Кэтрин Ласки

Дочери моря: Люси

Смотрю в свою душу, полна печали.

Что же случилось со мною?

Я утомлена людьми и словами,

Я больна в городе и жажду моря.

Желаю прохладной, солёной неги,

Сильного ветра, сверкающих брызг.

Жажду громкого, но мягкого звука

Большого прибоя, что бьётся о берег.

Эдна Сент-Винсент Миллей

Пролог

Вашингтон-сквер, Нью-Йорк, 1899

Марджори Сноу, жена преподобного Стивена Сноу, обвела взглядом спальню дочери. В углу, на столе, стоял кукольный домик, который тётушка Присси подарила Люси на её девятый день рождения – великолепная точная копия Белых Дубов – поместья Присси. Что за чудесный домик, наполненный самыми очаровательными деталями: даже рисунок на обоях повторялся в точности. И что эта необычная девочка сотворила с ним! Мало того, что раскрасила, так ещё и разместила множество вещичек, так или иначе связанных с морем. Не то чтобы Люси навела в нём полный беспорядок. Едва ли. Она всегда отличалась аристократическим вкусом, несмотря на совсем ещё юный возраст.

Но когда тётушка Присси приехала навестить их, Марджори заметила, что та была расстроена изменениями, произошедшими в домике. Она попыталась скрыть своё недовольство, с улыбочкой бормоча незначительные замечания, разбавленные, как слабо заваренный чай.

– Ох… ох… ты здесь кое-что поменяла. Да, у тебя отличный вкус к деталям… И что же случилось с «французским» шкапчиком? А, вот и он. Ты разрисовала его… как мило. Морскими анемонами. И кто же живёт в этом домике, Люси? Милая маленькая семейка, я полагаю.

Тут тётушке Присси пришлось пережить, наверное, самый странный диалог в её жизни, заставивший Марджори оцепенеть от ужаса.

– Да, тётя Присси. Прародители, – мягко ответила Люси, слегка зарумянившись.

– Твои родители?

– Прародители. Пра-ро-ди-те-ли, – произнесла Люси по слогам.

Тётушка Присси похвалила её за знание правописания, но не смогла удержаться от комментария:

– Как интересно, моя дорогая Люси. Ты сама придумала эту смешную фамилию для жителей твоего домика?

Зелёные глаза Люси расширились от изумления.

– Новый Завет, Евангелие от Матфея, глава первая, стихи с первого по семнадцатый.

– Ах… эти Прародители! – воскликнула тётушка Присси в полнейшем смятении. – Это очень любопытно!

– Её отец священник, Присцилла, – поспешно проговорила Марджори. – Поэтому она хорошо знает Библию. Это вполне нормально.

– Да, конечно. Это, должно быть, всё объясняет.

Слова должно быть подчёркивали: Присцилла Бэнкрофт Деврис чувствовала, что с этой девочкой не всё так просто.

Несмотря на некоторые особенности, Люси была послушным ребёнком. Однако была одна вещь, о которой Марджори сожалела, не в силах ничего изменить: склонность дочери к отстранённости. И, конечно, хромота, вызванная её немного вывернутой ногой. «Это не косолапость, – поспешно заверяла она всех, кто видел младенца впервые. – Доктор Уебб говорит, что в этом нет ничего страшного и правильно подобранная обувь поможет всё скорректировать».

Люси, конечно же, ненавидела правильно подобранную обувь. Она постоянно жаловалась на неудобные ботинки и при каждом удобном случае, когда была дома, скидывала их. Хромота уменьшилась, но не прошла совсем, и Марджори предчувствовала, что это помешает дочери блистать в обществе. Девочка не любила танцевать и постоянно повторяла, что эта обувь делает её неуклюжей. На вечеринках она предпочитала отсидеться где-нибудь в укромном уголке, а не вливаться в общее веселье. Люси определённо не была душой компании. В представлении Марджори Сноу умение быть душой компании располагалось на границе между искусством стихотворца и изяществом атлета. Она высоко ценила умение стать душой компании, как если бы оно было какой-то выдающейся способностью. Марджори надеялась, что, взрослея, дочь преодолеет застенчивость, но, войдя в подростковый возраст, Люси оставалась «девушкой у стеночки».

* * *

Это особенно бросалось в глаза на танцевальных вечерах, которые давались в Эксельсиор-Гарденс на Парк-авеню. Сноу не принадлежали к частному клубу Эксельсиор, но были частыми приглашёнными благодаря высокому статусу Стивена – настоятеля церкви Святого Луки.

За исключением церкви Святой Троицы на Пятой авеню, не было церкви прекраснее, чем церковь Святого Луки, из которой вышли два из последних трёх епископов Нью-Йорка. И если бы это было в силах Марджори, Стивен стал бы следующим после трясущегося старого дурака, занимавшего кафедру ныне. Вот тогда-то Сноу получат по заслугам, в том числе смогут стать членами клуба Эксельсиор. Стивен обещал. «Положение обязывает», – сказал он. Ведь нельзя стать главой Епископальной церкви[1] Нью-Йорка и не вступить при этом в самые престижные клубы. И положение также обязывало, чтобы Люси, их дорогая Люси, стала немного более коммуникабельной.

Коммуникабельный – одно из любимых слов Марджори Сноу. Её главная, постоянно повторяемая просьба к Люси заключалась в том, чтобы та старалась лучше проявлять себя в социальном плане.

По крайней мере, она убедила Люси сходить на обед к Огмонтам, который устраивался в честь их племянницы, только что вернувшейся из Парижа. Огмонты, находящиеся на самой высокой ступени нью-йоркского общества, были связаны с семьёй Дрексель, и приглашение к ним было самым желанным для любой юной леди. Последний выход в свет перед тем, как люди разъедутся по своим летним загородным гнёздышкам.

А сейчас преподобный вернулся домой с замечательными новостями: они тоже уедут на лето, а Марджори даже некому было об этом рассказать. Конечно, она могла бы написать тётушке Присси, но пока письмо дойдёт… или телеграфировать ей, но это было недёшево… У них был телефон – спасибо церкви, но Марджори понятия не имела, как позвонить в Балтимор. О, как она хотела рассказать хоть кому-нибудь! Если бы только Люси знала, что этим летом её отца попросили взять на себя приход Бар-Харбора, в штате Мэн, она могла бы рассказать об этом на обеде.

1. Воплощение душ

Сквозь перистые листья массивной пальмы, растущей в огромном горшке в апартаментах Огмонтов на Пятой авеню, Люси Сноу видела, как юная Элси Огмонт идёт в её сторону вместе с кузиной Ленорой Дрексель, её братом Элдоном Дрекселем и его невестой, Дениз Де Бек.

Все три девушки были изящно одеты по последней моде, особенно Ленора. Дениз, пожалуй, была наименее привлекательной, но отличалась безупречным стилем: голубое муаровое платье, отделанное шёлком цвета слоновой кости на рукавах и воротнике. Когда они подошли совсем близко, Люси подумала: возможно ли, что Ленору делает непривлекательной выражение лица? Она всегда выглядела раздосадованной, глядела с гримасой неодобрения, граничившего с плохо скрываемым презрением.

А вдруг они идут ко мне? Что я должна буду сказать? Люси отчаянно пыталась припомнить подходящие в таких случаях темы для разговора, но не могла. К счастью, Элси заговорила первой:

– Люси, я хочу представить вас Леноре. Конечно, вы уже знакомы с её братом Элдоном.

– Здравствуйте. – Люси протянула руку. – Я слышала, вы долго были в отъезде.

– Да, – кивнула Ленора. – Я была в Париже почти три года.

Глядя на воздушный, похожий на пирожное, туалет Леноры, Люси остро почувствовала, как глупо выглядит её серое чайное платье из фая.

– Я же всё время оставался стопроцентным янки, – сказал Элдон Дрексель. – Но я не часто видел вас в свете. Вам нет прощения, мисс Сноу. Мы хотели бы чаще видеть вас, дорогая, и не только в церкви.

Все три молодые женщины засмеялись, и этот смех заставил Люси внутренне сжаться. Она не могла понять, смеётся ли над ней Элдон или говорит искренне. В этом странном и сложном для неё мире нужно было много говорить, но часто за словами не скрывалась ничего, что было бы наполнено истинным смыслом. Этот мир благоволил непринуждённости и тонкому юмору, а её чаще всего заставлял запинаться и заикаться.

– А вы не хотели бы посетить Париж, мистер Дрексель?

– Кто-то же должен оставаться дома и работать, приумножать казну, фигурально выражаясь.

Фигурально выражаясь? Люси не могла понять, уместен ли такой оборот, учитывая, что Дрексели были владельцами банков. И казна была вполне настоящей. Люси заметила, что, когда жених Дениз сказал слово «казна», её левая бровь беспокойно взметнулась вверх, тесня просторы широкого лба. Семья Де Бек тоже владела банками, и Люси пыталась сообразить, не беспокоилась ли Дениз по поводу состояния «казны» Дрекселей? Это было помолвкой года – объединение двух старинных родов… и двух банков. Брак двух богатств!

Элси, судя по всему, почувствовала беспокойство Дениз и в мгновение ока сменила тему:

– Ленора, ваше платье столь изящно! Верхний слой кружева создаёт ощущение лёгкого тумана.

– Чарльз Уорт, – бросила Ленора, как будто носить платья за пятьсот долларов было столь же естественно, как мыть голову.

– О, я слышала о нём, – проговорила Люси.

И три молодые женщины обменялись лёгкими презрительными взглядами.

Люси тут же поняла, какую сказала глупость. Все слышали о Чарльзе Уорте – самом известном парижским модельере.

Внезапно ей показалось, что в комнате стало очень жарко. И у неё заболела нога. Вероятно, от стояния на одном месте. Она знала, что должна, как выражалась мама, проявлять себя в социальном плане, общаться. Но с кем? Люси прекрасно понимала, что была приглашена только из уважения к отцу. И не сомневалась, что других гостей вряд ли интересовала беседа с девушкой, чья родословная была слишком коротка, а наследство слишком скромно, не говоря уже о её безнадёжно устаревших платьях.

Элси, Ленора и Дениз пошли дальше, а Элдон немного задержался.

– Итак… – Люси хотела закончить разговор прежде, чем скажет очередную глупость, но не знала как. Должна ли она продолжить разговор на банковскую тему? Он, наверное, интересуется финансами. Может, так и спросить? Интересуетесь ли вы бухгалтерским учётом? О боже!..

– Итак? – Элдон Дрексель немного склонил голову и вопросительно смотрел на неё. Его глаза блестели, и это почему-то встревожило Люси.

– Наверное, нелегко быть банкиром. Я полагаю, это очень тяжёлая работа – целый день разбираться с цифрами.

Теперь он выглядел озадаченным. Но, не обратив на это внимания, она продолжила:

– Я представляю, как от них может болеть голова.

И тут молодой банкир рассмеялся. Ужасным, презрительным смехом.

– Ах! Теперь я понял. Какое же вы странное маленькое создание. Не думаете же вы, дорогая, будто мы сами всё делаем? Но у нас есть люди, которые делают это за нас. Знаете, такие мужчины в зелёных козырьках.

Люси тут же поняла свою ошибку. Конечно, у него были такие люди. У всех в этой комнате были такие люди, выполнявшие за них всю нежелательную работу. Какое счастье, что мать не слышит этого разговора. Она бы просто умерла от стыда.

– Мне нужно идти. Я условилась о встрече. – Её лицо заливала краска. Люси часто заморгала и несколько раз посмотрела через его плечо, как будто действительно увидела кого-то в противоположном конце комнаты.

– Я полагаю, будучи дочерью священника, вы усердно трудитесь на благо церкви, – проговорил он, снова слегка склонив голову, и взглянул в том направлении, куда мгновение назад смотрела она, что заставило её смутиться ещё сильнее. – Думаю, именно это и делает вас такой… – он скользнул взглядом по её платью, – …приятной.

Она заметила Дениз, сверлящую их взглядом. Не возникало никаких сомнений, что за выражение застыло на лице Дениз Де Бек. Та была в ярости.

– Да, усердно тружусь, – резко ответила Люси. – Извините.

* * *

Две минуты спустя Люси толкнула парадную дверь и оказалась на улице. Она знала, что следовало поблагодарить хозяев, но чувствовала жизненную необходимость уйти – и как можно быстрее. Девушка вдохнула полной грудью свежий воздух, а когда выдохнула, её охватило чувство вины. Что бы сказала мама? Почему она не может быть такой же, как остальные? Элдон Дрексель, конечно, вёл себя ужасно, но были же и другие юноши, хорошие, хотя, возможно, и довольно скучные. Но, наверное, после первых волнений любви любой брак становится скучным. Она резко остановилась, поражённая этой мыслью. А стремилась ли она вступить в брак? Возможна ли жизнь без замужества, и что это за жизнь? Она предполагала, что нет, скорее всего, из-за того, что именно этого неизбежного, казалось, будущего желали для неё родители, общество да и весь мир.

Она, конечно, не хотела идти домой в таком состоянии и отвечать на неизбежные вопросы матери о том, кто был на обеде, во что они были одеты, как выглядела и вела себя Ленора после её «парижской лакировки». Именно так мать называла эти три года: «лакировка Леноры». Это вызывало в воображении Люси странные ассоциации: от нанесения последнего слоя лака на картину до зашивания закрытых век у мертвеца и наложения румян на щёки, чтобы мёртвый мог выглядеть презентабельно, казаться здоровым, в то время как жизнь навсегда покинула его. Мать часто говорила о том, как такой-то или такой-то замечательно организует похороны прихожан, и всегда расхваливала услуги похоронного бюро Эдвардса и Бичема. «Они имеют дело только с высшим сословием». Выражение высшее сословие было одним из многих, которыми мама обозначала людей, стоящих на верхних ступеньках нью-йоркского общества, живых или мёртвых.

Немного взбодрившись на свежем воздухе, Люси прошла пару кварталов пешком, затем села на трамвай и доехала до Музея естественной истории. Его длинные коридоры и просторные залы казались оазисом спокойствия среди бурлящего города, толп и суеты, лязгающих трамваев и криков уличных торговцев.

Люси знала, что некоторые посчитали бы странным, что она находит утешение среди множества мёртвых вещей: скелеты динозавров наряду с чучелами давно умерших животных напоминали о бюро Эдвардса и Бичема. Но что-то в атмосфере музея успокаивало её, особенно залы, посвящённые экзотическим культурам, их искусству и образу жизни.

Люси шла мимо знакомых витрин к новой выставке под названием «За пределами круга: в поисках духов» и попала в тускло освещённый зал культуры Арктики. В дальнем его конце перед большим застеклённым стендом стоял лектор:

– Народы, заселявшие Арктику, эскимосы, или, как они называют себя сами, инуиты, были культурно связаны с народами Канады, как и с Аляской на крайнем северо-западе. Сегодня я хочу рассказать вам об одном инуитском слове. Это слово «инуа». Точнее всего инуа переводится как «душа» или «дух».

Люси посмотрела на манекены за стеклом. Даже они, неподвижные и безмолвные, казались более одухотворёнными, чем Элдон Дрексель или любой другой гость на обеде у Огмонтов.

– Считалось, что всё: от вёсел каяков, или умиаков, как они называли свои лодки из тюленьей кожи, до вышитых бисером ботинок – обладает духом, который влияет на каждое их действие.

Какая-то женщина подняла руку:

– Извините, Доктор Форсайт, но как устанавливались границы между этими племенами?

– Мадам, вы допускаете распространённую ошибку. У инуитов не было никаких племён. Слово «племя» обозначает некую политическую единицу, а не культурную. Эскимосское население было весьма малочисленным и расселённым по всей бескрайней Арктике, чтобы объединяться в племена, как индейцы нашей страны, и тем более интересоваться границами.

– О, понятно, – кивнула женщина.

Люси подошла поближе к группе, чтобы лучше рассмотреть маленькую лодку из тюленьей кожи. В ней сидела фигура эскимоса в парке из тюленьей кожи с капюшоном, отороченным мехом. В его руке был зажат гарпун. Музейные художники вылепили «ледяные» глыбы и расположили их вокруг, и казалось, лодка скользит по нарисованному океану к неведомой цели. На заднем плане – сумеречное небо, усыпанное звёздами. Превосходный морской пейзаж. Ничего подобного Люси раньше не видела. Освещение придавало всему слегка зеленоватый оттенок. Люси даже показалось, что от витрины повеяло настоящим холодом. Это так разнилось с тем, что она чувствовала менее часа назад, прячась за комнатной пальмой. Какой же дух, инуа, скрывается в окружающих нас вещах? Люси размышляла об обеде, с которого сбежала. Что таилось, например, в сверкающей люстре, под которой Элдон Дрексель сообщил ей, что никогда не носил зелёного козырька и не занимался бухгалтерскими книгами. Она представила музей далёкого будущего, когда в нём будут представлены огмонты, дрексели и им подобные. Разве они не настоящее племя с их платьями от Чарльза Уорта, Гарвардом и Йельскими перстнями с печаткой? Наверное, будет две витрины: одна для господ, а другая для прислуги в накрахмаленных чёрных платьях и белоснежных передниках и, конечно же, банковских служащих в зелёных козырьках. А у инуитов в их скованных льдом селениях на самом краю моря не было никаких слуг. «У них не было времени для социальных распрей», – думала Люси, с тоской глядя на фигуру в лодке, плывущую по нарисованному морю.

* * *

Доктор Форсайт отвечал на вопрос какого-то джентльмена о занятиях эскимосов.

– Он, – доктор указал на манекен, – скорее всего, охотится на лахтака. Я хочу подчеркнуть, что эскимосы не просто брали, а совершали обмен, ведь духовная жизнь для инуитов была так же реальна и так же важна, как их телесная жизнь. Границы между этими двумя мирами были открытыми и с лёгкостью пересекались.

– Они ловили рыбу только летом? – спросил кто-то из группы.

– По правде сказать, у них было только два времени года: лёд и не-лёд. Они садились в лодки, когда лёд становился прозрачным или почти прозрачным. Когда он таким не был, они садились в сани и искали во льду отверстия, через которые дышали тюлени и моржи.

Люси, загипнотизированная этим ожившим кусочком моря, смущённо подняла руку:

– А инуиты когда-нибудь пересекали море в своих лодках?

– О, это очень интересный вопрос, мисс!

Доктор Форсайт, высокий, лет пятидесяти на вид, с бледно-голубыми глазами за толстыми стёклами очков, наклонился вперёд, чтобы лучше разглядеть её. У него была аккуратная борода и расширяющиеся книзу бакенбарды, но на куполообразной голове не было ни волоска, и она казалась идеальным сосудом для всех тех знаний, которые он собрал за годы арктических путешествий.

– Он так любопытен потому, что из-за довольно сильных западных ветров и течений некоторых инуитов в их лодках из тюленьей кожи относило к западным побережьям Ирландии и к островам Шотландии.

Светлые глаза Доктора Форсайта буквально светились за стёклами линз.

– И вот представьте себе картину, которая открывалась глазам шотландской девушки, прогуливавшейся по берегу со своим кавалером…

Группа слушающих притихла.

– Что они думали при виде человека, неподвижно сидящего в умиаке? Лодка в отличном состоянии, и человек, на вид, тоже. Поскольку он прекрасно сохранялся, хотя и был уже мёртвым.

Слушающие от удивления пооткрывали рты.

– Удивительно, не так ли? Человек в лодке из тюленьей кожи, закутанный в одежду, отороченную котиковым мехом. Человек-тюлень – так называли этих людей, умерших в ледяных объятиях зимнего моря, сбившихся с курса, в лодках, становившихся их гробами. Так происходило слияние двух миров: мира духов и мира материи.

Теперь Доктор Форсайт глядел прямо на Люси. Казалось, кроме них в зале никого нет.

– Что вы имеете в виду? – прошептала она.

– Селки. Вы знаете это слово?

Люси покачала головой. Она ждала ответа затаив дыхание.

– Это мифологические существа, способные менять обличье. В море они тюлени, а, выходя на сушу, превращаются в людей. Происхождение этой легенды связано с эскимосскими рыбаками в тюленьих лодках, которых волны прибивали к берегам.

– Легенды? – переспросила Люси.

– Да, легенды, – кивнул Доктор Форсайт, покачиваясь на пятках. – Или, возможно, это воплощение их душ.

Доктор смотрел на Люси, и казалось, их окутала абсолютная тишина. Остальные уже перешли к следующей витрине.

2. В самой гуще

– О, Люси, Люси! У нас чудесные новости! Ты просто не поверишь! – фонтанировала Марджори, как только девушка вернулась домой.

Люси поразило, что первыми словами матери не были слова об обеде. Обычно она засыпала дочь вопросами, когда та возвращалась с приёма. Кого она видела? С кем она говорила? Ирония состояла в том, что хотя Люси всегда с трудом находила что сказать во время разговора, после она с лёгкостью придумывала все фразы, которые могла бы или должна была бы произнести.

– Что же случилось, мама?

– Миссис Симпсон! Она скоро приезжает! – воскликнула Марджори, глядя в зеркало в прихожей и поправляя волосы.

– Это вся новость? – поинтересовалась Люси, стараясь выглядеть не слишком разочарованной, хотя и не понимала, почему приезд швеи преподносится так, будто достоин освещения в печати.

Миссис Симпсон обычно приезжала дважды в год – привести их платья в порядок. К большому сожалению Марджори Сноу, они не могли позволить себе приглашать её чаще, как было заведено в более богатых семьях. Это казалось ей несправедливым, ведь статус жены духовника высокой Епископальной церкви требовал, чтобы семья постоянно выходила в свет не только по воскресеньям в церкви, но и на других многочисленных церковных мероприятиях: похоронах, свадьбах и встречах женской алтарной гильдии.

– Да, она уже была у нас, но нам потребуется новая одежда, а расходы как-нибудь покроем. – Она сделала паузу и глубоко вдохнула, будто объявление следующей новости требовало дополнительного запаса воздуха. – Дорогая Люси, твоего отца попросили стать на лето священником Епископальной церкви в Бар-Харборе, в штате Мэн. В небольшой Часовне-у-моря, как её называют. Разве это ни чудесно?

– На море, – пробормотала Люси. Она на мгновение прикрыла глаза, пытаясь ещё раз вызвать в памяти арктическое море с его загадочным зеленоватым свечением. «Была ли сама вода зелёной, или это просто свет, или они оба?» – подумала она.

– Да, дорогая, Бар-Харбор находится на острове Маунт-Дезерт. После Ньюпорта нет лучшего летнего курорта. Туда едут все лучшие люди. Ньюпорт живёт на грани приличия. Сама понимаешь, все эти нувориши… – Ноздри Марджори затрепетали, как будто запахло чем-то немного прогорклым. – Но Бар-Харбор – совсем другое дело. Рокфеллеры и Асторы из Нью-Йорка. Хоули, Пибоди и Каботы из Бостона. Самые высокородные. Понимаешь, что это значит, Люси?

– Что мы будем жить рядом с океаном.

– Да, дорогая, и это тоже. Но прежде всего это значит, что у тебя будет чудесная возможность познакомиться со множеством замечательных молодых людей, тебя будут приглашать на танцы и чаепития и прогулки на яхте. А твой отец будет общаться с людьми, от которых не в последнюю очередь зависит назначение нью-йоркского епископа. Все мы знаем, что епископ Вандервакер без преувеличения находится на грани ампутации второй ноги. У несчастного диабет.

Она сделала паузу и поцокала языком, что означало глубокое беспокойство или по крайней мере подобие глубокого беспокойства.

– Обычно он едет в Бар-Харбор на лето. Но не в этом году.

Мать позволила себе чуть заметно улыбнуться, но тут же напрягла лицо, чтобы сочувствие на нём казалось неподдельным. Люси тоже с трудом сдерживала восторг. Жить рядом с морем, а не в городе с двумя грязными речушками, который казался расположенным так далеко от океана, – было мечтой, внезапно ставшей явью.

– О, мама, это замечательно, просто замечательно!

Марджори редко видела свою обычно уравновешенную дочь настолько взволнованной. Она обняла Люси и прижалась щекой к её лицу, для чего ей пришлось встать на цыпочки, ведь за прошедший год Люси вытянулась на целых несколько дюймов.

– Я так счастлива, что ты счастлива, дорогая Люси. – Она сделала шаг назад, продолжая держать дочь за руки, и проговорила: – Там столько замечательных молодых людей. Из высшего сословия. А ты становишься настоящей красавицей! Только посмотри на себя. Да ведь только на днях в церкви миссис Мортон отметила это.

– О, мама, неужели? – спросила Люси, отстраняясь.

Если бы мама или кто угодно другой услышали бы её глупый разговор с Элдоном Дрекселем или замечание о Чарльзе Уорте, то убедились бы, какая она неуклюжая.

– О, дорогая, поверь материнскому слову. Ты просто куколка.

«Куколка, – подумала Люси. – Дешёвая игрушка, которую на карнавале сбивают палками на землю». Но вслух она ничего не сказала и только улыбнулась.

– Так что, – продолжила мама, – миссис Симпсон приедет, чтобы сшить нам несколько летних платьев.

– Но, мама, она уже приезжала шить нам летние платья. Мне этого хватит.

– Нет, дорогая, нам понадобятся не только повседневные платья. Ты знаешь, что Нью-Йорк замирает на лето. Никаких вечеринок, танцев, ничего. Светская жизнь сведена на нет. Даже поговорить не о чем. Но Бар-Харбор – совсем другое дело. В каждом приличном коттедже есть танцевальный зал. Поэтому нам нужны летние платья.

Пока мать щебетала, Люси задумалась над тем, сколько раз ей предстоит почувствовать себя абсолютно никчёмной на этом острове. В конце концов, приёмы на берегу моря – это всё равно приёмы. Хотя в её голове никак не укладывалось, как в коттедже может умещаться зал для танцев.

– Мама, разве коттеджи достаточно велики для танцевальных залов?

– Их только называют коттеджами, на самом деле они очень большие.

– Тогда почему бы не называть их особняками? – проговорила Люси, подавив вздох.

Иногда возникало ощущение, что нью-йоркское общество говорит на каком-то особом языке.

– Ну, понимаешь, это летние дома, курорт. Они не хотят хвастаться, они не такие, как жители Ньюпорта. В Бар-Харборе люди более сдержанные, более духовные.

Люси ничего не сказала. Она была рада, что скоро окажется рядом с морем, но все эти разговоры о приёмах и танцах разбудили страх, таившийся в глубине её души. Подступила тошнота.

В этот момент зазвонил звонок.

– Боже милосердный, это миссис Симпсон!

Послышался быстрый топот: Мэри Энн, их горничная, спешила к двери.

– А теперь иди наверх, дорогая, и переоденься. Потом приходи в мою спальню: миссис Симпсон снимет мерки. А потом посмотрим ткани, которые она привезла.

– Хорошо, мама, – кивнула Люси, но пошла к кабинету отца.

– Дорогая, куда ты?

– Я на минуточку зайду в кабинет. Мне хотелось бы кое-что посмотреть. У него же сейчас нет посетителей?

– Нет, он всё ещё в церкви на встрече с каким-то комитетом. Но, Люси, прошу тебя, не застрянь над какой-нибудь книгой. Как это обычно с тобой происходит.

* * *

Разумеется, она застряла над книгой. Люси взяла атлас в свою спальню и успела раздеться только наполовину, когда нашла нужную карту. Взяв линейку, она измерила расстояние в дюймах – хотя она подозревала, что это довольно глупое занятие, – между Гренландией и Гебридскими островами, о которых говорил доктор Форсайт. От мыса Прощания до Внешних Гебрид было приблизительно четыре дюйма. От Мэна – около шести.

– Люси! Люси! – раздался снизу требовательный голос матери. – Люси, миссис Симпсон ждёт.

– Я спущусь через минутку.

Бар-Харбор не был отмечен на карте. Но она знала, что город находится на побережье, к северу от Портленда, не очень далеко от границы с Канадой. В публичной библиотеке наверняка можно найти более подробную карту. На лестнице послышались шаги:

– Люси! Миссис Симпсон ждёт. Это невежливо с твоей стороны. Она приехала специально ради нас и привезла столько разных тканей.

– Хорошо! Хорошо! Я уже иду!

Люси захлопнула атлас и пошла за матерью вниз, в родительскую спальню. Кровати почти не было видно под ворохом тканей.

– Нам так стыдно, что у нас недостаточно места, чтобы вы могли как следует расположиться, миссис Симпсон. Но вы же знаете, мы – люди церкви. Мы не так богаты, как ваши остальные клиенты, например, миссис Бэннистер. Я уверена, у неё в особняке на Пятой авеню есть огромный будуар.

– Да не переживайте, миссис Сноу. – Миссис Симпсон, довольно дородная женщина, держала в руках отрез. – Мне потребуется около пяти ярдов батиста. И вы будете готовы к чайным вечерам. Батист лучше всего. Из большущего магазина «Либерти», в Лондоне. А у меня там связи, вы же знаете. – Она подмигнула. Миссис Симпсон была виртуозом в подмигивании. – Самое то для Бар-Харбора. На чайные вечера не следует одеваться слишком экстравагантно.

– Они там устраивают чайные вечера? – спросила Марджори Сноу.

– Даже не сомневайтесь. У них для этого специальные залы. Танцы устраивают с четырёх до шести. Через пару часов после игры в теннис. – И она со значением кивнула в сторону Люси.

Люси сомневалась, что преуспеет в теннисе, но мать казалась такой счастливой, что она не решилась разбивать её надежды.

– Миссис Симпсон, вы так много знаете о Бар-Харборе и жизни там, – сказала Марджори Сноу со вздохом.

– У меня более дюжины клиентов, которые ездят туда каждое лето. – Она закончила измерять ткань и принялась сворачивать её. – Давайте посмотрим: Ван Виксы, Бенедикты, Беллами, Асторы.

– Асторы!

– О, да. Я шью для миссис А вот уже пять лет.

– Святые угодники! – воскликнула Марджори, как будто её взгляду представилось одно из Семи чудес света. – Ой, миссис Симпсон, я чуть не забыла. Я считаю, Люси нужно сшить комбинацию.

– Но, мама, у меня же столько нижних сорочек и панталон.

– Отныне, Люси, – миссис Симпсон воздела палец к небу, – у вас будет самый изящный, какой только возможно, силуэт. Нижние сорочки и панталоны уже не носят. Я сошью вам комбинацию. У меня есть прелестный розовый жемчуг – не настоящий, конечно, – для верхних пуговиц. Они вам понравятся. И я могу украсить подол тоненькой ленточкой. Вы будете казаться худой, как тростиночка. Эти панталоны и сорочки нарушают линию, а тут всё по фигуре. Ведь нам же того и надо, правда?

– Конечно, – пробормотала Люси.

Миссис Симпсон продолжила:

– Так, для вечерних приёмов нужно что-то посложнее. Надо показать себя, но не безвкусно, как в Ньюпорте. Все эти люди приезжают из Бостона, и в них есть что-то пуританское, что не мешает им быть изысканными. Кстати, я сшила миссис Астор платье, вдохновлённая – не копировала, а просто была под впечатлением, – моделями Чарльза Фредерика Уорта. Великолепный зелёный шифон с богатой драпировкой сзади. Как будто морские волны.

– О, я хотела бы такое! – воскликнула Люси.

– Но, голубушка, боюсь, я не могу сшить вам такое же. Ходить в одинаковых платьях – это недопустимо. Но у меня есть множество идей. Много тканей. Так что давайте приступим к работе. Когда, говорите, вы уезжаете?

– Через три недели. Первого июня, – ответила Марджори. – Они хотят, чтобы мы приехали пораньше, но я боюсь, это слишком рано. Скорее всего, все важные люди приезжают чуть позже.

– Да, вы правы. Большие приёмы начинаются обычно с конца июня.

– О, я так надеюсь, что нас пригласят. – Марджори сжала губы и приподняла брови, как будто не смела больше сказать ни слова, боясь сглазить.

– Конечно же, вас пригласят. Вы ведь жена пастора. – Госпожа Симпсон повернулась к Люси: – И дочь пастора.

Люси заметила, как её мать поморщилась. Марджори Сноу терпеть не могла, когда её называли женой пастора. Это звучало, как ей казалось, по-деревенски грубо. И, хуже того, напоминало о том, что она пыталась скрывать и что раздражало её больше всего: жизнь на краю общества, а не в его центре. Она хотела, чтобы с ней считались не только из-за того, что она жена священника, но и из-за её собственных достоинств. В конце концов, она родилась в Балтиморе, и хотя Присси не была её кровной родственницей, они были близки, как родные сёстры, несмотря на разницу происхождения. Так случилось, что по странному стечению обстоятельств их жизни протекали во многом схоже: они родились в один месяц, и вскоре каждая потеряла одного из родителей. Когда умер отец Марджори, она и её мать, Роуз, были приглашены переехать в поместье Бэнкрофтов, потому что Роуз была лучшей подругой Аделии, матери Присси. Две девочки тоже стали лучшими подругами и были неразлучны, пока не вышли замуж, едва им исполнилось двадцать один год. Ни Марджори, ни Присси не могли иметь детей. Марджори и Стивен решились на усыновление, а Присцилла не смогла по условиям наследования поместья Бэнкрофтов.

Многие годы Марджори и Присцилла оставались верными подругами. Присцилла время от времени давала им немного денег и никогда не забывала гостинец Люси.

Но всё же Марджори была рада переехать в Нью-Йорк, когда Стивена пригласили стать проповедником в церкви Святого Луки. Несмотря на дружбу с Присциллой, они по-прежнему были в Балтиморе никем, ведь у южан долгая память. И хотя поколение сменилось, она и её овдовевшая мать были не более чем «приживалками». Немного выше, чем прислуга, но те же попрошайки без роду и племени.

Поэтому Марджори и Стивен переехали в Нью-Йорк спустя пять лет после свадьбы и начали жизнь с чистого листа. Она могла рассказывать о своей дорогой подруге Присцилле Бэнкрофт Деврис, но не вдаваясь в делали, за исключением тех случаев, когда хотела приукрасить их. Жители Нью-Йорка не так сильно интересовались генеалогией, как южане.

Когда Стивен предложил ей удочерить Люси, у Марджори было всего одно условие: никто не должен знать, что их дочь – приёмная. Даже Присцилла. Она хотела избежать «обстоятельств», которые могли бы помешать Люси вступить в блестящий брак. Ведь теперь наконец-то представился шанс оказаться на одном острове с богатейшими семьями Америки. Там будет не так, как в Нью-Йорке. Приход церкви Святого Луки был вполне респектабельным, но его ранг был отчасти ослаблен расположением вдали от делового центра. Однако это был своеобразный трамплин к должности епископа, как и Бар-Харбор послужит трамплином перспективного замужества Люси. И им больше не придётся отсиживаться на задворках. Отныне они будут в самой гуще общества.

3. На грани

До Бриджпорта вода была видна лишь урывками, но теперь обзор стал лучше, особенно когда они въехали в Род-Айленд. Люси не отрываясь глядела в окно, охваченная неведомыми раньше чувствами. Это была не обычная поездка на поезде. Когда она смотрела в окно, девушка видела не просто береговую линию, простиравшуюся перед ней, а грань, за которую была готова ступить немедленно. Грань эта словно бросала Люси вызов или, может быть, манила её?

Люси сидела напротив матери и отца. Поезд следовал по маршруту Нью-Йорк – Нью-Хей-вен – Хартфорд. Сквозь какофонию колёс иногда пробивался стук маминых спиц для вязания. Отец просматривал старые проповеди, во всяком случае она так думала, пока он не поднял голову:

– Марджори, у Олторпов несомненно есть дом в Бар-Харборе.

– Правда, дорогой? Олторпы из центра или те, что с окраины?

– Из центра. Эдвард и Фелисити из нашей конгрегации.

– Да? Вот бы не подумала, что у них достаточно средств.

– Я тоже. Но здесь написано, что они члены теннисного клуба.

– О, Люси, я так надеюсь, что ты походишь на уроки тенниса. – Марджори всплеснула руками, и вязание упало ей на колени. – Люси, ты меня слушаешь?

– А? – Девушка не отрывала глаз от серо-зелёной воды залива.

– О, Люси, не говори «а», это так вульгарно.

– Прости, мама. Что ты говорила?

– Я сказала, что надеюсь, ты будешь брать уроки тенниса.

– О, мама, я не думаю, что это хорошая идея. Ты же знаешь, моя нога и всё остальное. – Люси представила себя на теннисном корте, гоняющейся за мячом и чувствующей себя так же неловко, как во время бесед с ужасными Огмонтами и Дрекселями. Она представила Дениз Де Бек, Элси Огмонт и Ленору Дрексель в белых теннисных костюмах, хихикающих над ней, и у неё скрутило живот.

– Глупости! – почти прокричал отец голосом, каким никогда не говорил с кафедры, а только дома, споря с женой или Люси. – Твоей ноге гораздо лучше. Значительно лучше, и единственный способ закрепить улучшение – заняться чем-нибудь новым. Люси, перед тобой открываются такие возможности. Ты не должна упустить их.

– Именно так! Прислушайся к словам отца, дорогая! – Марджори Сноу вернулась к вязанию. – Танцуй. Ты ведь и раньше танцевала. Такие возможности…

«Теннис и танцы как способ выйти замуж», – подумала Люси и перевела взгляд обратно в сторону моря. Казалось, поезд поглощает рельсы и береговую линию, но открывались всё новые и новые виды, и море становилось всё ближе и ближе.

– Я так рада, Стивен, – сказала Марджори, ловя распустившуюся было петельку, – что церковь оплатила билеты в отдельном купе первого класса на поезд и пароход.

– Конечно, первого класса. Мы должны прибыть с шиком во благо церкви Святого Луки. Нам следует соответствовать статусу храма Святого Луки. Мы не должны позорить нашу церковь. Они же не приглашают первого попавшегося епископального священника в свою Часовню-у-моря.

– Конечно, нет. Видишь, Люси, именно поэтому ты должна участвовать во всём, чем занимается тамошняя молодёжь. Мы должны соответствовать статусу.

– Мы действуем во благо церкви, – торжественно изрёк её отец.

– Как миссионеры? – уточнила Люси.

– Боже, конечно, нет! – воскликнула мать. – Мы едем не для того, чтобы обращать. Господи помилуй. Это же Бар-Харбор, а не Африка! Отец имеет в виду, что мы должны соответствовать статусу: должны сиять, быть на высоте.

