Петр Киле

ВОСШЕСТВИЕ ЦЕСАРЕВНЫ

Сюита из балета или оперы

ПРОЛОГ

ХОР МАСОК

(в образах художников «Мира искусства»)

Пока мы вдохновением горим,

Мы новый мир творим

Из жизни, что была когда-то,

С рассвета до заката,

И Хор как демиург

Являет из тумана Петербург,

Классический, старинный,

Бегушие стремнины,

А с ним сообщество друзей,

Взошедших вновь из юности своей

В оживших баснословных грезах,

Вся жизнь в шипах и розах,

И вновь разносится досель

Любви волшебная свирель!

И вновь разносится досель

Поэзии волшебная свирель!

ЧАСТЬ  I

1

Петергоф. Маски мелькают по аллеям Нижнего парка. Выделяются Коломбина, Пьеро и Арлекин. Проносятся звуки музыки, весьма незатейливые, скрипки, клавесина и свирели, и повсюду проступают персонажи в одеждах XVIII века.

Коломбина:

- Что происходит?

Арлекин:

- Нет, что с нами происходит?

Пьеро:

- В масках под звуки свирели мы способны перемещаться во времени, и вокруг нас оживают тени прошлого…

- Как на сцене?

- На сцене бытия, в котором минувшие времена соседствуют и даже проступают как настоящее.

- Как вечно настоящее!

- То есть миф!

- В прогулках в Царском Селе, как и в Летнем саду или в Петергофе, мы нередко – по состоянию природы или нашего духа – оказываемся в ауре минувшего, куда нас влечет красота…

- … эротика…

- … в вечно настоящем!

- Мы словно на миг обретаем бессмертие, что дает нам музыка, живопись, вообще искусство?

- Здесь барокко времен Елизаветы освещается празднично весенним днем! Видите? Чувствуете?

- А что такое барокко?

- Это стиль!

- Барокко больше, чем стиль, - это миросозерцание и образ жизни, разумеется, дворянского сословия в России в условиях преобразований Петра Великого и Елизаветы…

- Кстати, как было в Испании и в Англии в XVI-XVII веках…

- То есть в эпоху Возрождения! А в России? Всего лишь заимствования?

- Как в Испании в отношении Италии? Как в Англии в отношении Италии и Испании?

- Да, заимствования не исключают самобытного развития национальных литератур, языка и искусств, что мы видим и в России.

- Минувшее нас влечет как миросозерцание и образ жизни в условиях расцвета искусств?

- Как античность и эпоха Возрождения!

- И в России?!

- Мы открываем минувшее, чтобы обновить наше настоящее. Резонно! Ведь недаром Дягилев, забросив пение, стал рыться в архивах и написал книгу о Левицком как первооткрыватель русского портрета XVIII века.

- Тсс! Здесь вельможи и дамы разгуливают, очевидно, в ожидании выхода императрицы…

- Неужели мы увидим воочию, в яви Елизавету Петровну?

- Как запечатлел ее Евгений Лансере? Всего лишь пышность моды, величия и лет… Нет, лучше бы показалась цесаревна, как у Серова! Ведь красотой с юности она отличалась исключительной, по отзывам современников, по преимуществу иностранцев…

Показывается молодая девушка высокого роста, голубоглазая, золотоволосая, в платье из белой тафты с черным гризетом, весьма простеньком, когда вокруг дамы щеголяли в пышных платьях из лионского шелка и парчи с золотой вышивкой. Невероятно и тем не менее вполне узнаваемая Елизавета Петровна! К ней и обращались:

- Ваше высочество!

- Государыня цесаревна!

Маски в танцевальных движениях проговаривают, как поют:

- Сама Венера ярче не сияет и обликом, и женственностью юной, и грацией божественной, и ростом, пленительно проста, о, красота!

Цесаревна с восхищением восклицает, что делает ее ослепительно прекрасной:

- Ах, кто же вы такие? В чудных масках и в платьях расчудесных! Вы актеры? Не из Парижа… с речью россиян? Но мне пора. Не я царица бала в родных мне с детства Петергофских парках.

- Куда бы вы направились сейчас, позвольте нам последовать за вами?

- Увы! В деревню под Москвой уеду в изгнанье добровольное, поди. Там строю летний дом и зимний есть, сад заложила со своим двором. Хотите, приезжайте, буду рада!

В парках вспыхивает фейерверк, и все исчезает в ночи, только звезды в вышине, издалека проносятся звуки свирели.

2

На сцене проселочная дорога у деревни и озера вдали. Там проступают маски, вполне узнаваемые: Коломбина, Пьеро, Арлекин и еще ряд лиц. Оглядываются с удивлением и даже с испугом. Проносятся звуки валторны и свирели, за березами на лугу девушки в сарафанах водят хоровод.

Среди них выделяется высокого роста красавица, к которой подбегает красавец, одетый пастушком. Он показывает рукой на гостей за березами.

- Ваше высочество!

- Что, Алексей?

- Комедианты!

Цесаревна Елизавета Петровна с видом барышни-крестьянки выходит из круга и бегом пускается за Алексеем Шубиным, ее пажом и прапорщиком Лейб-гвардии Семеновского полка, который быстро прошел за березы, чтобы проследить, куда направились комедианты.

Цесаревна тянет к нему руки: «Постой!» Шубин оглядывается, продолжая идти, и, ударившись головой о ствол белоснежной березы, падает на землю. Цесаревна спотыкается и кубарем падает тоже.

Хоровод устремляется  в сторону цесаревны, над которой склонился паж Алексей Шубин.

Шубин: «Ваше высочество! Вы не ушиблись?»

Цесаревна, открывая глаза и приподнимаясь: «Ушиблась! И очень. Как и ты о березу…», - закатываясь от смеха, снова падает на землю.

Шубин, смущенный, напоминает: «У нас гости!»

Хоровод пляшет и поет:

У нас барышня-крестьянка

Выйдет замуж за подранка…

Маски между березами словно прячутся и выглядывают.

Коломбина:

- Куда нас унесли звуки свирели?

Арлекин самоуверенно:

- Мы под Москвой, в Александровской слободе, где цесаревна любила уединяться со своим двором от императорского двора Анны Иоанновны или Анны Леопольдовны, регентши при младенце Иване VI…

Пьеро:

- Или жила, как в изгнанье!

- Да, не тужила, жила превесело… Только не станем повторять досужие россказни, будто она с конюхами водилась!

- Нет, нет, цесаревна водила хороводы с поселянками…

- А попросту – с крестьянками…

- Сама и пела, и плясала тоже, одета в сарафан…

Маски хором:

- Барышня-крестьянка!

- Тсс!

Показывается молодая девушка высокого роста, голубоглазая, золотоволосая, в светло-синем сарафане… Невероятно и тем не менее вполне узнаваемая Елизавета Петровна! И сцена встречи и знакомства повторяется, как впервые.

Цесаревна с милостивой улыбкой

- Да, кто такие вы? Откуда взялись? Из Франции? А речь-то россиян. По-вашему, я барышня-крестьянка?

- Государыня цесаревна!

- Ваше высочество!

- Вы комедианты в масках и в маскарадных костюмах? Как занесло вас в наши края? Я, проходя лугом по тропинке, не слыхала стука колес через мост?

- Очевидно, это сон! С подмостков Петербурга мы явились здесь увидеть прекраснейшую из женщин, как разнеслась ваша слава по всей Европе и Азии.

- И Азии? А китайское посольство нашло, что у меня слишком большие глаза, иначе бы я была совершенство.

- Им простительно.

- Но красота моя лишь множит мои горести, - рассмеялась цесаревна.

- Какие горести?

- Прошу ко мне в гости! А поговорить мы успеем.

3

Летний дом цесаревны в саду с прудом. Цесаревна у себя перед зеркалом, задумываясь и невольно проговаривая вслух свои мысли и обнаруживая в жестах и телодвижениях свои переживания, как танцовщица. Она, как одна, хотя фрейлины вокруг нее постоянно вьются, переговариваясь между собою.

Цесаревна:

- Никак не удается выйти замуж! Расчеты строят в интересах чьих-то, но только не в моих, иль только б сплавить. Жених нашелся по сердцу, вдруг умер…

Фрейлины подбегают:

- О, государыня!

ЦЕСАРЕВНА

(с живостью разыгрывает)

Племянник юный мой взошел на трон…

Какая радость! Он в меня влюблен!

Готов жениться даже, не смешно ли?

