рентгеновское зрение, — отвечает он. Взгляд его упирается тер Брочту в грудь, туда, где у нормальных людей и даже у большинства мутантов расположено сердце. Газ недоуменно мигает и тут же начинает тревожно оглядываться по сторонам.

На сей раз тер Борчт, очевидно, сильно обеспокоен:

— Это не записывайт, — нахмурившись, раздраженно велит он ассистенту. И тот покорно опускает карандаш, не дописав предложения.

Готовый испепелить Газмана, тер Борчт шипит:

— Твой время ест конченый. Ты ест жалкий неудач эксперимента. Тебя быть помнить, что ты сейчас сказать.

Голубые глаза Газзи сверкают:

— Тогда пусть все помнят, что я послал тебя в задницу и…

— Достаточный! — обрезает его тер Борчт и резко переходит к Надж. — Какие твой отличительный качеств и талант?

Надж покусывает ноготь:

— Ты имеешь в виду еще что-то, помимо крыльев? — Она слегка поводит плечами, и ее прекрасные, кофейного цвета крылья чуть-чуть раскрываются.

Он краснеет, и мне хочется расцеловать ее прямо сейчас в обе щеки.

— Так. Я имей в виду помимо крылья.

— Надо подумать… — Надж постукивает пальцем по подбородку. Секунда — и лицо у нее расцветает. — Я однажды слопала девять сникерсов в один присест. И не блеванула. Это рекорд!

— Едва ли это ест специальный талант, — тер Борчт отмахивается от нее, как от надоедливой мухи.

Надж состроила обиженную мину:

— А ты сам попробуй!

— Я буду сейчас съем девять сникерсы, — говорит Газ точь-в-точь голосом тер Борчта. — И блевануть не буду.

Тер Борчт уставился на него как баран на новые ворота, а я чуть не подавилась от смеха. Когда Газзи меня передразнивает, это совсем не так смешно. Но, когда других, — животики надорвешь.

— Мимикрий. Он имейт способност к мимикрий, — говорит «царь» ассистенту, — так и запишит.

Подойдя к Игги, он надменно пинает его носком ботинка:

— А у тебя работайт ли что-либо в твой организм?

Игги в задумчивости растирает лоб:

— У меня сильно развито чувство смешного. Мой талант — ирония.

Тер Борчт цокает языком:

— Ты ест балласт. Я думай, ты вечный держаться за чью-то рубашка. Чтобы не потеряйся. Так?

— Правильно, но только, если я хочу у них что-нибудь спереть, — честно признается Игги.

— Записат этот признаний. Он ест вор.

Тер Борчт уже стоит перед Клыком и исследует его, как невиданного раньше зверя в зоопарке. Клык прямо смотрит ему в глаза, и, похоже, только мне заметны его напряжение и переполняющая его ярость.

— Ты много не говорит? — тер Борчт медленно обходит его по кругу.

Клык молчит, что только подтверждает его устоявшуюся репутацию.

— Почему ты допускайт лидер быть девчонка? — «царь», очевидно, не может представить себе, что кто-то, кроме него, вообще может быть лидером.

— Потому что она самая сильная духом, — спокойно отвечает ему Клык, и я с гордостью думаю: «Спасибо тебе, дружище».

— Что у тебя ест особенный? За что ты ест достоин спасений?

Уставившись в потолок, Клык притворно раздумывает над вопросом:

— Если помимо хорошего вкуса и умения одеваться, я хорошо играю на гармошке.

Тер Борчт снова подходит ко мне и сверлит меня ледяными глазами:

— Почему ты научил их такой глупый себя вести?

Ничему я их не учила. Они не глупые. Они просто привыкли выживать, несмотря ни на что.

— А почему тебя до сих пор одевает мамаша, пуговицы застегивает и шнурки завязывает? — язвительно отбрехиваюсь я.

Ассистент начинает было деловито записывать в блокнот мой ответ, но в испуге замирает под грозным взглядом своего босса.

«Гениальный» злодей угрожающе делает шаг вплотную ко мне:

— Ест такой поговорк: «Я тебя породил, я тебя и убью». Это не есть поговорк. Это ест правда.

— Я тепер уничтожайт все сникерс в мир! — рявкает Газзи.

Мы все пятеро весело смеемся смерти в лицо. Буквально.

48

— Прокол! — говорю я, чуть только мы опять остались одни. — Прокол у них вышел. Забыли запрограммировать в нас почтение к властям.

— Какие они все идиоты! — босым пальцем ноги Газман чертит круги по полу.

Они ушли. Мы все единодушно чувствуем: наш враг бежал наголову разбитый. В этой битве мы победили. Но мы все равно в плену, и все козырные карты в игре под названием «наша жизнь» все равно в руках у белохалатников.

— Жаль, что Тотал пропал. Я по нему скучаю, — говорит Надж.

Я вздыхаю:

— Если он вообще когда-нибудь существовал.

— Не приснились же нам ястребы… или летучие мыши. Им такого не придумать, — размышляет вслух Надж, и Игги согласно подхватывает:

— И те жуткие туннели Нью-Йоркской подземки.

— А помните толстого, красного Пруита? Им бы и в голову не пришло, что такие директора школы бывают, — вспоминает Газзи своего врага.

— Конечно. Конечно, не приснилось, — на словах я с ними соглашаюсь, но на самом деле я по-прежнему страшно мучаюсь этими вопросами. И стопроцентной уверенности, что они правы, у меня отнюдь нет.

В тот день, после полудня, Ари снова пришел за мной. И даже без кресла-каталки. На сей раз мне позволено идти рядом с ним самой! Ура!

— Я ему не доверяю, — шепчет мне Клык прежде, чем мы уходим. — Держи с ним ухо востро!

— Думаешь, это очередная ловушка? — мне хорошо понятны его сомнения. А вот разделяю ли я их, это еще вопрос.

Мы проходим мимо белохалатников, провожающих нас удивленными взглядами, и я решаюсь спросить его напрямую:

— Ари, что все это значит? Почему нам разрешают эти «маленькие экскурсии»? Заведение ведь сверхсекретное?

Теперь я больше не пристегнута намертво к свинцовому креслу. Когда идешь своими ногами, легче запоминать дорогу. И я примечаю и регистрирую в памяти каждое помещение. Каждый коридор, каждую дверь, каждое окно.

Ари сильно подавлен и тих, по крайней мере, на волверина он теперь не тянет.

— Не знаю. Я и сам не понимаю. Они просто говорят мне: пойди с ней погуляй. Вот и все.

— Выходит, они хотят, чтобы я здесь что-то увидела. Я имею в виду, помимо мозга на палочке и супер-младенцев?

Он пожимает плечами:

— Говорю же, не знаю. Они мне ничего не говорят и не объясняют.

Как раз в этот момент мы проходим двойные двери. Белохалатник торопливо выносит что-то в другую комнату. Двери широко раскрываются, и я успеваю заглянуть внутрь большого зала.

На огромном, во всю стену, видеоэкране — карта мира. Мое птичье зрение мгновенно схватывает сразу миллион деталей.

Если обычный человек видит общую картину и едва замечает подробности, наше мутантское зрение работает совсем иначе. Мы, как птицы, фиксируем и то, и другое. Большая картинка соединяется с малейшими частностями и мелочами. Мы с Ари в молчании проходим вперед, а я продолжаю осмысливать увиденное.

Каждая страна четко очерчена. В каждой стране высвечен один город. Над картой заглавие: ПЛАН «ОДНА ВТОРАЯ». Звучит страшно знакомо. Где-то я с этим уже встречалась.

На всякий случай, без особой надежды на ответ спрашиваю Ари, не знает ли он что-нибудь, что это за план такой. К моему удивлению, он дает четкий и на редкость мрачный ответ:

— Они собираются сократить население земного шара наполовину.

Я практически врастаю в пол, но вовремя спохватываюсь и стараюсь согнать с лица какой-либо серьезный интерес:

— Вот это да! Наполовину? Это что же, три миллиарда людей хотят порешить, что ли? У них, однако, крутые замашки.

В голове у меня не вмещается возможность геноцида такого масштаба. По сравнению с ними Сталин и Гитлер — просто детский сад. Преступный, бандитский, но все равно только детский сад.

Ари равнодушно пожимает плечами. Хочу возмутиться таким бездушием, но потом понимаю: он и сам вот-вот в любой день умрет. Он думает о своей смерти. Она оттеснила мировые проблемы на второй план. Ему трудно от нее отрешиться.

Я замолкаю и продолжаю думать, что же я еще видела на той карте. Внезапно меня как молнией поразило: я ее, эту карту, уже видела. В кино? Во сне? Или… во время приступов моей безумной мигрени, раскалывавших мне пополам череп? Тогда тьма бессвязных образов, картинок, звуков, слов захлестывала мой мозг. И тогда ничто не имело никакого смысла, никак не складывалось и мучило меня своей болезненной навязчивой абсурдностью. Теперь я понимаю: здесь и сейчас я наяву вижу, говорю и делаю то, что тогда казалось бредом.

Тогда, в бреду, я уже пережила нынешнюю реальность.

Думай, Макс. Думай.

Похоже, я полностью ушла в себя. Так что, когда мы поворачиваем за угол, я с размаху в кого-то врезаюсь. Этих «кого-то» двое.

Джеб и Ангел.

49

— Макс! Девочка моя хорошая! — радуется Джеб. — Как я рад, что тебе разрешают размять ноги.

— Чтобы, не дай Бог, не захромать, поднимаясь на эшафот. Конечно, смерть надо встречать в наилучшей форме.

Он смущенно моргает и откашливается.

— Привет, Макс, — говорит Ангел.

Я едва удостаиваю ее взгляда. Она за обе щеки уплетает пирожок с предательством. Иуда!

— Тебе точно надо попробовать здешних пирожков с яблоками. Они здесь первоклассные.

— Спасибо, я учту. Предательница!

— Макс. Пора понять, я приняла единственно правильное решение, — заводит она свою ренегатскую песню. — Ты перестала действовать разумно, предпринимала бессмысленные, бесполезные шаги.

— Конечно, бессмысленные и неразумные. Например, тащиться в эту преисподню, чтобы вызволить отсюда твою неблагодарную задницу.

Ее маленькие плечи ссутуливаются, а по лицу пробегает тень печали.

«Макс, будь сильной, — говорю я себе. — Ты знаешь, что тебе делать».

— У меня множество необыкновенных способностей. Ни ты, ни Клык со мной не сравнятся. Я достойна стать лидером. Я достойна быть спасенной.

— Вот и продолжай так думать, — холодно отвечаю ей. — А на мою поддержку не надейся.

— Мне твоя поддержка не требуется. Оставь ее при себе, — в голосе у нее зазвенели стальные ноты. Им она от меня научилась. Чему еще она от меня научилась? — Поддерживаешь ты или нет, это реальность. Причем неизбежная. У нас с тобой разные судьбы: тебе — на заслуженный отдых, а мне — жить и становиться лидером.

И она сердито откусила большой кусок пирога.

— Пускай ты права. Но я вернусь и буду преследовать тебя до последнего дня твоей ничтожной предательской жизни. Так и запомни.

С широко раскрытыми глазами она отступает Джебу за спину.

— Хватит, хватит вам обеим препираться, — останавливает он нас так, как разнимал наши детские споры когда-то давно, в нашей другой, прошедшей, счастливой жизни.

Я обхожу их подальше стороной, стараясь не дотронуться даже до края их одежды. Как будто прикосновение их ядовито. Не оборачиваясь, иду вперед по коридору. Сердце бешено прыгает в груди, а щеки пылают огнем.

Ари догнал меня через минуту. Он какое-то время молча идет рядом, а потом вроде бы даже пытается меня утешить:

— Знаешь, они тут целую армию строят.

«Еще бы, — думаю. — Чтобы столько людей угробить им даже одной армии будет мало». А вслух говорю:

— Откуда ты знаешь?

— Я видел. Здоровый ангар построили специально для флайбоев. Висят там и заряжаются. Их там тысячи. И новых каждый день делают. А в лабораториях ирейзеровые шкуры изготовляют.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

Он нахмурился и замялся:

— Если честно, не знаю. Сколько я тебя знаю, ты никогда не сдаешься, ты всегда сражаешься. Я знаю, тебе отсюда не выбраться… Но мне все равно хочется, чтобы ты знала своего противника.

— Ты меня подставишь? Ты заодно с ними мне ловушку готовишь?

Ты, дорогой читатель, наверно, думаешь, что мой прямой вопрос звучит крайне нелепо. Какая еще может быть ловушка, если сидишь в тюряге в камере смертников? Ты, конечно, прав. Но мой опыт подсказывает мне, что в Школе и от белохалатников можно ждать чего угодно.

Ари отчаянно трясет головой:

— Нет… Просто… Мое время истекло, и моя жизнь кончена. Я уже никогда отсюда не выйду. Наверно, я надеюсь… мне хочется… чтоб хоть у тебя еще был шанс…

Его слова имеют мрачный и печальный смысл.

— Не сомневайся, я выберусь отсюда. Я тебе обещаю.

И, может быть, — хоть шансов совсем мало — но, может быть, мне все-таки удастся его вытащить отсюда вместе со стаей.

50

Общее заглавие — «Пытка мутантов-подростков».

Повествование в нескольких частях.

Помнишь, дорогой читатель, ты уже прочитал раньше часть первую про пытку яблочными пирожками.

Теперь начинается часть вторая. И начинается она нынешним вечером. Белохалатник вносит в нашу палату-камеру картонную коробку.

Осторожно ее открываем, ожидая, что коробка в любой момент взорвется у нас в руках. Но она не взрывается.

Внутри плоский, завернутый в бумагу предмет. Не книга. Это электронная рамка для фотографий. Конечно же, Газзи первым нажал на красную кнопку включения.

Рамка ожила. На экран выплыла та самая картинка, которую мы с Клыком нашли в Вашингтоне в заброшенном доме с наркоманами и копию которой Клык потом еще раз обнаружил в кабинете доктора Мартинез. Вспомнив о ней, я тяжело вздыхаю. Настоящая он была, или на самом деле ни ее, ни Эллы никогда не существовало? Как они там? Живы? Здоровы? С кем она, на чьей стороне?

На картинке Газзи-младенец. И хохолок его, и глаза. Усталая, уже не очень молодая женщина держит его на руках. Но сам он пухленький и веселый.

Потом картинка начинает двигаться. Объяснить это трудно. Не как в кино. Просто она сначала увеличивается, а потом поворачивается вокруг своей оси, как будто мы обходим вокруг этой женщины с ребенком. И Газзи все время виден крупным планом. Совершив полный оборот, изображение снова уменьшается. Зато теперь видно всю комнату. Ужасную. Окна мутные, грязные. Стены в трещинах. Кажется, это тот самый притон в Вашингтоне. Только до того, как его заселили бездомные наркоманы.

Вместо людей теперь в фокусе камеры деревянный стол. На столе маленький бумажный четырехугольник, меньше конверта. На него наезжает камера. Он становится резче и крупнее. Теперь можно понять, что это такое.

Это чек. На чье имя выписан — непонятно — строчка замазана. Зато ясно видна сумма — $10,000. И от кого. От ИТАКСа.

Газзи закашлялся, и я вижу, как он старается держаться и не расплакаться.

Его мать продала его в Школу белохалатникам за десять тысяч долларов.

51

Не знаю, почему нам послали только Газзину историю в картинках. Почему не показывают никого другого. Видно, белохалатникам нравится играть с нами то в кошки-мышки, то в угадайку.

Мы теперь все время проверяем, не выступит ли у кого из нас на шее «срок годности». Но пока ни у кого ничего. Все чисто. Повторяю, пока. Но, с другой стороны, если смотреть в лицо смерти так часто, как смотрим мы, смерть превращается просто в надоедливую занудную старуху.

В нашей камере нет ни одного окна. Поэтому у нас нет и никакой точки отсчета времени. Скука теперь — наш главный враг. И мы сражаемся с ней, строя планы побега. Реальные и не очень. Стараюсь держать ребят в узде, а то они все время норовят занестись в облака. Как настоящий лидер, заставляю стаю перебрать все возможные сценарии развития событий, развиваю стратегию и тактику действий.

— Теперь смотрите. Они приходят за нами… — начинаю я уже в сотый раз.

— …Но дорогу им преграждает стадо слонов, — Игги предсказывает следующий поворот.

— А потом в камеру влетает миллион воздушных шаров и им нас не найти. — Это новый ход, предложенный Газманом.

— И тут на них сыпятся котлеты и забивают им рты так, что они дышать не могут. — Надж явно проголодалась, если у нее на уме котлетная стратегия.

— Вот-вот, — развивает ситуацию Игги. — Я вскакиваю на слона. Воздушные шары надуты Газзиным газом, так что, когда они один за другим лопаются, белохалатники задыхаются насмерть. А оставшиеся в живых от девятой котлеты начинают блевать и тонут в собственной рвоте. По-моему, отличный план!

Надж, Игги и Газ хохочут, и даже Клык улыбается, переводя глаза с них на мою кислую физиономию.

— Сколько можно вам говорить, нам надо приготовиться.

— Приготовиться помирать? — Игги мгновенно перестает смеяться и печально на меня смотрит.

— Кто здесь собирается помирать? Я лично не собираюсь. Ни сейчас, ни в скором будущем.

— А как насчет «истечения срока годности»? — Газзи тоже посерьезнел. — В любой момент проступит на шее — и все твои планы в тартарары полетят. Или что ты, например, скажешь про Ангела, про эту чертову предательницу?

По его последнему пункту я много чего могу ему сказать. Но для этого пока не время.

Открываю рот полить их всяческой ложью во спасение и поддержание духа, но тут дверь неожиданно открывается.

Мы напряглись при виде надвигающегося на нас белохалатника с блокнотом в руках. Он проверяет свои записи и поправляет на носу очки:

— Слушайте меня. Мне нужны слепой и тот, у которого способности к мимикрии.

И он выжидательно смотрит на нас.

— Ты что, белены, парень, объелся! — откровенно хамлю я ему.

— Я? Нет, — опешил он от моего нахальства. Но опомнившись, застучал карандашом по блокноту. — Нам нужно провести последние тесты.

Скрестив на груди руки, мы с Клыком инстинктивно делаем шаг вперед и заслоняем собой стаю.

— Я вовсе не уверена в необходимости ваших тестов.

Белохалатник по-новой удивляется нашей несговорчивости. Он, видно, не прочитал как следует нашу «историю болезни».

— Перестаньте, пошли со мной. — Он изо всех сил старается придать своему голосу грозные интонации. Но, в лучшем случае, ему удается жалобное нытье.

— Ты, дружок, шутишь? У тебя под халатом, часом, пулемет не припрятан? Без пулемета тебе их отсюда не вытащить. Так что считай, не повезло тебе моих ребят от нас уволочь.

Он грозно сводит брови:

— Слушайте, давайте подобру-поздорову миром разберемся. Эти двое сейчас со мной пойдут и никакого шума. Идет?

— Дай подумать… А что, если… НЕТ! НЕ ИДЕТ!

— А какой шум ты имеешь в виду? — вклинивается в разговор старших плохо воспитанный Газ. — Я на любой шум готов, а то скучно очень стало.

Белохалатник, видно, и сам понимает, что проигрывает, но все еще старается напустить на себя важность и строгость:

— Мы пытаемся найти альтернативные способы вашего… «выхода на заслуженный отдых». Вы можете еще быть нам полезны. Только по-настоящему полезные существа переживут план «Одна Вторая». Я бы даже уточнил, что реально это «Один из Тысячи» план. Новому человечеству нужны будут только люди с истинно полезными навыками и способностями. С ними мы осуществим нашу ре-эволюцию. Вы должны хотеть помочь нам выяснить, может ли быть от вас живых какая-нибудь польза, или нет.

— В любом случае, от мертвых нас никакой пользы не будет, — задумчиво вступает в нашу содержательную беседу Надж.

— Не будет, — соглашаюсь с ней я. — Разве только подпорками для дверей пригодимся.

Белохалатник терпеливо переминается с ноги на ногу.

— Или теми хреновинами на парковках, которые показывают, где машине остановиться. Типа барьеров, что ли. Запамятовал, как они называются, — напрягает память Игги. Он закрывает глаза и застывает в странной позе, демонстрируя парковочный барьер.

— Согласна. Тоже вариант, — потешаюсь я над отшатнувшимся в ужасе белохалатником.

Он, видимо, так обалдел от нашего напора, что бессознательно выложил нам истинные планы нашего предназначения:

— Китай интересуется возможностями использования вас в качестве оружия массового поражения.

Очень интересно.

— Скажите Китаю, чтобы шел в ж… А теперь вали отсюда, пока мы тебя самого не превратили в подпорку для двери.

— Указанные экземпляры должны пройти на анализы, — еще раз принимается он за свое.

— Вернись на землю и подумай, с кем ты разговариваешь. Сказано тебе, проваливай.

Он разворачивается и, сердито топая, направляется к двери. Газзи вопросительно смотрит на меня, точно молчаливо спрашивает: оттолкнуть его? Рвануть отсюда, пока дверь открыта?

Я так же молча качаю головой. Нет, пока не время.

— Вы за это еще расплатитесь! — угрожающе шипит белохалатник, размахивая карточкой электронного ключа.

— Если бы все, такие как ты, давали нам по десять центов вместе с каждой угрозой, у нас бы давно миллион лежал в банке.

52

Если ты, дорогой читатель, можешь себе представить, что ты вонючий психованный генетик с неограниченным финансированием, то ты понимаешь, что у тебя есть и желание, и возможности пустить газ в камеру, где сидят мутанты-смертники.

И что вышеназванные птице-человеки вырубятся, даже не поняв, что происходит. И очнутся в металлической клетке посреди чистого поля.

Ночью.

Боже сохрани, я совсем не хочу сказать ничего плохого про моих читателей. Уверена, никому из них и в голову такое изуверство не придет. Зато многие светлые головы уже, поди, подпрыгнули на месте, догадавшись, что ровно это с нами и произошло. Правильно. Произошло. Так что отбросим сослагательное наклонение и всевозможные «если» и «коли».

— О-о-о! — стонет Газзи и начинает шевелиться.

Я с усилием заставляю себя сесть. Нигде ни огонька. Даже луна и звезды скрыты низкими тяжелыми облаками.

— Ты проснулась, — говорит голос со страшно знакомым акцентом.

— Ага… — растираю себе виски, и до меня медленно доходит, где мы, и кого я вижу стоящим перед нашей клеткой. — А ты как был задницей, так задницей и остался.

— Настал время вас элиминируй. Ты понимайт, время капут, — жизнерадостно говорит тер Борчт. — Вы не кооперируйт с проведений тесты. Вы ест нам бесполезные.

Помогаю Надж сесть и, пока она прокашливается, прочищая горло, растираю ей спину.

— Как же это с нами случилось? — недоумевает Клык. Но, невзирая на ситуацию, расправляет плечи и оглядывает клетку.

Она достаточно велика, чтобы вместить нас всех. При условии, что мы не будем делать таких глупостей, как, например, вставать или шевелиться.

— Случилсь так, что сегодня ночь великий ре-эволюция. Когда мы ее осуществлять, в мире осталсь меньше миллиард людь. Все стран будут под наш контрол. Не будет болезн. Не будет слабост. Новый, сильный населений спасет этот планет и пойдет вперед в двадцат второй век.

— Поди проверь толковый словарь. Как там «манию величия» толкуют? Не твоя ли фотография в конце статьи среди примеров и иллюстраций? Давно ты ее послал составителям?

— Ничто, что ты говорит, мене не беспокойт. Вас сейчас элиминируем. Вы провалил все тест. Вы ест бесполезный.

— Зато очень симпатичные, — пытаюсь разогреть мозги и быстро сообразить, что теперь делать. Сколько это позволяет мне тесная клетка, сканирую небо и поле. Но ничего обнадеживающего не вижу. Давай, давай, Макс. Соображай скорей.

— Макс, — шепчет Надж. Она пододвинулась ко мне поближе и взяла меня за руку. Обнадеживающе сжимаю ее пальцы, но про себя думаю, может, и вправду настало время нам умирать. Все мы пятеро спина к спине сидим сгорбившись в клетке и смотрим на мир сквозь решетки.

Какая-то черная масса катится по полю и, неуклонно надвигаясь на нас, растет на глазах. В следующую минуту я понимаю, что это толпа людей. Интересно, они зрелищем нашей казни прельстились? Теперь в этой черной массе можно различить разрозненные фигуры в белых халатах. И вот, наконец, мои по-птичьи зоркие глаза выхватывают из толпы фигуры Джеба и Анны Валкер.

— Макс, можно отсюда сбежать или нет? — шепчет Газман. Тот же вопрос лихорадочно бьется в моем мозгу.

Джеб и Анна уже стоят вплотную к нашей клетке.

— Дети, — говорит Джеб. — Все еще может быть по-другому. Такой конец никому не нужен.

— Прекрасно, тогда давай по-другому. Выпусти нас отсюда, и дело с концом.

В ответ он только поджимает губы и чуть заметно качает головой. От нервного напряжения нас трясет так, что клетка чуть ли не подпрыгивает на месте.

Теперь настала очередь Анны:

— Знаете, дети, что во всем этом самое печальное?

— Твой деловой брючный костюм в мелкую полоску? Или удобные туфли без каблука? — иронизирую я, до последнего не теряя присутствия духа.

— То, что мы предоставили вам все возможности, — перебивает меня Анна.

— Нет, видишь ли, «предоставить нам все возможности» означает открыть клетку и выпустить нас отсюда. А если оставить нас сидеть здесь за решеткой, честно будет сказать только, что у нас были «некоторые возможности». Надеюсь, ты видишь разницу?

— Достаточный, — рявкнул у нас над ухом тер Борчт. — С ними бесполезный разговаривать. Осталось дожидайсь исполнители экстерминирования. Прощайтесь.

— Прощай, — пропел где-то рядом ангельский девичий голосок.

И блестящий металлический шест, сверкнув, просвистел в воздухе и обрушился на голову тер Борчта.

53

Мягко говоря, последующие события развивались с нарастающей скоростью и с неоспоримым эффектом.

— Ангел! — кричит Надж.

— Ангел! — вторит ей Газзи.

Мы с Клыком бросаемся на прутья решетки, сотрясая и раскачивая их в надежде, что они поддадутся.

Ангел стремительно носится в воздухе, и крылья ее трепещут, как мое сердце. Живым снарядом она кидается в толпу белохалатников, в мгновение ока разметав их по полю. Они мечутся в панике, призывая на помощь флайбоев.

— Мне их не сломать! — Клык в отчаянии с размаху ударяет кулаком о решетку.

— Зато я могу! — мрачный, низкий голос заставляет нас всех разом обернуться. У нас на глазах Ари оволчивается в доброго старого ирейзера. Я и забыла, как быстро он превращается в волка, как страшен его волчий оскал и какими смертоносными выглядят его острые желтые клыки.

— Назад! — кричу я стае, оттесняя ребят от него и заслоняя их своим телом. Ари всей тушей навалился на решетку, а его когтистые лапы вцепились в стальные прутья. Рывок, еще один. Но клетка выдерживает напор.

Вдруг он прижимается мордой к решетке, и совсем рядом с моим лицом щелкают его челюсти. У меня перехватывает дыхание, когда его клыки со страшным скрежетом захрустели металлом.

Ангел, как истинный Ангел Мщения, носится кругами вокруг клетки, размахивая, как карающим мечом, своей сверкающей штангой. Никто не может пробиться к нам сквозь ее заслон.

— Она сейчас даст ему нас сожрать! — кричит Надж. Она прижалась к стене и сжала кулаки. — Но я не буду ему легкой добычей!

Все. Пора расколоться. Настало время сказать правду:

— Ангел не предатель. Мы с ней условились, что она переметнется на их сторону, чтобы оттуда, изнутри, ей было легче предпринять что-нибудь в случае экстренных катаклизмов. Ангел — наш резидент в тылу врага.

Время остановило свой бег, когда на меня уставились четверо совершенно ошарашенных мутантов.

— Этот план мы придумали давно, но берегли его на самый черный день, какой только можно придумать. Как видите, этот черный день настал. Так что, поверьте мне, никакой она не предатель. И никогда им не была.

Бабах! — время опять устремилось вперед, когда Ари неимоверным усилием удалось разгрызть один из прутьев решетки. Жутко смотреть, как острые клочья металла рвут ему губы и щеки и как кровь, смешанная со зловонной слюной ирейзера, брызжет на пол клетки.

Трах! — еще один белохалатник, поверженный наземь карающей рукой нашего Ангела, падает как подкошенный рядом с тер Борчтом. И оба катаются по земле и вопят от ужаса и боли.

Джж! — скрежещут и, наконец, гнутся стальные прутья под напором мощных лапищ Ари. Его лицо — кошмарный кровавый сгусток, содрогающийся от нечеловеческих усилий.

— Я возьму его на себя, — шепчет мне Клык. — А ты хватай ребят — и в воздух.

Легко коснувшись руки каждого, даю им знать — готовьсь. Они все понимают без слов и напряженно ждут первого же движения Клыка.

С последним окончательным скрежетом решетка поддается и прутья ее расходятся.

— Вперед! — посреди хаоса, воплей и криков вокруг голос Клыка звучит со смертельным спокойствием.

Мы напрягаемся, готовые рвануться на свободу, как только Клык отбросит Ари в сторону. Но вместо того, чтобы наброситься на нас с оскаленной пастью, Ари быстро отступает в сторону.

— Скорей! — кричит он. — Бегите, летите! Я вас здесь пока прикрою.

— Он с нами, он наш! — кричит сверху Ангел. — Он со мной. Он вас освободил. Ари! Выпускай секретное оружие!

Ари шарит в кармане, оттуда выпрыгивает маленький черный комок и с оглушительным лаем кидается рвать и кусать вражеские ноги.

Не может быть! Откуда?

— Враг не пройдет! Победа будет за нами! — кричит Тотал. — Вперед, вперед!

54

Клык подхватил Тотала, рванул в проем между прутьев и в два счета взвился в воздух. Невероятно, но Ари остался в стороне и его не тронул.

Пропихиваю Надж вон из клетки. Два шага короткого разбега — и она тоже в воздухе. Потеряв на секунду равновесие, взмахивает крыльями, быстро выравнивается и уверенно взлетает следом за Клыком.

Ари по-прежнему стоит без намека на какую-либо агрессию.

Не спуская с него глаз, толкаю на волю Игги, успев шепнуть ему в ухо:

— Четыре шага и круто вверх. Понял? Угол по стрелке на десять часов.

Он кивает и действует строго по инструкции.

— Давай, Газ, ты последний, — и я практически выкидываю его из клетки. Сломанный стальной прут оставляет у него на руке яркую красную полосу. Газман, кажется, даже не почувствовал боли. Не беда, до свадьбы заживет.

Ари только смотрит на взлетающего мальчишку. Наверно, думает, что они с Газом почти ровесники…

Ангел меж тем, направо и налево размахивая штангой, удерживает белохалатников на почтительном расстоянии. Спасибо ей — расчищает мне путь. Я осталась последней.

У меня с Ари сложная и давняя история. Мы много раз пытались убить друг друга. И однажды я даже его грохнула. Но сейчас об этом времени размышлять нет. Пулей выскакиваю из-за решетки и, едва ощутив под ногами землю, распахиваю крылья и на одном дыхании взмываю в небо.

Небо — это настоящее счастье! Это возможность оставить позади земной мир, с его вечной угрозой смерти и боли.

— Как здорово, что мы снова вместе, — голос у Тотала задушенный и хриплый, что не мешает ему тарахтеть без остановки. — А я думал, вас кокнули. Все думал, как же я без вас жить буду.

— Мы тоже рады тебя снова видеть и слышать. И даже тащить. — Слышу себя и сама удивляюсь: я ведь и вправду ему рада. Вот чудеса!

Внизу Ангел бросила свой металлический прут и, как ракета, несется ввысь. Ее прекрасное маленькое личико сияет неземным покоем. Любимая моя белокурая шпионка и заговорщица. Шлю ей воздушный поцелуй, и она счастливо смеется мне в ответ.

А на земле под нами к месту нашей казни прибыли палачи. Расстрелять нас в клетке уже невозможно. Но еще пока можно шлепнуть в воздухе. Поднимают автоматы и пускают по нам длинную прицельную очередь. С высоты мне хорошо видно, как Джеб, в надежде помешать и сбить с прицела, пихнул одного из них под руку. Но убийца только саданул его наотмашь прикладом и снова открыл огонь.

Поздно. Нас уже не достать. На нас теперь уже только дальнобойка нужна. А у них такой поворот не предусмотрен.

— Мазилы! Пентюхи! — лениво буркаю я, глядя вниз. Вдыхаю полные легкие сладкого ночного воздуха, пересчитываю свою стаю и застываю, подхваченная потоком ветра. Пора сориентироваться в пространстве. Подумать, где мы, где север, где юг, куда взять направление.

И тут я вижу, что Ари по-прежнему обреченно стоит рядом с нашей пустой клеткой, а к нему бегут люди с автоматами.

— Ари! — неожиданно для себя самой кричу я. — Беги! Срочно взлетай! Давай к нам!

— Что-о-о?! — взрывается Клык. — Спятила? Ты чем думаешь?

Ари, скорее всего, меня не слышит. Но он видит, как я размахиваю руками и понимает: я его зову. Тяжело разбежавшись, он неуклюже взлетает, переваливаясь из стороны в сторону. Семилетний шкет с телом здоровенного громилы. Пуля скользнула по его громоздкому крылу, но он продолжает набирать высоту, медленно, но верно.

Клык побелел от ярости:

— Макс, ты преступаешь свои полномочия. — Он рывком перебросил Тотала Газзи. Газ взвизгнул от неожиданности, но собаку поймал. — Этот урод полетит с нами только через мой труп.

— Он спас нам всем жизнь. Они теперь его за это убьют.

— Вот и отлично! Туда ему и дорога, — рычит Клык со зверской рожей. — Он сам тысячу раз пытался нас убить.

Я никогда Клыка еще таким не видела.

— Макс, как ты не понимаешь, Ари негодяй, — вторит Клыку Надж. — Вспомни, сколько раз он хотел тебя убить, вспомни, как он за нами гонялся. Он нам не нужен. Я не хочу его в стае.

— И я не хочу, — соглашается с ними Газман. — Он один из них.

— По-моему, он изменился, — говорю я и вижу, что еще немного, и Ари поравняется с нами.

— Он помог вам сбежать, — вступается за него Ангел. — А мне Тотала нашел.

Клык бросает на меня взгляд, исполненный отвращения и гнева и, прежде чем Ари успевает подлететь к стае, срывается вперед.

Хоть и нехотя, за ним устремляются Надж и Газзи. Игги слышит хлопанье их крыльев и припускает следом.

Оставив только меня, Ангела и Ари.

55

— Спасибо, Макс. — Ари подлетел совсем близко. — Ты об этом не пожалеешь. Я тебя охранять буду.

В ответ я лишь нахмурилась, стараясь не смотреть на его изувеченное кровавое лицо.

— Мы все будем друг друга охранять, — коротко бросаю я ему и круто заворачиваю вправо. Там Газзи и остальные кружат над просторной стоянкой возле Школы, откуда вход ведет во вместительный подземный гараж.

— А где Игги?

Газман показывает пальцем вниз, и я вижу, как Игги склонился над открытым капотом машины.

— Боже, что он там забыл! Какого хрена? — недоумеваю я.

Игги захлопывает капот и толкает тачку по скату вниз в гараж.

«Что он сейчас там выкинет? Там же опасно!» — я чувствую, что меня захлестывает паника.

Машина медленно и плавно закатывается под землю и исчезает.

Игги мгновенно взмывает вверх. Он сияет довольной счастливой улыбкой и, поравнявшись со мной, лихо подмигивает:

— Теперь держись! И-раз, и-два, и-тр…

Тарарах! Сильнейший взрыв сносит верх подземного гаража.

— Вверх! Быстро! — решительно командует Игги.

В ночное небо поднимается красный столб пламени, взлетают глыбы развороченного асфальта, осколки стекла и бетона.

Поднимаемся выше — необходимо срочно уйти из зоны досягаемости. Так, на всякий случай.

Оглушительно орет сирена. Как бешеные крутятся мигалки огней тревоги.

— Вот это жизнь! — Газ победоносно вскидывает сжатую в кулак руку. — Так бы всегда.

— Вот-вот, — ворчу я, — так бы всегда заявлять о своем присутствии, скромно и ненавязчиво.

— Ништяк! Ты, Игги, гений пиротехники! — от восхищения Тотал не может закрыть рта.

Под нами адское пламя, Клык испепеляет меня глазами, а я леденею от его адресованной мне злобы.

Ари держится в стороне.

На меня опять навалились вопросы. Новые, но не менее трудные. Мне нужно подумать. Почему я позвала за собой Ари? По-моему, это было правильное решение, но все на меня взъелись. Почему им не видно того, что я в нем теперь вижу? С другой стороны, с чего я взяла, что он вдруг не возьмет да снова сердцем не обырейзерится? Не телом, не мордой, а именно сердцем. Могу я ему доверять? Не знаю. У меня с доверием всегда было плоховато.

А с третьей стороны (сколько их, сторон-то?), Ари вообще скоро умрет.

Разворачиваюсь навстречу стае. Их тела, их прекрасные крылья четко очерчены на фоне красного огненного шара под нами.

Тарарах! Новый взрыв, еще сильнее первого, камня на камне не оставил от следующего гаражного отсека. Вопросительно перевожу взгляд на Игги. Он как будто чувствует, что я на него смотрю, и пожимает плечами:

— Все очень просто. Гараж большой, на много машин. У больших машин большой бензобак. Большой бензобак — большой взрыв.

Понятно…

— Ребята, все, насмотрелись, кончайте. Теперь вперед, на север, — махнула я стае.

Не знаю, почему на север, не знаю, зачем. На север меня тянет инстинкт, как магнит стрелку компаса.

Надо уметь прислушиваться к своим инстинктам. Бывает, что инстинкт и чутье — твой главный ресурс.

Я чуть не застонала вслух. Батюшки-светы! Смотрите, кто у нас опять появился. Привет, Голос. Где пропадал?

Привет, Максимум. Рад видеть тебя целой и невредимой.

«Твоей в этом заслуги нет», — думаю я и устремляюсь на север.

Мне не хватало наших с тобой бесед.

Что касается меня, я бы о себе такого не сказала… Может разве только чуть-чуть.

Я вернулся.

Слышу.

И знаешь, дорогой читатель, что еще вернулось вместе с Голосом? Ни за что не догадаешься.

Махнув рукой позвать за собой свою стаю, я увидела у себя на предплечье… мои шрамы.

Рваный уродливый рубец от раковины, которой я отчаянно сама выковыривала чип. И тонкую бледную полоску — память о том, как меня от него избавила доктор Мартинез.

Часть третья

Разрыв — дело тяжелое

56

И что это все подтверждает? Бредовая реальность все-таки, действительно, была реальностью. А не бредом, как пытались втюхать мне поганые белохалатники. Они, конечно, здорово надо мной поизмывались, но зато я в выигрыше — рука отлично работает.

Первым делом возвращаемся в каньон, где еще до того, как флайбои поймали нас в пустыне, мы с Клыком припрятали наши пожитки. Подхватив нехитрое имущество, летим на север и северо-восток. Холодный ночной воздух обжигает лицо.

Трудно сказать, откуда я знаю, где север, где юг. У меня внутри как будто компас встроен. Вернее, не встроен. Встроен мне был чип. А это у нас от природы, как у птиц. Еще в Школе, когда мы были маленькими, белохалатники миллион экспериментов над нами проводили — пытались наши магнитные сенсоры обнаружить. Ничего у них не получилось.

Чем дальше мы летим на север, тем выше горы, тем больше на земле снега. Что у нас сейчас, все еще декабрь? Январь? Интересно, прошло уже Рождество? Вот прилетим в следующий раз в цивилизацию, надо будет в газете дату проверить.

Клык все еще источает яд, пышет злобой и на меня не смотрит. Летит один, впереди, в полном молчании. Надж, Газзи и Игги тоже избегают и меня, и Ари, и даже Ангела.

Длинные перелеты — самое время все хорошенько обдумать да обмозговать. Если в самолете долго лететь, тоже, наверно, хорошо думается. Я давно уже перешла на автопилот — легкие мерно качают воздух, и крылья сами мощно несут меня через ночь. Время от времени отдыхаем, попав в попутный воздушный поток. Он сам тебя понесет, надо только чуть изменить наклон крыльев и сдаться на милость природе.

Я рождена для полета. Знаю, знаю. И до меня куча людей так думали и говорили.

Но я-то буквально рождена, чтобы летать, создана летать, специально сконструирована с целью перемещаться в воздухе посредством крыльев. Легко и плавно, как птица.

И без ложной скромности скажу тебе, дорогой читатель, так я и летаю, легко и плавно.

— Макс! — Надж притормозила и поравнялась со мной. Но в глаза по-прежнему не смотрит. И от Ари держится как можно дальше.

— Да?

— Я есть хочу. Мы уже все запасы съели, в рюкзаках больше ни крошки нет. И все остальные тоже, по-моему, голодные. И Тотал нудит. Ты же знаешь, какой он.

— М-м-м.

— У тебя есть какой-нибудь план… привал где-нибудь сделать… еды раздобыть…

— План есть всегда, — я смотрю на нее и…

И тут как раз, откуда ни возьмись, у меня, действительно, появляется план.

57

В общем-то не слишком давно, хотя чувство такое, что с тех пор прошло уже несколько жизней, Клык, Надж и я наткнулись в Колорадо на коттедж горнолыжников. Тогда, несколько месяцев назад, он пустовал и, казалось, был совсем заброшен. Но теперь снегу полно и лыжный сезон в самом разгаре. Все равно надо проверить, вдруг повезет?