Люси попыталась разобраться в том, что сказали родители. Создавалось впечатление, что они едут на модный показ. Её воображение нарисовало огромное овальное зеркало, в котором отражались они трое в своих новых летних нарядах. Отец – в летней рясе. Она сама – в одном из батистовых чайных платьев, а мама в прогулочном костюме. Люси моргнула и представила себе другие наряды. Отец – в строгом пасторском облачении для вечерних выходов, мать в шёлковом вечернем платье холодного голубого цвета, и она сама в шёлковом бальном платье цвета зелёной морской пены, со шнуровкой, который, как говорила миссис Симпсон, оттенял её тёмно-зелёные глаза.

Мечты девушки были прерваны стуком в дверь купе.

Преподобный Сноу встал, чтобы открыть дверь. Это был проводник.

– Следующая станция – Южный вокзал Бостона. Носильщик встретит вас на платформе с вашими дорожными сундуками. Вы заказали кэб до парахода?

– Да, сэр. Мой помощник позаботился об этом.

– Чудесно, чудесно, преподобный. – Казалось, проводник специально тянет время. Люси увидела, как лицо отца осветилось пониманием.

– О! – Его рука дёрнулась к карману. Пастор вытащил монетку в пятьдесят пенсов и слегка покраснел, когда проводник взял её.

Как только дверь за ним закрылась, Марджори Сноу прошептала:

– Пятьдесят центов, Стивен?

– Мы не должны казаться скупыми, дорогая, – поучительно заявил он. – Мы же собираемся водить компанию с Ван Виксами, Асторами, Беллами!

Родители буквально сияли, глядя друг на друга. Они ещё никогда не выглядели такими счастливыми.

Люси тоже почувствовала, как её охватил трепет, когда сошла с поезда. Девушка глубоко вдохнула. Запах моря, смешанный с угольным дымом, изрыгающийся из паровозной трубы. Солёный воздух! В Нью-Йорке никогда не было ничего подобного. Люси продолжала дышать полной грудью, пока они шли за носильщиком. Потом ускорила шаг, чтобы нагнать его:

– Простите, сэр, но далеко ли море?

– Хавань? – перепросил он.

Она поняла, что он имел в виду гавань, но просто говорил с сильным бостонским акцентом.

– Да, сэр.

– Недалеко, юная мисс. На кэбе за двадцать минут доедете, но это из-за того, что движение сегодня оживлённое. Меньше полумили до причала Линкольна, а там – сразу на па’аход.

У него было круглое простое лицо, а волосы, торчащие из-под кепки, – бледно-рыжими, как недозревшая морковь. Она распознала в его выговоре и ирландские нотки, которые нашла очень милыми.

Когда они добрались до причала, Люси не помнила себя от восторга. Она сняла шляпу и подставила лицо ветерку, откинув голову назад. Шпилька выскочила, и волосы, собранные в тугой узел, искрящимся каскадом рассыпались по спине. Ветер тут же взметнул их, и они закрыли лицо девушки.

– Люси, ради всего святого, что ты делаешь? Твоя шляпа! Твой пучок!

– О, мама, разве этот воздух не восхитителен? Только посмотри: из Бостона и впрямь виден океан.

Они стояли на краю причала, где пароход Элизабет М. Прути мягко покачивался на волнах. На этом судне им предстояло проплыть Массачусетский залив, вдоль побережья Нью-Гэмпшира, через заливы Каско, Масконгус, Пенобскот и наконец войти в залив Френчмен к острову Маунт-Дезерт.

– Что это ещё такое? – Отец бросил на неё один лишь взгляд, и его рот приоткрылся от удивления.

Он просто окаменел от ужаса, словно она сбросила с себя одежду и стояла на причале обнажённой. Казалось бы, отсутствие шляпы и растрёпанные волосы не должны были производить такое впечатление.

– Что-то не так? – поспешила спросить Люси, заметив, как родители смотрят не неё.

– Ты не похожа на себя, – проговорила мать, глядя на неё так, будто она и правда была незнакомкой. Освещённые солнцем, волосы Люси казались огненными, а глаза искрились ярко-зелёным.

– Ну не красотка ли? – глухо присвистнул портовый грузчик. Раздалось ещё несколько присвистов.

– Пойдём, дорогая, пора подниматься на борт. И ради бога, надень шляпу. – Слова отца, тянувшего её за руку к трапу, больше походили на мольбу, чем на замечание.

Ветер дул кораблю в нос, что было нетипично в это время года, и капитан сообщил им, что из-за встречных ветров они прибудут только в шесть утра следующего дня. Люси никогда не была так счастлива. Она чувствовала, что чем дольше будет находиться в море, тем лучше. Она хотела бодрствовать всю ночь. Зачем оставаться в душной кабине, если можно побыть на палубе? Родители не одобрили бы эту идею, поэтому им Люси решила ничего не говорить. Она твёрдо решила, что изо всех сил постарается быть образцовой дочерью и соответствовать статусу. Она даже была готова попробовать поиграть в теннис, если это поможет отцу стать епископом Нью-Йорка.

И тем вечером она прекрасно справлялась с ролью идеальной дочери на ужине в кают-компании; на ней было серое кашемировое платье и приталенный жакет. Их усадили за капитанский стол, и капитан Эндрю Бурч попросил, чтобы пастор благословил их пищу. Марджори была довольна оказанной им чести, но слегка разочарована, что за столом не оказалось никакой знаменитости. Для богачей, как сказала миссис Симпсон, было ещё слишком рано. На пароходе плыли дантист с женой, который вышли в Портленде, предприниматель с десятилетним сыном (тоже сошли в Портленде) и гувернантка, которая ехала перед своими хозяевами – Гринами, о которых Марджори никогда не слышала, но которые, очевидно, собирались провести лето в Бар-Харборе. Разговоры велись главные образом о погоде, и хотя Марджори задала гувернантке несколько тактичных вопросов о Гринах, ей удалось выудить лишь немного сведений. По окончании ужина они попрощались с соседями по столу и пожелали всем хорошего лета.

* * *

Семье Сноу предоставили двойной люкс (спасибо ещё раз щедрости церкви Святого Луки). Когда они вернулись в каюту Марджори опустилась на диван и вздохнула:

– Надеюсь, меня не замучает морская болезнь.

Судно заметно раскачивало, потому что они плыли уже не по заливам вдоль береговой линии Массачусетса, а вышли в открытое море.

– Люси, дорогая, как тебе удаётся сохранять равновесие, ни за что не держась?

Люси пожала плечами. Ей нравился ритм волн, как будто она знала его с самого рождения. Ей казалось, что он баюкает её. Но как она могла объяснить свои чувства родителям, которых явно укачивало? Она попыталась сменить тему:

– Мама, вы попрощались с мисс Бернэм, гувернанткой, так, как будто мы больше никогда не увидимся. Но мы всё лето будем жить в одном городе и наверняка ещё встретимся.

Она заметила, что родители обменялись многозначительными взглядами.

– О, дорогая, я не думаю, что её хозяева – люди нашего круга, – поспешно проговорил отец.

– Мистер и миссис Григ?

– Да. – Мать нервно кашлянула. – У них неподобающая фамилия.

– Как это?

– Ну, понимаешь… – Она подняла короткие тонкие, брови, которые выгнулись так сильно, что стали напоминать запятые над её карими глазами. Губы Марджори плотно сжались, как будто она предпочла бы обет молчания каким-либо объяснениям.

– Твоя мама хотела сказать… что это люди не нашего круга. По их имени можно определить… что они другого сорта.

– Другого сорта? – переспросила Люси.

– Евреи, скорее всего.

Эти слова озадачили Люси. Раньше родители не говорили ни о чём подобном. Так мог бы говорить кто-то вроде Дениз Де Бек или Элдона Дрекселя. Но её родители, особенно отец, всегда были очень корректны, когда вопрос касался другого вероисповедания.

Другого сорта? Что конкретно это означало? Люси попыталась понять. Другая религия – это она понимала, но сорт? Люси смутилась. Она встречала евреев в Нью-Йорке, говорила с ними. Сапожник, мистер Гурвиц, был евреем. А ещё леди за справочной стойкой в публичной библиотеке. Её звали миссис Голд. Она была очень любезной. Они, возможно, отличались внешне, но то же самое можно сказать и об ирландце носильщике, который нёс их багаж, и об Анне, их кухарке, ведь она была шведкой. Но сказать, что они другого сорта? Она вспомнила, как родители смотрели на неё на причале, когда она сняла шляпу, и какими потрясёнными были их лица. Теперь она поняла. Дело было не в том, что с распущенными волосами девушка казалась неодетой, а в том, что она стала другой: другого сорта, другим существом, не совсем даже человеческим – чужеродным.

Эти мысли не давали Люси покоя, когда она ложилась спать. Хотя она и собиралась бодрствовать, плавное покачивание парохода на волнах, приходящих с необъятных просторов Атлантики, навевало на неё дрёму. Несмотря на монотонное гудение двигателей, она по-прежнему могла слышать гипнотические ритмы биения волн о корпус судна.

Я не хочу играть в теннис. Я хочу плавать. Никто никогда не учил её, но Люси не сомневалась, что умеет плавать. Она просто знала это.

Перед тем как заснуть, она вспоминала о Прародителях – небольшой выдуманной семье, которая жила в домике, подаренном ей тётей Присси. Люси придумала Прародителей задолго до того, как обнаружила в кабинете своего отца те бумаги – на её усыновление из церкви Святого Луки со словами «мать неизвестна». С того самого дня она гадала, кто произвёл её на свет? Кто её «неизвестная мать»?

В церкви, когда отец читал Евангелие от Матфея, она всегда очень внимательно слушала. Ей нравился ритм и темп, с которыми он произносил имена, начиная с Авраама, Исаака, Иакова и Иуды до Иисуса и его родителей. Имена казались ей странными, как и люди, которые все были мужчинами, но почему-то рождались друг от друга. Аминадав был после Арама, потом Наассон, Салмон и Вооз. Женщины упоминались только иногда. В Люсиной семье Прародителей было наоборот – главными были девочки, а уж потом мальчики. У Люси начали закрываться глаза. Последнее, о чём она подумала: её семья не была легендарной. Она действительно существовала, и в ней родилась Люси. Случится ли ей узнать, от кого она была рождена, кто она и откуда появилась? Узнать, какого она сорта?

* * *

Люси проснулась и резко села на своей постели. Как она могла заснуть? Вглядевшись в небо за иллюминатором, она разглядела две звезды. Слава Богу, ещё ночь. И у неё ещё оставалось время, чтобы выйти на палубу. Она прислушалась: из смежной комнаты раздавался храп и мягкое посапывание родителей. Больше судно не качало, оно шло очень мягко. Ветер, должно быть, стих. Люси надела свой самый тёплый плащ, накинула шаль и выскользнула из каюты.

Когда она вышла на палубу, ей показалось, что она переступила границу, за которой начнётся совершенно новая жизнь. Её обдувал лёгкий ветерок, окутывал запах моря, и у неё перехватило дыхание, когда она увидела колеблющееся отражение луны на водной глади. По щекам потекли слёзы. Люси не могла понять, почему заплакала. Она никогда не чувствовала себя счастливее, чем сейчас, но на какое-то мгновение всё вокруг показалось ей ужасно хрупким, как отражение луны на воде.

4. Вид с маяка

Эдгар Плам прислонился к перилам, огораживающим маяк, за которым следил. Каждые десять секунд загорались две секундные вспышки. В эти десятисекундные интервалы он мог мельком увидеть её: свою дочь Мэй и её хвост, поднимающийся, как водяная комета, из моря в небо. То, о чём он догадывался, хотя и не хотел верить своим догадкам, многие годы, с того самого момента, как забрал её из матросского сундука, качавшегося на волнах, подтвердилось девятью месяцами ранее, ветреной сентябрьской ночью, когда Эдгар увидел свою дочь резвящейся в морских волнах. Потребовалось много времени, чтобы он смирился с неизбежным – его Мэй, его дорогая Мэй, принадлежит морю. Они были близки так, как бывают близки отец и родная дочь. И всё же он не мог заставить себя признаться, что всегда знал её тайну. Мысленно он репетировал признание бесконечное множество раз, но выходило плохо: как будто он прощал её за то, кем она была. Но ведь её не за что было прощать. Эдгар часто думал о том, что бы произошло, если бы он не нашёл её. Умерла бы она? Действительно ли он спас её? Или обрёк на долгое заточение на маяке?

«Проявилась», – так он думал о перерождении Мэй.

Она не всегда была такой, или лучше сказать: не всегда знала, что она такая – её секрет был тайной даже для неё самой. Эдгар был почти уверен, что это произошло год назад или чуть больше. Прошлой весной, когда последний раз дул северо-восточный ветер. Она держала это в тайне, даже от Хью, её кембриджского[2] кавалера, учившегося в Гарварде. Хотелось бы знать, вернётся ли Хью этим летом.

Вот! Он снова увидел его. Великолепный хвост, взметнувшийся в водовороте сверкающих брызг. Она была примерно в четверти мили от маяка. Каскад капелек осветила быстрая вспышка света: зрелище было красивей, чем самая красивая радуга. «Куда она направляется? – подумал он. – Что делать, если я потеряю её? Уплывёт ли она когда-нибудь навсегда?»

* * *

Мэй слышала гул парохода Элизабет М. Прути, плывущего мимо Эгг-Рока к Бар-Харбору.

«Больше никаких прыжков», – подумала она.

Она не хотела привлекать внимание членов экипажа, если они находились на палубе, или штурмана, стоящего на носу. Дочь моря хотела было нырнуть, не доплывая до борта, но тут пустота, которую она так часто ощущала в левом боку, чуть затрепетала, а потом начала пульсировать всё сильнее. Раньше она ощущала пустоту с обеих сторон, но в правом боку это ощущение исчезло после того, как в конце прошлого лета она нашла свою сестру Ханну Альбери посреди урагана. Мэй чувствовала такое же пульсирование за секунду до того, как они заметили друг друга. Вскоре после встречи Мэй и Ханна поняли, что у них должна быть ещё одна сестра. Неужели она где-то рядом? Мэй с трудом сдерживала волнение, и её хвост нетерпеливо бил по воде.

Мэй почувствовала, что вслед за пульсацией в животе её охватило беспокойство. А вдруг она окажется богатой и надменной? Что она тогда подумает о сестре, живущей на маяке? У которой всего лишь три платья, перелицованные не один раз, а летнее выглядит как лоскутное одеяло. Ханна, служившая в богатом доме, по крайней мере имела представление о предметах роскоши, как чаши для ополаскивания пальцев и арфы. А Мэй понятия не имела ни о чём подобном. Она выросла в полной оторванности от мира на этом островке и ездила в город только в школу и в библиотеку. Мэй знала, что неправильно думать, будто все богатые люди высокомерны. Ханна говорила, что юная Этти Хоули – самый милый человек, которого она когда-либо встречала. Но одно дело, когда к тебе хорошо относится младшая дочь твоего хозяина. А совсем другое – когда пытаешься наладить отношения с сестрой, с которой никогда не встречалась, которая даже не предполагала, что у неё могут быть сёстры. Но как бы там ни было, сестра находилась очень близко. Мэй чувствовала это. Возможно – на палубе Элизабет М. Прути. Мэй нырнула и поплыла на глубине в кильватере парохода. Она была не в силах остановиться. Она знала, что девочка на этом судне, и должна была следовать за ним.

Мэй ощущала нечто подобное, когда они с Ханной совершили долгое плавание к месту крушения британского корабля «Решительный» и нашли место, где погибли их родители. Как будто их тени протянули к ним руки из позабытого прошлого: ни у одной из сестёр не было компаса, но они точно знали направление. Мэй называла подобные инстинкты Законами Соли. Это были не мимолётные порывы, а что-то более глубинное, и они подсказывали Мэй, что тот, кто проявился, не должен приближаться к тому, кто ещё нет.

Мэй и Хана были дочерьми моря, или, как называли их люди в своих легендах, русалками. В их венах текла соль, но если сестра ещё не закончила преображение, нужно было позволить ей найти собственный путь к морю.

* * *

Мэй выплыла из кильватера и поплыла рядом с «Элизабет М. Прути», скрываемая лишь несколькими дюймами воды, поверхность которой она нарушала не больше, чем стайка рыб. Несколько минут она просто плыла рядом, потом приблизилась к корме и поплыла на белой пенящейся волне, оставляемой винтом, перевернувшись на спину, чтобы попытаться отыскать сестру на палубе.

Удостоверившись, что там никого нет, она поплыла к носу, не прилагая никаких усилий, чтобы не отставать от парохода. Снова перевернувшись на спину, Мэй увидела её. По правде сказать, она увидела лишь волосы. Они развевались, подхваченные ночным ветром, и горели огнём.

Законы Соли, однако, не могли помешать Мэй рассказать всё Ханне. Она сгорала от нетерпения, надеясь, что Ханна придёт сегодня поплавать, вместо того чтобы провести вечер со своим художником.

«Он такой…» – Мэй оборвала себя. Она не имела права думать о нём так. И она никогда не думала о Стэннише Уилере плохо. Хотя не совсем так. В нём было что-то, что её – она никак не могла подобрать слово – беспокоило.

5. Дом у моря

– Осторожнее, здесь корни выпирают. Они тут повсюду, не споткнитесь, преподобный, и вы, миссис Сноу и юная леди. Элмер, Питер, полегче с сундуками. Это вам не клетки с ома’ами.

– А-гм. Не боись, Эльва.

– Клетки с чем? – переспросила Люси Эльву Перри.

– Ха! Ми-чка, мы здесь называем ома’ами лобсте’ов.

«В Новой Англии никто не произносит букву “р”?» – подумала Люси.

Но это, конечно, не мешало ей чувствовать себя абсолютно счастливой. Лесная тропинка пошла через ели и сосны. Она уже слышала шум волн. Клочья тумана висели на ветках, будто причудливые шифоновые шарфы.

– Густой, как грязь, – бросила Эльва. – Когда доберёмся до дому, моря уже не разглядишь.

«Но я слышу его запах, – подумала Люси. – Я чувствую его».

Воздух был напоён запахом соли и хвои. Люси перевела взгляд на Марджори и заметила, что у той дрожит нижняя губа.

– Всё в порядке, мама. Здесь так прекрасно, особенно после года в городе, наполненном ужасными запахами.

– Слишком по-деревенски и слишком далеко от центра.

– Далеко?

– Сколько мы уже идём?

– Не пять минут, конечно. Но зато довольно близко от церкви. Здесь так красиво, мама. Так хочется сделать зарисовки акварелью и тушью.

– Ты рисуешь, ми-чка? – спросила Эльва Перри.

– Немного.

На самом деле Люси думала о том, чтобы нарисовать море уже давно: с тех пор, как посетила выставку художников-маринистов в Музее естественной истории.

Она дивилась цветовому разнообразию, и ей хотелось воочию увидеть, как, например, на цвет моря влияет цвет неба или солнце. А если день облачный, море станет серым?

– У неё очень хорошее образование, у нашей Люси, – улыбаясь, сказал преподобный Сноу.

– А-гм. А к нам почти каждое лето приезжает один из самых знаменитых живописцев страны.

– Кто же? – немного оживилась Марджори Сноу.

– Стэнниш Уитман Уилер.

– Стэнниш Уитман Уилер! – в один голос воскликнули преподобный и миссис Сноу.

– Не могу поверить, – с придыханием произнесла Марджори.

– О, да. Он приезжает, чтобы рисовать портреты богачей: Асторов, Рокфеллеров, Беллов, Бенедиктов, Хоули. Кого угодно.

– Он написал епископа Вандервакера, – добавила Марджори.

– Ваша правда! – кивнула Эльва. – О, епископ – прекраснейший человек, который когда-либо ходил по земле. – Она порывисто вздохнула. – О, ми-чка! Как об этом трудно говорить, но я не представляю, как он держится сейчас: после того, как потерял ногу.

– Да, так печально, – прощебетала Марджори. Это были уместные слова, но живость, с которой она их произнесла, полностью исключала искренность.

– А теперь расскажите мне, миссис Перри, далеко ли до пляжного и теннисного клубов?

– Минут десять.

– Не волнуйтесь, мама, – попросила Люси, заметив, как Марджори нахмурилась. – Здесь всё недалеко. Это же остров. И нам же сказали, что дадут бричку, и один из прислужников дьякона отвезёт нас, куда мы попросим.

– Да, это очень мило. – На несколько мгновений повисло напряжённое молчание. – Я… я… – Марджори запнулась.

– Что, мама?

Марджори немного понизила голос:

– Я просто подумала, возможно, нам было бы лучше снять номера в том отеле, «Сен-Совёр», который мы видели, когда проезжали по центральной авеню. Наверняка там останавливаются все сливки общества.

– Моя дорогая, – прервал её преподобный, – во-первых, здесь не принято называть улицы авеню: просто улицы и дороги. И во-вторых, священнослужителю полагается жить в доме приходского священника, а не в отеле.

Как только он произнёс это, за стеной голубых елей открылся каменный дом. Его фундамент скрывали заросли папоротника, а по стенам причудливо вился плющ. Ставни были выкрашены тёмной сине-зелёной краской, гармонирующей с елями.

– Давайте зайдём с центрального входа, – предложила Эльва Перри. – Негоже знакомиться с домом через кухонную дверь.

Когда они обходили дом, их лица обдувал влажный восточный ветер.

– Отвернитесь, чтобы не наглотаться тумана, – посоветовала Эльва. – Видите, там Зелёная гора, это первое на всём материке, что освещает восходящее солнце!

Люси поднялась на крыльцо. Она слышала, как отец сказал:

– Как захватывающе.

Он произнёс это таким же безразличным тоном, каким говорил, когда крестил некрасивого ребёнка. «Какой статный», – если это был мальчик. «Какая очаровательная», – если девочка.

– Наверное, вам показалось, что это попахивает мистикой. Это всё потому, что в моём роду не обошлось без индейцев.

– Что, простите? – почти взвизгнула Марджори.

– А-гм. Здесь во многих из нас течёт немного индейской крови: и в шотландцах, и в ирландцах; они хоть и приехали из Новой Шотландии, но здесь встретились с племенами пенобскот, пассамакуоди и абенаки, поэтому в большинстве из нас есть что-то от них. – Эльва протянула длинные руки к клочку тумана и сделала несколько круговых движений. – Чего только в нас не намешано!

Люси увидела, как её мать побледнела, словно туман. А Эльва продолжала:

– На Маунт-Дезерте есть клуб каноэ. Так вот: там всегда есть несколько индейцев, которые показывают отдыхающим, как плавать на каноэ.

В голове Люси вспыхнуло прекрасное воспоминание: инуитская лодка, скользящая по водной глади.

– О, мама, я бы больше хотела учиться плавать на каноэ, чем играть в теннис.

– Ни в коем случае!

Люси расслышала, как мать еле слышно бормочет, что уж что-что, а теннис индейцы преподавать не должны.

– Мы мигом принесём остальной багаж, – заверил Элмер, когда преподобный Сноу и его супруга проследовали за ним. Люси же задержалась на крыльце, глядя в сторону моря.

– Вы ещё здесь, юная миссис? Из-за тумана не очень-то хорошо видно, – сказал Элмер.

– А в какой мы части острова?

– Вот там «Прути» вошла в порт. А мы в юго-западном углу. Чуть выше Выдриного ручья.

– А здесь купаются? – Она кивнула в сторону океана. Хотя его не было видно из-за тумана, Люси различала шёпот волн.

Питер рассмеялся:

– Прямо в океане, что ли?

– А почему нет?

– Вода ужасно холодная, и течения довольно сильные. Это по-настоящему опасно. Ребятишки частенько ныряют с городского причала, бывает приятно искупаться в пруду, но нет, никто не купается в открытом океане.

Но Люси была уверена в обратном. Пробравшись на палубу «Элизабет М. Прути» перед рассветом, она почувствовала чьё-то присутствие в воде, да так близко, что, казалось, достаточно перегнуться за перила, чтобы коснуться его. Кто-то точно плыл рядом с пароходом, на небольшой глубине, и один раз Люси даже показалось, что она увидела мерцающее очертание, но лишь на мгновение: загадочный пловец скрылся из виду, зато внутри появилось чувство зияющей пустоты.

– Люси! Ты где? – раздался из дома голос отца.

– Я уже иду! – крикнула Люси и переступила порог.

Гостиная была просто очаровательна. Эльва Перри объясняла, как пользоваться дровяной печкой, обогревавшей первый этаж:

– Эту печку хорошо топить, когда на улице туманно, как сегодня. И в доме будет тепло и сухо, в солнечный же день в ней нет необходимости. Легче не бывает. Но я буду приходить каждый день и, если что, смогу вам помочь. Так. Я приготовила уху, кастрюля стоит на плите в кухне. – Она встрепенулась, явно вспомнив что-то важное. – Ах, да. Крысиный яд на кухне, в верхней полке.

– Крысы! Здесь водятся крысы? – Глаза Марджори Сноу буквально вылезли из орбит.

– Нет, ми-чка. Всё не так плохо. Просто иногда белки пошаливают. Если услышите странное копошение, скажите мне – и всё. Не занимайтесь этим сами. Я только подумала, что лучше всего убрать его в самую верхнюю полку. Я же не знала, есть ли у вас ребятишки, от которых всё надо прятать. Лучше, чтобы он находился вне досягаемости.

– Это так любезно с вашей стороны, миссис Перри, – сказал преподобный Сноу.

– Да. Бережёного Бог бережёт. Если вам что-нибудь понадобится… просто кричите. Здесь нету телефонов. По правде сказать, они есть только в богатых домах.

– Едва ли это богатый дом, – сквозь зубы пробормотала Марджори. – Нет электричества. Нет телефона. Белки копошатся. И всё такое простоватое.

– О, это всё епископ Вандервакер. Ему здесь очень нравилось, поэтому, когда Пибоди предложил установить современные удобства, он категорически отказался. Он всегда цитировал Евангелие от Матфея, главу девятнадцатую.

– Ах! – мягко воскликнул преподобный Сноу. – Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие.

– Да, сэр. Он простой человек. И мы скучаем по нему.

– Уверяю вас, мы не нуждаемся ни в каких излишествах. В этом доме есть всё, что нам нужно. Мы почитаем за честь находиться здесь и будем следовать заветам нашего уважаемого предшественника, епископа Вандервакера.

Люси показалось, что отец уже был готов к тому, чтобы начать читать проповедь, поэтому она обрадовалась приходу Элмера и Питера с сундуками.

– Тропинка здесь очень крутая, – сказал Элмер, ставя сундук на пол. – Та, что идёт от дома к морю, я имею в виду. Она скользкая и опасная, и пляж там не ахти. Если вы захотите сходить на пляж, лучшие – рядом с теннисным и пляжным клубами.

– Да, мы хотим, – с энтузиазмом закивала Марджори. – Я купила Люси замечательный купальный костюм.

Это была самая уродливая вещь, которую Люси когда-либо видела. Она даже вздрогнула, вспомнив ужасную горчичного цвета фланелевую юбку, доходящую почти до колен, под которую полагалось надевать толстые чёрные «купальные чулки».

– А знаете, – сказала Эльва, – сейчас модно купаться в панталонах под юбкой или просто в брюках и блузке.

Марджори приосанилась:

– Миссис Симпсон, наша швея, уверила меня, что купальные костюмы из фланели или шерсти с чулками наиболее подобающи.

– Да, такие ещё тоже носят. Но здесь едва ли кто-то решается искупаться в океане. Слишком уж холодно. Все ходят в купальный клуб и плавают в бассейне. О, боже мой, я совсем позабыла о времени! Я должна бежать к Хоули.

– Хоули! – воскликнула Марджори. – Бостонские Хоули?

– Я знаю только этих. Они должны приехать через неделю, а я всегда помогаю подготавливать Глэдрок.

– Глэдрок?

– Их летний дом. Наверное, самый прелестный на Маунт-Дезерте. И это напомнило мне, – Эльва завертела головой, чтобы найти взглядом Люси. – К ним на работу поступила девушка, и она как две капли воды похожа на вас, ми-чка. Те же рыжие волосы, может, только немного темнее. Прям как будто вы сёстры.

Марджори издала пронзительный нервный смешок. Её левый глаз дёрнулся – признак крайнего напряжения и даже испуга; с ней такое случалось, но крайне редко.

– Правда? – переспросила Люси. – Надеюсь, мне представится случай встретиться с ней.

– Она же служанка, дорогая, – заметила Марджори.

Её мясистое лицо побледнело от тревоги. Люси видела это выражение множество раз, но сейчас, переводя взгляд с матери на отца, вдруг остро почувствовала пропасть, разделяющую её и родителей. Почему она раньше не обращала на это внимание? Как будто новое место, этот морской край, вдруг проявило то, что раньше было лишь незначительной догадкой.

Подобная мысль должна была испугать её. Но – и Люси это немало удивило – она почувствовала не беспокойство, а сильное, на грани ликования, предвосхищение.

* * *

6. Пещера среди скал

Марджори Сноу ворчала весь вечер: сетовала на то, что ей не нравится проводить время «в непроходимых туманных лесах». Преподобный же казался весьма довольным, занимался проповедями и несколько рассеянно пытался успокоить жену, как показалось Люси, фразами, какими обычно уговаривают младенцев поесть кашки. Марджори и в самом деле начинала вести себя довольно инфантильно, когда скучала или сердилась.

– Моя дорогая, просто никто ещё не приехал. Надо потерпеть. Они скоро приедут. И мы станем выходить в свет. Люси будет красоваться в чайном платье и купальном костюме.

Услышав про купальный костюм, Люси закрыла глаза. «Я лучше полезу в воду в чайном платье, чем надену эту пакость», – подумала она.

Через некоторое время преподобного начала одолевать зевота, потом и Марджори.

– Я понял, – сказал он. – Это море оказывает усыпляющий эффект.

Люси притворилась, что тоже зевает, хотя чувствовала себя очень бодрой. Она хотела, чтобы родители быстрее заснули… Родительская комната находилась в глубине дома на первом этаже, для себя Люси выбрала комнату, выходящую прямо на море, на втором этаже. Туман, клубящийся вокруг дома весь день, рассеялся. Люси не верилось, что звёзды могут быть такими яркими. Через каждую секцию окна можно было рассмотреть с полдюжины серебристых кружочков. Бесконечная процессия звёзд поднималась из-за горизонта на востоке, и кусочки неба, ограниченные рамами, казались Люси частями головоломки. Люси пыталась «собрать» их в созвездия, о которых читала. До этой ночи ей не выпадало возможности воспользоваться своими знаниями на практике. На Манхэттене звёзд не было видно, во всяком случае, Люси их никогда не видела. Дома были слишком высокими, огни слишком яркими, а фабричные и каминные трубы изрыгали клубы дыма. Но здесь, у моря, звёзды, казалось, заполняли всё вокруг. Темнота порождает красоту. Какая же красота скрывается в тёмных глубинах моря: наверняка неописуемые сокровища.

Родители, конечно, уже спали. Она выскользнула из-под одеяла и завернулась в шаль, не надев ни чулок, ни ботинок. Если на улице скользко, уж лучше она будет босиком, чем в новой неудобной обуви на плоской подошве. Девушка прокралась к лестнице. Глаза быстро приспособились к темноте, и в мгновение ока она оказалась внизу. Стоял час отлива, поэтому она просто спрыгнула со скалы на гальку, устилавшую берег. Как же чудесно чувствовать ногами влажные камни, ей даже показалось, что она почти перестала хромать. Может быть, солёная вода так подействовала? Люси почувствовала, что сухожилия в лодыжке расслабились и нога выправилась. Ощущение было таким поразительным, что она приподняла подол платья и посмотрела вниз. Нога выглядела такой же, как обычно, но казалась не столь вывернутой. Она бродила по берегу до тех пор, пока не заметила расселину в скалах, зовущую непроглядной темнотой. Ручеёк путеводной нитью тёк к расселине.

«Это пещера!» – поняла Люси. Настоящая пещера, как в «Острове сокровищ», который она прочитала по меньшей мере полдюжины раз. Или Мамонтова пещера в Кентукки, о которой она узнала из «Харперс-Уикли» и просто до смерти хотела побывать в ней и исследовать лабиринты известняковых туннелей. Когда она сказала родителям, что они могли бы посетить это место, мать завопила «Кентукки!» с такими интонациями, как будто Люси предлагала поездку на Луну или, возможно, в Африку или на Восток.

Сейчас же перед ней открывался вход в настоящую пещеру, и Люси вошла в неё: спокойно, уверенно и совсем не хромая. В эту секунду в ней что-то неуловимо переменилось. Несмотря на кромешную темноту, она видела с удивительной ясностью, словно внутри её глаз появились другие, пронзающие тьму, и полной грудью вдыхала солёный воздух.

Люси окинула взглядом стены пещеры: плавные контуры, розовый с чёрными вкраплениями гранит. Увидела линию, которой достигает вода во время приливов. И тут обнаружила то, от чего перехватило дыхание. Три деревянных вешалки, точнее три ветки, воткнутые в трещины на стене. На двух из них висели какие-то девичьи вещички. В пещере явно был кто-то ещё. Люси внимательно осмотрелась. Когда она сделала первый шаг в пещеру, темнота казалась такой дружелюбной, теперь же Люси не была в этом столь уверена. А что, если она невольно узнала чей-то секрет? Тому, кто хотел скрыться от посторонних глаз, вряд ли понравится найти вынюхивающую чужие тайны дочь летнего священника. Внезапно её охватило чувство острого одиночества и отчуждённости. Она не хотела быть изгоем, только не здесь. Не в этой пещере. В Нью-Йорке она оставалась равнодушной, когда такие девушки, как Элси Огмонт, Ленора Дрексель или Дениз Де Бек, считали её странной, но здесь ей было не всё равно! Необычное ощущение. Это не салон на Пятой авеню, а пещера, по стенам которой сплетал причудливые кружева мох. Но именно сейчас, именно в этой пещере, ей больше, чем когда-либо, было важно не казаться странной. За всю свою жизнь она ни разу не чувствовала себя такой безутешно одинокой.

Она поближе подошла к ветке, на которой висел жакет. Он был очень похож на тот, что был на ней, только совсем изношенный. Рядом висела юбка в таком же плачевном состоянии и бархатная лента, полинялая и жёсткая от соли, к одному из концов которой была привязана необыкновенно красивая ракушка – ничего подобного Люси раньше не видела. Она немного напоминала раковину гребешка, но была совершенно плоской, а бороздки – очень глубокими. У Люси возникло непреодолимое желание прикоснуться к ракушке. Она посмотрела через плечо – убедиться, что по-прежнему одна. Девушка медленно протянула руку, с удивлением отметив, что у неё дрожат пальцы, и сняла ленту с ветки, чтобы как следует рассмотреть. У неё перехватило дыхание, когда она увидела прядь рыжих волос, запутавшихся между бороздками ракушки. Кто-то использовал её как гребень для волос! Люси не смогла удержаться и распустила волосы, по обыкновению собранные в пучок на ночь. Несколько мгновений она нерешительно крутила гребёнку в руках, а потом провела ею по волосам и закрыла глаза. Каким-то шестым чувством она поняла, что ракушка была поднята с такой глубины, на которую не способен опуститься ни один человек. Кем бы ни был тот, кто достал эту чудесную раковину, он наверняка разительно отличается от всех модных особ, задиравших перед ней свои аристократические носы. Девушка закрепила гребень так, чтобы волосы падали на плечи несимметрично, и пожалела, что под рукой нет зеркала. К подобным причёскам мать относилась неодобрительно, считая их слишком изощрёнными или, как она любила выражаться, «порочными».

И вдруг Люси догадалась: у неё есть прекрасное зеркало – жидкое. Она вышла из пещеры, под лунный свет, заливавший всё вокруг. Начался прилив, и вода у входа заметно поднялась. Девушка присела на корточки и всмотрелась в водную гладь. Её отражение пошло мелкой рябью, вокруг лица мерцали звёзды. Она совсем не выглядела изощрённой или порочной. Только луна придавала её волосам волшебное серебристое свечение. В водном зеркале всё казалось таким хрупким, как будто было сном, а не явью. Происходило ли это на самом деле? Она потянулась к ракушке и надавила на неё – зубцы ощутимо царапнули кожу, придав ощущение реальности. Люси понимала, что должна вернуть раковину на место, и как можно быстрее, потому что прилив с каждой минутой набирал силу. Девушка обвела берег взглядом. Если она не поторопится, обратно ей придётся добираться вплавь. Но я же не умею плавать. Она рассмеялась подобным мыслям. Конечно же, она умела плавать. Просто никак не могла осмелиться попробовать. «Скоро я попробую, – пообещала Люси. – Совсем скоро».

Девушка вернулась в пещеру и аккуратно повесила ленту на палку. В этот момент она увидела над вешалками ещё одну щель. В глубине её что-то было. Через мгновение она держала в руках плотно скрученный кусочек клеёнки, по длине и форме напоминающий гавайские сигары, которые иногда курил отец. Она развернула клеёнку, из неё выпал клочок бумаги.

Х., она приехала! Но не проявилась, ещё нет. М.

7. Дыхание на коже

Солнечный лучик пролёг через узкую кровать, и когда Люси перевернулась на другой бок, упал девушке на лицо. Веки её вздрогнули, она откатилась назад. Но лучик, казалось, следовал за ней.

– Люси! Люси! – На лестнице раздавались мамины шаги. – Сокровище моё, какая же ты соня. Знаешь, который час?

Люси приоткрыла один глаз:

– Даже не представляю, – и она с неохотой открыла второй.

Ей не хотелось, чтобы начинался новый день. Ночные события, бывшие то ли сном, то ли явью, всё ещё будоражили её воображение. И она хотела продлить это ощущение. Но тут в комнату вошла мать, очень весёлая по сравнению со вчерашним вечером.

– Дорогая, уже почти десять. – Она осторожно села на кровать, чтобы не задеть ногу дочери, как обычно неестественно вывернутую. Значит, всё это было лишь фантазией? – Мы получили потрясающее приглашение!

– А? – пробормотала Люси и зевнула.

– Ради всего святого, не говори «а». Это так вульгарно. В следующий раз говори «да», как все цивилизованные люди, «а» говорят только местные.

– А-гм? – Люси рассмеялась.

– Именно так. – Брови Марджори Сноу взметнулись вверх, как две маленькие рыбки. – Не важно. Мы привезли тебя сюда не для того, чтобы ты перенимала здешний говор. Разве ты не хочешь спросить о приглашении?

Люси приподнялась на локтях.

– Конечно, хочу. – Она попыталась изобразить энтузиазм.

– Нас пригласили на яхту.

Люси выпрямилась:

– Мы будем плавать? В океане?