Охотой занялся у высшей доли…

Бестужева призвала, камергера,

Который звал меня всегда Венера,

Шутя, покуда я росла, как вдруг

Всерьез взглянул, как милый нежный друг,

Из денщиков отца, из самых верных,

Пусть старше он, пришло влюбиться время!

Мне двадцать лет и тридцать пять ему.

И что же тут худого и кому?

Нас разлучили, Петр один остался,

В интригах изможден, пред жизнью сдался!

Фрейлины:

- И умер Петр Второй, влюбленный в тетку, женить его хотели на другой!

- Как видите, здесь и моя вина!

Фрейлины, стараясь утешить госпожу, вовлекают ее в некие танцевальные действа…

Цесаревна, увлекаясь танцем:

- От горестей я только веселей танцую на балах иль уезжаю в деревню под Москвой, где на природе мне жить здорово со своим двором и заодно с крестьянами моими.

Мелькают кадры соответствующего содержания:

- Охота всякая зимой и летом, отделать зимний дом, построить летний, сад развести и огороды тоже, - и некогда скучать. Любила с детства кататься на коньках, а здесь приволье! И посиделки с девушками, пенье, иль хороводы на лугу весеннем, в венках все девушки на загляденье…

Фрейлины хором:

- А барышня-крестьянка краше всех!

Цесаревна, словно выбегает на луг у леса:

- А там сам Пан играет на свирели! Пастушкой, поселянкой я предстала, своя среди крестьянок, как отец народа не чуждался, с ним трудился, как плотник и кузнец, а я запела, слагая тут же песенки мои…

О, счастье невзначай!

Цветет повсюду иван-чай,

Как девушек веселый хоровод,

С сиянием небес и вод…

4

Хор масок в беседке, как на сцене, закончив выступление, это была незатейливая пантомима, переходит к дифирамбам:

ХОР МАСОК

Высокого роста, чудесно стройна,

С глазами небес, как весна,

Затмила она красотою всех женщин

Ликующей грацией легких движений!

Цесаревна, вскочив на ноги от неожиданности:

- Это вы обо мне? Как хорошо у вас получается! Так складно, что только запеть.

Во всем хочу я лучшей быть!

Влюбляясь, не таиться, а любить.

Ведь явлена для нашего примера

Из тьмы веков Венера,

Стройна, высока и легка,

При мне и стан ее,  рука…

ХОР МАСОК

Беспечна и прекрасна, как весна,

Казалась легкомысленной она,

Лишь танцы до упаду обожала

И замуж за кого-нибудь мечтала

Скорее выйти, без надежд на трон,

Возлюбленный родней, кто б ни был он!

Цесаревна:

- Когда неприятности множатся, веселье мое растет… Расстроенной я бываю редко, зато горе тем, кто это видит. Как весело танцевать, когда в душе тревога.

ПЬЕРО

Божественною грацией чудесна,

Нежна, пленительна, как песня!

О, жизнь цветет лишь в красоте

Цветов ли, женщин, как в мечте…

Арлекин как ведущий:

- Государыня цесаревна! Теперь за вами слово.

Цесаревна:

- А что я должна сказать? Поблагодарить вас – слов тут мало, а денег, увы, в настоящую минуту нет.

- Нас занимают ваши горести. Поделитесь с нами, мы вынесем ваши горести за околицу с хороводом, и они там прорастут иван-чаем.

- Хорошо. Я отвечу вам той же монетой, блеском которой вы прельщали нас, то есть игрой.

Хор масок и цесаревна меняются местами. Публику составляют прислуга, конюхи, несколько крестьян и паж.

Цесаревна вся в движениях танца, то медленных, раздумчивых, горестных, то легких, стремительных и веселых, при этом мы словно слышим ее голос или угадываем ее переживания:

- Никак не удается выйти  замуж! Еще при матушке решили выдать за короля французского, юнца, - незаконнорожденною сочли меня - с отцовской кровью, словно бога, о, величайшего из всех людей! Но вдруг нашелся мне жених по сердцу: брат мужа, ах, моей сестрицы Анны. Кузен он герцогу, а сам епископ… Голштиния, что рай земной для нас!

Арлекин с ужасом:

- Ужели вы покинули Россию!

Цесаревна, словно заливаясь слезами:

- Едва успела полюбить я брата, так он пред свадьбой занемог и умер! А тут смерть матушки, затем сестрицы, - одна я одинешенька осталась. А утешеньем явлен был племянник, юнец, но рослый, в деда, мог могучим, душой возросши, он предстать на троне, когда бы не склонила к старине его Москва увеселеньями…

Арлекин:

- А говорят, царь юный был влюблен в прекраснейшую всадницу на свете?

Пьеро:

- Охотой увлекаясь до упаду, как танцами, она, как амазонка, была неустрашима и прелестна, сама Венера не скакала краше.

Цесаревна:

- Я с юности с прозванием Венера росла – не в шутку, а вполне всерьез. Влюблен племянник в тетку – то ученье, и им бы тут заняться, не охотой… Приревновал к Нарышкину меня, красавец и ровесник, мной любимый, - хоть замуж выходи, два ветреника, - отправлен он, по выбору, в Париж. Жениться не решился, верно, а? Ну да, тогда б его в Сибирь сослали. Никак спасло нас легкомыслье наше. С племянником охотой увлеклась. Явилась даже мысль нас поженить. Смешная мысль! Для блага государства не столь смешная, чем помолвка наспех юнца с девицей, соблазнившей до, до сговора, помолвки жениха. И чем же это все закончилось? Бедняга слег, скончался он в день свадьбы.

Пьеро:

- Все это Долгорукие!

- Увы! Вина здесь и моя. И я влюбилась, быть может, безотчетно не желая с племянником юнцом делить корону и ложе, - разве это не смешно?! Корона не потеха. Это подвиг. Способна ли на это я – вопрос? А для любви, уж верно, я созрела.

Коломбина:

- Ах, кто же это?

- Сказать по правде, вы все рассмеетесь. Из денщиков отца… Вы не смеетесь? Да, из птенцов Петра, плеяды славной. Мне матушка прислала в камергеры (из самых верных) моего двора, как дядьку, мне знакомого из детства, так он служил мне, как отцу всегда. Его свела с племянником царем, чтоб Долгоруких к делу повернуть, и тут увидела его впервые, среди московской знати богатырь умом, душой и телом – я влюбилась!

Коломбина плачет и смеется от восторга.

Цесаревна, вся в пленительных движениях танца::

- Когда ж я влюблена, неотразима, как с поясом Венеры родилась. Мой камергер очнулся, как со сна, и видит: сад мой весь в цвету, - весна! Эй, паж! Сюда! Сыграешь камергера, чтоб просияла с поясом Венеры бедняжка цесаревна хоть на сцене, забыв все горести и униженья. Когда я влюблена и весела, по всей земле цветы, идет Весна!

Алексей Шубин важно выступает вперед.

Цесаревна хватает его за руку:

- Отправились в паломничество мы до Сергиевой Лавры пешим ходом, прогулка не из легких, но идешь, слабея телом, веселея духом, и вся земля на сотни верст вокруг под небом синим без конца и края  и тишина безмерная, как сон счастливый в детстве с пробужденьем к жизни… О, счастье! О, любовь! О, красота!

Алексей Шубин, выходя из роли камергера, в движеньях нарастающего по темпу танца:

- Счастливец камергер! Увы, я паж! Как вынести мне взор самой богини, исполненный любви и восхищенья! Играть я не умею, я влюблен со страхом до тоски и смертной муки. Уйти в леса и затеряться в них! В сражениях погибнуть, как герой! Какой удел – погибнуть от любви богини к смертному, так я, Адонис!

Цесаревна, устремляясь с восхищением за Шубиным:

- Отлично, паж! Но только ты живи! Служи Венере без тоски и страха. Ты ж не монах? Монахиня ли я?

- Но паж – монах пред ликом красоты! Молиться и любить – так это ж мука. И счастье невозможно – то разлука.

Цесаревна, впадая в отчаяние:

- Играешь камергера, а не пажа. Увы! Что делать? Счастья моего не вынесли ни царь, племянник мой, ни власти, так всегда. Борысеча (Бутурлина) отправили на Украину, там порядок в армии навесть, меж тем как царь в сетях любовных Долгоруких задохся… О, вина моя и здесь!

Цесаревна падает наземь и поднимается:

- Пока я молилась, совершая паломничество, на трон возвели мою тетку Анну Иоанновну… Приверженцы старины и иноземцы оказались проворнее… Вот мои горести.