Стая давно меня обогнала, и я прибавила оборотов. Встав во главе, слегка меняю направление. Я отлично помню, как туда добраться. Интересно, понимает Клык, куда я клоню?

Только было я рискнула на него посмотреть, как он перехватывает мой взгляд:

— Ты куда? По Ариной наводке в укромную ловушку, только ему одному известную? — на каждом слове Клыка наросло по здоровой сосульке.

— Помнишь хибару для лыжников, которую мы когда-то нашли и в которой проспали чуть не целые сутки. Может, там никого? Всем отдохнуть надо.

Он как сумасшедший трясет головой:

— Спятила! Если там никого с тех пор не было, мы всю жрачку еще в первый раз подчистили. А коли хозяева туда после нас наведались, они сразу же взлом обнаружили. И сигнализации понаставили. Первое правило безопасности: на место преступления не возвращаться.

Господи, как он меня логикой своей достает. Ведь и к доводам его не подкопаешься. Это-то меня больше всего и бесит.

— Я на эту тему подумала, — спокойно отвечаю Клыку. — Но все устали. И других вариантов нет.

— Есть! Каньон какой-нибудь надо найти, пещеру, ложбину. Там и залечь.

— В печенках у меня уже сидят и пещеры, и ложбины! — Я сорвалась, и не знаю, кто этим срывом удивлен больше, я сама или Клык. — Мне надоели бифштексы из крыс. Мне нужна крыша, кровать и еда. Такая, которую не надо сперва душить руками да зубами шкуру сдирать.

Он молча смотрит на меня, и мне мгновенно становится стыдно. Получается, я опять ему в своей слабости призналась.

Да еще в какой!

Оставив позади и Клыка, и ребят, я резко рванула вперед. Прямиком к горнолыжной хибаре.

58

Представь себе, дорогой читатель, слегка покосившуюся, не слишком обжитую халупу. Таких всюду полно, совсем не обязательно только на горнолыжном курорте. Так что уверена, ты сотни таких дачек видел.

Для тех из нас, у кого никакой халупы нету, идея дачки, пусть даже покосившейся и требующей капитального ремонта, кажется маловероятной и запредельной роскошью.

Как и в прошлый раз, мы приземлились в лесу в стороне от дома и, крадучись, не скрипнув ни одной веткой, подобрались поближе. Отсюда, с опушки, хорошо слышны голоса и урчание мотора. Клык зыркнул на меня:

— Я тебе говорил! С чего ты взяла, что здесь будет пусто?

— Ты все заперла? — доносится голос из машины.

— Заперла-заперла. И камин потушила, — женщина на крыльце трясет связкой ключей.

— Спасибо. У нас какие планы на следующие выходные?

— Как какие, мы же сюда опять собирались.

Женщина захлопывает за собой дверь машины, и, о чем они говорят, нам больше не разобрать. Вжимаемся в стволы деревьев и стараемся не дышать, чтобы нас не выдали облачка морозного пара.

Они уезжают. Что может быть лучше!

Теперь моя очередь трясти на Клыка головой. Оборачиваюсь и брови у меня победоносно ползут вверх.

Переждав минут десять-пятнадцать, мы вламываемся в дом нераскаявшимися малолетними преступниками.

Не думай, дорогой читатель, мы нигде ничего не ломаем, не крушим и не гадим. Мы же не воры и не бандиты. А мне еще, видно, генетики в свое время лишнюю порцию совестливости ненароком вкатили.

— Тепло! — довольно вздыхает и потягивается Ангел.

А Надж, наоборот, торопится и деловито направляется в кухню:

— Пошли посмотрим, что там в холодильнике осталось.

— Благодать, — тянет Ари. Клык злобно на него сощурился и по-вольчи показал мне зубы. Плевать. Пусть смотрит на кого хочет и как хочет. Я вслед за Надж ухожу на кухню. Крыша на сегодня у нас есть. Пора подумать о пропитании.

— Везуха, они не вегетарианцы, — радуется Надж, вытаскивая банки с тушенкой.

— Есть еще какие-то, которые еще хуже вегетарианцев. Я только слово забыл, как они называются, — морщит нос Газзи.

— Виган,[7] — я шарю по ящикам в поисках открывашки.

— Смотрите, у них тут собачья еда, — Газман откуда-то тянет бумажный мешок с сухим кормом.

Тотал уставился на него в ужасе и кричит:

— Спрячь! Немедленно убери! Чтоб глаза мои этого безобразия не видели.

Не скажу, что холодильник у них забит, но масло, джем, сыр. Пара яблок… Все, как полагается.

— Ка-а-айф, — выдыхает Надж.

Ари есть трудно: рот его совершенно изорван железом. И губы, и язык тоже. Я молчу. Мы все делаем свой выбор. И все за него расплачиваемся.

А ты, Макс, когда последний раз думала о том, какой выбор ты сама делаешь? И чье благо твоим выбором движет? Твое? Стаи? Мира?

Голос… Я его к столу не приглашала. Почему ему обязательно надо мне аппетит испортить?

«Знаешь, что… Если бы я о себе пеклась, я бы давно с книжечкой в гамаке на солнышке качалась. В теплых краях».

— Кто-нибудь понял, что тот чувак про Китай говорил? Помните, что Китай хочет нас как оружие купить? — спрашивает Игги, высыпая себе в тарелку полкоробки кукурузных хлопьев. И ничего не просыпает.

— Не знаю. Может, как шпионов. Явно не как ракетоносителей. Но, с другой стороны, кто знает, что этим ослам военным может прийти в голову. Можно к нам, например, бомбу привязать… с программным управлением. А может, про твои и Газовы пиротехнические способности слава до Китая докатилась.

Газ смеется, а я смотрю вокруг и умиротворенно думаю: «Стая моя в тепле, в сытости, и мы все вместе. Что еще надо».

Надо, например, чтобы стая хоть немного примирилась с Ари, чтобы Тотал не ныл, когда не надо. Но ничего, переживу… Бывает и хуже…

— Можно тебя на минуточку… — Клык возвышается надо мной прямой, как жердь. От его подчеркнутой вежливости мурашки бегут по коже.

— Прямо сейчас? А подождать нельзя? — Я доела остатки консервированных равиолей и выскребла вилкой банку.

— Нет, нельзя.

Я немного с ним попрепиралась. Но если Клык на взводе, послать его подальше, даже на время, вряд ли у кого получится. Даже у меня. Вздыхаю, выхожу на крыльцо и принимаю женскую боевую позицию руки в боки.

— Давай, выкладывай, — я очень стараюсь не показать ему, как все это меня достает и расстраивает.

— Выбирай! — рыкнул он, испепеляя меня глазами. — Или я, или он.

59

— Клык! Не стыдно тебе! — Вот уж чего-чего, а ревности я от него не ожидала. — Ревность, Клычок, — это низменное чувство, основанное на неуверенности в себе. К тому же недавно ученые открыли, что это патологическое заболевание и посоветовали лечить его на ранних стадиях. — Я пытаюсь иронизировать в надежде его образумить.

Он раздраженно фыркает, но почему-то не выглядит при этом полным идиотом.

— При чем тут ревность, болванка! Я тебе не бойфренд, а член стаи. И нарциссизм свой лучше спрячь подальше. Я не собираюсь оставаться рядом с тем, кто миллион раз пытался убить и тебя, и меня. Так что выбирай. Хочешь, чтобы он остался, — пожалуйста. Только без меня. Решай, кто тебе больше нужен!

— Я подумаю, выбор не очевиден. Не надейся. — Понимаю, что сорвалась, и, охладев, стараюсь воззвать к его разуму. — Но если всерьез, то имей, пожалуйста, в виду: люди меняются. Почему ты не хочешь взглянуть правде в глаза? Он спас наши жизни. Он помог Ангелу. Он рисковал собой. И к тому же, пока мы были в Школе, он показал мне все, что там происходит. О чем мы сами никогда в жизни не узнали бы.

— Уверен, все это он делал без всякой задней мысли. Уверен, он ни с кем ни в каком заговоре не состоит, ни за кем не следит и никому не докладывает о том, где мы, и что делаем вот в этот самый момент. Уверен, семь лет промывания мозгов и армейской муштры скатились с него как с гуся вода. Стоило только тебе ему подмигнуть.

— Ты гад! Ему всего семь лет. И я никому не подмигивала и не собираюсь. Ни тебе, ни ему. В отличие от тебя, у него и в мыслях этого нет.

Я никогда не видела Клыка таким злым. Губы побелели и плотно сжались в узкую полоску.

— Уверен, ты делаешь самую большую ошибку в жизни. Ари — убийца. Он ядовитая гадина. Он раз и навсегда изувечен так, как тебе даже в страшном сне не приснится. — Клык захлебывается от ярости. Но годы жизни под надзором, в подполье, вечные погони и преследования научили нас не повышать голос. Мы не орем даже сейчас, готовые испепелить друг друга. — Он нас всех под монастырь подведет и глазом не моргнет. И ты совершенно из ума выжила, если думаешь, что ему среди нас есть место.

Я заколебалась. Клык — моя правая рука, мой лучший друг. Надежней опоры у меня нет, не было и не будет. Он сам умрет, а меня спасет. И я, не задумываясь, хоть под поезд за него брошусь.

— Послушай, — медленно говорю я, растирая виски. — Я, действительно, думаю, что он изменился. К тому же он скоро умрет. Как эти сволочи говорят, срок годности ему выйдет. Но я не слепая, чтобы не видеть: его присутствие в стае всех наших заводит.

— Да неужто понимаешь? Ты, как я погляжу, догадлива.

Я снова вспылила:

— Я стараюсь найти компромисс. Дай мне подумать. А пока я глаз с него не спущу. Малейшее подозрение — и я сама собственными руками его порешу. Идет?

Клык вперился в меня в полном негодовании:

— С ума сошла. Он больше ни секунды с нами не останется. От него необходимо немедленно избавляться.

— Ему некуда больше деться. Вспомни, он нас спас и ради нас от всего отказался. Не возвращаться же ему назад на верную смерть. И потом, ему всего семь лет. Каким бы здоровым он ни казался. Он же погибнет.

— Плевать мне на это с высокого дерева. Собаке собачья смерть. «Вспомни»! Что еще ты мне вспомнить предложишь? А вот это ты сама-то помнишь? — Он рванул вверх рубаху, обнажив розовые полоски шрамов, оставленные когтями Ари. Клык тогда от потери крови чуть концы не отдал.

Я содрогаюсь от одного напоминания о том кошмарном дне.

— Я помню, — тихо отвечаю Клыку. — Но я не могу выкинуть его из стаи на верную смерть. Его или мороз убьет, или белохалатники порешат. Подожди, всего-то осталось совсем недолго до его… окончания срока годности.

Язык с трудом поворачивается эти слова произнести. «Выход на покой», «истечение срока годности» — лицемерное прикрытие простого и жестокого слова «смерть». Которое означает, что этот ребенок семи лет от роду не доживет до следующего дня рождения. А за те семь лет, что были ему отпущены, его только и делали что корежили и увечили.

Клык сильно толкает меня в грудь.

— Потише там!

Он нагибается. Лицо его вплотную приближается к моему. Но на этот раз поцелуи — последнее, что у него на уме:

— Ты совершаешь ошибку. Непоправимую ошибку. И ты за нее горько поплатишься. Увидишь…

И с этими словами Клык спрыгнул с крыльца. Он даже не коснулся ногами земли — его могучие темные крылья раскрылись и понесли в ночное небо.

60

Добро пожаловать в Блог Клыка!

Сегодняшнее число: уже слишком поздно. Кто не успел, тот опоздал.

Вы посетитель номер: 28772461.

ВСЕМ И ПОВСЮДУ!

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

ВНИМАНИЕ, ПРИЗЫВ К ПРОТЕСТУ!

ПРЕСТУПНЫЕ УЧЕНЫЕ СОБИРАЮТСЯ ПРЕКРАТИТЬ ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ, ТАКУЮ, КАКОЙ МЫ ЕЕ ЗНАЕМ

И даже такую, какой не знаем.

Теперь, товарищи, мне известно, как они это называют: ре-эволюция. Или план «Одна вторая». Мы драпанули из Школы (если кому охота ее разбомбить — милости прошу, не стесняйтесь). И ушли в подполье. Ха-ха. Сидя в Школе за решеткой, мы пронюхали, что план их состоит в том, чтобы порешить всех больных и слабых. И оставить только стопроцентно здоровых. Например, если у вас течет из носа, лезьте в щель и сидите там до скончания века. Но не думайте, что одного здоровья вам будет достаточно. Ни фига! Чтобы спастись, надо еще чего-то уметь делать. Так что немедленно учитесь чему-нибудь полезному. Или прячьтесь.

Интересуетесь полезными профессиями? Пожалуйста, привожу ниже списочек.

Полезные профессии:

Водопроводчик

Плотник

Кораблестроитель

Фермер

Пастух

Ученый

Военный

Медицинский работник

Бесполезные профессии:

Политик

Историк искусств

Знаменитый повар, ведущий телевизионной программы

Дизайнер интерьеров

Психолог домашних животных

Знаменитость/рок/поп/хип-хоп звезда

Пиарщик/ Журналист

Прочитали? Подумали? Считайте, самое время пересмотреть карьеру.

Когда я последний раз проверял, на мой блог зашли больше 28 миллионов человек. Значит, все они в курсе событий. Короче, кого мог, я предупредил. Спасайтесь. Спасайте своих сестер и братьев. Не дайте белохалатникам лишить вас жизни.

И если вы где заметите летающих детей и подростков, держите язык за зубами.

Клык, где-то в Америке (ищи-свищи ветра в поле).

61

После нашей стычки с Клыком меня колотит. Не то чтобы мы никогда не ссорились и не препирались. Наоборот, мы только и делаем, что ругаемся. Но не так. В этот раз у него совсем тормоза отказали. Он улетел, а я осталась стоять на крыльце до тех пор, пока не смогла кое-как нацепить на физиономию фальшивую улыбку. Нечего ребятам нервы портить. Им и так достается.

Наконец я вернулась в дом. Стая, Ари и Тотал устроились кто где: на диванах, на креслах, на полу. Разлеглись с таким осоловелым видом, какой бывает, только когда после долгой голодухи натрескаешься до отвала. Внимательно приглядываюсь к Ари. Сидит полулежа на стуле, облокотился на спинку, вытянул ноги. Рядом с ним — никого. Куртка у него заскорузла от запекшейся крови.

Порывшись в шкафу, бросаю ему хозяйскую фланелевую рубаху. Он удивленно на меня смотрит:

— Спасибо.

— Ребята, за кем первый сторожевой пост?

Не ответив на мой вопрос, Газзи настороженно спрашивает:

— А где Клык?

— Пошел проветриться. Скоро вернется.

Конечно же, вернется. Куда он от нас денется?

— Давай я первым посторожу, — предлагает Ари.

Вздохнув и избегая смотреть Ари в глаза, принимаю командирское решение:

— Спасибо, не надо. Первый пост за мной. А вы — быстро спать!

Пока они спят, я прошлась по всем полкам в холодильнике и в кладовке собрать нам с собой побольше еды. Оставила только все скоропортящиеся и совсем тяжелые банки. Перепаковала рюкзаки и сложила их поближе к выходу. Погасив за собой свет, тихонько выхожу за дверь и взлетаю на заснеженную крышу.

Прислоняюсь к теплой кирпичной трубе.

Вокруг тишина.

Время тянется как резиновое. Наконец он вернулся. Стараюсь сдержать вздох облегчения. Но, в общем-то, я и не беспокоилась совсем. Так, только свежим воздухом подышать вышла. Он подлетел поближе, увидел меня и приземлился рядом, хлопая крыльями, чтобы удержать равновесие.

Ни один из нас не горазд ни на извинения, ни на покаянные объятия. Я только глянула на него и продолжаю сканировать небо и вслушиваться в тишину. И ждать, что он скажет.

— Двадцать восемь миллионов человек зашли на мой блог.

Вот это да!

— Я пишу все, что знаю об этом чертовом плане. Может, если куча людей поднимет протест, они смогут остановить ре-эволюцию.

— Я думала, это наша задача остановить белохалатников.

— И как ты себе это представляешь? У тебя план действий имеется? — он снова набычился. — Тебе, Макс, не надо одной спасать мир, что бы они тебе ни внушали.

Он что, думает, мне не под силу? Думает, я девчонка никчемная? А мне-то казалось, он со мной во всем и всегда заодно будет…

— Скажи еще, что теперь ты со своим блогом мир спасешь. А мне теперь, по-твоему, можно на боковую? — Вся эта тирада вырывается у меня, можно сказать, помимо моей воли. По крайней мере, такого яда я совершенно от себя не ожидала.

Клык только искоса полоснул меня взглядом. Но на лице его прочитать, как всегда, ничего невозможно. Потом пожал плечами и отвернулся.

Короче, меня снова явно заносит. Ненавижу, когда мы с Клыком ругаемся. Но еще больше ненавижу, когда он думает, что одной мне мир не спасти.

Уверена, дорогие читательницы, у многих из вас, девчонок, те же проблемы. Правильно?

— Не хватает еще, чтобы ты мне заявил, что у тебя в голове тоже Голос завелся, — съязвила я и поднялась на ноги.

— Может, и завелся, — спокойно парирует Клык, не глядя в мою сторону.

Я онемела. Что, как тебе, дорогой читатель, хорошо известно, случается крайне редко.

— Пока! Твоя очередь сторожить, — раздраженно бросаю я ему и, спрыгнув с крыши, приземляюсь в мягкий глубокий снег.

В доме все спят, но Ари пока глотки никому во сне не перегрыз. Мне приходит в голову, что Ангел, как классный телепат, обязательно бы просекла, если б он какие-нибудь пакости задумал.

Но я в любом случае в нем уверена.

Проверила, все ли на месте, и устраиваюсь в кресле прямо над растянувшимся на полу и забывшимся тяжелым сном Ари. Так я мигом проснусь, коли он пошевелится.

Какой все же Клык гад! И сколько о себе думает! О себе и о своем блоге. Отлично, пусть себе спасает мир. У меня своя миссия.

Макс, вам обоим предстоит принимать трудные решения. Решения, от которых зависят судьбы мира и ваше будущее. Всеобщее будущее.

Боже, опять ты, Голос, давишь! Хорошенько стукнула кулаком по подушке кресла, взбивая ее помягче, свернулась калачиком и закрыла глаза.

Заснуть мне явно не удастся.

62

Наутро мы с Клыком расстались.

Абсолютная достоверность, дорогой читатель, — главное достоинство моего повествования. Поэтому давай аккуратно зафиксируем: это я его бросила. Через секунду после того, как он от меня ушел.

Он сказал, что у него своя дорога и свое, как он выразился, предназначение. Блог-де связывает его с людьми. И он, понимаешь ли, собирается следовать их наводкам.

Я вылупила на него глаза:

— Ты не с ума ли сошел, мир спасать по и-мейлу?

— Посмотрим еще, что лучше, мой и-мейл или твой Голос. А скажи-ка ты мне на милость, ты хоть знаешь, от чьего лица он вещает?

Клыку, как всегда, в логике не откажешь. Нельзя не признаться, крыть мне его доводы нечем…

Но, по большому счету, что между нами происходит, в голове у меня не укладывается.

А потом нам еще надо сказать все ребятам. Мысленно прокручиваю тысячу первый вариант разговора. То так поверну, то сяк. Как объяснить им наш разрыв? Что они скажут? Как среагируют?

— Я решил пойти своим путем, — коротко заявил Клык стае. Он мельком бросил взгляд на Ари и закончил: — Если кто хочет пойти за мной, я почти всем буду рад.

Отпустить их за ним!? Через мой труп.

— По-моему, пока Клык не вернется, нам всем надо держаться друг за друга, — говорю я с ледяным спокойствием. Потому что того, кто предпочтет мне Клыка, тут же ждет верная смерть от моей недрогнувшей руки.

Стая, собака и Ари медленно переводят глаза с Клыка на меня, с меня обратно на Клыка. И так несколько раз.

— Что за чертовщина! — всполошился, наконец, Тотал.

— Как же вы? Что вы затеяли? Кому это нужно? — Надж в полном смятении. — Не надо этого делать, пожалуйста.

Молча пожимаю плечами. Лицо у меня пылает. Причем тут я? Это все Клык завел, а мне теперь расхлебывать.

— Спятили! Они оба совершенно спятили, — бурчит себе под нос Тотал, нервно семеня на своих коротеньких ножках из угла в угол. Потом подходит к Ангелу и как будто найдя точку опоры, усаживается ей на ноги. Она рассеянно наклоняется и гладит его по голове.

До Газзи, в конце концов, доходит.

— Нам что теперь, выбирать между вами придется? — Взгляд его медленно переползает с Клыка на меня, с меня на Ари.

На что я, понятное дело, мысленно ругнулась.

— Я пойду за Клыком, — Игги первым всадил мне нож в сердце. Хорошо, что он не видит мое лицо.

Лишившись дара речи, стараюсь сохранять хоть видимость спокойствия.

— Я остаюсь с Макс, — понуро говорит Надж и берет меня за руку. Благодарно сжимаю ей пальцы, но вижу, как она при этом настороженно косится на Ари. Она сомневается в нем, не верит ему и не хочет, чтоб он оставался с нами.

Выбор Тотала предсказать нетрудно:

— А я с Ангелом. Куда она, туда и я. — Не больно много он мне в своих размышлениях места отвел.

Газман и Ангел молчат. По всему видать, Ангел читает его мысли и без единого слова, силой воли, старается ему что-то внушить. Он трясет головой и на лице его застывает маска упрямства.

В конце концов, Ангел решительно встряхивает кудряшками, сталкивает Тотала со своих ног, подходит и встает рядом со мной:

— Я пойду с Макс. Хоть на край света.

— Как знаешь, — недовольно ворчит Тотал и снова плюхается на ее ботинки.

— А я — с Клыком, — заявляет Газман, и мне ничего не остается, как остолбенело смотреть, как он отходит от сестры.

— А мне и думать нечего, — Ари пододвигается ко мне еще ближе. На его полуволчьей морде раны почти уже затянулись. У него, видать, как и у нас, все быстро заживает.

Господи, не дай мне пожалеть о моем выборе. Я имею в виду, не дай мне пожалеть еще больше, чем я уже жалею.

— Ладно, — говорит Клык и оттесняет от меня в сторону свою команду.

— Ладно, — вторю я ему и независимо выставляю вперед подбородок. Больше всего на свете я хочу, чтоб он остался. И меньше всего на свете — чтобы догадался, чего я хочу на самом деле.

Это, дорогой читатель, подробный тебе отчет о том, как стая раскололась надвое.

Вот и выходит, что мы расстались. И, может быть, навсегда.

63

Знаешь, дорогой читатель, что есть признак настоящего лидера? Найти в себе силы повернуться к остаткам стаи со спокойным лицом и уверенным видом, даже тогда, когда нервы и отчаяние скрутили кишки тугим узлом.

От меня отказалась половина моей стаи. От меня отвернулся Клык. Как он, моя правая рука, только мог на такое пойти? Разве я ему не нужна?

Гордо расправляю плечи. Это он мне не нужен. Больше не нужен…

— Ну что, жизнь продолжается, — стараюсь подбодрить Надж, Ангела и Ари. И Тотала, конечно, тоже. Вижу, как у девочек дрожат и кривятся губы. Про Ари с Тоталом сказать труднее, но, на мой взгляд, они тоже не в себе.

— Не могу поверить, что они нас бросили… — Надж, как всегда, выпаливает ровно то, что я думаю, но тщательно скрываю. — Нам нельзя друг без друга. Мы же обещали всегда быть вместе. Мы ведь друг без друга ни выжить, ни жить не можем.

Она бы лучше Клыку про это сказала.

— Я надеялась, что ничего подобного не случится. Но, уверяю вас, мы вполне проживем и без них. — Я пытаюсь вложить в свою тираду все остатки своего авторитета. Да и должен же кто-то не скулить, а вести себя по-взрослому, уверенно и разумно. Даже в экстренных ситуациях.

— А что мы теперь будем делать? — спрашивает Ангел. — У нас есть какой-нибудь план?

Одариваю ее исполненным достоинства взглядом:

— Сколько можно вам повторять, план есть всегда.

Давай, Макс, давай, изобретай скорее какой-нибудь план.

Летите в Европу.

Слава тебе, Господи! Наконец-то! Наконец-то Голос перестал играть со мной в шарады и разродился чем-то конструктивным и однозначным. И я твердо повторяю за ним:

— Мы отправляемся в Европу.

Раздаю рюкзаки и только теперь понимаю, что Тотала придется тащить или мне, или Ари. Он слишком тяжелый и для Надж, и, тем более, для Ангела.

Так… Остается надеяться, что Ари не сожрет Тотала с потрохами.

— Европа! Я всю жизнь мечтала побывать в Европе. — У Надж вдохновенно загорелись глаза. — А куда полетим, в Париж? На Вафелевую Башню полезем?

— Эйфелева башня, Эй-фе-ле-ва. Что это ты про Парижи размечталась? Мы направляемся… направляемся…

В Англию. Начните с Англии. И ищите Школы.

— Мы направляемся в Англию, — решительно заканчиваю я и протягиваю руки за Тоталом. Он подпрыгивает и мгновенно оказывается у меня за пазухой. Из куртки торчит только его маленькая черная мордочка. После всех наших недавних злоключений он все еще изрядно паршивый. Но шерсть у него уже начала отрастать. Так что можно надеяться, он скоро приобретет пристойный вид.

— Необходимо разыскать все английские Школы, собрать про них полную информацию и разузнать все, что только возможно, про план ре-эволюции. И времени терять нельзя.

— Я с вами. Я честно, на вашей стороне, — в голосе Ари столько искренности, что не поверить ему нельзя. — Я буду вас защищать, что бы ни случилось, до конца… — Он потупился, и я вдруг вижу в нем испуганного семилетнего ребенка. — По крайней мере, до истечения срока годности.

Я сухо киваю, не позволяя себе ненужных сантиментов.

— Если все согласны, тогда вперед, в Европу! — Разбегаюсь и еще на земле набираю скорость. — Направление на восток.

Полет на большой высоте всегда приводит меня в чувство. Вот и сейчас я немного прихожу в себя. Земля внизу под нами похожа на нестираное зелено-коричневое лоскутное одеяло, с прошивками серебристых рек и грязными серыми пятнами городов. Холодно. Глаза слезятся от ветра. Но в воздухе я успокаиваюсь и, фигурально выражаясь, начинаю чувствовать под ногами почву. «Абсурд какой-то, разве можно в воздухе чувствовать почву под ногами?» — скажешь ты, дорогой читатель. Выходит, можно. К тому же, что, скажи на милость, не абсурдно в моей жизни?

Мне, наконец, приходит в голову, что Англия далеко. И не просто далеко, а за океаном. Значит, лететь туда надо над нескончаемым водным пространством. И посадку в Атлантике сделать негде. Нам прежде доводилось совершать долгие беспосадочные перелеты. Но скажу честно, каждый раз это было смерти подобно. А теперь к тому же с нами Ари, и летун из него, видит Бог, еще тот. Куда ему в трансатлантический перелет с его приставными крыльями.

Летите в Вашингтон. В аэропорту «Вашингтон Даллес» сядете на прямой рейс.

В смысле на самолет?

Именно на самолет. И не в смысле, а в серебристой стальной обшивке.

Интересно, мой Голос хорошо подумал, прежде чем подавать голос? Мы и самолет? Как-то не вяжется. Даже звучит дико. Не про нас.

Плюс, еще надо добавить маленькую неувязочку. А как насчет нашей клаустрофобии?

Обойдется. Не дрейфь.

— Берем направление на Вашингтон, — сообщаю я своей мини-стае. — Там садимся на самолет.

У всех глаза на лоб полезли, а я при этом еще думаю, как нам Ари в самолет провести. С его-то вольверинской рожей.

— Я не ослышалась? Мы на самолете полетим? — переспрашивает Надж дрожащим голосом.

— А свои крылья вам на что? — недовольно бурчит Тотал.

Ему-то что? Чего лезет…

В ответ я только вздыхаю.

64

«Лететь, когда рядом нет Макс, — все равно, что лететь на одном крыле», — мрачно думает Клык. У него перед глазами все время стоит ее лицо. Сердитое, недоумевающее и даже испуганное, хотя она в этом никогда не признается.

Все четырнадцать лет своей жизни он каждый день видел это лицо. Видел его залепленным грязью и запекшейся кровью, все в синяках; злобно оскаленным и от души хохочущим; бодрым и сонным; искренним и правдивым, когда она заливала на полную катушку; озаренным каким-то внутренним светом, когда на него, Клыка, смотрела… И всегда между ними была необъяснимая внутренняя связь.

Но на этот раз она прижала его в угол. Что, она думала, он будет делать? Смирится и примет Ари? Забудет, сколько раз Ари пытался его пришить? И не только его, ее тоже. И всю стаю. Забудет почти стопроцентную вероятность, что Ари, если даже не шпион, то слепой механизм по их отслеживанию, и если не стучит регулярно куда надо, то к нему какой-нибудь чип присобачен? Клык даже не говорит, что этот Ари просто недоделка, наскоро сляпанная и изуродованная вечными усовершенствованиями и вконец изувеченная годами психологических пыток. Настоящая ходячая бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвется.

Он, Клык, так ситуацию понимает: если знаешь, что тебе все равно крышка скоро, какая разница, как именно в ящик сыграть? Можно на все законы плевать, кого хочешь грохнуть. Хрен с ним, чего церемониться, коли пара дней — и ты труп бездыханный. Друзья? В баню друзей! Верность? Какая, к черту, верность? Сжигай мосты — и дело с концом!

Вот кого Макс себе в напарники выбрала! Вот кому позволила рядом с младшими находиться!

Клык бы за Макс на край света пошел, где бы этот край света ни был, когда бы ей ни пришло в голову туда отправиться. Если бы ей в горящее жерло вулкана взбрендило сунуться, он бы с ней и туда, не задумываясь, ринулся.

Но с Ари он смириться не может. Только не с ним.

— Клык? — Голос у Газмана подавленный и, как бывает всегда, когда он сильно расстроен, совсем детский. Им всем троим не в кайф от этого разрыва! И, коли им кажется, что каждый из них надвое разодран, это потому, что и вправду, ровно половину от каждого из них оторвали.

Клык поворачивается к Газу и вопросительно поднимает брови.

— Куда мы летим?

— На Западный Берег.

Клык как нарочно выбрал направление, прямо противоположное тому, куда двинулась Макс.

— А что там? — интересуется Игги.

— Ну ты спросил! Не знаешь, что ли: самый большой в мире информационный центр. Место, откуда информация по всей планете распространяется в два счета.

Газман усиленно морщит лоб.

— Что, компьютерное что-то? Башня какая-нибудь или что?

Клык покачал головой:

— Нет, редакция журнала «People».[8]

— Это что, часть нашего плана «сиди и не высовывайся»? — источает сарказм Игги.

— Нет, — Клык чуток меняет угол крыльев, заходя на поворот в двадцать три градуса. — Это часть плана «Труби во все трубы, развивай блог, оповести мир».

— Тогда понятно…

Вот-вот! Надо всегда делать вид, что у тебя есть план. Уж этой науке Макс его хорошо обучила.

65

— Я вас ненавижу, гады! — бесится Игги с перекошенным лицом. — Вы настоящие гады!

Клык скорчил ему рожу, но потом вспомнил и говорит:

— Игги, я скорчил тебе рожу.

— А я пожал плечами, — говорит Газман, откусывая огромный кусок сосиски. — Что ты такое несешь? Совсем сбрендил?

— Опишите мне народ на пляже, — снова заводится Игги. — Мы же в Лос-Анджелесе, городе главного университета для психов. И к тому же на знаменитом пляже «Венеция».[9] А вы, дураки, в карту смотрите.

— А правда, есть такой университет для психов? — Газзи, видимо, загорелся идеей высшего образования.

— Нет, он пошутил, — безжалостно растоптав мечту ребенка об университете, Клык расправил на дощатой скамейке карту и прикидывает возможный маршрут.

До тех пор, пока Игги не пнул хорошенько его в бок.

— Да что ты завелся-то так. Покоя от тебя нет. Видишь, я делом занят.

Но от Игги уже не отделаться. Он возбужденно хватает Клыка за рубаху и нос к носу притягивает его к себе:

— Говорю тебе человеческим языком: опиши. Мне. Людей.

— Точно рехнулся. Здесь людей — миллион. Тебе зачем? У тебя что, встреча здесь с кем-то назначена что ли? Прикажешь искать человека с красной розой в зубах и газетой «Нью-Йорк Таймс»?

— Это пляж «Венеция», здесь дискотеки на роликах. Я чую запах кокосового масла на нежной коже. Я слышу заливистый женский смех. Уверен, тут вокруг толпы пляжных птичек прогуливаются. А ты в карту уткнулся!

Ох! Ребенка бы постеснялся, что ли.

— А что такое «пляжная птичка»? — спрашивает Газман с набитым ртом.

Клык обозревает окрестности.

— Пляжная птичка — важная-вальяжная птичка. Какая разница, главное, чтоб флайбоев не было.

Игги застонал так громко, что народ вокруг заоборачивался. Клык слегка долбанул его ногой, мол, охолонь маленько.

— Плевал я на них. Пусть смотрят, — возмущенно шипит Игги. — «Какая разница» — очень даже простая! Ты их видишь, а я нет. И, видит Бог, на ощупь мне с ними тоже вряд ли удастся познакомиться. Так что сделай мне одолжение.

«Что, интересно, Макс бы сейчас сделала?» — думает Клык. С другой стороны, Игги бы вообще при Макс от таких вопросов воздержался. Тут мы дело имеем с чисто мужской ситуацией.

Вздохнув, Клык поглядел вокруг:

— Ладно, так и быть. Вон там две девчонки. На одной белое бикини. У другой через всю попку написано «Утопия». У обеих длинные волосы, и обе блондинки. Вон там китаянка на роликах и с собакой. Типа борзой. Собака рядом с ней бежит. Ой, чуть прохожего не сбила, я имею в виду, девчонка.

— А что на ней надето?

— Полосатое бикини.

— И наколенники, — уточняет Газ.

Игги присвистнул:

— Кайф! Еще, еще давайте!

«Вот была бы здесь Макс, он бы точно никого со своей сексуальной озабоченностью не доставал, — думает Клык. — Она бы ему такое „еще“ показала, он бы навеки забыл кокосовое масло нюхать».

Но Макс здесь нет. Здесь одни мужики…

— Ммм… Вон там еще одна… Со своим бойфрендом, — продолжает Клык свой красочный репортаж. — Он дает ей мороженое, трубочку. Трубочка течет. Прямо ей на… грудь.

Игги шумно втягивает воздух.

— У нее пятно будет. Непременно, — волнуется за девчонкину футболку Газзи. — Оно же шоколадное.

— Ммм… — мычит Клык, с интересом наблюдая, как девчонка промакивает на груди мороженое бумажной салфеткой.

— А что это за звук? — вдруг забеспокоился Газман.

— Что?

— Ну, звук, послушай… — настаивает Газман. — Вон оттуда. Клык, да послушай же ты…

Клык рассеянно моргает и наклоняется отцепить Газзи, который все сильнее теребит его за рукав:

— Что ты говоришь, звук?

И тут Клык его услышал. Низкий, монотонный гул. Заунывный и зловещий хор металлических голосов.

О черт!

— Воздух! Делаем ноги! — командует он. — Флайбои. Мы обнаружены.

66

Добро пожаловать в Блог Клыка!

Сегодняшнее число: уже слишком поздно. Кто не успел, тот опоздал.

Вы посетитель номер: 972361007.

Голливуд разнесен на части!

Если кто из вас живет в Эл Эй, должен сразу покаяться: это мы разнесли главную вывеску Голливуда. Ту, огромную, на скале. Для миллионов мечтающих о киношной карьере эти здоровенные буквы многие годы были символом их счастливого актерского звездного будущего. Поэтому начну с искренних извинений и покаянных признаний.

Но мы не виноваты.

Газман, Игги и я мирно занимались своим делом в Лос-Анджелесе — сами знаете, он тянется и тянется вдоль океана, как вдруг ни с того ни с сего на нас свалилась сотня-другая флайбоев. Как они нас засекли, ума не приложу. Я всегда думал, что наводка идет или через Максовый чип, или через Тотала.

Но вы, наверно, уже в курсе, что чип изъят, и ни Макс, ни Тотала с нами нет и в помине.

Откуда же они знали, где нас искать?

Если только один из нас троих им не стучит. Что я тоже исключаю на сто процентов. Если не на все двести.

Короче, помните, я писал, что Макс в Школе видела тысячи флайбоев, висящих на зарядке длинными рядами. Сегодня их, видно, спустили на испытательный полет. Должен вам честно сказать, эти хреновины — быстрые. И мощные. И лететь могут долго без остановки.

А вот насчет мозгов — промашка.

Газ, Игги и я бросили наши невинные развлечения и рванули оттуда что есть мочи. Мы всегда в воздухе сильнее. Само собой, как мы в небо взмыли и крылья расправили, у населения челюсти отвисли, глаза из орбит повылезали, младенцы вопят, старики причитают и т. д. Думаю, даже для Эл Эй мы в диковинку.

Значит, расклад был такой. Нас трое — флайбоев двести. Шестьдесят на троих — еще туда-сюда. Ну максимум, восемьдесят. Но не двести. Даже если бы Макс была с нами.

Ммм. Ну, может, вместе с Макс можно и двести. Но Макс отвалила.

Короче, Газ, Игги и я инстинктивно применили план «Дельта», в деталях отработанный на практике и доведенный до полного совершенства. В общих чертах, план «Дельта» означает «беги сломя голову». Или, точнее, «лети сломя голову».

Значит, мы драпанули. Рванули оттуда, как молния. У флайбоев нет проблем с высотой. Они легко поднялись за нами на высоту полета 747 боинга, а там даже у меня перехватывает дыхание. Так же, как ирейзеры, они не слишком поворотливы. Но, как я уже говорил, быстрые и сильные до чертиков.

Одно из Иггиных взрывчатых новшеств скосило зараз штук пятьдесят. Прошу прощения у всех, кого на пляже осыпало сверху дождем флайбойских обломков и покареженных железок. Особенно извиняюсь за беспокойство, причиненное мероприятию МТВ.

Остальные погнались за нами, и оторваться от них не было никакой надежды.

И тут я увидел Голливудский утес. Я повел нас прямо на вывеску и в самый последний момент взял вертикально вверх. Пряжка ремня даже чиркнула по буквам — это к слову, чтоб вам легче было себе представить, что значит «последний момент».

Короче, мы, как три ракеты, ушли вверх.

А вот флайбоям не повезло.

Один за другим врезались в буквы. Сами понимаете, буквы электрические. Короткое замыкание, искра… Много ли флайбоям надо! В итоге какие разбились, какие сгорели, какие взорвались. Треск стоял, как от попкорна, а вонища — не описать. По-моему, только шесть или семь уцелело. Но что с ними потом случилось, я не знаю.

Подведем итоги по очкам:

Мутанты — 200 (примерно, не будем мелочиться).

Флайбои — 0.

Мы выиграли. Получите, вонючие белохалатники! Ваша продукция ни к черту не годится. Так что должок у вас перед Голливудом: буковки-то вам восстанавливать придется. Короче, мы над ними поржали от души и улетели. И теперь скрываемся. Опять.

Клык, где-то на западе (ищи-свищи ветра в поле).

67

Блог Клыка. Комментарии

Голливуд разнесен на части

108 комментариев

Пижон 326 сказал…

Клево, братаны. Молотки! Здорово вы этим флаям врезали. Я с вами! Так держать!

Сан Диего 11.51 утра

Шугаргерл сказала…

Дорогой Клык, я очень рада, что вы спаслись. Я ненавижу флайбоев и всех ваших врагов. И надеюсь, что они все разобьются или сломаются. Если вам надо будет остановиться в Роаноук в Вирджинии, дайте знать.

12:14 дня

Хетер сказала…

Мы должны все вместе искать всюду Школы и лаборатории, и вообще. На планете миллионы и миллионы детей, и мы можем вместе исправить все, что взрослые напакостили и испортили. Свалки, протечки нефти, вымирающие звери, исчезающие леса, транспорт на газовом топливе — это только малая часть их преступлений. Надо запретить им все разрушать. Время объединяться в партию Зеленого молодняка.

Зеленый молодняк всех стран, объединяйтесь!

Хетер Шмидт

Президент. www.ЗеленыйМолоднякзаЗеленуюПланету. орг

12.57 дня

Уличный боец сказал…

Мы дети надо брать инициатив. Взрослые уничтожайыт весь планет и весь портят. Они хочит чтобы мы молчал. Но мы не должен больше молчат! Вся власть дети и подростки!

Бруклин

1:20 дня

Чен Вей сказала…

Клык, я хотела у тебя спросить, у тебя есть подружка?

ГонКонг

PS: Мне 15 лет, но я выгляжу моложе.

2:40 дня

Карлос сказал…

Я за то, чтобы все лаборатории пожечь и всех взрослых взять в рабство.

Техас

3:07 дня

Аноним сказал…

Карлос, сжечь все лаборатории глупо. Наука, сама по себе, — вещь полезная. Она плоха только в руках плохих людей. Наука может разрешить важные проблемы. Например, помочь накормить человечество. Я не хочу, чтобы все взрослые были рабами. Мои родители — взрослые, и вполне нормальные.

Озабоченный будущий ученый.

Луизиана

4:21 дня

Адид сказал…

Боюсь, взрослые уничтожат нашу планету. Я хочу их остановить. Я хочу, чтобы наука помогала поднять урожайность и сделала, чтобы было больше дождей. Вместо бомб пусть делают больше учебников для детей.

Уганда

4:26 дня

Кобра сказала…

Клык я думайу йа видила, как ты и тваи рибята лители над магазинам майего дяди в линкольнпарке

Чикаго

5:27 вечера

Дита сказала…

Я до сих пор не верю, что вы с Макс расстались. Вам надо держаться друг за друга. Я теперь еще больше за вас всех беспокоюсь. Будьте экстраосторожны.