– Уж не знаю, дорогая, где ещё здесь можно поплавать на яхте. Но это не главное. Нас пригласил не кто иной, как Огастес Беллэми.

– Беллэми? А кто это?

– Беллэми с Верхней Пятой авеню. Очень достойные люди. В этом году у них новая яхта. Самая большая, которая когда-либо была здесь, как говорит Эльва Перри. Она принесла сегодня дюжину яиц и эту новость. Она довольно милая, эта миссис Перри. Как бы там ни было, Беллэми устраивают так называемую вечеринку под парусами.

– И они хотят, чтобы мы присоединились?

– Да, дорогая, и особенно ты: я думаю, на борту будет их сын. – Марджори буквально светилась.

Люси отшатнулась от матери. Одна только мысль о том, что ей придётся вести беседу с ещё одним юным аристократом, ввергала её в уныние. Светская беседа была для неё сродни минному полю. Ей чрезвычайно удачно удавались глупости. А если при этом будет присутствовать Марджори… Меньше всего Люси хотелось обмануть ожидания матери или поставить её в неловкое положение.

– О, дорогая моя, я и не думала, что всё начнётся так скоро. Уже послезавтра! А я-то считала, что мы приехали слишком рано. Какое везение, что из-за новой лодки – прошу прощения, яхты, – Беллэми приехали раньше обычного. Говорят, она стоила почти сто тысяч долларов. Представляешь, какая роскошь?

У Люси же перед глазами стояли не зелёные банкноты, а море – огромное, сверкающее в лучах солнца море.

* * *

Из-за плохой погоды прогулку под парусом пришлось отложить на два дня. Но в субботу утром было ясно и солнечно, и семейство Сноу взошло на борт «Отважного жаворонка».

– Ах, а вот и вы, – сердечно поприветствовал их Огастес Беллэми на причале. – Миссис Сноу! И юная мисс Сноу. Люси, не так ли? Моя жена уже на борту с сестрой и моим шурином. А вон идёт мой как всегда непунктуальный сын Гас.

Все были представлены друг другу. Гас Беллэми протянул руку, чтобы обменяться рукопожатием с миссис Сноу, чей голос дрожал от восторга, когда она отвечала на приветствие.

– Вообще-то Гаса не будет с нами на борту: он поплывёт на паровом катере вместе с юным Финеасом Хинсслером, чтобы сделать снимки «Жаворонка» своей фотографической камерой. – И Огастес Беллэми подмигнул.

«Фотографическая камера, слава Богу», – радостно подумала Люси, потому что на эту тему могла бы придумать достойный вопрос для поддержания беседы. Однако разочарование её матери было почти физически ощутимо. Дул бодрящий ветерок, около двадцати минут яхта плыла на восток, между островов Дог. Приятно поскрипывала мачта и подрагивали ванты. Когда ветер надул паруса, «Жаворонок» ринулся вперёд, как птица, в честь которой он был назван. Люси это показалось чрезвычайно волнующим, а вот бедная мама выглядела не совсем здоровой. Прогулка под парусами проходила как нельзя лучше, за исключением того, что план Марджори дал осечку. Она, прижав носовой платок ко рту, с тоской смотрела на небольшой паровой катер под незамысловатым названием «Бонго», на борту которого находилось то, что она про себя называла «ценным грузом» – Огастес Беллэми III – со своей фотографической камерой. Катером ловко управлял Финеас Хинсслер, сын Рэймонда Хинсслера, известного на весь Бар-Харбор производителя яхт.

Идея заключалась в том, чтобы пообедать на одном из многочисленных островов залива.

Чтобы порадовать маму, Люси решила изо всех сил постараться найти общий язык с Гасом Беллэми. Она уже придумала целых три вопроса о фотографировании, потому что недавно посещала выставку фотографий Йосемитского национального парка Уильяма Генри Джексона.

– Подведи поближе, Фин! – прокричал Рэймонд Хинсслер по ветру. – Я собираюсь немного сбавить скорость, а потом взять курс на первый остров Дог.

Когда катер подплыл ближе, Люси мельком увидела Финеаса Хинсслера. Стоящий у штурвала, он производил неизгладимое впечатление. Внезапно его суровый профиль ярко осветило солнце, когда он властно повернул штурвал и подплыл ближе к яхте.

– У вашего сына получатся отличные фотографии, мистер Хинсслер, – сказал Рэймонд Хинсслер.

– Я в этом уверен. Она же просто великолепна! И какой ракурс! Вы строите прекрасные яхты, Рэймонд. А Финеас так ловко с ними управляется.

– Это не только моя заслуга. Очень многое сделал Фин. Этот мальчик смыслит в лодках и ветре, он знает «Жаворонка» как свои пять пальцев и знает, как тот любим морем.

«Любим морем… какие прекрасные слова», – подумала Люси.

Она оглянулась и снова мельком увидела юношу по имени Фин, ведущего катер к берегу, обгоняя яхту.

Мистер Беллэми повернулся к Марджори:

– Надеюсь, вы хорошо проводите время, мадам, – и он сердечно похлопал её по спине.

– Прошу тебя, Оги, не колоти бедную миссис Сноу. Мне кажется, она не очень хорошо себя чувствует. Не волнуйтесь, миссис Сноу. К качке просто надо привыкнуть. – Аделаида Беллэми была изящной, красивой женщиной. Она была спокойна и уверенна, под стать своему положению и богатству.

– Жаль, что преподобный не смог поехать, – перевёл тему мистер Беллэми. – А вот Люси чувствует себя как рыба в воде. Тебе здесь нравится, правда, Люси?

– О да, сэр. Очень нравится.

– Оно завладело тобой, да-да, моя дорогая. Море такое. Оно сделало твои щёки розовыми, а прекрасные волосы – краснее, чем варёный омар. Ха-ха! – и мистер Беллэми хлопнул себя по пухлым бёдрам. Звук получился таким же громким, как хлопанье кливера.

Люси заметила, как мама вздрогнула.

– Варёный омар! Право же, Оги! – рассмеялась миссис Беллэми. – Прости его, Люси. Он не имел в виду ничего плохого. Он просто не всегда умеет выразить мысли – je ne sais quoi[3]– правильными словами.

– Вы хотели бы причалить к первому острову Дог, чтобы позавтракать, мистер Беллэми? – спросил Сайрус Спрэг, капитан.

– Я был бы счастлив. Отличное место для пикника.

Люси отметила, что мама заметно оживилась. Она предположила, что связано это не с перспективой трапезы – лицо миссис Сноу оставалось бледно-зеленоватым, и еда явно не могла бы сейчас её обрадовать, – а с тем, что Огастес Беллэми III снова будет в пределах досягаемости.

– Так, посмотрим, – сказала Аделаида Беллэми, когда они вышли из шлюпок на пляж. – Пожалуйста, капитан Спрэг, попросите матросов поставить наши корзины там, за валуном, расстелить наше покрывало для пикника и поставить несколько пляжных кресел. А вон там – чудесное место, где можете поесть вы с командой.

– Да, мэм, – кивнул капитан.

– Нет, Аделаида, я бы хотел, чтобы капитан Спрэг поел с нами. Мне интересно узнать, что он думает об этих бизань-стакселях, – возразил мистер Беллэми.

– С нами! – повторила за мужем Аделаида, едва скрывая потрясение. – Ты хочешь сказать, что все мы будем обсуждать бизань-стаксели на протяжении всего пикника? Я не считаю это правильным, Оги.

– У нас ещё будет время потолковать, когда мы вернёмся, мистер Беллэми, – дипломатично предложил капитан Спрэг. Спор был быстро улажен, и Люси подумала, что в семействе Беллэми все споры улаживались быстро. Аделаида Беллэми была властной женщиной.

Надежды Марджори Сноу были снова разбиты: Гас наспех перекусил и устремился в дикую часть острова пофотографировать птиц. Когда он наконец вернулся, то, проигнорировав семью, набрал бутербродов и пошёл к команде. Аделаида Беллэми сделала вид, что не заметила этого, или ей правда было всё равно.

Люси сидела тихонько и с удовольствием ела восхитительный сэндвич с сёмгой, наслаждаясь видом на море. В небе парили чайки. Где-то вдалеке звенел колокольчик на буе. Всё вокруг было спокойно и прекрасно.

– Юный Финеас, – мистер Беллэми кивнул в направлении команды, – и правда сам сконструировал «Отважного жаворонка». Это его первая самостоятельная работа, хотя он начал работать на верфи отца ещё мальцом. А сейчас подаёт большие надежды.

Изабель, свояченица мистера Беллэми, улыбнулась:

– Как мило, когда аборигены находят своё призвание. Полагаю, так они меньше попадают в неприятности.

– Таким образом мы инвестируем в развитие острова, Изабель, – объяснила сестре Аделаида.

– Чертовски удачные инвестиции! – воскликнул Огастес Беллэми.

Аделаида вздрогнула.

– Не вопи, Оги, – проворчала она.

От этой беседы Люси стало немного не по себе. Она повернулась к морякам и поймала пристальный взгляд Финеаса, но он, заметив это, тут же отвёл взгляд. Когда пикник подошёл к концу, было решено, что женщины отправятся в обратный путь на паровом катере вместе с Рэймондом Хинсслером: начал усиливаться ветер. Им предстояло плыть против ветра: на катере добраться обратно до Бар-Харбора получилось бы быстрее. Финеас собирался перейти на «Жаворонка», чтобы следить за натяжением вант правого борта в условиях встречного ветра.

– А можно мне поплыть не на катере, а на «Отчаянном жаворонке»? – спросила Люси, жаждущая почувствовать бушующие волны.

– Почему бы и нет, моя дорогая, – ответил мистер Беллэми.

Увы, надеждам миссис Сноу снова не было суждено сбыться, потому что Гас тоже решил сопровождать женщин на катере, чтобы сделать ещё несколько фотографий яхты.

* * *

Люси наблюдала за Финеасом Хинсслером, стоящим за штурвалом. Время от времени он поднимал голову, чтобы проверить ветроуказатели – небольшие полоски ткани, развевающиеся на фалах, – и попутно отдавал команды подтянуть или ослабить паруса. Его руки легко и уверенно лежали на штурвале.

– Хотели бы вы встать за штурвал, мисс Сноу? – спросил он, внезапно повернувшись к Люси.

– Я? – Вопрос застал девушку врасплох.

– Почему бы и нет? – пожал плечами капитан Спрэг. – Это не так уж и трудно. У «Жаворонка» очень ласковый штурвал.

Нежность, с какой эти мужчины говорили о кораблях и море, очаровала Люси, но наблюдать за ними было ещё волшебнее. Финеас, казалось, почти не касался штурвала, а вёл корабль одной лишь силой мысли. На первый взгляд его было не назвать статным, но он был таким непохожим на молодых людей, которых Люси когда-либо встречала в Нью-Йорке. Он не относился к тем, про кого отец обычно говорил «с иголочки». Его светло-рыжие волосы доставали до потёртого воротника рыжевато-коричневой рубашки. На поясе он носил тонкую кобуру с ножом. Люси предположила, что нож нужен ему для того, чтобы перерезать в случае необходимости канаты на яхте. Черты его лица были неправильными и далёкими от идеальных. Но таких глаз, как у него – глубоких и синих, – она ещё никогда не видела. Его брови в море выцвели почти до белого цвета. Однако сильнее всего Люси привлекли руки Финеаса. Его пальцы были хоть и загрубевшими, но тонкими и изящными и, возможно, больше подошли бы пианисту, чем кораблестроителю. На его правой руке она заметила мозоли, его ногти были не только грубо обрезанными, но и немного грязными. Он твёрдо стоял на палубе в морских сапогах с неровно заправленными в них брюками.

«Носил ли он когда-нибудь галстук? – подумала Люси. – Есть ли у него сюртук? Или соломенная шляпа, из тех, что в моде этим летом?» Она смотрела, как он двигается: как будто составляет с яхтой одно целое, как гармонично и спокойно он склоняется под порывами ветра – а танцевал ли он когда-нибудь вальс?

Финеас повернулся к Люси:

– Смелее, попробуйте. Я заметил, что у вас морские ноги. Я видел, как вы стояли рядом с фальшбортом и даже не схватились за него, когда нас немного качнуло. И когда «Жаворонок» дал крен, вы просто немного наклонились, как будто это было для вас чем-то естественным. – Он улыбнулся. – Обычно девушки начинают визжать, словно банши, стоит яхте хоть немного накрениться.

– Я попробую, но мне бы не хотелось быть причиной поломки совсем новой яхты мистера Беллэми.

– Не переживайте об этом, – сказал капитан. – Пусть «Жаворонок» почувствует женскую руку.

– Я буду стоять прямо за вами, – заверил Финеас. – Если вам станет страшно, просто скажите мне, я тут же перехвачу штурвал.

Но Люси не испугалась. С той секунды, как она коснулась штурвала, она точно знала, что делать дальше. Девушка едва касалась восхитительного круга из красного дерева. Штурвал легко, как шёлковая лента, скользил в её руках. Её не нужно было сжимать его. Ничего не зная о кораблевождении, Люси стала одним целым с морем, ветром и яхтой: от киля, разрезающего воду, до огромных полотнищ белоснежных парусов, удерживаемых туго натянутыми фалами. Море, шелестя, расступалось перед чудесным кораблём, и Люси чувствовала тайный сговор ветра и моря, дерева и канатов, парусов и вант.

Её окутало спокойствие. Яхта была творением человека, достигшего гармонии с мирозданием. И он стоял позади неё.

– На что это похоже, придумывать корабль? – спросила Люси. – Я имею в виду, как вам в голову приходят все эти красивые линии? Как в прекрасном сне? Как паруса ловят ветер?

Финеас ответил не сразу:

– Знаете, никто раньше не спрашивал меня о кораблестроении и проектировании так. Но да, мне действительно это снится – чертежи, погружение до ватерлинии, вода под килем. Такие вот сны.

Люси немного наклонилась и слегка повернула штурвал, реагируя на малейшее изменение направления ветра.

– Только посмотрите на неё! – сказал капитан Спрэг, наблюдавший за Люси. – Такое ощущение, что она всю жизнь только этим и занималась.

– Действительно. – Финеас сделал паузу. – Всю жизнь.

Ветерок взметнул её волосы, и Люси почувствовала на шее дыхание Финеаса Хинсслера, когда тот произносил эти слова.

8. Законы соли

Х! Она приехала! Но не проявилась. Ещё нет. М.

Ханна снова прошептала слова из записки. Это казалось невозможным, но всё-таки на матросском сундуке, который нашла Мэй, было вырезано три дочери морского народа. Ещё загадочней было то, что, плавая, они чувствовали, что рядом с ними должен быть кто-то ещё. После встречи ни Ханна, ни Мэй долго не заговаривали об этом, но каждая понимала, что они чувствуют это неспроста.

«Сначала, – сказала Мэй, когда они впервые заговорили от этом, – я думала, что это родители, но теперь, когда осталось всего одно место, я считаю, что это наша сестра, потому что одно пустое место исчезло, когда мы с тобой встретились».

Ханна кивнула, ведь она почувствовала то же самое, когда встретила Мэй.

Когда Мэй вернулась в пещеру, Ханна уже ждала её там. Она сняла ракушку с самодельной вешалки и задумчиво вертела её в руках, когда услышала плеск и повернулась поприветствовать сестру: та уже усаживалась на наклонную гранитную скалу.

– Показать тебе, где можно достать такую ракушку? – спросила Мэй Плам, пока сестра подходила к ней. Она заметила, что Ханна выглядит очень серьёзной. – Какая катастрофа приключилась в доме Хоули на этот раз? – поинтересовалась Мэй, помахивая хвостом в воде.

– Никакой трагедии, – ответила Ханна, всё ещё изучающая ракушку. – Просто обычная неразбериха.

– Ты прочитала мою записку?

– Да, – кивнула Ханна, не отводя взгляда от ракушки.

– Она здесь. Она приехала. Всё так, как мы и думали.

Ханна подняла взгляд на сестру, на её лице сияла улыбка:

– Даже больше, чем мы думали. – В её тоне слышались хитрые нотки.

– Как это?

– Мэй, она была здесь! – с нескрываемым восторгом воскликнула Ханна.

– Здесь? – изумлённо переспросила Мэй.

– Да, прямо здесь! В нашей пещере! Посмотри на свой гребень! – и Ханна протянула сестре раковину со светлой прядью волос между зубцами.

От удивления Мэй приоткрыла рот.

– Разумеется, это не мои волосы, – сказала Ханна с улыбкой, граничащей с самодовольной: хотя и Ханна, и Мэй были рыжими, волосы Ханны были более глубокого ярко-красного оттенка. Мэй же шутила, что её собственные напоминают по цвету ржавые гвозди. Но эта прядь была цвета бледного огня, скорее золотая, чем красная.

– Это вполне объяснимо, – пробормотала Мэй, оглядывая пещеру в поисках других доказательств.

– То есть? – не поняла Ханна.

– Она – дочь проповедника.

– Летний проповедник? – переспросила Ханна. – В Часовне-у-моря?

– Да, наш старый добрый епископ заболел. Новый проповедник с семьёй поселился в его домике.

Мэй задумчиво наклонила голову и кивнула в сторону выхода из пещеры:

– Она, должно быть, поднялась и спустилась по скале.

Ханна пристально посмотрела на Мэй:

– Думаешь, она уже… плавает?

– Нет, мне кажется, она ещё не проявилась, – уверенно ответила Мэй.

Ханна закатила глаза:

– Ты всегда во всём так уверена. Никто не стал бы подниматься и спускаться по скале. Это небезопасно.

– А она стала. Есть же доказательство. Волосы в гребне, – напомнила Мэй. – А теперь нам пора уходить. Посмотри, отлив начинается. Она может прийти.

– Ну и что? Разве ты не хочешь встретиться с ней? – Ханна улыбнулась. – Или ты боишься, что она слишком хороша для нас?

Мэй посмотрела на Ханну. Она по-прежнему чувствовала волнение, смотря сестре в глаза: как будто видела свои собственные. Сейчас в это было трудно поверить, но ещё год назад она чувствовала себя такой одинокой.

– Нет, Ханна, мы не можем встретиться с ней. Пока не можем.

Ханна скрестила руки на груди и внимательно посмотрела на сестру:

– Я не понимаю этого. Она – наша сестра, Мэй. – Ханна сделала паузу. – Она – наша семья.

– Я знаю, что тебе было одиноко. – Со стороны Мэй было довольно жёстко говорить так, и она понимала это, но не смогла сдержаться. Оставалось надеяться, что Ханна всё поймёт. – Я не могла просто взять и подойти к тебе. Я должна была подождать, чтобы ты сама проявилась.

Румянец коснулся щёк Ханны. Она села и опустила ноги в воду: они тут же начали преображаться в хвост. Она провела рукой по блестящим чешуйкам. Мэй была права, но Ханне очень не хотелось признаваться в этом, даже себе.

– Я не хочу, чтобы она была одна. Мы же сёстры. И чем ты всё это оправдываешь?

– Пойми, я не пытаюсь оправдаться. – Мэй наклонилась и мягко взяла Ханну за руку. – Это не я.

– А кто же?

– Законы Соли.

Ханна вздрогнула от этих двух, казалось бы, невинных слов. Она никогда не слышала их от Мэй, но был человек, который так говорил. Стэнниш Уитман Уилер – самый известный американский портретист и тайный возлюбленный Ханны Альбери, который когда-то был сыном моря. Правда, не очень долго. Законы Соли были жестоки: спустя какое-то время возможность переходить из мира в мир пропадала. Выбрать можно было лишь один мир. Мэй могла думать, что понимает Законы Соли, но она познала их не так болезненно, как Ханна.

9. Делать что хочется

Он видел во сне корабли. Это было так прекрасно. Люси хмыкнула, попытавшись представить, что снится Элдону Дрекселю. Казна? Несмотря на то, что она старалась забыть его, Люси думала о Финеасе Хинсслере всю неделю. Её бросало в жар, когда она представляла, что скажет мать, если узнает об этом. Но что могло произойти? Да ничего… Он был островитянином, «аборигеном», как, не задумываясь, определила Изабель Шуилер. И хотя Люси не была такой уж завидной невестой, она всё-таки дочь преподобного, который в обозримом будущем мог стать епископом Нью-Йорка. Но она не могла не сожалеть о том, что Финеас ни разу не обратился к ней по имени, а только мисс Сноу. Вероятно, для него она была просто очередной богатой летней леди, приехавшей провести время, порхая с приёма на приём и катаясь на яхтах. Скорее всего, он не делал различий между летними, как Изабель Шуилер не делала различий между местными. Однако, когда она пошла осмотреть городок, Люси надеялась встретить его, хотя и догадывалась, что всё своё время Финеас проводит на верфи. Она даже, если была возможность, в теннисный клуб шла окольными путями. Сказать по правде, Люси так исправно посещала уроки тенниса, чтобы лишний раз пройти недалеко от верфи. Она не была уверена, может ли зайти на её территорию. Летние не заходили туда, если, конечно, не планировали, как Беллэми, заказать яхту. Она грустила, что недостаточно богата, чтобы тоже купить яхту; ведь тогда Финеасу Хинсслеру мог бы присниться её корабль. А, может быть, и она сама. Но её мысли занимал не только Финеас. Ещё она думала о пещере. Как только появлялась возможность, Люси шла туда в надежде найти что-нибудь интересное, или, возможно, даже кого-нибудь… автора записки. Она была крайне осторожна: дожидалась, когда уровень воды будет маленьким или средним – бурное море страшило её, хотя одновременно и привлекало. Она наблюдала за приливами и отливами на берегу, за возникающими водоворотами, а однажды стала свидетельницей того, как течение унесло пустую шлюпку далеко от берега.

Когда море было спокойным, она опускала в воду ноги. Ноге стало настолько лучше, что теперь она лишь едва хромала, поэтому, хотя и не только поэтому, Люси согласилась брать уроки тенниса, что так радовало мать, но её саму – ничуть.

Однажды утром, направляясь на очередной теннисный урок, девушка решила пойти привычным окольным путём, и стоило ей лишь свернуть за угол, как она буквально врезалась в Финеаса, идущего навстречу.

– О! – вырвалось у неё. Чувство абсолютного счастья заполнило сердце. Это же ОН!

Финеас стоял совсем рядом, буквально в двух футах от неё: рыжие волосы, сверкающие синие глаза, которые могли дать фору самому ясному летнему небу.

– Мои извинения, мисс Сноу, – сказал он, глядя на неё. – Я не хотел сбивать вас с ног. – В его словах не чувствовалось ни насмешки, ни иронии.

– О… о… Нет. Н-нет. Всё прекрасно, – пробормотала она.

Почему он говорит с ней так… так? Оба они замялись и не могли больше сказать друг другу ни слова. Люси понимала, что должна как-то спасти положение. Прежде она разговаривала с ним абсолютно свободно. Почему же не могла подобрать слов теперь? Неужели она придумала всё, что случилось на «Жаворонке»?

– Мне очень понравилась прогулка под парусами. – Она сделала паузу. – С Беллэми. – Позже Люси никак не могла взять в толк, как осмелилась прибавить: – И с вами.

– Со мной? – неуверенно переспросил он.

– Да. Вы так интересно рассказывали, как придумываете корабли. – мимо прошла женщина, которую Люси знала по теннисному клубу, и весьма удивлённо на них посмотрела. Фин дёрнул плечами и опустил взгляд. Люси чувствовала, что её щёки начали гореть, но какая-то непреодолимая сила заставила продолжить: – Вы здесь единственный человек, которого мне интересно слушать.

Фин поднял брови:

– Вы смеётесь надо мной, мисс Сноу?

Внутри Люси что-то оборвалось:

– Нет. Конечно, нет.

«Почему, ну почему я всегда говорю одни только глупости?»

– Куда вы изволите идти? – быстро спросил Финеас, как будто боялся, что голос выдаст его волнение. Потом он перевёл взгляд на ракетку в её руке и покраснел. – Глупый вопрос. Я полагаю, вы собираетесь поиграть в теннис?

– Немного, – пробормотала Люси. Она с трудом удержалась от того, чтобы не закричать, что она не одна из них. Меньше всего она хотела быть похожей на пожизненного члена теннисного клуба. – Мне кажется, теннис – невероятно глупая игра, – выпалила она на одном дыхании.

– Я бы так не сказал, – покачал головой Финеас.

«О Боже, я обидела его? Наверное, он любит играть в теннис? Хотя я не думаю, что островитян привлекает эта игра».

– Не глупая?

– Глупая. Но есть кое-что похуже тенниса. – Он впервые улыбнулся. – Гольф. – Фин покачал головой. – Я бы с большим интересом наблюдал, как сохнет краска. По правде сказать, на верфи я частенько делаю это – наблюдаю, как сохнет краска.

– А куда вы сейчас идёте? – спросила Люси, чувствуя, что начинает потихоньку расслабляться.

– На верфь, – нерешительно ответил он.

– Наверное, там очень интересно работать.

– Да… Я имею в виду, если вам нравятся опилки и лак, то да, – уточнил он.

– Я думаю, опилки приятно пахнут, – заметила Люси, отметив, как – от волнения? – усилился его мэнский выговор.

– Вам бы хотелось пойти со мной? – Фин нерешительно повёл плечами. – Чтобы узнать, нравится ли вам, как пахнут опилки. – Он засмеялся так застенчиво, что сердце Люси затрепетало.

Люси колебалась. Она даже вообразить себе не могла, что будет, если она запятнает свою репутацию. Летние жители Бар-Харбора могли одеваться небрежнее, чем ньюйоркцы, но они были гораздо старомоднее, когда вопрос касался приличий. Променад с молодым человеком без сопровождения скорее всего вызвал бы осуждение. Прогулка с местным молодым человеком могла привести к скандалу. Но альтернативой был день в теннисном клубе.

– Спасибо. Мне действительно хотелось бы посмотреть верфь.

– Тогда пойдёмте, – ответил он.

Она надвинула соломенную шляпку на глаза, чтобы лицо было не так видно, и, стараясь не отставать, пошла рядом с ним: у Фина были длинные ноги, и шёл он очень быстро. Девушка опустила глаза и шла, глядя в землю, невольно улыбнувшись, увидев его морские сапоги. Восхитительно – она идёт с человеком, который оказался бы более чем неуместным в гостиной Огмонтов!

Люси влюбилась в верфь с того самого мгновения, как оказалась там. Финеас устроил ей экскурсию, начиная с эллинга, в котором работали судомонтажники. Она влюбилась в запах стружек и удары деревянных молотков, которыми в щели загоняли паклю, чтобы суда не давали течь. Верфь представляла собой небольшую Вселенную, жившую по своим законам, в которой задачи строительства превосходных быстрых судов подчинялись красоте и преданности делу, что отчасти напоминало церковные таинства.

Фин сводил её на верхний этаж, где делали паруса: там и мужчины, и женщины разрезали и сшивали длинные полосы канифаса.

Интересней всего было в чертёжной, где работали Финеас и его отец: чертили линии корпусов и парусов кораблей.

Люси подумала, что судостроение, несмотря на всю свою таинственность, – самое честное занятие в мире.

Потом он привёл её в комнатку, где стены были заняты полками с моделями всех лодок, которые когда-либо проектировались на этой верфи: от рыбацких судёнышек до пароходов, великолепных судов, которыми могли похвастаться все нью-йоркские яхт-клубы, и огромных шикарных яхт, как у Беллэми.

Она подошла к полке, на которой стояло судно глубокого красного цвета.

– А что это за дерево? – поинтересовалась она.

Фин посмотрел на модель:

– По большей части сосна. Это мягкое дерево, и с ним легко работать. Она покраснела от времени. – Он повернулся и посмотрел на Люси. – Прямо как ваши волосы.

Пронзительность его взгляда заставила Люси вздрогнуть.

– Я не настолько стара, – заметила девушка, пытаясь скрыть нервозность. – Она была вырезана в 1870 году! – Люси засмеялась. – А для чего вам нужны модели?

«Удивительно, – подумала она. – Теперь мы совершенно свободно разговариваем». Как будто что-то в атмосфере верфи помогло им стать более непринуждёнными.

Фин подошёл ближе и взял модель:

– Сначала мы делаем небольшой эскиз, пытаясь предугадать всё самое важное: например вес, плавучесть, центр тяжести. Потом я вырезаю модель. – Он поставил модель обратно на полку и похлопал по ножнам на поясе. – Не эту, конечно. Я тоже не такой старый.

– С чего же всё начинается? – спросила Люси, пробегая пальцами по соседней модели.

– С этого. – Финн похлопал себя по голове. – Как вы сказали. В прекрасном сне.

По её спине пробежали мурашки: Люси и не думала, что Финеас помнит её слова со дня их первой встречи.

– Просто сон? Это всё, что нужно? – спросила она.

– Нет. Ещё много цифр. Нужно сделать множество разных вычислений, чтобы всё правильно начертить.

– Вот это настоящее дело, не то что… теннис.

– Это просто то, что я делаю, что умею лучше всего. Так сказать, моё предназначение.

– Предназначение, – пробормотала Люси. «А в чём моё предназначение?» – В этот момент она почему-то вспомнила о пещере. – К сожалению, мне нужно идти. Мама будет волноваться. – Тревожные мысли, которые она всё это время старательно отгоняла, вдруг нахлынули на неё. Что, если мама увидит её выходящей из верфи? Какое оправдание ей придумать? Девушка задумчиво вертела ракетку.

– Приходите в любое время, мисс Сноу, – сказал Фин, его тон снова стал более формальным. – Я покажу вам всё остальное.

«Это слишком расплывчато! Скажи, когда!» – мысленно прокричала Люси. Она чувствовала себя так глупо, что всё быстрее и быстрее вращала в руках ракетку. Когда та, наконец, с грохотом упала, Люси покраснела и пробормотала:

– Я же говорила, что играю не очень…

– Я думал, вы просто стоите, а не играете.

– Вы правы, – рассмеялась она.

– И ещё. Не берите уроки гольфа, хорошо?

– Об этом можете даже не беспокоиться, – ответила Люси и сделала несколько шагов к выходу.

– Ммм… – Его голос внезапно оборвался. Девушка обернулась и увидела, что Фин стоит, глядя в пол, чертя носком ботинка полукруги. – Я могу надеяться, что увижу вас снова? – Он так и не поднял взгляд.

Люси порывисто вдохнула:

– А вы бы этого хотели?

– А-гм. Я бы не спрашивал, если бы не хотел. – Он всё ещё смотрел вниз. Полукруги сменились кругами.

– Я бы очень хотела увидеться с вами снова.

Его взгляд взметнулся от пола к её глазам, улыбка осветила лицо:

– Я буду ждать.

* * *

Когда Люси подходила к дому, её голова кружилась от счастья. Голос матери в мгновение ока разрушил это легкомысленное ощущение: он был очень высоким, что говорило о крайней степени взволнованности. Слова отчётливо слышались из открытых окон:

– О, Стивен! Летний бал у Беллэми! Знаешь, я была так расстроена после той прогулки на яхте, потому что Гас и Люси даже несколькими словами не перекинулись. Он был так поглощён фотографией. Но потом он подошёл ко мне в клубе и вручил приглашение. Для всех нас, разумеется. Званый вечер! В честь празднования – как там это называется – самого длинного дня.

– Солнцестояния.

– Да, точно. О, дорогой, иногда мне так жаль, что ты не можешь надеть фрак – он бы тебе так пошёл. А Люси будет блистать в своём зелёном платье из файдешина, которое сшила миссис Симпсон. Оно так пойдёт к её глазам.

Люси больше ни слова не хотела слышать. Балы, платья – полная противоположность вселенной верфи с её честной жизнью. Одна только мысль о том, что ей придётся поддерживать беседу со всеми этими поверхностными людьми, вызывала в ней отвращение.

До сих пор она посещала пещеру только по ночам. До вечера было ещё далеко, но сумерки начали сгущаться гораздо раньше обычного.

Родители уже ждали её возвращения. Однако меньше всего на свете ей хотелось разговаривать о предстоящем балу у Беллэми.

* * *

Прилив уже начался, когда она добралась до входа в пещеру. Она прекрасно понимала, что не сможет остаться надолго, но ей было достаточно побыть хоть немного, чтобы собраться с мыслями. Пещера всегда действовала на неё умиротворяюще. Но сегодня даже пещера не помогла ей успокоиться. Во всяком случае, не сразу. Люси чувствовала чьё-то присутствие, хотя в пещере больше никого не было. К сожалению, у Люси не было определённого времени для пещеры, так как приливы и отливы каждый день начинались и заканчивались по-разному. С тех пор как они приехали на остров, прошло две недели, и за это время отлив сдвинулся ближе к утренним часам. Тайно пробираться в пещеру ночью стало гораздо труднее, потому что начинался прилив. Если момент был упущен, попасть в пещеру становилось нелегко: вот и теперь, прибежав на побережье, ей пришлось подобрать юбку и осторожно переступать по выдающимся из воды скалам. Её встретили длинные зелёные тени на полу пещеры. По гранитным стенам причудливо рос мох. Девушке очень нравилось, как он смотрится на розовом граните: она попыталась перенести это очарование на бумагу. В свой последний визит Люси принесла две бутылочки цветных чернил, небольшой альбом для рисования и две кисточки и сделала набросок пещеры. Потом, когда рисунок высох, она свернула его в клеёнку, в которой нашла записку, и с тех пор каждый раз проверяла трещину в стене, пытаясь найти признаки того, что рисунок был обнаружен. Небольшой блестящий кристалл упал на землю, когда она в очередной раз развернула клеёнку. Но кроме этого не было никаких изменений: рисунок всё ещё был на месте, разве что один уголок казался немного помятым. Девушка почувствовала укол разочарования. С улицы раздался унылый крик совы, которая, казалось, тоже о чём-то печалилась. Люси попыталась вызвать в памяти лицо Финеаса, но образ ускользал от неё, как будто размытое отражение в воде, внезапно пошедшее рябью. Вода медленно, но неуклонно поднималась. Если задержаться в пещере, придётся нелегко на обратном пути.

Девушка стянула туфли и чулки и опустила ноги в неглубокую пока воду. Как и всегда, она почувствовала себя лучше, и нога перестала её беспокоить. Сейчас она, наверное, с лёгкостью могла бы танцевать. Но ей не хотелось танцевать. Она не желала выставлять себя напоказ перед «подходящими молодыми людьми», которых выбирала её мать, как лошадей на торгах. «Я хочу плавать», – подумала она. Люси посмотрела вниз, и её глаза расширились: вода светилась по контуру её ступней! Она пошевелила пальцами ног, и сияние повторило её движения. Люси вытащила одну ногу из воды и провела по ней кончиками пальцев. Что с кожей? Она стала почти прозрачной, а под водой мягко посверкивали маленькие кристаллы. Когда девушка отдёрнула руку, на кончиках её пальцев блестело несколько каплевидных кристаллов.

– Что же это? – пробормотала она.

Люси тут же вспомнила кристалл, который выпал из клеёнки. Тогда она не придала этому внимания, а сейчас кинулась назад, к щели в стене, надеясь его отыскать. Но как его найти, если пол под щелью блестел от вкраплений слюды и прожилок кварца.

Вода поднималась всё заметней. Люси понимала, что ей нужно быстрее уходить. Она схватила ботинки с чулками и устремилась к выходу из пещеры, загипнотизированная сияющими водоворотами, обвивающими её ноги: теперь вода доходила ей до коленей.

Она почувствовала, как вода, нежно обнимавшая её ноги, разжигала в сердце бунтарский дух.

Перед тем как выйти из пещеры, она обернулась: мерцающий след, тянущийся за ней, начал понемногу пропадать.

– Я вернусь, – прошептала она. – Я скоро вернусь.

10. Нашего сорта

– О, Люси, где, ради всего святого, ты была? – воскликнула мать, когда Люси переступила порог. – У нас такие новости!

Несмотря на туго зашнурованный корсет, платье Марджори Сноу, казалось, трещит по швам от распиравшей её радости.

Она не дождалась, пока Люси ответит на вопрос, и даже не заметила мокрых разводов на подоле её платья. Марджори кинулась к дочери, размахивая приглашением на бал Беллэми, напечатанном на кремовой бумаге.

– Прежде всего, Гас вручил мне это приглашение в клубе. Приглашены мы все, разумеется. А потом, буквально несколько минут назад, принесли приглашение от Хоули на крокет и пикник в честь Дня независимости. Я хочу сказать, это действительно что-то! На таких пикниках собирается всё фешенебельное общество.

Слово «фешенебельный» вошло в лексикон Марджори Сноу сразу по приезде в Бар-Харбор.

– Ходят слухи, что скоро приедут некие титулованные особы, и они тоже будут на этом пикнике.

– Титулованные особы? Графы и лорды? – В голосе девушки появились нотки страха. Она даже с банкиром не могла нормально поговорить, не выглядя при этом полной дурой, и могла только догадываться, как поведёт себя в присутствии настолько важных персон.

У Марджори дёрнулся глаз:

– Конечно, я имею в виду графов и лордов. Иногда ты бываешь такой бестолковой. – Марджори покачала головой с некоторой долей отчаяния.

– Дорогая, не надо сердиться на Люси, – попросил отец Марджори, а потом обратился к дочери: – Эти титулованные особы – английские лорды и прочие – обладают потрясающими связями. Тебе следует приложить усилия, чтобы завести знакомства.

– Но почему английские лорды хотят праздновать День независимости США? – спросила Люси. – Они же проиграли.

Отец хихикнул:

– Как остроумно!

– Остроумно! – почти провизжала Марджори. – Остроумие не делает нам чести, Стивен! Нам не нужно остроумие. Посмотри, как расцвела наша дорогая Люси. С тех пор, как мы приехали сюда, её хромота практически прошла.

Преподобный обернулся к дочери:

– С этим я полностью согласен. Она ещё никогда не была столь прелестной. Но в «остроумии», как изволила выразиться твоя мама, нет ничего плохого, кроме того, что оно может несколько отвлечь от других твоих достоинств.

Марджори порывисто вдохнула, и Люси услышала, как жалобно скрипнул её корсет.

– Я могу сказать вам, кто может быть остроумным, – выдавила она.

– Кто? – неуверенно спросила Люси.

– Девочка Гринов.

– Девочка Гринов? – Люси была сбита с толку.

– Помнишь ту гувернантку, мисс Бернэм, которую мы встретили на пароходе, когда плыли сюда?

– Ту, про которую ты сказала, что мы больше никогда не встретимся?

– Да, я видела её в городе, когда шла на чай с миссис Аллен в клуб Абенаки. Мисс Берхэм была с двумя своими подопечными. С двумя девочками. Одной было лет десять, а вторая – примерно твоего возраста.