5

Пикник на лугу у березовой рощи, за которой простираются озеро и дали, с маковками церквей Москвы на горизонте. Хор масок в окружении хоровода поселянок, выступающих поочередно, то в унисон. У берез музыканты.

Маски выступают с пантомимой, что хоровод сопровождает то плясками, то пением.

Со стороны озера идут цесаревна и паж Алексей Шубин, как видно, с непрерывными объяснениями влюбленных, поскольку ситуация вдруг возникла очень не простая. Им приходится соблюдать невольно или вольно дистанцию, до сих пор привычную для них, теперь же вызывающую то и дело недоразумения.

Звучат признания в любви, обостренные тем, что предстоит разлука… С возвращением двора в Петербург он должен вернуться в свой полк.

ЦЕСАРЕВНА

О, сладкая любовь! Какая мука,

Когда грозит ей срочная разлука –

До осени, до лета, до весны -

И вместо счастья только сны…

6

Зима, катанья на коньках…

Цесаревна, входя к себе, падает без сил – от отчаяния:

- Мне на людях весело, но одна я страдаю, как никогда не бывало прежде. И вот я словно запела:

Я не в своей мочи огнь утушить.

Сердцем болею, а чем пособить,

Что всегда разлучно и без тебя скучно.

Лучше б тя не знати, нежель так страдати всегда по тебе.

Фрейлины:

- Лекарь ваш приехал. Если вам так плохо, пустит кровь.

- Я не больна. Это любовь, какой я еще не знала. Впервые я думаю не о себе, а о нем – и голова кругом от пронзительного счастья, словно он рядом, и я – в его объятиях, нет, мы в танце с ним кружимся, я уношусь в прыжках вокруг него и упасть не боюсь, как кроме в его объятия!

Входит доктор Лесток.

Цесаревна приветливо:

- Арман, вы в Москве все это время были?

- Государыня, на этот раз я доехал до Петербурга.

- Значит, вы его видели! Передали мое письмо? Где его письмо?

- Увы!

- Его отправили куда подальше от меня?

- И это бы еще ничего.

- Его женили?

- И это было бы счастьем.

- Арман! Вы достаточно меня подготовили, скажите прямо, что с ним случилось?

- Алексей Шубин арестован и сидит в тюрьме в Усть-Луге. Идет следствие. Его обвиняют в заговоре.

- Это же бред!

- Вина его не доказана. Тем не менее, как у нас водится, его сослали, как дошла до меня весть уже в Москве.

Цесаревна, вся вспыхивая от радости:

- Его сослали сюда как уроженца, в наши края?

- Увы! Куда дальше.

- В Сибирь?!

- Дальше.

- Что там дальше? Арман, вы разыгрываете меня, каналья!

- Дальше – Камчатка. Столь велика зависть у Анны Иоанновны к вашей красоте.

- Хочешь сказать, моя красота повинна в судьбе моего возлюбленного?

- Нет, уродство вашей тетки.

- Мне от этого не легче. У меня нет сил плакать. Уложите меня в постель.

Лесток уходит, фрейлины укладывают спать цесаревну, впадающую в дрему, как нарочно, чтобы в горе сохранить душу живу.

Цесаревна, словно очнувшись или во сне, встает и словно уносится в танце, с поразительно легкими прыжками, пребывая в раздумьях:

- Влюбившись в парня, милого красавца, - он уроженец этих тихих мест и прапорщик Семеновского полка, и грамоте обучен, и смышлен, - в пажи взяла, чтоб только чаще видеть!

О, как распелись соловьи весною, весной любви, доныне небывалой, в такой любви все чисто, как в цветах.

Но Зависть свыше к красоте и к счастью обрушила на молодца гоненья. Виновен Шубин Алексей в любви и верности, а значит, он опасен!

Отправили на самый край земли, чтоб он пропал и след его простыл.

ЧАСТЬ  II

1

Санкт-Петербург. Деревянный дворец цесаревны в Смольном дворе, попросту Смольный дом или Смольный, рядом Нева и казармы Преображенского полка.

Весь дом в два этажа, с третьим в виде надстройки, шумит, все в движении, музыканты репетируют, песенники поют, фрейлины танцуют, камердинеры наводят порядок… Показываются и важные лица: пажи, вышедшие в камер-юнкеры и камергеры Петр и Александр Шуваловы, Михаил Илларионнович Воронцов…

Цесаревна у зеркал – в невольных раздумьях, как императрица Анна Иоанновна обошлась с нею, и тут проступают маски, казалось, лишь в глубине зеркал. Они прислушиваются, переглядываясь между собою со значением.

Цесаревна в постоянном движении, вполне выражающих ее мысли и переживания:

- Страх застил ей глаза при жизни, что же, подумала бы о душе своей и государстве, с миром бы почила… Призвала бы меня или Петра, наследника и русского престола и шведского, коли боялась нас, случайно заступив дорогу нам, по воле царедворцев-иноземцев…

Цесаревна, обращая взор в небеса:

- Но им решила передать корону, чтоб избежать суда… А Божий суд? Ты там, апостол Петр тебя не примет, гореть тебе в Аду за прегрешенья, не за тобою Правда на земле.

Снова вся в движении, полная усмешки и сарказма:

- Чревоугодница, прелюбодейка, нелепый шарж на женское созданье, карикатура на императрицу, что выродить могла на смертном одре, как глупость, равную злодейству!

Входит без стука камердинер Алексей Разумовский, красавец-мужчина, простолюдин по повадкам, с тонкими чертами узкого лица, с проступающей бородкой.

- Что, Алексей?

- Лесток говорит, что Нолькен здесь и Шетарди подъехали.

В большом зале, называемой палатой, для балов и приемов, со сценой, на которой идут какие-то репетиции, бродят посетители в ожидании выхода Ее высочества. Входят Лесток и французский посол Шетарди, к ним подходит шведский посол Нолькен.

Шетарди и Нолькен обмениваются приветствиями, взглядами, достаточно выразительными, чтобы Лесток угадывал перемены в их умонастроении, то есть в их переговорах, в какие и он вовлечен.

На антресолях маски обмениваются догадками, что там происходит.

Арлекин глубокомысленно:

- У Франции и Швеции в отношении России – общие интересы. Ништадскому миру 20 лет, Швеция достаточно оправилась, чтобы подумать о возвращении утраченных ею земель.

Пьеро:

- Война?! Франция поддерживает Швецию и готова помочь деньгами. Отлично!

Коломбина:

- Отлично?

- Это Нолькен.

- Но с тем, чтобы посадить на русский трон цесаревну Елизавету Петровну. В чем тут выгода, ясно!

Арлекин:

- Шетарди высказывает свои соображения, о чем сообщал кардиналу Флери: «Уступая склонности своей и своего народа, она немедленно переедет в Москву; знатные люди обратятся к хозяйственным делам, к которым они склонны и которые были принуждены давно бросить; морские силы будут пренебреженны, Россия мало-помалу станет обращаться к старине, которая существовала до Петра I и которую Долгорукие хотели восстановить при Петре II, а Волынский – при Анне. Такое возвращение к старине встретило бы сильное противодействие в Остермане, но за вступлением на престол Елизаветы последует окончательное падение этого министра, и тогда Швеция и Франция освободятся от могущественного врага, который всегда будет против них, всегда будет им опасен».

Пьеро:

- Нолькен явно не разделяет уверенности маркиза Шетарди, но с ним Елизавета всегда очень любезна и, вероятно, вполне откровенна. Впрочем, важно заполучить деньги от Франции на войну с Россией, вернуть утраченные земли и вновь возвыситься в Европе.

Нолькен обращается к Лестоку:

- Коли война затевается за возведение на престол Елизаветы, ее высочество должна взять на себя обязательства о возвращении земель Швеции.

Лесток, напуская на себя глубокомысленный вид, будто он не медик (без всякого образования), а дипломат:

- С этим сложно. На эту тему надо говорить с цесаревной.

И всё замирает и все разбегаются с известием о приезде Бирона: «Регент подъехал! Регент!»

2

Шум, движения, музыка в доме вдруг затихают – проносится известие о приезде его сиятельства Бирона, фаворита Анны Ионновны, ныне регента при Анне Леопольдовне и Иване VI… Зима, он в шубе, слуги, дворецкий, фрейлины…

Цесаревна камергеру Воронцову:

- Что это зачастил к нам Бирон, странно? При Анне Иоанновне не смел и говорить со мною лишний раз, но взглядами исподтишка следил…

Воронцов:

- В плену уродин пребывая, будешь скрывать свое пристрастье к красоте.