Бомбей

6:08 вечера

Шон сказал…

Клык, я хочу быть хомо-авиан, как вы. Чего бы это ни стоило. Я через все готов пройти, только бы вы приняли меня в стаю. Скажите, где с вами встретиться. Присоединюсь к вам в любое время в любом месте.

Манчестер, Англия

6:35

Сью П сказала…

Я тоже хочу к вам присоединиться. Я тоже хочу крылья. Но мне уже поздно. Но я буду за вас сражаться на земле. Только скажите, где и когда.

Палм Бич

6:38 вечера

Клык прочитал тысячи подобных посланий и комментариев и выключил компьютер. Когда он начинал блог, он не думал, что это как-то может ему помочь. Но теперь он точно знал — может. Он может с легкостью поднять сотни тысяч… обыкновенных ребят. Они будут смелы и без остатка преданы делу. Но боевой подготовки у них — ноль, и их, попросту сказать, быстро пустят на мыло. Это не вариант…

Он вздохнул и откинулся назад, положив голову на руку. Похоже, лидер из него получается хреновый…

68

Спасибо Ангелу, моя мини-стая пока справляется со всеми трудностями. Вот тебе, дорогой читатель, на будущее несколько примеров того, что можно предпринять с помощью шестилетней генетической аномалии, способной на расстоянии читать и контролировать, а точнее, подчинять себе сознание окружающих ее людей:

1) взять билет в бизнес-класс на Британские авиалинии для всех четверых генетических аномалий и для собаки;

2) убедить службу охраны аэропорта, что наш говорящий Скотти — собака-поводырь, и поэтому ей можно пройти всюду, включая женский туалет (что не слишком приводит меня в восторг);

3) заставить людей не замечать огромного страшилу ирейзера, который тащится за вами по пятам;

4) на борту самолета заставить людей считать, что совершенно в порядке вещей, чтобы собаке было предоставлено отдельное место и подан собственный обед;

5) устроить нам всем по три обеда на каждого. И не тех дурацких обедов экономкласса. А первоклассных, вернее, бизнес-классных, свежих и изысканных…

— Тотал, — шепчу я, — когда людям надо в туалет, они не могут не пройти мимо нас. Поэтому прекрати рычать.

— Прости, — бормочет он в ответ. — Они слишком близко оказываются к моему стейку. Кстати, не можешь его мне на маленькие куски разрезать?

Наклоняюсь разрезать у него на тарелке кусок мяса, вижу, как весело улыбается мне Ангел, и сама не могу ей не улыбнуться. Половина моей семьи восстала и отщепилась, и в результате стая разбилась пополам. Как всегда, мы бездомные и в бегах. Держим путь в странную страну и понятия не имеем, что мы там будем делать. Мы впихнуты в здоровенную намертво закупоренную консервную банку с кучей незнакомцев, любой из которых может оказаться ирейзером или белохалатником.

И все-таки…

— Клевые кресла, — Ари похлопывает по подлокотникам огромными когтистыми лапищами.

— И мне здесь нравится, — говорит Ангел. Она подпрыгивает на сиденье и начинает просматривать меню предлагаемых фильмов по заказу.

— Макс, — шепчет мне Надж через проход и кивает на пассажиров, — думаешь, здесь все нормальные?

— Надеюсь, нормальные.

Сказать по правде, полной уверенности у меня нет. Но не буду же я говорить ребятам, что все это ловушка и что мы вполне можем быть окружены белохалатниками, которые в любую минуту на нас накинутся. С другой стороны, Ангел не уловила ничего подозрительного. Ни от кого в самолете не идет к ней никаких злокозненных флюидов. Так что у моей надежды даже есть некоторые основания.

— Я никогда не летала на самолете, — говорит Надж.

— Почему только ты? Никто не летал. Странно даже, мы и самолет…

— А как удобно! Кресла можно в постель превратить. Я уже выяснила. И маленький телевизор, и журналы, и еда, и стюардессы тебе приносят всего.

Я с ней согласна. Здесь нам настоящая лафа. Особенно по сравнению с роскошествами ночевок в туннелях Нью-Йоркской подземки и помоечных обедов.

— Но все равно странно быть в воздухе и не… снаружи… И мне не хватает… я скучаю… — Надж прикусила губу.

— Я тоже. Ничего… Уверена, с ними все в порядке и мы скоро встретимся.

Когда моя миссия будет окончена, я всю землю носом пророю, а их найду. Привяжу себя к Клыку намертво. Или стальными цепями прикую. Чтоб ему от меня было никуда не деться.

— Думаешь, с самолетом ничего не случится? Думаешь, не упадет? Неестественно как-то тяжеленной такой махине лететь. Непонятно даже, как она в воздухе держится.

— У нее моторы мощнейшие, — даю я ей исчерпывающее объяснение со всей убедительностью настоящего лидера. — Но знаешь что. Если с этим самолетом что-нибудь случится, мы, четверо, видимо, будем единственные, кто выйдет сухим из воды.

Лицо у Надж посветлело:

— Ой, конечно, как же я не подумала?

— Хватит болтать. Спи теперь. Готовься к захвату Британской империи.

69

Семь часов самолетного комфорта подошли к концу, мы приземлились в Хитроу, и настало время переходить к делу. За весь перелет никто не превратился в атакующего нас ирейзера, и самолет не брякнулся камнем с небес на землю. Так что, можно считать, начало делу положено.

Выйдя из аэропорта, какое-то время жду, не прорежется ли Голос и не будет ли мне от него каких-нибудь четких и полезных указаний.

Куда там. Голос ушел в подполье, бросив нас на произвол судьбы. Ну и хрен с ним. Голос мой — явление относительно новое. Я и сама без него долго справлялась. Так что пусть катится подальше, и без него обойдемся.

— Так, ребята, — я хлопнула в ладоши, собирая вокруг себя стаю. — Перво-наперво надо найти Интернет-кафе и поискать в Гугле ИТАКС в Великобритании. Даже если мы саму корпорацию не найдем, может, какие-то полезные ссылки вылезут.

— Але, потише, — влезает Тотал. — Мы в Лондоне. Ты что же, хочешь сказать, что мы не пойдем смотреть на королевские драгоценности?

— И в Тауэр, — добавляет Ангел.

— Ой, смотрите, «Мадам Тюссо»! — Надж уставилась на афишу в окне киоска. — Туда тоже надо пойти.

Уже в который раз у меня не укладывается в голове способность моей стаи совершенно забыть или полностью игнорировать первостепенные задачи, забыть, что мы спасаем свои жизни, а заодно и все человечество.

Нахмурившись, продолжаю, точно не заметив их «лирического отступления»:

— Думаю, главный офис ИТАКСа будет где-то в окрестностях, не в центре.

— А Буккингемский дворец? — ошарашивает меня Ари. — Там, где еще дядьки в меховых шапках на карауле стоят.

— Конечно, — подхватывает Надж, — как это я про Буккингемский дворец забыла.

Я открываю рот, готовая начать отдавать приказания.

Ты сама знаешь, когда ты права, ничего другого не надо, — вещает Голос.

— Что ты хочешь этим сказать? — раздражаюсь я, плохо понимая, с кем разговариваю, с Надж или с Голосом.

— Ты что, обалдела? Говорят тебе, Буккингемский дворец, — объясняет Надж. — Где Королева живет и мистер Королева.

«Нет, нет, только не ты». Прислоняюсь к стене, на минуту прикрыв глаза. «Нельзя ли объяснений каких-нибудь прибавить? Или прикажешь мне пойти и на вершине горы тридцать лет размышлять над твоими сентенциями?»

— Макс? — встревоженно спрашивает Ангел. — У тебя голова опять болит?

— Нет, я в порядке. Дайте мне минуточку. И смотрите по сторонам повнимательней. На всякий случай.

В отличие от меня, стая терпеливо стоит и ждет. А я готова ногтями скрести стену.

Ты должна исполнять свою миссию. — Поразительно, но Голос на сей раз соизволил откликнуться. — Но ты так и не научилась быть лидером. Надо не только вести за собой, но и уметь слушать.

Прикажешь на поводу у них идти? Что им в голову придет, то и делать?

Макс, они всего-навсего дети. Им покататься хочется. Сильный лидер — тот, кто уступать умеет.

Я открываю глаза.

— Ладно. Уговорили. Сейчас сядем на автобус и все посмотрим — и дворец, и Тауэр. Ангел, давай-ка, устрой нам тур вон на том двухэтажнике.

— Будет исполнено, товарищ командир, — радостно соглашается Ангел, Надж победоносно вскидывает кулак, и мы движемся по знаку, указывающему направление «К наземному транспорту».

— Я хочу ехать на втором этаже, — канючит Тотал, семенящий рядом с Ангелом. — Но только в Максовой куртке. А то холодно.

«Эй, ты, — тихонько говорю я. — Ты, Голос, не прав. Они, конечно, дети, но мы сюда не покататься приехали. Мне нужен каждый из них. Без их помощи у меня ничего не получится».

70

— Они не настоящие. — В этом я уверена. Как можно выставлять в хлипкой стеклянной витрине настоящие бриллианты из Английской короны? Стекло кто хочет разобьет и все это добро стащит.

— Какие красивые, — еле дышит Надж, чуть ли не упершись носом в стекло. — Вот это да! Большая Государственная Корона! Хотела бы я, чтоб у меня такая корона была.

Уж в чем-в чем, а в этом я уверена. У нее обязательно будет такая корона. Потому что экземпляры, полученные в результате генетических экспериментов, непременно становятся коронованными главами государств.

— Вон, смотрите, какой скипетр, — шепчет Тотал. — А какой в нем бриллиант вставлен — размером с булыжник.

— Тут написано, они все настоящие, — говорит Ангел, показывая на плакат с объяснениями. — Вон тот — алмаз Куллинан.[10] Но мне скипетр не очень нравится. Держава, по-моему, лучше.

— А что, значит, королева просто приходит сюда, открывает витрины и забирает все эти штуковины, когда едет в Парламент? — я поворачиваюсь к Ари. — А что вот на том плакате написано, с твоей стороны?

Ари смотрит на меня, и всего на одно мгновение в его лице отчетливо видны черты маленького мальчика, каким я его знала в детстве, много-много лет назад. Он покраснел, и от этого на щеках выступили шрамы от недавних, но уже заживших ран:

— Не знаю. Я читать не умею.

— Пошли теперь в Тюссо, — торопит нас Тотал. — Туда обязательно тоже надо сходить.

Придя в Тюссо, мы обходим одну за другой тысячу восковых фигур, и, наконец, Ангел в растерянности признается:

— Понятия не имею, кто такие все эти «знаменитости».

Давно бы так. На мой взгляд, ничего хуже Тюссо придумать невозможно. Разве только запихать мне в ботинок пару камней. Можно и не драгоценных.

Положим, они все восковые. А вдруг не все? Вдруг какой-то из этих мужиков окажется белохалатником и на нас кинется? Публика, конечно, такого себе и представить не может. Но те из нас, кого за лабораторной решеткой взрастили и из пробирки молоком поили, вполне такую возможность в виду имеют.

Поэтому я орлиным взором в каждую фигуру всматриваюсь: не дернется ли у кого из этих восковых болванов веко, не колыхнется ли грудь от сдержанного вздоха. Пока все тихо. Повторяю, пока.

— Я тоже никого из них не знаю, — с чувством глубокого морального удовлетворения улавливаю в голосе Надж сильное разочарование.

— А я и подавно, — с готовностью подхватывает Ари. Рядом с гладкими отполированными румяными восковыми личиками его грубые, точно топором вырубленные черты выделяются, как кирпич в шкатулке для драгоценностей.

— Ммм, похоже, вот этот — Брэд Питт. Кто бы мог подумать, что он такой высокий.

— А кто такой Брэд Питт? — спрашивает Ангел.

Остервенело почесав за ухом задней лапой, Тотал разочарованно цыкает на нее:

— Хоть бы ты газеты иногда читала, что ли. Всего-навсего всемирно известная кинозвезда.

— Вы уж простите, ребята, я очень стараюсь вашу туристическую программу выполнить. Но как-то мне здесь неуютно. Боюсь, покажется, что кто-то из них шевельнулся, так я всю экспозицию ненароком разнесу. Пошли-ка мы лучше отсюда.

— Пошли, пошли. Нам тут тоже не нравится, — соглашаются хором Надж и Ангел.

— Эх вы, — Тотал явно в нас разочарован. — Не понимаете вы ничего. Это же современная культура.

71

Следующий пункт на повестке дня — индустриальный гигант, корпорация ИТАКС. По всей вероятности, стоящий за всеми рекомбинантными генетическими экспериментами. План «Ре-эволюция», известный еще под названием «Одна вторая», — тоже, кажется, их рук дело. И, кто знает, какие еще они готовят миру бедствия и разрушения.

В общем, это последнее место, куда нам охота по доброй воле идти своими ногами.

И куда нам НЕОБХОДИМО идти своими ногами по доброй воле.

Офис ИТАКСа находится в…

— Тред-гилл-на-Тэй-ме-зе, — читает по складам Надж.

— Тред-гилл-на-Тэй-ме-зе — звучит, как парк аттракционов на английскую тематику, — повторяет за ней Ангел.

— Не «Тэй-ме-зе», а Темзе. Произносится «Тред-гилл-на-Тем-зе», — поправляет девочек Тотал и облизывает лапу. — Дайте-ка мне еще одну жареную картошку.

Передаю ему свернутый конусом пакетик жареной рыбы с картошкой. Эти сумасшедшие англичане называют картошку по-французски чипсами, печенье бисквитами, а бисквит вообще неизвестно чем называют.

— А уксусом поливать дядя будет? — требует Тотал.

Покорно побрызгала ему на картошку уксусом и снова смотрю в карту. Все интернет-кафе, которые мы здесь отыскали, обслуживают людей со своими компьютерами. А мы — бескомпьютерные. Клык забрал наш единственный лэптоп. Так что сперва нам опять пришлось разыскивать библиотеку.

Конечно же, отделения ИТАКСа и здесь повсюду понатыканы. В Соединенном Королевстве мы нашли четырнадцать городов, где ИТАКС раскинул свои щупальца. Но головное отделение — в этом самом Тредгилле-на-Темзе. Туда от Лондона на юго-восток — тридцать минут лету.

— Мне нравится жареная рыба с картошкой, — облизывается Ари. — Вкуснятина!

— Так-так-так, — я деловито прочерчиваю пальцем по карте линию полета — мне не до их аппетитов и кулинарных предпочтений.

До сих пор не могу поверить, что мне теперь одной без Клыка сражаться с этим стоглавым драконом. Он бросил меня. Бросил не только меня — Надж и Ангела тоже на произвол судьбы кинул. Что же это получается, он так на меня за Ари разозлился, что ему наплевать стало, выживем мы или умрем? Он что, размечтался, что его блог — решение всех мировых проблем? Что соберет армию ребятишек с вилами и факелами, поведет их на ИТАКС и со своей зеленой гвардией покончит с ИТАКСовой эпохой террора?

Слово «террор» вдруг напомнило мне, как Газзи назвался фебеэровцам «Капитаном Терор». Тут же дыхание перехватило, a в глазах защипало. Газзи, Игги… Как мне их не хватает! Они мне каждую ночь снятся. Просыпаюсь в уверенности, что с ними что-то случилось, а помочь им ничем не могу.

Убью Клыка. Точно убью. Это пункт два в моем списке неотложных заданий. Сразу после спасения мира.

Псих! Кретин! Господи, он же часть меня. Он у меня в крови. У него же в жилах моя кровь течет. Буквально. Как же он посмел от нас отколоться? Стаю разбить?

Я бросаю взгляд в сторону Ари. Куском жареной картошки — или, если по-английски, то чипсом, зажатым в его огромной лапище, он размазывает по тарелке кетчуп. Вот уже много дней как я внимательно за ним слежу. Но ничего подозрительного в нем не заметно. Он искреннен и, по всем признакам, верен стае. Но вдруг я все-таки совершила непоправимую ошибку?

Знаю, знаю, преданный мой читатель, ты сейчас скажешь мне, что это не я, что это Клык совершил ошибку. Спасибо тебе за поддержку. К тому же, нам-то с тобой хорошо известно, что мои ошибки — страшная редкость. Почти что невероятная редкость.

Но все-таки…

Надо все-таки продолжать наблюдать за Ари.

— Макс! — Надж пристально смотрит на меня. — Макс, ты что там размечталась! Вернись на землю.

— А? Что?

— Мы туда опять полетим, да? — спрашивает Надж, тыкая пальцем в карту туда, где обозначен кружок Тредгилла-на-Темзе. — Полетим, в смысле, по-нормальному полетим, не на самолете?

— По-нормальному, — я выглядываю за окно рыбной забегаловки. — Вот стемнеет — и сразу туда. А пока кому чаю?

— Мне! Мне чаю, с сахаром. И чтоб сахару побольше!

Как ты думаешь, дорогой читатель, кому это надо побольше сахару? Угадал, Тоталу!

72

— Местечко здесь, прямо скажем, хоть куда! — вздыхаю я, заглядывая поверх высокой зеленой изгороди. — Они даже не удосужились хоть как-то это заведение закамуфлировать, хоть чуток приукрасить.

— Да, мрачновато тут как-то… — утвердительно кивает Надж. — Не хотелось бы мне здесь работать.

— Работать? А как насчет быть подопытной лабораторной крысой? Подходящее местечко для извращенцев-генетиков и их диких безжалостных экспериментов типа немыслимых прививок волчьей ДНК невинным младенцам.

— Типа того… — Надж морщится от страха и отвращения.

— А что мы здесь будем делать? — спрашивает Ари.

Мы трое, с нашим птичьим костяком, — легкие и тонкие. Рядом с нами он — мясная неуклюжая туша. И здесь, в темноте, под стенами здания английской головной корпорации ИТАКС, это почему-то особенно заметно: он горой возвышается над нами.

Здание это переделано из тюрьмы. Лучшего прежнего назначения не придумать. Согласен ты с этим, дорогой читатель? Видать, британцы и здесь своим знаменитым чувством юмора руководствовались. Сооружение источает очевидную ауру тюряги. Целый квартал построенных квадратами зданий грязного кроваво-красного кирпича.

Если среди читателей найдется хоть один руководитель английского ИТАКСА, послушайте моего совета: наймите садовника. Хоть цветочки вокруг посадите.

Весь квартал окружен высоченным, футов двенадцать вышиной, железным электрифицированным забором. А наверху еще, как бритва острая, колючая проволока. На случай, если кому напряжение в пятьсот вольт — недостаточное средство устрашения.

Нам-то плевать: перелетели — и дело в шляпе.

Слышу, как Ангел судорожно пытается проглотить застрявший в горле комок, и опускаю на нее глаза. Зрачки у нее расширены, а лицо — бледное как простыня.

— Что случилось? — внутри меня забил оглушительный сигнал тревоги.

Она беспомощно хватает меня за руку. И я присаживаюсь перед ней на корточки.

— Ко мне оттуда текут мысли, — говорит она дрожащим голосом. — От белохалатников… И от… не знаю, как объяснить… как будто мозг без тела.

У меня в памяти встают экскурсии с Ари по Школе и увиденные там мозг на палочке и мозги в плексигласовых кубах.

— Они про всякие ужасы думают. И все мысли у них одна другой чернее. Лютые и кровожадные. Они хотят свой план исполнить. Все равно какой ценой. И людей убить. И зверей.

«А о всяческих комбинациях одних с другими и говорить не приходится», — мысленно добавляю я.

— А там еще какие-нибудь дети-птицы есть? Или другие рекомбинантные формы жизни? Ирейзеры, например?

Она отрицательно трясет головой, и ее кудряшки сияют в лунном свете:

— Нет, нету. Они их всех убили.

73

Безусловно, нам надо туда проникнуть. И почему бы нам не воспользоваться удобным случаем и не влезть туда, где спятившие убийцы планируют укокошить всех нам подобных? А точнее, именно нас. Какой смысл избегать столь удачно сложившейся ситуации? Почему бы, напротив, не получить от нее максимум удовольствия?

— Ты уверена, что нам туда надо? — спрашивает Надж.

Конечно, надо… Если по-честному, то мне самой туда неохота… Я бы лучше отвалила отсюда куда подальше.

Я улыбаюсь ей и ласково приглаживаю ее буйную шевелюру:

— Мы с тобой, моя хорошая, еще дети. Но у меня есть задача — спасти человечество. И мне а) от нее не отвертеться и б) с ней одной не справиться. Вот я тебя и спрашиваю: пойдешь со мной?

Она кивает. Без особого энтузиазма, но с упрямым и злым выражением на лице.

— Я готова! С тобой — хоть к дьяволу в пасть, только бы этих гадов уничтожить!

— И я с тобой! — выступает вперед Ангел. — Эти люди — злодеи. Нельзя позволить им уничтожить человечество. Если не мы, их остановить некому.

— Мы должны прекратить их существование. Здесь и сейчас! — басит Ари.

— Вот и хорошо, — я выставляю кулак, первый в нашей традиционной пирамиде братства. — Давайте спалим это осиное гнездо. Чтоб от него ни следа грязного не осталось.

Макс, помнишь про Гидру?

Я чуть не подпрыгнула. Интересно, я когда-нибудь привыкну к непрошеным комментариям, которыми Голос забивает мне голову? Нетрудно догадаться, что вряд ли.

«Гидра… Гидра… — напряженно думаю я. — Это что-то с водой связанное…»

Да нет же. Лернейская Гидра, один из двенадцати подвигов Геракла. Вспомни, каждый раз, как Геракл отрубал Гидре одну голову, на ее месте вырастали две новые.

А, теперь понимаю, о чем ты. Я однажды мультфильм такой видела. Ну и при чем тут Гидра?

Подумай, подумай, Макс, хорошенько. Сразу все поймешь.

Я страшно на него разозлилась: сколько можно кормить меня никчемными непрошеными метафорами? Умрешь ты что ли, если раз в жизни прямо скажешь, что думаешь?

Молчание.

Ничего другого я от него и не ожидала.

— Макс? — тянет меня за рукав Ангел.

— Подожди минуточку. Мне Голос выдает неожиданную информацию.

Тотал шлепнулся на траву и терпеливо пристраивает голову на передних лапах.

Та-ак, значит Гидра… Вспоминаю мультфильм, где большая мускулистая мышь, одетая в львиную шкуру, пыталась снести кошкообразные головы гигантского дракона.

Но не нахожу никакой связи между нами, ИТАКСом и этой дребеденью.

Подождите, подождите… Одну голову срубили — две на ее месте выросли…

Мы собирались уничтожить английский ИТАКС…

Он что, имеет в виду, что на его месте два других вырастут? Или что один новый вдвойне накрутит себе мощностей? Мммм…

Надо не голову, Макс, рубить, а саму Гидру уничтожать. Всю целиком. Найди сердце Гидры. Тогда ее и убьешь.

Усиленно размышляю. Вспоминаю промелькнувшую в дверях лаборатории карту во время одной из наших с Ари «прогулок» по Школе. Это была карта мира. На каждой стране была пришлепнута эмблема ИТАКСА. А на некоторых странах и понескольку.

Как рекомбинантный образец с неоспоримыми незаурядными интеллектуальными способностями, понимаю, что в поисках сердца чудища надо проверить отделения ИТАКСа хотя бы в нескольких других странах. Спасибо, уважаемый Голос, надоумил. Нельзя ли поточнее задать нам маршрут? Взял бы да сказал: сначала в Англию, потом, скажем, во Францию, дальше в Германию и т. д. и т. п. Я же тебя всегда слушаюсь. А так, со всеми этими «поди туда — не знаю куда» туристическими прогулками, когда изволишь мир спасать?

Короче, я снова взялась за дело и просигналила всем собраться в кучу:

— Граждане стая, по-моему, труба зовет нас во Францию!

— Прямо так именно и зовут хомо-авиан мутантов? — недоверчиво переспрашивает Надж.

— Прямо так и зовут. — Я поднимаюсь в полный рост, даю Тоталу знак прыгать мне на руки. — Кто-нибудь может что-нибудь сказать по-французски?

— Я знаю, как в баре Шабли заказать, — подает голос Тотал из моей куртки.

Готовая на взлет, разворачиваю крылья на полный размах.

— Я немножко по-испански могу, — говорит Надж, — «cerrado» — открытая и «abierto» — ограда. Ну и еще, может, парочку слов вспомню.

— Это для Испании сгодится. А во Франции, видимо, придется на Ангела полагаться. Если, конечно, она умеет читать мысли по-французски.

Ангел встряхнула крыльями, и в глазах у нее загорелись искры надежды:

— Не знаю. Попробую. Но, в чем я стопроцентно уверена, это в том, что французские кондитерские очень даже стоит исследовать.

— Я тебя полностью поддерживаю, — с энтузиазмом поддакивает ей Тотал.

Когда, в конце концов, они образумятся! Похоже, уроки «Мадам Тюссо» не пошли им на пользу. Я взмываю в небо, чувствуя себя, как Гарри Поттер, улизнувший от Дурсли. Разве что в нашем мире Дурслей — как собак нерезаных, и все с отличным финансированием, с первоклассным оборудованием и с серьезным научным уклоном.

74

— Настало время проверить познания криминального мира. Начнем с бандитов Лос-Анджелеса, — настороженно говорит Клык.

— Они или Крипсы, или Бладсы,[11] — на полном серьезе утверждает Игги.

— Тише. — Клык кладет ему на плечо руку. — Не буди в них зверя. К тому же, это Духи. У них у всех на каждой куртке крупными буквами написано.

— Как же это я пропустил, что у них на куртках написано! — огрызается Игги, и Клык мысленно хлопает себя по лбу. Думать надо, что со слепым разговариваешь, а потом ляпать.

— Эй! — окликает их, подходя со спины, чувак по имени Киз.

В то утро, когда мальчишки залегли на пустыре в восточном Лос-Анджелесе, их внезапно окружила огромная банда. Настоящая уличная банда Духов. Ребята напряглись было, готовые кинуться в драку, но Киз узнал Клыка, а за ним и Газа, и Игги. Видел их в новостях. И блог Клыка тоже читал. Так что криминальный мир встретил наших крылатых героев с распростертыми объятиями. Эта часть города была под контролем Духов, и Киз предложил Клыку хазу:

— Давай, паря, за мной.

— Смотри-ка, а мы оказывается пользуемся успехом, — шепчет Игги так тихо, что даже Клык с трудом его слышит.

Киз направляется к заброшенному дому в центре Лос-Анджелесской трущобы. Крылатая троица беспрекословно следует за ним по пятам. Прохожие с удивлением пялят на них глаза, но одного движения руки бандита достаточно, чтоб любой, самый здоровый мужик, скромно потупившись, заторопился прочь.

— Вот бы мне такую куртку, как у Духов, — шепчет Газман. Он поднял было руку ухватиться за Клыка, но тут же ее опускает. С тех пор как стая раскололась пополам, Газ изо всех сил храбрится: я-де самый крутой, мне-де все по фигу. Клыку приходится постоянно напоминать себе, что Газзи всего лишь восьмилетний мальчонка.

И как только Макс ухитряется быть им всем мамкой-нянькой? Она сама кремень-девка. По крайней мере, он, Клык, ни одного чувака не встречал, кто покруче нее будет. Но она горазда и носы подтереть, и царапины промыть, и малышню успокоить. Откуда у нее на это душевные силы берутся? Непонятно. Никогда раньше Клык не понимал, чего эта ежедневная забота стоит. Пока теперь самому не пришлось на собственной шкуре испробовать.

Поднимаясь за Кизом по выщербленным заплеванным ступеням, Клык потянулся и взял Газа за руку. Тот посмотрел на него удивленно, но в следующую секунду вцепился в него маленькими пальцами. Значит, правильно Клык его за руку взял.

Двое амбалов стоят на секе у входной двери, но по знаку Киза мгновенно расступаются, пропустив внутрь и главаря, и нашу троицу. Внутри хаза — один в один тот наркоманский притон, который исследовали Макс с Клыком в Вашингтоне. Только еще более заплеванный и обветшалый. Зато с гарантией, что сюда к бандитам никто не сунется. И значит, относительно безопасный.

— Располагайтесь, — Киз гостеприимно открывает им дверь в комнату. Точнее, в развалину, где как будто совсем недавно Игги взорвал одно из своих новейших изобретений.

— Ништяк, выручил ты нас, кореш, — искренне благодарит его Клык. Игги и Газ с облегчением укладываются на полу. А Клык углубляется в разработку плана.

75

— Что, это и есть твой план? — не верит своим ушам Игги.

— Ага. Давай, хватай монатки, пошли.

Газман молчит, но Клыку кажется, он жалеет, что не остался в стае с Макс вместе с девчонками. Первый день было еще ничего. Казалось, это их мужское приключение. Но теперь ситуация накаляется. И обратной дороги нет. Клык назад не пойдет. По крайней мере, до тех пор, пока она не избавится от того кретина.

Офис журнала «People» занимает этажа четыре колоссального небоскреба в центре Лос-Анджелеса. Клык уверен: была бы с ним Ангел — их бы без проблем под белы руки провели к президенту компании. И он бы сам предложил Клыку сделать специальный выпуск с громким названием «Злодеяния корпорации ИТАКС».

Но Ангела под рукой нет, и он, Клык, должен действовать своим умом. Ничего, он и сам не лыком шит. Клык поднимает мешок с сэндвичами. Охранник в вестибюле протягивает ему временный пропуск и лениво бросает:

— Лифты доставки и обслуги сзади.

— Давай по лестнице пойдем, — умоляюще смотрит на него Газман.

— Какая лестница, нам на двадцать седьмой этаж.

В общем-то Газ прав. Войти в лифт — все равно, что добровольно подвергнуть себя пытке. Маленькое замкнутое пространство, битком набитое людьми. Которые, к тому же, все хорошо одеты и чисто вымыты и смотрят на вас как на зачумленных.

На двадцать седьмом этаже троица пулей выскочила в модерновую приемную, кишмя кишащую народом. Клык бодро шагнул к справочной стойке.

Молокосос, лет двадцати от силы, в хиповых квадратных очках, презрительно смотрит на них как на пустое место:

— Чем могу помочь? — цедит он сквозь губу.

— Мне срочно нужно переговорить с вашим лучшим корреспондентом, — вежливо просит Клык, — по поводу истории с возможными последствиями мирового значения. Напечатайте ее — и ваш журнал войдет в историю.

Молокосос за стойкой и глазом не моргнул:

— Вы записаны на прием? Хоть с кем-нибудь?

Конечно, нет. В такой степени Клык принципы работы масс-медиа еще не освоил, чтоб заранее на прием записываться. Похоже, с бутербродами дальше приемной не пройдешь.

— Мне необходимо срочно с кем-нибудь поговорить.

Парень скептически хмыкает:

— Не уверен.

— Когда выяснится, что ты не дал им мою историю выслушать, тебя так спрессуют, что ты, как тунец в банке, в собственном соку законсервируешься.

На этой изысканной метафоре молокосос жмет на кнопку вызова охраны.

Клык мгновенно хлопает Игги по плечу:

— Делаем ноги! Шевелись!

76

Завидев, как Клык, Игги и Газ ринулись к лестничному пролету, двое грузных охранников набирают скорость. Клыку как дважды два ясно, что в случае погони лифт исключается, двадцать семь этажей под тобой или нет. Лифт можно остановить между этажей. А то можно поставить заслон на выходе. Так что лестница — единственный путь к отступлению.

Он дернул дверь и все трое рванули вниз, перескакивая через четыре ступеньки. Отпихнули на лестничной клетке ошеломленных служащих, чуть не сбили разносчика сэндвичей. За спинами хлопают двери и разносятся свистки и вопли охраны. На каком-то из этажей дверь на лестницу распахнулась прямо перед его носом и, едва проскочив, Клык почувствовал, как кто-то хватает его за куртку. Вырвавшись, он несется вниз, краем глаза следя, рядом ли Газман и Игги. Жаль, что на лестнице ни одного окна, и отступление через воздух отпадает.

Лестница чертовски длинная. В узком пролете то и делай, что вправо-влево поворачивай. У Клыка даже голова закружилась. «Держись! Возьми себя в руки, — повторяет он себе. — С тобой ребенок и слепец. Ты за них в ответе».

— К выходу готов? — предупреждает он Игги после бесконечной череды ступенек. — Последние восемь прыжков, и сразу — резко влево.

Игги быстро откликается:

— Схвачено!

Вот они и внизу. Если только смогут прорваться к выходу…

Восемь дюжих охранников поджидают их на выходе в вестибюль. Клык развернулся было обратно наверх, но ближайшая к ним дверь отворилась, и в ней выросли еще четверо амбалов.

Пытаясь прорваться, троица детей-птиц кинулась на заградительную цепь в вестибюле.

Безуспешно.

— Мы и так выходим, — рявкает Клык. Но охранник сгребает его в охапку, подводит к стеклянной двери, распахивает ее ногой и пинком скидывает Клыка вниз со ступеней.

Рядом на тротуар приземляются Игги и Газман, и все трое быстро вскакивают на ноги.

— И чтоб не совались тут! Шваль всякая только воздух портит! — орут им вслед стражи порядка.

После переплетов с ирейзерами и с флайбоями быть вышвырнутыми на тротуар с десяти ступенек — не велика беда. Проблема только в том, что план Клыка с треском провалился.

Клык отряхивает джинсы, открывает мешок с сэндвичами, и они за обе щеки уплетают бутерброды по пути в Духову хазу. «ЧБНМММС: Что бы на моем месте Макс сделала? — размышляет Клык. — Оставим пока в стороне, что она пустила в стаю того убийцу».

— Что, непруха? — Киз вострит финку на вертящемся колесе-точиле.

— Полный прокол.

— Надо было там крылья свои им в зенки тыкнуть. У вас крылья-то на месте еще? — запоздало советует Киз. — Я вас по телику однажды видел — во отпад! Они бы на месте за раз окочурились!

— Я не хотел прибегать к дешевым эффектам, — бормочет Клык.

Но, если честно, про крылья-то он и не подумал. А жаль! Есть, видать, сермяжная правда в словах бандита. Крылья и вправду должны были бы подействовать. Вот черт, промахнулся!

Переходим к плану Б.

77

— План Б — это булки с сосисками, — Газман с энтузиазмом уплетает уже вторую булку (или вторую сосиску. Это как тебе, дорогой читатель, больше нравится). — По-моему, План Б — это классный план.

Клык сканирует окрестность на 360 градусов, но в этой округе Эл Прадо обитает только стандартный контингент бездомных бродяг, наркодиллеров да Духов. Беспокоиться особо нечего.

— План с сосисками не имеет ничего общего. — Клык вытирает руки об джинсы. — Мы просто убиваем время, пока не придет момент его осуществлять.

Конечно, никакого плана нет и в помине. Пока. Но Клык в этой стае лидер. А лидерам положено олицетворять уверенность, даже в провальных ситуациях. Спасибо Макс за преподанные ему уроки — Клык их хорошо запомнил.

— Порядок, мужик, — Киз трясет руку уличному продавцу булок с сосисками.

До Клыка внезапно доходит, что чувака только что раскошелили на двенадцать сосисок в обмен на пару часов крыши на этой разбойничьей улице. Интересно…

Тут Клык с тревогой замечает, что четвертая сосиска застревает в горле у Игги, а на лице появляется выражение напряженного вслушивания.

— Что там?

Игги бросает недожеванную снедь:

— Флайбои!

— Вы, мужики, тикайте, — резко оборачивается Клык к Кизу. — У нас неприятность маленькая вышла. За нами охота. Но вы тут ни при чем.

— Как они нас только находят? — скулит Газман, напоследок отправляя в рот остатки сосиски.

— Не дрейфь. Мы остаемся. — Киз достает из кармана мобильник.

— Не, кореш, ты не понима… — только и успевает проговорить Клык, прежде чем монотонный гул начинает звучать прямо у них над головами. И тут уж благородство демонстрировать поздно.

Их где-то около восьмидесяти, и они, как рой гигантских ос-убийц, клубятся над соседней крышей.

— Чо за хрень такая? — спрашивает Киз, к которому по звонку из всех щелей сбегаются его Духи.

— Роботы! Вам лучше отсюда убраться. — Клык разворачивает крылья и слышит, как банда ахает в один голос. И кто-то в остолбенении шепчет:

— Святая Мария, пресвятая Богородица!

— Сказано тебе, Духи остаются. — Киз достает финку и сигналит своей команде боевую готовность.

— Восемьдесят флайбоев. Направление стрелки на десять часов, — предупреждает Клык Игги. Игги и Газман раскрывают крылья, вызвав новый прилив восхищенного шелеста в рядах Духов.

— На земле Духи помогут. А нам в воздухе поднапрячься придется.

Игги кивает, и Киз вкладывает ему в руки увесистый стальной ломик. Едва успев благодарно ухмыльнуться и ненароком задев крылом потрясенного Духа, Игги взмывает в воздух.

По расчетам Клыка до рукопашной остается четыре секунды. Достаточно для последних инструкций союзникам:

— Они металлические. Покрытые тонкой шкурой. Ножи бесполезны. На них нужны бейсбольные биты и ломы.

— Имеются. И кой-какой сюрпризик в запасе найдется.

Клык видит, как трое Духов тащат пятифутовую базуку.[12] Но сейчас не время спрашивать, откуда они ее взяли. Три шага разбега — и он практически вертикально взлетает вверх, надеясь увести за собой флайбоев подальше от приютившей их банды.

С бешено прыгающим сердцем Клык целит в центр роя флайбоев.

78

— Вам нет спасения. Мы вас уничтожим, — завывают флайбои.

— Держи карман шире, — бормочет про себя Клык. — Что, эти собаки белохалатники ничего более оригинального не придумали, как запрограммировать эти набившие оскомину угрозы?

Как по команде, к нему разворачиваются механические головы и нацеливаются горящие красными лазерами глаза. Пятерка-другая роботов откалывается от основной массы, заходя на него справа и слева. Клык размахнулся металлической бейсбольной битой. Внезапный ноющий, на высокой ноте свистящий звук заставил его круто отвернуть в сторону. Ракета типа земля-воздух просвистела в каких-то пятидесяти футах прямо в гущу флайбоев. Нацеленная неопытной рукой, она взрывается слишком поздно. И все равно пятнадцати металлических голов — как не бывало. На секунду Клык даже помедлил подумать, не порадовался ли Газ на чудеса пиротехники.

Но дальше все закрутилось в большую драку. Клык молнией носится среди флайбоев. Бита летает вверх-вниз, направо-налево — только рука от ударов немеет. Минута — и он понимает, как бить в плечо, чтобы стопроцентно выбить сустав, и как вдарить по железной флайбойской башке, чтоб подчистую снести ее с плеч.

Вонь стоит страшная — горячий металл, расплавленные провода, тлеющая шкура. Вот уж точно, флайбои — псы смердячие.

У-уф! — удар под дых чуть из Клыка дух не вышиб.

Драться с флайбоями — совсем не то, что с ирейзерами. Ирейзеры в бою много неповоротливее, но зато обмануть их было труднее — на обманки не поддавались. Флайбои сильнее и точнее ударом, но движения их предсказуемы и реакция слабовата.

Газмана Клык не видит, но Игги только что пронесся мимо, как мечом размахивая ломом. Нос в крови, глаз подбит, но громит и крушит флайбоев так, что только держись. Молодец! Орел!

Снизу, с земли, доносится звук выстрелов и череда частых взрывов. Клыку остается только надеяться, что Газман успел оттуда слинять.

Флайбой на подходе — блокировка удара — скрежет биты по стальной черепушке. Вот черт, шуму много, а толку мало! Уцелел, паскуда.

Новый робот заходит справа. Клык обрушивает на него биту. Конец флайбою.

Следующее металлическое чудовище таранит Клыка в самую почку. Охнув от боли, он складывает крылья и камнем летит вниз. Летит ровно столько, сколько нужно, чтоб оклематься. Придя в себя, выходит из пике и, раскрутив биту над головой, взвивается вверх, сшибая пару-тройку зависших над ним флайбоев. Еще один попадает под искру короткого замыкания, и шкура на нем начинает дымиться. Пах! — точечный взрыв, и флайбой кувырком валится вниз, оставляя за собой извилистый шлейф черного дыма.

В одну минуту битва окончена. Оставшиеся штук пятнадцать роботов разворачиваются, выстраиваются в колонну по двое и улетают ровным строем. Клык подлетает туда, где парит Игги, прислушиваясь к их удаляющемуся гулу.

— Конец, давай на посадку!

Между тем, на земле завывают сирены — со всего Лос-Анджелеса к Эль Прадо гонят полицейские тачки. Улица завалена разбитыми вдребезги металлическими частями и тлеющими шкурами флайбоев.

Газман стоит рядом с Кизом. Оба изрядно побиты, но оба твердо стоят на ногах и победоносно ухмыляются.

— Полиция! Пора всем драпать, — коротко бросает Клык.

— Вот теперь ты, мужик, прав! — Киз протягивает ему распухшую, окровавленную руку. — Клевая получилась драчка. А шкет твой — что надо. Он одного десятка моих пацанов стоит.

Газман гордо выпячивает грудь.

— Спасибо. Спасибо вам за все. — Голос у Клыка чуть заметно дрогнул, и вся троица разом взмыла в небо. С высоты им видно, как Духи мгновенно испарились: рассыпались по трущобам, нырнули в темные пролеты дверей, вскочили по машинам и умчались на предельной скорости.

Прибывшая на место полиция обнаружила только совершенно необъяснимые горы деталей стальных механизмов, перекрученных проводов и меховых лохмотьев.

79

Тотал свернулся у меня за пазухой. Летим на страшной высоте над Францией, внимательно следя за самолетными потоками. Мы оставили в покое английский ИТАКС — это только одна из голов Гидры. Нам известно о четырех отделениях, включая головное предприятие ИТАКСа в Германии. Туда-то мы и направляемся. Но эта черная псина совершенно выводит меня из себя.