– И что же остроумного она сказала?

– Вы, наверное, помните, что там в вестибюле стоит лошадь-качалка для малышей? На ней сидел довольно полный маленький мальчик, а старшая девочка Грин отпустила комментарий о Теодоре Рузвельте и битве при Сан-Хуан-Хилле. Я не припомню, что конкретно она сказала, но люди смеялись.

– Но, мама, что же в этом плохого?

– О… о… – Марджори заламывала руки, пытаясь подобрать слова. – Это был… Видите ли, это был интеллектуальный юмор. Очевидно, эта девочка посещает Рэдклифф!

– Женский колледж в Кембридже?

– Вот именно! – усмехнулся преподобный. Теперь он говорил, не отрываясь от газеты: – Женщины захотели попасть в Гарвард. Не самая лучшая идея. Но тем не менее им построили колледж. Тогда женщины повели себя как Теодор Рузвельт в сражении при Сан-Хуан-Хилле, только вместо холма штурмовали Гарвард. – Говоря эти слова, отец уже не смеялся, но ещё сильнее заслонился газетой, которую читал.

Марджори глубоко вздохнула, и корсет снова протестующие затрещал, как будто сетуя на несообразительность её дочери.

– Мне кажется, мисс Грин очень интересный человек. Я бы хотела подружиться с ней. – Люси сама не понимала, как осмелилась произнести это вслух. Раньше она бы ни за что не стала бы так открыто противоречить родителям, но с приездом в Бар-Харбор в ней что-то изменилось. Мисс Грин показалась ей интересной, так же как Финеас Хинсслер был интересен в отличие от Леноры Дрексель и всех остальных нью-йоркских выскочек.

– Ты не посмеешь, – отрезал голос из-за газеты, сопровождаемый облачком дыма.

– Почему нельзя? – Непривычная смелость снова озадачила её, как будто раньше она спала, а теперь наконец-то проснулась.

– Стивен? – слабо пробормотала мама.

Мягко зашуршала сворачиваемая газета. Стивен Сноу положил её на столик и вынул трубку изо рта.

– Люси, дорогая, – ласковое обращение абсолютно не вязалось с каменным взглядом, обращённым на дочь, и ледяным голосом. – Мы на острове. Это очень маленький мир, общество – если можно так сказать – в миниатюре. В Нью-Йорке многое было для нас гораздо проще. Я был пастырем в небольшой церкви в центре города, но как бы высоко я её ни ценил, она не находилась в…

– В гуще. – Марджори не преминула вставить своё любимое слово.

– Да, спасибо, моя дорогая. Теперь мы – как метко сказала твоя мама – в гуще. Поверь мне, я ещё никогда не был так усерден на своих проповедях. Мы поднялись на ступеньку выше. Вчера я изучал паству, и среди них были несомненные титаны – трое из них сидели на двух первых скамьях: Ван Вик, стальной магнат из Пенсильвании, достопочтенный Астор и Рокфеллер. – Он наклонился вперёд. – Тебе всё ещё нужны объяснения, почему ты не можешь дружить с еврейкой? Я уверен, что она – хорошая девочка. Возможно, даже замечательная.

Марджори нахмурилась:

– Конечно, она умная девочка: большинство евреев очень умные. Но они – евреи. Не нашего сорта.

Не нашего сорта. Люси было больно вновь услышать эти слова. «А какого я сорта?» – подумала она, вспоминая святящуюся дорожку, которую её ноги оставили на воде. Она засунула руку в карман, где лежали кристаллы, и прикоснулась к ним. Кое в чём Люси была более совершенно уверена. Она не их сорта.

11. Бельмере

Беседка, густо увитая плющом и обсаженная гардениями, стояла рядом с арочным входом в бальный зал; оркестр из Бостона уже заиграл первые ноты вальса.

Стены бального зала украшали фрески, изображающие непревзойдённую пышную красоту прибрежного Мэна – великолепные перспективные виды моря и скалистых берегов.

– А теперь, голубчик, я хотел бы ознакомиться со списком игроков. – Молодой джентльмен с гладко зачёсанными назад волосами и в элегантном, явно сшитом на заказ, сюртуке стоял рядом с другим мужчиной, чуть старше и менее изящно одетым.

– Прежде всего, ваша светлость, вы должны понимать, что это не Ньюпорт, несмотря на всё это, – сказал старший, обводя рукой замысловатую цветочную арку, под которой они стояли. – Хотя ходят слухи, что фрески написал ученик Одюбона.

– Да, с этим не поспоришь – далеко не Ньюпорт, – глядя по сторонам, ответил герцог Кромптон. – Ни грамма мрамора: все эти «коттеджи» – всего лишь оштукатуренное дерево.

– Я полагаю, вы вспоминаете сейчас Мраморный дом Вандербильтов, Брейкерс, что в Ньюпорте?

– Да, я был там неделю назад на балу роз. Как раз из-за этого приехал в Бар-Харбор позже, чем планировал. Но дерево! Неужели они не боятся пожаров?

– Кто их разберёт. Знаете, здесь довольно разношёрстная публика. Не ошибитесь: вероятнее всего, Беллэми ни в чём не уступают Вандербильтам. И Форбсы, разумеется, тоже.

– Да, но она помолвлена. – Герцог удручённо вздохнул. – Как её зовут? Мелинда?

– Матильда. Она обручена с графом Лайфортом. Но как здесь любят говорить: простая внешность – богатая душа.

– У них тут всё просто, и сами они довольно простые, не так ли? – Герцог обвёл присутствующих взглядом. – Все, но только не она. – В его голосе впервые за вечер послышалось оживление.

– Кто же? – поинтересовался его собеседник.

– Вот та высокая рыжеволосая девушка. Она только что вошла вместе с родителями.

– А, это дочь проповедника.

– Дочь проповедника? Боже ты мой, – пробормотал молодой аристократ с едва скрываемым содроганием.

– Не сбрасывайте её со счетов, ваша светлость. Ходят слухи, что преподобный Сноу может стать следующим епископом Нью-Йорка, а у его жены неплохие связи в Балтиморе.

– В самом деле? – Герцог вздохнул. – В этой комнате с ней никто не сравнится. – Он повертел головой. – Они действительно в большинстве своём очень простенькие, а многие – не особо привлекательные. О, конечно, за исключением этой – просто пугало! – Он снова пробежался взглядом по гостям в поисках рыжеволосой красавицы.

Что бы мама сказала о дочери проповедника? Но ведь, возможно, она богата? Нужно навести справки. Хотя герцог и не хотел покидать Ньюпорт, он прекрасно понимал, что все лучшие невесты уже разобраны. А у местных девушек – как он сказал?.. Простая внешность – богатая душа. И невозможно определить, на кого стоит обратить внимание. Всё было просто, слишком уж просто. Всё так разительно отличалось от Лондона с его блистательными балами и красивыми обольстительными девушками, одетыми по последней парижской моде. Но к сожалению, все их платья были куплены в кредит, а изысканные вечерние сумочки – пусты. И если он хотел сберечь состояние Кромптонов, а он, безусловно, хотел, ему нужно было считаться с этим.

* * *

– И они называют это коттеджем, мама? – спросила Люси, слегка запрокидывая голову, чтобы как следует рассмотреть великолепный бальный зал Бельмере в поместье Беллэми. – Какие красивые фрески. Посмотри, как художник чувствовал море! Как, наверное, чудесно жить среди такой красоты.

– Да, дорогая, они действительно называют это коттеджем. Здесь не принято выпячивать своё богатство, как в Ньюпорте. Здесь люди более сдержанные, потому что их капиталы старше.

Люси никогда не была в Ньюпорте, что в Род-Айленде, или любых других летних анклавах, но видела, что здесь действительно не было такой кричащей роскоши, как в некоторых особняках Пятой авеню в Нью-Йорке. Но почему этот особняк называли коттеджем, оставалось за гранью её понимания.

– В Ньюпорте, – прошептала мама, – слуги-мужчины часто носят парики, прямо как английские лакеи. – Она сделала небольшую паузу. – Не то чтобы я бывала в таких домах, просто мне рассказывали. – В её голосе слышалось притворное осуждение.

Позади них началась какая-то суматоха, и, обернувшись, они увидели, что гости заметно оживились: хозяйка дома поочерёдно приветствовала всех присутствующих – кивком или парой слов. Аделаида Беллэми в роскошном ярко-синем муаровом платье лавировала по бальному залу, словно дорогая яхта.

– Ах, как же я рада вас видеть. Сноу, дорогие мои! – воскликнула она. И Люси почувствовала, что мама буквально раздувается от гордости. – И Люси! Какое чудесное платье! Боже мой, как ты в нём хороша! А твои волосы! Вы ходили в деревню к Харриет Битти?

– Нет, причёску мне сделала мама. – После небольшой паузы Люси добавила: – Она в этом настоящий мастер.

Люси заметила, как мама побледнела, и поняла, что опять сказала что-то не то. Аделаида Беллэми подалась вперёд.

– О, моя дорогая, я уверена – это самый меньший из талантов твоей матери. – Она встала между Люси и Марджори, заслонив их друг от друга своим, как про себя охарактеризовала его Люси, монументальным носом. – Я хочу познакомить вас со всеми, кто уже приехал на лето. Не могу обещать вам, преподобный, что все они появляются в церкви каждое воскресенье. Так что пойдёмте.

Она взяла Марджори Сноу под локоть и повела через зал. Люси и преподобный Сноу шли за ними. Зал был пышно украшен орхидеями из оранжереи Беллэми. Оркестр грянул мазурку, и несколько молодых пар тут же устремились в центр зала: начался первый танец вечера.

Несколько постаревших красавиц пытались упросить мужей потанцевать. По одной стене бального зала стоял ряд позолоченных стульев, на которых сидело несколько весьма древних людей. Две маленькие и сухонькие пожилые леди, укутанные в мохеровые одеяла, сидели в инвалидных колясках.

– Мои тётушки, – сказала миссис Беллэми. – Большая Аделаида и Тётушка Барбара.

– Можете называть меня Бобби, – проскрипел туго «зашитый» шов бескровных губ. Тётушка Барбара взяла руку Марджори в свои опухшие, с синими выпирающими венами руки.

– Очень рада с вами познакомиться, – проговорила Марджори и уже было повернулась к Большой Аделаиде, чтобы пожать и её руку.

– Она не говорит! Ни единого слова! – с удивительной энергичностью выпалила Бобби и разразилась высоким кудахчущим кашлем.

Люси вздрогнула, почувствовав чью-то руку на своём локте.

– Привет, Люси, – это был Гас Беллэми.

– Ах, вот ты где, Гас! – всплеснула руками миссис Беллэми. – А я представляю всем семейство Сноу.

– Да, я вижу. Но теперь, когда знакомство с тётушками позади, Люси, возможно, могла бы присоединиться к… более молодому поколению.

Марджори расцвела на глазах:

– О, да. Я уверена, Люси это будет очень интересно. Она завела некоторые знакомства в клубе Куоди, но здесь сегодня так много тех, кто приехал… – после небольшой паузы она добавила, – на сезон.

Миссис Сноу произнесла последние слова с тенью неуверенности, как будто право на употребление слова сезон принадлежало только таким людям, как Беллэми, Ван Виксы, Асторы и другие обладатели «старых» капиталов, которые уже не первое поколение приезжали на остров.

Люси смотрела по сторонам, пока Гас вёл её в другой конец залы.

– Вы давно сюда приезжаете? – для поддержания беседы поинтересовалась Люси.

– Сколько себя помню. Отец тоже проводит здесь лето с самого детства. Даже познакомились мать с отцом здесь. И мать – она урождённая Ван Викс – начала ездить сюда ещё маленькой девочкой. Так есть, – заключил он каким-то отрешённым голосом. – И всегда было. Ван Виксы с выдающимися носами и атлетическим сложением. Моя мать – потрясающая теннисистка. И Беллэми, прославившиеся переизбытком недвижимого имущества.

– А другие? В чём их отличительные черты? – спросила Люси, которой очень нравилась свободная манера общения Гаса, она впервые за долгое время чувствовала себя «своей» на подобном вечере.

– Ну, например, Бенедикты: занимаются горным делом – весьма прибыльно, разумеется, но… – он понизил голос и наклонился поближе к Люси, – их род отмечен печатью безумия. Конечно, есть ещё и Хоули – вон там, в другом конце комнаты. Сколотили состояние на торговле с Китаем. Среди них тоже есть чокнутые. Возьмите хоть их старшую дочь Лайлу. Хоули говорят – уехала за границу, но ходят слухи, Лайла в сумасшедшем доме. – Гас вздохнул. – Я не слишком осведомлён об особенностях других именитых бостонских семей, таких как Пибоди, Форбсы или Каботы. Но это не столь важно – все мы одинаковые: выгодные связи, браки по расчёту, объединение капиталов. – Тоска в голосе Гаса Беллэми становилась всё более и более явной.

– Вам это не по душе?

– Не в том дело. Просто всё это слишком хорошо мне знакомо. – Он покачал головой и улыбнулся. – Наверное, я вам наскучил своей лекцией по генеалогии?

– Вовсе нет, – поспешила заверить его Люси. – Для меня всё это ново.

– И каково тогда ваше первое впечатление?

Они вышли на веранду. Длинные летние сумерки встречали на улице всего несколько человек, в основном молодёжь. Было уже почти десять, но ещё не настолько стемнело, чтобы небо засверкало звёздами.

Люси обернулась и внимательно посмотрела на танцующих. На глаза попался ещё один выдающийся нос – кто-то из Ван Киксов, разумеется, – и вспомнила слова доктора Форсайта в Музее естественной истории:

– Я думаю о них не как о семьях, а как о племенах.

– Племенах? – переспросил Гас, как будто слышал это слово впервые. – Как любопытно. Но если подумать, я понимаю, что вы имеете в виду – действительно есть некоторое сходство. – В его взгляде промелькнула некая растерянность. – Мне кажется, у вас философский склад ума.

– Это плохо? – Люси сделала шаг назад, пытаясь понять выражение его лица.

– Вовсе нет. Это как глоток свежего воздуха. – Он глубоко вздохнул. – Тем не менее позвольте предостеречь вас.

– Я вышла за рамки приличия? – спросила Люси, она начинала нервничать, но почему-то всё равно улыбалась.

– Ничуть. И я думаю, вы достаточно умны, чтобы понять, о чём я говорю: вы можете стать – как бы это сказать – новым проектом моей матери.

– Проектом?

– Я ведь могу говорить с вами открыто? Моя мать считает, что вы подаёте надежды. И понимает, что у вашей матери есть определённые стремления.

Люси почувствовала, что краснеет:

– Это так заметно?

– Вы не должны переживать из-за этого! – Он по-братски похлопал её по плечу. – Моя мать справляется с самыми тяжёлыми случаями не хуже леди Баунтифул. Она и её друзья практически непрерывно помогают бездомным и вышедшим из приюта молодым женщинам, которым приходится прозябать в самых бедных и грязных районах Нью-Йорка.

– Но я не сирота и не живу в грязи! – выпалила Люси, не в силах сдерживать раздражение и боль. – Меня не нужно спасать! В конце концов, мой отец – священник Епископальной церкви.

– Это просто наиболее распространённые причины. Мать не ограничивает себя в выборе страдальцев.

– Почему кто-то думает, что я страдаю? – поинтересовалась Люси.

– Вы умны. И весьма красивы. Но у вас нет денег.

– Вы не находите, что это довольно грубо, мистер Беллэми?!

Гас пожал плечами:

– Но это правда. А ещё ваш отец может стать следующим епископом Нью-Йорка.

– Мистер Беллэми! – Люси и представить не могла, что кто-либо будет говорить с ней на подобные темы столь откровенно, да ещё при таком скоплении народа.

Разговор с Гасом не походил на беседу с Элдоном Дрекселем, которую она считала просто отвратительной, но слова юного Беллэми выбили её из колеи.

– Не смущайтесь. Мы – единственные люди в этом зале, способные говорить правду в глаза. Отсутствие денег ограничивает выбор женихов. Скорее всего, вам они подберут кого-то с хорошей репутацией и некоторыми сбережениями – но не очень большими. – Он сделал паузу и возвёл глаза к небу. – Как у меня, например. У меня слишком много денег. Поэтому вас могут посчитать охотницей за богатством.

– Я не такая! – возмутилась Люси. Как кто-то посмел считать её охотницей за приданым? Разве она сказала или сделала что-либо, что могло натолкнуть на подобные мысли? Или – ужасная мысль пронзила её – это сделали родители?

– Конечно, нет.

– И я бы никогда – я имею в виду – ни за что… – Она начала сбиваться и запинаться.

– Люси, моя дорогая. Не стоит ничего объяснять. Я ни на что не намекаю. Не переживайте: хотя я и нахожу вас привлекательной, я влюблён в другую.

– Действительно?

– Да, но мои родители категорически не одобряют моего выбора, – сказал он с еле скрываемой горечью.

– Она здесь?

– Она на острове, но здесь, в Бельмере, её нет.

– А кто же она? – Внезапно в Люси проснулось любопытство.

– Её зовут Анна Грин.

От удивления Люси приоткрыла рот:

– Анна Грин? Та самая, которая…

– Еврейка? Да, она еврейка. Я встретил её здесь, на острове, прошлым летом. Грины начали приезжать сюда всего несколько лет назад. Она посчитали, что здешний климат идеально подходит миссис Грин. Климат-то да, но только не атмосфера. Здешняя атмосфера не подходит евреям. Впервые мы встретились прошлым летом. Вы были так правы, сравнивая людей с племенами.

– Мне вас очень жаль.

– А мне очень жаль вас.

– Почему? Потому что ваша мама хочет сделать из меня проект? Кого она считает подходящим, не слишком богатым, но с хорошей репутацией женихом для дочери потенциального епископа?

– Например, вот тот джентльмен, – он кивнул, указывая на молодого человека с волосами песочного цвета.

– Он выглядит весьма благопристойным, мне кажется.

– Он весьма благопристоен. Дальний родственник по обедневшей ветке Бенедиктов. Не слишком выдающийся, но не достойный вас.

– Итак, – Люси не могла сдержать улыбку, – вам кажется, что вы знаете, какой тип мне подходит? Я готова выслушать вас.

– Не тип, а конкретный человек – Финеас Хинсслер.

Люси почувствовала, как земля уходит из-под ног. Гас подхватил её под локоть.

– Тише, тише.

– Вы ошибаетесь, уверяю вас, – проговорила Люси, освобождая руку. – Выкиньте это из головы, пожалуйста. Это смешно. Просто смешно.

Гас приподнял брови:

– У меня есть фотоснимки.

– Что же на этих фотографиях? – В глазах Люси вспыхнула тревога.

– Вы на «Жаворонке».

– Но Финеаса не было на яхте. Он был с вами до самого возвращения, пока вы не вызвались отвезти леди на катере.

– Он заметил вас с катера, когда мы подплывали к островам Дог. И был буквально загипнотизирован. Когда мы подошли близко к яхте, чтобы сделать снимки крупным планом, он спросил, могу ли я сфотографировать вас. Я немного подразнил его, а потом пообещал, что сделаю ему копию. Потом, когда бедняга Финеас поднялся на борт… Хотя вам лучше просто посмотреть фотографии. Вряд ли в тот момент он вообще думал о яхте. Кстати, не могу не отметить, как хорошо вы управлялись со штурвалом.

– Почему ваши родители не пригласили его?

Гас закашлялся: вопрос, казалось, задел его за живое:

– Вы же уже ответили: всем верховодят племена. Анна Грин и Финеас Хинсслер не нашего племени.

«Нашего сорта», – вспомнилось Люси.

– Спасибо вам, Гас. Спасибо за такой… честный разговор! – Она повернулась и пошла обратно в бальный зал.

– О, вот ты где, моя дорогая! – Мать Люси подлетела к ней, в её глазах трепетала хрупкая надежда. – Иди сюда. Я хочу познакомить тебя с двумя очаровательными молодыми джентльменами. Это Джеймс Бенедикт, а это Перси Вилгрю, герцог Кромптон. Господа, позвольте мне представить вам мою дочь Люси. Мы приехали сюда на сезон. – На этот раз слово сезон прозвучало с твёрдой уверенностью.

Герцог взял руку Люси и легонько поцеловал. Она почувствовала сладковатый запах масла, исходящий от его не отличающихся густотой чёрных волос.

– Очень рад, мисс Сноу. – Его мягкий обволакивающий голос окутал её. – А как вам нравится Бар-Харбор?

– Очень нравится. Так хорошо жить рядом с морем. – Она обернулась на маму, чтобы удостовериться, что ответила правильно, и поняла, что всё в порядке: мать просто светилась.

– Как чудесно. В этом прекрасном платье вы сами похожи на морскую богиню, вышедшую на берег.

Оркестр заиграл первые ноты вальса. Герцог протянул Люси руку:

– Вы не окажете мне честь?

Люси колебалась, и Марджори посмотрела на неё предупреждающим взглядом.

Девушка глубоко вздохнула:

– Была бы рада.

12. Вазочки для варенья

– Люси, ты, конечно, можешь продолжать жаловаться на масло для волос герцога Кромптона, но вот что я тебе скажу: он считается настоящим человеком лета. Его признают везде, хотя он никогда не приезжает надолго. – Это было на следующий день после бала, и Марджори с Люси шли в клуб Абенаки, куда их пригласили на чай.

Люси уже досконально знала термины, которыми пользовалась мать. Следствием нахождения «в гуще» являлось «признание», что означало, что тебя принимают в избранных кругах летнего общества Бар-Харбора. Однако два этих слова – избранные круги – из-за южного акцента Марджори сливались во что-то нечленораздельное, напоминавшее Люси чавканье свиней в лохани.

Миссис Сноу остановилась и повернулась к дочери. Несколько мгновений она молча смотрела на неё:

– Люси, когда ты в шляпке, не стягивай волосы так туго: пусть торчит пара локонов. – Она протянула руку под поля её шляпы и потянула завиток. – Мы же не хотим, чтобы ты выглядела сельской учительницей.

– О, мама, ты же знаешь, как я ненавижу возиться с волосами!

– Люси, не употребляй слово «ненавижу», это неподобающее гадкое слово. Лучше говори «отношусь с неприязнью» или «не имею склонности».

Люси подняла взгляд на мать:

– Мама, ты действительно относишься с неприязнью к Анне Грин?

– Почему ты вдруг спросила об этом? Почему мне кто-то должен быть неприятен? Она просто не нашего сорта, вот и всё. Это вовсе не вопрос приязни или неприязни.

Люси плотно сжала губы, поправила шляпку и пошла дальше.

Марджори ускорила темп, чтобы не отставать от дочери:

– Я полагаю, герцог высоко ценит искусство. Ты могла бы рассказать ему о выставке, на которую ходила весной.

– Об Арктический культуре в Музее естественной истории?

– Нет, не естественной истории. Выставка живописи в Арсенале. На которой выставлялись картины Стэнниша Уитмана Уилера, ведь мистер Уилер будет здесь этим летом. Идеальная тема для разговора.

С прядями, кокетливо выбивающимися из-под шляпки, вооружённая идеальной темой для разговора, Люси чувствовала себя полностью подготовленной к предстоящему чаепитию. На сей раз они были приглашены миссис Ван Викс, миссис Форбс и миссис Бэннистер, истинными столпами летнего общества.

– Ведь не просто же так у него уже есть именная вазочка. Представляешь? Я считаю эту традицию клуба такой оригинальной. – Марджори было невозможно остановить, когда она расписывала достоинства герцога.

Люси не могла понять, почему эта «оригинальная традиция» была так важна для матери и так занимала её мысли. Вазочки клуба Абенаки представляли собой небольшие деревянные розетки, в которые помещалось полстакана варенья, подаваемого к послеполуденному чаю вместе с воздушной сдобой. Имя человека появлялось на такой вазочке, если летнее бар-харборское общество принимало его в свои ряды. Судя по всему, герцог уже преодолел сей переломный момент социальной эволюции на острове. Марджори и преподобный пока только обсуждали возможность достижения этой невообразимой вершины. Вазочка старого епископа продолжала стоять на полке в гостиной, и супруги Сноу не могли не согласиться с тем, что, пока он жив, было бы неуместно ставить вазочку с их фамилией рядом.

Мать с дочерью пересекли лужайку перед зданием клуба и поднялись по широкой лестнице на веранду. Люси подумала, что белые подлокотники плетёных кресел делали людей, сидящих в них, похожими на гигантских бабочек.

– Мы пришли не слишком рано и не слишком поздно. Ах! Прекрасно. Миссис Бэннистер уже здесь, а миссис Ван Вик и миссис Форбс ещё нет. Думаю, её дочь Матильда тоже приедет. Они называют её Маффи, но, возможно, тебе лучше называть её Матильдой. Не стоит бросаться с места в карьер. Знаешь, она ведь помолвлена с графом… графом… каким-то.

– Мои дорогие, присаживайтесь, – проговорила миссис Бэннистер, указывая на стулья. – Остальные скоро прибудут. И я взяла на себя смелость пригласить герцога Кромптона. Он такой очаровательный молодой человек. Мы все просто без ума от него. Он такой остроумный. Душа любой компании. А вот и он с Форбсами и Корнелией Ван Викс.

– Маффи без особого труда обыграла Тома Бенедикта в теннис, – объявил герцог. – Могу себе представить, как будет доставаться её будущему мужу, графу. Вам нужно попробовать травяное покрытие, дорогая.

– Травяное! – потрясённым голосом повторила Маффи. – Я играла только на земляном. Надеюсь, папа всё устроит.

– Конечно же, устроит. – В его ярких тёмных глазах блеснула искра насмешки.

Люси посмотрела на маму: она была само внимание и с восторгом ловила каждое слово герцога.

Герцог продолжал:

– Я думаю, Англии есть чему поучиться у молодых американских леди. А то мы утратили – как бы это лучше сказать – некоторую гибкость.

– Как вы хорошо сказали, ваша светлость. – Миссис Сноу буквально светилась.

– Во-первых, нет никакой необходимости называть меня «вашей светлостью». Просто Перси, будьте так добры. А во-вторых, я говорил это не потому, что это хорошо или плохо. Это просто моё мнение. Я считаю, что нам есть чему поучиться у таких, как вы. – На этот раз он смотрел прямо на Люси.

Его речь была вежливой и обходительной. Своими изысканными манерами Перси выгодно отличался от Элдона Дрекселя и других молодых джентльменов, с которыми ей доводилось встречаться в Нью-Йорке. Она должна попытаться понравиться ему хотя бы для удовольствия матери.

– Я не уверена, посещали ли вы её, когда были в Нью-Йорке, – начала Люси, – но там проходила замечательная выставка портретов Стэнниша Уитмана Уилера. – Она взглянула на мать, и та одобряюще кивнула. Тогда девушка рассеянно подняла руку и начала накручивать локон на палец. «Я смогу, если как следует постараюсь, – подумала она. – Всё не так уж и плохо».

Она снова украдкой взглянула на мать: удовольствие, казалось, исходило от неё волнами, как круги на пруду.

– Мистер Уилер будет рисовать меня, – сказала Матильда Форбс пылко. Люси показалось, что она не хвастается, а действительно взволнована.

– Какая честь! – заставила себя воскликнуть Люси. – А вы уже решили, что наденете, Матильда?

– О, называйте меня Маффи, пожалуйста! – проговорила она с улыбкой. – И я понятия не имею, что надеть. Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?

Люси услышала, как её мать с трудом подавила краткий, но отчаянно радостный вопль, замаскировав его под покашливание.

– Почту за честь, – произнесла Люси, чувствуя, как на сердце у неё теплеет. Маффи оказалась такой хорошей, не то что Ленора Дрексель или любая другая молодая леди, с которыми ей доводилось встречаться на приёмах в Нью-Йорке.

– О, а вот и ты, Долли! – воскликнул герцог проходящей мимо служанке с двумя корзинками булочек. – Я написал об этих булочках маме в Англию. Как ты думаешь, тебе удастся разузнать их рецепт у повара? – и он начал неторопливо, палец за пальцем, стягивать перчатки, Долли казалась загипнотизированной этими изящными движениями. Она уже рассказала другим девочкам на кухне о галантном англичанине, который носил прекрасные перчатки даже в жаркую погоду. Люси опустила взгляд: граф стоял, скрестив ноги, его изящные лаковые кожаные туфли бежевого цвета казались такими же мягкими, как и перчатки. Ей сразу вспомнились грубые сапоги Финеаса Хинсслера в разводах от солёной воды.

– О, это нетрудно, сэр, – просияла Долли. – Я сама запишу его для вас. Знаете, я разбираюсь в выпечке.

– Не знал, но теперь знаю. – Долли была уже в предобморочном состоянии. Она была явно очарована герцогом Кромптоном, его сиреневым шёлковым шейным платком, изысканным льняным жилетом, ярким полевым цветком на лацкане. Он настолько отличался от рыбака из Мэна, насколько это вообще было возможно. Долли расставила вазочки с вареньем, все именные, кроме вазочек для семейства Сноу, выглядевших вызывающе голыми.

– Должен признаться, мне нравится непринуждённость, царящая здесь: мы знаем всю прислугу по именам в отличие от Ньюпорта, – сказал герцог, когда Долли ушла.

– О, Долли Бил. Все здесь знают Билов, – кивнула миссис Форбс. – Она сама, её мать, бабка и прабабка работали здесь, в Абенаки. Они часть его. Что касается Ньюпорта… когда я была маленькой девочкой…

Пока миссис Форбс и герцог обменивались мнениями о Ньюпорте и Бар-Харборе, Люси проследила за маминым взглядом: та переводила глаза от одной вазочки к другой. Люси могла с лёгкостью прочитать мысли матери и потому высоко оценила её молчание на протяжении этого оживлённого разговора. Но то было затишье перед бурей: Марджори Сноу упомянула тётушку Присси по крайней мере трижды, прежде чем герцог наконец-то спросил:

– Присцилла Бэнкрофт Деврис?

– Несомненно. Мы из Балтимора. Присси – крёстная мать Люси. Долгие годы мы были лучшими друзьями… почти семьёй. Собственно говоря, она подарила Люси кукольный домик, являющийся точной копией её Белых Дубов.

– Действительно? Как это чудесно, – сказал герцог.

– Да. Она просто обожает Люси.

– Это меня ничуть не удивляет. – Он улыбнулся. – А у миссис Деврис есть собственные дети?

– Нет, Господь не даровал ей такой радости, как нам, – с этими словами миссис Сноу крепко сжала руку Люси. – Люси ей как дочь. Как единственный любимый ребёнок.

– Я понимаю, – мягко проговорил герцог.

Люси стало не по себе от того, в каком русле пошла беседа. Она повернулась к Маффи и завела разговор о её предстоящей свадьбе с графом Лайфортом.

– Ваше платье шьёт Чарльз Уорт? Это так волнующе!

– Да, в начале сентября мы едем в Париж на примерку. Папа хотел, чтобы он приехал к нам, но его график оказался слишком напряжённым. Я так счастлива! Но мне немного жаль, что мы не можем пожениться в Париже.

– Не говори глупостей, дорогая, – вмешалась её мать. – Вы поженитесь в Королевской часовне в Бостоне. Как все Форбсы.

Маффи закатила глаза, и на её лице на мгновение появилась недовольная гримаска.

– Не давеча как прошлой весной преподобный Сноу проводил церемонию бракосочетания миссис Фиби Шуилер и Джона Дрекселя, – вставила Марджори. – На ней тоже было в платье от Уорта. Это было… просто волшебно! Потому что он – настоящий волшебник, не правда ли?

Казалось, это высказывание пришлось по вкусу всем, кто находился за столом. Женщины смотрели на неё во все глаза, как будто она сказала что-то ужасно умное, чего никто не ожидал от жены священника. Марджори светилась от подобного внимания и прикидывала, попадут ли их имена на вазочки, если дела и дальше будут идти настолько хорошо.

13. Странное чудо

Прошло уже больше недели с того раза, как Люси виделась с Финеасом. Она часто вспоминала запах верфи: душистых опилок, лака, свежей краски и моря. Но его приглашением – «приходите в любое время» – она до сих пор не воспользовалась. Может, просто взять ракетку и пойти, как тогда? К счастью, прохожих на это раз было гораздо меньше. Она шла тем же путём. Несколько дней назад Люси ходила на почту, чтобы по просьбе отца отправить письма. Когда уже уходила, из подсобки раздался голос, спрашивающий, не приходил ли Финеас Хинсслер за свёртком. Это повергло её в неописуемое волнение. Она почти решилась предложить свою помощь с доставкой. И теперь, подумав об этом, резко свернула к небольшому красному деревянному зданию.

– О, вы-то мне и нужны. Мы уже отправили почтальона к дому пастора, а одно случайно осталось. – Кэрри Уэллс, управляющая почтовой конторой, помахала Люси конвертом. – Кажется, это вам. Вы ведь Люси? Подумываете о строительстве яхты? – Она засмеялась. – Уж не знаю, почему он решил потратиться на марки – мог бы отдать лично в руки. Подозреваю, эти Хинсслеры зарабатывают своими яхтами так много, что могут себе это позволить.

Люси протянула руку за письмом и пробормотала:

– Спасибо.

Она изо всех сил пыталась казаться спокойной, но дрожащие руки выдавали её волнение. Кэрри Уэллс вечно совала нос не в своё дело. Последний раз, когда Люси заходила на почту, она увидела, как та изучает какое-то письмо на просвет. Прочитав первые строчки, Люси впала в уныние – настолько холодными и формальными они были. Но чем дальше Люси читала, тем в больший восторг приходила.

«Дорогая мисс Сноу,

на «Отважном жаворонке» был найден шарф. Мы не уверены, принадлежит ли он Вам или какой-то другой леди из тех, что были на борту в тот день, поэтому я решил сначала написать Вам, чтобы это уточнить. Я мог принести его в дом священника, или, если это не причинит Вам беспокойства, Вы могли бы зайти, чтобы посмотреть, Ваш ли он. Например, после обедни этим воскресеньем?»

Всё это выглядело тщательно продуманной уловкой. На ней не было никакого шарфа, и он прекрасно это помнил. Она чувствовала трепет в груди, убирая письмо в карман, – подальше от любопытных глаз Кэрри Уэллс. Он хочет снова увидеться с ней!

* * *

После воскресной обедни Люси сказала матери, что неважно себя чувствует, и попросила разрешения пойти домой вместо того, чтобы присутствовать на окончании утренней службы. После неё обычно устраивалась встреча с чаем со льдом и бутербродами, поэтому у неё бы было достаточно времени, чтобы сходить на верфь, прежде чем родители вернутся.

Финеас ждал её на втором этаже главного здания. Он перегнулся через перила:

– Поднимитесь, пожалуйста. Я хочу вам кое-что показать.

– Неужели шарф? – спросила Люси, поднимая бровь.

Он засмеялся:

– Здорово, правда?

– Очень, – ответила она, поднимаясь.

Девушка осмотрелась. Сквозь высокие окна ярко светило солнце. Здесь в простом, но хорошо освещённом помещении сходились воображение и практические знания, и замыслы становились явью. Чувствовалось что-то волшебное в том, как, повинуясь мечтам и уму кораблестроителя, на свет появлялись яхты, рыбацкие лодки, прибрежные шхуны, ялики и плоскодонки, способные удержаться на плаву в любую погоду. Финеас стоял за небольшим чертёжным столом.

– Посмотрите. – На столе лежало несколько фотографий. – Вы можете присесть на этот стул.

Люси подошла к столу, села на крутящийся стул и склонилась над фотографиями.

– Это же я!

– Здесь вы у штурвала, а здесь просто сидите – это перед тем, как мы приплыли на остров, и снова вы у штурвала.

– Финеас, эти фотокарточки дал вам Гас? – спросила Люси.

Он кивнул. Девушка хотела было похвалить фотографии, но потом подумала, что это может показаться странным, ведь на них была только она сама. Поэтому она ещё раз взглянула на фотографии, а потом повернулась на стуле, чтобы осмотреть просторную комнату: незамысловатая, но честная, с запахом опилок и моря. На одной стене висела дюжина, а то и больше деревянных лекал, по которым можно было чертить длинные эллиптические линии корпуса судна. На полу, под шаблонами, стояло ведро с разноцветными мелками: ими можно было вносить исправления в чертёжи, которые расстилали на полу. Одну из полок, на самом видном месте, занимала мастерски выполненная модель корабля в разрезе.

Проектировщик яхт – в данном случае сам Финеас, а не его отец, – сделал модель яхты, заказанной Ван Виксами, в масштабе. Затем модель разрезали по центру. Одну половину отдали заказчику, а другая осталась кораблестроителю. Лакированная поверхность модели поблёскивала на солнце. Казалось, она стояла на страже собственного производства и всем своим видом говорила: «Не отступайте от плана, сделайте меня такой, какой задумали».

– Гас только вам напечатал эти фотокарточки?

– Да, в своей проявочной комнате.

– У него есть собственная проявочная комната?

– Я думаю, Беллэми могут позволить себе многое.

– Тогда я совсем ничего не понимаю: он сделал вам фотографии, но не пригласил на бал?

– Летние не приглашают местных. Никогда.

– Но вы же не слуга! Вы – проектировщик яхт!

– Не имеет значения.

– Нет! – В глазах Люси засверкали гневные молнии.

Он сделал шаг вперёд, медленно поднял руку и провёл по её щеке натруженными, но такими тонкими и нежными пальцами. Люси вздрогнула, но не отстранилась, тогда Финеас осторожно обнял её. – Это имеет значение…

Прежде чем она успела сказать хоть слово, Финеас обнял её увереннее. Его губы приблизились к губам Люси и мягко коснулись их. Рука скользнула по огненным волосам, и, прервав поцелуй, Финеас прошептал:

– Только Вы имеете значение.

Люси не открыла глаз, даже когда он ослабил объятия. Она прикоснулась к его щекам кончиками пальцев – они были слегка небритыми, а потом провела по подбородку. Девушка почувствовала близость, которую раньше не то чтобы не испытывала, о которой даже мечтать не смела, а теперь ей было так хорошо, что не хотелось останавливаться. Но всё же… Она слегка повернула голову:

– Мы ведь одни? – Люси высвободилась из его объятий, чтобы ещё раз оглядеться по сторонам: на полу лежали чертежи новой яхты Ван Виксов, превосходящей по размерам даже яхту Беллэми.

– Верфь не работает по воскресеньям. Многие в этот день ходят в церковь. А как вам удалось сбежать?