- Любитель страстный лошадей и женщин он обожает, верно, в том же роде, тем более в короне лошадь та, как воплощенье власти над людьми…

- Мне остаться при вас?

- Нет, я приму Бирона одна. Так я его скорее выведу на чистую воду.

Бирон и цесаревна в гостиной.

- Герцог, вы снизили подушную подать и повысили мне пансион, благодарю!

Бирон целует руку цесаревне:

- Государыня! Вы знаете, я всегда был рад вас видеть.

- Я знаю… Знаю, кому вы служили и кому ныне.

- Это упрек. И упрек звучит в ваших устах пленительно.

- Невольный. Простите!

- Я понимаю вас. Будь моя воля, я бы распорядился иначе

- Женили бы сына Петрушу на Анне Леопольдовне. И тогда ваше регентство было бы обосновано, по крайней мере.

Бирон вспыхивает:

- Как видите… Меня во всем винят, а власти у меня не было. Беззакония чинили сами русские. Сделать регентом принца Антона, отца младенца-императора, как поговаривают в гвардии, - это же смех! Потребуется еще один регент для управления государством. Ха-ха!

- Герцог, мне странно, что вы говорите со мной на эту тему. Вы же знаете, кто я.

- Очень хорошо. В гвардии поговаривают и о вас.

- Ах, вот в чем причина ваших визитов ко мне. Очевидно, вы говорили и с принцем.

- Не я. С принцем говорил Глава Тайной канцелярии Ушаков.

- А меня посетили вы. Скажите по чести, при чем тут я? За мной следят, я знаю. Вы хотите удостовериться в чем-то лично? Вы прямой человек, и я отвечу прямо.

- Да, я всегда говорю то, о чем думаю. У меня, как у пьяного, все на языке. Вам безусловно известно, что о вас поговаривают и в европейских странах.

- Зная французский язык, на балах мне приятно поболтать с маркизом Шетарди. Он бывает у меня, как и другие послы. Это свет. И я дочь Петра, самого великого монарха нашего времени.

- Веселая, легкомысленная, чья жизнь – непрерывное круженье в танце… Но ныне вы повзрослели, совмещая красоту Венеры с величием Минервы. Мне бы не позволили на вас жениться… Но вы можете осчастливить моего сына…

Цесаревна громко расхохоталась, слегка опомнившись, она поспешно проговорила:

- Простите! Все останется между нами.

- Почему вы рассмеялись?

- Никогда!

Бирон, взбешенный, выбегает вон из дворца цесаревны, за ним слуги с его шубой из медвежьей шкуры.

Лесток прибегает:

- Ваше высочество! Регент вышел от вас в такой растерянности, что даже забыл о шубе… А ведь поговаривают, что он задумал жениться на вас.

Цесаревна смеется:

- Всякие слухи пусть повторяют другие, Арман!

- А еще говорят, что Бирон решил вызвать из Киля «чертушку» Анны Иоанновны и извести Брауншвейгскую фамилию.

- Это уже серьезнее было бы, если б у него в голове не носились такие же бредни, как у Меншикова или Долгоруких, на которых они свихнулись и лишились всего.

- Как! Он открылся вам?

- Видит Бог, Бирон кончит тем же. Простирать временщикам руки до трона небезопасно.

- Он понял, что его подставили те, кто правил Россией и при Анне Иоанновне. Остерман на этот раз ошибся с выбором регента.

- Выбора не было. Анна Иоанновна, дочь больного отца,  возвышенная начинаниями моего отца, не взлюбила его и меня с «чертушкой». Страха не одолел разум, вот и учинила глупость. Ну, что мне с ними делать?

- Это ясно.

- Только Бирон не та фигура, с которой я буду связывать свое имя.

- Планы Франции вас не смущают?

- И Франция, и Швеция строят свою политику, не спросясь у меня. Кто я для них? Дочь царя, поднявшего Русь до империи. Делая ставку на меня, усиления России они хотят? Как бы не так. Но я буду слушать и Нолькена, и Шетарди. Пусть раскрывают свои карты. Так я им поверю, что они мечтают посадить меня на трон за красивые глаза. А у меня красивые глаза. Швеция, бедная, униженная, ищет реванша – на деньги Франции, которая боится усиления России.

- Да, государыня, поскольку они заинтересованы в том, чтобы русский двор вернулся в Москву и забросил Петербург и корабли, я держу и Нолькена, и Шетарди в убеждении, как вы пожелали, что и вы о том мечтаете, больше о старине, чем о нововведениях вашего батюшки. Кардинал Флери уже думает, что с вашим восшествием при дворе восторжествует, вместо немецкой, французская партия.

- Пусть думает.

3

Покои цесаревны. Камердинер Алексей Разумовский, статный мужчина высокого роста, с тонкими чертами лица и бородатый, красивый и простодушный, с непокрытой головой, быстро входит к цесаревне.

Елизавета Петровна со смехом:

- Что, Алексей? Забыл у меня свой парик?

- Треклятый парик, Бог с ним! Своих волос у меня мало…

- У тебя чудесные волосы. Ну, а парик, как и камзол, - это мода, которую нам приходится соблюдать.

- Государыня, новость какая! Ночью Зимний дворец осадили гвардейские полки и арестовали регента…

Цесаревна взволнованно:

- Ну, а дальше что? Кто это сделал?

- Генерал-фельдмаршал Миних.

- Ясно.

- Что же вам, матушка, ясно?

- Миних объявит правительницей принцессу Анну при ее сыне.

- А гвардейцы шли на Зимний, думая о вас.

- Обо мне? Ну, конечно!

- И теперь пребывают в смущении.

- Они не виноваты. Это Миних. Теперь у него вся власть, как у Надир-шаха, то бишь Фридриха  II. Поди. Пусть никто ко мне не входит. Мне нужно помолиться.

- Миних – славный полководец?

- Воинственный. Только от его побед пользы для России не было. Поди.

Оставшись одна, садится к зеркалу:

- И он – мне враг, как и Остерман. Небось, заболел и выжидает, что будет. А ведь странно, почему Миних никогда не обращал на меня внимания? Находил легкомысленной? Счастливый в браке, впрочем, он и за другими женщинами не ухаживал. Привлекая их внимание, невольно чуждался всех? И меня?

Цесаревна вскакивает на ноги:

- Вот тут-то он ошибся. Обманул гвардию и себя, видит Бог!

4

Спустя какое-то время. Лесток и цесаревна.

Лесток:

- Сместив Бирона, Миних заболел и тяжко, говорят…

Цесаревна:

- Теперь вся власть, поди, у Остермана… О, хитрый старый лис! Хотел женить племянника на мне, чтоб только сохранить свое влиянье, а умер он, взойти бы мне на трон, а он пошел на услуженье Анне, одной, другой, им выдуманной, верно, каналья, став с тех пор моим врагом.

- Остерман действительно действует как ваш враг… Я могу перечислить его вины… Подписав духовное завещание Екатерины I и присягнув исполнять его, он изменил присяге; после смерти Петра II и Анны Иоанновны устранил вас, государыня, от престола…

- Дважды, каналья!

- Это он, Остерман, сочинил манифест о назначении принца Иоанна Браунгшвейгского, то есть о возведении на трон Ивана VI…

- А сейчас это он несомненно посоветовал Анне Леопольдовне выдать меня замуж за брата ее мужа Людвига, убогого принца, с обещанием сделать нашей вотчиной Курляндию, а меня герцогиней. Поскольку новый герцог Курляндии Бирон сослан… Какая честь мне после Анны Иоанновны стать герцогиней Курляндской! А ведь Анна обрадовалась искренне, увела меня из зала таинственно и радостно, как общается со своей подругой Менгден, чтобы сообщить новость, прозвучавшую для меня оскорбительно.

- Поэтому вы и ответили так сильно: «Никогда!»

- Сегодня я бы не вышла и за французского короля!

- В самом деле?

- Женщина выходит замуж за корону или мужчину?

- Но вы не можете выйти замуж за вашего камердинера, пусть он мужчина хоть куда.

- Тсс! Есть темы, какие я не обсуждаю со своим доктором.

- Я знаю свое место, хотя ум и опыт расширяют поле моей деятельности, и вы мне доверяете переговоры с иностранными послами.

- Персидский посланник приехал с дарами всем членам царского дома, одну меня обошли подарками… Остерман сделал это с целью унизить меня, - вскипает цесаревна с широкими шагами по всей гостиной. - Он забывает, кто я, и кто он, забывает, чем он обязан моему отцу, который из писцов сделал его тем, чем он теперь есть, но я никогда не забуду, что получила от Бога, на что имею право по своему происхождению.