Он снова елозит у меня в куртке, и я с трудом подавляю желание расстегнуть молнию и дать ему еще раз изведать радость свободного падения. Он вздыхает и поводит носом.

Начинается… Тотал, и вправду, снова заводит свою песню:

— Ты совершенно бездушная…

— Тотал, мы все это уже тысячу раз обсудили, — раздраженно обрываю я его. — Мы проверили отделение ИТАКСа в Сен-Жен-Дё-Севр. — Тотал морщится от моего произношения, провоцируя мои ответные агрессивные действия. — И теперь наша миссия ведет нас к головному отделению в Германию. В Париже никаких ИТАКСов нет. Следовательно, останавливаться в столице Франции не имеет никакого смысла.

— Это всего-навсего центр мировой культуры, — зудит Тотал. — Город лучшей кухни на планете. Моды, искусства, архитектуры. Лувр, Версаль, Елисейские Поля… — Он вот-вот зарыдает в голос.

— И, тем не менее, никакого ИТАКСа.

— Я бы совершенно не возражала сделать небольшую остановку в Париже, — осторожно начинает подпевать Тоталу Надж. — Я в библиотеке видела путеводитель. Там такие кораблики на Сене есть. Сядешь и катишь себе по воде через весь Париж. И парки тоже, и Лувер-музей, и дворцы, и все-все. — Она с надеждой заглядывает мне в глаза.

— Не Лувер, а… — но мне даже не удается закончить свои наставления.

Тотал обучил обеих девчонок лить крокодиловы слезы, и теперь очередь Ангела смотреть на меня сквозь влажную поволоку. Собрав волю в кулак, жду, когда она начнет инфильтрироваться ко мне в сознание. Но она не начинает. Очень с ее стороны разумно. Вместо этого она пускается в причитания:

— Жизнь так коротка. Так коротка и так тяжела. Увидеть город огней единственный раз в жизни…

— Да прекратится это безобразие когда-нибудь или нет!

— … бесконечно облегчит наши муки и страдания… — заканчивает Ангел свой трагический монолог.

— Безусловно! Ибо жизнь в деградации и пытке — ничто по сравнению со столиком в кафе на Елисейских полях! — каждое мое слово источает яд сарказма. Как они все еще только живы?

— Вот именно! — Ангел не замечает ни яда, ни сарказма. — И я об этом говорю. Все отступает на второй план, когда стоишь на Монмартрском холме перед красавицей Сакре Кер.

Я знаю, что они меня додолбали. Если я сейчас не сдамся, мне придется всю дорогу до Германии слушать двух бесконечно нудящих девиц и нотации оскорбленной в лучших чувствах собаки. Так что невозможно будет сконцентрироваться на выполнении поставленной главной задачи. Плюс, велика вероятность того, что в любую секунду прорежется Голос со своими метафорами и загадками. Типа: Триумфальная Арка подскажет тебе ответы на мучающие тебя вопросы. Или: подумай о воспитательном и образовательном значении Парижа для молодого поколения американцев…

Я глянула вниз. Далеко под нами столица Франции сияет миллиардом огней, переливаясь, как огромный драгоценный брильянт. Неимоверно дорогой, совершенно бесполезный, но такой притягательный и заманчивый.

Сосредоточенно потерев лоб, неохотно соглашаюсь:

— Так уж и быть. Ваша взяла. Заскочим в Париж на пару часов.

Стараюсь не замечать буйных криков восторга. Смотрю на Ари и понимаю, что он единственный не подал голоса. Он вообще редко высказывается, как будто у него нет права на свое мнение. Надж и Ангел особо с ним не общаются и даже его сторонятся. И еще я знаю, что Париж будет одним из последних событий его жизни.

— Надо найти место переночевать, — говорю я, поворачивая на посадку.

80

Вот смотри, дорогой читатель, какая странность получается: с тех пор, как мы с Клыком и остальной стаей расстались, ни от ирейзеров, ни от белохалатников, ни от флайбоев — ни слуху ни духу. Меня, Ангела, Надж, Ари и Тотала по-прежнему можно выследить. Но ведь не выслеживают! Нас, похоже, оставили в покое, и здесь, в веселом, как говорится, Париже мы все равно что на каникулах.

В чем, получается, разница? С нами нет Клыка, Игги и Газа. Абсурд какой-то.

Чем они без нас занимаются? На пляже где-нибудь прохлаждаются? Забыли о нас совсем и даже не скучают?

С одной стороны, мне до смерти хочется найти Интернет-кафе и прочитать, что там Клык пишет в своем блоге. Может, из него хоть что-то можно будет о них выудить, хоть какое-то представление получить, где и что они делают. Но с другой, я права, а он нет. Это он меня бросил, это он стаю расколол, а мне, выходит, теперь после всего этого признаваться, что мне без него плохо!

— Смотрите, какой хорошенький! — постанывает от восторга Надж, накручивая на шею тонкий газовый шарф. — Ужасно красиво!

Как ей только в голову не приходит, что любой ирейзер за него дернет и враз ей шею свернет. Я только плечами пожимаю, с трудом воздерживаясь от очевидного комментария. Надеюсь, она оценит мой такт и сама поймет причины отсутствия моего энтузиазма.

— Вот что я называю цивилизацией, — Тотал довольно облокотился о мраморную столешницу и придвинул к себе поближе шоколадное пирожное. — Сиди себе тут, посиживай, кондитерские изыски отведывай, и чтоб Ангелу ничье сознание контролировать не нужно было! Говорил вам, здесь центр мировой цивилизации!

Если ты, дорогой читатель, еще сам не просек, собак пускают почти во все парижские рестораны. Мы сидим в уличном кафе, за маленьким мраморным столиком, мимо проплывают толпы народу, и никому и в голову не приходит превращаться ни в ирейзеров, ни в какую другую биологическую или технологическую усовершенствованную модель убийц-террористов.

— До чего же вкусно! — Надж заправляет шарфик, чтоб ненароком не искупать его в чашке с кофе. — А сколько этих пирожных съесть можно?

Для справки: она доедает уже третье.

— Сколько влезет, столько и ешь. Смотри только, чтоб не стошнило.

Не могу не признать: мои родительские принципы относительно нетрадиционны. Но нельзя не принять во внимание, что самой-то мне всего только четырнадцать лет, и к тому же никого из моих подопечных я сама не рожала.

— Как бы мне… — начинает Ангел, но сама прерывает себя на полуслове и молча прихлебывает стоящий передней cafe au lait.[13]

«Как бы мне хотелось, чтобы мы были здесь все вместе», — звучит у меня в голове. Но это явно не Голос. Киваю Ангелу, молчаливо с ней соглашаясь: «И мне тоже».

— А что мы дальше будем делать? — нетерпеливо спрашивает Надж. — Может, в Лувер заскочим?

— Во-первых, не «Лувер», а «Лувр». А во-вторых, там слишком много народу, секьюрити на каждом углу и камер в каждом зале навалом. Не произвели еще столько валиума, чтоб меня туда спокойно затащить можно было.

— Зато Эйфелева башня открытая. И высоко там, — логично предлагает Ангел.

— Вот это вариант. — Смотрю на часы. — Вам, друзья мои, на развлечения четыре часа. И ни минутой больше. Через четыре часа мы отсюда сваливаем.

— Яволь, — Надж вскидывает мне руку в салюте, Тотал давится от смеха, и даже Ари криво усмехается.

Нет, наверное, на свете человека, который не знал бы, как выглядит Эйфелева башня. На картинках ее каждый видел. Но если прямо перед ней встать — она така-а-а-я огромная. И прямо в небо летит. И все железки просто как кружевные! Как ты думаешь, дорогой читатель, чего там, у подножия башни, нам больше всего хотелось? Правильно! Раскинуть крылья да взлететь на самую маковку. Но вместо этого, как все нормальные люди, мы выстояли в длиннющей очереди и поехали наверх в битком набитом лифте. Можешь себе представить, какое нам всем это удовольствие доставило.

Но зато наверху — глаз не оторвешь. Внизу Сена с корабликами и весь Париж как на ладони: и Триумфальная Арка, и Лувр, и все-все.

Какой все-таки красивый город! Здания все старые, изысканные, не как в Америке. Вот бы мальчишки его увидели… И ты, дорогой читатель, тоже его непременно когда-нибудь увидишь. Если, конечно, он устоит, когда белохалатники мир уничтожат.

Само собой разумеется, Надж заставила нас все лавчонки обсмотреть. Но, по крайней мере, посчастливилось избежать клаустрофобии — Надж удалось уломать ограничиться уличными лотками. Благо их вдоль Сены полно. Старые книги продают, цветы. Как будто мы в фильме с субтитрами оказались. Я с ангельским терпением дожидалась, пока Ангел и Надж все футболки, все шляпки перемеряют и все книжки на французском пересмотрят. Какой толк смотреть, если мы их все равно ни унести, ни, тем более, прочитать не можем.

Ари примерил кожаную куртку. Его старая давным-давно превратилась в лохмотья. И от запекшейся крови колом стоит. Торговец было выпялился на него с беспокойством, но Ангел мужика отвлекла, и он про Ари даже думать забыл.

— Тебе очень идет. Удобно? Не жмет?

Он скривился:

— Все будет жать, коли туша такая, — Ари сконфуженно показывает на свои неестественно выпяченные мускулы и выпирающие на спине крылья.

Отступив на полшага, поправляю ему воротник на шее и снова вижу ее, зловещую татуировку. Его срок близок. Очень близок.

Знаешь что, дорогой мой читатель! Хорошо, что я показала ему Париж…

81

Знаете, что еще в Европе странно? Она крошечная. Только глазом моргнешь, и ты уже в Бельгии. Возьмем Америку к востоку от Миссисипи — там вся Западная Европа поместится. Мы из Англии во Францию за тридцать минут перепорхнули. Францию — за шесть часов пересекли. А дома над одним Техасом восемь часов летели.

Ладно, короче. Вот вам мое мнение о немцах: они чистюли. Такая облизанная страна, будьте-нате, не то что Франция.

— Извольте здесь свои носки не разбрасывать, — строго инструктирую я свою команду, заходя на посадку неподалеку от маленького городишки под названием Лендехейм. — Здесь нерях не потерпят.

Лендехейм построили как будто специально для немецкой секции Диснейленда. Я только и жду, что сейчас Бемби из-за куста выпрыгнет. А наличники и балки на домах — все в резьбе. Как пряниками увешаны. У меня даже слюнки потекли.

Единственная в городке дорога идет в гору, к невообразимому средневековому замку. Догадался уже, сметливый мой читатель? Он самый, ИТАКС. Царит здесь самым что ни на есть средневековым манером.

— Что-то этот ИТАКС какой-то игрушечный, — Тотал подпрыгивает у меня на руках, а Надж развела широко руки и затянула:

— The hiiiills are aliiiive with the sound of muuuusic…[14]

— Значит, так, — прерываю я ее самодеятельность, — замок там, за деревьями. Сначала разведаем быстренько, что к чему, а там решим, как дальше поступать.

Вхожу в лес, разводя руками ухоженный немецкий кустарник.

— Подождите-подождите, — семенит за мной Тотал. — Вы что, хотите сказать, что мы сейчас туда вломимся, стырим особо важные секреты, покрушим, чего надо, окажемся на краю гибели, а потом улизнем каким-нибудь исключительно высокохудожественным образом?

Сцепив челюсти, с суровым видом стараюсь не замечать, как заразительно хихикает Надж:

— Может быть, и хотим. А у тебя что, лучше план есть?

Он на секунду растерялся:

— Нет, нету…

Вы, конечно, уважаемые читатели, можете мне не поверить, но пробираться через иностранный европейский лес глухой ночью, с бывшим ирейзером, говорящей собакой и двумя малолетками, жизнь которых полностью от тебя зависит, — удовольствие ниже среднего. Но, с другой стороны, пока все в норме, и это просто во мне пессимизм голову поднял.

В общем, по лесу идти — радости мало. Лететь было бы много проще. Но нарываться не стоит. Мне вовсе не хочется, чтоб нас у подножия замка заметили. Они, поди, и радарами, и с наблюдательных вышек, и прожекторами каждый сантиметр округи прощупывают.

Наконец мы у цели. Стоим на опушке леса и смотрим через широченный ров на высокую толстую каменную стену замка. Это, похоже, самый замковый из всех виденных мной замков: сплошные шпили, башенки, узкие бойницы для стрел Робин Гуда и окошки, в которых поблескивают маленькие стеклышки. Сторожевые прожекторы и колючая проволока по верху стены очарования слегка убавляют, но если немного прищуриться, то можно их и проигнорировать.

— Смотрите, там ворота железные, — шепчет Надж. — Можно внутрь через решетку заглянуть.

Стараясь держаться в темноте и тщательно прошаривая землю на предмет капканов и ловушек, ползком пробираемся к замку. Футах в тридцати от ворот замираем. Мерный топот ног заставляет нас вжаться в землю.

С моим ястребиным зрением я ясно вижу марширующую по внутреннему двору команду электронного поколения ирейзеров. А следом за ними строй людей с воинственно-жесткими лицами. Но в их лицах не просто жестокость — у них всех какое-то странное нечеловеческое выражение.

И тут я вижу мою старую знакомую. Это ее попытка подменить меня закончилась полным провалом. Это ее убить пытался уговорить меня Джеб. Макс-2, мой клон-двойник, снова выходит на сцену.

82

Чувствую, как рядом со мной цепенеет Ари. Глаза его прикованы к Макс-клону. Одного этого мне достаточно, чтобы тут же вспомнить, как они вдвоем против меня сражались, и мои подозрения по поводу Ари подскочили сразу на десять градусов.

Обмозговываю данный поворот дела, и вдруг Надж толкает меня локтем в ребро.

— Мама дорогая! Видишь?

— Вижу, — отвечаю ей шепотом, — вот и снова встретились.

— Что ты имеешь в виду? Мы ее никогда раньше не видели.

Я недоуменно поворачиваюсь к Надж:

— Ты что, забыла тот сумасшедший день, когда «я» готовила завтрак и заплетала тебе косички?

— Помню, конечно. Это была Макс-2. Я совсем не об этом. Посмотри, четвертый ряд позади нее.

Смотрю и не верю своим глазам. Ну и дела…

Там, куда показывает Надж, в четвертом ряду марширует Надж-2. Единственная разница — каменное выражение лица. А так — как две капли воды.

— Ой! Ой! — тихо говорит Ангел. Проглотив стон, на мгновение роняю голову в руки.

Красота. Только этого человечеству и не хватало. Второго Ангела! Будто мало одной шестилетней крылатой гипнотизерши.

— Они что же, еще одну меня сотворили? — возмущается Надж.

— И меня, — вторит ей Ангел.

Что там все колонна — из одних клонов, не поручусь. Но то, что все они мутанты — это точно.

— Что же получается, я один не удостоился клона, — обиженно бухтит Тотал. — Поди, рассудили, что нечего на собачьего клона средства расходовать.

Я почесала ему за ухом, но это не помогло. Он все равно поджал хвост и, надувшись, брякнулся на траву.

— У меня там тоже нет двойника, — говорит Ари. — Джеб, выходит, решил не клонировать себе еще одного сына. Ему и одного меня достаточно.

— Похоже, они собираются заменить всех нас. Как когда-то, Макс, тебя заменить пытались. Правильно я думаю? — допытывается Надж.

— Ты, вроде, права. Но нам-то сразу будет понятно, кто есть кто, когда новая Надж будет помалкивать в тряпочку, а новая Ангел поведет себя, как нормальный шестилетний ребенок.

Они улыбаются, а я прибавляю себе очко за способность сохранять присутствие духа в таких вот кошмарных ситуациях.

— Я серьезно. Давайте-ка придумаем пароль, слово или фразу. Чтобы в любом случае этих самозванцев можно было отличить от нас.

— Отличная идея.

— Придумала! — Ангел сигналит нам наклониться к ней поближе и каждому шепчет пароль на ухо.

Губы Надж растягиваются в хитрую улыбку. Я смеюсь втихомолку и показываю Ангелу большой палец, а Ари ухмыляется и кивает. Даже с Тоталовой мордочки, похоже, соскочила его недавняя обида.

Ты, любопытный мой читатель, может, хочешь знать наш пароль?

Так я тебе и сказала. Держи карман шире.

83

За всем этим топотом и маршевым скандированием ни флайбои, ни клоны, ни другие мутанты не услышали, что мы как могли тихо перелетели через стену. Пристроившись в хвосте колонны, маршируем вместе со всеми, этакий арьергард фанатиков, нетерпеливо жаждущих провозгласить начало ре-эволюции.

Короче, всех перехитрив, мы строем, печатая шаг и с синхронной отмашкой, вошли в замок. Интересно, когда же они нас засекут? Думаю, ждать осталось недолго. Наверное, это предчувствие.

Проходим сквозь двойные железные двери. Они тут же захлопываются за нами со зловещим скрежетом. Внутри вся эта милитаризированная банда мутантов в мгновение ока рассеивается кто куда. Флайбои зарулили куда-то в тускло освещенные каменные коридоры, а все остальные, разбившись на несколько потоков, рассосались по разным направлениям нескончаемого замкового лабиринта.

Присоединились к одной из групп и молча следуем за ними. Проходим еще одни двери. Но, куда движемся, в полумраке даже понять трудно. Полный сюр. Такой, что было бы страшно смешно, если бы не было так страшно.

Никто по-прежнему не замечает нашего вторжения, и мы, совершенно не замеченные, все глубже и глубже погружаемся в недра самого главного ИТАКСового логова.

Смотрю на Ангела и, практически не раскрывая рта, спрашиваю:

— Ловушка?

Она кивает:

— Ловушка.

84

— Сека, — выдыхаю я, и тут мы вдруг оказываемся в огромном помещении, типа самолетного ангара.

Потолок здесь высотой футов под тридцать, а вместо окошек под самым потолком — узкие горизонтальные щели. На каменных стенах, по нескольку на каждой, развешены гигантские телеэкраны. На полу — ряды серых железных, в два этажа, коек. На них без единой морщинки, по-солдатски, натянуты грубые коричневые одеяла.

Нельзя не отдать им должное, уютное они свили здесь гнездышко.

Мутанты разбрелись по своим койкам, и мы остались у двери в полном одиночестве. Инстинктивно сгрудились спина к спине — в позицию круговой обороны.

— Мне лично здесь нравится, — бодрится Тотал. — Давайте дома, если у нас будет когда-нибудь свой дом, тоже такую красоту устроим.

— Ш-ш-ш… Держите уши и глаза востро. Примечайте выходы. Не расслабляйтесь. Того и гляди, что-то начнется.

Движение вокруг нас, на первый взгляд, хаотичное, на самом деле, четко определено розданными каждому заданиями: продукты высококлассных научных экспериментов деловито намывают полы, полируют спинки коек, надраивают до блеска ботинки.

Мы с Надж, не сговариваясь, переглядываемся, а Ангел безошибочно читает наши мысли. Украдкой пригнувшись, в следующий момент каждая из нас выуживает из-под кроватей бутсы себе по размеру. Ари тоже не растерялся, быстро смекнул, что к чему, и извлек откуда-то здоровенные сапожищи. Секунда — и мы обуты, а наши грязные и драные кроссовки пинками загнаны с глаз долой в самый темный угол.

— Вот это я понимаю! Что называется, слились с окружающей средой, — завистливо комментирует Тотал, которому явно тоже охота поживиться на дармовщинку.

Скорчив ему рожу, концентрируюсь на телеэкранах. Кабы там футбол показывали, я бы считала, что мы в раю.

Как бы не так. С каждого их двенадцати экранов, по три на стенке, смотрит на нас честными глазами светловолосая тетка и вещает по очереди на нескольких языках: сперва на немецком, потом на французском, итальянском, испанском, пока, наконец, не переходит на японский. То и дело секундные паузы в ее речи заполняются дружным хором одобрительных возгласов обитателей здешнего концлагеря.

Надж морщит лоб:

— Кого-то она мне напоминает, не пойму. Как будто я ее где-то раньше видела?

— Понятия не имею. Мы с ней раньше не встречались.

В конце концов, белохалатница переходит на английский:

— Пришла пора ре-эволюции! — выкрикивает она с энтузиазмом, и несколько голосов энергично подхватывают:

— Пришла! Пришла!

— План «Одна Вторая» запущен в действие. Даже сейчас, когда вы меня слушаете, все слабые, все бесполезные, все лишние существа, на которых человечество до сих пор бессмысленно разбазаривало столь необходимые ресурсы, подвергаются уничтожению!

85

Под новые приветственные восклицания мы пятеро в ужасе смотрим друг на друга. Быстро вспоминаем о необходимости притворяться и тоже вяло подаем голос.

Женщина таращится с экрана с рвением полоумной фанатички:

— Мы создаем новый мир! Мир, где не будет ни болезней, ни голода, ни слабостей.

— Конечно, порешите все человечество, вот вам и не будет никаких слабостей, — бурчу я себе под нос.

— Не будет больше причин для войн, — искренне продолжает тетка, — всем будет вволю воздуха и пространства. Люди перестанут сражаться за собственность, за пищу, за деньги и энергоресурсы.

Мутанты дружно рукоплещут ее изображениям.

«А что вы с религией будете делать? — думаю про себя. — Считаете, что все сытые да здоровые про веру свою и думать забудут? Что-то я в этом не уверена…»

Время от времени мимо проходит то один, то другой мутант, но никто не удостаивает нас ни единым взглядом. Стараемся слиться с толпой и то аплодируем вместе со всеми телевизионной агитаторше, то деловито принимаемся разглаживать и без того туго натянутые одеяла или ставить ровными рядами ботинки.

— Помните, — белохалатница переходит к следующему пункту, — вы, избранные, вы необходимое звено в ре-эволюционной цепочке. Без вас ре-эволюция не состоится. Новый режим должен быть чист и не запятнан. Все расы — равны, все гендеры равноправны. Но ни больным, ни слабым в новом обществе места нет и не будет.

— Все гендеры? — шепчет удивленно Надж. — Я всегда думала, что есть только два пола, мужской и женский. Они, наверное, еще какой-то третий создали.

Нас всех пятерых скривило от этого омерзительного, но вполне правдоподобного предположения.

— Я обращаюсь к вам! Если вам известен тот, кто достоин мученической смерти во имя будущего общественного рая, немедленно доложите старшему по званию, — призывает тетка с экрана. — Вы будете замечены, отмечены и поощрены.

Смотрю на наших с нескрываемым негодованием:

— Это что же, она призывает стучать на слабых, закладывать несовершенных? — тихо переспрашиваю я свою стаю в надежде, что ослышалась. — Но тогда получается, всех, кто несовершенен, надо в бойню! Ведь совершенных на свете нет! Значит, она хочет покончить со всем человечеством до единого.

Это ты, Макс, здорово сказала. Точнее выразиться я бы и сам не мог!

Голос. Снова он. Что ему теперь надо?

Ты там, где тебе быть и положено. И делаешь то, для чего предназначена, — продолжает Голос. Он так редко меня хвалит, что я оторопела. — Но скажи-ка ты мне на милость, ты уверена, что ты с ЭТИМ справишься в одиночку?

«Почему в одиночку, — думаю я. — Со мной Ангел и Надж, и Тотал, и Ари».

Тебе недостает половины твоей семьи, — говорит Голос. — Это же половина твоей армии.

«Хочешь сказать, что я в этом виновата? При чем тут я? Это все он!»

А хоть бы и он. Это не значит, что проблема теперь не твоя. Решать-то ее тебе!

Я подозрительно прищурилась. На телеэкране белохалатница снова перешла на немецкий.

«И что ты теперь хочешь сказать?» — думаю я.

Я не хочу сказать. Я тебе ГОВОРЮ, что тебе необходима вторая половина стаи. Тебе нужно больше бойцов. Их необходимо срочно вернуть.

Похоже, я застонала вслух.

86

— Из нас получатся классные шпионы, — шепчет мне на ухо Надж. — Правда?

В поисках компьютера мы все пятеро ползем по вентиляционной трубе. Миновали еще один барак. Потом кафетерий, туалеты — отхожее место, видать, даже совершенным существам порой необходимо. Дальше несколько офисов, где корпят служащие.

Нам срочно необходима пустая комната с компьютером. И стол с горячим обедом. И каждому по удобной кровати! Мне кажется, мы уже не одну милю проползли по холодному железу. И вот, наконец, под нами кабинет, тускло освещенный мигающим компьютерным монитором. А в кабинете — никого.

Тихо-тихо отвинчиваем вентиляционную решетку и по одному спрыгиваем вниз. Сейчас заорет сигнализация. Нет… Пока все тихо.

— Давай быстрее, — командую я Надж. — У них, может, какая-нибудь беззвучная сигнализация установлена, ультразвуковая. И инфракрасные камеры скрытого наблюдения. Минута у нас есть. Но не больше.

Надж кивает и садится перед компьютером. Кладет руки на клавиши и расслабленно откидывается на спинку кресла. С каждой секундой я дергаюсь и психую все сильнее. Что она, заснула, что ли!

Вдруг она открывает глаза, мельком бросает взгляд на клавиатуру и принимается печатать.

На экране открывается и-мейл программа.

— Как у нее это только получается! — восхищенно шепчу я.

— Порядок. Я на связи, — рапортует Надж.

— Молодчина! — сердце у меня прыгает. И не только от страха, что нас вот-вот засекут и схватят. — Скажи Клыку, чтобы они все немедленно летели в Лейденхейм. Скажи ему, что дело плохо. Очень плохо.

Надж быстро печатает.

— Пиши еще, что они уже начали свое страшное дело. И, чтобы бросить им палки в колеса, у нас есть максимум пара дней, а скорее, пара часов.

— «Колеса» пишется через «о», а не через «а» — ко-ле-са, — занудствует не к месту Тотал.

— Да замолчи ты, — шиплю я на него и снова наклоняюсь к Надж. — Скажи ему, чтобы быстрее ветра сюда летел.

Надж кивает, печатает и нажимает на окошко «Послать». Готово. Будем надеяться, что наше послание вот-вот опустится в почтовый ящик Клыка.

Он, конечно, получает миллион и-мейлов в день. Что с того? Но не может же он пропустить наш заголовок «ЭТО ОТ МАКС! ПРОЧЕСТЬ НЕМЕДЛЕННО!!!» Притом все заглавными буквами.

— Все. Дело сделано. Теперь остается только надеяться, что наш СОС до него дойдет.

Монитор мигнул, и с него прямо на нас уставилась тетка, раньше вещавшая с экранов телевизоров:

— Прекрасно, Макс, — говорит она, и от ее голоса по позвоночнику у меня бегут мурашки. — Не ожидала я, что ты так далеко продвинешься. Я тебя явно недооценила.

Отчаянными жестами за спиной пытаюсь просигналить своим: «Быстро вверх. Валите отсюда».

— Бесполезно, — говорит тетка с экрана. — Посмотри вверх.

Я послушно поднимаю глаза. От флайбоев на потолке ни единого свободного сантиметра. Их там, наверное, штук пятьдесят. Зависли черными волосатыми гигантскими жуками. Красные глаза горят в готовности номер один.

— Блин!

— Мне нравится, Макс, твое красноречие, — язвит белохалатница. Поднимает к потолку голову и командует:

— Хватайте их!

87

Дальше ничего хорошего не произошло. Нам удалось порешить шестерых флайбоев. Но, когда улеглась пыль, оставшиеся повалили нас на пол, усыпанный пружинами, гайками, клочками шкур и прочими флайбойскими останками. Повалили и повязали: руки в браслетах, ноги в кандалах.

Из носа у меня хлещет кровь, а разодранная щека горит, как в огне. Ари похож на черта — оба глаза подбиты, и от побоев на лице снова лопнули его еще свежие, недавно поджившие рубцы. Ангел и Надж раскрашены синяками почище индейцев. Но кости у обеих, кажись, целы. Уже хорошо. Тотал, конечно, носился во время драки как угорелый, гавкал, кусал флайбоев. Шкуры он им порвать порвал, да толку — чуть: им без разницы, целая у них шкура или нет.

Пока флайбои тащат нас через нескончаемую череду туннелей, стараюсь запоминать дорогу: сначала вверх, потом сразу вниз по лестнице — круглая башня. A дальше — буквально сквозь стену. Огромная каменная плита оказалась секретной дверью. За ней офис. Современный, как из другой жизни. Модерновый деревянный стол, лампы дневного света. И никаких средневековых орудий пытки.

Флайбои с размаху швыряют нас на каменный пол, но совсем не там, где он покрыт восточным ковром, а на голые плиты. Как только колени на месте остались? Руки-то в наручниках — не подставишь. Так что громыхнули мы — будьте нате. Но никто не пискнул. Поднявшись на ноги, встаем спиной к спине. Вижу, что, не сговариваясь, все обшариваем глазами комнату: где выход, сколько стражников, что схватить такое, чтобы для защиты сгодилось.

На просторном столе блеснуло что-то металлическое, а значит, наверное, тяжелое. Ага… Табличка. На ней четкие буквы: ДИРЕКТОР.

Наконец-то. Наикрупнейшая шишка. Важняк. Его-то мне и надо. Того, кто за все нитки сразу дергает. Подайте мне сюда этого полного психопата, мечтающего стереть с лица земли почти все население. Вот и повстречаемся. Кабы смогла, зубами бы его разодрала.

Локтем подталкиваю своих и киваю на стол, а Ангелу выдыхаю тихо в самое ухо:

— Ты знаешь, что делать. Попробуй на этом директоре свои штучки.

Тяжелая каменная плита опять отъезжает в сторону, и в кабинет входит светловолосая женщина. Та самая, из телика. За ней толпа белохалатников, одни стетоскопами обвешаны, у других манжетки для измерения кровяного давления из карманов торчат. Клянусь, начинается развлечение. Из цикла «Комната ужасов».

— Привет, Макс, — говорит женщина. Она стройная и примерно моего роста. Мельком глянула на остальных и добавила:

— Ангел, Надж, Ари и собака.

Тотал, поди, страшно оскорбился. Но, по крайней мере, хоть выступать не стал.

— Давно я ждала нашей встречи. Наконец-то у нас появилась уникальная возможность поговорить лицом к лицу. Согласись, что она никогда не мешает.

— Главное, что ТЫ так считаешь.

В глазах ее сверкнули недобрые искры, но она спокойно продолжает:

— Меня зовут Мариан Янсен. Я директор ИТАКСа и его компаний по исследовательским разработкам и их внедрению.

Надеюсь, на лице у меня ничего не написано. Она директор? Директор — женщина? Странно, но почему-то меня особенно достало, что за всеми этими разрушениями стоит женщина. Как-то мне такое и в голову прийти не могло. Мне всегда казалось, что разорения и катастрофы — больше по мужской части.

— И не только Директор. Я, Макс, еще и твоя мать.

Часть четвертая

Ошибка слуха?

88

Если честно, меня не так-то легко удивить. Считай, что в этом я трудноподдающаяся. Но, должна тебе признаться, мой дорогой читатель, такого я услышать не ожидала.

— Кто? Да ты, как я погляжу, совсем сбрендила. — Я очень собой горда: голос у меня не дрогнул. Почти.

Директор подошла к своему необъятному столу и достала несколько компьютерных дисков.

— Я знаю. В это трудно поверить. Но посмотри на меня внимательнее: мы с тобой — одно лицо. Только мое лицо старше.

Я внимательно ее оглядываю: блондинка с карими глазами. Вспоминаю, как Надж сказала, что тетка ей кого-то напоминает…

— Ну! И где же твои крылья?

Она улыбается. У меня нет avian ДНК. Но ты наша самая большая удача. Наш неоспоримый успех.

Я еще не оправилась от шока. В таком зыбком состоянии надежнее сидеть в глухой обороне:

— Чего же тогда вы с тер Борчтом постоянно стараетесь нас шлепнуть?

— Вы устарели, Макс, — терпеливо объясняет «моя мать». — У вас ограниченный срок годности. В новом мире нет места ошибкам.

От ее слов я совсем обалдела. Эк она сказанула!

— Знаешь, что я тебе скажу, мамаша. Твой материнский инстинкт явно подкачал.

— Макс! Хоть я и твоя мать, но я еще и ученый. И поверь мне, видеть, как ты растешь вдали от меня, придумывать все ходы и перестановки в этой игре, ставить все новые эксперименты — куда как непросто. Мне порой казалось, что я не выдержу.

— Смотри-ка, как мы с тобой неожиданно спелись. Мне тоже казалось, что я не выдержу. Только «выдерживать» нам с тобой приходилось разное. К тому же у тебя был выбор.

— Во имя будущего всего человечества я иду на страшные, непреложные жертвы. Я приношу единственного ребенка на алтарь создания нового мира.

— И ты думаешь, что это называется «страшными жертвами»? — я по-настоящему взбеленилась. — Непреложная жертва — это когда ты себя саму «на алтарь» принесешь. А если меня, то это так, детские игрушки. Смекаешь, в чем разница?

Она грустно улыбается:

— Макс, я тобой по-настоящему горжусь. У тебя прекрасная логика.

— Увы, я про тебя этого сказать не могу. Сама посуди, если тобой гордиться, то в школе, например, придется гордо перед всем классом вставать и говорить: «А моя мать — психопат-злодей-генетик. Она планирует стереть с лица земли половину человечества». Согласись, классно звучит.

Она отвернулась и села за письменный стол в кресло:

— Это все Джеб. Его надо винить за то, что он позволил тебе столько о себе возомнить. Распустил тебя вконец!

— А тебя надо винить за изменение моей ДНК. Я про крылья мои говорю, мамаша. Что ты на это мне скажешь?

— Я думала, что человечество себя уничтожает, — отвечает она, и в голосе у нее звенит металл. Я эти интонации прекрасно знаю. По собственному голосу… — Я думала, что кому-то надо принимать решительные меры прежде, чем жизнь на этой планете перестанет быть возможной. Да, ты моя дочь. Но ты еще и маленькая составляющая большой картины мира, только малая величина в большом уравнении. Я думала, что готова на все, лишь бы человечество выжило. Даже если сегодня задуманное мной звучит ужасно, история провозгласит меня спасителем человечества.

Класс! Стоило четырнадцать лет мечтать о встрече с дорогой родительницей, чтобы, в конце концов, обрести полную психичку. Удачный сегодня выдался денек, ничего не скажешь.

— У тебя ярко выраженная мания величия.

Директор махнула рукой флайбоям, подпирающим стенки комнаты:

— Отведите их в предназначенное им помещение. Далее действуйте по инструкции.

89

— Не хочу тебя огорчать еще сильнее, — говорит Тотал, — но твою мамашу я не перевариваю.

Не могу с ним не согласиться. С языка психованых генетиков на обыкновенный английский «предназначенное им помещение» переводится как «мрачный, темный каземат». Для справки: каземат — это именно то место, где мы оказались в здешнем сказочном замке. А если ты, дорогой читатель, составляешь словарь языка психованых генетиков, то еще добавь туда на букву «Д»: «действовать по инструкции». Это означает «приковать к стене цепями, как средневековых узников».

— По крайней мере, с моими родителями не приходится выискивать поводов для подростковых протестов.

Ладно, перехожу ближе к делу. Каземат был огромный. Противоположной стены не видать. Но мы тут совсем одни. И чтобы тем, кто намертво здесь закован в железки, жизнь медом не казалась, высоко на стенах громкоговорители вещают директорские пропагандистские лозунги. Что само по себе — настоящая пытка. Кого хочешь, с ума сведет. Или в могилу…

Понятно, что на цепи в подземелье сидеть никому не охота. Но нам, крылатым и для неба созданным, — просто сущий ад!

И все это сделано по указаниям моей «драгоценной мамочки».

На меня накатила страшная депрессия.

— Ну за что мне такая родительница досталась. Почему она не могла оказаться, как у Клыка например, какой-нибудь нормальной наркоманкой. Или дамочкой легкого поведения, — причитаю я, обхватив голову руками.

— Кстати, о Клыке, — перебивает Надж мое нытье. — Он, наверное, уже летит к нам на выручку.

Луч надежды промелькнул, но тут же погас:

— Может, и летит, если… А знаете, сколько этих если? А. Если наш и-мейл до него дошел. Б. Если он перестал вставать на рога по поводу Ари, в чем я лично сомневаюсь. В. Если они каким-то образом смогут добраться до Европы. Г. Если до Европы они смогут добраться немедленно.

— Макс! — укоризненно смотрит на меня Ангел. — Ты себя накручиваешь. Не усугубляй.

Согласна. Накручиваю и усугубляю. Я полная идиотка и слюнтяйка. Вот останусь одна, тогда и буду плакать над своей горькой судьбиной. А сейчас нечего на ребят эмоции свои выливать.

— Ты права, — говорю я, насилу сдержав слезы. — Простите меня, ребята. Это я так, себя пожалела. А вообще-то я верю, что и-мейл наш прошел. Потому что айтишника лучше нашей Надж на всем белом свете не найти. А раз и-мейл прошел, наш Клык не может не прилететь. Умрет, но примчится быстрее ветра.

Все молчат.

— Ты здорово, Макс, врешь! — одобрительно бросает Надж. — Ставим тебе пятерку.

Я смеюсь:

— В этом деле главное — практика. Но я серьезно. Я, правда, верю, что он прилетит.

— А как они через океан перелетят? — спрашивает Ари. Но не подкалывает, а искренне недоумевает.

Вопрос законный, и, видимо, он пришел в голову не одному Ари. Ангел считает, что они смогут как-нибудь раздобыть билеты. А Надж — что в багажное отделение заберутся.

— А я думаю, они взлетят высоко в небо. Дождутся, когда самолет мимо пролетать будет, прыгнут на него сверху, оседлают и полетят верхом на воздушном лайнере. — Я так удачно передразнила Клыка, уцепившегося за самолет, что стайка моя даже рассмеялась.

И от их смеха как будто даже тьма, хоть немного, да рассеялась, и каменные своды уже не так давят.

Громкоговорители особенно раздражают, когда мозги чистят по-английски. На других языках — еще ничего, а на английском — совершенно невмоготу. Директор, или МУМ (мамаша-убийца-маньячка, как я ее мысленно прозвала), опять поливает нас своим бредом про счастливое грядущее, без пороков и слабостей.

— Какая она все-таки страшная баба, — говорю я.

— Конечно. Такая мамаша тебе даже в страшном сне присниться не могла, — сочувственно кивает головой Надж, и я через силу улыбаюсь:

— Ага. МУМ, мамаша-убийца-маньячка, в списке кандидатов у меня точно не значилась.

В горле снова встает ком и хочется завыть от отчаяния. Но я креплюсь. Пока… Потому что это и вправду непереносимо: всю жизнь мечтать о матери и получить вот такую гадину. И уж совсем тошно от того, что Надж старается меня утешить. Утешать всех — моя роль. А меня только Клык мог когда-то утешить. Но он меня бросил.

Слабый шорох в самом дальнем и темном углу заставил нас всех насторожиться.

— Крысы! — в ужасе шепчет Надж.

Но это не крысы. Из-под сумеречных сводов в отдалении начинает вырисовываться чья-то высокая фигура.

Не сговариваясь, принимаем позицию «к бою». Поскольку позиция «на взлет» в данный момент нам категорически недоступна.

Тишину разрывает голос.

— Макс! — говорит Джеб.

Вот он, завершающий кадр сегодняшнего фильма ужасов.

90

— Какие люди! Вот это встреча! — собрав остатки воли в кулак, я жизнерадостно приветствую Джеба. — И часто ты сюда наведываешься? Обеды здесь классные?

Джеб пододвигается поближе и вступает в пятно света, отбрасываемое тусклой аварийной лампочкой. Он ничуть не изменился. Разве что выглядит чуть более усталым. Все-таки мучить детей даром никому не проходит.

Он одаривает меня своей «фирменной» грустной улыбкой:

— Что я здесь, никому не известно.

В ответ я тоже делаю ему свои «фирменные» круглые глаза:

— Не бойся, я никому не скажу. Твоя тайна останется здесь за семью замками.

— Слыхал, у тебя уже состоялась встреча с директором.

Фасады моей защитной бравады рушатся, и я из последних сил пытаюсь держать себя в руках:

— Она оказалась сущим ягненком. Настоящий подарочек! На этой планете три миллиарда женщин детородного возраста. Почему мне должна была достаться в матери та единственная, которая единодушно избрана безумной психопаткой?

Джеб встает передо мной на колени на грязный каменный пол. Чувствую, как напрягается рядом со мной Ангел. Не от того ли, что она читает в его мыслях? Джеб ни на кого не смотрит и никого, кроме меня, не удостаивает своим вниманием. Даже Ари.

— Макс, ты все еще можешь спасти мир.

Меня захлестнуло волной полного и глубокого бессилия. Мне хочется прямо здесь на полу свернуться клубочком и так и лежать до конца жизни. Которого, надеюсь, ждать придется недолго. Я так долго и так много боролась. Я отдала этой борьбе все, что у меня было. Все. У меня больше нет никаких сил.

Закрываю глаза и сижу, привалившись спиной к каменной стене.

— И как же прикажешь его спасать? Вступать в ряды ре-эволюционеров? Приводить в исполнение план «Одна вторая»? Нет уж, спасибо. На вашем паровозе, летящем в светлое будущее и по дороге сокрушающем все живое, мне не место.

Макс, поверь мне, — говорит мой внутренний Голос. — Ты создана, чтобы спасти мир. И ты еще можешь это сделать.

«Голос, оставь меня в покое. Я устала», — думаю я.

Макс! — снова зовет меня Голос. — Макс!

И тут до меня доходит, что это никакой не внутренний Голос. Он доносится до меня извне.

Боже мой!

Открываю глаза.

Джеб по-прежнему стоит передо мной на коленях.