– Я не совсем сбежала. Я была на утренней службе, но отпросилась с дневной. – Она улыбнулась. – Головная боль, видите ли.

– Понимаю. Ужасная, не так ли? – Он взял её за руку. – Хотите, я покажу вам каюту главы семьи? Вам только нужно снять обувь, чтобы не испортить рисунок.

Несколько минут спустя они, оба босиком, аккуратно ступая между линиями, дошли до начерченной синим мелом спальни Стерлинга Ван Викса и его жены.

– Как удивительно живут богачи, правда? – проговорила Люси, изучая нарисованные помещения.

– Вас это действительно удивляет?

– Да, конечно, удивляет. Вы же знаете, я – дочь священника. У священников нет денег. Нас везде принимают и считаются с нами только из-за… ну… – Она запнулась. – Из-за Бога! – вдруг выпалила она. – Люди боятся за свои бессмертные души так же, как за сбережения в банке.

– И хотя они любят море, всё-таки боятся утонуть в нём.

– Что вы имеете в виду?

– Я должен строить надёжные суда, чтобы никакие штормы не потопили их, а ваш отец должен заботиться о душах, чтобы они попали в рай. Мы все слуги, работающие на их безопасность, живя на самом краю их мира.

Она слегка наклонила голову и улыбнулась. Так он не считает её одной из них, одной из этого племени. Переполняемая радостью, Люси повернулась и показала на участок, отделённый синими линиями в одном из углов спальни:

– А что там?

– Кабинет мистера Ван Викса. Там будет стол и шкафы с книгами.

– А куда ведёт эта дверь? – снова спросила Люси.

– В будуар миссис Ван Викс.

– У неё будет будуар прямо на яхте?

– Да, конечно. Ей же нельзя появляться неодетой при муже. – На его лице появилось выражение ложного ужаса. – Ему тоже нельзя. Так уж у богатых заведено. Поэтому с другой стороны будет дверь в его гардеробную. Таким образом, они не увидят друг друга в… ну, в первозданном виде. – Финеас осёкся и, пряча смущение за принуждённой улыбкой, пробормотал: – Боже мой, Люси, простите меня! Ваше лицо стало почти таким же красным, как волосы. – Он шагнул вперёд, и в следующее мгновение его губы прикоснулись к её губам.

Запах опилок кружил голову. Финеас крепко обнял Люси. А потом резко отстранился и осторожно взял её лицо в руки, как будто девушка была очень-очень хрупкой. В его глазах промелькнула печаль.

– Что-то не так? – прошептала она.

– Я боюсь больше никогда тебя не увидеть.

– Не говори так! – попросила она, каким-то образом понимая, что Финеас говорит не о жёсткой социальной иерархии и приличиях маленького островного мирка. Речь шла о мире, который чувствовался лишь намёком, неуловимом, скрытом в тумане. Люси почувствовала, как её накрывает волна страха.

14. Секрет Этти

«На свете есть секреты и секреты, и мой причиняет особенную боль», – думала Этти, прячущаяся за стволами могучих елей, что росли на берегу бухты.

Этим вечером прилив был особенно сильным: большой камень лавандового цвета, с которого обычно ныряла Ханна, почти скрылся под водой. Каждый раз, когда Ханна ныряла, Этти чувствовала какое-то странное волнение, словно какая-то часть её самой бросалась в воду вместе с нею. А потом, с первой вспышкой сверкающего хвоста, отражающегося от воды, будто комета, летящая из самых глубин океана, приходила всепоглощающая горечь.

Что же её беспокоило больше всего? Сама суть секрета? Или зависть? Или страх, что однажды ночью Ханна уплывёт навсегда? Была и другая тайна, мучившая её, тайна, о которой приходилось постоянно врать. Тайна Лайлы, старшей дочери Хоули, помещенной в лечебницу для душевнобольных в западном Массачусетсе. Ложь заключалось в необходимости говорить, что Лайла уехала за границу, изучать искусство в небольшой деревушке близ Флоренции. Не то чтобы Этти хотелось разболтать это всему миру. Нет, она хотела рассказать лишь одному человеку: Ханне Альбери, работавшей в доме Хоули вот уже два года. Одиннадцатилетняя Генриэтта Хоули, или Этти, как её все называли, была младшей дочерью Горация и Эдвины Хоули из Бостона. Её лучшей во всём мире подругой была Ханна Альбери. Правда, Этти знала о Ханне больше, чем Ханна – о ней. Этти знала главный секрет Ханны. А Ханна, стремящаяся сбежать с суши в море, не знала, что Этти, несмотря на привилегированное положение в обществе – она принадлежала к одной из самых старых и уважаемых семей Бостона, – тоже мечтала о побеге. Этти считала мир, к которому принадлежала, с его законами и нормами, немного – нет, не немного, а чересчур – удушающим. И чем старше она становилась, тем тяжелее ей было.

Тем утром мисс Ардмор, её гувернантка, строго выговорила ей за то, что она собиралась войти в гостиную босиком.

– Никаких босых ног в доме, – шикнула она.

– А почему нельзя? – поинтересовалась Этти.

– Это негигиенично.

– Ох, ёлки-палки! – буркнула Этти, и мисс Ардмор побледнела.

– Этти, ты ругаешься!

– Вы называете это ругательством? Я знаю и похуже. Я знаю слово, которым называется срамное место быка, и даже могу его сказать…

Мисс Ардмор решительно подошла к ней и хлопнула ладонью по губам.

«Понятно, – подумала Этти. – Меня «задыхают», чтобы воспитать приятную во всех отношениях молодую особу». С каждым днём Этти становилось всё хуже и всё сильнее не хватало воздуха. Она чувствовала себя рыбой, выброшенной из воды. Она никогда не говорила этого вслух, потому что хоть Ханна и не была рыбой, но всё-таки морским существом. Этти не нравилось слово «русалка». Оно казалось ей созвучным слову «служанка», а служанками она считала всех глупых женщин, самозабвенно превозносящих мужчин. Своим основным несчастьем Этти считала отношение людей к прекрасной половине человечества – увы, той самой половине, к которой принадлежала она.

В это мгновение она увидела мелькнувший в волнах хвост. «Куда же она плавает?» – Этого Этти никак не могла разгадать. Её удручало, что она не может последовать за Ханной. Она была не морским существом, а человеком. А что значит быть человеком? В мире Этти это значило не иметь возможности распоряжаться своей жизнью. Всё в этом мире подчинялось правилам и предписаниям.

Этим летом её кузина Матильда Форбс, или просто Маффи, обручилась. Ей было семнадцать, и всю её дальнейшую жизнь можно было бы уместить в небольшой список:

1. Удачно выйти замуж. Удачным женихом в данном случае считался граф из Англии. С хорошим положением в обществе. Он получит деньги Маффи, а она – его титул.

2. Собрать достойное приданое по формуле «дюжина дюжин»: всех необходимых для невесты вещей должно быть по двенадцать пар. Такое приданое заказывали каждой приличной невесте.

3. Родить детей, которые тоже получили бы высокий титул. В случае рождения дочерей Маффи должна будет удачно выдать их замуж, заказав каждой «дюжину дюжин».

4. Растолстеть, потому что все Форбсы с возрастом начинают страдать от лишнего веса. Гувернантка научила Этти говорить «в теле» вместо «толстый», хотя девочка так и не поняла, почему нельзя называть вещи своими именами.

5. Проводить лето в Бар-Харборе. Осень – в Лондоне. Зиму в деревне, в имении графа. Весну – в Париже. Кроме того, если денег будет достаточно, Маффи сможет уговорить Морфита («Что за ужасное имя!» – подумала Этти) оставаться в Париже подольше.

6. А затем, дожив до старости, Маффи останется только умереть, надеясь не повторить участь Большой Аделаиды: слепой, немой, в инвалидном кресле, в сопровождении эксцентричной сестры.

Хотя какое это имело значение? Все они были всего лишь женщинами – служанками в мире мужчин: старые леди, молодые девушки, даже замужние дамы, которых называли матронами, считались всего лишь глупыми женщинами.

Этти посмотрела на море и уже в который раз подумала: куда же уходит Ханна? Точнее, куда она уплывает?

* * *

«Неужели моя жизнь может стать ещё более сложной?» – в отчаянии думала Ханна, плывущая к пещере, чтобы увидеться с Мэй.

Грозные слова Стэнниша Уитмана Уилера всё ещё звучали в её ушах: «Тебе придётся выбрать, Ханна. Уже очень скоро. Ты не можешь одновременно идти двумя дорогами. Я могу сделать тебя счастливой здесь, на суше».

«Но я умру на суше».

«Нет, не умрёшь. Ты привыкнешь. И мы поженимся».

«Стэнниш Уитман Уилер женится на обычной служанке? Ты потеряешь всех своих клиентов, а я потеряю море».

Они спорили об этом уже не первый месяц и ни к чему не пришли. А с той минуты, как выяснилось, что у них с Мэй есть третья сестра и она совсем рядом, споры со Стэннишем стали ещё жарче. Ей придётся оставить сестёр ради замужества? Стэнниш отказался от моря ради живописи, а готова ли она отказаться от моря ради Стэнниша? Тяжелее всего было, когда он с какой-то странной беспечностью бросил ей:

– Ты привыкнешь. Вот увидишь. Сначала тебе будет немного больно, как будто от царапины. Но это быстро пройдёт. Даже шрама не останется. Ты ничего не будешь чувствовать.

Вот в этом-то и было дело: с тех пор как Ханна стала русалкой, она стала многие вещи чувствовать по-другому. Мир стал гораздо ярче и удивительней, от такого мира было нелегко отказаться.

* * *

– Ты только посмотри! – воскликнула Мэй, когда Ханна вплыла в пещеру. В руках у неё был листок бумаги.

– Что это? – поинтересовалась Ханна.

– Подплыви поближе и посмотри сама. Только не трогай мокрыми руками. Это акварель.

– Какой красивый рисунок, – прошептала Ханна. – Она хочет встретиться с нами. Разве ты не видишь? Это же яснее ясного, Мэй! – Её голос дрогнул, и она заплакала.

– Ханна, что с тобой? – Мэй положила руку на плечо сестры.

– Он был одним из нас, – проговорила она, слезинки одна за другой скатывались по её щекам.

Мэй почувствовала, как где-то глубоко внутри неё зародился страх. Она нервно дёрнула хвостом и покрепче обняла Ханну:

– Кто? О ком ты говоришь?

– Стэнниш Уитман Уилер, – едва слышно проговорила Ханна.

– Художник?

Ханна кивнула. Холодок пробежал по спине Мэй. Она вздрогнула: чешуйки на её хвосте мрачно сверкнули, как будто само её существо излучало страх. Она догадалась, о чём Ханна хочет её спросить. Мэй никогда не заговаривала об этом с сестрой: боялась заговорить.

– Однажды в деревне он принял тебя за меня? – спросила Ханна.

– Да, – чуть слышно пробормотала Мэй.

– Ты шла по переулку. Он видел только твой затылок и волосы и подумал, что этот я. Понимаешь, Мэй, он… он… – прошептала она, – мой возлюбленный.

– Но ты же говорила, что он сын моря.

– Был сыном моря. Он не может вернуться.

– Почему?

– Это всё Законы соли, Мэй. Если он попытается вернуться в море, то погибнет. – Ханна сокрушённо вздохнула. – Мы очень сильно любим друг друга. Что может быть ужаснее?

– Возможно. – Мэй подумала о Хью Фицсиммонсе, о его прекрасных серых глазах, которые завораживали и притягивали её, и доброй улыбке, и о том, как сияли эти глаза, когда он смеялся.

– У меня тоже есть возлюбленный. Он не имеет никакого отношения к морскому народу, он самый обыкновенный человек, поэтому у нас не было выбора.

15. Родовое имение

Был поздний вечер, когда Люси вышла из своей комнаты, чтобы взять книгу – почитать перед сном. Оба родителя коротали вечер в маленькой гостиной. Отец читал, а мать зашивала небольшую прореху в одежде преподобного. Лицо миссис Сноу приняло обиженное выражение, как только она заметила дочь:

– Люси, этим утром, когда мы встретили герцога в клубе, тебе не следовало… не следовало… – Она начала запинаться.

– Не следовало? Чего не следовало? Мама, я была предельно дружелюбна.

– Да, ты была дружелюбна, но так беспощадно интеллектуальна! И зачем ты упомянула Оскара Уайльда, этого бесстыдника?

– Мама, он – известный драматург, и герцог знает его и Джеймса Уистлера тоже. – Она не призналась, что он знает и Лили Лэнгтри, действительно скандальную красавицу, у которой, так во всяком случае говорили, была интрижка с самим принцем Уэльским. В Англии у герцога было много интересных друзей. Он посещал все выставки и театральные постановки. Люси вспомнила, как красноречиво он описывал античные скульптуры Парфенона, выставленные в Британском музее: «Когда вы стоите перед ними, Люси, просто не верится, что они сделаны из камня. Границы пространства и времени как будто стираются, и вы становитесь частью…» – Он сделал паузу, чтобы подобрать слово. «Часть грёзы». – «Точно. Часть грёзы, которая длится вечность мгновения».

– Мама, я не понимаю. Я искренне интересовалась тем, что он рассказывал о жизни в Лондоне, о музеях, и я думала, что была достаточно дружелюбной.

– Моя дорогая, – отец поднял глаза от своего чтения, – дружелюбие не та величина, которую можно измерить и отсыпать, как сахар или муку.

Люси замерла, пытаясь придумать ответ. В голову совершенно некстати лезло то, что для Финеаса у неё был неограниченный запас «дружелюбия». Она подняла глаза на мать и покорно улыбнулась:

– Я постараюсь быть менее интеллектуальной, мама, и более дружелюбной.

Лицо Марджори смягчилось. Она взяла Люси за руку и немного сжала:

– Это чудесный шанс. Он правда заинтересовался тобой. И он – настоящий герцог! Ты можешь стать герцогиней! Мне кажется, герцоги важнее графов. Взять хоть Маффи Форбс с её графом Лайфортом. Как она будет называться: графкой? Графьёй?

– Нет, дорогая, – поправил её преподобный, откладывая книгу под названием «Подробное описание титулов Британской империи». – Маффи Форбс станет графиней. Графиней Лайфорт. И я нахожу её прелестной. Она захотела вступить в ряды служителей алтаря и заниматься подготовкой цветов для воскресных служб. Она предложила местные цветы – люпины – у них сейчас как раз сезон цветения, и маргаритки. Я сказал ей, что ты будешь счастлива помогать ей, Люси. Я думаю это знакомство бесценно для тебя.

– О, да, Люси, бесценно, – эхом отозвалась мать. – И не упрямься, пожалуйста.

«Помогать с цветами для воскресных служб не тяжело, – подумала Люси. – И это порадует родителей».

– Конечно, папа. Я буду рада помочь. Маффи мне очень нравится.

– Да, она хорошая. Графу очень с ней повезло, – кивнула миссис Сноу.

– Но мама, разве ты не понимаешь? Всё это только из-за того, что Маффи богатая. – Она не хотела цитировать Гаса Беллэми дословно, но и не хотела, чтобы её родители заблуждались на сей счёт. Не настолько они наивны, чтобы не осознавать ценности приданого Маффи. Сначала их желание оказаться в «гуще» казалось вполне невинным. И конечно, было бы замечательно, если бы отец стал епископом Нью-Йорка. Но теперь Люси ясно поняла: преподобный Сноу был не единственным человеком в семье, от которого ждали, что он улучшит их общественное положение. Планы родителей распространялись и на неё. Мать была крайне заинтересована в поддержании отношений с семьёй Беллэми: так ей было бы легче «поймать» герцога Кромптона. Она придумала и устроила ещё одну «случайную» встречу с герцогом в клубе Абенаки за чашечкой чая, и ещё одну в клубе Куоди в карточной комнате. – А мы не как Форбсы: мы не богатые!

– Это не должно тебя беспокоить, – твёрдо заявила мать. – Ты гораздо симпатичнее Маффи.

– Мама, но эти титулованные молодые люди не ищут красоту. Они ищут деньги!

– Совсем не обязательно, моя дорогая, – возразил отец. – Они могут заинтересоваться происхождением, манерами, положением в обществе. Я не хочу хвастаться, но по поводу места епископа ходят разговоры. К концу месяца ожидается отставка Вандервакера…

– И, – перебила мужа Марджори, – молодой герцог был явно впечатлён нашими связями с Бэнкрофтами.

– С тётушкой Присси?

– Да, с тётушкой Присси. Он знает всё об этой семье, и видишь ли, дорогая, в отличие от Бэнкрофтов, у которых поместье родовое, в семье герцога подобных проблем нет.

– Родовое поместье? – переспросила Люси.

– Да, родовое поместье. Так называются имения, которые наследуются только по мужской линии.

– Но я не мужчина.

– Конечно, нет.

– И тётушка Присси тоже.

Марджори Сноу повернулась к мужу с крайне расстроенным выражением лица.

– О, Стивен, пожалуйста, объясни Люси, что к чему. Для меня это слишком сложно, – попросила она, раздосадованно прокалывая ткань иголкой.

Стивен Сноу встал со стула, задев край стола. С него соскользнула Библия и с негромким стуком упала на пол. Люси быстро подняла её и поставила на полку к другим книгам.

Отец начал говорить, крепко держа в руках книгу о титулах в Британской империи:

– Дело в том, что в Англии недвижимое имуществ обычно переходит к старшему мужчине в семье.

– Но тётушка Присси не англичанка.

– Люси, не перебивай, когда я говорю! – довольно резко сказал преподобный.

– Прости, отец.

– Я могу продолжать? – Этот явно наигранный вопрос возмутил Люси. И ей ужасно захотелось воспротивиться. «А что, если я скажу нет?» – Эта мысль стала неожиданностью для неё самой. Пусть только внутреннее, но сопротивление, желание бросить вызов – откуда в ней это всё? Она глубоко вдохнула, чтобы подавить гнев.

– Видишь ли, Люси, – продолжил преподобный. – У Перси Вилгрю, герцога Кромптона, нет старших братьев. Или кузенов мужского пола. Горизонт чист, как говорится. Ты понимаешь?

– Да, папа, – со смирением ответила Люси, хотя абсолютно его не испытывала. Как же ей хотелось сказать всё, что она думает.

– Ты особенная девушка, Люси. И я думаю, герцог заметил это.

– Заметил?

– В прошлое воскресенье герцог пришёл на дневную службу. Он удивился, что тебя не было, и мы сказали ему, что тебе у тебя заболела голова. Знаешь, что он на это ответил?

– Что же? – Сердце Люси бешено колотилось, ведь именно в то воскресенье у неё «болела голова» в объятиях Финеаса.

– Он ответил, что это наверняка из-за чтения. Что он ещё ни разу не встречал такую начитанную юную леди.

– Посмотри, как она покраснела, Стивен. Все девушки неравнодушны к комплиментам.

Люси действительно покраснела. Родители выглядели такими счастливыми. А ей очень хотелось, чтобы они были довольны ею. Она подумала о бумагах на усыновление, которые нашла когда-то в столе преподобного Сноу, и графу мать неизвестна. Сейчас же перед ней стояла известная мать. Мать и отец, которые нашли её, которые её выбрали. Она представила себе длинный ряд ящиков, как на рынке, в каждом из которых было по ребёнку. Потом вообразила родителей, которые шли вдоль этого ряда, останавливаясь, чтобы посмотреть детей, убедиться, что на них нет «бочков», как на яблоках. Но ведь у неё был «бочок» – вывернутая нога, а они всё равно выбрали её. Они захотели её, захотели, чтобы ей стало хорошо. Они считали, что герцог идеально подходит ей, возможно, так оно и было. Она сама была очарована тем, как он рассказывал об античных скульптурах Парфенона и о своём имении с живописной извилистой рекой, текущей менее чем в четверти мили от дома.

– О, моя дорогая Люси, я ведь могу попросить тебя об одолжении?

– Конечно, мама. О каком?

– Я написала миссис Ван Викс записку с благодарностью за роскошные лилии, которые она прислала для алтаря. Ты не могла бы отнести её? – и она протянула дочери кремовый конверт.

– С удовольствием, мама.

– Вот и умница.

16. Два пути

Едва Люси свернула на нужную улицу, как услышала, что кто-то зовёт её по имени. Это был Финеас.

Люси почувствовала, как всё внутри неё затрепетало. От воспоминания об их поцелуях по спине побежали мурашки, но ведь она только что пообещала родителям постараться завоевать расположение герцога. Она даже представить не смела, что случилось бы, узнай они о её чувствах к местному. С таким же успехом она могла бы заявить, что уезжает в Арктику и выходит замуж за эскимоса.

– Ч-что вы здесь делаете? – запинаясь, пробормотала она.

– Нужно переговорить с мистером Ван Виксом о его яхте. – Он кивнул на брезентовый тубус под мышкой. – Я внёс некоторые изменения в чертежи.

– Понятно, – кивнула девушка, теребя краешек носового платка, избегая смотреть на него. – Вы должны извинить меня: я немного спешу.

– А тебя что привело сюда?

– Ничего, что могло бы заинтересовать вас. – Она вздрогнула от того, как резко прозвучали эти слова.

– Люси, всё хорошо?

От того, сколько переживания и заботы было в его голосе, её сердце сжалось от боли, и ей нестерпимо захотелось броситься в его объятия. Но стоило только подумать об этом, как ей представились разгневанные лица родителей.

– Всё отлично, спасибо.

Он шагнул вперёд:

– Люси…

Девушка отшатнулась, чтобы не касаться его протянутой руки:

– Хорошего вам дня, мистер Хинсслер.

– Ты сегодня какая-то… Что ж… не берите в голову! – резко сказал он, махнув рукой в сторону двери чёрного хода, которую она не заметила. – Я захожу здесь.

– О, понятно… – снова кивнула Люси и, не осмеливаясь взглянуть ему в глаза, пошла к парадному входу дома Ван Виксов – дорогой будущей герцогини.

* * *

– О, спасибо, моя дорогая! Как замечательно, что твоя матушка придумала прислать тебя ко мне. Присаживайся, пожалуйста, и давай немного поболтаем. Я могу предложить тебе чаю? Или, может быть, лимонаду?

Люси посмотрела на миссис Ван Викс с выражением крайнего недоумения: разговор с Финеасом не выходил из её головы, и она не могла заставить себя думать о чём-то другом.

– Люси?

– О, вы очень добры, но я боюсь, что не могу остаться. Я немного спешу. Видите ли… у меня… я… – Она не могла придумать никакого предлога. – Я договорилась о встрече.

– Уж не с герцогом ли? – Миссис Ван Викс сказала это так кокетливо, и её маленькие тёмные глазки заискрили так заговорщически, как будто она была в этом абсолютно уверена.

– О, нет… не с ним…

– Но он ведь такой замечательный, не правда ли?

– О, да, просто чудесный… – Неужели миссис Ван Викс, как и мама Гаса, решила сделать её своим проектом? Почему все эти люди так ею интересуются?

– Ты ведь знаешь, он находится в дружеских отношениях с принцем Уэльским.

– Нет, я не знала. – Люси попыталась было вообразить, как бы отреагировали Ленора Дрексель или Элси Огмонт, знай, что она была представлена кому-то, вхожему в круг общения настоящего принца, но тут перед её мысленным взором вновь встало лицо Финеаса. Как она могла говорить с ним в таком тоне?

– Да, в очень хороших отношениях. – Миссис Ван Викс вздохнула. – Он настоящий светский джентльмен. Знаешь, американские мужчины по сравнению с ним такие неотёсанные. Например, мой дорогой супруг Стерлинг – замечательный человек, но я должна буквально силком тащить его из кабинета, чтобы заставить пойди куда-нибудь. У Перси же есть вкус к жизни. Он всегда готов к развлечениям. Он обладает чувством стиля. И следует моде.

Люси не могла не подумать о том, что причиной такой нелюбви Стерлинга к светским развлечениям была необходимость зарабатывать на жизнь, в то время как английские лорды могли прекрасно обойтись без этого.

– В очень хороших отношениях, – повторила миссис Ван Викс. – Знаешь, у него есть место в Парламенте. В Палате лордов, конечно. Его дед был Канцлером казначейства, а эта должность частенько бывает трамплином к креслу премьер-министра, а если говорить о самом герцоге, то поговаривают, что ему недалеко до Лорда-канцлера. Ты можешь в это поверить?

Люси не была уверена, что миссис Ван Викс ждёт конкретного ответа на свой вопрос, поэтому лишь пробормотала:

– О боже… – предположив, что именно этого от неё ожидают. – Миссис Ван Викс, спасибо вам ещё раз, но я правда должна идти. Мама только просила передать, что ей очень понравились лилии…

– Я была уверена, что ей понравится: они ведь из Балтимора. Такие лилии хорошо растут на Юге. Я слышала, её кузина Присцилла Бэнкрофт участвовала в выставке цветов и получила приз.

Мамина кузина?! Люси попыталась скрыть волнение, охватившее её.

– Один сорт, кажется, даже назвали в её честь. Присцилла… или как-то ещё.

– Да, кажется… – пробормотала Люси. «О Господи! В следующий раз скажут, что другой назвали в честь Марждори!» У неё никак не получалось побыстрее убраться из этого дома. Она почувствовала, как в ней закипает ярость. Её сделали «проектом» целой группы скучающих богатых женщин, которым просто нечем больше было заняться! А мать? Она знала об этом, но не говорила ей?! И отец тоже знал? Люси задумчиво смотрела в окно на застеклённую террасу. Она понимала, что родители любили её, но это было уже слишком. Комната, в которой они сидели с миссис Ван Викс, вдруг показалась девушке слишком маленькой и душной. Она не поддержала разговор о лилиях, ещё раз извинилась и почти выбежала на улицу.

Люси бежала, не разбирая дороги: на глаза наворачивались слёзы. Когда она оказалась на том месте, где они с Финеасом расстались, и увидела дверь чёрного хода, её уже сотрясали рыдания. Почему она обошлась с ним так жестоко? Потерять единственный путь к неподдельному счастью только ради того, чтобы угодить родителям, матери, использовавшей имя Присси Бэнкрофт в своих честолюбивых целях? Ей постоянно указывали, каким путём идти. Но неужели она не могла сама выбрать свой путь? И больше никогда не лгать. И быть той, кем она была на самом деле.

Когда она подошла к дому, уже смеркалось, а по звукам, доносящимся с моря, стало ясно – прилив уже поднялся. Люси чувствовала, что слишком взволнована, чтобы войти в комнату и увидеть родителей: мать скорее всего шьёт, а отец читает церковную корреспонденцию из Нью-Йорка или Бюллетень Епархии. Нет, ей себя не заставить. Она сидела на скале, пока не взошла луна. Звук волн, бьющихся о гранит, успокаивал, и Люси решила пройтись вдоль берега.

* * *

Прилив полностью скрыл пляж и тропинку, шедшую между скалами. Чуть поколебавшись, она сняла платье и осталась в нижней сорочке и юбке. Путь к пещере был закрыт. Люси задумалась: полностью ли наклонная скала, на которой она обычно сидела в пещере, ушла под воду? Она отступила назад. «Чего я боюсь?» Тёплый ветер обмотал юбку вокруг её ног, как будто поддразнивая. Люси села на самый край уступа. Вода скользнула по её ногам, поднявшись выше колен. Девушка наклонилась. По кромке подола, соприкасающегося с водой, внезапно вспыхнуло сияние, от чего у неё перехватило дыхание. «Это не трудно», – подумала она и мягко соскользнула в воду, на несколько мгновений полностью погрузившись. Юбка колыхалась вокруг, как венчик цветка. «Давай! Давай же!» – шептал голос у неё в голове. Она начала двигаться и почувствовала, что попала в водоворот прилива. «Я плаваю!» Вода стала глубже. И Люси нырнула. Она скользила сквозь волнистые заросли янтарного морского винограда, и его пузыри, такие вялые и бледные на суше, сверкали блёстками тёмного золота. Она не знала, сколько времени плавала, но вдруг неожиданно поняла, что ей не нужно всплывать на поверхность за глотком воздуха. Ошеломлённая своим открытием, Люси перевернулась на спину, всё ещё находясь под водой. Темнота вокруг неё ярко заискрилась, как будто из морских глубин явилась радуга. Но мгновение спустя она поняла, что это совсем не радуга.

У неё больше не было ног… на их месте появился хвост. Чешуйки переливались всеми цветами: от изумрудно-зелёного и зеленовато-голубого до нежнейших оттенков розового. «У меня нет ног. Нет ни коленей, ни бёдер. У меня хвост! Я не их сорта, я даже не их вида. Я – свой собственный вид! Дочь моря». С этой мыслью появилась уверенность, что где-то, нужно только найти, где, у неё есть семья.

Она нырнула как можно глубже, стремясь к самому дну океана, с силой, которой никак от себя не ожидала, а потом ринулась наверх и выпрыгнула из воды в облаке сверкающих капель.

17. Правила Бар-Харбора

На обширной лужайке перед Глэдроком, поместьем Хоули, было разбито три крокетных поля, чтобы поиграть могли все желающие. Но, конечно, крокет был не единственным развлечением. По периметру расположились маленькие круглые чайные столики о кремовых скатертях; между ними сновали слуги с большими блюдами бутербродов, чаем со льдом и лимонадом, тарелками с салатом, выложенными по краям щедрыми порциями крабового мяса. Всем было известно, что миссис Блетчли, служащая у Хоули, – лучшая повариха острова. Потом вынесли профитроли, безе и крошечные пирожные, которые всегда производили на гостей большое впечатление, удостаиваясь сравнения с драгоценностями – их украшали глазированные ягоды, серебристое драже, конфетти и разноцветные сахарные кристаллы.

Гости, не находившие в себе желания есть или играть в крокет, могли побродить по извилистым дорожкам, обсаженным розами, или осмотреть оранжереи, где Эдвина Хоули выращивала свои удостоенные многих наград орхидеи, или прогуляться по саду с фигурно постриженными деревьями – новому увлечению хозяйки дома. Но сейчас все три крокетных площадки были заняты: дамы и господа, а также молодёжь с деревянными молотками в руках увлечённо бегали, пытаясь забить разноцветные шары в воротца. Люси оказалась в группе Перси Вилгрю, с двумя джентльменами средних лет, которые оказались братьями, младшей дочерью Хоули приблизительно десяти лет и строгой женщиной – очевидно, её гувернанткой. Хотя герцог и не был напарником Люси – им стал один из братьев, Годфри Эпплтон, – казалось, он считал иначе и почти игнорировал собственную напарницу – гувернантку мисс Ардмор, пока Люси готовилась к очередному удару.

– Мне кажется, если вы возьмёте примерно на десять градусов левее, то попадёте точно в цель. – Он осёкся. – Моя дорогая, наверное, я выразился слишком сложно для вас. Вы разбираетесь в градусах?

Этти Хоули фыркнула, Люси посмотрела на неё, зелёные глаза девушки вспыхнули возмущением.

– Боже мой, дядя, это же оскорбительно! – пробурчала Этти. – Почему бы ему не помогать мисс Ардмор, чем задаваться?!

Годфри Эпплтон шутливо стукнул племянницу по плечу.

– Остынь, – прошептал он. – Я думаю, мисс Сноу может сама за себя постоять.

– Ваша светлость… – Люси начала так, как отец велел ей обращаться к герцогу.

– О, пожалуйста, обойдёмся без формальностей. Мы не в суде, а на крокетном поле в прекраснейшем имении Глэдрок. – Он широким, почти собственническим жестом обвёл всё вокруг.

– Вот именно! И знаете, это может вас удивить или даже встревожить, но я прекрасно знаю, что такое двадцать градусов, даже без транспортира! – с этими словами девушка вышла вперёд и ударила по шару, посылая его точно в воротца.

Этти, подняв брови, взглянула на своего дядюшку Годфри и слегка толкнула его локтем в бок.

– Великолепный удар! – воскликнул герцог.

Этти ещё раз шутливо толкнула дядю и задорно взглянула на него:

– А теперь смотри внимательнее, дядюшка. Я собираюсь покончить с этим.

Жёлтый шар Этти метнулся вперёд и, перед тем как попасть в воротца, стукнул шар герцога.

– И-ха! – выкрикнула она, нарушая все правила приличия. – Я заработала ещё два дополнительных удара!

– Два удара за то, что задели мой шар, мисс Хоули? – уточнил герцог.

– Да, таковы правила игры в крокет здесь, в Бар-Харборе. – Она строго на него взглянула. – Извольте посмотреть, что будет дальше.

У Этти оставалась последние воротца. Годфри Эпплтон тем временем подошёл к брату:

– Как же не изволишь. Маленькая дикарка не на шутку разошлась, Баркли.

Этти замахнулась – шар прошёл точно через последние воротца.

Мисс Ардмор вздрогнула – её воспитанница издала дикий вопль:

– Я сделала это!

– Сейчас начнётся, – заметил Баркли.

Этти забила шар в последние воротца с другой стороны и получила ещё два дополнительных удара (по правилам Бар-Харбора). После первого её шар оказался в ярдах трёх-четырёх от шара герцога.

– Боже мой! – Он притворно схватился за грудь. – Жестокосердая девица! Она гонится за мной!

– Я не девица, – сквозь зубы пробормотала Этти. Она провела свой шар через ближние к ней воротца, заработав тем самым ещё один дополнительный удар.

Девочка подняла свой шар, поставила его рядом с шаром герцога и занесла молоток.

– Подожди минуточку! Ты что, собираешься крокировать меня? – запротестовал герцог.

– Вот именно, – с прохладцей в голосе кивнула Этти.

– Снова правила Бар-Харбора?

– Нет, это правила Глэдрока, – с этими словами она отправила шар герцога «на тот свет». – Смертельный удар!

Этти подняла молоток над головой и исполнила победный танец.

– Какой специфический ребёнок, – прошептал герцог, наклонившись к Люси.

Люси рассмеялась и потянула с головы шляпку – ей вдруг стало очень жарко.

– Я думаю, она замечательная.

Этти продолжала торжествовать, когда несколько бледно-красных локонов рассыпались по плечам Люси, выбившись из высокого пучка, сооружённого миссис Сноу. Этти ошарашенно моргнула. До чего же она похожа на Ханну. Волосы немного светлее, и нос более острый. Но глаза такие же – ярко-зелёные. Этти догадалась, что не замечала этого из-за шляпки, поля которой прикрывали лицо Люси и бросали на него тень. В тот же самый момент кое-кто ещё обратил внимание на молодую особу, обмахивающуюся широкополой шляпой. Кувшин громко стукнул о десертный столик.

– О боже, я такая неуклюжая! – пробормотала Ханна, пытаясь как можно быстрее навести порядок.

– Не переживай, – шепнула ей Флорри, другая служанка.

– Мисс Блечли оторвёт мне голову! Посмотри, я испортила безе.

– Всего парочку, – продолжила успокаивать её Флорри. – Сбегай на кухню и принеси ещё да захвати полотенце – протереть, что разлилось. Посмотри, ты даже ничего не разбила.

– Ума не приложу, как это произошло, – пробормотала Ханна.

– Я заметила, ты раскраснелась. Из-за жары, наверное.

– Да, наверное.

– Когда пойдёшь на кухню, выпей чего-нибудь холодненького и умойся – сразу полегчает.

Ханна помчалась прочь. Недалеко от входа на кухню она остановилась, чтобы отдышаться, потрясённая. Такого она просто не ожидала. Когда та девушка сняла шляпку, Ханна сразу поняла, что это ОНА. И что её сестра наконец-то проявилась.

* * *

А в это время далеко за морями, на острове Барра – самом южном острове цепи Гебридских островов – в пещере на гранитной плите сидела женщина. Она настраивала кларсах – маленькую шотландскую арфу: не самое простое занятие. Она настраивала арфу каждый день, и у неё не всегда получалось добиться идеальной гармонии. Но этим утром, когда Авалония отложила настроечный ключ и легко провела по струнам, звуки поразили её своей чистотой и стройностью. Женщина моря почувствовала вибрации глубоко внутри себя, неземную гармонию, источник которой, казалось, был внутри неё. Едва ли Авалония могла определить, где кончается она сама, а где начинается арфа. Как будто они слились в одно целое. Женщина догадывалась, что значит всё возрастающая тревога, наполняющая её душу: третья дочь её сестры, Лоренции, уже была готова встретиться со своими двумя сёстрами. Законы соли проявили её суть. Три девушки найдут и её тоже: стоит только немного потерпеть. Она прислонила маленькую арфу к плечу и начала петь:

Бай-лу, бай-лу,

Прекрасная дочь моря по волнам плывёт.

Бай-лу, бай-лу,

Меж морем и землёй бедняжка живёт.

Образ человека ей и мил, и далёк.

Бай-лу, бай-лу…

18. Мелодии со всех концов моря

В доме Хоули было тихо и пусто. Все слуги вышли на лужайку смотреть фейерверк. Ханна сказалась больной, и миссис Блечли отпустила её, велев не переживать из-за безе. Но Ханна, разумеется, вовсе не была больна. Ей просто необходимо было быстрее добраться до воды. Девушка не могла бы выйти через чёрный вход: все были на лужайке и любовались фейерверком. Поэтому она решила выйти прямо через стеклянные створчатые двери музыкальной комнаты, а потом спуститься к небольшой берёзовой рощице. Оттуда можно было выйти на тропинку, ведущую к морю. Она собиралась выйти позже, чтобы встретиться со Стэннишем, но ему придётся подождать. Сестра проявилась!

Проходя через французскую дверь, Ханна мельком взглянула на арфу, притягивавшую её с тех самых пор, как она начала служить у Хоули. Её изогнутая позолоченная рама напоминала крыло, открытое для полёта, своего рода музыкальное воплощение ангела. Именно в музыкальной комнате бостонского дома Хоули на Бикон-Хилл она первый раз увидела Стэнниша, приехавшего писать портрет трёх дочерей хозяев. Ханна умела играть на арфе, хотя никогда не училась этому. Она обнаружила это так же неожиданно, как то, что умеет плавать. Однажды в Бостоне случилась гроза: удары грома сотрясали крышу, и Ханна, живущая на чердаке, вдруг различила среди рёва стихии мелодичные вибрирующие звуки. Девушка прокралась в музыкальную комнату, что строго-настрого запрещалось слугам, и обнаружила, что звуки исходят от арфы. Не осознавая, что делает, Ханна подошла к арфе и села на табурет. Она сделала это абсолютно инстинктивно, как и в тот раз, когда поплыла. И начала играть. Какофония шторма скрыла музыку ото всех спящих обитателей дома.