- Люблю, когда вы гневаетесь! Величия вам не занимать.

- И гнев моего отца вам был люб, Арман?

- О, нет! Не шутите. Я говорю о том, что ваша обычная веселость и красота даже смущали, точно пояс Венеры не давал вам покоя…

- Пояс цесаревны!

- Да, точно! А теперь все чаще вы исполнены величия. Быть вам императрицей!

- Арман, вы веселы, общительны, только, ради Бога, не болтайте лишнего.

- Это я знаю. В отношении вас я даже Миниха не испугался и отказался присмотреть за вами.

- Вы разумно поступили, Арман. А то бы вам пришлось присматривать и за доктором Лестоком.

- И правда! А сейчас о деле, за которое лекаря колесуют, если я донесу на него. Нолькена отзывают.

- Что это значит?

- В Швеции, очевидно, решили, что его переговоры с вами зашли в тупик.

- Я опасаюсь упрека народа, если ради достижения престола нанесу урон России, от завоеванных отцом земель не отщипну ни пяди. Готова заплатить деньгами, если они действительно окажут мне помощь.

- Это и есть тупик. Следует ли шведам начинать войну, да еще на деньги Франции, если от России не будет уступок?

- Это не повод отзывать посла. Что если шведы получили субсидию от Франции и готовы начать военные действия?

Входит камергер Воронцов, первый среди других камергеров, можно сказать, министр двора ее высочества.

- Вы чем-то взволнованы?

- Ваше высочество! Пришли известия о начале военных действий. Явился неофициально, как говорит, Миних. Как понимаю, тайно.

- Он снова на ногах, но не на коне? И он хочет переговорить со мной тэт-а-тэт?

- Да.

- Остерман  его достал. Но игрушкой в руках Миниха, как и Бирона, я не буду.

Лесток, собравшись было выйти, вмешивается в разговор:

- Государыня, вам нужен офицер, за которым пойдут гренадеры.

- Гренадеры пойдут за мной и без офицеров, если я позову их.

- Но дабы позвать, нужен офицер.

- Миних уже сделал свое дело. Послушаем, что он скажет.

Воронцов и Лесток выходят, в дверях приглашая Миниха войти.

Цесаревна со вниманием:

- С выздоровлением, ваше сиятельство!

- Благодарю вас, Елизавета Петровна! Не все рады моему выздоровлению. Особенно шведы. Весьма самонадеянно затевать войну на чужие деньги, это же не пушки и снаряды, какие есть. Им нужна победоносная война, а начали с поражения.

Цесаревна невольно обрадовалась, забыв о целях войны.

- Мы шведов побили!

- А говорят, война затеяна ради вас! – воскликнул в свою очередь Миних.

- Это политика европейских стран, преследующих свои цели. Так я им поверю, что они заинтересованы в том, чтобы на русский престол взошла дочь Петра Великого. Им ведь несдобровать.

- Государыня цесаревна! А вы правы, видит Бог! Ах, что же я наделал? Я вижу императрицу в короне, которая вам принадлежит по правопреемству. Я остановился на полпути, поэтому Бог покарал меня. Велите исправить ошибку!

- Вижу, ваше раскаянье искренне.

- Кто у вас смотритель дома? Урядник Щегловитый. Его сюда назначил я, по просьбе Анны Леопольдовны. Она ужасно вас боится.

- Не на своем месте, вот и боится, как Анна Иоанновна. Следят за каждым моим шагом и за каждым, кто приходит в мой дом. О вашем посещении, верно, уже сообщили.

- Государыня, велите сделать то, что почту за честь!

- Сударь, с моей точки зрения, ваша честь, как и Остермана, уже запятнана. Если ваше раскаянье искренне, вы поймете меня.

- Мое раскаянье искренне. Все останется между нами. Примите к сведению, верный вашему высочеству полк отправляют на театр военных действий. Я ухожу от вас в полном восхищении. Если что, дайте мне знать.

- Не беспокойтесь, сударь. Такой ли вы человек, кто раздает короны?  Если я захочу, сама могу взять то, что предназначено мне по рождению.

5

Смольный дом. Обычная суета, но камергеры обеспокоены, обсуждают содержание манифеста. И ожидают возвращения цесаревны с приема при дворе.

Маски, выглядывая из-за жалюзи, обсуждают, что происходит:

- Петр Шувалов накидывается на Лестока за манифест, в котором все ложь.

- Воронцов вступается за Лестока, утверждая, что манифест – это декларация политики Франции и Швеции, в чем ее высочество соблюдает свои интересы и интересы России…

- Александр Шувалов высказывает опасения, что пресловутый манифест – это прямая угроза существующему порядку, и она для властей исходит не от шведов, которых побили, а ясно от кого, от цесаревны. Ситуация становится предельно опасной!

Петр Шувалов:

- Участие в заговоре иностранных послов замечено… И Лестока, которого Нолькен приглашал к себе как врача, когда заметил, что за ним следят… При этих обстоятельствах этот манифест, в котором сообщается, что шведская армия вступила в русские пределы для получения удовлетворения за многие неправды, сочиненные министрами-иностранцами, и теперь хочет освободить русский народ от ига и жестокостей чужеземцев. Каково? Там слова о «незаконном наследстве» и о желании шведов предоставить русскому народу свободное избрание законного и справедливого правительства. Здесь же все ясно. Любая власть при подобных обстоятельствах должна действовать незамедлительно.

Лесток, вскрикивая от отчаяния:

- Меня могут арестовать теперь во всякую минуту!

- Промедления здесь можно объяснить лишь растерянностью Остермана. Очевидно, у него разыгралась подагра или что-то в этом роде. Возбудив негодование цесаревны из-за подарков старый лис поджал хвост?

- Здесь Франция и Швеция против него лично, как министра-иностранца! Парадокс! Наверняка Остерман слег, чувствуя, что доигрался.

Цесаревна по возвращении, взволнованная и веселая, представляет в лицах встречу с Шетарди и разговор Анны Леопольдовны с нею.

- Вы знаете, чем закончились мои переговоры со шведским послом: Нолькен уехал ни с чем. Мои тайные встречи с Шетарди выродили манифест, который мог иметь какой-то смысл лишь при победах шведов, чему не бывать. Зато манифест напугал Остермана до колик в животе, а правительница сочла за благо переговорить со мной.

Анна: «Я решила просить французского короля, чтобы он отозвал Шетарди из России. А потому настоятельно советую вам более не принимать этого человека и не общаться с ним».

Я: «Как я могу это сделать? Откажу раз, два, сказавшись больной. Но мы можем просто столкнуться на улице».

Анна: «И все-таки вы не должны видеться с Шетарди».

Я: «Можно все устроить гораздо проще. Прикажите Остерману, пусть он сам скажет Шетарди, чтобы тот более ко мне не ездил».

Анна: «Шетарди лицо официальное, не следует его раздражать. Он начнет жаловаться, а это дело политическое».

Я: «Как частное лицо политикой я не занимаюсь».

Анна явно осердилась: «Слышала я, матушка, что вы имеете корреспонденцию с неприятельской армией и будто ваш доктор ездит к французскому посланнику и с ним фикции в той же силе делает. Мне советуют немедленно арестовать доктора Лестока. Я всем этим слухам о вас не верю, но надеюсь, если Лесток окажется виноватым, то вы не рассердитесь, когда его задержат».

Лесток:

- Я пропал!

- Естественно я все отрицала, обещала разобраться и дать объяснения правительнице. Я сделала это так, что обе были растроганы до слез.

Лесток:

- Я пропал. Мне домой идти нельзя.

- Успокойтесь, Арман. Сначала выслушают мои объяснения. Затевать дело против меня при нынешних обстоятельствах в Европе Остерман не решится. Утро вечера мудренее.

6

Смольный дом. В палате – большой комнате для приемов и балов – звучат звуки музыки. Идут уроки танцев с участием пажей и фрейлин, главным образом, для Алексея Разумовского, с которым отдельно занимается танцмейстер, обучая не только движениям, но и манерам, в присутствии цесаревны, очевидно, без нее камердинер не проявлял послушания и старания, подчиняясь беспрекословно только ее желаниям.

Впрочем, сама цесаревна занималась тоже, только не танцами, а музыкой со своим старым учителем музыки Шварцем, который был посвящен во все ее горести. Он появляется рядом с цесаревной лишь один раз, но, верно, недаром в самый ответственный момент в ее жизни.