Макс, ты проделала долгий и трудный путь, — говорит Голос, но почему-то эти слова срываются с шевелящихся губ Джеба. — Ты уже почти у цели. У тебя все получится. Стоит только еще чуть-чуть постараться. И снова мне довериться.

Голос, которому я послушно внимала все эти последние месяцы, был голосом Джеба.

Джеб был моим Голосом.

91

Руки Клыка на секунду повисли над клавиатурой лэптопа. Рядом с ним в интернет-кафе Игги и Газман прихлебывают кофе с такой жадностью, как будто это их последняя в жизни чашка любимого напитка.

Что ж, очень даже может быть и последняя.

— Меня сейчас хоть в космос запускай — куда хочешь долечу! — энтузиазма у Газмана через край.

— Хватит тебе, браток, кофеином накачиваться. — Клык с беспокойством оглядывается, не дай Бог, кто-нибудь Газа услышал. — И вообще, прекрати так орать, куда ты лететь собираешься.

Но рядом с ними никого нет. В этом обшарпанном Интернет-кафе народу вообще не густо.

Игги залпом осушил свою чашку и слизнул с губы усы от молочной пены.

— На юге-то получше будет, — нудит он. — Солнце, пляжные пташки… А здесь сплошной туман, сырость и холод.

— Зато красиво. Горы, океан. И люди тоже на людей похожи, а не на манекенов, в цвет загара раскрашенных.

Игги взглядывает на Клыка:

— Что, читает братва твой блог?

Клык кивает:

— Еще как.

Он быстро скользит по странице, проверяя отклики. Вдруг по спине у него пробежал холодок. Почувствовав на себе чей-то взгляд, он поежился. Сканирует кофейню из угла в угол справа налево, вверх — вниз. Вот в такие моменты ему больше всего не хватает Макс. Она бы тут же насторожилась. Они бы безмолвно обменялись взглядами и сразу бы поняли, что делать.

А теперь он здесь на побережье один. А она где-то там, непонятно где, да еще с этим кретином в придачу.

Вроде никого. Клык снова оглядывается. На сей раз медленнее и внимательнее. Ага… Вот он, вон тот чувак. Чего ему от них понадобилось?

Клык захлопнул лэптоп и похлопал Игги по плечу. Газман уже и сам настороже: кулаки сжаты, мышцы напряжены — полная боевая готовность.

Чувак поднимается из-за столика и направляется к ним. Он подходит поближе, и Клык начинает что-то припоминать:

— Мы его, кажись, уже раньше встречали, — бормочет он. — Только не припомню, где…

Газман как бы ненароком поворачивается и смотрит через плечо:

— Ммм… Рожа вроде знакомая.

— И походка… — соглашается Игги, прислушивается и словно уходит в себя. — Шаги… Я их раньше слышал… слышал… В Нью-Йоркской подземке!

Клык стукнул себя по лбу.

— Конечно! Как это я сам не вспомнил! Ну да там такая темень была!

Парень останавливается совсем рядом. Это и вправду тот бездомный сумасшедший айтишник. Клык никогда раньше не видел его при дневном свете. Только в мутном мерцании масляных факелов туннеля. К нему был как-то хитро привязан его Мак, и он ругался, что Максов чип вышибает у него жесткий диск. Помнится, когда они его стали про чип расспрашивать, он совсем с катушек слетел и удрал. Какого хрена он сюда заявился?

— Это вы? — Чувак наклонился к ним и понизил голос, чтоб его никто, кроме них, не услышал. — Что вы здесь забыли?

— Присаживайся. — Клык ногой подпихнул ему стул.

Айтишник подозрительно оглянулся:

— А где твоя подружка? Та, что с чипом?

— Слиняла.

Чувак заметно расслабился. Присел на краешек стула и уже спокойнее посмотрел на нашу троицу. Наконец-то рядом с ними оказался кто-то, еще более ненормальный, чем они сами. Это обнадеживало.

— Ты сам-то что здесь забыл? — спрашивает Клык, мотнув головой в сторону кафешки. — На поверхность вылез? Да еще на Западном побережье?

Парень пожал плечами:

— Так, болтаюсь. Встречи разные, то с тем, то с этим… А в Нью-Йорке я в основном обретаюсь, потому что там с толпой слиться плевое дело.

— Ага, — соглашается Клык.

Взгляд айтишника падает на закрытый лэптоп Клыка, и в глазах его тут же загораются тревожные мигалки паранойи:

— Клевая у вас машинка.

— Не жалуюсь, — Клык в свою очередь тоже насторожился.

— Таких здесь раз два и обчелся.

— Я думаю.

Чувак задумался и, похоже, принял какое-то решение:

— Где ты его достал? Или мне лучше об этом не знать?

Клык усмехается:

— Лучше не знать.

Айтишник понимающе потряс головой:

— Вы, кореша, кажись, в переплет попали.

— Попали, — с тяжелым вздохом соглашается Клык и задумчиво поднимает глаза: — Ты можешь послать и-мейл всем ребятам на планете? Всем, кто когда-нибудь в Интернете сидел.

92

Айтишник в раздумье смотрит на Клыка:

— Может быть… Попробую… Зависит от того, что ты там написать хочешь.

— Тебе что, точный текст знать надо? — На лбу у Клыка залегла напряженная морщина.

Парень подумал и говорит:

— Надо.

— Вот тебе и секретность. Так, кажется, наш план назывался? — вклинивается Игги, прихлебывая очередной кофе-латте.

Воспользовавшись паузой, Газ дергает Клыка за рукав:

— А можно мне плюшку?

Клык вытряхивает на стол кучку монет. Газман сгребает их в кулак и идет к прилавку. Но, по всему видать, держится настороже и расслабляться себе не позволяет.

— Как тебя звать-то? — спрашивает Клык.

Длинная пауза. Чувак явно соображает, прикидывает, что можно сказать, а что лучше оставить при себе.

— Ты, браток, еще почище нас будешь, — говорит Игги. — А мы-то думали, таких психов, как мы, больше нет.

Айтишник поднимает на него глаза и как будто в первый раз замечает, что Игги слеп. Поворачивается к Клыку и говорит:

— Майк. А вас?

— Я Клык. Он Игги. А маленький — это Газман. А почему он Газман, лучше не спрашивай.

— Посиди с нами еще чуток и сам поймешь, — бормочет Игги себе под нос.

Зрачки у Майка расширились, и он нервно заерзал на стуле. Клык и Игги настороженно выпрямляются.

— Так это твой блог в Интернете висит? — шепотом спрашивает Майк.

— Мой.

Газ возвращается с полной тарелкой плюшек, чует царящее за столиком напряжение и замирает. Но, поскольку никто не достает ни финок, ни пушек, опускается на стул, берет булочку и пододвигает остальным тарелку.

— Что, ты хочешь сказать, что у тебя есть эти… типа крыльев? — Майк заговорщически наклоняется к ним поближе.

— Почему это «типа крыльев»? — у Игги полный рот, и даже трудно понять, что он там говорит. — Самые настоящие крылья.

До него вдруг доходит, что Клык промолчал и на вопрос Майка не ответил:

— Клык, это разве секрет?

— Теперь не секрет, — сухо рявкает Клык.

— Так вы, получается, птице-люди, о которых трубят повсюду?

Клык пожимает плечами:

— Ты можешь мне помочь или нет?

— Могу. Но только, если вы и есть те самые крылатые… создания. Докажи.

Клык прикидывает размеры кафешки:

— Здесь не могу — тесно.

Майк ведет их наверх, куда-то над кафетерием, и достает ключи. Клыка бьет нервная дрожь. Если бы здесь была Ангел, было бы понятно, чего от этого айтишника можно ждать. Она бы его на на все сто просветила.

— Сюда, — Майк отпирает дверь в огромную комнату. Здесь явно какой-то склад. Вдоль одной стены штабелем сложены большие картонные коробки. Но по центру пусто.

— Хватит вам здесь места?

Клык кивает и сбрасывает куртку. Он мысленно примечает расположение окон и прикидывает размеры оконных проемов на случай, если придется драпать.

Он медленно раскрывает крылья. Они так долго и так плотно были сложены у него на спине, что, расправляя плечи, он потягивается с очевидным наслаждением. Развел крылья во всю ширь и встряхнул ими, выравнивая перья. Крылья его заполняют чуть не всю комнату, от стенки до стенки. Вот бы сейчас взлететь и кружить долго-долго в открытом небе!

У Майка отвисла челюсть:

— Ништяк! Клево! Ну вы, ребята, даете! — он смотрит на Газмана и Игги. — У вас тоже такие? И у тех троих пташек, что с вами раньше были?

— У всех такие. Так как насчет и-мейла?

93

Пальцы Майка летают над клавиатурой лэптопа Клыка.

— Ща вот тут еще код один напишем. Чтоб нам в обход антиспамов пробраться. А то понаставили себе всяких заслонок, — бормочет он себе под нос. — Но ничего, мы до них все равно доберемся. С моим кодом — все стены порушим. На то я вам и хакер. Я свое дело знаю.

Он открыл блог Клыка и быстро его просмотрел:

— Так у тебя нет и-мейлов большинства твоих корреспондентов. Значит, надо попробовать через IP-адреса.[15] Не могу сказать, что это так просто. Гарантии пока тоже никакой не дам. Но попытка — не пытка.

— Ну ты асс, — восхищенно тянет Газман.

— Стараемся.

— Подожди-ка. — Клык смотрит на экран через плечо у Майка. — Перейди на минуточку в мой и-мейл. Там в углу, похоже, сигнал срочной почты мелькнул.

— Ага, вон смотри, первостепенной важности — целых три красных флажка.

Сердце у Клыка бешено застучало.

«Мы в Германии. Город Лейденчейм. Большой замок. Главный мировой штаб ИТАКСА. С нами по-настоящему большая беда. Летите сюда как можно скорее. (Клык, привет. Я по тебе скучаю. Надж). Клык, не подведи. Давайте скорее. Времени совсем нет. Дни остались, но, скорее, часы. Это точно. Торопитесь. Макс».

Клык сел на место и кивком дал Майку знак продолжать.

Значит, Макс его зовет. Значит, он ей понадобился. Про своего крылатого Франкенштейна[16] она помалкивает. Коли он еще там, Клыку там не место.

Но, с другой стороны, она явно наступила на горло своей гордости. Ей это, поди, дорогого стоило. И блог-то его она всерьез никогда не воспринимала. Но теперь, видать, ее совсем приперло, раз она через блог с ним связалась и умоляет вернуться. Может, умоляет, конечно, не то слово, но и-мейл этот — максимум, на что Макс способна.

Что их в Германию понесло? Что они там делают? Каким образом они там оказались? И как ему с мальчишками до Европы добираться?

Он посмотрел на дату и-мейла. Он пришел сегодня рано утром. Германия часов на десять впереди…

И что Макс называет «по-настоящему большой бедой»? Как будто бывают не по-настоящему большие беды. Какой же понадобилось случиться беде, чтобы заставить ее забыть свою гордость и позвать его на подмогу.

Похоже, дело там у нее, действительно, хреново. Только как именно хреново, ему даже не представить.

— О'кей, готово, — говорит Майк, откидываясь на стуле. На лице его играет гордая удовлетворенная улыбка. — Сработает, как вирус. Но пойдет к народу в почту, как и-мейл. И не беспокойся, пожалуйста, вирус — только в смысле распространения. Никакого вреда от него не будет. Никакие компы не гигнутся.

Потом подумал-подумал и добавил:

— Я, по крайней мере, так думаю. Короче, давай, печатай свой текст и жми вот сюда в это окошко. Я тут специальную клавишу тебе нарисовал. А там видно будет.

Клык замер. Вот он, его шанс рассказать всю правду всем ребятам на свете. По всей планете они прочтут его послание.

Вот он, ЕГО шанс спасти мир.

Он садится и начинает писать.

94

Кому: закрытый список корреспондентов

Отправитель: Клык

Тема: СРОЧНО! Вернуть нашу планету!

Привет! Если вы получили это письмо, значит, у нас еще есть надежда. У мира еще есть надежда.

Короче, перехожу к делу. Взрослые разносят нашу прекрасную голубую планету на части. Громят ее ради наживы. Не слишком-то это разумно, но факт остается фактом. Они предпочитают деньги чистому воздуху и чистой воде. Им плевать на нас, на тех, кому наследовать то, что останется от планеты Земля после их злодеяний.

Группа ученых хочет вернуть планету, спасти ее, пока не поздно. Не согласиться с ними трудно. Беда только в том, что они собираются для этого уничтожить половину населения. Вот и получается, что выбор такой: спасай Землю от загрязнения, чтобы не вымерли люди или… сразу убей всех подряд и не трать времени понапрасну.

Это порочная логика. Что хотите, про меня думайте, но я с этим планом категорически не согласен.

У ученых, о которых я говорю, есть еще один вариант. Они пытаются создать нового человека. Особо устойчивый тип, который сможет пережить ядерную зиму и тому подобные катастрофы. Я не буду сейчас вдаваться в подробности. Поверьте мне пока на слово. Эта затея ничуть не менее безумная, чем их план уничтожения половины населения.

Что я хочу здесь сказать? Дело за нами. За тобой и за мной. За мной и моей стаей, за тобой и твоими друзьями. Нам нужна чистая и безопасная планета. На которой нет злодеяний и разрушений. Со всеми на ней живущими. Всеми до единого. Все дети, все подростки, наше поколение, мы спасем Землю, мы сохраним всех живущих на ней людей. Мы сохраним на ней все живое!

Нас много. Нам это вполне по силам. Но нам необходимо объединиться. Необходимо активно взяться за дело. Выйти на улицу. А не сидеть перед теликом и не играть в экс-бокс. То, о чем я говорю, — не игра. Этого врага, реального врага, пультом дистанционного управления не победить.

Вернем себе нашу планету! Наше — важное и нужное — поколение, соединяйтесь! Наше будущее — будущее всей планеты!

Я, Клык, призываю вас: ВСТАВАЙТЕ ПОД МОИ ЗНАМЕНА!

95

Через плечо Клыка Газман дочитал последнюю строчку:

— А я бы от экс-бокс вовсе даже не отказался.

— Классное послание, кореш, — говорит Майк. — Я хоть сейчас на демонстрацию готов выйти. А что ты теперь делать будешь?

— Теперь, — нахмурился Клык и сосредоточился на новом и-мейле, — теперь мы отправляемся в Германию.

На то, как скачет его сердце при одной мысли, что он увидит ее снова — всех их увидит, — Клык старается не обращать внимания. Он, конечно психанет, если этот ее кретин по-прежнему с ней. Но есть кретин или его нет, раскалывать стаю было нельзя. Если настает конец света, в последний час им надо быть вместе.

Кому: Макс

Отправитель: Клык

Тема: Здорово

Здорово, Макс. Летим. Надеюсь, это не шутка.

Клык.

И он нажал на клавишу отправления.

96

Помнишь, дорогой читатель, старинное выражение: в каждой шутке есть доля правды. А теперь рассуди, пожалуйста, где шутка, а где правда. И, главное, где доля чего?

Вот смотри: мы в подземелье в Германии, прикованные в каземате. Моя мать — патологическая ледышка с каменным сердцем. Да еще псих ненормальный, обуреваемый манией величия. А лучший друг с половиной моей стаи откололся и ударился в бега.

Так где тут получается шутка, дорогой читатель? И если есть во всей этой катавасии доля правды, то какая она, эта правда?

— Макс, ты опять что-то бормочешь, — голос у Надж совсем усталый.

— Прости, — я вздыхаю и поднимаюсь на ноги.

Все мы за одну ногу прикованы цепями к каменной стене. Цепи длиной футов восемь. Так что можно немного ходить. Видишь, мамашка-то у меня оказалась мягкосердечная. Могла бы ведь и за обе руки приковать, и на короткую цепь посадить. Ан нет, пожалела.

Я имею в виду, что, коли мне подай доказательство ее материнской любви, так вот оно и есть, доказательство это. Правильно я говорю?

Тотал подтянулся и, когда я мимо него проходила, ласково и нежно ткнулся мне мордой в ногу и тихонько укоризненно тявкнул:

— Опять бормочешь.

— Больше не буду.

Отодвигаюсь от них подальше, сколько моя цепь мне позволяет.

Вот тебе, пожалуйста, дорогой читатель, картинка. От моего отчаяния и горя даже моя стая с ума сходит. Я не могу быть им поддержкой — только хуже делаю. А помощи у Клыка кто попросил? Кто его вернуться умолял? Я написала ему, потому что не могу без него больше. Он мне нужен. Так что, дорогой читатель, твоя несгибаемая Максимум Райд оказалась на поверку просто слезливой и бессильной дамочкой.

Что, удивлен? Не видел меня еще в такой «отличной форме»? Я и сама себя еще такой не видела. Мне и самой все это в новинку.

— Ты раньше не бормотала себе под нос все время. Что с тобой? — Ари подползает ко мне поближе.

— Я раньше была в своем уме, а теперь чуток сбрендила.

— А-а-а, понятно…

Смотрю, как он водит пальцем по полу и неожиданно вспоминаю, как он сказал мне, что не умеет читать.

Я знаю, он пристально за мной наблюдает, и медленно рисую по грязи большую букву «А». Потом «Р». И еще «И».

— Смотри, так пишется «АРИ». — И снова пишу, теперь уже все буквы вместе. — Давай теперь ты.

Он начинает медленно выводить «А», но останавливается, не дописав перекладины:

— Зачем мне теперь это?

Он прав, зачем? Срок его вот-вот истечет. Какая теперь разница, умеет он писать или нет?

— Имя свое писать всегда надо уметь. В любых обстоятельствах. — Голос у меня крепнет и, как ни странно, звучит вполне убедительно. И я снова подталкиваю его руку к полу. — Давай, сначала «А».

Сосредоточенно, неуклюжей лапой Ари выводит корявое асимметричное «А».

— У пьяной обезьяны лучше получится. Но ничего, на первый раз сойдет. Давай теперь «Р».

Он принимается за «Р». Но сначала рисует ее задом наперед.

Понятия не имею, нормально ли это в его возрасте на первом этапе обучения, или его мозг совсем изувечили все те эксперименты, которым его подвергли. Стираю и снова показываю ему букву «Р».

Джеб научил читать меня и Клыка. Я научила Газзи, Надж и Ангела. Грамматика и орфография у нас временами хромают, но любую подпись каждый из нас подделает вполне профессионально. Что же он сына своего ничему не научил?

— Ты зачем это делаешь? — вопрос Ари застал меня врасплох.

— Ммм… чтобы загладить то, что я тебя в Нью-Йорке чуть не убила.

Ари от меня отвернулся:

— Ты меня тогда убила. По-настоящему. Но они меня воскресили. Какие-то кости мне в шею вживили, нервы сшивали… — Он проводит по шее мясистой лапой, как будто ему до сих пор больно.

— Прости меня. Прости меня, пожалуйста.

По пальцам одной руки можно пересчитать, сколько раз в жизни я произнесла эти слова. Трижды из них — за последние пять минут.

— Ты и сам старался меня кокнуть.

Он согласно кивает:

— Старался. Я тебя ненавидел, — говорит он спокойно. — Папаша чего только тебе ни давал. И любил тебя очень… А на меня, на сына, ему плевать было с высокого дерева. Я для него ничего не значил. Ты была всегда такой сильной, смелой, красивой. Само совершенство. И за это я тебя ненавидел. И хотел, чтобы ты умерла. А он этим пользовался. Я ему как инструмент был нужен. Чтобы тебя тестировать.

Я потрясена. Ари говорит обо всем этом как бы между делом. А ведь это история его жизни.

— Не надо так… Он тобой гордился, — я вызываю в памяти давно прошедшие времена. — Пока еще Джеб не украл меня и всю стаю из Школы, он всегда любил, когда ты за ним по лаборатории шлепал.

— А ты меня никогда не замечала, — говорит Ари, водя пальцем по нарисованной мной букве «И».

— Не говори глупостей, конечно, замечала, — мне и самой нелегко вспоминать то время. — Ты был славный маленький пацаненок. И мне было завидно, что ты сын Джеба. Ты был с ним связан. А я, я была совсем одна. Без всяких связей, без всяких привязанностей. Мне так хотелось быть совершенной, только бы его любовь заслужить.

Все это правда. Но, хотя я всегда в глубине души ее знала, только сейчас, впервые высказанная и впервые облеченная в слова, она ударила меня, как молния.

Ари смотрит на меня с удивлением.

— Я знала, что я не нормальная, что у меня крылья. Я жила в собачьей конуре. А ты был обыкновенный свободный ребенок. И настоящий сын Джеба. И я все время думала, если я буду сильной, если буду делать все, что он мне говорит, если я во всем буду самой-самой лучшей, может, Джеб меня тоже полюбит. — Смотрю вниз на свои покрытые пылью и грязью ботинки. Продолжать мне мешает застрявший в горле комок. — Я так была счастлива, когда он украл нас из лаборатории. Я не знала, сколько это все продлится. Думала, что недолго. Мне было страшно. Но я была счастлива, что умру на свободе, а не в собачьей конуре. А потом нас никто не нашел, и жизнь наладилась. И Джеб о нас заботился, учил выживать и просто учил. Все было почти что как у людей. И знаешь что, Ари, я так была счастлива, что обо всем забыла, и о тебе тоже. Забыла про маленького мальчика, оставшегося в прошлой жизни. Наверно, я думала, что ты с мамой остался, или что-нибудь в этом роде.

Ари кивнул, по горлу у него пробежала судорога, и он сказал:

— У меня нет мамы.

— А вот у меня, как видишь, есть. — На сей раз мне даже удалось пошутить на больную тему. Ари заулыбался.

— Я понимаю, — тихо шепчет он. — Ты была такой же ребенок, как я. И ты ни в чем не виновата. Ни ты, ни я — мы оба не виноваты, что все так по-дурацки у нас получилось.

Я намертво сжимаю зубы. Только бы слезы не оставили жалостных следов на моем, без сомнения, грязном лице.

— Я однажды видела по телику фильм, Шекспира что ли, не помню. Так там было сказано: «Тот, кто сегодня в битву со мной идет, мой брат».[17] Или что-то в этом роде. Вот и получается, мы теперь с тобой вместе сражаемся, на одной стороне…

Ари снова улыбнулся и понимающе кивнул. Мы обнялись. Потому что кто же обойдется без объятий в такой чувствительный момент.

97

Вскоре после сцены наших с Ари чувствительных признаний к нам в каземат заявились несколько флайбоев, чтобы перетащить нас в следующее «хорошенькое местечко».

— Красота! — радостно восклицаю я, всем видом излучая искренность. — Я без ума от преображений в волшебном замке всемогущего ИТАКСА.

Видишь ли, дорогой читатель, с сарказмом всего одна беда — он совершенно не присущ роботам. Таким, например, как флайбои. У меня только одна надежда, что у них где-нибудь встроены диктофоны. Так что все сказанное в их присутствии потом будет прослушано моей мамашей-убийцей-маньячкой.

Доставив нас к месту назначения, флайбои развернулись на сто восемьдесят градусов, включили моторы на полные обороты и улетели. Никакого у них чувства юмора.

Надж, Ангел, Тотал, Ари и я обозреваем перемену декораций.

— Посмотрим-посмотрим, — говорю я. — Значит, так, высокие стены — это раз. Безжизненная щебенка на земле — это два. Мутанты, марширующие строем, — три. Мммм. Не знаю, как вам, но мне кажется, что это похоже на тюремный двор. Какие еще будут мнения?

— Тюремный двор прекрасно определяет обстановочку, — соглашается Тотал и трусит к стене поднять на нее лапу.

— А по-моему, тюремный двор — это мягко сказано, — возражает Надж. — Я бы определила это местечко как равнину отчаяния и полного высасывания жизненных соков.

Смотрю на нее с глубоким восхищением:

— Здорово сказано! Где ты, Надж, здесь толковый словарь отыскала?

Надж довольно краснеет.

— Смотрите, смотрите! — толкает нас Ангел. — Вон я иду.

На расстоянии двадцати ярдов от нас волочит ноги ее клон. Двойник больше похож на Ангела, чем сама Ангел. Здесь, на территории бывших конюшен (или, по крайней мере, мне кажется, что это бывшие конюшни), собрали больше двухсот мутантов. Все молчат и только, как слепые лошади, ходят по кругу, шаркая ботинками по пыльному гравию. Это, похоже, дневная порция «упражнений на свежем воздухе». Все они так напоминают мне стадо послушных, покорных овец, что хочется подбежать, заорать на них и посмотреть, разбегутся они с блеянием или нет.

— А меня вы видите? — Надж, вытянув шею, всматривается в толпу.

— До сих пор не могу поверить, что у меня нет клона, — горько вздыхает вернувшийся Тотал.

— Это потому что ты неповторим.

Но он отказывается принять мое обнадеживающее объяснение:

— А по-моему, им на меня просто наплевать. А то, что бы им стоило сделать какого-нибудь, хоть захудаленького. Пусть бы говорить не умел, пусть бы даже не гавкал.

Голос Надж заглушает мое утешительное «гав».

— Ой, вон, вон она я. — Надж стоит на цыпочках и показывает в середину толпы. — У Надж-2 тоже проблемы с волосами. Дыбом стоят, как мои.

— Зачем им понадобилось наши клоны делать? — размышляю я вслух.

— Эй, вы! — окликает нас металлический бесстрастный голос. Оборачиваемся и видим непонятно откуда выросшего у нас за спиной флайбоя.

— Да, господин Трипио,[18] — я немедленно откликаюсь с преувеличенным почтением.

— Ходить! — флайбой показывает на толпу и угрожающе делает еще один шаг в нашу сторону.

Но нам не надо говорить дважды. Зачем лишний раз нарываться? Мы торопливо направляемся к стаду и сливаемся с пейзажем, понуро маршируя вместе с остальными.

Я не свожу глаз с Макс-2. В последнюю нашу встречу она очень старалась меня замочить. Но в итоге только чудом сама избежала смерти от моей руки. Готовлюсь к худшему, на случай, если она вдруг окажется злопамятной.

— Значит, вот так будет выглядеть тюрьма послере-эволюционного периода? — спрашивает Ангел и берет меня за руку. — С ошейниками и прочим.

Она потерла у себя на шее мерцающую зловещим зеленым светом удавку.

— Думаю, так, — я с трудом сдерживаю желание попытаться содрать с себя такой же ошейник. — Зуб даю, эти хреновины бьют током, чуть только кто драпануть дернется. К тому же в них еще, поди, и отслеживатели встроены.

Потому-то мы даже попытки удрать отсюда не сделали.

— Одного не пойму, — вступает Надж, — зачем им нужны будут тюрьмы, когда они половину населения, того… на тот свет отправят. Сами же говорят, люди перестанут делить, воровать и прочее… Я думала, люди грядущего будут чистые, светлые и беспорочные. Зачем тогда совершенным людям тюряга? Совершенные-то никаких преступлений совершать не будут. Разве не так?

— Так-так. Вот тебе, пожалуйста, одиннадцатилетняя пигалица в три секунды порушила десятилетия логических построений этих психопатов. Вот тебе и современная социология.[19]

Вернемся, однако, к естественнонаучным достижениям. Я вот-вот нос к носу столкнусь с одной из последних побед генетики. Или последних ее бед. Зависит от того, с какой точки зрения на это дело глянуть.

— Макс!

Резко оборачиваюсь на чересчур знакомый голос. И вот она, я. Хорошенькая — до невозможности. Глаза карие, моська слегка веснушками присыпана, одета, конечно, не ах, ну да Бог с ним. И, само собой, проблема гордыни на лице написана. Передо мной — Макс-2.

98

Я тут же откликаюсь:

— Боже, с тобой разговаривать все равно что с зеркалом.

— Ага, разница только в одном: я недавно была в душе.

— Touché. Не могу с тобой не согласиться. Что, какие новости?

— Что ты тут делаешь?

— Не видишь, домашними булочками торгую. В пользу скаутов. Хочешь попробовать?

Макс-2 пристраивается шагать рядом с нами. Мы все вместе слились с серой массой, уныло кружащей по здоровенному пустынному двору. Держусь здорово настороже на случай, если ей взбредет в голову на меня напасть.

— Бее, — блеет Надж, — бее-е-е.

Я смеюсь, а Макс-2 выпятилась на меня в недоумении:

— Как ты можешь здесь смеяться?

Она сердито обводит рукой каменные стены, сторожевые вышки и вооруженных флайбоев, стоящих по сторонам, как заводные куклы с дистанционным управлением.

— Как-как? Она блеет, как овца, — смешно, — я потрепала Надж по голове, — особенно потому, что у нее такие вот овечьи космы. Буду отныне звать ее овечкой.

Надж усмехается, а Макс-2 только злится еще больше:

— Ты что, не понимаешь, что происходит? Не видишь что ли, где мы?

— Вижу. Кошмарный замок в Германии. Бандитское гнездо ИТАКСА. Как тебе мои заключения?

Макс-2 оглянулась убедиться, что нас никто не подслушивает. Чего она суетится? Плечом к плечу с нами шагает человек двести. Кто-нибудь да обязательно наш разговор слышит.

— Тут последняя остановка, — выдыхает она прямо мне в ухо. — Посмотри, мы все здесь смертники. Они пытались из нас армию сделать, а потом изобрели флайбоев. Вот мы и оказались не нужны. Каждый день сотня-другая отсюда исчезает.

Я придирчиво ее изучаю:

— Скажи-ка ты мне на милость, я что, упустила что-то? Последний раз ты здорово старалась меня кокнуть. С каких это пор ты в друзья ко мне записалась да меня просвещаешь безостановочно?

— Если ты против них, мы по одну сторону баррикад, — твердо говорит Макс-2.

Она, конечно, может врать мне с три короба. И, наверное, даже имеет смысл предполагать, что так оно и есть. Но слова ее как-то больше смахивают на правду.

— А ты здесь давно?

Она отвернулась:

— С Флориды. Они… они страшно разозлились, что ты тогда меня одолела. Их план был такой, чтобы я тебя прикончила. Они даже мысли не допускали, что я тебе проиграю. И вдобавок еще ты меня убивать отказалась. Это был просто тихий ужас.

Чувствую, как во мне поднимается новая волна раздражения:

— Постараюсь в следующий раз порешить тебя насмерть и тем спасти от унижения.

Она грустно на меня смотрит. Мне от этого просто жутко. Точно перед зеркалом стоишь. Я даже чувствую, что мое лицо невольно повторяет ее выражение и складывается в ту же тоскливую мину.

— Следующего раза не будет. Я же тебе говорю, что это край. Они собрали нас здесь, чтобы убить.

— Да слышала я уже. Сказала бы что-нибудь новенькое.

— Ты не понимаешь, — она все сильнее и сильнее выходит из себя. — Каждый день исчезает все больше и больше народу. Я когда здесь оказалась, нас были тысячи. На этом дворе яблоку упасть было негде. Пошевелиться было невозможно. Нас посменно выводили. А теперь это все, кто остались.

— Мммм…

— Значит, наша очередь… — она озирается, мысленно подсчитывая число шаркающих по двору мутантов, — …не позже, чем завтра.

Согласна. Ничего обнадеживающего в ее подсчетах нет. Я-то думала, у нас есть еще пара дней, чтоб собраться с мыслями. Но если Макс-2 не врет, надо здорово торопиться. А если врет, у меня все равно торчать здесь нет никакого желания.

Мы продолжаем выписывать круг за кругом. Теперь к Надж присоединился Тотал, и оба время от времени блеют. Я полностью ушла в себя, пытаясь хоть что-то придумать, хоть какой-нибудь захудалый планчик сообразить. Внезапно в меня врезался малышка-мутант. Всего на долю секунды. И тут же исчез.

Но что-то осталось у меня в руке.

Кусок бумаги.

Очень-очень осторожно разворачиваю его и опускаю глаза. Это записка. В ней написано: «Клык на пути сюда. Вместе с остальными. Говорит, надеется, что это не шутка».

Я даже не знала, что была вся узлом скручена. Но тут этот узел вдруг ослаб. Господи! Клык скоро прилетит. Я бы этому не поверила, если бы не приписка про шутку. Такое никому не придумать. Только Клык на такую приписку способен.

Он скоро будет здесь. С Игги и Газзи. Мы скоро снова будем все вместе.

— Макс, что случилось? — Надж озабоченно на меня смотрит. — Ты почему плачешь?

Дотрагиваюсь до своей щеки. Мокрая. Я, действительно, реву, и слезы ручьем катятся у меня по лицу. Вытираю их рукавом и всхлипываю. От счастья я совершенно лишилась дара речи.

— Клык летит на помощь, — говорю, наконец, проглотив слезы. — Он скоро будет здесь.

99

Мы бродили по Двору Отчаяния еще с полчаса. Мой мозг с бешеной скоростью прокручивает мысли и планы. Теперь, когда я знаю, что Клык скоро будет здесь, энергии и надежды у меня прибавилось. Когда и как, интересно знать, они улетели из Америки? А что, если записка фальшивая, что если это еще один «тест» моей злобной мамаши? Такой тест мне не пережить.

Но, с другой стороны, прекрасный обман все-таки лучше мрачной и беспросветной реальности.

А пока я крошечными шагами двигаюсь за вяло бредущим передо мной маленьким мутантом, рука Ангела в моей руке, бок семенящего рядом Тотала то и дело трется о мою ногу.

Попривыкнув к перемене декораций, начинаю внимательнее прислушиваться и приглядываться к происходящему вокруг. Мне казалось, мутанты молчат, но теперь начинаю разбирать обрывки слов, фраз, коротких разговоров, едва слышных за хрустом тяжелых сапог по щебенке двора.

Похлопав Надж по руке, я мотнула головой на толпу. Ангел тоже поняла, о чем я, и обе они навострили глаза и уши.

В воздухе носится слабое бормотание сотен отчаявшихся: мы здесь как в тюрьме… несправедливо, нас обманули… столько уже исчезли… я не хочу на тот свет, что делать?.. их так много, они страшные… это тюряга, за что?.. это концлагерь, мы смертники… бесчестно, я ничего дурного не делал — только существовал…

Медленно продвигаюсь в толпе, прислушиваясь к голосам. А Ангел читает мысли. Вижу, как от страха расширяются ее зрачки и как сникло ее маленькое личико, не в силах справиться с этим новым знанием.

Когда пронзительная электронная сирена просигналила конец «упражнений на свежем воздухе», эмоциональный настрой мутантов был мне практически ясен: страх и отчаяние, что их ожидает та же горькая участь, как и тысячи тех, кто прошли через эти стены, — вот главная, чуть не единственная мысль, владеющая здесь всеми. Похоже, генетики стерли из их ДНК инстинкт борьбы. У кого-то еще остается надежда, что можно что-то сделать и как-то отсюда вырваться. Немногие, но есть и такие, хотят сражаться. Да только не знают как. А главным образом, в толпе царят уныние и полное отсутствие воли.

Значит, здесь есть место для настоящего лидера. Не подумать ли мне, дорогой читатель, о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру?

На пути обратно в казематы психованых белохалатников мои планы начинают принимать очертания. Пусть пока неотчетливые, но это уже что-то. От сознания, что можно еще что-то предпринять и что Клык летит на подмогу, надежда расправляет крылья.

До тех пор, пока четверо флайбоев не преграждают мне дорогу. Их пушки нацелены на меня, Надж, Ангела и Ари. Я застонала:

— Что еще?

— Следуйте за нами, следуйте за нами, — монотонно бубнят они в один голос.

— Зачем? — мне не удается смирить свой воинственный тон даже под дулами их пистолетов.

— Потому шта я хочет с вам говорит один последний раз, — из-за их спин выступает наш старый приятель тер Борчт.

100

Под конвоем флайбоев движемся сквозь вереницу извилистых каменных коридоров в чреве замка. Случайно спотыкаясь о щербины в древнем каменном полу, неизменно получаем в спины тычок стволом. Холод пробирает здесь до костей, и я пытаюсь тайком растирать руки Надж и Ангелу, оберегая их от промозглой вековой стыни.

— Я этого тер Борчта ненавижу, — чуть слышно говорит Ари, опустив голову.

— Добро пожаловать в клуб Ненавистников тер Борчта. Членские взносы можно не платить.

В конце концов нас затолкали в… — давай-давай, дорогой читатель, напрягись, догадывайся, — в белое стерильное помещение типа лаборатории, до отказа набитое оборудованием по последнему слову техники, которое, будь у меня в руках бейсбольная бита, я с большим удовольствием начала бы крушить направо и налево.

Чуть только мы вошли внутрь, дверь за нами с треском захлопнулась и перед ней плечом к плечу, с пушками наготове, выстроились флайбои.

— Заседание клуба Ненавистников тер Борчта считаю открытым, — шепнула я нашим.

Надж хлюпнула носом, а Ангел послала мне мысленную усмешку. В ответ я так же мысленно напрямую ее спрашиваю:

— Ты можешь на него как-нибудь воздействовать?

— Нет, не могу. Мысли его я читаю, жестокие, злобные, омерзительные мысли, но воздействовать на него не получается. От него все отскакивает, как от глухой стенки.

Вот и конец плану А.

Тер Борчт выходит вперед:

— Я очень есть разочарованный, что вы еще пока есть живой. Вы должен все быть теперь мертвый.

— Мы тоже есть очень разочарованный. — Я скрестила на груди руки и цежу ему в ответ сквозь зубы. — Тебе давно пора окочуриться и прекратить творить свои мерзкие злодейства.

Похоже, я здорово его разозлила. Он злобно сощурился:

— Не думай, что я буду теперь долго ждать ваш смерт. К обед с вами будет покончен. А пока с вами хочет поговорит важный люди.

— Интересно, кому и что от нас понадобилось? — шепчу я своим.

— Ставлю пятерку баксов — это генетики, — откликается Тотал.

— Шутить изволишь!

Но тут дверь отворяется, и в лабораторию входят пятеро. Похоже, китайцы, но я не уверена.

— Халатики-то у них устарели! — на мордочке Тотала написано глубокое презрение.

— Откуда ты знаешь? — я даже не утруждаю себя понизить голос.

— В этом году в моде большие лацканы и маленькие карманы. А у этих… Я даже слов не найду. Только зануды так одеваются.

Все пятеро азиатских ученых явно смущены, а у тер Борчта из ушей от злобы практически дым валит.

— Прекращайт! — рявкает он, в раздражении с силой хлопнув в ладоши. — Они будут вас спрашивайт вопросы. А вы будет отвечайт. Понятно?

— Как дважды два.

Если бы тер Борчт мог меня треснуть, по всему видать, он бы мне с удовольствием врезал. Наверно, постеснялся иностранным гостям истинную свою рожу показывать. Уселся за стол и начал злобно швырять бумаги с одного края на другой.

Азиатская команда подошла к нам поближе и с любопытством принялась нас во все глаза оглядывать. Как зверей в зоопарке. Этак на нас еще пока никто не смотрел.

Мы все внешне присмирели и стоим молча. Но внешность обманчива. Внутри у меня нарастает дикая злоба. Этих пятерых я сама одной левой прикончу. И тер Борчта впридачу. Флайбоев тоже немного — справиться можно. Чего же я стою, как покорный баран? Что меня останавливает? Ошейник. Как я понимаю, ему стоит только кнопку нажать, меня так током шибанет, что дух из меня враз вышибет.

Азиатские ученые что-то между собой тихо лопочут, а я вспоминаю, что какая-то страна хотела купить нас как оружие. Массового поражения, что ли? Мне-то понятно, дорогой читатель, что затея эта совершенно идиотская. Младенец бессмысленный, и тот поймет. Но ты же знаешь, что военные — просто полные кретины. Так что не удивляйся.

Один за другим иностранные белохалатники медленно обходят вокруг меня, потом вокруг Надж и Ангела и, очевидно, восхищаются, как поразительно мы похожи на живые существа. Тотала они совершенно игнорируют — он их не интересует. А на Ари смотрят с нескрываемым отвращением. Я уже так к нему привыкла, что не замечаю никаких его уродств. Но здесь, чужими глазами, ясно вижу: он не похож ни на человека, ни на ирейзера. Он похож на… неудавшийся генетический опыт.

Заметив, как азиаты на него смотрят, Ари краснеет до корней волос. Как же мне его жалко! И всего-то за коротких четыре года эти гады превратили славного трехлетнего пацаненка в гору плохо упакованных в грубую шкуру неестественно накаченых мускулов, да еще с приставными крыльями. Он знает, что похож на монстра, знает, что умирает, но не понимает, за что ему выпала такая доля.

101

— Да вы фотографируйте, не стесняйтесь. Потом еще дома налюбуетесь, — радушно предлагаю я иностранцам. От удивления, что я еще и говорить могу, они чуть не подпрыгнули. Любопытство их теперь совсем зашкалило.

— Сдрасдвуй, — смог, наконец, выдавить из себя один из них. — Мы спросим тибя нескилька фапросиф, — говорит он по-английски, но с сильным акцентом.

В ответ я закатила глаза и состроила им рожу, на что они в восхищении снова что-то залопотали друг другу.

— У типя ессь имя? — спрашивает самый резвый из них. И карандаши в руках у всех пятерых повисли над блокнотами.

— Да, меня зовут семь-пять-девять-три-три-девять-х/один, — слышу, как зашипел за столом тер Борчт, но, видно, решил не вмешиваться.

Иностранный белохалатник смотрит на меня в замешательстве и поворачивается к Надж:

— Как типя совут?

Надж чуток поразмыслила:

— Джессика-Миранда-Алисия-Мандарин-Бабочка, — она, похоже, очень довольна своей изобретательностью и гордо мне улыбается.

Белохалатники снова о чем-то переговариваются, и я слышу, как один из них удивленно повторяет: «папошка?»

Дальше очередь Ангела. Они все смотрят на нее:

— Ми путим сфать типя Малинькайа дефачка, — говорит их начальник, видимо, решив не напрягать свое серое вещество очередным странным именем.

— Ладно, — соглашается Ангел. — А я тогда буду звать тебя Белый-лабораторный-халат.

— Похоже на индейское имя, — говорю я.