Сейчас, когда она проходила через музыкальную комнату арфа снова позвала её. Вот только на этот раз никакой грозы не было. Могли ли струны дрожать от фейерверка? «Мне нельзя медлить», – одёрнула себя Ханна. Ей нужно спешить к воде. Но она не смогла: на мгновение закрыв глаза, девушка положила руку на раму арфы, а потом, едва касаясь, пробежала пальцами по струнам. «Нет», – подумала она. Звуки порождались вибрациями другой, далёкой-далёкой арфы. Раздался последний аккорд, и ей показалось, что она услышала звук далёкого, но смутно знакомого голоса.

* * *

Ханна опустилась в воду около Тюленьего мыса, в небольшой бухте на задворках Глэдрока. Это было гораздо дальше того места, где она обычно спускалась на воду, но теперь там собралось человек сто. Ей же нужно было быстрее доплыть до Эгг-Рока и поговорить с Мэй.

Как только она обогнула мыс, два тюленя, её старые приятели, соскользнули с камней, на которых лежали, чтобы сопроводить дочь моря. Казалось, они поняли, что этим вечером она очень спешит, поэтому просто плыли рядом, не пытаясь отвлекать её своими обычными играми.

На подходах к маяку она нырнула поглубже, чтобы его яркий луч не осветил её. Девушке совсем не хотелось быть замеченной отцом Мэй. Она решила подплыть как можно ближе, вылезти из воды и привлечь внимание Мэй, покидав в её окно камешки. Обычно сёстры оставляли сообщения друг другу в пещере, но Люси проявилась гораздо раньше, чем они могли ожидать. Спешащая к Эгг-Року Ханна никак не могла взять себя в руки. Путь был неблизким, к тому же течение изменилось: приходилось плыть против него. Девушка могла думать только об одном – они с Мэй скоро обретут третью сестру.

* * *

На самом верху маяка Мэй Плам заливала в сигнальную лампу – две секундные вспышки каждые десять секунд – керосин. Вечер был тёплый и ясный, и Мэй жалела, что Ханна работает, ведь как было бы прекрасно плавать, любуясь фейерверком. На небе светил молодой месяц и ярко горели звёзды: на этом фоне вспышки фейерверков выглядели особенно волшебно.

Она облокотилась о перила, опоясывающие верхний ярус маяка, пристально вглядываясь в ночь, желая получше рассмотреть фейерверк. Можно, конечно, поплавать и одной, но это было бы не так весело, как с Ханной. Медальон, который Мэй никогда не снимала, качнулся на шее, и она ощутила до боли знакомое чувство. Как будто внутри неё разгорался огонь. В медальоне хранилась прядка её детских волос и несколько маленьких каплевидных кристаллов, которые она нашла в матросском сундуке, спрятанном от неё в кладовке. Кристаллы выпали из одеяльца, в которое она была запелёната. Лишь однажды она испытала подобное чувство – в минуту, когда проявилась.

Мэй коснулась медальона. Тёплый.

– Она проявилась, – прошептала Мэй сама себе. – Проявилась, и Ханна знает об этом, и она там, внизу. Приплыла, чтобы рассказать мне.

Мэй стремглав сбежала по лестнице. Эдгар Плам слышал звук её шагов, знал, что последует за этим, но ничего не мог поделать. Каждую ночь, когда Мэй убегала из дома, он только мог надеяться, что она вернётся. Он предчувствовал, что однажды она не придёт. Даже тот денди из Гарварда не сможет удержать её на земле. Но если это Бог уготовил Мэй такую судьбу… какое у него было право вмешиваться? В одном Эдгар Плам был абсолютно точно уверен: его любимая дочь была чудесным творением Бога.

19. Творения бога

Празднование Дня независимости было распланировано до самого вечера: после игры в крокет – танцы и чай, потом ужин в саду, а в сгущающейся темноте – фейерверк. Перси Вилгрю не отходил от Люси, словно рыба-прилипало. Она ловила на себе завистливые взгляды молодых дам, придерживаемых под локоток менее титулованными спутниками. Если бы они только могли представить себе, с каким удовольствием Люси уступила бы его светлость любой из них! Девушка могла думать только об одном. О Финеасе. В голове вертелись слова, которые он прошептал после их поцелуя: «Я боюсь больше никогда тебя не увидеть». Пророчество, которому по её вине суждено было сбыться. Сердце девушки сжималось от чувства, что рядом нет никого, с кем она могла бы поговорить, и ни одной пальмы в кадке, за которой она могла бы спрятаться. После игры в крокет она попыталась найти Гаса, но он как сквозь землю провалился. Вероятно, ускользнул встретиться с Анной Грин. Это была одновременно сладкая и горькая догадка, потому что хоть Люси и радовалась за Гаса, но и завидовала ему.

В конце концов Люси присоединилась к Маффи Форбс и её младшему брату Артуру; ему было лет тринадцать, и он был очень весёлым и подвижным. Но вскоре мать Маффи увела дочь здороваться с кем-то из Ван Виксов. Не найдя другого выхода, Люси решила снова сказаться нездоровой и разыскала отца.

– Даже не посмотришь фейерверк, моя дорогая?

– Нет, папа, мне правда лучше бы вернуться домой. Я боюсь… боюсь, мне станет хуже.

Сначала она переживала, что снова лжёт отцу, но потом у неё и правда закружилась голова.

– Я отвезу тебя домой, дорогая. Не будем беспокоить маму.

На подъездной аллее имения Хоули стоял целый ряд небольших экипажей, которые привезли гостей. Пити Бил, подвозивший семейство Сноу от пристани, был первым в ряду.

– Здравствуйте, Пити. Моя дочь немного утомилась. Вы не могли бы отвезти нас домой прямо сейчас?

– Ещё бы, преподобный Сноу.

С этот момент небо озарила вспышка – синие искорки сложились в причудливый узор – и раздались сухие потрескивания первого залпа фейерверка.

– Папа, а ты оставайся. Уверена, это будет незабываемое зрелище. А мне сразу станет лучше, как только я доберусь домой.

– Я позабочусь о ней, преподобный, не волнуйтесь.

– Люси, ты уверена, что не хочешь, чтобы я поехал?

– Со мной всё будет в порядке.

Люси непроизвольно откинулась на спинку сиденья: Пити стегнул лошадь, и повозка заскрипела колёсами. Стоило им только покинуть имение Хоули, как тошнота отступила. Она ехала в сторону дома – своего настоящего дома. Ещё десять минут…

– Вы уверены, что не хотите, чтобы я проводил вас прям до двери, мисс Сноу? – спросил Пити.

– Уверена, Пити. Мне уже гораздо лучше. Возвращайтесь на праздник. Я уверена, вам бы хотелось посмотреть фейерверк. Судя по звукам – всё в полном разгаре.

– Мне кажется, со второго этажа вашего дома тоже будет неплохо видно, мисс.

– Очень на это надеюсь.

– Всего хорошего, мисс.

Люси даже не вошла в дом. Ей хотелось быстрее оказаться рядом с водой. Она спустилась на берег по уступчатой скале, скинула платье и, оставшись в нижней юбке и сорочке, погрузилась в воду.

* * *

Оказавшись в воде, она не сразу поплыла к пещере, а устремилась в открытое море: ей хотелось побыть подальше от всего, связанного с землёй. От герцога Масло-для-волос, как она про себя его называла. От матери, которая скорее всего продолжала расписывать их тесную связь с тётей Присси, и отца, который почти непрерывно разглагольствовал о чинах, титулах и тонкостях званий английской аристократии. Теперь это вызывало у неё отвращение. Люси была так расстроена и рассерженна, что даже не отдавала себе отчёта, насколько далеко заплыла в море. А когда поняла, заспешила к пещере, в которой очень надеялась найти их. Миллионы вопросов роились в её голове. Кто они такие? Конечно, если бы она встретила кого-то из них в деревне или на приёме, то, наверное, поняла бы, что это именно они. Но ведь они могли всё время жить в море и не выходить на сушу. Возможно ли это? Вплывая в пещеру, Люси отметила, что в ней было непривычно темно. Новая луна была слишком тонкой и высокой, чтобы осветить каменные своды, но тем не менее в дальнем конце она заметила яркое сияние.

Люси поражённо моргнула. На выступающей из воды скале сидели две девушки, их сияющие хвосты наполовину уходили под воду.

Хвост одной был глубокого розово-янтарного цвета с зелёными разводами. Хвост второй был фиолетовым, отливающим золотом.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, как будто не зная, иллюзия это или реальность. Затем одна заговорила тихим, чуть дрожащим голосом:

– Мы тебя ждали!

Люси переводила взгляд с одной девушки на другую. Ей показалось, что она смотрится в зеркала: настолько они были на неё похожи.

Люси медленно подплыла к ним.

– Кто вы? – сорвалось с её губ.

– Твои сёстры, – ответила девушка с розово-янтарным хвостом.

Вторая девушка протянула ей руку. Люси опасливо прикоснулась к ней, как к видению, которое может рассеяться.

– Мои сёстры? – Люси снова подумала о детях, стоящих в ящиках на рынке. «Почему родители выбрали меня, но не взяли их? Мы же, наверное, какое-то время были вместе, но как долго?»

И почему они встретились только сейчас, после стольких лет? И для чего судьба вдруг свела их?

И всё же во всём водовороте вопросов, наводнивших её мысли, один интересовал Люси больше других. Как эти великолепные создания могли быть её сёстрами? Они казались такими свободными. Свободными от всего земного, что доставляло ей столько мучений: ото всей этой неискренности, двуличности и прочих дурацких тонкостей жизни летнего племени.

– Я… я… – Она запнулась. – Я даже ваших имён не знаю.

– Я – Мэй, – сказала девушка с фиолетовым хвостом.

– А я – Ханна. Я видела тебя сегодня у Хоули.

От этих слов у Люси перехватило дыхание.

– Ты видела меня? А я тебя не заметила… – Несколько часов назад она находилась рядом со своей сестрой и даже не подозревала об этом?!

– Я прислуживала. – Ханна хмуро улыбнулась. – А слуг часто не замечают. Но я тебя увидела и сразу поняла, кто ты и что ты наконец-то проявилась.

– Так вот как это называется? – Обе девушки кивнули. – Но откуда мы взялись? И как всё это происходит?

Мэй глубоко вздохнула:

– Это очень длинная история, и к сожалению, мы знаем ответы не на все вопросы.

И сёстры начали наперебой рассказывать ей о том, как обнаружили, что они из морского народа. Люси была ошарашена. Она впервые по-настоящему осознала, что в глубине души всегда чувствовала себя одинокой, не такой, как все, и именно поэтому ей всегда было так тяжело поддерживать светские беседы. Но теперь эта тоска стала отступать, как вода во время отлива. Они были очень похожими, но в чём-то и отличались. Самые ярко-рыжие волосы определённо были у Ханны, у Люси – самые светлые. У Мэй были зелёные глаза, но с золотыми вкраплениями, от чего они казались бирюзовыми. У Ханны было более круглое лицо, у Мэй – более острое. Мэй говорила с характерным местным выговором, Ханна – совершенно чисто. Ханна рассказала Люси, что приезжает сюда только на лето, а осенью возвращается в Бостон вместе с Хоули. Сначала Ханна была простой судомойкой, а потом настолько вошла в доверие к Хоули, что даже сопровождала их в Париже, куда они ездили каждый год. Жизнь Мэй, в отличие от жизни Ханны, показалась Люси бесконечно тоскливой. Она, приёмная дочь смотрителя маяка и его нездоровой жены, которая вечно всех третировала, целую жизнь провела на Эгг-Роке. Мэй рассказала Люси, что увидела её, когда «Элизабет М. Прути» плыла в Бар-Харбор мимо Эгг-Рока.

– Меня она тоже сразу заприметила! – сказала Ханна. – И почти всё прошлое лето ждала, когда же я проявлюсь.

– Получается, ты была первой, Мэй?

– Да. Я была первой.

– Как ты это поняла? – Что-то в выражении лица Мэй навело Люси на мысль, что проявление сестры проходило тяжелее, чем её собственное.

– Море влекло меня так же сильно, как и тебя, и Ханну, но мой отец не позволял мне даже ногу в воду опустить. Понимаешь, это он нашёл меня.

– Как?

– Я была в матросском сундуке. – Мэй на мгновение закрыла глаза, как будто мысленно возвращаясь к тем временам, когда была совсем ещё крошкой: волны качали сундук, в котором она лежала, и Эдгар Плам взял её на руки и прижал к груди, закрывая от непогоды.

– В матросском сундуке?

– Произошло кораблекрушение. Разбился корабль королевских военно-морских сил «Решительный». – А потом Мэй рассказала о маленькой секретной кладовой, где нашла сундук и переписку Эдгара Плама со Службой спасения.

Потом Мэй и Ханна рассказали о большом плавании к месту крушения «Решительного» на Нантакетских мелях, которое они совершили прошлым летом.

Когда они закончили рассказ, на несколько минут воцарилась полная тишина. Наконец Люси снова смогла говорить:

– Вы сказали, что резная фигура на носу корабля сделана с нашей матери?

Две сестры почти одновременно кивнули, на их лицах не было ни тени улыбки.

– Её лицо было в точности, как наши, – сказала Ханна. – Мы, конечно, выглядим немного по-разному. Но когда мы увидели её, у нас не возникло никаких сомнений.

– Она – наша мамочка. – Нежные губы Мэй словно целовали это слово.

Ханна поджала губы и покивала со значением:

– Без сомнений!

– Мамочка, – прошептала Люси, наслаждаясь каждым звуком этого слова – такого сокровенного, и такого приятного. Она никогда не называла Марджори мамочкой. Люси впервые задумалась – называла ли она свою настоящую маму мамочкой, когда была маленькой? – Мамочка, – мягко повторила она, будто пробовала слово на вкус. Её губы соприкасались дважды, когда она произносила его. – Мама, – повторила она в третий раз, и её лицо озарила улыбка. – А мы можем сплавать туда? Сколько времени это займёт?

– Мы можем обернуться за ночь, если течения будут попутными, – сказала Ханна. – Мэй в них хорошо разбирается.

– Есть одно очень сильное течение рядом с островом Гран-Манан. Мы можем «оседлать» его, если поплывём на юго-запад, а по дороге обратно – поймать другое сильное течение, направленное в противоположную сторону. Они набирают силу как раз летом.

– Я очень хочу сплавать туда. Прямо сейчас. Вы правда считаете, что фигура на носу корабля похожа на вас? Вы уверены, что она правда была сделана с мамочки, с нашей настоящей мамы? – Люси жадно вглядывалась в лица Ханны и Мэй.

– Сейчас уже слишком поздно для такого плавания. Нам нужно больше времени, чтобы успеть вернуться до утра.

– Ты сможешь придумать, как объяснить своё отсутствие родителям? – спросила Ханна.

– Бог ты мой, – сорвалось с губ Люси: она вдруг почувствовала себя такой виноватой из-за того, что назвала носовую фигуру их настоящей мамой. – Я… я придумаю что-нибудь, но не сейчас – сейчас мне нужно возвращаться.

20. Птица в силке

Этти стояла на краю бухты под мелким моросящим дождём. Он пошёл почти сразу, как закончился фейерверк. «Луна сбежала в другой мир… в другой мир», – подумала она. Её платье из органди в бело-розовую полоску мягко спускалось до лодыжек. Погода стояла безветренная. Капли дождя решетили воду, но даже сквозь рябь девочка заметила усиливавшееся подводное свечение. «Это она», – подумала Этти. Сколько раз она сидела, прячась за елью, чтобы увидеть, как Ханна возвращается. Но теперь время прятаться прошло. Настало время раскрыть карты. Она никому не расскажет тайну Ханны. Но ей хотелось признаться, что она знает её, и наконец перестать лгать своей лучшей подруге.

Ханна вырвалась из объятий воды, и у неё тут же перехватило дыхание: девушка увидела Этти. Дочь моря отпрянула назад и уже хотела скрыться, нырнув поглубже.

– Подожди! – поспешно выкрикнула Этти. Она бросилась в воду, не подумав ни об обуви, ни о платье: подол плескался в воде на уровне талии.

– Этти, посмотри на своё платье!

– Посмотри на свой хвост! – Серебристо-серые глаза Этти расширились.

Она стояла как загипнотизированная, рассматривая хвост Ханны, качающийся на воде. Чешуйки были такие красивые. Она могла поклясться, что никогда в жизни не видела ничего красивее.

– Нам нельзя оставаться здесь. Иди до конца мыса. Я буду ждать тебя там, – сказала Ханна.

– Хорошо, – прошептала Этти.

Этти потребовалось меньше трёх минут, чтобы дойти до конца мыса. Ханна уже была там.

– Когда же ты узнала? – спросила Ханна.

– Прошлым летом, как раз перед ураганом.

– Ты никому не рассказала?

Этти нахмурилась:

– Конечно, нет. За кого ты меня принимаешь? – У неё задрожала нижняя губа. – Ты же моя лучшая подруга!

– О, Этти, – простонала Ханна и потянулась к девочке, чтобы обнять её. Этти удивилась, какой неожиданно горячей оказалась кожа Ханны. Вода была ледяной, а девушка будто вышла из тёплой ванны.

Теперь они обе плакали. Этти вытирала бегущие по щекам слёзы рукавом.

– Ты тоже моя лучшая подруга.

Этти немного отстранилась и сурово посмотрела на дочь моря:

– Ты в этом правда-правда уверена? – Маленький носик Этти был очень властным, даже если она им шмыгала, что временами делало её суровее и старше своих лет.

Ханна избегала смотреть ей в глаза:

– Я не хочу обманывать тебя, Этти. – От этих слов девочку охватило мучительное чувство страха. Такое, какое обычно чувствует человек за секунду перед тем, как ему разобьют сердце. – Есть и другие. Две… но они не совсем подруги.

– Как это?

– Они мои сёстры.

– У тебя есть сёстры? Такие, как ты?

Ханна кивнула.

– Но как? Как такое может быть? Вы же бываете только в сказках, разве нет?

– Нет. Я настоящая. Потрогай, – и она подняла из воды хвост. – Смелее.

Девочка нерешительно протянула руку и провела по чешуйкам. Они оказались шелковистыми, а когда Этти отняла руку, на кончиках её пальцев остались разноцветные разводы, как будто с хвоста Ханны стёрлась радуга.

– Не волнуйся, – улыбнулась Ханна, видя растерянность Этти. – Цвета вернутся.

– Как это произошло?

– Я родилась такой.

– Н-но как? Кто твои родители?

– Это длинная история, Этти, и большая её часть – до сих пор тайна даже для меня.

– Та девушка… дочь нового священника – одна из твоих сестёр, правда? Её зовут Люси Сноу. Я играла с ней в крокет.

– Да, но как ты догадалась? – спросила Ханна, в её голосе послышались нотки страха.

– Когда она сняла шляпу… Я догадалась из-за её волос… и глаз.

– Надеюсь, больше никто не заметил, как мы похожи, – пробормотала Ханна.

– Конечно, нет. Никто не замечает слуг, ты же знаешь.

Ханна закатила глаза, но улыбнулась.

– Так, а кто же твоя вторая сестра?

– Мэй Плам.

– Я никогда не слышала о ней.

Ханна улыбнулась:

– Разумеется, нет. Она – местная. Дочь хранителя маяка на островке Эгг-Рок. А отдыхающие местных тоже никогда не замечают.

Этти захихикала:

– Особенно тех, которые прячутся на маяках. – Но тут девочка посерьёзнела. – Куда ты плаваешь каждый раз, когда превращаешься?

– О, ну… просто плаваю, – неопределённо пробормотала Ханна.

Этти понимала, что не стоило бы давить на Ханну, но любопытство ребёнка взяло вверх над благоразумием Генриэтты Грэйс Хоули:

– Ты когда-нибудь возьмёшь меня с собой? Ты же знаешь, как я хорошо плаваю.

– Ох, Этти, это совершенно другой вид плавания. Мы ныряем очень глубоко, иногда даже в самые холодные глубины океана, где очень сильные течения.

– И никогда не простужаетесь? – поинтересовалась Этти.

Ханна покачала головой:

– Ты же трогала мой хвост. Он ведь тёплый?

– Да, тёплый. А как ты это делаешь?

– Я ничего не делаю. Как-то само получается.

– Тебе когда-нибудь бывает страшно там, под водой? Во время шторма, при встрече с огромной рыбой или от чего-нибудь ещё?

– Мне бывает страшно, только когда я на суше, Этти. – Слова, казалось, повисли в воздухе. Как будто тихий перезвон колокольчиков, они эхом отдавались в душе Этти.

– Мне тоже, – прошептала девочка.

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

Этти устремила взгляд вдаль. Занимался рассвет.

– Какое это противное место, не правда ли? – земля…

Ханна не совсем поняла, что Этти хотела сказать. Или, возможно, поняла, но не поверила, не хотела поверить, что маленькая девочка может действительно так смотреть на мир. Она взяла Этти за руку и сжала её:

– Всё будет хорошо, Этти.

Впервые за время их знакомства Этти почувствовала, что Ханна обманывает её. Ничего хорошего не будет. Этти нахмурилась.

– Честное слово, Этти, всё будет в порядке. Тебя ждёт блестящее будущее.

– У девочки вроде меня не может быть никакого будущего. Всего лишь красивая сказочка, которой место только в книжках. Мы просто не знаем об этом, пока наше будущее не накрывает нас с головой. – Было что-то дикое в её взгляде, как у птички, попавшей в силок и пытающейся высвободиться.

Ханна молчала. От безнадёжного отчаяния Этти у неё перехватило дыхание.

21. Летние игры

– Знаешь, что я только что слышала, Люси? – Мать незаметно подошла к ней, когда девушка проверяла натяжение тетивы своего лука.

– Что, мама?

– Летиция Олдрич, очаровательная племянница миссис Бэннистер, только-только обручилась с русским князем. Она станет княгиней! Представляешь?!

Люси вздохнула.

– Почему ты такая грустная, дорогая? – Марджори Сноу встревоженно сжала руку дочери, и тут Люси заплакала. – Люси, что-то случилось?

«Всё!» – хотелось закричать ей, но она лишь пробормотала:

– Нет, ничего. Пожалуйста, извини меня, я на секундочку.

– Люси, куда ты? Дамская комната в другой стороне.

Но Люси уже выбежала на лужайку. Она оглянулась на здание клуба последний раз и бросилась прочь. Девушка понимала, что родители ужасно рассердятся, но она должна была убежать. Она не могла ни поддерживать светскую беседу, ни просто слушать, что ей говорили. Больше ни секунды.

* * *

Она бежала, не разбирая дороги, низко опустив глаза, чтобы никто не мог увидеть стоящих в них слёз. И вдруг столкнулась с кем-то, шедшим навстречу. Это был Финеас. Его лицо помрачнело, и Люси было подумала, что он пройдёт мимо, не сказав ни слова, но когда он встретился с Люси взглядом, в глазах юноши вспыхнуло беспокойство:

– С вами всё хорошо, мисс Сноу?

Больше Люси не могла и не хотела сдерживаться:

– Финеас, пожалуйста, забудь о том, что я тебе наговорила. Это всё неправда. Я так сожалею. Я не знаю, что со мной тогда случилось. Я чувствовала себя пойманным зверем.

Он поднял брови:

– Пойманным? Ну, теперь вы совершенно свободны. Обещаю больше не беспокоить вас, – и он зашагал прочь.

– Подожди! – взмолилась она, хватая его за локоть. – Я не свободна. Я никогда не буду свободной, если ты не простишь меня. Прости! Прости меня!

– Я не знаю, как принято у вас в Нью-Йорке, мисс Сноу, но здесь мы считаем невежливым играть с чувствами других людей. Или, возможно, вас, летних, это забавляет?

Она отпрянула, как будто слова причинили ей физическую боль, но тут же, глубоко вздохнув, шагнула к нему.

– Не причисляй меня к летним, – сказала она с еле скрываемым отвращением к этому слову в голосе. У неё задрожал подбородок. – И пожалуйста, не называй меня мисс Сноу. – Она уже почти рыдала. – Это же неправда, Фин! Всё, что ты сейчас сказал. Ты мне небезразличен. Больше, чем кто-либо за всю мою жизнь! Прости меня за то, какой глупой я тогда была.

Мгновение он задумчиво смотрел на Люси, а потом потянул тетиву висящего на её плече лука:

– А если я скажу «нет», ты пристрелишь меня?

Впервые за время их разговора девушка улыбнулась, затем вдруг глубоко вздохнула:

– Удивительно, как это за утро я умудрилась не убить герцога? – Она рассмеялась. – Купидон-убийца на турнире лучников.

– Убить? У тебя была причина?

– Мне же нужно было как-то оттуда выбраться.

Фин улыбнулся и взял её за руку:

– Ты чудесно выглядишь, Люси.

– Правда?

Он кивнул:

– Я не уверен, что смогу объяснить, но ты выглядишь сама собой и даже больше.

Она засмеялась:

– Как кто-то может выглядеть больше самого себя?

– Не знаю, как. Но ты можешь.

Люси ласково посмотрела на него:

– Мне кажется, ты единственный человек, который видит, какая я на самом деле, и не пытается вообразить меня кем-то другим.

Финеас провел по её щеке кончиками пальцев:

– Я не смог бы вообразить лучше.

Люси лукаво наклонила голову:

– Ты придумываешь прекрасные корабли. Неужели ты не вообразил бы кого-то лучше?

Он наклонился и мягко коснулся её ещё еле заметно дрожащих губ своими. То было ответом на все вопросы.

* * *

– Вы так добры, Маффи, – проговорила Люси, когда они встретились на входе в клуб: по их планам должно было выглядеть так, как будто всё это время они были вместе.

– Делаю всё, что в моих силах. Но, о боже, вот и он…

К ним подошёл улыбающийся герцог:

– О, мисс Сноу, вы вернулись.

– Ненадолго! – бодро заметила Маффи.

Люси глядела на неё, пытаясь скрыть удивление и замешательство.

– Я только что предложила мисс Сноу стать моим свадебным консультантом. Она должна немедленно пойти со мной, чтобы посмотреть приданое. Мне просто необходимо беспристрастное мнение жительницы Нью-Йорка. – Она немного наигранно вздохнула. – Вы же знаете, мы, женщины Бостона, известны своей неряшливостью.

– О, никогда бы не подумал! – воскликнул герцог. – Но как же турнир по стрельбе из лука?

– К сожалению, сегодня она никак не может. Пойдёмте, Люси. Нам надо поторапливаться. Нас уже ждёт двуколка. – Она схватила Люси за руку и потащила за собой.

Как только они взобрались на двуколку, Люси обернулась к своей спасительнице.

– Хвала небесам, Маффи! Вы лучше всех.

– Не совсем.

– Что вы имеете в виду?

В васильковых глазах Маффи заплясали лукавые искорки:

– Я всё-таки не такая бескорыстная, как вы могли подумать. Ну-ка расскажите мне. Зачем вам вдруг так срочно понадобилось уйти? У вас есть тайна? – Люси охватила дрожь. О какой именно тайне она говорит? – Тайный поклонник, которого вы находите привлекательнее герцога Кромптона? – Щёки Люси заметно порозовели. – В яблочко! Ничего, что я так выражаюсь? Давайте же. Расскажите мне, пожалуйста. Кто он?

– Вы обещаете, что никому не расскажете?

– Разумеется, не расскажу. – Маффи пристально посмотрела Люси в глаза. – Я обещаю.

– Он… как же мне это объяснить?

– Объяснить что?

– Вы наверняка посчитаете его недостойным.

– Кто же он, Люси? Кто? Он что, женат? Или пьяница?

– Нет, дело не в этом. Вы можете посчитать Финеаса недостойным по другим причинам.

– Финеас! Финеас Хинсслер, молодой проектировщик яхт? – Люси кивнула. Маффи откинулась на мягкие подушки. – О господи!

– Вот видите. Я предполагала, что вы так подумаете.

– Что подумаю? Что он недостойный? Не совсем так. Мне кажется, это довольно романтично, и я нахожу, что он весьма красив. Н-н-о… – Люси никогда не слышала, чтобы Маффи запиналась. Ей становилось всё страшнее и страшнее.

– Но что, Маффи? Вы этого не одобряете?

– Это не имеет никакого отношения к одобрению, Люси. Просто любить кого-то вроде него может быть довольно трудно. Я имею в виду: его жизнь очень отличается от вашей. – Люси почувствовала благодарность за то, что Маффи не сказала, будто он другой, местный или другого сорта, а просто что его жизнь отличается от её. Это было менее оскорбительным и поверхностным. – Вы думаете, это возможно?

А что вообще возможно? Что, если бы Маффи узнала, что она каждую ночь заходит в море и её ноги превращаются в сверкающий хвост, покрытый чешуёй? Маффи, должно быть, заметила страх, отразившийся на лице Люси.

– Послушайте, Люси, не обращайте на мои слова внимания. В каком-то смысле вам очень повезло.

– Повезло? Но в чём же? Мои родители скорее запрут меня на чердаке, чем позволят видеться с Финеасом.

– Разве вы не понимаете? Вы по-настоящему свободны. Я не хочу показаться грубой, но если бы у моего отца не было всех этих денег… тогда…

– Что бы тогда?

– Мои родители переживают, что я стану жертвой охотников за приданым. И в некотором смысле граф Лайфорт – один из них. У него нет денег, но есть поместье и титул. Только поэтому его к ним не причисляют.

– Но вы ведь его любите, правда?

– Как вам сказать, – протянула Маффи. – Он – чудесный человек. Истинный джентльмен. Но между нами нет никакой страсти. Нет ничегошеньки из того, что вы испытываете к Финеасу. Вот так.

В голосе Маффи слышалось столько смирения, что Люси охватила печаль. Она разрывалась от вопросов, которые хотела, но не решалась задать Маффи: действительно ли та думала, что должна выйти замуж за графа Лайфорта? Была ли в её жизни настоящая страсть? А любовь? Наверное, Маффи догадалась, что думает Люси, потому что начала говорить с преувеличенным воодушевлением:

– Люси, я думаю, моя жизнь будет грандиозной, просто великолепной! На медовый месяц мы отправимся в Рим. А потом поедем в Париж, граф проводит там весну каждый год, он говорит, что в Англии слишком сыро: там не бывает настоящей весны. А ещё он так много знает об искусстве. А я ничегошеньки не знаю. Но я буду на всё смотреть его глазами и учиться.

«А как же ваши собственные глаза?» – хотелось закричать Люси.

– Это будет действительно прекрасно… просто чудесно. – Маффи протянула руку к руке Люси и ласково погладила её, как будто хотела заставить поверить в свои слова.

* * *

– Люси, где ты была целый час? – Марджори Сноу буквально подбежала к ней, как только Люси вошла в дом. – Когда в клубе я подошла к герцогу, он сказал, что ты ушла с Маффи Форбс.

– Да, мама, так и было. Теперь я буду довольно много времени проводить с Маффи.

С тех пор как Люси встретила своих сестёр и узнала об их настоящей маме, ей было нелегко смотреть в глаза приёмной матери. Она понимала, что это нелепо, но ей казалось, Марджори может прочитать по глазам её мысли, а девушке так не хотелось обижать её. Кроме того, теперь у неё получалось думать о Марджори только как о приёмной матери, а не о маме, как раньше, хотя она и раньше знала, что неродная. Люси чувствовала вину за это хоть и маленькое, но предательство и изо всех сил старалась угодить Марджори. Она знала, что то, что она собирается рассказать, будет встречено с безграничным восторгом.

– Правда? Но почему, дорогая?

– Она попросила, чтобы я стала одной из подружек невесты.

– Люси! – Светло-карие глаза Марджори стали большими, как блюдца. – Скажи мне, что это действительно правда?

– Конечно, это правда, мама. Ты, наверное, считаешь, что теперь я нахожусь в самой гуще?

– Конечно же, дорогая! – радостно воскликнула, почти взвизгнула, Марджори Сноу. – Стивен! Стивен! – позвала она. – Оторвись от своего чтения и послушай!

– Что такое? Что тебя так взволновало, Марджори?

– Расскажи отцу, Люси. Скажи ему, как только что рассказала мне… теми же словами… – Марджори всплеснула руками, как будто дирижировала невидимым оркестром. – Мне бы хотелось, чтобы ты сказала точно такими же словами.

Люси глубоко вздохнула:

– Я сказала маме, что буду проводить довольно много времени с Маффи, она спросила, почему, и я ответила… – Люси прекрасно понимала, насколько всё это глупо, но потом посмотрела на раскрасневшееся лицо матери и скрепя сердце продолжила: – И я ответила, что это потому, что Маффи попросила меня стать одной из подружек невесты.

– О боже! – воскликнул Стивен. – Люси! Наша дорогая Люси!

Он стремительно подошёл к ней и крепко обнял. Потом отстранился, всё ещё продолжая держать её за руки:

– Самая прелестная девушка на острове!

«Что бы вы сказали, если бы я поведала, что есть ещё две девушки, похожие на меня? С хвостами!» – Она еле сдержала смешок.

– Теперь, моя дорогая, – продолжил отец, – скажи, помнишь ли ты, что я говорил о Перси Вилгрю и о том, что горизонт чист?

Люси почувствовала, как на неё нахлынул страх.

– Да, отец, что-то о наследовании имущества.

– Точнее – об отсутствии других наследников, – поправил преподобный. – Ты всё хорошенько понимаешь?

– Да, я понимаю, что у меня нет денег, а большинство всех этих английских джентльменов приезжают сюда как раз ради них, чтобы не дать их бедным старинным поместьям вконец разрушиться и не остаться с грудой бесполезных камней.

– Люси! – ахнула Марджори, а на лице отца застыло недовольное выражение. Он отпустил руки дочери и отстранился.

– Как ты посмела быть такой грубой, что заговорила о деньгах? – Его лицо потемнело.

– Как я посмела? – Глаза Люси сверкнули зелёным огнём. – Да это единственное, о чём здесь говорят! О деньгах. О том, сколько стоит яхта Беллэми. О том, что отец Маффи Форбс даёт ей сто тысяч долларов в год на расходы, о предстоящей свадьбе, на которую, по слухам, уйдёт двести тысяч. О том, что Ван Викс заказывает яхту на десять футов длиннее, и поэтому это обойдётся ему по меньшей мере на двадцать тысяч дороже, чем стоила яхта Беллэми.

– А об этом-то ты откуда знаешь? – рявкнул отец.

Люси поняла, что сказала лишнее: она могла услышать об этом только от Финеаса.

– Я… я… я просто слышала, как об этом говорят в клубе. – Она запнулась. – Я ведь сказала, что все говорят только о деньгах. – Она глубоко вздохнула, и её глаза наполнились слезами. – Почему вы решили, что Перси Вилгрю захочет взять меня в жёны? У нас же нет денег.

– Потому что я не думаю, что деньги – это всё, что он ищет! – Отец поднял голос до невообразимых пределов, чего раньше никогда не допускал и осуждал в других, гордясь своей спокойной манерой разговора. – Люси, положение тоже очень важно. У его семьи есть тесная связь с архиепископом Кентерберийским! – Теперь отец что есть силы кричал.

– И что? – закричала в ответ Люси. – Ты собираешься обменять меня на пост архиепископа Кентерберийского? – с этими словами она повернулась и выбежала из дома, успев увидеть, как мать рухнула на стул, пряча лицо в ладонях.

– Не волнуйся, моя дорогая. – Люси ещё могла расслышать голос отца. – Это просто юношеский бунт. Она вернётся, когда остынет.

22. Сверкающая корона

– Значит так, приподними и расположи хвостовой плавник точно по линии гребня волны и немного наклонись влево. Вот и вся премудрость.

– И-и-и-и! – завизжала Люси: повторив всё в точности, она перевернулась и заскользила вниз по гребню волны.

Смеясь, она поплыла обратно к уступу, чтобы дождаться следующей волны.

– Здорово! – воскликнула Ханна.

– Здорово? Не будь смешной. Я продержалась всего-то секунд пять.

– На четыре секунды дольше, чем я в свой первый шторм. Попробуй ещё, наверняка получится дольше.

Всё началось с того, что тем утром, поссорившись с родителями, Люси нашла в пещере записку Мэй.

Сегодня вечером будет шторм. Встречаемся на отмели Саймона. М.

Она немного опоздала, потому что её родители не ложились спать, казалось, целую вечность. Только убедившись, что они крепко снят, девушка выскользнула из дома и бросилась к воде. Она быстро плыла по вспенившемуся морю и уже начинала ощущать возбуждение, о котором говорили Мэй и Ханна. Этим вечером они решили научить её кататься на волнах. Ещё несколько попыток, и у неё стало получаться так же хорошо, как и у сестёр.

– Посмотри! Посмотри! Как здорово у неё получается, Мэй! – восторженно воскликнула Ханна.

Люси скользила по вздымающимся и опадающим волнам, наслаждаясь каждым новым водоворотом. Волны поднимались на огромной скорости, а потом стремительно обрушивались, как будто ломаясь, и катились вниз, замедляясь на мелководье. Постепенно Люси начала понимать ритм волн и их структуру. Сильнее всего её сердце замирало, когда ей удавалось проплыть сквозь образованный волнами туннель.

Казалось, она чувствовала пульсацию самого сердца моря. Его рёв вливался в уши Люси, сокрушительный шум воды тёк сквозь неё, как кровь по артерии.

Когда дождь прекратился и небо очистилось от облаков, Люси на мгновение открылась незабываемая картина: водяной туннель уже почти закрылся, и в оставшемся круглом окне на чёрном бархате августовского неба пылало семь звёзд. В их расположении угадывалось очертание перевёрнутой короны, и Люси не смогла удержаться от мысли: тиара венчает её, свободную принцессу солёных волн.

– Видите? – спросила Мэй, затаив дыхание, указывая на созвездие из семи звёзд. – Посмотрите, пока нет облаков.

Три сестры перевернулись на спины качаясь на широких гребнях волн.

– Да, – проговорила Люси. – Они похожи на перевёрнутую корону. Я мельком увидела, когда катилась.

– Ты совершенно права. Корона. Это созвездие называется Северная Корона. Летом её лучше всего видно. Хотя и не всегда.

– Откуда ты так много знаешь о звёздах, Мэй? – Спросив это, Люси заметила, как сёстры обменялись взволнованными взглядами.

Мэй повернулась к ней:

– У меня есть любимый, Люси. Его зовут Хью, Хью Фицсиммонс, и он – астроном.

– И у меня тоже, – встрепенулась Ханна. – Но это долгая история, Люси. Я думаю, нам уже пора возвращаться в пещеру. Скоро рассвет.