Шварц со скрипкой на руках:

- Государыня, вы поглядываете на мою скрипку…

- Сыграйте что-нибудь из Моцарта. Мне надо подумать… Не просто помолиться, - я молилась все утро, - а найти решение.

- Решение вы давно приняли, - Шварц настраивает скрипку и начинает играть.

- Верно. С решением ясно. С юности я знала: по рождению мне предназначена высшая доля. Но что такое корона, когда при мне моя красота? Я упивалась ею, как никогда не буду упиваться властью. Теперь же мне нужна высшая власть для личной самозащиты и защиты отечества.

- Значит, вы решились.

Цесаревна в движениях танца:

- Все решено свыше. Я лишь выжидаю вещего знака. Вот тут становишься мнительной и пугливой, как во сне. Моцарт меня будит, чтобы я напрасно не томилась.

В палату входит камергер Воронцов, вслед за ним вбегает Лесток.

Лесток Воронцову:

- По гвардии приказ: быть в полной готовности для немедленного выступления к Выборгу.

Воронцов:

- Это я тоже слышал. А ее высочество еще не знает, видно.

- Я тайно заехал к Шетарди…

- Как это вас там не схватили.

- От генерала Левенгаупта никаких известий.

- Нашли шведы генерала, которого мы били на всех сражениях.

- Шетарди умывает руки. Сам опасается высылки со скандалом. А мне как быть? – Лесток в танцевальных движениях приближается к цесаревне.

Цесаревна, пребывая в раздумьях под музыку Моцарта, запрещает Лестоку подходить к ней.

Лесток в полном отчаянии изображает, как гвардию отправляют в поход.

Цесаревна показывает рукой: всем собраться у нее после ужина.

Сбор после ужина в гостиной цесаревны.

- Почему после ужина?

- Важные решения нельзя принимать на пустой желудок.

- Цесаревна решилась?

- А мы?

Лесток рисует на игральных картах две картинки. На одной цесаревна в монастыре, ей обрезают волосы; на другой она на троне в короне.

Цесаревна, вспыхивая:

- А тебя, негодяй, четвертуют. На этот раз не отделаешься ссылкой.

- Милостивая государыня, я на все готов. Уж такой я человек. Что в руках лекаря, что палача отдать концы – все едино. Я-то думаю, что я еще в графы выйду, по вашей милости.

Петр Шувалов:

- Весь вопрос в том, кто поведет гвардию за собой.

Александр Шувалов:

- Или за кем гвардия последует?

Воронцов:

- Подлинно, это дело требует немалой отважности, которой не сыскать ни в ком, кроме крови Петра Великого.

Цесаревна, выпрямляясь во весь рост:

- Ни Бирон, ни Миних мне не понадобились. Я знаю, у гренадеров Преображенского полка я своя, крестная мать молодой поросли. Кто со мной?

- Мы все…

- Лесток как врач, Шварц, мой старый учитель музыки, и министр двора Воронцов, я прошу вас сопровождать меня в казармы. Сейчас рано. Около полуночи надо подать знак гренадерам. Они придут за нами.

В палате на сценической площадке появляются маски.

Маски, словно воочию наблюдают события ночи:

- Явились гренадеры тотчас! Верно, уж сговор был собраться в эту ночь. Пришла пора, и цесаревна робость отбросила, пускаясь, как и в танце, свободная от страхов и сомнений!

- Да робкой и трусливой не была! С чего бы это, с поясом Венеры, и цесаревной в высший свет вступив, веселая и чуждая интриг?

- Всяк судит по себе, но красота свободна, безбоязнена она, не страх, а чуткость лишняя волнует и совершенства высшего взыскует.

Явились гренадеры: «По знаку вещему явились: мы готовы вызволить вас из тюрьмы, во что дворец ваш превратили!»

ХОР МАСОК

Елизавета вышла к гренадерам,

Прекрасная Венера и Минерва,

Величием богинь осенена

И трепетна, как счастье и весна!

«Вы знаете, зачем призвала вас я?»

«Заждались повелений мы, как счастья,

Какое выпало и нам!»

«Сейчас я помолюсь и выйду к вам!»

Гренадеры маршевыми и боевыми движениями подтверждают готовность к выступлению, с неистовыми клятвами в верности ей, дщери Петра

Молитва цесаревны:

В борьбе за отцово наследство,

В чем вижу Правду свою,

Я крови ничьей не пролью

И буду всегда милосердна!

Казнить никого, хоть прощенья нет,

Даю я пред ликом твоим обет.

Выходит к гренадерам с крестом и приводит их к присяге:

- Теперь же идти вам велю в полной тихости в казармы собирать роту. Я приеду вслед за вами.

ХОР МАСОК

Кирасу на платье надела Венера,

Над нею, уж верно, с Олимпа смеялась Минерва,

И в шубе на сани, а с нею и двор:

Со Шварцем тут Лесток и Воронцов,

Из самых близких, нужных для дела.

А ночь вся светилась заиндевело.

В казармах свои на часах.

И радость у всех на устах.

Отправились тотчас – из Смольного в Зимний.

Мороз, а полозья уж пели гимны!

Голоса в ночи:

- К дворцу нам лучше подойти пешком.

- И надо забрать без лишнего шума приверженцев Брауншвейгской фамилии. Все они здесь живут поблизости у дворца.

- Отправить тридцать гренадеров к Остерману!

- Арестовать Миниха, графа Головкина, барона Менгдена, обер-гофмаршала Левенвольде, морского генерала-комиссара Лопухина… Кого забыли?

- Никто более не выступит за Брауншвейгскую фамилию.

- Государыня цесаревна! Позвольте, мы понесем вас на руках?

- Обыкновенно я быстро хожу, да кираса и шуба мне мешают поспевать за вами.

- На шубе, как на скатерти-самобранке, вы взлетайте, а мы будем за вами поспевать! За такую честь и смерти нестрашно.

- Никаких смертоубийств! Я поклялась не подписывать смертных приговоров.

- В караульне тихо. Поди, все спят.

- Входите без шума и мирно. Я за вами сразу войду.

- Опасно!

Цесаревна скинула с плеч шубу:

- А кирасу, как вериги, зачем я надела? Никто не посмеет на меня поднять руку. Я объясню, с чем я пришла.

- Вам достаточно показаться, особенно в кирасе, и всем ясно: Венера прислала Минерву вступиться за ее права!

Солдаты в караульне ничего понять не могут, но слышат женский голос и видят красавицу цесаревну в зимней шапке и кирасе.

- Оставайтесь все на месте. Вы знаете, кто я? Я пришла восстановить справедливость, попранную недругами России у трона. Вам ничего не будет, вы не виноваты. Служите, как прежде России и мне. Согласны?

- Молчание – знак согласия.

Один из офицеров, взглядывая на других, всего их четыре:

- Мы, офицеры, останемся верны присяге!

Солдат направил на офицера штык, Елизавета отвела рукой штык.

- Сопротивление оказывать бесполезно. Дворец окружен. Все вы останетесь живы. С новой присягой также будете служить России. Я иду к сестрице, которая оказалась игрушкой в чужих руках. Дорогу я знаю.

За цесаревной последовали гренадеры до спальни Анны Леопольдовны.

– Сестрица, пора вставать!

Анна Леопольдовна недовольно:

– Что вы здесь делаете?

Цесаревна в кирасе и гренадеры за нею – все было ясно Из постели в чепце Анна Леопольдовна опустилась на колени:

- Ради Бога! Со мной что хотите, но детям…

- Никому я не причиню зла. Я увезу вас с детьми и вашей подругой Юлией Менгден в Смольный дом.

В спальню принесли младенца-императора.

Цесаревна поцеловала его со словами:

- Бедное дитя, ты вовсе безвинно! Твои родители виноваты.

Маски наблюдают, как в палате собираются важные сановники.

- Здесь генерал-прокурор князь Трубецкой, начальник Тайной канцелярии Ушаков, адмирал Головин, князь Черкасский.

- Они сами пришли..

- Здесь Бестужев Алексей Петрович. Он, верно, опасался ареста. Его вызвали. Лесток его привечал, предлагая Елизавете Петровне назначить его на место Остермана.

В палату входит Елизавета Петровна в мужском костюме, как на охоте или маскараде, - вероятно, не было времени примерять платья, подходящие к случаю. Герольд с жезлом объявляет:

- Ее императорское величество Елизавета Петровна!

Императрица Елизавета Петровна, спокойная, исполненная величия, улыбалась одними глазами, сверкавшими веселым восхищением торжества прекрасной молодой женщины в зените ее совершенства и красоты.