Теперь в нашу содержательную беседу вступает новый белохалатник:

— Расскашите нам про фаш инстинкт напрафления. Как он рапотает?

— Как будто внутри меня встроена Система Глобального Позиционирования, Джи Пи Эс,[20] — честно отвечаю я им и начинаю развивать мысль дальше, — говорящая система. Я ей говорю, куда мне надо лететь, а она мной руководит: сделай двадцать миль, поверни налево, съезд девяносто четвертый и так далее. Очень командовать любит.

— Правта? — доверчиво округляют они глаза.

— Конечно, неправда, идиоты, — рассердилась я на такую редкостную тупость. — Откуда мне знать, как она работает. Я только знаю, что она безошибочно посылает меня в прямо противоположную сторону от таких тупиц, как вы.

Теперь даже азиаты, кажется, раздражены. Еще пять минут, максимум, и они больше не выдержат и закончат наш высокоинформативный разговор.

— Как фысако фы мошете летать?

— Не знаю точно, дайте мне проверить мой желудочный альтиметр.[21] — Опускаю глаза вниз и на пару инчей поднимаю на животе футболку. — Где же он? С утра вроде был на месте.

— Так высоко, как самолет? — нетерпеливо допытывается Белый-лабораторный-халат.

— Выше, — уверенно говорит Надж.

— Высе, тем самалет? — восхищенно вступает третий член группы.

Надж убежденно кивает:

— Мы так высоко можем залететь, что там даже не слышно, как резинка вокруг пальца вертится — бз-бз-бз. — Она сделала несколько вращательных движений пальцем и насупилась. — Вы имеете в виду игрушечный самолет?

Тер Борчт не выдерживает и вскакивает на ноги.

— Хфатит! Вы ничего не добейтесь от этих недоделки!

— Ну что ты, Борчтик, не нервничай. Такие хорошие люди пришли с нами поговорить. Они знают, мы можем летать очень высоко. Они знают, мы можем всюду найти дорогу, даже в темноте. Они знают, что мы летаем со средней скоростью сто миль в час. Я уверена, они хотят узнать о нас поподробнее.

Ну-ка, думаю, дай я этой морковкой у них перед носом помашу, вот и посмотрим, что они дальше будут делать. Проведем и сами маленький научный эксперимент.

Похоже, клюнули на мою морковку. Пятеро иностранцев как сумасшедшие записывают каждое мое слово. А тер Борчт, скрипнув зубами, тяжело опустился на место.

— Тебе бы, Борчтик, надо было прекратить есть жареное. — Похлопав себя по животу, показываю ему на его массивное брюхо. Подмигиваю ему и с серьезным видом поворачиваюсь к азиатам-белохалатникам:

— Вам, может быть, будет интересно узнать, что нам требуется значительное количество топлива. Каждые два часа плюшки, молочный коктейль, куриные котлетки, стейк, сосиска и…

— Гамбургеры, — подсказывает Ангел, — морковный торт и пастрами, и жареная картошка, и…

— Вафли, — вступает Надж, — и французский батон, и картошка, запеченная с сыром и беконом. Бекон можно даже так, без картошки. В случае чего, сойдет просто хлеб с ореховым маслом и сникерс.

— Многослойный бутерброд, — рыкнул вдруг Ари хриплым голосом. Они совсем обалдели, как будто совершенно не ожидали от него дара речи.

Иностранцы сгрудились и давай наперебой что-то возбужденно лепетать. А я многозначительно повела нашим бровями, мол, сейчас нам и подфартить может. Глядишь, поесть дадут.

— Вам не нужен есть, — тер Борчт, очевидно, слегка успокоился. — Вы все равно скоро умирайт.

Главный азиат подходит к нему, что-то говорит, и тер Борчт снова заводится. Слышу, как он отвечает:

— Нет, уже поздно!

— Почему ты не можешь залезть в их головы? — шепчу я Ангелу. — Сделай, чтобы они везде муравьев увидели или что-нибудь в этом роде.

— Не получается у меня ничего. Я пробовала. Только начинаю пробираться — меня как будто выпихивает кто. Словно заслонка какая-то стоит с пружиной.

— Не надо было в красках еду расписывать. Я теперь точно проголодалась, — шепотом жалуется Надж. И Ари тут же подхватывает:

— Я тоже.

— И я, и я, — пищит Тотал, — я готов одного из них живьем сожрать.

Мы скривились от отвращения. Есть этих иностранцев даже с голодухи никому из нас неохота.

Но тут все присутствующие, включая тер Борчта, азиатов-белохалатников, нас и даже флайбоев, поворачиваются на звук открывающейся двери.

В комнате стоит МУМ. И, если честно, при виде меня на ее лице не заметно большого счастья.

102

МУМ, Мариан Янсен, так тепло приветствовала китайских ученых, что я без труда заключила, что они предлагают ей за нас изрядную кучу денег, в случае если мы годимся на вооружение их славной державы.

— Ну как, вы получили необходимую вам информацию? — громко и жизнерадостно спрашивает она иностранных белохалатников.

Тер Борчт сердито сопит, сидя за своим столом. Она бросает на него вопросительный взгляд, кивает в нашу сторону и справляется у всех присутствующих (нас, разумеется, она не спрашивает):

— Они пошли на взаимодействие?

— А как ты думаешь? — отвечаю я ей вопросом на вопрос в ту же секунду, как Белый-лабораторный-халат говорит:

— Нет.

Мариан достает из кармана персональный микрокомпьютер:

— Я же говорила, что у меня на них собрана доскональная информация. Но насколько я поняла, вы хотели войти с ними в интерактивный контакт. Теперь я с радостью предоставлю вам всю необходимую информацию. Так, значит, какие были у вас вопросы?

— Их скорость полета?

Мариан щелкнула персональным электронным органайзером:

— Вот эта — Макс, — показывает она на меня, — с легкостью превышает скорость двести миль в час в горизонтальном и вертикальном полете вверх. Скорость в полете вниз — больше двухсот шестидесяти миль.

Цифры явно произвели на иностранных гостей большое впечатление. По шее у меня начинают бегать мурашки.

— Как высоко они могут летать?

— Документированы полеты Макс на высоте примерно тридцати одной тысячи футов над землей. Но там она может оставаться ограниченное время. Ее потребность в кислороде в состоянии гибко меняться в зависимости от высоты полета. Нормальная комфортная для нее высота обычно между пятнадцатью и двадцатью двумя тысячами футов.

Белохалатники восхищенно переглядываются и записывают все это в блокноты. Один вносит цифры в калькулятор, что-то подсчитывает и показывает остальным результат.

Чувствую устремленные на меня взгляды Надж и Ангела. Но мне на них смотреть тяжело. Клянусь, эта шпионка выудила все цифры из моего чипа, который я заставила доктора Мартинез любой ценой достать у меня из руки.

Между тем главный иностранец, очевидно, что-то прикидывает:

— А какой вес она может поднять?

— По моим сведениям, в течение часа они могут нести до четырех пятых собственного веса, — отвечает ему Мариан, — а половину собственного веса могут нести неограниченное время.

Она что, наши рюкзаки взвешивала?

— Какой у них процент жира по отношению к мускульной массе? Хорошо ли они плавают?

Не думаю, что стоит им сообщать о способности Ангела дышать под водой.

— Я полагаю, они обладают нормальной среднестатистической способностью плавать, но с повышенной выносливостью. Процент жира по отношению к мускульной массе низок. Возьмите, к примеру, Макс. При тонкокостной структуре главная составляющая ее конструкции — это мышцы.

«Главная составляющая ее конструкции…» — как будто я по схеме на конвейере собрана.

— Но вы гарантируете, что они могут плавать? И не тонут?

Мариан трясет головой:

— Пористая структура костей делает их исключительно легкими. К тому же легкие у них снабжены дополнительными воздушными пазухами. Поэтому они просто не в состоянии утонуть.

— Сколько можно бездарно тратить время! — перебила я их скучающим голосом. — Какой смысл все это обсуждать, если не требует доказательств, что мы ни под каким видом ни для кого не будем оружием.

— Правильно, — подхватывает Надж, — я не собираюсь быть ни бомбоносителем, ни живым снарядом.

Молодец девчонка. Пусть знают, что у нас есть принципы!

— Вы будете делать, что вам будет приказано, — холодно пытается обрезать нас МУМ. — Я уверена, мы найдем средства мотивировать вас к исполнению приказов.

Мне тут же приходит в голову, что если они начнут мучать мою стаю, я буду на все готова, только бы они моих ребят не трогали.

Но здесь опять-таки лучше держать язык за зубами.

— Должна вас заранее предупредить. Мы задарма работать не будем. Нам извольте брильянты, каникулы на Гавайях, телики с плазменными экранами и лучшие на свете чизбургеры. И это только для начала.

Азиаты с готовностью закивали, обнадеженные всеми признаками того, что мы сдаемся. Бедняги, у них в Китае, наверное, совсем нет чувства юмора. Особенно черного юмора. Или они просто тупицы.

103

— Достаточно, — резко оборвала меня Директор и вежливо повернулась к китайцам. — Мы с удовольствием предоставим любую необходимую вам дополнительную информацию, а тем временем займемся серьезной корректировкой дисциплины.

— Чего корректировать-то. У меня два рычага: рычаг агрессии и рычаг уверенности в себе. Верти — не верти, ничего не изменится. А из этих двух, пожалуйста, выбирайте на здоровье.

Не обращая на меня никакого внимания, МУМ выпроваживает иностранцев за дверь.

— Могла бы быть и поумнее, — набрасывается она на меня, вернувшись назад. — Твоя жизнь зависит от твоей покладистости и сговорчивости. От готовности сотрудничать с властями.

— Ни о какая жизнь и речи не быть может! — орет тер Борчт. — Они все считай есть уже мертвые.

Но на него МУМ тоже не обращает внимания.

— Мы конструировали тебя, Макс, так, чтобы твой интеллект был на чрезвычайно высоком уровне. Пока твой мозг развивался, стимулировали электричеством синаптические нервные окончания.

— Почему же я тогда не могу телик запрограммировать?

Мне показалось, что Тотал тяжело вздохнул, но я решаю пока глаз на него не опускать.

— Настало время пошевелить, наконец, мозгами, — продолжает она, поджав губы. — Доктор тер Борчт — далеко не единственный человек, желающий вам смерти. У вас есть только одна возможность продолжать жить — это сотрудничество с китайцами.

Я уставилась на нее в глубоком изумлении:

— Как ты только жить можешь? Где твоя совесть? Ты готова продать детей, чтобы иностранное государство использовало их как оружие. Возможно, оружие против Америки и американцев. У меня в голове не укладывается. Ты, наверно, все уроки этики и морали в школе прогуляла. И потом, как тебе только достало наглости называть себя матерью. Да в тебя хоть бочку эстрогена[22] закачай, ты все равно никогда матерью не станешь. А как насчет их матерей? — Я махнула рукой в сторону стаи. — Пожалуйста, скажи мне, что их матери на тебя не похожи.

— Их матери — никто. Яйцедоноры. Лабораторные ассистенты, дворничихи, кто под руку попадался — всех брали. В том-то и задача была, чтобы из всякой дряни суперрасу создать. Слышишь, из мусора!

Чувствую, как в голову бросилась волна крови.

— Уверяю тебя, вы преуспели. Потому что мы и есть суперраса. И, если ты, не дай Бог, действительно мне мать, лично я произошла именно от дряни и из мусора.

Директор хлопает в ладоши, и флайбои у двери делают шаг вперед. Ари и остальные тут же подтянулись, и по их лицам я вижу: они внутренне приготовились к драке.

— Макс, ты еще ребенок, точнее, подросток, — она, по всей вероятности, очень старается контролировать свой гнев. — Немудрено, что ты не видишь большой картины. Ты по-прежнему ставишь себя в центр вселенной. Пора понять, ты только малая песчинка, и в общей картине жизни ты ничего не значишь.

— И что с того? Разве это значит, что я не человек, что со мной можно делать все, что тебе взбредет в голову? Нельзя! Нет у тебя такого права. Но ты и в другом ошибаешься: я не песчинка. Я, Максимум Райд, и я много значу и для людей, и для мира. Это ты — жалкая, холодная, никому не нужная каменная баба. Ты состаришься и умрешь в одиночестве и будешь гореть в аду вечным огнем.

Не могу себя не похвалить: моя обвинительная тирада прозвучала куда как мощно. Особенно, если учесть, что я не особенно уверена в существовании ада. Но если не в ад, то во что я точно верю, это в ведьм. Тем более, что одна из них стоит здесь прямо передо мной.

— Вот-вот, именно такое отношение я и имею в виду. Учти, твои детские оскорбления меня ничуть не задевают. Или ты будешь делать, что я тебе приказываю, или умрешь. Такой вот простой у тебя выбор.

— А я тебе говорю, что у меня достаточно интеллекта, чтобы понимать, что так просто никогда ничего не бывает. И в этом только одно из миллиона различий между нами. К тому же я с охотой сделаю все еще более сложно, чем ты себе это можешь представить.

В моем голосе звучит нескрываемая угроза, кулаки сжаты, глаза сверкают. Она даже отшатнулась.

— Видишь ли, мамаша. То, что ты меня сделала, отнюдь не означает, что ты обо мне хоть какое-то представление имеешь. Ты обо мне ни хрена не знаешь. Ты себе даже представить не можешь, на что я способна и чего я уже достигла. И вот тебе короткая информация: чипа больше нет. Так что все свои датчики и передатчики, локаторы и радары можешь спокойно нести на помойку.

Ее взгляд быстро скользнул по моей руке. Я понизила голос и уставилась ей прямо в глаза. По всему видно — она из последних сил старается не отвернуться. Я такая злая, что, подойди она сейчас ко мне, я ее на части разорву.

— Но учти, мамаша, ты еще узнаешь, на что я способна. — Я уже больше не кричу, а говорю мягким и чуть ли не нежным голосом. — И тебе до скончания дней твоих от этого будут сниться кошмары.

На скулах у нее гуляют желваки, и она судорожно дышит. Постепенно она берет себя в руки:

— Макс, ты напрасно тратишь время. Ты не можешь причинить мне боль.

В ответ я только усмехаюсь. И подождав, пока наступит полная тишина, коротко бросаю ей:

— Ошибаешься, могу.

104

Уверена, дорогой читатель, родители не раз отправляли тебя в твою комнату «подумать о своем поведении». В следующий раз, когда это случится и когда ты уляжешься на кровать лицом в подушку и начнешь оплакивать свою горькую судьбину, представь себе, что я стою рядом, готовая дать тебе хорошенько по башке. Потому что, когда меня посылают в мою комнату, то это чертов каземат. Без кровати и подушки, но с крысами.

Плюс, кого из вас, моих читателей, родители приковывают к стенке? Я не очень представляю себе жизнь в нормальной семье. У меня, понимаешь ли, ограниченный опыт. Но все равно, зуб даю — не многих. Ну, разве пару-тройку на миллион.

— Ну ты ей и накостыляла! — восхищается Тотал, зализывая лапу там, где ее натерли кандалы.

— А как иначе. Она же ведьма.

— Ничего, мы и не в таких передрягах бывали. Как-нибудь выберемся, — бодрится Надж.

— Не знаю, не знаю, — мрачно бурчу я, отвергая ее утешения. — Я только знаю, что грузовик Петсмарта[23] уже доставил сюда и разгружает тысячу собачьих контейнеров.

Присобаченные к стенке громкоговорители с треском оживают, и я принимаюсь стонать под новые потоки пропаганды, обрушившиеся на наши уши.

Подвигаюсь поближе к Надж и Ангелу. Цепь у меня достаточно длинная, чтобы мне сесть между ними. Раскрываю крылья и покрываю ими девочек, закутывая их в теплый кокон моих перьев. Ари спит поодаль. Или притворяется, что спит. Но Тотал не может остаться в стороне и, гремя цепью, вскакивает ко мне на колени.

Здесь тихо, полумрак. Каменные плиты просто ледяные, и холод быстро просачивается сквозь джинсы. Меня начинает бить озноб. Еще час или два, и никакие перья не спасут. Как долго еще нам ждать Клыка? Да и как он сюда доберется?

Тотал поднял уши и насторожился. Вглядевшись в темноту, вижу приближающуюся к нам длинную серую тень. Моментально узнаю походку, фигуру, движения. Джеб. Он, как навязчивый мотивчик, выплывает в самые неподходящие моменты. Когда же он, наконец, оставит нас в покое?

У меня больше нет сил ни с кем препираться.

Он подходит совсем близко. Все, на что хватает у меня энергии, это попросить его:

— Пожалуйста, скажи мне, что эта стерва наврала, будто она моя мать.

Он встает перед нами на колени, и я прижимаю девчонок к себе поближе.

— Директор — блестящий ученый. С прекрасной концепцией мира.

— Ага. Как бы этот мир разрушить.

— Она исключительно талантлива.

— Могла бы использовать свои таланты во имя созидания, на пользу человечеству. Придумать, как рак излечить или что-нибудь в этом роде. Только убить всех, кто болен раком, не считается.

— Доктор Янсен исключительной силы стратег и политик, — говорит Джеб. — Она лидер мирового масштаба. Может случиться так, что в один прекрасный день она станет самым могущественным человеком на земле. У тебя, как у ее дочери, появятся неоспоримые преимущества.

— Например, мне придется поменять фамилию, перекрасить волосы и жить инкогнито, чтобы избежать позора состоять в кровном родстве с жестокой тиранкой-франкенштейнихой. Это ты называешь «неоспоримыми преимуществами»?!

— Но когда она станет править миром, у тебя, ее дочери, тоже будет практически неограниченная власть. Разве тебе этого не хочется?

— Если бы у меня была хоть какая-нибудь власть, первое, что я бы сделала, это ее саму в тюрягу засадила.

— А что бы ты еще сделала, будь у тебя власть?

— Посадила бы ее в тюрьму, — повторяю я еще раз. — И всех тех, кто приложил руку к этому преступному плану господства над миром. И еще я бы приказала, чтобы, если бы и были войны, то воевали бы только мечами. Я бы даже стрелы запретила. И конницу запретила бы тоже. Пехота с мечами. И никаких гвоздей! — Мне постепенно начинает нравиться идея повелительницы мира Императрицы Макс-1. — И еще я закрою все офшорные счета[24] и отберу все деньги у тех компаний, которые загрязняют Землю. И на эти деньги организую для всех бесплатную медицинскую помощь и образование. Всех-всех. И для таких, как мы, тоже.

Чувствую, как, прислонившись с обеих сторон к моим плечам, улыбаются моим планам мирового господства Надж и Ангел. Поднимаю голову выше:

— И еще, чтобы у всех были еда и жилье. А компании, которые загрязняют Землю, совсем закрою. Политиков, которым плевать на окружающую среду и которые за войну, выгоню к чертовой бабушке и пошлю пахать землю. И еще…

Подняв руку, Джеб меня останавливает:

— Макс, ты только что выдержала еще один тест!

105

— Прекрасненько, — во мне снова поднимается волна раздражения. — Тогда вызволи нас из этой вонючей тюряги.

— А какой тест она выдержала? — интересуется Надж, приподняв голову.

Джеб поворачивается к ней:

— Наша Макс неподкупна. Она не поддается коррупции, ее нельзя купить.

— На власть нельзя, — подтверждаю я. — Попробуй на сникерсы или на туфельки. Может, получится.

Джеб улыбается в ответ. При виде его улыбки у меня до сих пор щемит сердце.

— Значит, какую бы неограниченную власть тебе ни сулили, ты все равно не хочешь быть дочерью Директора.

— Я ни себе не хочу ее в матери и никому другому ее в матери не пожелаю, потому что она ведьма психованая.

Его улыбка расплывается во всю физиономию, от уха до уха, и я с трудом подавляю желание съездить ему по роже.

— Директор тебе не мать.

Я не ослышалась? Или он мне мозги пудрит? Чувствую, как под моими крыльями напрягаются Надж и Ангел, а Ари просыпается, неуклюже садится и трет глаза. Завидев Джеба, он часто-часто заморгал, но не проронил в его адрес ни слова.

— Что ты имеешь в виду? — в голове у меня роится туча подозрений. — Очередные испытания, что ли? Сколько можно дергать меня, то туда, то сюда? То мать, то не мать. Может, наконец, остановишься на чем-нибудь одном?

— Директор Янсен была автором твоей модели, она тебя сконструировала и руководила развитием проекта. Она вообще всю программу возглавляла. Для нее этот опыт и эти переживания вполне сравнимы с эмоциями, обычно связанными с материнством.

— Слава тебе, Господи. То-то я вижу, что она инвалидка недоделанная.

Я вздыхаю с истинным облегчением. Это же настоящее счастье, что во мне нет ни грамма ДНК этого монстра в юбке. Но на всякий случай еще раз переспрашиваю:

— Ты уверен, что она не давала свою яйцеклетку? Не может так случиться, что это она была донором?

Джеб отрицательно качает головой:

— Доктор Янсен не имеет с тобой общего генетического материала.

Тут-то я вся обмякла и только и смогла выдохнуть:

— Какое счастье…

Конечно, я осталась при всех своих прежних вопросах. Кто моя мать, как было загадкой, так загадкой и остается. Но теперь я точно знаю: кто угодно будет лучше, чем эта… Только как же это получается, что Джеб может так легко мне все это выкладывать. Вроде бы даже между делом. Никто лучше него не знает, что вопрос о родителях, матери — самый большой вопрос моей жизни. Смотрю ему прямо в глаза:

— Какими еще сюрпризами ты нас наградишь, прежде чем смотаешь удочки? Какое еще вранье у тебя для меня наготове?

Он колеблется:

— Помнишь, в Нью-Йорке, когда ты убила Ари, я кричал тебе, что ты убила своего брата?

Устало гляжу на него, но вижу Ари. Он напрягся и впился глазами в Джеба.

— Помню. Твое счастье, что его не так-то просто убить.

Ари ухмыляется и даже мне подмигивает.

— Он твой брат, Макс. По крайней мере, наполовину. Ари твой сводный брат.

У меня свело дыхание. Что он… Что…

— Я, Макс, твой отец.

106

Все для меня исчезло. Все, кроме лица Джеба.

Я даже не слышу больше пропагандистского рева из репродукторов. Чувствую в своей руке мокрую, горячую ладошку Надж, чувствую, как при каждом моем вздохе перья крыльев поднимают пыль на грязном каменном полу. Слова Джеба прыгают у меня в мозгу, а я не могу ни пошевелиться, ни выдавить из себя ни слова. Только бессмысленно гляжу на него в полном шоке.

Наконец, замечаю рядом Ари. Он потрясен, но не выглядит ни рассерженным, ни огорченным. Это немного приводит меня в чувство:

— Что ты такое несешь?

Как видишь, дорогой читатель, я еще пытаюсь слабо сопротивляться тому, что эти гады вышибают у меня из-под ног остатки почвы. Согласись, это их любимое занятие и они в нем изрядно поднаторели.

— Я твой отец, Макс, — повторяет Джеб. — Я не был женат на твоей матери, но мы вместе приняли решение тебя создать.

Я даже смотреть на него не могу. Годы, долгие годы я мечтала, чтобы он был моим отцом. Втайне от всех представляла себя его дочерью. Я хотела этого больше всего на свете. Когда он исчез, я горевала о нем, нет, не просто горевала, скорбела, всем сердцем.

А потом он снова появился, только теперь на стороне этих преступников и инквизиторов. И снова разбил мне сердце: от его воскресения было горше, чем от его потери.

И вот теперь он говорит мне, что он, действительно, мой настоящий отец. Что все, о чем я мечтала, — правда. Только теперь я ему больше не верю, не восхищаюсь им больше, больше его не люблю.

— Хм-м-м…

Он потянулся и легонько дотрагивается до моего колена:

— Я знаю, в это трудно поверить, особенно после последних шести месяцев. Я только хочу тебе сказать, что надеюсь когда-нибудь все тебе объяснить. Ты этого заслуживаешь. Ты много большего заслуживаешь. Но сейчас просто знай: я твой отец. И еще… Я знаю, это трудно, но прошу тебя, доверься мне как своему отцу.

— Уверяю тебя, вряд ли это случится в ближайшем будущем. И вообще вряд ли случится, — медленно, чуть ли не по складам отвечаю я Джебу.

Он кивает:

— Я понимаю. Но я очень тебя прошу, попробуй.

— Хм-м-м…

— Выходит, я ее сводный брат? — раздается вдруг голос Ари.

Джеб, наконец, переводит на него глаза:

— Да. У вас разные матери. Твоя мама была моей женой. Она умерла вскоре после твоего рождения.

Пока Ари сосредоточенно пытается все это осмыслить, я спрашиваю:

— Но я родилась раньше Ари. Кто была МОЯ мать?

— У нас не было никаких интимных отношений. Это не была любовь. — Джеб говорит медленно, как будто вспоминает на ходу. — Это было соглашение двух единомышленников. Мы оба решили встать у твоих истоков. Мы хотели, чтобы ты унаследовала наши гены. Это была грандиозная идея, судьбоносное решение. Мы…

— Я не хочу ничего этого знать! — кричу я, складывая крылья. Я готова его убить. Здесь, сейчас, на этом самом месте. — Плевать мне на вашу «прекрасную науку». Сию секунду говори мне, кто моя мать! Немедленно, пока я тебе глаза не выцарапала.

Джеб смотрит на меня невозмутимым взором:

— Она очень хорошая женщина. И ты мне ее очень напоминаешь.

От ярости и напряжения меня колотит крупной дрожью:

— Сей-час-же-го-во-ри…

Руки сжаты в кулаки. Ангел и Надж поднялись на ноги и встали от меня по обе стороны. Тотал, маленький, но грозный, как ротвейлер, угрожающе рычит у ног.

— Твоя мать, Макс, — Доктор Мартинез. Валенсия Мартинез. Ты встречала ее в Аризоне.

107

Я чуть не упала. На мгновение показалось — теряю сознание. Лоб в холодном поту и как будто в трубу валюсь. В пустынном холодном подземелье не раздается ни звука.

Перед глазами мелькает тысяча картинок: ее веселое лицо, ее теплые, ласковые карие глаза. Я улетаю, а она вместе с Эллой смотрит мне вслед, заслонив рукой глаза от солнца. Завтрак на кухне. Запах горячих пирожков, только что вынутых ею из духовки… Если могла я представить себе настоящую маму, то только такую, как она.

— Доктор Мартинез… моя… мать? — шепчу я осипшим голосом.

Он серьезно кивает.

— Она была необычайно способным ученым, специализировавшимся на генетике птиц. Но как только твой зародыш признали жизнеспособным, ее немедленно выжали из проекта. Считай, что уволили. Смею тебя заверить, помимо моей воли. И она с разбитым сердцем вернулась в Аризону. Но донором была она. Ты выросла из ее яйцеклетки.

Мой мозг работает на полных оборотах. Ищет в его истории несовпадения и прорехи. Я должна быть абсолютно уверена. Потому что я вряд ли переживу, если сначала ему поверить, а потом оказаться у разбитого корыта.

— У доктора Мартинез испанская кровь. Я на нее ничуть не похожа.

— У тебя ее глаза.

Это правда, глаза у меня карие…

— А в детстве я была совсем блондинка. И Ари тоже, когда был младенцем. Это-то ты должен помнить.

Мельком взглянула на Ари: он теперь то ли серый, то ли бурый. Как волк. Но он БЫЛ белокурым ребенком.

Впиваюсь в Джеба острым, как игла, взглядом:

— Если это тест, если это какое-то очередное твое испытание — тебе не жить.

Он ухмыляется:

— Это, рад тебе сообщить, — не тест. Ничего более правдивого я тебе никогда не говорил. Доктор Мартинез и я — твои родители, отец и мать.

Я по-прежнему зла на него за все, что случилось с нами за те два года, что он исчез. Мне хочется причинить ему ту же боль, нет, в десять раз сильнее, чем причинил он мне и моей стае.

— У меня нет отца, — холодно бросаю я ему и замечаю, как страдальчески передернулось его лицо. Со странным чувством удовлетворения и вины отвожу от него глаза, отворачиваюсь и, все еще дрожа от только что пережитого, отступаю так далеко, как только позволяет мне цепь.

Когда Джеб снова заговорил, он заговорил Голосом. Тем самым, который сидел у меня в голове, к которому я привыкла и которого не слышала с тех пор, как Джеб признался мне, что Голосом был он сам:

— Макс, ты здесь, чтобы спасти мир. Ты рождена это сделать. В этом твоя миссия и твое высокое предназначение. Никому другому эта задача не под силу. В тебе спасение человечества. Я верю в это всем сердцем. Поверь мне, это не тест. Я говорю с тобой начистоту. Ты должна это сделать. Не было в человеческой истории ничего важнее. НИКОГДА.

108

На несколько минут в подземелье воцарилось гробовое молчание. Эмоции мои зашкалило, словно на меня высыпалась гора невообразимых рождественских подарков, от которых почему-то нестерпимо больно и горько.

— А наши родители, — спрашивает Ангел, — мои, Газмана, Надж, Клыка? А они где?

Джеб встает на ноги и будто нехотя отвечает:

— Не знаю. О ком-то мы вообще никогда ничего не знали, даже имени — только номер. О ком-то забыли, кого-то все следы затерялись. Они никогда большой роли не играли.

— А как же информация, которую мы разыскали, — настаивает Надж, — имена, адреса и прочее?

Джеб качает головой:

— Не знаю, что вы нашли. Скорее всего, вы что-нибудь перепутали или неправильно поняли. А, может быть, Директор подбросила. Я то и дело натыкаюсь на следы того, что ею сделано и о чем мне неизвестно.

Конечно, будет она тебе обо всем докладывать. Держи карман шире.

Смотрю на Надж и Ангела и вижу, как в глазах у них гаснет надежда, а губы начинают дрожать. Тотал тоже замечает, что они вот-вот разревутся, и забивается к нам в ноги. Обнимаю их, прижимаю к себе обеими руками:

— Не плачьте. Важность родителей вообще преувеличена. Мы друг другу семья и поддержка. Зачем нам еще кто-то нужен. Правильно?

— Мы просто… так долго старались их… найти, — тихонько вздыхает Надж.

— А я хочу знать всю правду, — сердится Ангел.

Я ее понимаю:

— Когда-нибудь мы всю правду узнаем, до всего докопаемся. Но сейчас я просто рада, что вы у меня есть. Вы моя семья.

Они обе только грустно мне улыбнулись и прильнули ко мне еще тесней.

Джеб здесь среди нас лишний. Бросаю на него через плечо угрюмый взгляд:

— Что ты тут стоишь? Можешь теперь идти. Если, конечно, у тебя нет еще каких-нибудь душераздирающих откровений.

Он с сожалением смотрит на меня, и я сразу начинаю нервничать:

— Вам теперь положено идти на митинг. А после митинга тебе устроено последнее испытание.

Голос его странно дрожит, и он отводит глаза. Уверена, дорогой читатель, ты уже заподозрил что-то неладное. И правильно сделал.

109

Вы читаете Блог Клыка. Добро пожаловать.

Сегодняшнее число: уже слишком поздно. Кто не успел, тот опоздал.

Вы посетитель номер: Счетчик отказал вследствие перегруза.

Друзья! Вместе мы непобедимы!

Короткая сводка событий. Значит, так, мы на Восточном побережье. Между Майами и Истпортом, штат Мейн. Где именно, по понятным причинам уточнять не буду. Мы на пути к Макс. Возможности вдаваться в подробности нет. Напомню вам только, что мы решили: стая должна быть вместе. Любой ценой.

Мы получили столько писем, что, боюсь, даже мой компьютер не справляется. Так что спасибо вам за поддержку. Времени у меня в обрез. Поэтому пока отвечу только немногим. И сразу вперед.

Адвону 777 из Юты: Не знаю, где ты раздобыл ракетную установку. И знать не хочу. Это, конечно, штука полезная. Но думаю, это тебе не игрушки. Отнеси-ка ее лучше туда, где взял. Целее все будем.

Фелисити из Милана, Италия: Спасибо за предложение, но я очень занят. Отношения с девушками все отложил на потом. По-моему, у тебя… прекрасно развито воображение и есть… интересные идеи. Но для них сейчас не время.

Джеймсу Л из Онтарио: Спасибо, мужик! Помощь всегда нужна. Поэтому ты не торопись. Закончи сначала второй класс. Буду ждать.

ПДМ 1223: Отлично! Это ровно то, о чем я всегда говорил. Передавай информацию по цепочке. Дай всем знать, что происходит. Организовывайте протесты. Пикетируйте гигантские фармацевтические корпорации типа ИТАКСа. Я хакернул их файлы и обнаружил, что следующие компании являются филиалами ИТАКСа, действующими в разных странах под альтернативными названиями: «Стелла Корпорейшн», «Дивестра», «Мофонго Ресерч», «Даланей Минкер Принс». Ближайшая к тебе в Англии — «Стелла Корпорейшн». Полный список компаний — в Приложении Т (толстосумы).

Всем! Всем! Всем! Читайте послание ПДМ1223. Этот парень стопроцентно наш и все до тютельки просек. Полностью разделяю его план действий.

Всем в окрестностях Сиэтла: протест организован на субботу. Сверьтесь с расписанием, составленным БигБойБлю (БББ, спасибо, дружище). Время и место — см. в Приложении Г.

Друзья в других городах! Волна протеста растет стремительно, как цунами. Это ваш вклад в общее дело. Мы спасем мир. На нас вся надежда!

Клык

Клык набрал последние слова, откинулся и потер глаза. Было два часа ночи.

Все готово к завтрашней (точнее, уже сегодняшней) операции: Он, Игги и Газман пробираются в грузовой самолет, вылетающий в Германию в 6.10 утра. Но пока Игги и Газ спят, пристроившись в огромном складском ангаре на мешках с посевным зерном. А он, Клык, остался всю ночь на посту. Все равно ему надо посидеть в блоге. Да и силы у него вроде еще есть, а мальчишек перелет через всю Америку практически без остановок совсем измотал.

Клык захлопывает компьютер. Надо беречь батарею. К тому же с погашенным экраном в ночной темноте ему как-то безопаснее и спокойнее.

Похоже, он достиг своего. Трудно поверить, но его блог наэлектризовал всю планету. Подпольное анти-ИТАКСовое движение растет по всему миру. В самых отдаленных местах, в Казахстане и на Тайване его сверстники полны гнева и решимости. В их письмах сквозит решимость погибнуть за правое дело. Клык очень надеется, что обойдется без кровопролития.

Он устало привалился к мешку с пшеницей, прислушиваясь к сонному дыханию мальчишек. Теперь, когда все уже решено, ждать встречи с Макс для него пытка. Сначала — до шести утра, потом весь длинный перелет через Атлантику. И еще в Германии ее сначала придется разыскивать. Он бы что угодно отдал, только бы можно было щелкнуть пальцами — и в два счета оказаться рядом с ней. Жаль, что фанатикам-белохалатникам не пришло в голову заложить в их ДНК способность к телепортации.[25]

Напрасно только Макс никогда его блог всерьез не принимала. Сам-то он убежден, что их поколение — решающая сила в мире. Но, самое главное, что в этом убеждены его сверстники.

Заложив руки за голову, Клык потянулся и усмехнулся. Макс всегда донимала его тем, что, по ее словам, он рожден быть Культовым Лидером.

Пусть так. Может, начатое им движение — единственная сила на земле, способная спасти планету.

110

— Это что, пеп ралли?[26] — тихонько спрашивает Тотал, пока мы плетемся вверх по бесконечным ступеням замковой лестницы. — И танцовщицы будут? Обожаю девчонок из команд поддержки.

— Не думаю, что нас ожидает пеп ралли. Что-то мне не кажется, что команда Сумасшедших белохалатников собирается вступить в честный спортивный поединок с Командой Борцов за Свободу.

— А что такое Джеб говорил про окончательное испытание? — Надж, очевидно, опасается, что нам опять уготована какая-то ловушка.

Я вздыхаю:

— Глупость какая-нибудь. Возможно, связанная с угрозой для жизни. И уж точно такая, которую я до конца дней своих буду вспоминать с неизменным раздражением.

Ангел смотрит на меня с опасением:

— Думаешь, Клык поспеет сюда вовремя?

— Конечно, не бойся. Как наш Клык может не поспеть, если он нам так нужен.

Я пытаюсь ее успокоить, но про себя все больше и больше сомневаюсь. Поздно. Уже поздно. Как-то мне не верится, что он успеет спасти меня от их митингов и последних тестов. Инстинктивно начинаю дышать глубже и реже. Неизвестно, что нам предстоит. Надо попробовать успокоиться и собраться. Разминаю на ходу еще не зажившие после последней стычки с флайбоями костяшки пальцев. Как бы ни было больно в новой схватке, эту боль придется забыть и преодолеть.

Вот мы и наверху, снова на тюремном дворе. Снова среди согнанных сюда пленников. Под бледным зимним северным солнцем небо и воздух так же мертвы, как щебенка у нас под ногами. Я думаю про доктора Мартинез и о том, что она может быть моей настоящей мамой. А Элла — сестрой. Если не считать стаю, это мои самые любимые люди на свете. Вот бы сейчас остаться где-нибудь одной, посидеть пару часов и вволю о них спокойно подумать и помечтать. Ведь я могу скоро умереть и никогда их больше не увидеть.

Еще оставшиеся в живых мутанты и всяческие их подобия построены во дворе ровными рядами. Прикидываю на глаз: нас, похоже, осталось меньше, чем в прошлый раз. Значит, права была Макс-2, когда говорила о ежедневных исчезновениях.

И еще… Что за «последний тест» они мне приготовили? Новая драка с Макс-2? Они что, хотят, чтоб я ее все-таки на сей раз прикончила? Или, не дай Бог, заставят меня с Ари опять драться. Могут ведь и заставить. С них, подонков, станется.

— Стоять! Здесь ждите, — командует флайбой металлическим голосом.

«Конечно-конечно, — думаю я. — Как скажешь. Обожаю, когда мне приказывают».

Вокруг нас с ружьями наизготовку выстроилась целая рота флайбоев. Стволы у них, похоже, часть конструкции и припаяны к телу. Новая усовершенствованная модель не может бросить оружие. И отобрать его теперь тоже невозможно. Нет предела совершенству! Когда только эти ИТАКСовые любители прогресса прекратят в своих новшествах изощряться.

Наконец, экс-мамаша выводит меня из задумчивости.

— Позвольте мне приветствовать всех собравшихся! — провозглашает она, забравшись на подиум. Ее огромное изображение мгновенно выскакивает на доброй полудюжине развешенных по периметру двора широкоформатных экранов.

Она радушно раскидывает руки, словно готовая обнять всех присутствующих. Мутантов, что ли? И тут я замечаю построенные по одной стене трибуны для зрителей. Они до отказа забиты, и на роже каждого там стоящего крупными буквами написано: «Я правительственная скотина». Нетрудно догадаться, что их сюда созвали, чтобы поразить, польстить или подкупить. Порядок «…ить» — произвольный: хочешь «польстить» на первое место поставь, а хочешь — «подкупить».

— Добро пожаловать, дорогие представители… — и она пускается в бесконечный перечень стран, тех, о которых я когда-либо слышала, и тех, о которых ни сном, ни духом не подозревала. Все они прислали своих послов-гонцов поучаствовать в устроенном ИТАКСом безумном Апокалипсисе. Покончив с чтением названий с политической карты мира, Директор продолжает:

— Дорогие гости, мы счастливы продемонстрировать вам сегодня наши поразительные, невероятные достижения. Прошу гостей приготовиться к невиданному по размаху зрелищу.

Она нажимает кнопку, отворяя обитую железом дверь.

Отлично. Час от часу не легче. Она сейчас совсем меня доконает.

Если вдуматься, дорогой читатель, это само по себе будет одним из их «поразительных достижений».

111

— Они меня наповал сразили, — шепчет Тотал. — Считайте меня трупом.

Ангел, Надж и я молча киваем и только круглыми, как тарелки, глазами смотрим на происходящее.

Не буду описывать все те ужасы, которые нам довелось увидеть этим утром. Зачем лишний раз расстраивать тебя, мой ранимый читатель. Скажу только, что если бы эти ученые пустили свой талант во благо человечеству, машины ездили бы на воде и из выхлопной трубы разбрасывали бы по обочинам свежий компост. Не было бы на свете ни больных, ни голодных. Ни землетрясения, ни наводнения, ни бомбежки не могли бы разрушить ни одного здания на планете. Деньги бы канули в тартарары, и в основу новой мировой экономики легла бы неоспоримая ценность шоколада.

Однако, поскольку они не ученые, а бандиты, то что предстало нашим глазам на митинге на тюремном дворе ИТАКСа, будет мучить человечество страшными ночными кошмарами все следующие пятьсот лет.

— Макс, если ты выживешь в своем финальном испытании, сможешь спереть у них для меня вот тот волшебный наряд? — спрашивает Ангел, прижимаясь ко мне плечом.

— Я всем нам по волшебному наряду у них оторву. — Я даже не успеваю закончить свое обещание, как до меня доходит, что собственно Ангел только что сказала.

Она на меня так серьезно смотрит, что мне остается только надеяться, что в ней здесь и сейчас не развилась вдруг способность предсказывать будущее:

— Численный перевес, несомненно, на их стороне. И я сомневаюсь, что они будут играть в честную игру.

Я крепко сжимаю ее руку:

— Разве они когда-нибудь играли в честную игру? Но я обязательно выживу. И обязательно стащу для тебя все их волшебные причиндалы.

Она улыбается, и на душе у меня светлеет от ее улыбки.

— Прошу вас обратить внимание на наш патентованный процесс выращивания замены утраченных конечностей, — вещает у микрофона Директор.

На подиум выходит мужчина и правой рукой отстегивает от плеча левую руку. Подняв ее, демонстрирует всем, что рука-замена сделана из костей и мускулов и прикреплена к плечу с помощью электронных пластин.

— Во страсти, — ужасается Надж.