* * *

– Стэнниш Уитман Уилер?! Ты любишь его, Ханна? – воскликнула Люси. Ханна кивнула. – Он же такой знаменитый. Он писал портрет Маффи Форбс.

– Он не просто знаменитый, Люси. Он – сын моря. – Ханна осеклась. – Точнее – был сыном моря…

У Люси просто не укладывалось всё это в голове.

– Был? Как это? – Она повернулась к Мэй: – А твой астроном? Он тоже – сын моря?

– Нет. – Мэй покачала головой. Она выглядела очень задумчивой.

– Но он знает, ну, о тебе?

– Да. – Лицо Мэй расцвело загадочной полуулыбкой.

Люси поднесла руки к глазам, пытаясь удержать слёзы:

– У меня тоже есть человек, которого я всем сердцем люблю. Он не сын моря, но он очень любит его и очень многое о нём знает.

– Кто же он? – одновременно спросили Мэй с Ханной.

– Финеас Хинсслер, – смущённо прошептала Люси.

– Финеас! – снова хором воскликнули они.

– Да, вот только он ничего не знает о моей… секретной жизни.

– Всё обязательно будет хорошо, – улыбнулась ей Мэй.

– Или не будет, – пробормотала Ханна.

Люси подняла на неё глаза:

– Почему ты так говоришь, Ханна?

– Законы соли, – просто ответила она.

– Законы соли?

– Скоро ты выучишь их, – ответила Мэй.

– Этому нельзя научиться. Скорее ты просто почувствуешь их. Если, конечно, никто вроде Стэнниша для твоего же блага не расскажет тебе о них прежде, чем это произойдёт. – В голосе Ханны слышалась такая горечь, какую Люси никак не ожидала услышать.

– Почувствую их? – переспросила Люси.

– Когда мы сплаваем на место крушения «Решительного» и ты увидишь фигуру нашей матери, ты почувствуешь их, узнаешь их.

– Но как они помогут мне с Финеасом?

– Они и не помогут. Узнав их, ты станешь лучше чувствовать и понимать саму себя, я думаю, – сказала Мэй.

Ханна вздохнула:

– Видишь ли, получилось так, что Стэнниш… он бросил море для того, чтобы остаться на земле. Он проявился гораздо раньше, чем мы.

– Но из-за чего? Из-за другой любви? Другой девушки? – спросила Люси.

– Нет, из-за искусства. Из-за своей тяги к живописи.

– Но разве он не может быть и там, и там?

Ханна мрачно покачала головой:

– Теперь он не может вернуться. Теперь он скорее всего просто… – Ханна сглотнула, – утонет.

– Утонет, – эхом повторила Люси, как будто ей не было известно значение этого слова. Она бы никогда не утонула. Это немыслимо!

– Мы должны сплавать к «Решительному». Тогда ты всё поймёшь.

23. Советы подружки невесты

Люси, была, пожалуй, самой старательной подружкой невесты. И не только из-за возможности жить тайной жизнью, но и потому, что ей в самом деле очень нравилась Матильда Форбс. Люси рисовала акварели и карандашные наброски с идеями проведения свадебной церемонии. Один из них Бесси, мать Маффи, даже оформила в рамку – на память о самом главном событии в жизни дочери. Обе девушки вступили в ряды алтарниц, и, вдохновлённая полевыми цветами, которые они собирали, чтобы украшать церковь, Маффи захотела, чтобы её свадебный букет был таким же.

– Но как нам это устроить? – спросила Люси. – Твоя свадьба будет в конце октября – полевых цветов уже не будет.

– О, но у нас же есть замечательные оранжереи. Я попрошу садовников, чтобы они вырастили к октябрю такие цветы.

– Они же дикие, – покачала головой Люси. – Я не уверена, что дикие цветы будут расти в оранжерее.

– Но мы ведь можем попробовать! – бодро улыбнулась Маффи.

Однако Люси эта идея почему-то совсем не нравилась, поэтому она решила придумать что-нибудь более подходящее.

Два дня спустя, когда Люси рисовала наброски букетов для Маффи, в парадную дверь дома у моря постучали.

– Войдите! – крикнула Люси.

– Люси, так не принято в обществе. Нельзя же только из-за того, что у нас нет полноценной служанки, пускать в дом кого попало, – заметила Марджори, вставая и направляясь к двери.

– Да? – Миссис Сноу изо всех сил постаралась придать голосу надменность. – Что вам угодно?

– О, мама, это же Бойнтон из дома Форбсов! – снова крикнула Люси, свешиваясь с дивана так, чтобы видеть дверной проём.

– Да, мэм, у меня записка для мисс Люси от мисс Матильды.

Люси взяла конверт и тут же открыла его:

Моя дорогая, пожалуйста, приезжай сразу же, как сможешь. Мне очень нужен твой совет по поводу подвенечной вуали.

С любовью,

М.Ф.

Люси улыбнулась.

– Бойнтон, передайте, пожалуйста, мисс Матильде, что я скоро приеду.

– Если вы хотели бы поехать прямо сейчас, я могу вас подвезти. Я на двуколке.

– Да, только возьму накидку и шляпу.

– Люси, ты думаешь, что это допустимо? – спросила Марджори ледяным тоном, когда Бойнтон спустился с крыльца и пошёл вниз по дорожке к своей двуколке.

– Что, мама? Я нужна Маффи.

– Да, но ехать со слугой, как этот? В обычной рабочей одежде, а не в ливрее. В Ньюпорте, по словам герцога, все слуги носят ливреи и возят господ, таких как миссис Вандербильт и Дрексель, не в двуколках, а, как говорит Перси, в фаэтонах.

Люси собрала всё свое терпение в кулак, прежде чем ответить:

– Мама, здесь не Ньюпорт, здесь – Мэн, и если Перси Вилгрю, герцогу Кромптону, кажется, что там лучше, пусть туда и едет.

– Люси, мне не нравится твоё поведение.

– Какое поведение?

– Ты относишься к Перси с непонятным мне предубеждением. Между прочим, мы договорились отобедать с ним, так что не опаздывай, пожалуйста.

– Где?

– В чайном клубе.

– Сколько времени это займёт?

– Что значит, сколько это займёт времени? Столько, сколько нужно, чтобы пообедать. И, пожалуйста, постарайся быть с ним милой, – со вздохом сказала Марджори.

– Мама, я думаю, что я и так мила с ним. Даже слишком мила, если честно. – После той отвратительной ссоры с родителями Люси прикладывала огромные усилия, чтобы не начать ссориться с Перси Вилгрю. Она была с ним крайне вежливой и даже сердечной. Жалея, что затеяла спор с матерью, она повернулась к ней и мягко проговорила:

– Конечно, я не опоздаю к обеду. Не переживай.

– О, Люси, ты такая славная, такая особенная. Твой отец и я желаем тебе только добра.

«Особенная, – подумала Люси. – Если бы ты только знала!» Что бы тогда мама сделала? От одной мысли делалось страшно.

* * *

– Видишь, здесь нужно подогнать, и фата тогда будет свободно струиться по спине. – Маффи стояла перед овальным зеркалом в будуаре матери.

Горничная придерживала бриллиантовую диадему на тёмно-каштановых волосах Маффи, напомнившую Люси о семи звёздах Северной Короны, которой она с сёстрами любовалась, покачиваясь на волнах.

– Я думаю, Тиффани идеально подходит. А ты? – спросила Маффи, поворачиваясь к Люси.

Люси не знала, что ответить. Она мало что смыслила в драгоценностях. По правде говоря, она думала, что украшение должно было быть более воздушным: на небольшой голове Маффи диадема выглядела слишком громоздкой. Но, наверное, с фатой она будет смотреться по-другому.

Люси нерешительно пробормотала:

– Да, бриллианты очень красивые. А где будет крепиться фата?

– Вот здесь, сзади. – Бесси показала маленькие серебряные петельки на обратной стороне диадемы. – Марсия, ты не могла бы принести фату?

– Конечно, госпожа.

Минуты две спустя горничная вернулась с белоснежным облаком в руках.

– Это первый вариант, – объяснила Маффи, беря кружева в руки.

Люси подумалось, что такая фата только утяжелит диадему, придав ей ещё более монументальный вид. Ей бы хотелось, чтобы они и вовсе отказались от этих семи слепящих бриллиантов, но понимала, что это невозможно. За следующие двадцать минут они померили по крайней мере ещё пять других вуалей: из тюля и алансонского кружева, длинною в пол, до щиколоток, по лопатки, совсем короткие. Люси вздохнула:

– У меня есть идея, но я не уверена, придётся ли она вам по вкусу.

– Мы, конечно, не хотели бы ничего слишком вызывающего, – заметила Бесси Форбс.

– А что, если Маффи наденет две фаты?

– Две фаты?! – в один голос воскликнули мать и дочь.

– Да. Сначала алансонское кружево, длиной до плеча, а сверху тюль до щиколоток.

– О, я полагаю, мы могли бы попробовать. – Голос Бесси Форбс дрогнул, словно она обдумывала вопрос жизни и смерти.

Уже через две минуты все в комнате затаили дыхание от восторга.

– Кажется, выглядит довольно мило, – сказала Маффи.

– Мило? Да это же великолепно! Люси – ты гений! Маффи, папа останется доволен. У него были – ты же знаешь, он так консервативен, – сомнения насчёт диадемы. Он считал, что это немного чересчур.

Люси была более чем согласна с мистером Форбсом, но, разумеется, тактично промолчала и лишь улыбнулась. Бесси Форбс взвизгнула и вскочила обнять её. Маффи в облаке воздушного тюля безмолвно стояла в стороне. Пышный тюль поверх коротенькой кружевной фаты каким-то образом сбалансировал диадему, которая больше не выглядела слишком громоздкой. Через тонкий туман тюля Люси разглядела неподвижное, лишённое любых эмоций лицо Маффи. Она не могла не вспомнить о смирении, звучавшем в её голосе, когда та рассказывала о своих истинных чувствах к будущему мужу. «Он – чудесный человек. Но между нами нет никакой страсти». Подготовка к свадьбе не была похожа на подготовку к свадьбе. И невеста не выглядела невестой, и длинный, похожий на облачко тумана, тюль походил скорее на саван, чем на фату.

– Да, – еле слышно сказала она. – Кажется, получилось просто прекрасно. Спасибо, Люси. Большое спасибо.

– Я была счастлива помочь. Но уже почти час, и мама ждёт меня в клубе на обед.

– Это гораздо больше, чем помощь! Ты – наша спасительница! – воскликнула Бесси Форбс. Её преувеличенная радость показалась Люси просто смешной. – Обязательно передай Марджори, что ты – лучшая подружка невесты, о которой только могла мечтать моя дочь! – заливалась соловьём миссис Форбс.

Люси рассмеялась. Она обязательно передаст матери эти слова, но только когда они останутся наедине: ей вовсе не хотелось заводить подобную тему в присутствии Перси Вилгрю.

Когда Люси уже совсем собиралась уходить, Маффи шепнула ей:

– А твой сама-знаешь-кто там будет?

– Да, – шепнула Люси в ответ.

– Так, девочки, что это ещё за «сама-знаешь-кто»? – строго поинтересовалась Бесси.

– Перси Вилгрю, герцог Кромптон, – поспешно ответила Маффи.

– Ах, он просто восхитителен, такой обаятельный. А знаешь ли ты, что… – начала было миссис Форбс.

– Мама! Ты рассказывала эту историю уже миллион раз.

– Но это же такая замечательная история, которая могла произойти только с Перси.

– Что же это за история? – Люси поняла, что просто обязана была спросить.

– Он встретил ньюпортскую миссис Астор. Понимаешь, ту самую мисс Астор, – подчеркнула она с нажимом, чтобы не могло возникнуть никаких сомнений относительно того, что это действительно была ньюпортская миссис Астор, а никак не бар-харборская, как будто речь шла о сравнении тусклой железки с четырнадцатикаратным золотом. – Видишь ли, она обычно такая правильная и скрытная, но Перси так очаровал её, что она согласилась у всех на виду отобедать с ним в «Шерри». На следующий день это было во всех газетах. Видишь ли, она – настоящая гранд-дама, и она никогда – никогда! – не позволяла себе обедать в ресторане. Прямо как королева Виктория, я подозреваю. Она никогда в жизни не посещала подобных заведений. И то, что миссис Астор отобедала в «Шерри» в сопровождении Перси, – из ряда вон выходящее событие.

– Действительно? – спросила Люси, пытаясь изобразить живейший интерес. Она улыбнулась неожиданно пришедшей мысли. Фантазия Финеаса рождает прекрасные суда, а самым значительным достижением Перси Вилгрю считается обед с пожилой богачкой.

* * *

– И она согласилась отобедать! Посетители «Шерри», наверное, удивились бы меньше, если бы обнаружили там королеву Викторию.

Становилось по-настоящему невыносимо. Люси показалось, что она попала в бесконечный водоворот беседы, дурным эхом повторявшей утренний разговор с миссис Форбс.

Герцог Кромптон восседал за чайным столиком на веранде в окружении нескольких дам:

в их числе были мать Люси, Изабель Шуилер и Мельда Гибсон, небогатая старая дева, приходившаяся дальней бедной родственницей Изабель.

– Боже мой! – всплеснула руками Марджори Сноу: было видно, что история, рассказанная герцогом, крайне взволновала её. – Люси, дорогая, я так рада, что ты пришла. Перси, дорогой, вы должны рассказать эту историю ещё раз – для Люси.

И он повторил. Люси изо всех сил старалась выглядеть как можно более внимательной и заинтересованной. Даже задала несколько вопросов. «Я сделала всё, что могла», – подумала девушка в надежде, что мама ничего не заметила и не заподозрила.

– Люси, а как прошёл твой визит к Маффи? Маффи всецело доверяет ей, как и её мать, Бесси, – с этими словами Марджори внимательно посмотрела на герцога.

– Конечно, доверяют, – улыбнулся он. – И буду ли я прав, если предположу, что ваш визит был связан с павлиньими бриллиантами?

– Павлиньи? Они правда так называются?

– О, да. Считается, что они принадлежали императору Китая.

То, что знал причину её визита, бросило вызов воображению девушки, но она не хотела доставлять ему удовольствие вопросом, как он догадался.

Она повернулась к герцогу и очень мило улыбнулась:

– Да, это действительно послужило причиной моего визита. Ими усыпана диадема, к которой будет крепиться фата. Хотя, конечно, я знаю о драгоценностях довольно мало. У нас их нет, – отчётливо произнесла она. – В конце концов, я ведь дочь священника.

Она почувствовала, как мать вздрогнула, услышав слово священник.

– У Присси есть прекрасные драгоценности, – попыталась возразить Марджори Сноу, в её голосе слышалось отчаяние: выстроенная ею идеальная беседа трещала по швам.

Герцог непринуждённо продолжил разговор, как будто вообще не услышал замечания по поводу драгоценностей:

– Знаете, я всегда придерживался мнения, что Бесси Форбс – одна из самых элегантных женщин здесь или где-либо ещё, хотя, наверное, она чувствовала бы себя более уверенно в Ньюпорте, например. Она ведь очень, очень… ньюпортская. – Он повернулся к Люси и буквально просиял: – Вы находитесь в совершенно особенном положении, Люси. Быть подружкой невесты – большая честь.

– Да. Я ценю это, потому что Маффи – замечательная девушка. И я буду скучать по ней, когда она переедет в Англию, – честно сказала Люси.

– О, вы не должны скучать. Лучше навестите её, тем более что имение Лайфортов расположено недалеко от усадьбы Эшли. Очень удобно.

«Удобно?» – удивилась Люси, но не решилась переспросить.

Когда обед подошёл к концу, Люси произнесла заранее подготовленную речь, которая освободила её от необходимости возвращаться домой вместе с матерью, и препятствовала желанию Перси сопровождать её куда бы то ни было.

Маффи очень нравилось придумывать предлоги для тайных встреч Люси с Финеасом.

– Боюсь, есть кое-что очень важное, что я обещала Маффи. Я могу рассказать лишь то, что дело связано с нарядом подружки невесты. Мне нужно поговорить со швеёй. И это абсолютно секретно.

– О, Люси, благослови тебя Бог. Что бы Форбсы делали без тебя?

– Не могу даже вообразить, – сказал Перси. – И к слову сказать, теперь, когда Ван Виксы строят яхту больше, чем у Беллэми, рискну предположить, что Форбсы со дня на день решат заказать больше, чем у Ван Виксов.

– Да, – с готовностью кивнула Марджори. – Я тоже что-то об этом слышала. А тебе, дорогая, Маффи что-нибудь говорила?

– Нет, – ответила Люси. – Мы занимаемся исключительно свадебными вопросами.

– Ну, у меня есть основания полагать, что верфь Хинсслера готовится заключить новый контракт, – продолжил герцог.

Перси посмотрел на Люси и проговорил, обращаясь только к ней:

– Я слышал, это будет действительно что-то из ряда вон выходящее. – Он вновь повернулся ко всем, сидящим за столом. – Мне кажется, Форбсам может позавидовать сама королевская семья. Знаете, принц Уэльский недавно тоже заказал новую яхту. Не думаю, что его мать в восторге от этого.

– Почему нет? – спросила Люси.

– На самом деле она довольно скупа. Как ни смешно, это правда. С возрастом всё только усиливается.

– Она ведь всё ещё носит траур по своему покойному мужу, принцу Альберту.

– Да. Они были очень преданы друг другу.

Его замечание показалось Люси странным:

– Разве не у всех мужей и жён так?

Марджори Сноу бросила на Люси гневный взгляд, как будто говорящий: «Нельзя ли удержаться от бестактных вопросов?»

– О, конечно. Но принца нет уже не первое десятилетие.

– Но если королева по-прежнему оплакивает его, возможно, траур служит ей хоть каким-то утешением.

– Возможно, но не стоит забывать, что прежде всего она – королева и в первую очередь должна заботиться о своей стране и народе. Видите ли, положение налагает обязанности. Носитель титула должен думать не о себе, а о том, что зависит от его или её власти. Даже трауром можно пренебречь, когда возложенная ответственность столь велика.

– Пренебречь, ваша светлость? – Изумлённая Люси резко повернулась к герцогу.

– Совершенно верно, – пробормотала Марджори Сноу. – Стивен часто говорит скорбящим вдовам и вдовцам: на всё есть воля Божия: как на рождение, так и на смерть.

Люси продолжила говорить, несмотря на то, что мать в состоянии, близком к панике, пихнула её под столом:

– Мне трудно понять, как то, что королева скорбит по своему супругу и носит траур – не важно, сколько лет или десятилетий, – может сказаться на жизнях простых британцев, как вы.

Герцог поморщился, а потом с его губ слетел отрывистый смешок:

– Простых британцев, Люси? Я едва ли думаю о себе как о простом британце.

– Я не хотела оскорбить вас, сэр. – Она почти физически ощущала волны недовольства, исходящие от матери, но это не могло остановить её.

Все остальные за столом притихли и явно не знали, как себя вести. Они вертели головами от Люси к герцогу и обратно, как будто наблюдали за теннисным матчем. Но сейчас Люси это совершенно не смущало. Его высокомерие и убеждённость в своём праве на высокомерие были невыносимы. Если бы только «их светлость» знали, какой «простой» она на самом деле была, он бы наверняка тут же отверг её. Девушке хотелось найти в себе смелость сказать ему, что все замысловатые истории матери об их родстве с тётушкой Присси – лишь выдумки. Но она не смогла. Это бы означало выставить всю семью дураками.

– Я знаю, что вы не хотели меня обидеть. И я не обиделся. – Герцог слегка наклонился к Люси, и она почувствовала запах масла для волос. – Как я говорил, – его голос сквозил наигранной непринуждённостью, – новая яхта Форбсов будет ещё больше, чем яхта Беллэми.

Люси до смерти хотелось сказать: «Да, я провела довольно много времени в спальнях хозяев», но она мудро держала язык за зубами. Она извинилась, что вынуждена уехать, и встревожилась, когда герцог настоял на том, чтобы выйти с нею из-за стола.

– Эти местные жители, – произнёс Перси, когда они вышли на веранду клуба, – весьма умны, знаете ли.

– Вы, кажется, удивляетесь этому, Перси. – Девушка впервые назвала герцога по имени и тут же заметила, как в его глазах вспыхнула радость.

– Ну, вы знаете, они не… – Казалось, герцог не мог подобрать слова.

– Не какие? – Она внимательно смотрела на него, немного с вызовом выставив подбородок. – Или они просто простые?

Перси Вилгрю неосознанно почесал затылок, как будто ответ требовал большого сосредоточения:

– У них нет преимуществ, которыми обладают многие из нас. Люди нашего сорта.

– Я, кажется, не совсем вас понимаю, – тихо сказала она. Это разговор заставлял Люси чувствовать себя неловко.

– Конечно, понимаете.

– Уверяю вас, сэр, я не отношусь к людям… вашего сорта. Нисколько.

– Я говорю не только о титулах, мисс Сноу. Да, я ношу титул герцога. Но это, конечно, – тут он рассмеялся, – легко поправимо. Например, Матильда Форбс и граф Лайфорт. Она скоро станет графиней.

Люси ушам своим не верила. Он жонглировал перед нею титулами, словно балаганный шут на дешёвой ярмарке.

– Я полагаю, дражайшая кузина вашей матушки, Присцилла Бэнкрофт, бывала в поместье Лайфортов. Насколько я понял, Белые Дубы, где вы в основном воспитывались, имеют некоторое сходство с их усадьбой.

В основном воспитывалась? Кузина матери? Что ещё наговорила мать?

– Тётушка Присси? – неуверенно переспросила Люси.

– Да, мне казалось, что именно так называет её ваша матушка. Она ведь ваша крёстная?

– Да, – оцепенело ответила Люси, устремляя взгляд к матери, оживлённо беседовавшей с мистером Форбсом.

Хотелось бы девушке знать, что за сети плетёт Марджори Сноу?!

– Мне правда пора. – Люси повернулась, чтобы уйти. Она уже была готова бежать.

– Пожалуйста, не уходите.

– Я уже опаздываю.

Он сделал движение, чтобы взять её за руку, но поймал только рукав. Раздался треск: манжета осталась у герцога в руке.

– О, простите меня. Мне так жаль, – оторопело пробормотал герцог, держа манжету. Люси несколько секунд смотрела на свою оголившуюся руку. Это была та же рука, что так ловко управляла её движениями в воде. Она посмотрела герцогу в глаза:

– Не вводите себя в заблуждение, сэр. Повторяю ещё раз: я не вашего сорта.

24. Жемчужная пуговка

Перси стоял в тени каретного двора клуба и, никем не замеченный, наблюдал за дорогой.

«Почему она повернула налево? За пределы города? Какое поручение подружки невесты может этого потребовать?» Герцог намеревался выяснить это. Всеми правдами и неправдами. У него просто не было выбора. Каждую неделю он получал телеграммы от матери, описывавшей плачевное состояние, в котором находилась усадьба Эшли, родовое поместье, принадлежащее семье с 1487 года, когда Генрих VII даровал его Майклу Перси.

За пределами Бар-Харбора дорога начинала петлять между деревьями, поэтому следовать за Люси, оставаясь незамеченным, не составляло труда.

Он наблюдал за тем, как она идёт через луг, направляясь к руинам сгоревшей когда-то гостиницы Грантмор.

Девушка бросилась бежать. Герцогу пришлось ускорить шаг, чтобы не упустить её из виду.

Когда минут пять спустя он добрался до руин, Люси, казалось, исчезла. Но он заметил тропинку, ведущую от гостиницы в подступающий к ней лес.

Перси Вилгрю сначала услышал их, а уже потом увидел. Громкое дыхание, шелест листьев и треск веток. Герцог закрыл глаза и прислонился к дереву. Хлопоты подружки невесты, значит? Перси осторожно, стараясь не шуметь, подкрался ближе. Сначала он увидел её распущенные волосы, струящиеся по плечам. Кто-то страстно обнимал Люси. Но кто? Герцог ждал. Терпение было одним из его достоинств. Вскоре парень встал и отряхнулся. Он обернулся и встретился бы с Перси взглядом, если бы не толстый ствол древнего дуба. Однако Перси его отлично видел.

«Тот мальчик с верфи! – Герцог отказывался верить собственным глазам. – Она отвергает меня, пренебрегает моим титулом ради этого?»

Перси почувствовал, как в нём вскипает гнев. Его хотят выставить дураком? Ну уж нет!

Герцог Кромптон был не только терпеливым человеком, но и осторожным. В его голове начал зреть план. Стратегия. Он продолжал смотреть, тихо, практически не шевелясь. Накидка Люси лежала на земле. Рукава платья сползли с плеч, бесстыдно обнажая белую кожу. Она подняла голые руки и принялась скручивать волосы в тугой жгут. Герцог был загипнотизирован медленными томными движениями её рук. Через мгновение она разжала их, и волосы огненным водопадом рассыпались по плечам. Подсматривать! Это было ужасно, но Перси не мог оторвать взгляда. Она была опасна. И она должна была быть уничтожена.

Перси не был уверен, сколько прошло времени, прежде чем губы Люси последний раз коснулись губ кораблестроителя, и она увела его, улыбаясь. Герцог подождал ещё немного, и, удостоверившись, что они ушли, направился к тому месту, где Люси лежала в чужих объятиях: во мху что-то поблёскивало. Розовая жемчужная пуговка. Он наклонился и поднял её. Плотно сжав кулак, сэр Кромптон улыбнулся, всматриваясь в темноту леса.

Это будет легко. Теперь у него есть всё необходимое.

25. Слёзы под водой

Всё было именно так, как ей говорили Мэй и Ханна. Она почувствовала это, как только приблизилась к течению – неумолимый поток, ни в какие сравнения не шедший с тем, что были на мелководье. Она чувствовала, как каждая клеточка её тела и разума, словно железные стружки к магниту, тянется к какому-то неизвестному месту, кажущемуся таким знакомым. Они покинули мелководье на рассвете. Каждая сестра придумала повод, чтобы исчезнуть на весь день. Люси ещё раз воспользовалась обязанностями подружки невесты, хотя ей и пришлось наврать Маффи, сказав, что всё это время она проведёт с Финеасом. Ханна отработала два дополнительных дня, поэтому смогла устроить себе выходной. Мэй оказалось легче всего. Она просто сказала отцу, что приехал Хью и они хотят пойти на Зелёную гору: раньше они часто так делали. Эдгар Плам пожелал дочери удачи и попросил не волноваться сегодня об обязанностях на маяке – он с удовольствием сделает всё сам. Ханна и Мэй никогда не плавали к обломкам «Решительного» днём, а сегодня было особенно солнечно. Обычно они смотрели на затонувшую громадину, освящённую лишь скудным лунным светом, умудрившимся проникнуть на морские глубины.

Но теперь тёмные глубины прорезали яркие солнечные лучи – они золотили фигуру морского ангела. Люси разглядела лицо, столь похожее на собственное и лица сестёр, что на мгновение она замерла на поверхности, не в силах плыть дальше. Придя в себя, девушка медленно двинулась к фигуре, украшавшей нос затонувшего корабля.

– Мама, – прошептала она на подводном языке, протянула руки и обхватила тонкую деревянную шею.

«Если бы ты только была живой. А не деревянной». На что это было похоже: лежать младенцем в маминых руках, когда тебя укачивают и она, и ласковое море?

Она не знала, сколько времени обнимала её, но тут почувствовала движение воды: к ней плыли сёстры. Люси повернулась к Мэй и Ханне:

– Возможно ли это – плакать под водой?

– Посмотри, – мягко сказала Ханна. – Посмотри на её подбородок: маленькая ямка, как у нас всех.

Ханна коснулась подбородка Люси, пока та всматривалась в лицо деревянной фигуры.

– Вы знаете, как её звали? – спросила Люси. Мэй с Ханной покачали головами.

– Как вы думаете, как она оказалась на этом судне? Мы родились здесь?

Девушки снова покачали головами.

– На эти вопросы, – начала Мэй, – наверное, почти невозможно найти ответы. Мы сотни раз обдумывали их. Но всё так таинственно. Мы можем только предполагать, да и то без особой уверенности. Мы знаем имя капитана – Уолтер Лоуренс.

– Как вы думаете: он мог быть нашим отцом? – спросила Люси.

– Возможно, – проговорила Мэй.

– Он был сыном моря?

Мэй пожала плечами.

– Это практически невозможно сказать наверняка, – заметила она.

– Но если мы хотим разгадать эту тайну, начинать точно нужно с корабля. С Решительного. Мы тебе сейчас покажем, – сказала Ханна. – Каждый раз, приплывая сюда, мы пытаемся найти ключ к разгадке. Что-нибудь, что прольёт нам свет на судьбу мамы и капитана.

Они проплыли через пробоину в огромном корпусе.

– Это каюта капитана, – объяснила Мэй, когда они подплыли к перевёрнутому навигационному столу.

– Здесь мы нашли гребень из ракушки, как у Мэй. Мы решили, что его возьму я, потому что у неё уже есть такой. Может быть, мы найдём ещё один тебе.

– А если нет, я знаю, где можно понырять за такими раковинами – там, где я нашла свою. Глубоко-глубоко рядом с Мариникус-Рок.

Но Люси её уже не слушала: она увидела небольшую нишу над кроватью.

– В одном из отделений живёт осьминог. Он очень не любит, когда его тревожат, – сказала Ханна.

– А это что? – спросила Люси, доставая из одной из ячеек камешек.

– О, это! Мы совсем забыли! – воскликнула Ханна.

– Какой красивый, – проговорила Люси, рассматривая его, изучая причудливую форму, подставив под солнечный луч, пронизавший глубины.

– Мы думаем, это подарок на память от нашей мамы, – сказала Мэй.

– Но почему вы тогда не забрали его? Я хочу сказать, если это подарок от мамы, разве вы не хотите, чтобы он был у вас? А вдруг это какая-то подсказка?

Мэй с Ханной озадаченно посмотрели друг на друга.

– Думаю, мы, сами того не осознавая, ждали тебя, – медленно проговорила Мэй. – Теперь мы можем взять его в нашу пещеру.

– Он похож на сорванный цветок – на лилию, – заметила Люси, задумчиво поглаживая камень кончиками пальцев. – Наверное, это окаменелость. Я видела похожие в нью-йоркском Музее естественной истории.

– Действительно? – переспросила Мэй. – Ты видела настоящие окаменелости?

– Мне бы хотелось сходить в музей, – добавила Ханна. – Я ни разу не была.

– Я тоже, – кивнула Мэй.

– Но знаете что? – продолжила Люси, поднёсшая камушек к самым глазам. – Есть ещё кое-что интересное, кроме того, что он похож на лилию. Смотрите: это же поток. Возможно, схема морского течения. Вот: как будто рисунок текущей воды. – Что-то шевельнулось в её памяти, какое-то недавнее воспоминание. – Что-то мне это напоминает.

– Что же? – спросила Ханна.

– Что-то, что я видела, слышала или читала…

– Или видела во сне? – улыбнулась Ханна.

– Возможно. Но я никак не могу вспомнить.

– Ты обязательно вспомнишь, – заверила её Мэй. – А теперь нам пора возвращаться.

* * *

Люси плыла и думала о полируемом морем лице деревянной фигуры матери. На нём сохранились бледные следы краски – розовая на пухлых губах, тонкий слой зелёной на глазах – раньше цвет явно был гораздо ярче, оранжевая – на волосах, которые когда-то были ярко-рыжими. Люси без труда смогла представить, как она могла бы выглядеть почти восемнадцать лет назад. Люси крепко сжала камешек и задумалась, но на этот раз не о цвете глаз и волос матери, а о её голосе. И в этот момент она вспомнила. Но не голос мамы. Голос другого человека: доктора Форсайта, который она слышала тем весенним утром в Музее естественной истории:

Человек в лодке из тюленьей кожи, закутанный в парку на котиковом меху. Человек-тюлень, как стали называть этих людей, выходящих в море без смертельных ран, или любых других следов насилия, но умирающих в его ледяных объятиях, сбившихся с курса…

Легенды о селках – мифологических существах-оборотнях, людях-тюленях, которые оборачиваются тюленями, когда вступают в море, и принимают облик людей, выходя на сушу.

– Легенды о русалках?

– Люси, ты разговариваешь сама с собой? – спросила Мэй, подплывая к Люси.

– Селки, – продолжала бормотать Люси. – Но мы же не тюлени.

– О чём ты говоришь? – Ханна подплыла к сёстрам. – Ты что-то вспомнила? Камешек? Ты вспомнила, что он тебе напоминает?

– Да, отчасти. Кусочки начинают складываться в единое целое. Это был не сон!

– Нет? – переспросила Мэй.

– Нет. Всё, как вы мне и говорили. Законы соли, – ответила Люси.

26. Вторая половина

Далеко, на острове Барра, Законы соли пробудились и в жилах другой дочери моря. Авалония подошла к углублению в стене пещеры, где хранила свою половинку окаменелости. Женщина задумчиво посмотрела на него, и из её глаз потекли слёзы: к наводнившей её радости примешивалось и глубокое горе, никогда не оставлявшее её.

Они нашли друг друга. Авалония закрыла глаза и мысленно вернулась в тот день, когда они с сестрой – Лоренцией – нашли две половинки камня.

Мать тогда соединила их вместе и рассказала историю:

– Их называют морскими лилиями. Они очень древние: появились ещё до начала времён.

По форме завитки перистых рук морской лилии напоминают бурные водовороты течения Авалор, в честь которого были названы две девочки: Авалония и Лоренция. Мореплаватели делают всё возможное, чтобы обойти его, ведь ходят рассказы, будто оно затягивает корабли в свой смертельный вихрь. Морскому же народу течение Авалор несёт не смерть, но жизнь: поддерживая мистическую связь – соединяя воедино секретные нити их происхождения и судьбы. Законы соли струятся по венам детей моря так же, как соль по незримым венам океана.

– Теперь вы понимаете, – произнесла их мама, протягивая им половинки окаменелости, – они были найдены вами, двумя сёстрами, неспроста.

– И что же это значит, мама? – спросила Лоренция.

– Это значит, что вы будете связаны всю жизнь, но и в смерти не потеряете связи.

Теперь, столько лет спустя, Авалония снова крепко сжимала свою половинку морской лилии. И любовь к сестре преодолела необъятный океан, отделявший Авалонию от трёх племянниц. Когда же они приплывут? Когда же они приплывут? Она взяла кларсах, тронула струны и запела:

Домой, домой, плывите домой —

в тихий приют Барра-Хэд.

Здесь ждёт вас пещера – она ваш маяк.

Сёстры, плывите домой.

В тот момент, когда девушки вплывали в пещеру, каждая почувствовала, что внутри неё заиграла музыка. Словно поток древней музыки окутал их. Сёстры смотрели друг на друга: в их глазах разгоралось предвкушение.

Люси нарушила тишину первой:

– Я думаю, наше следующее долгое плавание будет очень долгим.

– Почему? – поинтересовалась Мэй.

– Потому что нам придётся плыть через Атлантический океан.

– Но куда? – воскликнула Ханна, её глаза расширились.

– На Гебриды, я думаю… Потому что наша мама оттуда. Как раз это я пыталась вспомнить, когда увидела окаменелость. – Она разжала руку и снова поглядела на плавные изгибы морской лилии.

– И теперь вспомнила? – уточнила Ханна.

– Да. – И Люси рассказала сёстрам историю, которую услышала в Музее естественной истории.

Когда Люси закончила рассказывать, Мэй заговорила:

– Хотя мы не тюлени, а дочери моря, но мы тоже можем жить и на земле, и в воде, значит, там нас ждёт настоящая семья?

– Да, я чувствую, что это так, – тихо ответила Люси.

27. Смертельная рана

– Что-то я не пойму. – Марджори Сноу читала свежепринесённое письмо. – Две недели назад Елена Хэзлитт спрашивала нас, не желаем ли мы пойти в оперу. А теперь она пишет, что совершила ужасную ошибку: их ложа полностью занята. Стивен, как это понимать?

– Возможно, моя дорогая, это одна из… пикантных опер, и она поняла, что священнослужителю будет неуместно на ней появиться.

– Возможно, – согласилась Марджори. – та, что о скандальных парижских художниках?

– Богема, – предположила Люси.

– Точно! – Мать приложила палец к виску и постучала по нему, как будто пыталась втиснуть ещё одну мысль в до отказа переполненный мозг.

Люси порой казалось, что память её матери похожа на небольшой многоквартирный дом, какие можно увидеть на Орчард-стрит, в Нижнем Ист-Сайде, куда она частенько сопровождала отца: там жил его любимый сапожник Якоб Гурвиц. Люси была очарована тесными тёмными коридорами и разнообразием ароматов, доносившихся с каждой кухоньки. Повсюду, предоставленные сами себе, бегали дети. Постоянно хлопали двери, плакали младенцы, кто-то с кем-то ругался. Это была маленькая независимая вселенная – хаотичная и непроницаемая, и она изумлённо ахнула, когда увидела двух человек, вталкивающих в дверь чемодан: в дом въезжала ещё одна семья не меньше, чем с дюжиной детей. Она и представить себе не могла, что в здание сможет втиснуться ещё хоть один человек. И именно такая картина встала перед её глазами, когда она увидела, как мать постукивает пальцем по голове.

– Да, Богема. Про всех этих нечестивых художников, которые, без сомнения, живут, не заботясь о спасении души. А главная героиня – девушка, ведь она умирает, да?

– Да, Мими, швея. Она умирает, – подтвердила Люси.

– И поделом, – заключила Марджори.

– Как это – поделом? – переспросила Люси.

– Она умерла, потому что была наказана за свои грехи. Так что это не совсем безнравственная опера.

Люси не нашлась что ответить. Её больше занимали собственные размышления – теперь, после плавания к «Решительному», они с сёстрами были решительно настроены предпринять гораздо более дальнее путешествие: через Атлантику, к Гебридским островам, почти за три тысячи миль. Но ни одна из трёх сестёр не знала, какой можно придумать предлог, чтобы скрыть столь долгое отсутствие. Кроме того, был один вопрос, который никто не осмелился задать вслух. Будет ли это краткий визит, или они останутся там навсегда?

– О, и ещё, Люси, я считаю, что на сегодняшние танцы тебе следует надеть муслиновое платье цвета морской волны. Ты знаешь, в Ньюпорте…

Но Люси уже скрылась в своей спальне.

* * *

Выдающийся нос миссис Стерлинг Ван Викс стремительно пересекал лужайку, закрытую от палящего солнца огромным тентом, как быстроходный шлюп, рассекающий волны. Очевидно, она спешила к только что пришедшим Марджори и Люси.