Сановники, со сна и с мороза еще не совсем пришедшие в себя, особенно не изощрялись в выражении подданнических поздравлений словом, тем выразительнее выступали в телодвижениях галантного века, в апофеозе касаясь губами прекрасной руки новорожденной императрицы.

Палата наполняется возгласами: «Здравствуй императрица!»

ЧАСТЬ  III

1

Летний дворец. Покои императрицы. Елизавета Петровна у зеркал в окружении нескольких фрейлин, готовая выйти. Открываются двери в соседнюю комнату, где ожидают выхода императрицы Алексей Разумовский, одетый, как важный вельможа, и Семен Кириллович Нарышкин, ровесник и родственник, возлюбленный в юности, которого отправили подальше от цесаревны - в Париж, словно ей на зависть, даже при Анне Леопольдовне он не смог вернуться, его назначили послом в Лондон, - Елизавета Петровна его вернула, как всех ей верных сосланных, - он стал генерал-аншефом и гофмейстером малого двора великого князя Петра и великой княгини Екатерины Алексеевны.

Мужчины вскакивают и кланяются с подчеркнутой торжественностью, при этом посматривая друг на друга с насмешливой веселостью. Небо и земля!

Императрица заговаривает с Нарышкиным вполголоса:

- Что ты тут делаешь?

- Понимаю, я не имею права здесь находиться. Признаюсь, я пошел на хитрость: я заговорил с его сиятельством о охоте, и меня с ним не посмели остановить. Мне необходимо переговорить с вами. Не знаю, какой я генерал-аншеф, это всего лишь почетное звание, но гофмейстер я никакой.

- А как вам должность танцмейстера?

- Вам! Вы уже сердитесь на меня. Хорошо. Я сыграю роль танцмейстера. Помните генерала Ягужинского, царя всех балов из нашего детства и юности?

- Еще бы!

- Помните, как однажды он устроил танец из 12 пар, который продолжался непрерывно час или два?

- С поцелуями? А в конце он сам всех дам в зале перецеловал? Этого нельзя повторить, как повторить нашу юность. Но покажите, на что вы способны. Только без поцелуев!

Нарышкин с телодвижениями парижского щеголя и лондонского денди раскланивается и устремляется в сторону бального зала.

Граф Алексей Разумовский ведет под руку императрицу Елизавету Петровну, одетую в ослепительно прекрасное платье, со стройным бюстом, с легкой головкой и с милым выражением свежего, как у юности, лица, с сияющими голубыми глазами.

Елизавета Петровна озабоченно сказала:

- Нарышкин не хочет возиться с великим князем.

Разумовский улыбнулся:

- Куда ему? Он занят собой. Да и великая княгиня отвлекает.

- Завлекает?

- У принцесс, видимо, такая манера.

- И у меня, хочешь сказать?

- Матушка! Какая вы принцесса? Я думаю, вы родились императрицей.

- Хочешь сказать, я не изменилась?

- Слава Богу, нет!

- Но это к тебе.

- Ко мне-то уж точно вы изменились, чему я бесконечно рад, впадая в крайнее смущение.

Императрица остановилась:

- Алексей, о чем ты говоришь? Как я изменилась к тебе?

- Любовь и благодеяния – это фортуна. «Случай», как говорят. Но ты, венчаясь в Москве, в Кремле на царство, вспомнила о моих родных и пожелала познакомиться. Мою бедную матушку, которая никак меня не могла признать, будто я не ее сын, ты объявила своей статс-дамой. На потеху моему отцу на том свете.

- Но Наталья Демьяновна не пожелала ехать в Петербург, а вернулась к себе в Лемеши.

- Это я ей посоветовал. Это же умора! Хозяйка корчмы Разумиха сделалась статс-дамой императорского двора! Сестры и братец – другое дело. Они еще могут освоиться при дворе лучше меня.

- А ты не освоился?

- Абсолютно нет.

- Может быть, тем и хорош! И как же я изменилась к тебе?

- Ты сделалась мне как родная.

- Жена?

- Скорее как сестра.

- Возлюбленная жена?

- Так.

Они быстро поцеловались и направились к двери, которые распахнулись в бальный зал, где звенела музыка и кружились танцующие пары детей. На некоторые балы рекомендовалось приезжать с детьми для увеселения их.

В зал входит императрица Елизавета Петровна в сопровождении графа Алексея Разумовского, кавалера ордена Св. апостола Андрея Первозванного, обер-егермейстера двора, и тут же они присоединяются к танцующим.

ХОР МАСОК

(выглядывая с антресолей и перемещаяясь поверху)

Восшествие на трон императрицы –

В исторьи нашей новые страницы!

Пьеро:

- Мы в Летнем дворце, который задумал построить еще Петр I по примеру Версаля, но завершили строительство только сейчас, что весьма кстати для императрицы Елизаветы Петровны.

Коломбина, всячески нежничая с Пьеро и отдаляясь от Арлекина:

- Напротив через Мойку Летний сад!

- Первая летняя резиденция императрицы. Все здесь блещет новизной и позолотой. Завершением строительства ведал обер-архитектор Франческо Растрелли, как и Аничкова дворца для графа Алексея Разумовского.

Арлекин, весьма мрачный, со злорадством:

- Камердинер стал его сиятельством. Сказка!

Пьеро:

- Поначалу он стал действительным камергером двора Ее Величества. Мать, привезенная в Москву, когда в первопрестольной шли коронационные торжества, не могла узнать в вельможе сына. Десять лет прошло, как его увезли в Петербург. Признала сына лишь по родинке и шраму, оставленному отцом.

Коломбина:

- Говорят, что Елизавета Петровна и Алексей Разумовский тайно обвенчались в маленькой церкви в подмосковной деревеньке Перово. И этому соответствует внимание императрицы к родным фаворита. Она даже посетила его родину Лемеши.

- Алексей Разумовский не просто граф, как другие, он граф Священной Римской империи, по патенту Карла VII он «потомок княжеского рода».

Арлекин:

- Что же удивительного? Он достойно выглядит. Как мещанин во дворянстве. А вот там прошел подвижный старичок…

- Это же Лесток!

- Граф Лесток. Как он важен и по-прежнему весел!

- По-прежнему, не скажешь. Он как-то неестественно весел, словно пьян. Недавно он лишился своей должности лейб-медика императрицы.

- Стар уже.

- Однако в прошлом году женился третий раз и по любви – на молоденькой барышне, сестренке Юлии Менгден, подруги покойной Анны Леопольдовны. Сама императрица украшала невесту диадемой.

- Значит, старик в почетной отставке.

- Граф Лесток сохранил за собой должность главы медицинской канцелярии, но по-прежнему увлекается политикой, поскольку его обхаживают иностранные послы, одаривая его подарками или взятками, все дело, как посмотреть. Подарки от дружественной страны можно принимать, взятки от недружественной брать рискованно.

- Но хуже, граф Лесток оказался между двух огней: между Бестужевым, канцлером, и Воронцовым, вице-канцлером, которые ориентируются один на Австрию и Англию, другой на Францию, выступающей против России. Граф Лесток вступил в тайные сношения с прусским послом, отзываясь весьма нелестно об императрице, о чем прознал Александр Шувалов, глава Тайной канцелярии. Граф Воронцов доложил императрице, та сказала: «Надо за ним присмотреть!»

Показываются довольно странные особы, которых легко принять за Пьеро и Коломбину, за которыми следует Арлекин.

Маски с удивлением:

- Как в зеркалах, я  вижу нас самих?

- Нет,  это из комедий итальянских!

Пьеро, не обращая внимания, где он находится, обходится с Коломбиной весьма немилосердно. Он занимается экзерсисами, вовлекая в свои упражнения Коломбину, которая держится деревянно, как кукла, впрочем, как и Пьеро.

За малейшие промахи Пьеро наотмашь бьет шпагой Коломбину по заду, что она выносит  не то, что стоически, а без реакции, будто лишена чувствительности, то есть как кукла. Очевидно, привыкла, выработала форму внутренней самозащиты.

Лишь с приближением Арлекина она теряет самообладание и начинает хохотать, превращая истязание в площадную шутку, чего не выносит Пьеро и убегает, а Коломбина, смеясь и оживая, падает в объятия Арлекина, который красив и благороден.

Начинается танец-пляска влюбленных под звуки польки, какие выводит на своей скрипке Пьеро, стоя у окна спиной к танцующим, с упоением отдающихся любви.