— На базе его собственной биогенетической матрицы мы создали руку-замену, — комментирует Директор. — Она действует совершенно так же, как потерянная рука, и даже еще лучше. Мы врастили титановые молекулы в костный материал, и устойчивость кости к стрессам повысилась на четыреста процентов.

— Зато ему теперь гарантирована куча неприятностей с секьюрити в каждом аэропорту мира, — бормочу я себе под нос.

Дядька с рукой исчез, а доктор Янсен продолжает свою демонстрацию:

— Следующий образец, который я хочу представить вашему вниманию, один из наших наиболее удачных гибридных типов человека.

Выходит женщина, с виду совершенно нормальная. Может, у нее крылья спрятаны? Или, может, она ирейзер?

— Знакомьтесь, это Мара. Она создана путем прививки на человеческую ДНК генетического материала биологического типа Panthera pardus.[27] В результате данный образец обладает целым рядом исключительных свойств.

— Каких еще свойств? — шепотом интересуется Ангел.

— Понятия не имею.

— Наверно, что-то кошачье, — предполагает Ари.

Он прав. Женщина на подиуме открывает рот и обнажает колоссальные острые, как кинжалы, клыки. А я-то думала, нет ничего страшнее оскала ирейзеров! Потом она присаживается на корточки, изгибается, спружинивает, прыгает футов на пятнадцать и повисает вертикально на высоком фонарном столбе.

Даже те, кто смогли удержать крик ужаса при виде ее клыков, ахнули и в страхе позакрывали руками глаза и лица.

Директор гордо ухмыльнулась, явно довольная произведенным эффектом, и жестами приказала Маре спуститься:

— Как всегда, гены крупного хищника из семейства кошачьих дают о себе знать самым непредвиденным образом.

Иными словами, они сами не знают, что делают. По крайней мере, лично я не вижу возможности иначе перевести ее заявление на нормальный человеческий язык.

Мара повернулась спиной к именитой публике. Директор расстегнула у нее на спине молнию, и восхищенный ропот пробежал по рядам гостей: вдоль всего позвоночника у нее рассыпаны крупные коричневые леопардовые пятна.

— Увы, есть гарантия, что они не нарисованные, — комментирую я нашим.

— Мара — самый простой образец. Для затравки аппетита, — раззадоривает Директор любопытство всемирной общественности.

112

Мы выросли в лаборатории в Школе, в окружении контейнеров, полных «генетических экспериментов», и перевидали, кажется, любые уму непостижимые комбинации живых организмов. Практически на каждом из них сразу можно было ставить крест. На языке белохалатников это называется «нежизнеспособные образцы». Эмбриональную, или зародышевую, стадию переживал только очень небольшой процент. Еще меньше протягивали год или два. А потом погибали от генетических дефектов и — опять-таки, по выражению белохалатников, — «дефицита жизненно важных функций». Насколько мне известно, наша стая оказалась одним из самых удачных гибридов. Мы и ирейзеры. Правда, у ирейзеров был ограниченный срок годности — шесть лет, не больше. Мне, Клыку и Игги уже четырнадцать. Так что по сравнению с ними мы уже древние старцы.

И вот сегодня оказывается, что есть и другие удачные мутанты. Например, Мара. Следом за пятнистой теткой Директор вытаскивает на всеобщее обозрение новую пару. Они могут контролировать цвет своей кожи: о каком цвете ни подумают, такого и становятся.

— Значит, они могут стать голубыми? — восхищается Надж. — Или фиолетовыми?

— Откуда мне знать? — отмахиваюсь я от ее неуместных восторгов. Меня тошнит, потому что голая парочка на сцене прямо на наших глазах окрашивается в цвета камуфляжа. Представаляю себе, как, глядя на них, разыгрывается воображение у всех бесчисленных иностранных военпредов, собравшихся на трибунах.

Далее демонстрируются образцы, рост которых увеличивается мысленным контролем мускульного и скелетного материала. Надо непременно подать им идею скрестить их с хамелеонами. Выйдет не поддающийся опознаванию образец «грабитель-банков-Делюкс».

Потом на подиум вышли люди с твердой чешуйчатой кожей. Если верить Директору, пуленепробиваемой. Мы тут же окрестили их бронированными аллигаторами. Дальше была тетка, которая орала на таких высоких нотах, что человеческое ухо ее вопли не воспринимало. Тотал от боли катался по земле, едва сдерживая поток грязной брани. Согласно Янсенихе, от голоса этой дивы лопается стекло. Здесь, в глухих стенах двора, проверить это невозможно. В принципе, тут нет ничего нового — способность бить стекла голосом давно известна. Но данный образец демонстрирует следующий шаг: ее голос в состоянии сокрушить металл и всякого рода стальные и железобетонные конструкции.

— Смотри, за возможность купить эту тетку держиморды в военных формах сейчас начнут на трибунах если не третью мировую войну, то изрядную драчку, — я пихаю Ари локтем. Он старается улыбнуться в ответ, но у него это не получается. Он какого-то серого цвета и уже несколько часов как-то подозрительно тих. Не потому ли это, что подходит его смертный час?

— Макс! — дергает меня за рукав Надж. — Тебе не кажется, что все они похожи на солдат? Как будто специально сделаны для разных военных действий?

— Точно! Так и есть. Получается, белохалатники создают армию.

— Как будто им больше нечего делать, — с отвращением говорит Тотал. — Как будто мировое господство — единственное, о чем они в состоянии думать.

— Макс? Что там? — Ангел обеспокоенно показывает мне на подиум.

Директор взяла в руки пульт дистанционного управления, и вокруг нее замелькали сияющие цвета надраенной меди, точки. Жуки? Они что, еще и жуков производить стали? До чего только они ни додумаются эти изверги!

Директор махнула кому-то из своих помощников. Он открывает большой пластиковый куб, из которого вылетает сотня ярких бабочек. Как будто кто-то плеснул краску в это серое тусклое пространство.

Сияющие точки над ее головой были далеко не жуками. Это были живые пули со встроенным механизмом дистанционного управления — последнее слово нанотехнологии.

Не прошло и секунды, как каждая такая нанопуля прилипла к своей бабочке, и в воздухе, медленно опадая в пыль, закружились рваные обрывки крылышек.

Надж, Ангел, Ари, Тотал и я в ужасе уставились друг на друга.

113

— Чем им бабочки-то не угодили? — сердится Надж.

— По-моему, бабочки — только пример. Мне кажется, они просто хотели показать, что эти хреновины а) крошечные, б) смертоносные и в) отыщут и уничтожат что и где хочешь, хоть иголку в биогенетически модифицированном стоге сена.

Тотал покачал головой, улегся на землю и в отчаянии закрыл глаза лапами:

— Я больше не могу! Это уже чересчур, — стонет он. — Мой чувствительный организм такого не выдержит.

— И наконец, гвоздь программы! — трубят репродукторы голосом директора. — Наш шедевр, краса и гордость наших разработок! Позвольте представить вам… Поколение Омега!

На подиум выходит мальчик. На вид он моего возраста, может, на пару инчей пониже и потяжелее фунтов на сорок. У него светло-каштановые волосы и серебристо-голубые глаза. Его костюм, один из тех, о которых мечтала недавно Ангел, меняет по приказу цвет и форму.

— Хорошенький ему генотип подобрали. Очень даже симпатичный парнишка, — хихикают Надж и Ангел.

Директор гордо улыбается парню. А он смотрит на толпу, и в глазах у него не видно ни единой мысли, ни единой эмоции.

— Смею заверить вас, дорогие гости: Омега — истинный шедевр. Результат шестидесятилетних исследований. Он — безусловный успех наших гениальных ученых и далеко превосходит любой доселе произведенный нами гибрид.

— Чего она заливает? — недоверчиво брюзжит Тотал.

— Омега — надежда и мечта человечества. Он залог развития человека, образец биологического типа завтрашнего дня. В нем — будущее нашей планеты. У него иммунитет практически ко всем известным болезням. Его рефлексы отточены до последней степени, а реакция стремительна. Он не знает себе равных по силе. Его результаты всех тестов на интеллект превосходят любые мыслимые достижения. В довершение, его поразительная память удерживает малейшие подробности сколь угодно далекого прошлого. Позвольте представить вашему вниманию истинного супермена.

— И впридачу он готовит как бог, а свободное от работы время посвящает цветочным оранжировкам. — Это уже мой комментарий. Но я думаю, дорогой читатель, ты и сам это понял.

— Здесь и сейчас вы собственными глазами убедитесь, как он силен, как приспособлен вынести любые нагрузки и как идеально устроен для новой жизни в прекрасном обществе светлого будущего.

«Новое, светлое, прекрасное будущее» явно переводится с языка белохалатников как «построенное на костях половины человечества».

— Для начала вы увидите, как Омега побеждает относительно успешную, но уже устаревшую модель гибрида птице-человека, — провозглашает Директор. — Это будет символическая победа дня завтрашнего над днем вчерашним.

Напрягаюсь и пристально смотрю на нее.

В ответ она бросает на меня злобный пронзительный взгляд:

— Согласна ты с этим, Макс?

114

Не помню, упоминала я уже, как ненавижу деспотических психопаток? Наверняка упоминала. Пару сотен раз.

И у меня на это есть все основания.

— Макс, — шепчет испуганная Надж.

Ари хватает меня за руку и делает шаг вперед для защиты. Я отрицательно качаю головой, и, сердито нахмурившись, он встает на место.

— Макс, этот чувак хочет тебя убить, — Ангел даже дрожит от ужаса. — Он с рождения запрограммирован тебя убить. Его всю жизнь тренировали…

Конечно, упаси Господи, они дали своему «шедевру» пожить спокойно, телик посмотреть, сникерсы пожевать и т. п.

Как стадо тупых баранов, мутанты разом поворачивают головы в мою сторону. А потом расступаются, будто Моисей махнул над ними своим посохом. Омега делает высоченное двойное сальто, спрыгивает с подиума и бесшумно, даже не качнувшись, приземляется на серую щебенку.

— Ангел, если, конечно, получится, самое время тебе внедриться в его сознание. Может, тебе удастся навести там свои порядки, — тихо прошу Ангела.

Но ее ответ почему-то звучит не очень обнадеживающе.

— Уже пробую.

Сердце у меня начинает колотиться с бешеной скоростью. Кулаки сжаты, толчки адреналина в крови напрягли и напружинили каждый мускул.

Легко подпрыгивая, пружиня руками и снова так же легко опускаясь на ноги, Омега пошел на меня колесом. Молнией проносится он по образованному мутантами коридору и через секунду вырастает прямо передо мной, уверенно расставив ноги.

Встает в боевую позицию, и его холодные металлические глаза сосредоточенно останавливаются на мне. Он, очевидно, высчитывает мои возможности.

Пусть подумает. А я пока буду действовать.

Прежде чем он сообразил, что происходит, я едва заметно завела руку назад для размаха и изо всей силы вмазала ему в левый глаз.

Он покачнулся, но, сгруппировавшись, использовал силу толчка для раскрутки и вывернул обратно ко мне лицом, готовый снести мне голову ударом в шею. Не буду распространяться про свои бойцовские способности и скорость реакции. Скажу только, что удар его пришелся в пустоту. К его контратаке я была готова. Стремительно пригибаюсь и хватаю его за ботинок. Рывок влево — он теряет равновесие и заваливается на спину в пыль и грязь. Эгей!

Доля секунды — и он снова на ногах. Блокирую его удар в голову, но пропускаю хук в бок. Прямо в почку. Резануло, как ножом. Боль такая, что хочется опуститься на колени и блевануть.

Но не так я воспитана.

Это всего-навсего боль. Боль — это только знак. А знак можно и проигнорировать.

Поэтому остаюсь стоять на ногах, глубоко вдыхаю и раскрытой ладонью со всей силы въезжаю ему в ухо. Лицо у него сморщивается, а рот открывается в безмолвном крике. Надеюсь, у него лопнула барабанная перепонка. Но радоваться мне довелось недолго. Он уже выпрямился и снова на меня наседает. Серия ударов под дых — я сложилась пополам, а он сверху добавляет ребром ладони по шее.

Боль — это только знак. В данный момент эти знаки обступили меня со всех сторон: неоновые, здоровенные красные и зеленые буквы и восклицательные знаки прыгают перед глазами.

Ухитряюсь раскрутиться, с размаху врезаться ему в бок и добавить прямо в позвоночник. Был бы он обычным человеком, этот удар сломал бы ему спину. Но Омега только покачнулся. Моментально выпрямившись, он с утроенной энергией бросается в атаку.

В общем я не агрессивна. Даже, можно сказать, добренькая. В драке убить — никогда не является моей главной целью. Ари был исключением, да и его я убила случайно. Но здесь я решила: раз эксмамаша сказала, что этот бой не на жизнь, а на смерть, у меня есть ее высочайшее соизволение прикончить этого красавчика. Сейчас главная моя задача остаться в живых. А беспокоиться о своей душе и карме буду потом. Даже если мне в новой жизни быть тараканом, я обещаю себе выжить в этом побоище.

Подпрыгнув на месте, взвиваюсь в воздух. Верчусь волчком. Ноги ножницами. Раз — и ему попадает в спину. Два — он качнулся вперед. Пытаясь сблокировать третий удар, старается схватить меня за ногу. Где же у него, дурака, его интеллект хваленый? Только сам подставился. Его совершенная голова оказывается вровень с моим каблуком. Размашистый резкий удар — он валяется на земле, а я сижу верхом у него на спине. Хватаю его за одну руку. Завожу ее назад. Рывок вверх и влево. Тошнотворный хруст. И рука выскакивает из сустава.

Мордой в пыли он только охнул, а я шепчу ему в самое ухо:

— Не поменять ли тебе имя на Тета? Или на Эпсилон?

Надо сказать, что вывих плеча для большинства нормальных людей означает конец всякой способности действовать.

— Я Омега! — мычит он сквозь зубы, делает рывок вперед и сбрасывает меня с плеч. С громким щелчком его сустав встает на место. И с налитыми кровью глазами он ринулся на меня снова.

115

Вы читаете Блог Клыка. Добро пожаловать.

Сегодняшнее число: уже слишком поздно. Кто не успел, тот опоздал.

Вы посетитель номер: Счетчик все еще сломан.

Мы на пути!

Сейчас около пяти утра. Еще немного, и пора будет пробираться на самолет. Сидел караулил всю ночь. Хотел дать мальчишкам как следует выспаться. Теперь от усталости мозги у меня совсем набекрень. Постараюсь выспаться в самолете. Только бы туда влезть.

Надеюсь, Макс в порядке. Ребята, если среди вас есть кто в Германии, в окрестностях Ленденхейма, все туда! Идите к замку и устройте там заваруху. Чем сильней, тем лучше! ОК?

Клык

Слабый шорох заставил Клыка насторожиться. Он перестал печатать и прислушался. Еще не рассвело, и сквозь окна ангара ему виден мерцающий свет огней безопасности. Может, грузчики пораньше заявились?

А может, Клык родился вчера и все еще остается доверчивым тупарем?

Молча закрыл лэптоп и засунул его в рюкзак. Пододвинулся к Игги и Газу и осторожно тронул их за ноги. Мальчишки мгновенно проснулись и без звука настороженно сели, приученные годами тренировки и Максовой муштры просыпаться в любой момент готовыми ко всему.

Газман вопросительно взглянул на Клыка. Тот приложил палец к губам, и Газ кивнул.

Дотянувшись до Игги, Клык дважды похлопал его по плечу. Игги тоже все понял и встревоженно выпрямился наизготовку.

В следующую минуту их мир был взорван. Огромные металлические двери ангара открылись с душераздирающим скрипом. Стекло в окне кладовщика-учетчика разлетелось вдребезги, как и два окна под самым потолком. И отовсюду, как злые осы, полезли внутрь черные флайбои.

— Выбирайтесь наружу. Игги, открытые двери прямо перед тобой. Стрелка на 12 часов.

«Жаль, что дети становятся послушными только под страхом смерти», — подумал Клык и бросился в гущу флайбоев.

Их здесь тьма-тьмущая. Одни бегут с ружьями наизготовку. Другие, как омерзительные насекомые, висят в воздухе, в любую минуту готовые ринуться вниз. Мгновение — и они открывают огонь. Пули рикошетом отскакивают от металлических стен ангара, от грузопогрузочных машин и от всяческого оборудования.

Клык вклинился прямо в их скопище, обрушивающее на него свои смертоносные удары. Внезапно пуля скользнула по его плечу. Нестрашно — царапина. Закусив губу и даже не ввязываясь в драку, он продирается вперед, наружу. Отлично, Игги и Газ уже там. Теперь надо как-то оторваться от преследования. Только как?

Клык вертко бросается из стороны в сторону. Крылья, как у ястребов, плотно прижаты к туловищу. Маневрирует резко, точно и быстро. Куда до него тяжелым металлическим флайбоям.

Клык все еще слышит отголоски выстрелов из ангара. На секунду в голове у него проносится мысль: не стоило бы им стрелять в такой близости от самолетного бака с горючим. И в ту же секунду раздается взрыв. Крыша ангара чуть не целиком взлетает в воздух, и над стенами поднимается красный огненный шар. В разные стороны летят искореженные куски железа, и Клык видит, как горячим осколком мазнуло по щеке Газа. Он ойкнул, приложил руку к лицу и все-таки нашел в себе силы обеими ногами пихнуть флайбоя в грудь, перевернув его на бок. Потеряв равновесие, черный жук грохнулся наземь.

Считай, этому повезло. Он, по крайней мере, не взорвался и не расплавился. А от тех, кто был в ангаре, только дождем сыпятся разрозненные части. Клык пикирует, подбирает брошенное оружие и снова взмывает в небо. На лету разобравшись с пушкой, дает прицельную автоматную очередь по цепочке из десятка надвигающихся на него флайбоев. Их срезает как подкошенных, и Клык ставит под вопрос введенное Макс правило не иметь огнестрельного оружия.

— Вы сегодня умрете, — обещают оставшиеся флайбои своими странными металлическими голосами. — Мы здесь! Наша задача тебя убить. Тебя и остальных. Макс и все, кто с ней, уже мертвы. Теперь твоя очередь.

116

Клыка кольнуло в сердце, но он решил — вранье. Макс жива. Он бы знал, почувствовал бы, если бы с ней что-нибудь случилось. Но раз мир для Клыка никак не изменился, значит, Макс — его часть.

— Мы прилетели тебя убить, — скандируют флайбои хором.

— Значит, не повезло вам, ребята, — ощерился Клык и снова открыл огонь. Новая десятка флайбоев полетела на землю с тошнотворным треском и шипением.

— Ты не умрешь легкой смертью, — зудит очередной флайбой.

— Я вообще не собираюсь помирать.

Он никогда не видел столько флайбоев сразу. Три сотни как минимум. Газман и Игги пока держатся. Флайбои, похоже, пытаются их поймать живьем. Какой интерес их хозяевам убивать их на месте. Поймать и помучать — совсем другое дело.

— Мы разорвем тебя на части, — грозит флайбой, — и фотки поместим в твой блог. Пусть все знают, чем кончается сопротивление ИТАКСу. А потом мы заставим тебя отказаться от всего, сказанного тобой в блоге.

Клык усмехнулся. Его спасают от флайбоев только внезапные пятнадцатифутовые скачки вверх и вниз.

— Ха-ха! Значит, сначала вы меня разорвете на части? А потом заставите отказываться. Или вы, или ваши хозяева явно провалили экзамен по основам биологии.

— Тебя ждут пытки, — наседают флайбои.

— Не думаю, — и Клык пустил еще одну пулеметную очередь. Боже! Огнестрельное оружие — настоящая находка. Что только Макс против него имеет? Работает безотказно. И как эффективно!

— Мы всему миру покажем, как ты возьмешь назад свои безосновательные заявления про ИТАКС! — новая когорта флайбоев продолжает недопетую прежними песню.

— Не хотите ли моего совета послушать? Пусть кто-нибудь там у вас головой подумает! Народ сначала увидит, как вы меня пытаете. Младенцу после этого будет понятно, что от своих слов я отказываюсь не по доброй воле.

— Тебя ждут пытки, — тупо повторяют свои угрозы флайбои.

— Вы мне надоели, — и Клык нажимает на курок. Но выстрелов не последовало. Наверное, кончились патроны. Клык ныряет вниз — надо срочно оторвать новый автомат от какого-нибудь изувеченного робота. Но ближайший ствол намертво вделан в конструкцию. Тащить за собой тяжеленного флайбоя не вариант. Он уворачивается от бросившихся за ним роботов и, наконец, подхватывает подходящее оружие.

Крутнувшись, Клык пускает длинную очередь — флайбои вокруг него валятся вниз. Он резко меняет угол и палит прямо в небо. Довольный собой, замечает, что те, кто готов был рухнуть на него сверху, дымясь и кувыркаясь, валятся вниз.

— Эй, там, поосторожней! — кричит Газман и показывает Клыку на огнестрельные дырки на своих джинсах. Клык, кажись, прострелил ему штаны. Счастье, что не задел самого Газа.

— Виноват! Ошибочка вышла!

Да… выходит пулемет — далеко не идеальный вариант: и своих подстрелить можно, и мощности ограничены. Надо что-то помасштабней придумать. Вот были бы у Игги и Газа сейчас их бомбы, они бы их давно в ход пустили.

Ведя более прицельный огонь по флайбоям, Клык снова пошел вверх. С высоты пятисот футов ему открывается внизу огромное серое пространство. И где-то далеко-далеко с краю — полоска огня.

Океан. И из-за горизонта встает солнце.

— Настало время тебе умирать, — хором бубнит преследующая его рота флайбоев.

— Я один из многих! — во все горло орет Клык, беря направление на восток, прочь от ангара. — Я один из многих! Вам не понять!

117

Готовая снова наброситься на Омегу, слышу, как гремит приказ Директора:

— Стоять!

Но когти мои уже нацелены на его трахею, и в данный конкретный момент я совершенно не расположена ей подчиняться. Спружиниваю для прыжка вперед и…

Металлический обод вокруг моей шеи бьет меня током с такой силой, что я как подкошенная валюсь на землю.

Какое-то время назад меня одолевали мигрени, разрывавшие мне череп внезапными приступами головных болей. И даже когда они проходили, после них меня еще долго мучили тошнота и слабость. Этот удар тока ничем от тех приступов не отличался. Когда мой воспаленный мозг слегка пришел в себя и снова вошел в контакт с остальными нервными рецепторами, я увидела мою мини-стаю, в ужасе глядящую, как я валяюсь на земле, поверженная на спину.

Стремительно вскакиваю на ноги. Или мне только кажется, что стремительно? Меня еще качает, и трудно восстановить равновесие. Омега стоит в стороне, как солдат, вытянувшись по струнке. На меня он даже не смотрит.

Бросаю на Надж вопросительный взгляд, но она в ответ только пожимает плечами.

— Урррок на будущее. Команды Диррректоррра выполнять беспрррекословно, — рычит экс-мамаша.

Открываю рот, сказать, что я тут ни при чем и что подчиняюсь каждому ее слову. Но тут вспоминаю свою готовность разорвать Омеге горло и на сей раз воздерживаюсь от комментариев.

— Первый раунд — состязание на скорость, — провозглашает Янсениха, и мутанты расступаются, предвкушая гонку. — От нынешней позиции до противоположной стены замка и обратно. Четыре раза. Да победит быстрейший!

Вот свинья! До стены ярдов шестьсот, не меньше. Да еще умножить это на восемь!

Кто-то чертит ногой линию старта. Ничего не остается, как встать на нее рядом с Омегой. Я еще не пришла в себя от электрошока. Принимая во внимание обстоятельства, уклониться от состязания на основании принципиального несогласия с Директором вряд ли возможно.

Омега спокоен. Лицо его совершенно непроницаемо, и совсем непохоже, что он только что вставил на место свое вывихнутое плечо.

— Считай, что ты проиграла, — бросает он мне через плечо. — Не создано еще на свете существа, которое бы меня обогнало.

— Посмотрим. — Я нагибаюсь в низкий старт. — Смотри, как бы пыль за мной не застлала тебе глаза.

— Марш! — кричит Директор, и мы срываемся с места.

Не могу не признать: он несется быстрее ветра. Первый раз он дотрагивается до стены секунды за две до меня, а на третьем круге обгоняет уже ярдов на двести. Дело тут не в дыхании. Я могу дышать и на огромной высоте, так что дыхание у меня пока не сбито. Но у него нет эмоций. Им не владеет ярость. Он не думает о победе любой ценой. Он, похоже, вообще ни о чем не думает.

Вот вам и разница между нами.

Наконец, последний, четвертый круг. Он впереди. Мутанты молчат — кто же решится поддержать меня под страхом смерти? В мертвой тишине двора раздается только наше дыхание и скрежет щебенки у нас под ногами.

Омеге до финиша всего ярдов тридцать. Точно помимо собственной воли, я распростерла крылья и рванулась вверх и вперед. Слышу, как ахает толпа внизу.

Спасибо, Макс-2 предупредила о натянутой поверху сети. Помня о ней, я ринулась к финишу, держась у поверхности земли. Супербой остается позади. Чуть наклоняюсь, чтоб не снести ему голову на обгоне. А как бы мне этого хотелось!

Пересекаю финишную прямую — он в десяти футах у меня за спиной. Уже на земле торможу, стараясь не врезаться с разгона в серую массу зрительской толпы.

Тяжело дыша, победоносно выбрасываю в воздух сжатый кулак:

— Один ноль в пользу Макс!

118

— Ты дисквалифицирована за применение запрещенных приемов, — злобно объявляет в микрофон Директор.

— Я никаких запрещенных приемов не применяла. Никто не говорил, что летать запрещено. Надо предупреждать заранее.

— Это была гонка на земле.

— Такого объявлено не было. Мои возможности предполагают способность действовать и на земле, и в воздухе. Если ваше «чудо науки и техники» не может оторвать от земли свою задницу, это не значит, что я не должна использовать все свои данные.

Под сотнями устремленных на меня глаз складываю крылья. По двору прокатывается волна неясного ропота и топота ног по гравию.

Директор совсем слетает с катушек от злости:

— Ты дисквалифицирована. Победил Омега.

— Как знаешь, — отвечаю я, преодолев отвращение. Потом искоса взглядываю на Омегу:

— Она тебе шнурки тоже завязывает?

Его четко очерченные соболиные брови мрачно сведены, но он молчит.

Надж и Ангел встают вплотную ко мне по обе стороны и берут меня за руки. А за спиной чувствую горячее дыхание Ари — он прикрывает меня с тылу. На душе светлеет от их присутствия. Было бы еще лучше, кабы Клык был рядом, как всегда готовый встать на защиту.

— Раунд два — состязание в силе, — вещает Директор. — Мускулы Омеги примерно в четыре раза мощнее, чем у обыкновенного человека. Внесите грузы!

Я необычайно сильна. Не только для девочки. Не только для моего возраста. Я сильнее любого взрослого, как женщины, так и мужчины. Мы все в стае такие сильные. Но у меня попросту нет мышечной массы супербоя. Я создана быть подвижной и стремительной в полете. А не состязаться с трактором-тягачом.

Про трактор-тягач я не для красного словца вспомнила. Так и было задумано их состязание. На деревянную платформу навалили стальные грузы. Мне и Омеге дали по толстенной цепи. Задача — тянуть по земле платформу с грузом, кто дальше. Пока вес не превысил пятисот фунтов, мы шли наравне. Потом супербой стал меня обгонять. Шесть с половиной сотен фунтов я едва смогла сдвинуть с места. А он проволок фута три.

Теперь на платформе восемьсот фунтов. Разве можно проиграть мальчишке? Ни-за-что!

Скрипнула зубами. Затрещала костяшками пальцев. Поправила цепь на плече. Кинула взгляд на Омегу. Директор свистит в свисток. По-бычьи опускаю голову, врастаю ногами в землю и тяну изо всех сил. Пот крупными каплями покрывает мне лоб. Цепь глубоко врезается мне в плечо, воздух со свистом вырывается сквозь сцепленные зубы.

Платформа слегка дрогнула и сдвинулась, может, на четверть инча.

Омега проволок свою почти что на фут.

Когда Директор провозгласила его победителем, он только мельком глянул на меня своими пустыми глазами. Не думаю, что он робот. Но из его ДНК эмоции, безусловно, стерты. С другой стороны, про эмоции у парней вообще судить невозможно.

Ладно, замнем для ясности…

Ты, дорогой читатель, уже давно про меня знаешь, я ненавижу проигрывать. И в принципе, а сейчас и подавно. И я ненавижу Омегу за то, что ему проиграла. Это ему даром не пройдет. Понятия не имею как и не знаю когда, но я ему еще отомщу. Здесь ты, дорогой читатель, можешь мне точно поверить.

— Следующий раунд — состязание на интеллект, — на лице у Директора написана крайняя степень самодовольства.

Боже! Ты же знаешь, мой верный читатель, я очень, очень смышленая. Но образование мое оставляет желать много большего. Что я знаю, я знаю или от Джеба, или из телика. У меня изрядные познания в том, как драться и как выживать. Из журнала «Найшенал Джеографик» я имею кое-какие представления о Монголии и о Египте. Но меня же ничему не учили как следует. За два месяца, проведенные в той чертовой школе в Вирджинии, я хорошо поняла, что по сравнению с нормальными людьми моего возраста я абсолютная невежда. По крайней мере, в том, что касается книжных премудростей. А не в том, что важно для жизни.

— Первый вопрос, — говорит Директор, и толпа замирает в предвкушении дуэли познаний. — Стены замка имеют высоту восемнадцать футов и толщину семь футов. Их длина сто двадцать семь футов. Один кубический ярд камней и цемента весит тысячу сто двадцать футов, или полтонны. Требуется вычислить вес стены замка, или, другими словами, сколько тонн камней и цемента содержится в стенах замка.

Омега уставился в пространство, явно начав вычисления.

— Ты смеешься надо мной! Какого лешего мне когда-нибудь нужно будет это знать?

— А вдруг их придется чинить, — предполагает Надж.

— А строительные компании на что? Взял да нанял, если уж так эту тюрягу чинить потребуется. А по мне, пусть бы она рассыпалась на веки вечные.

— Это элементарное вычисление, — с прежним гонором вещает Директор.

— Раз элементарное, так сама и вычисляй. Ну-ка, попробуй!

Ее щеки заливает краской, и она нарочито распрямляет плечи:

— Ты признаешь свое поражение?

— Я ничего не признаю. Я просто говорю, что эти вычисления совершенно бесполезны. Как насчет разобрать и собрать замок? На скорость. Вот и посмотрим, кто быстрее, я или Омега.

— Две тысячи триста девяносто шесть и три десятых тонны, — высчитал, наконец, Омега.

— Давай, умник, теперь скажи мне, если ты летишь на высоте восемнадцать тысяч футов над землей со скоростью, скажем, сто сорок миль в час. Встречный юго-западный ветер — семь узлов. Как быстро ты долетишь из Филадельфии в Биллинг в Монтане?

Омега сосредоточенно свел брови и начал расчеты.

— Ты хочешь сказать, что в состоянии произвести это вычисление? — спрашивает в микрофон Директор.

— Я хочу сказать, что я окажусь там своевременно, а, может быть, и ранее, — кричу я ей. — Твои вопросы тупые. В них никакого прока. Они не имеют никакого отношения к способности выживать.

— В нашем новом мире — имеют, — говорит Директор. — В твоем — не имеют. Но с твоим миром покончено.

119

День сегодня, определенно, не задался. Эти состязания — пустая трата времени. В любой момент можно ожидать удара током. Я проигрываю мальчишке. И последнее, что мне остается, это сражение не на жизнь, а на смерть.

И Клыка все еще нет рядом.

Я знаю, ему просто не хватило времени сюда долететь. Можно еще надеяться, что он будет здесь часов через шесть. Но это минимум. А у меня шести часов нет. Мой решающий час — сейчас и ни минутой позже.

Смотрю на Надж и Ангела. Надж молча психует. Пальцы судорожно щиплют бока свитера. Лицо у Ангела сосредоточено так, как бывает, когда она пытается что-то внушить первому встречному. Внезапно вспоминаю, что доктор Мартинез моя настоящая мама. Мне за мою жизнь столько врали, что поверить во что-нибудь окончательно практически невозможно. Но ведь она МОЖЕТ быть моей мамой.

Мне надо ее увидеть. Ее и Эллу. Мою сестру.

А раз так, мне необходимо отсюда вырваться. Любой ценой.

Мутант, стоящий рядом с Ангелом, нахмурился в явном недоумении. Вижу, как Ангел пристально на него смотрит. Что-то тут неладно. Потом мутант наклоняется к соседке и шепчет ей на ухо так тихо, что слов мне не разобрать.

Но Ангел, похоже, довольна, и у меня перехватывает дыхание.

— Что происходит, моя девочка? — шепчу я ей сквозь зубы.

— Сейчас начнется что-то интересное, — на лице у нее сияет удовлетворенная улыбка.

— Поясни, что ты имеешь в виду под «интересное»?

— Сейчас все сойдут с ума.

— В каком смысле?

— В потрясающем, — она обводит глазами толпу.

— Настало время решающей схватки! — вещает в рупор Директор.

И тут небеса разверзлись… Как бы тебе это описать, мой дорогой читатель? Представь себе, что мутанты наглотались веселящего газа и спустили все тормоза. Повсюду завязались мелкие и крупные драчки. Мутанты колотят кого ни попадя. Многие хорошо натренированы на рукопашный бой, но даже они попросту пустили в ход когти и зубы. Короче, дубасят друг друга, кто во что горазд.

— Внимание! Стоять! Что происходит? — орет вне себя Директор.

— Они просто больше не хотят здесь находиться. Им надоело тебя слушать, — спокойно комментирует Ангел, обозревая происходящее.

— Мы больше не хотим здесь находиться! — вопит многоголосая толпа мутантов.

— Им надоело быть «образцами под номером Х». Они заслуживают человеческого отношения, — тихо поясняет Ангел.

— Нам надоело быть «образцами под номером Х»! Мы заслуживаем человеческого отношения! — вторят ей все как один мутанты.

Так-так… Я внимательно оглядываюсь вокруг, оценивая возможности побега.

— Они не пешки. Не результаты ваших экспериментов, — продолжает Ангел.

— Мы не пешки! Не результаты ваших экспериментов! — ревет толпа.

— Они люди, клоны или мутанты, не имеет никакого значения. Они все, в первую очередь, люди. — Ангел пододвигается ко мне вплотную и берет меня за руку.

— Мы люди, мы тоже люди! — грозно гремит по двору.

— О'ке-е-ей! — я собираю вокруг себя Надж, Ангела, Ари и Тотала. — Делаем ноги. Сначала все к стене, пробирайтесь вдоль нее, а там посмотрим, может, найдем где-нибудь лазейку.

Они кивают, и мы начинаем пробираться сквозь царящий всюду хаос, отражая на ходу тычки и удары и распихивая всех попавших под руку.

— Роботы! — командует Директор, и флайбои мгновенно передергивают затворы. — Немедленно взять толпу под контроль!

120

Как будто мало того, что все вокруг молотят направо и налево. Теперь еще на нас накинулись кровожадные роботы. С пушками.

Продолжаем пробираться сквозь толпу к замковой стене. Вижу, как флайбои вклинились в бушующее на тюремном дворе море. Никому от них нет пощады.

— Почему они все дерутся друг с другом? — удивляется Надж у меня за плечом. — Им бы логичнее было всем объединиться против флайбоев.

— Правильно! Как же я сразу не додумалась, — Ангел на секунду останавливается. Брови ее напряженно сплетены.

И тут, один за другим, мутанты вокруг нас прекращают драки, оглядываются по сторонам и обрушиваются на флайбоев.

Хватаю Ангела за руку и, пригнувшись, снова проталкиваюсь сквозь царящую повсюду сутолоку.

— Ты очень, очень опасный ребенок, известно тебе это? — ласково укоряю я ее.

Она довольно улыбается.

Я даже не заметила, как чуть не врезалась в плотный строй флайбоев. Взгляд вверх — надо мной нависла черная механическая харя ирейзера, светящаяся красными лампочками электронных глаз.

— Вам приказано стоять! — монотонно нудит флайбой.

— А колесо от троллейбуса не хочешь? — бросившись на него, сбиваю его с ног. Это предпоследняя модель, и мне удается вырвать у него автомат.

Но увернуться от его соседа уже не удается. Второй флайбой так огрел меня прикладом по голове, что только искры из глаз посыпались. С трудом устояв на ногах, чувствую, как кровь хлынула из раны, и за воротником становится горячо.

А стая уже работает вовсю. Надж высоко подпрыгнула и с места взвилась в воздух. Хлопает крыльями над двором, но высоко не поднимается, зависла под электрифицированной сетью. Тотал впился в щиколотку флайбоя, и мне слышно, как клацнули по металлическому каркасу, прорвав тонкую шкуру, его зубы.

— Бей в основание позвоночника! — раздается у меня за спиной.

Разворачиваюсь и вижу пробирающегося к нам Джеба. Руками и ногами он отражает сыпящиеся на него со всех сторон удары.

— Бей их в основание спинного хребта, — подсказывает он. — Там изъян в конструкции.

Какие, спрашивается, у меня причины ему верить? Ну, вешал он мне лапшу на уши, что он мой отец. И что с того? Но, с другой стороны, терять мне нечего. Почему не попробовать?

Увильнув от только что звезданувшего меня флайбоя, захожу ему с тыла и изо всей силы сбоку поддаю ему ногой прямо по копчику. Хрясь! Ноги у него подгибаются, и все его туловище, как на шарнирах, складывается от бедра пополам. Он валится в пыль, и через секунду полностью гаснут лампочки его глаз.

Ура! Вот что значит знание — сила!

121

Дальше все было как во сне. Как будто мне снится, что мне одиннадцать лет и я сражаюсь плечом к плечу с Джебом. Это он учил нас драться. Он учил побеждать любой ценой. Это Джеб научил тысяче трюков и приемчиков, научил забывать боль и всегда идти вперед. Теперь рядом со мной он разит флайбоев, и мне кажется, будто вернулись старые дни: он меня учит, а я снова ребенок и притворяюсь, что он мой отец.

— Ставь блокировку! — крик Джеба вывел меня из неуместной задумчивости. Инстинктивно подчиняясь, выбрасываю вперед руку, как раз вовремя, чтобы защититься от удара в челюсть.

— Надж, Ангел, бейте их пониже спины! — ору я своим. — Это их наповал косит.

Постепенно удача начинает нам улыбаться. Если только удается зайти флайбою за спину, процентов восемьдесят за то, что роботу конец.

Неприятность только в том, что последние инструкции Ангела прошли мимо части мутантов, и они продолжают молотить друг друга, а заодно и нам достается. У меня за спиной Ари, не глядя, швыряет их одного за другим через голову туда, где двор усеян трупами и изувеченными, но еще живыми телами. Он видит, как я переламываю флайбоя ударом в спину, и разворачивается повторить мой прием. Флайбой ухитряется задержать его ударом в челюсть, и я вижу, как голова Ари дергается вверх.

Рыча от ярости и восстановив равновесие, Ари группируется и бросается на противника… но внезапно, с по-детски удивленным лицом, начинает медленно оседать на колени.

— Прикройте меня! — кричу я Надж, Ангелу и Тоталу и бросаюсь к Ари. Хватаю его под руки и пытаюсь помочь ему снова подняться на ноги. Впустую. Мне его не поднять.

— Макс? — голос у него недоуменный и беспомощный.

— Ты ранен? Больно? Где? — бессвязно допытываюсь я.

Он опускает глаза себе на грудь. Но там не расцветает красных пятен крови. Он качает головой:

— Я только…

Он снова поднимает на меня глаза. Я ясно вижу его взгляд, взгляд семилетнего парнишки, такого же маленького, как и тот, который когда-то всюду таскался за мной по пятам.

— Я только… Ой, Макс… — выдыхает Ари и всей тяжестью рушится мне под ноги. Он такой тяжелый, что тянет к земле и меня, и я падаю рядом с ним на колени. Глаза у него еще открыты. Я смотрю ему в лицо, трясу за плечи.

— Ари, Ари! Давай, вставай, сейчас все пройдет! Ари, пожалуйста…

Вокруг нас гудит побоище. Но Ари молчит.

— Ари! — Я в ужасе прижимаю два пальца к артерии у него на шее, стараюсь нащупать пульс.

Ему пришел срок. Здесь и сейчас. В пылу боя. Прямо у меня на руках.

122

О Боже! Меня как будто вывернули наизнанку и вынули из меня душу. Несколько секунд я в оцепенении смотрю на его изуродованное лицо, на его невидящие глаза. Горло мне сдавило судорогой. С горькой нежностью закрываю ему веки.

Глаза мне обжигают горячие слезы, и я с трудом сдерживаю рыдания. Бедный, несчастный ребенок. Куда бы он от меня ни ушел, хочется верить, что там не ждут его ни страдания, ни боль. Что там он будет любим и нужен и так же прекрасен, как его душа.

Тяжело вздыхаю, оглядываюсь и вижу, что вокруг по-прежнему кипит смертный бой. Времени ни у кого нет ни на слезы, ни на проводы друга. Просвистевшая мимо пуля напоминает, что я сама в любой момент могу расстаться с жизнью, и, подняв глаза, вижу занесенный у меня над головой приклад — еще один флайбой вот-вот размозжит мне череп.

Меня захлестнул гнев. Осторожно опускаю Ари на землю.

— Я вернусь за тобой, — шепотом обещаю я ему и в ярости хватаю первого попавшегося под руку флайбоя. Изо всех сил сворачиваю ему шею. Когда тот падает, я уже занята следующим. От удара в спину он валится вниз, как мешок гнилой картошки. С оглушительным ревом вырываю у него автомат и, раскрутив его над головой, сбиваю с ног еще трех роботов. Ударом в хребет их приканчивают Джеб и Надж.