– Лилии, которые она прислала для украшения алтаря в минувшее воскресенье, были так хороши! – Марджори наклонилась к Люси. – Хотя с причёской, с этими завитушками, она… – мгновение миссис Сноу колебалась, – немного переборщила для женщины своего возраста. Но она, несомненно, очень красива.

Миссис Ван Викс была уже всего в нескольких шагах от них.

– О, миссис Ван Викс, с вашей стороны было так великодушно пожертвовать нам те прекрасные лилии: наверняка они получат приз на августовском конкурсе цветоводов.

Но Корнелия Ван Викс внезапно испарилась. Секунду назад она была в шаге от них, но вдруг пошла в другую сторону. Марджори Сноу похолодела. Всё вокруг, казалось, подёрнулось туманом. Грязно-серый, липкий и холодный, он зародился на горизонте её сознания, подобно обычной утренней мгле. И начал неумолимо расползаться, за несколько минут поглотив всё без остатка.

Случившееся было смерти подобно. И хотя она не испытывала физической боли, Марджори чувствовала, что её ранили, и ранили смертельно.

Она знала: общество, случалось, «отрезало» от себя кого-то, но не служителей же церкви! И почему? Вопрос бился в её голове, как загнанный зверь. Подобная бескровная ампутация была самой страшной социальной операцией, несовместимой с жизнью.

– Мама, что-то не так? – Люси по-настоящему испугалась, потому что Марджори смертельно побледнела. Миссис Сноу медленно, как будто во сне, повернулась к дочери: «Разве она не заметила, что нами пренебрегли? Немыслимо!»

– Я плохо себя почувствовала. Думаю, мне лучше вернуться домой.

– Я с тобой.

– Нет, не надо. Твой отец отвезёт меня.

– Но, мама, позволь мне. Папа ведь ещё не приехал.

– Не надо. Лучше посмотри, кто идёт к нам. Это же герцог.

Образец благородства: по-прежнему не против с ними поговорить. В душе Марджори Сноу зародилась искорка надежды.

– Та, кого я так хотел увидеть. Мисс Сноу.

– Как приятно снова встретить вас, – проговорила Марджори дрожащим голосом. И тут искорка потухла: мисс Сноу?

– Я полагаю, это ваше? – Он протянул и разжал руку. На бледной ладони лежала маленькая светло-розовая жемчужная пуговка.

– О Боже мой! – глухо воскликнула Люси.

– Люси, это же пуговица от твоей… – Марджори не смогла произнести это слово вслух.

– Да, и я нашёл её, – кивнул герцог, и тут улыбка, как жирный червь, проползла по его лицу.

– Где? – слабым голосом спросила Люси и почувствовала, что мать качнулась и вцепилась в её руку.

– В лесу, позади разрушенной гостиницы Грантмор.

– К-к-как? – Губы миссис Сноу дрожали, пока она пыталась подобрать слова. – Как она там оказалась?

– Думаю, об этом вам нужно спросить свою дочь, – сказал герцог, повернулся и быстро ушёл.

* * *

Позже Люси никак не могла вспомнить, как увела мать из-под тента. Они уже отошли от него, когда их догнал Гас Беллэми.

– Я отвезу вас. Здесь наша коляска, – уверено сказал он, в его словах не было вопросительных интонаций.

– Гас… Гас, что происходит? – прошептала Люси.

– Я всё расскажу вам. – Он взглянул на миссис Сноу. – Немного позже. – Он наклонился и шепнул ей на ухо: – Когда рядом не будет вашей матери.

– Да, конечно, – кивнула Люси и бросила беспокойный взгляд на мать.

* * *

Люси только уложила мать в постель и принесла ей чашку чая, когда заметила, что кто-то подсунул конверт под входную дверь. Это оказалась телеграмма от тётушки Присси.

НАВОДИЛИ СПРАВКИ ТЧК НЕКИЕ ПЕРСОНЫ ВВЕДЕНЫ ЗАБЛУЖДЕНИЕ ОТНОСИТЕЛЬНО НАШЕГО РОДСТВА ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ЗПТ ИСПРАВЬ ЭТО КАК МОЖНО СКОРЕЕ ТЧК НЕЛОВКО ТЧК

Подпись: «Присцилла Бэнкрофт Деврис».

Пожалуй, это был самый сильный удар.

28. Необычная молодая женщина

Первое, о чём подумала Люси, было то, что она не может показать этой телеграммы матери. Но тут поняла, что конверт уже был распечатан и изрядно помят в приступе ярости. Отец? Но где же он сам?

Она положила письмо обратно в конверт, вышла из дома и пошла к морю, к утёсам, где попросила Гаса подождать её.

Он стоял к ней спиной. Ветер трепал густые тёмные волосы. Люси не хотела пугать его, но он вздрогнул, когда она встала перед ним.

– Вам что-нибудь известно об этом? – спросила она, протягивая телеграмму.

Гас пробежался взглядом по строчкам.

– Да, но не из этой бумажки, – ответил он. В его голосе слышалось сострадание.

– Что вы хотите этим сказать?

– Слово не воробей. Машина сплетен запущена.

– Что за слово? Какая машина?

– Вы разве не заметили, что сделала миссис Ван Викс? Отрезала вас.

– Отрезала? – Люси показалось, что он говорит на другом языке.

– Она прошла мимо, полностью вас игнорируя. Вы же всё видели. Корнелия Ван Викс – специалист по закладке социальных бомб. Смертельное оружие.

– Я заметила, что мама неожиданно побледнела и заволновалась, а потом подошёл Перси Вилгрю и… О, я не могу даже сказать вслух, что он натворил.

– Перси? Что он сделал? Хотя, пожалуй, невозможно думать о нём хуже, чем я уже думаю. Он – совершеннейший подлец.

Люси покраснела до корней волос. Она решительно не могла придумать, как рассказать ему о пуговке с…

Она опустила глаза.

– Скорее всего, он следил за мной и Финеасом в тот день, когда мы были одни, без сопровождения. – Она нервно рассмеялась, произнеся последнее слово.

– И вы делали то, что… влюблённые делают, оставленные без сопровождения.

– Просто целовались. – Люси всхлипнула и закрыла лицо руками.

– О, Люси! – Гас вздохнул и слегка коснулся её плеча.

– Я ничего не понимаю…

Лицо Гаса ожесточилось:

– Вот из-за чего я ненавижу этот маленький глупый мирок. Мы с Анной собираемся сбежать из него. Клянусь, даже если мне придётся отказаться от наследства, до последнего цента. Несмотря на все богатства, это общество ведёт настолько морально обанкротившийся образ жизни, насколько только можно вообразить. У дикаря в Африке больше нравственности в кончике мизинца, чем во всей этой кучке хамов.

Гас Беллэми кипел от возмущения. Но Люси всё ещё была смущена и чувствовала, что больше не может поощрять его страстные обличительные речи. Ей нужно было понять, что происходит. Что уже произошло с её семьёй.

– Давайте присядем. Прямо здесь, на земле, и вы всё мне объясните.

Он смущённо взглянул на неё:

– Извините. Я увлёкся своими тревогами и позабыл о ваших.

Он взял конверт и похлопал им по руке:

– Эта телеграмма, вероятно, – результат происков Перси Вилгрю, герцога Кромптона.

– Понятно. Продолжайте.

– Его, вероятно, заставили думать, что вы – единственная наследница внушительного состояния.

Люси застонала. Теперь ей всё стало ясно.

– Он узнал, что это не так, а потом, как мы имеем все основания полагать, увидел вас наедине с Финеасом, что, вероятно, разожгло в нём мстительный огонь, ведь тогда ещё слухи не начали расползаться. Он стал говорить, что вы и вся ваша семья – лицемеры, плавающие под чужим флагом, стремясь присвоить его титул.

– Титул! Как будто титул герцогини – достаточная компенсация его скользкости и противности!

– Он скользкий и противный для вас, но остальные считают его самым милым человеком на обоих материках. Очаровательный, остроумный, бесконечный источник удовольствия для скучающих богачей – особенно леди. Вряд ли он платит за то, что приобретает: он настолько популярный, что становится ходячей рекламой лучших вин и лучших портных. Вы обратили внимание на шейные платки пастельных цветов, которые он носит?

– Нет, если честно, – призналась Люси, но вспомнила свой кратковременный визит к миссис Ван Викс – та восхищалась чувством стиля и жизнерадостностью герцога.

– Тем не менее дюжина, а может, и того больше здешних мужчин носят теперь такие же. Моя мать заказала с полдюжины для нас с отцом. – Гас сделал паузу. – Он очаровал их, околдовал не хуже сказочного волшебника. Поэтому они поверят всему, что он скажет. Прямо сейчас из-за сплетен, распускаемых герцогом, мой отец и другие церковные старейшины разговаривают с преподобным Сноу в Бельмере.

– В Бельмере? Прямо сейчас?

– Да.

– О, бедный отец! Они собираются выгнать его?

– Нет. Ему позволят остаться до конца лета.

– Но не пригласят на следующее. – Люси вздохнула. – И очевидно, шанса стать епископом Нью-Йорка больше нет.

– Никаких шансов. Ван Викс несомненно проследит за этим. А он – самый влиятельный человек в епархии Нью-Йорка.

Несколько минут Люси хранила молчание. Наконец она подняла глаза на Гаса:

– У вас есть какие-нибудь предложения?

– Относительно чего?

– Относительно хоть чего-нибудь!

Гас внимательно посмотрел на неё:

– Мне, конечно, легко давать такие советы, потому что я мужчина, а вы – молодая женщина. Но я бы могу кое-что предложить…

– Что?

– Сделайте то, что собираюсь сделать я: живите своей собственной жизнью, Люси.

– Спасибо, Гас, но…

– Что «но?»

– Это не намного труднее – по крайней мере в некоторых отношениях, – сказала она тихо.

– Вы имеете в виду, что вам труднее не из-за того, что вы девушка? – Он явно смутился.

– Да, это именно то, что я имела в виду. – Люси немного приподняла подбородок. Но не в том смысле, в каком вы могли бы подумать.

– Ну, я думаю – вы очень необычная молодая женщина, поэтому возможно…

Люси вздохнула. Если бы вы только знали, какая я необычная!

29. Марджори Сноу принимает решение

Марджори Сноу стояла на крыльце и задумчиво смотрела на безветренное, будто чугунное, серое море. Густые облака поглощали свет, отражённый от воды, и от этого море походило на кашу, которую подавали в богадельнях: раз в неделю как жена преподобного она была вынуждена добровольно и безвозмездно работать там.

Чёрные силуэты сосен и елей как будто подступали к ней, стараясь окружить. Пустота и мрачность этого места, казалось, пророчили ей, её мужу и Люси мрачное будущее. К тому же миссис Сноу винила себя в том, что подвергла опасности самую крепкую дружбу в её жизни. Ей было страшно даже подумать о Присси, но было ли легче думать о Люси? Собственная дочь обманула её! И с кем? С Финеасом Хинсслером! Да как Люси только смогла полюбить этого простачка!

Преподобный, считавший, что худшее, что только можно было слышать, он уже услышал на встрече церковных старейшин, застал дома невообразимую сцену.

Дом, казалось, разрывался от оглушительных криков. Когда он переступил порог, Марджори порывисто обернулась, продолжая кричать что-то о жемчужной пуговке. На лице Люси застыло выражение ярости, она тоже кричала:

– В нём нет ни капли джентльмена! Разве ты не видишь?

Через несколько минут преподобный узнал всю историю. И когда розовая пуговка заняла в ней своё место, краска сошла с его лица.

Люси скрылась за дверью спальни. Марджори, однако, не была готова пойти спать или принять снотворное, как обычно делала, если была расстроена. Она убедила саму себя, что её мысли должны оставаться кристально чистыми. Туман снаружи был и так густ, и она не собиралась пускать его в своё сознание. Миссис Сноу стояла на крыльце, глядя, как сгущается туман, и шептала:

– Я должна спасти то, что у меня осталось.

Репутацию дочери. До сих пор Перси Вилгрю не сказал ни слова о свидании Люси и Финеаса в лесу. Но кто знает, как долго он будет молчать? Он мог начать требовать с неё деньги. Марджори надеялась, что Присси не откажется от их дружбы, ведь та всегда очень любила Люси. Присси могла бы одолжить им немного денег, чтобы купить молчание герцога. «Но ведь ни в чём нельзя быть полностью уверенным?» – размышляла Марджори Сноу. Шантаж может продолжаться многие и многие годы. И зачем подвергать этому Присси, её старинную, лучшую в мире подругу? Никогда! Ни за что! Его необходимо остановить.

30. Последний день

– Я хочу положить букетик из фиалок и розмарина в корзинку с булочками для герцога, – сказала Долли Белл, ставя на поднос вазочки варенья и фарфоровый заварной чайник.

– Сегодня его последний день? – спросила Мерла-Джин Итон.

– Да, – вздохнула Долли.

– Ты ведь будешь скучать по нему, деточка? – поинтересовалась Эдна Вид, повариха, принёсшая только что испечённую, прямо из духовки, воздушную сдобу к столику, на котором сервировали чайные подносы.

– Не то чтобы я была влюблена или что-то такое. Просто… ну… вы знаете… возникает ощущение, что побывал в той стране, откуда он приехал. Я имею в виду, что понимаю, что он не моего полёта.

– А мы – не его полёта, – рассмеялась Мерла-Джин.

– Конечно, нет. Но дело даже не…

– Просто он не притягивает тебя в этом смысле, – предположила Эдна Вид; она слегка встряхнула противень, чтобы булочки, получившиеся пышными и золотистыми, отлепились от него, и поспешно разложила их по корзинкам. – Живо! Пока они не опали!

«Да, он не притягивает меня в этом смысле», – думала Долли, пробираясь между цветастыми скатертями к столу, за которым герцог Кромптон разглагольствовал в кругу своих обычных собеседников: миссис Ван Викс, миссис Форбс и миссис Бэннистер.

Потолочный вентилятор лениво перемалывал душный августовский воздух, а женщины размешивали его веерами, как густое тесто.

– Бал в честь Праздника урожая обычно проходит в последнюю неделю августа. Я действительно очень нужен миссис Вандербильт, чтобы помочь с организацией. Знаете, в числе приглашённых – русский великий князь и маркиз де Фалез. О, Долли! Я надеялся, что именно ты принесёшь поднос. Сегодня мой последний день.

– Да, ваша светлость. Я знаю.

Дамы за столом обменялись многозначительными взглядами. В первый раз, прислуживая герцогу, Долли обратилась к нему «мистер Герцог». Миссис Ван Викс тогда отвела её в сторонку и объяснила, что «герцог» – это не фамилия, а титул, и что она должна обращаться к нему просто «сэр», что она и делала до этого последнего дня. Дамы предположили, что к Долли в руки, должно быть, попала книга пэров и она вычитала, что правильней всего обращаться к нему «ваша светлость». Дамы, сами не очень-то разбирающиеся в титулах английской аристократии, в отличие от ньюпортских леди, изучили эту форму обращения только к концу сезона и, разумеется, посчитали, что Долли было бы достаточно обращаться к нему «сэр».

– Мы будем скучать по вам, ваша светлость. Мы всегда делаем букетик тем, кто назавтра уезжает.

– Ах, фиалки! Как мило!

– И веточки розмарина – чтобы вы не забыли нас, жителей острова.

– Забуду? Никогда, Долли! Я аккуратно сложил и упаковал рецепт воздушной сдобы, который ты так любезно написала мне.

– Тогда насладитесь ими сегодня в последний раз. В Ньюпорте таких не подают.

Миссис Ван Викс смерила Долли суровым взглядом. Это был, пожалуй, самый долгий разговор между гостем и официанткой; в Ньюпорте гости и прислуга редко когда обменивались больше чем парой слов. Долли покраснела, быстро сделала реверанс и поспешила принимать заказы у оставшихся двух столов.

Вернувшись на кухню, Долли передала Лил, помощнице Эдны Вид, заказ:

– Грины, как обычно, хотят чай с ромашкой. Уайтхэдам одну порцию воздушной сдобы и корзиночку кексов с черникой. Но без масла, пожалуйста.

– Бедный мистер Уайтхэд. Она почти ничего не разрешает ему есть, а? Настоящая тиранка, – заметила Лил.

Внезапно по другую сторону двустворчатой двери раздался шум.

– Господи! Неужели Салли снова уронила поднос? – воскликнула Эдна Вид.

Маленькая женщина с обезумевшим взглядом, в съехавшем набок накрахмаленном чепце вбежала в кухню:

– Быстрее! Быстрее! Пошлите за доктором Холмсом!

– Ты уронила поднос? – завопила Эдна Вид.

– Нет, я не роняла подноса! – закричала в ответ Салли, и её обычно добрые серые глаза стали свирепыми. – Герцогу плохо. Он упал.

– Что? – выдохнула Долли.

– Закашлял и сполз со стула на пол. Видели бы вы его. Бледный как полотно, нет хуже. Как сама смерть.

Долли, помогавшая Эдне раскладывать по корзинкам следующую порцию сдобы, выронила противень. Он ещё гулко грохотал на полу, когда девушка выбежала из кухни.

– Отойдите! Отойдите! – кричал мистер Хаскелл, управляющий клуба Абенаки, становясь на колени рядом с герцогом, в муках корчащимся на полу. Глаза его закатились, а колени были прижаты к груди. Через мгновение раздался ужасный звук. Потрясённая Долли поняла, что это дыхание герцога, вырывающееся из его груди с шумом, напоминающим разрываемые бурей паруса. Ещё несколько мучительных всхлипов, и наступила тишина.

– Доктор! Доктор пришёл! – выкрикнул кто-то.

Но было уже поздно. Все понимали это, когда доктор Люциус Холмс встал на колени рядом со скрючившейся фигурой и поднял запястье герцога. Его лицо помрачнело. Он выпустил обмякшую руку Перси Вилгрю и разорвал его жилет и рубашку. Положив одну руку на другую, доктор опёрся о грудь герцога и надавил.

«Его грудь? – подумала Долли. – Грудь герцога? Грудь его светлости? Тело…» Теперь в мыслях Долли герцог стал просто телом. Она отвернулась, и на её глаза навернулись слёзы. Ветер с моря вметнул края цветастых скатертей, и дух герцога, подхваченный им, скользнул мимо неподвижных людей, устремляясь далеко за море – в родную Англию. Когда дух пролетал мимо неё, Долли, никогда не покидавшая этот остров, но мысленно путешествующая в такие дали, что никто бы не поверил, неожиданно для себя прошептала:

– Прощайте, Бог в помощь, ваша светлость.

* * *

– Я не была влюблена в него, Дикки, – сказала она своему кавалеру тем вечером. – Я никогда не полюблю никого, кроме тебя. Это трудно объяснить, но когда я прислуживала ему – подносила чай и сдобу… – Она изо всех сил пыталась подобрать правильные слова. – Как будто я своими глазами видела место, о котором только что слышала. Я имею в виду целый материк. Англию!

– Но, Долли, Англия – не совсем материк. Если ты посмотришь по карте – это в действительности просто большой остров.

Несколько минут Долли молчала.

– Наверное, ты прав, Дикки. – Она вздохнула.

Долли чувствовала запах наживки. Он ловил тунца на селёдку, и хотя – Долли наверняка знала – мылся после работы, селёдочный запах буквально впитывался в кожу. К сожалению, селёдка была любимой наживкой рыбаков в это время года. – Наверное, это действительно только остров, только большой, но чтобы попасть туда, нужно переплыть весь Атлантический океан, и мне кажется, что я была там. Понимаешь?

Дикки Уэдж на самом деле не понимал, но он очень любил Долли и пытался успокоить её, как умел:

– Ну, Долли, девочка моя, я рад, что ты можешь находиться здесь, на Маунт-Дезерте, рядом со мной, а в своей хорошенькой головке путешествовать к берегам Англии. И даже если Англия – только остров, ты права: это страна с королевой и принцами. И то, как он умер, – просто ужасно. Худшей смерти и придумать нельзя.

– Как это, Дикки?

– Ну, говорят, что его убил яд – крысиный или что-то вроде того.

31. Вспышка в ночи

Всё кончено. Им придётся вернуться в Нью-Йорк. Небольшое разногласие с Присси наверняка разрешится – это дело времени. Мечту Стивена стать епископом можно забыть. «На время», – так думала Марджори. Ей нравились эти слова. В их соединении слышался оттенок надежды. Миссис Сноу было необходимо надеяться, хоть немного. И она была уверена, что стоит только увезти Люси подальше от этого острова, та тут же забудет этого смехотворного мальчишку.

Было уже глубоко за полночь, но Марджори никак не могла заснуть. Не было ни ветерка, и ночь стояла необычайно тёплая. В комнату просочился комар, и его монотонное жужжание сдёрнуло её с кровати. Она накинула халат и вышла на крыльцо. Море, нетронутое ветром, казалось бескрайним тёмным зеркалом. Почти полная луна проложила серебристую дорожку до самого пляжа под утёсами.

Люси проводила так много времени, сидя на них и рисуя. Акварели дочери были действительно удивительными. Может быть, им стоит подумать о том, чтобы она взяла несколько уроков? Должно же быть место, где она может поучиться, но только бы там не было… чересчур много художников! Люси могла бы даже сама стать учительницей рисования в какой-нибудь богатой семье. Вдруг по причинам, которые она сама бы не смогла объяснить, Марджори почувствовала непреодолимое желание спуститься с крыльца, чтобы посмотреть виды, которые рисовала Люси, с более близкого расстояния, – за всё лето она так ни разу этого и не сделала.

Она оперлась о тонкий ствол берёзы, вглядываясь в море. По небу плыли облака, то и дело преграждая путь серебристому свету, но Марджори тем не менее рассмотрела вдалеке яркую вспышку. Что-то, напоминающее радугу, появилось на поверхности моря.

– Это что ещё такое? – пробормотала она и даже осмелилась подойти ближе к обрыву.

Вода в месте вспышки, казалось, пылала множеством ярких цветов. Что-то плыло к берегу, но она никак не могла понять, что. Вода испускала свечение, от неё исходила ощутимая энергия. Марджори почувствовала, что что-то надвигается, и глубокий страх охватил её, но она будто вросла в землю, как берёзы, окружающие её.

На поверхности появилась голова. Прилизанная водой, но смутно знакомая.

Хотя волосы потемнели от воды, внезапная вспышка лунного света – она как раз плыла по лунной дорожке – зажгла их, заставив гореть ярко-рыжим огнём.

– Люси! – оторопело прошептала Марджори. Происки дьявола? Подмена? Люси нырнула, и великолепный хвост взметнулся к ночному небу. Нет, это не моя дочь. Никогда ею не была. И никогда не будет.

Относительно смерти герцога Кромптона. Стоит присмотреться к юной особе, чью любовь он отверг: ею двигала месть, и вероятнее всего, она последует за ним в вечность, тоже приняв яд.

Невилл Хаскелл, бессменный управляющий клуба Абенаки, третий раз перечитывал записку, которую кто-то подсунул ему под дверь.

– Что, чёрт возьми, это значит? – Он уставился на телефон – один из немногих на острове – на своём столе.

Невилл проклинал день, когда аппарат установили, и теперь смотрел на него, будто на зверя в клетке. Телефон трезвонил практически непрерывно между одиннадцатью и полуднем – заказы на чай, так что он планировал в ближайшее время «эвакуироваться» из своего кабинета и посадить сюда миссис Гудфеллоу – пусть заказы принимает она.

Сейчас же он поднял трубку и быстро нажал рычаг.

– Молли! – рявкнул он в трубку.

– Да, мистер Хаскелл, – ответила Молли Уэлан, городская телефонистка.

– Соедините меня с констеблем Бандльзом.

– С Гомером?

– А-гм, он единственный констебль на Маунт-Дезерте, которого я знаю.

– Разумеется.

В трубке раздались гудки.

– Констебль Бандльз у аппарата. – Трубку сотряс голос с сильным мэнским акцентом.

– Гомер, это Невилл из Абенаки. Вы ведь ещё работаете над тем убийством?

– Конечно. Это самое громкое событие, когда-либо произошедшее на острове. Даже репортёр из «Бостон-глоуб» приезжал.

– Тогда приезжай. У меня есть версия.

32. Лицо дикарки

Отъезд. Никогда ещё это слово не казалось таким зловещим, и никогда раньше она так не боялась покинуть какое-либо место. Она чувствовала, что отрывается ото всего, что было ей так дорого. Уезжает от Финеаса, покидает сестёр, прощается с морем. Даже погружённая в свои мысли, девушка не могла не заметить, что этим утром её мать выглядела чрезвычайно возбуждённой и рассеянной. Пока они завтракали, она поглядывала на дверь.

– Мама, тебе налить ещё чая?

Марджори, кажется, вздрогнула:

– Нет, не надо.

Вместо «Нет, не надо, дорогая» или «Не надо, Люси»! Люси предположила, что после происшествия с пуговицей стала в глазах матери не более чем… девкой.

Ей хотелось сказать что-нибудь обнадеживающее. Снова попытаться объяснить, что Финеас Хинсслер – порядочный, честный и трудолюбивый молодой человек. Но она прекрасно понимала, что это было бы бесполезно.

Люси надеялась увидеться с Маффи. Она хотела сказать ей, что будет лучше, если она откажется от роли подружки невесты. Несомненно, миссис Форбс и так проследит за этим, но ей казалось, что ради собственного достоинства следует сходить к ним и отказаться самой.

– Мама, – начала было Люси. Марджори даже не подняла глаз от тарелки. – Мама, – снова заговорила Люси. – Мне кажется, что, возможно, будет лучше, если я зайду к Маффи Форбс и скажу, что снимаю с себя обязательства подружки невесты.

– Люси, дорогая, – перебил её отец. – Не думаю, что в этом есть необходимость.

В первый раз за всё утро Марджори, казалось, покинула юдоль печали и плача, в которой пребывала всё это время.

– О, Стивен, мне кажется, что это просто необходимо. И весьма уместно. – Уголок её левого глаза начал подёргиваться.

Раздался резкий стук в дверь.

– Я открою, – сказала Люси и начала уже подниматься из-за стола.

– Нет, я открою. Сядь! – отрезала мать.

* * *

Двое мужчин в форме зашли в маленькую гостиную в сопровождении Марджори Сноу.

– Что это значит? – Преподобный Сноу встал.

– Констебль Бандльз, сэр.

Люси замерла: ей казалось, что слова констебля начали жить собственной жизнью. Девушка окаменела, но всё же от её внимания не ускользала ни одна мелочь: от пылинки, кружащейся в луче солнечного света, до холодного металла, который она почувствовала на запястьях, когда помощник констебля защёлкивал наручники. Она видела искажённое отражение своего лица на гладкой поверхности браслетов и думала: заметил ли кто-нибудь, кроме неё, как они сияют?

– Подождите! Подождите! – Отец тяжело дышал. – Вы обвиняете мою дочь в том, что она отравила герцога?

– Она невиновна, пока не доказана её вина, преподобный. Ваша дочь – просто подозреваемая.

– Подозреваемая! – взревел преподобный.

Отец был вне себя от ярости в отличие от абсолютно безмолвной матери, которая стояла, тихая и спокойная, будто гранитная статуя. Её глаза были пустыми и странно бесцветными, мать смотрела на Люси, словно… «Словно? – пыталась понять девушка, и вдруг части головоломки соединились. – Словно я уродец… ошибка природы. Она видела, как я плаваю».

Люси смотрела на мать, пока её вели к двери.

– Возьми накидку, дорогая, – механически произнесла миссис Сноу. Обращение «дорогая» казалось таким же холодным, как металлические браслеты на её запястьях.

Люси не смогла взять её скованными руками. Тогда отец подошёл к крючку, на котором висела накидка и маленькая расшитая сумочка. Он снял сначала сумочку, а потом накидку.

– Что это? – Преподобный посмотрел вниз: из сумочки высыпался какой-то порошок.

– Не трогайте, преподобный! – рявкнул констебль Бандльз.

– Что это?

– Возможно, яд. Крысиный яд.

Люси в упор посмотрела на мать.

– Это сделала ты! – вскипела она и заметила коварный огонёк, блеснувший в глазах матери.

Лицо Марджори Сноу было неподвижным, лишённым каких-либо эмоций, но всё же на нём была заметна лёгкая тень злобы. А из-под непроницаемой маски проглядывало торжествующее лицо дикарки.

33. Отравительница

– Эй, мисс Сноу, вы добились внимания «Элсворт-Американ» и «Бостон-Глоуб», – наверное, и до Бостона слухи долетели, что вы на это скажете? Нас теперь наверняка на карте отметят, мичка. – Мистер Гринлоу, тюремщик, сидел в комнатке рядом с камерой Люси: она была единственной заключённой в тюрьме.

Люси не знала, сколько времени провела в тюрьме города Томпстон. Может быть, несколько дней, а может и неделю, и месяц. Какое это имело значение? Она быстро научилась пропускать мимо ушей кажущийся бесконечным монолог тюремщика. Девушка перестала обращать на него внимание после того, как он попытался вспомнить, когда в округе последний раз казнили через повешение – в 70 или 71 году? Он был уверен только, что тогда тюремщиком был его отец.

– Вы ведь не возражаете, если я приведу внука посмотреть на вас? – спросил он однажды. Люси ничего не ответила, и он, наверное, принял её молчание за знак согласия.

Через некоторое, весьма короткое, время после этого заявления девушка с удивлением услышала в коридоре детский голос и тихий топот ножек по каменном полу. Эти два звука настолько не сочетались с окружающей обстановкой, что Люси тут же насторожилась. Через несколько минут маленькое личико прижалось к решетке:

– Деда, это она?

– Да, Джоуи, она. Это Люси Сноу. Отравительница.

– Ты можешь заставить её подойти поближе? – спросил ребёнок.

– Мисс Люси, окажите милость: подойдите, пожалуйста, поближе. Мой внук Джоуи никогда не видел заключённых, кроме городских пьяниц. Будьте любезны – подойдите к решётке. Доставьте мальчонке радость.

«Любезны?» – подумала Люси. С чего подобному человеку употреблять это слово? Но она встала с табурета и сделала несколько шагов к решётке.

– Посмотри, деда, какие у неё на ногах блестящие штучки!

В этот момент Люси вдруг поняла, что чувствует себя как-то необычно. Кожа начала зудеть, явно поднялась температура. Девушка остановилась и посмотрела на руки. Они покраснели. Люси вспомнила, как Ханна рассказывала о сиротском поезде, который вёз её далеко от Бостона, а следовательно – от моря, в самый центр страны – в Канзас. Её кожа высохла до предела, и она начала терять, как она позже поняла, чешуйки. Больше Люси не сделала ни шага:

– Меня немного лихорадит. Возможно, мне не следует подходить ближе. Я бы не хотела заразить ребёнка.

Дочь священника подозревается в убийстве герцога Кромптона

Во вторник Люси Сноу, дочь выдающегося нью-йоркского священника Стивена Сноу, была арестована по подозрению в убийстве английского аристократа Перси Вилгрю, герцога Кромптона. 15 августа мистер Вилгрю потерял сознание в клубе Абенаки в Бар-Харборе, что в штате Мэн.

Согласно судебно-медицинским экспертизам причиной смерти послужил принятый внутрь крысиный яд. Из официальных источников стало известно, что поводом для ареста мисс Сноу послужило анонимное письмо, подброшенное управляющему клуба Абенаки господину Невиллу Хаскеллу. По словам лица, пожелавшего остаться анонимным, мисс Сноу была недавно оставлена герцогом.

Ханна швырнула «Бостон-Глоуб» на столешницу:

– Она не любила его. И не была им оставлена.

– Ханна, тебе-то откуда это знать? – спросила миссис Блечли, повариха из Глэдрока, отбивавшая тесто для черничных кексов.

Ханна сболтнула лишнее. Ей нужно было быстро выкрутиться.

– Я… Я видела их здесь – на праздновании Дня независимости. И мне показалось, что он совсем не нравится ей, а вот он буквально преследовал её – как безумный.

– Ну, возможно, он ей до смерти надоел, – предположила миссис Блечли. – И она решила избавиться от него. Отравить. Представляешь? Но как ей удалось положить яд в вазочку для варенья в клубе Абенаки?

– Действительно! Как? – Ханна вскочила. Её щёки пылали.

Миссис Блечли с тревогой посмотрела на неё.

– Ханна, дорогая. Ты очень огорчена. Возможно, тебе следует взять выходной. Сегодня Хоули никого не ждут к обеду. И я уверена, что мистер Марстон не будет возражать.

– Против чего я не буду возражать? – Мистер Марстон, дворецкий дома Хоули, вошёл на кухню.

– Ханне немного не по себе. Всё из-за этого убийства.

– Ах, да, ужасное происшествие. Заставляет нервничать, не так ли? Представляете: проверять свою вазочку с вареньем каждый раз, когда захочется сдобы. Я понимаю, почему Абенаки закрылся до конца лета. Да, Ханна, я не буду возражать. Возьмите выходной.

– Спасибо вам, сэр. – Ханна сделала реверанс и вышла из кухни.

Ей было необходимо увидеться с Мэй. Они встречались почти каждую ночь с тех пор, как Люси арестовали. Но сейчас была не тёмная ночь, а солнечный день. Она не могла просто взять и приплыть в Эгг-Рок и постучаться в дверь маяка Мэй. Что скажет её отец?

Ханна услышала, как на крыльце Этти спорит с мисс Ардмор, своей гувернанткой:

– Почему в такой чудесный день я должна сидеть здесь и учить неправильные французские глаголы? Это преступление!

– Послушай, Этти. Здесь достаточно настоящих преступлений. Так что, пожалуйста, дорогая, не преувеличивай.

– Я ни капельки не верю, что Люси Сноу убила этого дурацкого герцога.

Ханна замерла от неожиданности. Напряжённый голос Этти разрезал воздух как нож. Ханна поднялась на крыльцо.

– Мисс Адмор, простите, что прерываю урок. Этти, помнишь, ты была уверена, что потеряла те ленты для волос? Угадай, где я их нашла?

«Какие ленты?» – недоумённо подумала Этти, наморщив лоб. И тут её осенило: Ханна слышала её гневные слова о Люси и герцоге. Ленты – это просто уловка!

– Пожалуйста, мисс Адмор, вы позволите мне забрать Этти буквально на минуточку – я хочу показать, где она оставила ленты и как глупо было их не заметить. Всё это время они были у неё под носом.

– Конечно. Я думаю, самое время немного отдохнуть от неправильных глаголов.

Как только они зашли в спальню Этти и Ханна закрыла дверь, девочка выпалила:

– Ленты для волос? Ханна, о чём ты на самом деле хочешь поговорить?

– О моих сёстрах, – проговорила Ханна. На её глазах выступили слёзы, делая их похожими на зелёные озёра. Ханна опустилась на колени и обняла девочку.

– Этти, нам нужна твоя помощь. Помоги мне увидеться с сестрой. С Мэй Плам, дочерью смотрителя маяка.

– Я сделаю для тебя всё что угодно, Ханна. Всё, чтобы помочь тебе. Помочь Люси. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Я доверяю тебе. И Мэй, – проговорила Ханна, а про себя подумала, что может доверять и Финеасу Хинсслеру.

– А Стэннишу Уитману Уилеру ты доверяешь?

Вопрос озадачил Ханну:

– Так ты знаешь о нас?

Этти не смела смотреть ей в глаза:

– Я просто… У меня появилось подозрение, ещё когда мы позировали для портрета. Я заметила, как он смотрел на тебя. Так ты можешь доверять ему?

– Я не уверена, Этти.

– Он ведь один из вас?

Ханна была потрясена:

– А об этом ты как догадалась?

– Не знаю… Возможно, потому что у него глаза тоже зелёные… В нём есть что-то, что натолкнуло меня на мысль, что он… он…

– Сын моря, – мягко закончила Ханна.

– Да, сын моря, – кивнула Этти.

– Он им был. Но он сделал выбор. Я обязательно тебе об этом расскажу, но сейчас нам нужно поспешить к Мэй.

Эти почувствовала, как её волнение нарастает:

– Мы поплывём?

– Нет, дорогая. То есть поплывём, но на лодке и зайдём в маяк через парадную дверь.

Эпилог

Эдгар Плам сидел за столом, когда в дверь постучали. Он пошёл открывать и замер на пороге. «Святые угодники, – пронеслось у него в голове. – Точная копия Мэй». Но кто это с ней? Выглядит как дочка богатеньких летних – вся разнаряженная: в матросском платье и модных кожаных ботинках. Её голову венчала маленькая соломенная шляпка, которая была так щедро украшена лентами, что напоминала птичий хвост.

– Добро пожаловать, мисс, – вздохнул Эдгар. «Надо сразу начистоту, – подумал он. – А не ходить вокруг да около». – Я ждал вас.

– Ждали, сэр?

– Называй меня Эдом, ми-чка, ведь я по меньшей мере – твой дядя.

Услышав голоса, Мэй сбежала вниз по лестнице, её глаза были красными от слёз. Ханна посмотрела на неё и коротко спросила:

– Он знает?

– Он знает всё.

– Входи, ми-чка, – с этими словами Эдгар обнял её своими длинными руками. – Пришлось ждать очень долго, да? – пробормотал он и погладил её по спине. – А кто твоя юная подруга?

– Я Генриетта Грэйс Хоули. Я тоже всё знаю, и, да, мистер Плам, ждать пришлось очень долго.

Примечания

1

Епископальная церковь – «ветвь» англиканской церкви в Новом Свете и частично в Европе. Многие прихожане Епископальной церкви принадлежат к высшим слоям общества.

2

Кембридж – город в штате Массачусетс, в котором расположен Гарвардский университет.

3

Я не знаю как (фр.).

Content

Кэтрин Ласки
Дочери моря: Люси

Пролог

1. Воплощение душ

2. В самой гуще

3. На грани

4. Вид с маяка

5. Дом у моря

6. Пещера среди скал

7. Дыхание на коже

8. Законы соли

9. Делать что хочется

10. Нашего сорта

11. Бельмере

12. Вазочки для варенья

13. Странное чудо

14. Секрет Этти

15. Родовое имение

16. Два пути

17. Правила Бар-Харбора

18. Мелодии со всех концов моря

19. Творения бога

20. Птица в силке

21. Летние игры

22. Сверкающая корона

23. Советы подружки невесты

24. Жемчужная пуговка

25. Слёзы под водой

26. Вторая половина

27. Смертельная рана

28. Необычная молодая женщина

29. Марджори Сноу принимает решение

30. Последний день

31. Вспышка в ночи

32. Лицо дикарки

33. Отравительница

Эпилог

Примечания