Ари умер… За что? Ради чего? Почему ему выпала такая горькая доля? Почему в его короткой жизни он не видел ничего, кроме одиночества и боли?

— Ари! — Джеб, наконец, увидел своего сына. Бросился к нему и упал рядом с ним на колени. Пораженный, он подхватывает на руки огромное мертвое тело и прижимает его к груди. Забыв о своей безопасности, он склоняется над Ари:

— Прости меня. Прости. Я так виноват… — За шумом боя я Джеба совсем не слышу, но отчетливо вижу, как его губы складываются в эти скорбные слова.

Потом Джеб поднимает голову и перехватывает мой взгляд. В глазах его стоят слезы. Я никогда раньше не видела, чтобы Джеб плакал. Он повышает голос так, чтобы я наверняка его услышала:

— Омега не может уследить за быстро движущимися предметами.

Жду, может, он еще что-нибудь к этому добавит. Но это все, чем Джеб может мне помочь.

Спасибо, Джеб. Значит, и у Омеги есть слабости и недостатки. Отлично! Примем к сведению. Сказал бы еще, что у него есть кнопка выключения…

Но вообще-то, кто знает, где сейчас Омега. Скорее всего, на подиуме под директорской юбкой прячется.

Разворачиваюсь и устремляюсь обратно в битву с единственной извечной мыслью воина: «или ты, или противник. Главное — победить!» Каждый мой удар гулко отдается по всему телу. Но в сумасшедшем приливе энергии не замечаю ни синяков, ни усталости. Как бейсбольной битой размахиваю автоматом из стороны в сторону: хлобысть — флайбою в плечо; хрясь — в спину, и ему конец.

— Она сказала, что нам надо драться, — оборачиваюсь на спокойный голос, раздавшийся у меня за спиной. Передо мной… Омега. Чистенький, ни царапины, точно сошел с рекламной обложки какого-нибудь ИТАКСового журнальчика.

— Совсем не обязательно делать все так, как «она сказала», — бросила я ему на ходу и звезданула нападающего флайбоя с такой силой, что от удара автомат вышибло у меня из рук.

Омега командует склубившимся вокруг флайбоям:

— Отставить. Она — моя.

В глазах у меня побелело:

— Я… не… твоя… Я… ничья… Заруби это себе на носу!

От того, что флайбои покорно остановились и, сделав механический поворот, тут же наметили себе другие мишени, мной овладело лютое исступленное бешенство. Увы, не самое полезное состояние в сражении с расчетливым противником.

— Нам надо драться, — безучастно повторяет Омега.

Как же мне надоело быть марионеткой в чьей-то жестокой игре…

— Ты можешь принять решение послать эту драку к черту, — твердо говорю я ему.

Он на секунду задумался:

— Я не знаю, как это сделать.

«Вот козел», — думаю я и, размахнувшись и нацелив ему в висок, вкладываю в удар всю свою злобу.

123

Ой-йой-йой! — что-то у меня в руке треснуло, как будто сломалась кость. Господи! Какая боль! Закусив губу, сдерживаю крик. Я вам не девчонка-неженка.

Омега пошатнулся, но, мгновенно обретя равновесие, крутанулся и врезал мне ногой в колено. Вильнув, боковым ударом с маху вонзаю ему каблук в бедро. Прижимаю к телу сломанную руку и концентрируюсь на работе ногами. Мечу ему в голову, пружиня, ухожу от его ударов. Его металлические глаза спокойно и точно фиксируют любое движение. Ему удается блокировать чуть ли не каждую мою атаку.

Он не может уследить за быстро движущимися предметами…

Что бы это значило?

В попытке найти ответ на этот вопрос потрясла сломанной рукой у него перед носом из стороны в сторону, будто удары вот-вот посыпятся на него с разных направлений. Глаза Омеги в растерянности останавливаются, и на секунду он замирает, пытаясь сконцентрироваться.

Воспользовавшись его замешательством, выбрасываю вперед кулак здоровой руки — прямо ему в нос.

По всей вероятности, его носяра далеко не в четыре раза прочнее обычного. Откуда мне это известно? Да оттуда, что я его сломала. Омега часто-часто оторопело моргает и отступает на шаг. Кровь потоком хлынула ему на грудь. С беспокойством, и, явно не понимая, как это могло случиться, он трогает свой нос.

— Не бойсь, паря, раны на голове всегда обильно кровоточат, — и я опять размахиваю перед ним руками: вверх — вниз, справа-налево. И снова, точно помимо своей воли, он напряженно в оцепенении следит за моими движениями.

Подпрыгиваю повыше в воздух и делаю ножницы у него на шее — задушенно кашляя, он валится на колени. Сызнова трясу руками, как будто гипнотизирую кошку. Наконец, сцепив обе руки и морщась от боли, топориком наотмашь обрушиваю на него всю свою силу и посылаю его в нокаут. Один… два… три… — он неподвижно валяется в грязи лицом вниз.

Мне, понятное дело, это тоже даром не проходит: звезданув его сломанной рукой, взвизгиваю от боли и чуть не теряю сознание. Еще немного, и я рухну рядом с ним на щебенку двора.

Но я не недотрога. Я все выдержу. Осталось совсем чуть-чуть.

Сверху вниз смотрю на Омегу: шедевр, созданный белохалатниками, совершенное достижение ИТАКСа. Я победила его, потому что от него ускользают быстрые движения. Я победила, потому что Джеб подсказал мне, в чем его слабость. Поднимаю глаза на Директора. Она выпучилась на меня с холодной ненавистью: низкосортная устаревшая модель одолела ее гениальное творение. Как я только посмела!

Но это еще не конец.

Омега повержен, но все еще жив. Жив, хотя в планах Янсенихи — у этой драки смертельный исход. Если бы я была на его месте, если бы это я валялась на земле мордой в пыли, он бы давно уже меня прикончил. Раз велено — выполняй. Ничего другого он и представить себе не может. Но мне она не указ. Мне сейчас ничего не стоит, подпрыгнув, наступить ему на шею. Хрясь — и позвоночник у него будет сломан.

Но я не убийца. Оставив Омегу поверженным в грязи, поворачиваюсь и направляюсь туда, где лежит мой мертвый сводный брат.

С высоко поднятой головой бросаю на эксмамашу надменный взгляд:

— Вот теперь, идиотка, сама суди, на чьей стороне превосходство!

124

Любопытно, что натянутая над замковыми стенами электрифицированная сеть не пропускает ничего ИЗ замка, но оказывается, что снаружи В замок сквозь нее проходит изрядное количество всякой всячины.

Протискиваюсь сквозь толпу туда, где лежит Ари, продолжая отражать сыпящиеся со всех сторон тычки и зуботычины. Вдруг внезапно через стену замка перелетает здоровенный булыжник. Попадает по башке какому-то мутанту. Тот как подкошенный брякается на землю.

Поднимаю глаза. Над головой, как в кино, пролетает горящая стрела. Пробивает сеть и вонзается во флайбоя, и он тут же на месте загорается ярким пламенем.

Если ты, дорогой читатель, припомнишь всякие фильмы, приключенческие или фильмы ужасов, там, когда загорается человек, он тут же принимается орать и бегать как сумасшедший. Или, в зависимости от режиссера, бросается на землю и начинает кататься по земле, стараясь потушить пламя. А теперь представь себе загоревшегося флайбоя. Он просто тупо стоит, пока не превращается в огненный столб. Оказывается, от высоких температур все их внутренние лебедки и шестеренки плавятся и прекращают движение. Посему огонь полностью парализует флайбоев.

Взять на заметку на будущее: огонь — безотказное оружие против флайбоев.

Сверху теперь уже валится настоящий камнепад.

Ари придется подождать. Главная сейчас забота — оставшиеся в живых.

— Ангел! — кричу я. — Надж! Тотал! Все быстро к стене!

Я уже давно не видела Тотала и ужасно рада, что он пулей несется ко мне, продираясь сквозь толпу. Пес хромает, и одна лапа у него поджата, но это не мешает ему стремительно скакнуть прямо мне на руки и тут же лизнуть в лицо:

— Бе-е-е! Кровь, — он брезгливо отворачивает морду.

— Погоди у меня. Я тебе покажу «Бе-е-е».

— Откуда валятся все эти камни? — недоумевает Надж, когда мы прижались к стене.

Откуда мне знать. Но, похоже, Ангелом овладели какие-то догадки:

— Это ребята!

— Какие еще «ребята»? — спрашиваю я, глядя, как сеть пробивает новый поток камней и горящих стрел.

— По-моему, там снаружи собрались ребята. По крайней мере, так я это чувствую. Это точно не взрослые.

Прямо перед нами булыжник сбивает флайбоя с ног. На него тут же набрасываются с десяток мутантов и разрывают его на части.

И в этот момент из-за стен доносится дружное скандирование:

Спасем стаю! Убьем флайбоев! Долой ИТАКС!

Брови у меня удивленно взлетают вверх, а рев голосов за стенами замка нарастает с неумолимой силой. Камни и стрелы сыпятся отовсюду. Замок в осаде.

Спасем стаю! Убьем флайбоев! Долой ИТАКС!

Смотрю на Ангела и Надж, и меня осеняет:

— Это читатели блога! Клык послал к нам на помощь своих читателей.

— Немедленно разогнать нежелательные элементы! — орет в микрофон Директор. Ее огромное перекошенное злобой лицо нервно дергается на экранах, развешенных по стенам замка. Какие-то из них уже вдребезги разбиты, а какие-то густо заляпаны кровью и грязью. Плакали их капиталовложения.

— Немедленно их разогнать! Чтоб духу их не было сию же минуту! — снова вопит она во все горло. — Это грязные паразиты! Вредители! Разрушители! Варвары и вандалы!

Как всегда, флайбои без размышлений повинуются команде. Их осталось чуть больше шести десятков. У всех моментально механически раскрываются крылья, и флайбои поднимаются в воздух.

— Ой, — взвизгивает Надж от неожиданности.

Вот именно, «ой!» Никто не отключил напряжение от сети над замком. Шестьдесят флайбоев поднялись вверх. Все шестьдесят попали под ток высокого напряжения. И все шестьдесят, как один, безжизненно рухнули на землю.

— Очень даже с ее стороны недальновидно, — замечает Тотал.

Бам! Бам! Бам! Из-за стен доносится буханье мощного автомобильного мотора и визг металла кованых стальных ворот. Толпа снаружи вот-вот прорвется в замок.

125

Вестфилд, Англия

Региональный директор Английской лаборатории-Школы глянул поверх очков:

— Холловей, что это там за шум на улице?

Его ассистент выглядывает в окно. По лицу помощника пробегает тревога:

— Похоже, какая-то демонстрация, сэр.

— Демонстрация? Какая еще, к дьяволу, демонстрация? — региональный директор пододвинулся к окну. От того, что он там увидел, у него отвисла челюсть: многосотенная, может быть, даже тысячная толпа протестантов собралась у ворот Школы. Они все выглядели как… дети. Или подростки. Что за чепуха?!

— Что, какая-то демонстрация против атомных станций? — спрашивает он Холловея. — Посмотрите-ка повнимательней, что там у них на транспарантах? Может быть, стоит вызвать наряд службы безопасности?

Холловей прислушался. Рев толпы за окном становится громче и сильнее.

Спасем стаю! Убьем флайбоев! Долой ИТАКС!

Двое мужчин недоуменно уставились друг на друга:

— Откуда они знают, что мы — отделение ИТАКСа? — не верит своим ушам Директор.

Трах!!! В окно, осыпав их ливнем осколков, влетает камень размером с футбольный мяч.

Теперь скандирование за воротами слышно им еще отчетливее.

Верните нам планету!

Вам место за решеткой!

ИТАКС — позор человечества!

Молодое поколение протестует!

Дети всей планеты, объединяйтесь!

Региональный директор поворачивается к Холловею, который оттирает кровь с оцарапанной щеки:

— Вызывайте службу безопасности. Срочно!

Мартинслийн, Нидерланды

Эдда Энгельс поднимает глаза от лабораторных приборов и прислушивается. С улицы доносится какой-то странный шум. Встает посмотреть, что происходит, и едва успевает увернуться от летящей в нее тяжелой стеклянной бутылки, заткнутой грязной тряпкой. Что это? Коктейль Молотова?[28]

Бооом! Бутылка разорвалась, едва Эдда успела нырнуть под стол. Что происходит? Снаружи около ее лаборатории столпились сотни людей. Что они там орут?

Вы загрязняете воздух и воду!

От вас нет житья простому народу!

Клык прав!

Вашему произволу

пришло

время

открутить

голову!

«Кто такой этот Клык?» — думает Эдда. И самое главное, как ей отсюда выбраться? Пламя охватывает лабораторию.

Воетенс, Австралия

— Что там за пыль? — Главный управляющий Австралийской группы компании «Деланей Минкер» высовывается из окна. На мили и мили вокруг простирается красная песчаная пустыня, и из-за горизонта на них надвигается пыльная буря.

— Сэм, будьте любезны, дайте мне, пожалуйста, бинокль, — просит начальница своего помощника.

Посмотрев в бинокль, она недоверчиво перелистывает календарь:

— У нас что, на сегодня школьные экскурсии запланированы?

— Здесь не бывает школьных экскурсий. Это сверхсекретная лаборатория. А почему вы спрашиваете?

— Там, кажется, школьники… на скутерах. И еще на чем-то четырехколесном…

— Мотоциклы-внедорожники? — переспрашивает Сэм и забирает у нее бинокль.

Линия разнокалиберных средств передвижения растянулась по пустыне по меньшей мере на милю. И все приближающиеся к лаборатории, действительно, похожи на школьников. Что здесь забыли члены клуба юных натуралистов? Он прищурился и подкрутил бинокль. В руках у них транспаранты. Еще чуть-чуть — и он сможет прочитать, что на них написано.

«Деланей Минкер» — скунс и стинкер![29]

И еще один:

Планета — наша. Вам на ней не место!

— Думаю, нам стоит включить системы экстренной безопасности, — говорит Сэм, стараясь не выдать охватившей его паники.

126

— Игги! — кричит Клык. — Газман! За мной!

Мощно взмахивая крыльями, Клык несется над серым океаном к линии горизонта. На мгновение обернувшись, видит, что Игги и Газ уже его догнали и следуют за ним по пятам.

— Ныряем головой вниз, — командует он. — На счет три.

Газман смотрит вниз, хмурится, тяжело вздыхает, но кивает.

— О Боже! Там же холодно! — ежится Игги.

— Мы вас уничтожим… Мы вас уничтожим, — разносится по небу механическое монотонное жужжание флайбоев.

— Раз! — выкрикивает Клык, удаляясь как можно дальше от берега. Главная его надежда на глубину.

— Два!

— Мы заставим вас отречься! Вы отречетесь! — бубнят у них за спиной флайбои.

— Три! — командует Клык и плотно-плотно прижимает крылья к телу. Он летит вертикально головой вниз, прямо в воду. С этой высоты и на этой скорости удариться о воду все равно, что долбануться о цементную плиту. Но это единственный выход.

Он слышит, как полощутся на ветру куртки Газа и Игги. Значит, рядом и они пикируют вниз.

— Сейчас случится кошмар, — Игги перекрикивает на лету свист ветра.

— Случится, — соглашается Клык, но ветер относит его голос.

— Спасенья нет, — талдычут на одной ноте флайбои. Они, конечно же, ринулись вниз по пятам за мальчишками.

— Это правда. Спасенья нет. Только кому? — успевает подумать Клык.

Плюх!

Клык был прав: удар о воду мало чем отличался от удара о цемент. Но он так хорошо сгруппировался, что вошел в воду чисто и ровно, как стрела. Пусть ему кажется, что он получил оплеуху по физиономии от самого Господа Бога. Зато он в сознании, руки-ноги целы.

Под водой где-то рядом ему слышны два громких всплеска. Это нырнули Игги и Газман. Клык пытается рассмотреть их, но ничего не видит в серой водной мути. Хотя доносящееся до него энергичное бульканье обнадеживает. Они, видать, тоже в порядке и уже пошли вверх.

Практически вынырнув на поверхность, они видят, слышат и чувствуют, как в воду обрушились сотни и сотни флайбоев.

Во-первых, роботы не могут плавать.

Во-вторых, их системы полностью отказывают в воде. Короткое замыкание — немедленная реакция на первое же к ней прикосновение. От сотен электрических разрядов по коже у Клыка побежали мурашки, и он немедленно просигналил Игги и Газу как можно скорее выбираться отсюда подальше. Газ схватил Игги за руку, и они быстро и слаженно поплыли за Клыком.

Наконец футах в восьмидесяти все трое вынырнули на поверхность и притормозили, чтобы посмотреть на умопомрачительное зрелище светящихся над и под водой искр. Флайбои видят, как десятки им подобных взрываются и без следа исчезают в пучине, но все новые и новые их когорты продолжают нырять с высоты в океан.

Некоторые, видимо, самая последняя модель с наиболее усовершенствованными сенсорными механизмами, пытаются сдать назад. Но устройство крыльев не позволяет это сделать. К тому же задние ряды увлекают их за собой, и вскоре океан поглощает всю эту черную зловещую армию.

— Ништяк! — радостно вопит Газман, победоносно выбрасывая кулак в воздух. — Игги, старик, кабы ты только мог это видеть!

— Я ЭТО слышу, — счастливо откликается Игги. — И о-бо-ня-ю! Нет на свете запаха слаще, чем запах короткого замыкания в системе электронного Франкенштейна.

— Ну что, мужики, — подплывает к ним Клык, — удачный план я придумал?

— Класс! План что надо! Ровно то, что доктор прописал, — в один голос отвечают ему Газ и Игги.

127

С грохотом и душераздирающим скрежетом огромные ворота замка поддались и распахнулись внутрь. Остатки мутантов тут же сиганули кто куда, в разные стороны.

Огромный желтый Хамфри вползает в ворота с изрядно помятым носом. Водительская дверь открывается, и из нее высовывается счастливая девчонка:

— Я только что сдала на права! — хвастает она с сильным немецким акцентом.

Вслед за ней и ее Хамфри сотни подростков устремляются в сломанные ворота замка, но замирают, увидев двор, усеянный трупами мутантов и останками флайбоев.

Директор с мертвенно бледным лицом продолжает стоять на подиуме. Это ее приказ покончил с последними остатками охраны. Не припрятаны ли у нее запасные подразделения где-то в глубине, в казематах и катакомбах замка? Так или иначе, она поворачивается и устремляется к ведущей внутрь едва заметной железной двери.

Перекидываю Тотала на руки Ангелу и тяну Надж за рукав:

— Айда!

Вдвоем мы устремляемся вверх. Спасибо флайбоям. Сеть над замком теперь полностью выведена из строя, и путь открыт.

— Помоги мне ее поймать, — прошу я Надж.

Директор уже у самой двери. Сейчас повернет ручку и ее откроет. Надж и я прыгаем вниз и крепко хватаем ее под обе руки:

— Куда это ты так торопишься, мамашка?

128

Ухватив ее под руки, мы с Надж поднимаемся в воздух. Она отнюдь не пушинка, но вдвоем мы вполне справляемся и поднимаем ее над замком все выше и выше. Она вопит от ужаса, смотрит вниз, дрыгает ногами и теряет обе туфли.

— Немедленно опустите меня на землю! — блажит она.

— А то что? Ты засадишь меня обратно в подземелье?

Она молча смотрит на меня с презрением.

— Между прочим, ты видела, как я накостыляла твоему Омеге? Но, как знать, может, тебе когда-нибудь и удастся превратить его в настоящего мужчину.

— Омега по всем качествам далеко тебя превосходит.

— Как же так получилось, что он там валяется мордой в грязи, а я тут тебя в поднебесье катаю?

— Что тебе от меня надо? — она, наконец, не выдерживает напряжения. — Куда ты меня тащишь?

— По большей части вверх. Не видишь что ли? И мне бы хотелось получить у тебя ответы на кое-какие вопросы.

— Никаких ответов ты от меня не дождешься.

Я серьезно смотрю на нее. Отбеленные перекисью волосы развеваются у нее за плечами.

— В любом случае я собираюсь бросить тебя во-о-он оттуда. И посмотреть, как ты превратишься из трехмерного тела в двухмерную фигуру. Мы в стае называем этот процесс геометрическими преобразованиями.

Неподдельный страх мелькнул в ее холодных глазах. Что меня чуть-чуть развеселило.

— Что ты хочешь знать? — осторожно спрашивает она, стараясь не смотреть вниз.

— Кто моя настоящая мать. Технический дизайн в зачет материнства не идет. — Я хорошо помню, что сказал мне Джеб. Но мне нужны подтверждения.

— Я не знаю.

— Ой, выпустила! — Я отпускаю ее руку, и она истошно вопит. Надж одной с ней не справиться и обе они кубарем валятся вниз.

— Скажу, скажу, сейчас все скажу! — кричит она, задрав на меня вверх голову.

Подлетаю к ней и снова ее подхватываю:

— Так что ты тут такое говорила?

Бледная как полотно, она старается выровнять дыхание:

— Научная сотрудница. Она птицами занималась. Она предложила дать свою яйцеклетку. Неважно, кто она была такая.

Сердце у меня подпрыгнуло:

— Имя, немедленно скажи ее имя.

— Я не помню… Подожди, — шепчет она, чувствуя, как я ослабляю пальцы на ее руке. — Вот. Какое-то испанское имя. Германез? Мартинез? Что-то в этом роде.

Я с трудом могу дышать. И это не потому, что мы на высоте пяти тысяч футов. А потому, что доктор Мартинез моя настоящая мама. Теперь это знание для меня как спасательный круг.

— Ты не единственный удачный гибрид.

— Знаю. Еще твой любезный Омега, потом Леопардиха…

— И я, — заканчивает Директор, — я сама.

Я присвистнула:

— И кого же это намешали в человека, чтобы такое получилось? Ты наполовину… Гиена? Стервятник? Какая-нибудь глубоководная форма жизни…

— Галапагосская черепаха, — говорит она. — Мне сто семь лет.

— И ты не выглядишь ни на день старше.

Она злобно смотрит на меня, а я спокойно гляжу вниз. Замок окружен немецкими полицейскими машинами. День закончен. Мы спасли сегодняшний день. Но спасли ли мы сегодня мир?

— Пока, — говорю я ей и отпускаю ее руку.

Надж ее не удерживает, и Директор летит вниз, крича от ужаса и удивления.

Макс, это не ты, — говорит Голос.

Голос… я уже очень давно его не слыхала.

— Джеб, почему не я. Ты меня не такой хотел сотворить?

Нет, потому что ты не такой человек. Можно сотворить твое тело. Но как личность тебя никто не творил. Это не ты, потому что ты не убийца. Ты не единожды это доказала. И ничем я не горжусь в тебе больше, чем этим.

Я тяжело вздыхаю. Это правда. Ты, Голос, не можешь не согласиться, что я просто замечательная. Бравада бравадой, но в глубине души, совсем по секрету, я могу собой немного гордиться. Совсем чуть-чуть.

— Ладно, давай ее поймаем, пока не поздно, — предлагаю я Надж. И мы пикируем вниз и ловим Директора за верных двести футов над землей.

129

Когда все, кроме охов и ахов, кончилось, единственное, чего мне хотелось, это поскорей отправиться домой в Америку. Но, конечно, они оказались в большинстве. Три против одного. Даже когда я настояла, что каждый из их голосов равен половине голоса, я все равно осталась в меньшинстве.

Не прошло и пары часов, как мы оказались в ИХ любимом месте.

— Пустите, пустите меня поближе к экрану, — Ангел наклоняется поближе.

Догадался, мой догадливый читатель? Мы во Франции в интернет-кафе. Пардон, в cyber-кафе. Почему во Франции? Потому что здесь еда, туфельки. Потому что здесь Тотал может пойти в ресторан и по магазинчикам.

— Теперь мне не видно, — жалуется Тотал. Он почти залез на стол и положил голову на передние лапы.

— Ура! Кофе! — Надж довольно прихлебывает из стоящей перед ней чашки. — Вкуснота-а-а!

— Надеюсь, без кофеина? — без особой надежды спрашиваю я.

Наконец экран замигал и в нем появилось лицо Клыка. И Газзи. И Игги. Все они сгрудились у компьютера где-то в Штатах.

Клык! Кажется, я сто лет его не видела, сто лет с ним не разговаривала. В последние три дня я по сотне раз прокрутила в мозгу каждое мое о нем воспоминание. В каземате я только мыслью о нем и держалась. А потом эта переданная мутантом в Лендехейме записка о том, что он летит на помощь, — лучший момент моей жизни.

— Где вы, к черту, пропадаете? Я думала, вы на пути сюда.

— Маленькие осложнения с флайбоями, — говорит Клык ужасно смешным компьютерным голосом. — Знаете, что флайбои не умеют плавать? Тонут, как утюги. Совсем не любят воду.

Смотрю на его серьезное лицо, на до боли знакомые глаза и думаю, что в моем мире снова все встало на свои места. Обе половины во мне снова слились в одно целое, и я засмеялась от счастья. И стая теперь ни за что не расколется. Мы теперь навсегда будем вместе, что бы ни случилось.

— Сидите на месте. Мы к вам летим, — кричу я в экран.

— Ты отлично поняла мои ценные руководящие указания, — отвечает Клык, и сердце мое тает.

— Принесите мне что-нибудь из Франции, — размахивает руками Газман.

— Привезем!

— И мне тоже, — вставляет Игги, — девчонку какую-нибудь посимпатичней с собой прихватите.

Вот озабоченный! Ну у пусть. Лишь бы он был со мной. И я его скоро увижу. Всех их увижу. Господи, скорей бы!

Эпилог

Мы чемпионы — по крайней мере, сейчас!

130

Увидев их наконец на острове у берегов Северной Каролины, я почти потеряла дар речи. Надж, Ангел, Тотал и я, прошуршав ногами по песку, приземлились на самой кромке суши у океана.

Чуть поодаль, вдоль полоски песчаного пляжа, раскинули ветви старые дубы. Вглядываюсь в сумрак дубовой рощи и смотрю на часы.

Они опаздывают.

Но в это самое мгновение Клык выходит из тени. В руках недоеденное яблоко, как всегда, весь в черном. Лицо цвета сливового пирога. Но его сияющие обращенные ко мне глаза исполнены радости. Срываюсь с места и бегу к нему навстречу. Только крылья полощатся по ветру — я их даже сложить не успела.

Мы неловко столкнулись. Клык на миг застыл на месте. Но потом руки его медленно поднимаются и он крепко-крепко меня обнимает. С зажмуренными глазами прижимаюсь к нему всем телом, кладу голову ему на плечо и стараюсь проглотить застрявший в горле комок.

— Никогда, никогда больше не оставляй меня, — жалобно шепчу я ему в самое ухо.

— Не буду, — обещает он мне таким голосом, какого я у Клыка раньше никогда не слышала. — Я ни за что, никогда тебя не оставлю.

И в одно мгновение холодный ледяной осколок, который сидел у меня в сердце с тех пор как мы расстались, бесследно исчезает, как его и не бывало. И на меня снисходит такой блаженный покой, какого я вообще за всю жизнь не припомню.

Дует холодный ветер. Но солнце светит ярко и вся моя стая вместе. И Клык со мной рядом.

— Простите? Я тоже живой! — обиженный голос Игги заставляет меня оторваться от Клыка. Вытираю глаза рукавом и поворачиваюсь обнять Игги и Газмана. И через секунду, навалившись друг на друга, мы все обнимаемся и обещаем друг другу никогда-никогда больше не расставаться.

Потом здесь же, рассевшись на песке, мы обмениваемся нашими приключениями и за обе щеки уплетаем пышки и яблоки, которые мальчишки предусмотрительно притащили с собой накормить нас после долгого перелета.

— Ну, и что теперь? — спрашивает Газзи, пока я безуспешно приглаживаю его отросшие волосы.

Набравшись храбрости, выдыхаю и уверенно смотрю на мою стаю:

— Мне нужно лететь в Аризону.

131

Джеб был уже там, в доме у доктора Мартинез. В общем-то я этого ожидала.

Стая приземлилась в лесочке рядом с домом, и, хорошенько оглядевшись вокруг, мы входим во двор. Их собака бассет по кличке Магнолия вылетает из-под веранды и оглушительно нас облаивает. А завидев Тотала, просто заходится в заливистой истерике.

— Боже, оставь эти дамские кривляния, — ворчит на нее Тотал.

Входная дверь открывается, и из нее выскакивает сияющая Элла. Увидев, что я не одна, она замирает и восторженно смотрит на стаю.

— Ничего себе! Вот это да! — выдыхает она. — Вы все здесь.

Ее лицо расплывается в неописуемой широченной улыбке, и она несется ко мне, раскинув длинные тонкие руки.

— Ты моя сестра! Я все знаю! — кричит она. — Я всегда мечтала, чтобы мы были сестрами. Теперь ты на самом деле моя сестра.

Вдосталь наобнимавшись, мы не можем оторвать друг от друга глаз и продолжаем радостно улыбаться. Если честно говорить о сестринских чувствах, Надж мне гораздо ближе. Но кровное родство с Эллой значит для меня очень-очень много. Как бы глупо или странно это ни звучало, но сознание того, что мы родня, придает мне уверенность и силу.

— Макс, — доктор Мартинез стоит на веранде, прижимая руки к лицу. За ее спиной вырастает Джеб. Глаза у него понурые и печальные. Но он улыбается и по всему видно, что он рад нас видеть. Вспоминаю его лицо, когда умер Ари. Я ничего про него не понимаю. В моем сознании перепуталось все, что я о нем знаю. Так что от одной мысли о том, кто он, начинает болеть голова.

— Привет! — робко говорю я. К несчастью, информация о моих настоящих родителях не слишком улучшила мои манеры. С этим у меня, прямо скажем, незадача.

Доктор Мартинез — мне как-то неловко называть ее как-нибудь иначе — торопливо спускается со ступенек и подбегает ко мне. Я цепенею, но она не обращает на это никакого внимания и по-матерински нежно меня обнимает, как будто заворачивает в самое мягкое, самое теплое и пушистое на свете одеяло.

— Макс, девочка моя! — она гладит мои спутавшиеся волосы. — Мне никак не верилось в это, когда я тебя впервые увидела. Надеялась, а поверить не могла. Но это была ты, ты…

Я киваю, но мне все равно становится страшно, потому что по щекам у нее бегут слезы:

— Ага… — мне стыдно за овладевшее мной косноязычие, за то, что я такая неуклюжая и не могу сказать ничего того, что чувствую. Вот моя мама. Это о ней я мечтала всю жизнь. И не только это. Она просто лучшая мама на свете. И, если бы можно было выбирать, я бы именно ее и выбрала. А я тут стою и молчу, как настоящее чучело.

Я, наконец, собираюсь с силами и пристально изучаю свои ботинки:

— Я очень рада, что это была ты, — выдавливаю я из себя и… какой кошмар… уткнувшись в ее свитер, громко рыдаю.

132

После четвертой домашней плюшки начинаю звать ее мамой. Все мы, вся стая, плюс Элла, мама и Джеб взяли тайм аут. Стая и я, как все наши, долго стояли под восхитительно горячим душем, а мама выдала нам всем чистую, пахнущую утюгом и домом одежду. По-моему, все уже влюблены в нее без памяти. По крайней мере, они бросают на меня завистливые, но счастливые взгляды. А меня просто распирает от гордости за нее.

Странно только видеть, что она вроде бы абсолютно доверяет Джебу. И он тоже выглядит вполне нормальным. Таким, каким он был, когда мы жили с ним в детстве. Но мы все равно держимся с ним настороже и невольно уклоняемся от его попыток сломать лед. Может, со временем мы и научимся снова ему верить. Но боюсь, ждать этого придется еще долго. Он как мог объяснил нам свои поступки. Говорил, что отчасти и вправду верил, что это была для меня лучшая подготовка к спасению мира. Отчасти, он пытался подстроить так, чтобы наши злоключения казались всем, и нам в том числе, более опасными, чем были на самом деле. И что в каждой ловушке он запрограммировал выход. Тут с ним не поспоришь, он ведь на самом деле не раз помогал мне выпутаться из самых непоправимых ситуаций. А еще Джеб говорил, что он и сам был себе не хозяин. Что многое делал помимо своей воли, что его заставляли, а он, чтобы его не раскусили, плясал под дудку Директора — только бы оставаться в центре событий и сохранить возможность нам помогать.

Я рада выслушивать его объяснения и оправдания. Скажу тебе честно, мой проницательный читатель, мне и самой в глубине души охота его выгородить. Но только в глубине души. Не скажу, что я вот так сразу растаяла и все забыла. Отнюдь…

— Ребята! — мама выходит из кухни, вытирая о передник руки. — Все к столу. Обед готов.

Нас так много, что и стол, и кухня сразу точно уменьшились размером. Но в тесноте — не в обиде. Тем более, что никаких готовых обедов на вынос мама на стол не поставила, а САМА приготовила настоящие мексиканские блюда. Да сколько! И все потому, что ей не надо объяснять, сколько калорий нужно потреблять нашим растущим летающим организмам.

— Боже, как вкусно пахнет! — постанывает Игги.

Он ни крошки не уронит, безошибочно протягивая руку к тарелкам. Элла смотрит на него во все глаза и завороженно тянет:

— Прямо удиви-и-ительно, как у тебя это получа-а-ается?

— Практика, подружка, практика.

— Все равно, по-моему, ты удивительный! — говорит Элла, заставляя Игги покраснеть до корней волос.

Смотрю через стол на Газзи и Ангела. Они сидят рядком, тихие, спокойные и такие довольные, что сердце у меня не нарадуется.

— Макс, кстати, — замечает мама между делом, — я там для вашей собачки все остатки сложила в миску. Она на полу, у задней двери.

Стая цепенеет. «Ох-о-хо, — думаю я. — Что-то сейчас будет!»

Тотал, сердито сверкая глазами, чешет ко мне через кухню:

— Значит, миска моя на полу! Почему бы уж сразу не посадить меня во дворе на цепь и не бросить мне кость на землю!

Мама ошеломленно уставилась на него, а глаза у Эллы вообще вот-вот выскочат из орбит.

— Ты прости… они не думали…

— Ничего, я стерплю. Разве я возражаю? Покормили, и на том спасибо. Поспать только бросьте теперь тряпку на пол. А я пока пойду потренируюсь гавкать. Как там, гав-гав или тяф-тяф? Что-то я не припомню.

Вопросительно смотрю на маму:

— Э-э-э, а можно мы Тоталу на стол тарелку поставим? — я чуть-чуть пододвигаюсь, освобождая рядом с собой немного места. — Он любит есть за столом.

— Потому что я не такой варвар, как некоторые обо мне думают.

— Конечно-конечно. Извини меня, Тотал, — говорит мама как ни в чем не бывало. — Присаживайся.

Мимоходом замечаю, что Клык, состроив рожу и закатив на Тотала глаза, тянется за добавкой. Разговор снова входит в нормальное русло. Мы все довольно лопаем, и наша кухня как с картинки Нормана Роквелла.[30] Он, конечно, не рисовал крылатых мутантов и говорящих собак. Но все равно, похоже.

133

— Вы же только что прилетели, — мама даже не пытается скрыть текущие по щекам слезы.

— Знаю… Но ты не расстраивайся. Мы еще вернемся. Обещаю.

— Зачем вам обязательно надо куда-то лететь? — горько рыдает Элла.

— Поймите, пожалуйста, поймите… У меня есть… обязательства. Ну… мир спасать и все такое…

Мы все обнимаем маму и Эллу уже, наверное, по сотому разу. Зато Тотал, мстительно зыркнув на Магнолию, пописал на их зеленую изгородь.

Наконец мы с Джебом остановились лицом к лицу. Я знаю, он хочет меня обнять. И еще я знаю, что мои объятия дорого стоят.

— Джеб, скажи мне, почему я? Скажи, почему это я должна мир спасать? Я ведь даже не самый продвинутый образец.

— Перестань, пожалуйста. Ты достаточно продвинутый, и не образец, а человек. — Он проглотил комок в горле. — Макс, ты последний гибрид, у которого есть… душа.

Вспоминаю, какие пустые и холодные были глаза у Омеги. Так-так.

— Ты что, какой у нее соул танец?[31] — фыркнул Газзи. — Ты вообще видел когда-нибудь, чтобы она танцевала?

— Газзи, не соул, а душа.

— Тогда понятно, — тянет вконец сбитый с толку Газ.

Снова прощаемся, в самый-самый последний раз. И вот мы с Клыком переглядываемся и, не сговариваясь, хором торопим отлет:

— Хватит. Долгие проводы — горькие слезы. Вверх и вперед!

И вот мы уже поднимаемся все выше и выше. Сумасшедшая, путаная и полная проблем земля все удаляется. А нас обнимает чистое, ясное, совершенное голубое небо, где все прекрасно и исполнено смысла.

— Знаете что, — замечает как бы между делом Тотал.

Игги несет его в заплечной шлейке, которую мама отыскала где-то на чердаке. Нести в ней Тотала много удобнее. И даже если ты, дорогой читатель, и сам догадался, что это шлейка для младенцев, умоляю тебя, не проговорись об этом Тоталу.

— Что? — спрашиваю я его.

— Если вдуматься, твоя мамаша — классная тетка!

— Ну спасибо, одобрил! — Я обиженно поджимаю губы, но вся моя стая весело смеется.

И последнее…

Мы летим на закат, и мне остается добавить только одно: надеюсь, мы еще вернемся.

Примечания

1

Альфред Мэтью «Странный Эл» Янкович (англ. Alfred Matthew «Weird Al» Yankovic) — популярный американский музыкант, известный своими пародиями современных англоязычных радиохитов.

2

Лэптоп — от англ. «lap» — колени; «top» — верх. Буквально, «лежащий на коленях».

3

Танцевальная команда поддержки — согласно американской традиции у каждой команды есть своя спортивно-танцевальная группа девушек, которые выступают на стадионе перед матчем.

4

Манкала — семейство настольных игр для двух игроков, распространенных по всему миру (особенно в Африке, в Азии и в Центральной Америке). Ее часто называют игрой в зерна.

5

Единый по всей Америке номер телефона для всех экстренных ситуаций. Соединяет с полицейской и пожарной службами и со скорой помощью.

6

Ричард Филлипс Фейнман (Файнман) (англ. Richard Phillips Feynman, 1918–1988) — выдающийся американский ученый-физик. Один из создателей квантовой электродинамики.

7

Виган — человек, из принципиальных соображений употребляющий в пищу только продукты растительного происхождения и полностью отказавшийся от продуктов животного происхождения.

8

«People» — американский еженедельный журнал о знаменитостях.

9

Венис Бич (Venice Beach) — популярное место отдыха в Лос-Анджелесе, с комедиантами, художниками и торговцами всевозможной фастфуд. Любимое место велосипедистов, конькобежцев на роликовых коньках и просто бегунов трусцой.

10

Куллинан — крупнейший из когда-либо найденных алмазов (3106 карат) был найден в Южной Африке в 1905 г. и назван именем президента алмазодобывающей компании.

11

Крипс — могущественная банда из Лос-Анджелеса, состоящая из чернокожих. Одна из самых многочисленных, число членов около 30 тыс. Группировка находится в вечной войне с аналогичной криминальной группировкой Бладс (Bloods).

12

Базука — американское название динамореактивного (без отдачи при выстреле) ручного противотанкового гранатомета.

13

Кофе с молоком (фр.).

14

The hills are alive with the sound of music (англ.) — Холмы оживают звуками песен. Песня Марии из кинофильма «Звуки Музыки».

15

IP-адрес (сокращение от англ. Internet Protocol Address) — уникальный сетевой адрес в компьютерной сети.

16

Виктор Франкенштейн — главное действующее лицо романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей».

17

Макс вспоминает строчку из исторической трагедии Шекспира «Генрих V»: «Тот, кто сегодня кровь со мной прольет, мне станет братом».

18

Трипио — C-3PO (читается как Си-Три-Пи-О, сокращенно Три-пи-о) — робот — персонаж вымышленной вселенной «Звездных войн».

19

Социология — наука об обществе и общественном устройстве.

20

Система глобального позиционирования Джи Пи Эс (англ. GPS — Global Positioning System) — спутниковая система навигации, обеспечивающая измерение расстояния, времени и определяющая местоположение.

21

Альтиметр (от лат. altus — высоко), или высотомер, — пилотажно-навигационный прибор, указывающий высоту полета.

22

Эстроген — гормон, вырабатываемый женским организмом, необходимый для выполнения различных функций, наиболее важная из которых позволяет женщинам рожать детей.

23

Петсмарт (Petsmart) — американская сеть зоомагазинов.

24

Офшорные счета (от англ. offshore — «вне берега») — счета в банках финансовых центров, привлекающих иностранный капитал путем предоставления специальных налоговых льгот иностранным компаниям.

25

Телепортация — мгновенное перемещение материального объекта в пространстве на произвольное расстояние.

26

Пеп ралли — сборища болельщиков перед спортивным матчем со скандированием лозунгов, пением командных песен и выступлением танцовщиц из групп поддержки. Традиция в американских и канадских школах.

27

Panthera pardus — леопард.

28

Коктейль Молотова — бутылка с зажигательной смесью, является распространенным оружием партизанской и уличной войны.

29

Стинкер — вонючка. От англ. stink — вонять.

30

Норман Роквелл (англ. Norman Percevel Rockwell) (1894–1978) — американский художник и иллюстратор.

31

Соул танец — современное направление в танце, появившееся в начале 60-х гг.: резкие, четкие движения чередуются с мягкими, пластическими.

Content

Джеймс Паттерсон
Проект «Омега»

Пролог Отставить ошибки

Часть первая В поисках пирожков с яблоками

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Часть вторая Снова школа… навсегда

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

Часть третья Разрыв — дело тяжелое

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

Часть четвертая Ошибка слуха?

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

Эпилог Мы чемпионы — по крайней мере, сейчас!

130

131

132

133

Примечания