Танец становится слишком откровенным, привлекая внимание публики. Граф Лесток выглядывает из-за жалюзи:

- Шарлотта! Ты теряешь голову! Угодишь в монастырь!

Продолжая пляску, Коломбина или Шарлотта:

- По крайней мере, безвинной там не окажусь. Такая страсть стоит монастыря. Да, я разве не в монастыре? Судьба такая! Россия – мой монастырь!

Граф Лесток, удаляясь:

- Не подходи ко мне!

Распрощавшись в слезах с Арлекином, Коломбина находит Пьеро у окна с его скрипкой.

Маски с изумлением:

- Так, это же великий князь с княгиней Екатериной Алексеевной!

- Но что они разыгрывают здесь, в садах Эдема, счастливейшие из смертных, под эгидою Венеры, ревнивой к красоте или уму принцессы, иль ее возлюбленного?

- Сойдет он за Пьеро или Петрушку, актера площадного на гуляньях, с гармошкой…

- А у этого-то скрипка!

Между тем в бальном зале Нарышкин, подменив танцмейстера, выстраивает 12 пар, очевидно, из самых искусных танцоров и дам, не из самых молодых и не из самых юных.

Музыканты приготовились и по знаку Нарышкина, который управлял как  оркестром, так и ходом  танца, заиграли. Среди зрителей в кресле сидела императрица, а за ее спиной стоял граф Разумовский.

Начал он с очень медленного, но притом исполненного прыжков англеза; потом перешел в польский, продолжавшийся чрезвычайно долго и с такими прыжками, что вынести, кажется, уже нельзя.

Тотчас по окончании польского составился новый танец, похожий несколько на штирийский; в нем опять страшно прыгали и делали разные весьма забавные фигуры.

Однако на этом не закончилось. Нарышкин поставил всех в общий круг, как делал некогда генерал Ягужинский, и предоставил своей даме начать род арлекинского танца, который все по порядку должны были повторять за ней, с тем чтобы кавалер следующей пары выдумывал что-нибудь новое, ближайший к нему также, и так далее до последней пары.

В числе многих выдумок были следующие: одна из дам, потанцевав несколько в кругу, обратилась к Нарышкину, поцеловала его и потом стащила ему на нос парик, что должны были повторить все кавалеры и дамы.

Нарышкин, играя роль генерала Ягужинского, стоял при этом так прямо и неподвижно, как стена, даже и тогда, когда его целовали дамы.

И тут начались представления. Одни, сделав перед избранной дамой глубокий реверанс, целовали ее; другие, протанцевав несколько раз в кругу, начинали пить за здоровье общества; третьи делали щелчки на воздух; четвертые вынимали среди круга табакерку и нюхали табак…

Нарышкин, заметив, как некоторые не участвовавшие в танце смеялись, когда в кругу целовали дам или когда дамы должны были целовать кавалеров, он вышел из круга и перецеловал всех зрительниц, которые, так неожиданно пойманные, уж не смели отказываться целовать его и других.

Нарышкин подошел к императрице с явным намерением и ее поцеловать. Елизавета Петровна поднялась ему навстречу и стянула ему парик на нос со словами, произнесенными вполголоса:

- Хорошо, быть вам обер-егермейстером, поскольку этой должностью тяготится граф Разумовский. Устраивайте танцы в лесах, целуя мертвых косулей и зайцев.

- Последний танец, с благодарением, прежде чем отправлюсь к косулям.

- Не прежде, как я переоденусь.

Бал продолжается.

2

Летний дворец. Вечер у императрицы во внутренних апартаментах, собственно в покоях графа Разумовского, где происходила большая игра. За накрытым столом кто-то ужинал. За отдельными столами шла игра. Завсегдатаями здесь были канцлер Бестужев и граф Лесток. Граф Алексей Разумовский, играя роль хлебосольного хозяина, выглядел весьма симпатично. Одеваясь, как все, по моде своего времени, с оттенками маскарада, он не пыжился, как важные вельможи, не кривлялся, как выскочки; легкий в движениях, он держался просто, смотрел бесхитростно, примечая все и нередко посмеиваясь добродушно.

Входит великая княгиня Екатерина Алексеевна. Здесь она всегда могла увидеться с графом Лестоком, с которым была дружна.

- Что это с вами, граф?

Лесток с красным лицом не играл, а следил за игрой или делал вид, чего-то выжидая. Он, не поднимая глаз, сказал:

- Не подходите ко мне.

- Это что? Типа «Шарлотта! Держись прямо!»?

- Я не шучу, отойдите от меня.

Великая княгиня от досады покраснела:

- И вы тоже избегайте меня.

Лесток возразил снова:

- Я говорю вам, оставьте меня в покое!

Великая княгиня покинула его, встревоженная его видом и речами. Очевидно, просто пьян.

Маски, заметившие эту сценку, заинтересовались, что это значит.

- Здесь идет большая карточная игра, где Лестоку не очень везет. Вот он решил отыграться в высших сферах европейской политики. Фридрих II занялся перекраиванием границ, ему было важно, чтобы Россия не вмешалась. Бестужев послал корпус из 30 тысяч русских солдат, между тем Воронцов ратовал за мирное решение вопроса. Бестужев уверил императрицу, что корпус послан для сохранения мира в Европе. Это как раз не устраивало Фридриха, и он дал указание своему послу в России Финкенштейну найти пути к вице-канцлеру, перетянуть его на свою сторону и разузнать все о дальнейших планах Бестужева.

- Все депеши Финкенштейна прочитывались в Тайной канцелярии. Там фигурировали «важный приятель» (Воронцов) и «смелый приятель» (Лесток), дружба которых «велика».

- Между тем именно Бестужева вольно или невольно поддерживала императрица.

- Лестоку Финкенштейн от имени Фридриха II дал 10 тысяч рублей – единовременно. Воронцову тоже предлагали взятку в 15 тысяч, но тот от нее отказался.

- Лесток не знал, что еще весной императрица сказала Александру Шувалову: «Нужно за ним присматривать». Слежка за домом стала явной лишь к осени. Лесток пришел в ярость. Он приказал схватить агента, привести его в дом и самолично произвел дознание, избив того до полусмерти. Затем бросился искать защиты у императрицы.

- Это он пришел объясниться с нею, а тут великая княгиня…

Маски переглянулись с грустью. Что с ним случилось, известно: 60 гвардейцев оцепили дом Лестока и препроводили старика с его молодой супругой к арестантской карете. Их разместили отдельно, но не в крепости, а в доме рядом  с Тайной канцелярией. Его бы казнили, если бы не императрица, Лесток снова отправился в ссылку.

3

Летний дворец. В бальном зале звенит музыка. В длинном коридоре с окнами в сторону Летнего сада показывается Петр Иванович Шувалов, ныне граф, генерал-адъютант Ее императорского Величества, со своей женой Марвой Егоровной, статс-дамой, жившей при дворе. Между тем у них был свой дом, роскошный дворец.

Маски переговариваются между собою:

- Граф Петр Иванович ведает, можно сказать, всей внутренней политикой России, как канцлер Бестужев и вице-канцлер Воронцов – внешней политикой.

- Он очень активен, то и дело вносит проекты для обсуждения в Сенате, где и принимаются решения, поступающие на одобрение императрице.

- Снятие внутренных пошлин, которыми была опутана страна, - это великое дело!

- Да, конечно! И прежде всего принесло большую пользу лично графу Петру Ивановичу, поскольку он занимается торговой и промышленной деятельностью, выхлопотал себе исключительное право на заграничную торговлю лесом, салом, ворванью, участвует в табачных откупах и винных подрядах.

- Был инициатором строительства железоделательных заводов, оказавшись при этом владельцем нескольких из них, самых лучших.

- Ясно, себя не забывает.

- Говорят, граф умен, красноречив, лукав, завистлив, уж точно корыстолюбив.

- Широкая душа!

- Когда хитрит, напускает на себя набожный вид, может казаться веселым или печальным, благосклонным или принимать гордый вид, делаться недоступным. Артист!

- И супруга его – под стать ему, статс-дама, близкая императрице с юности.

Мимо проходит паж, которого подзывает рукой граф Петр Иванович. Мавра Егоровна, весьма неказистая, смеется добродушно:

- Иван Иванович!

Граф Петр Иванович благосклонно и вместе с тем свысока, - перед ним стоял его бедный родственник, его кузен, хлопотами Мавры Егоровны определенный в пажи малого двора:

- Ты, братец, и на балу с книгой ходишь. Фрейлины над тобой смеются и пуделя прозвали Иваном Ивановичем.

Иван Шувалов, скромный, пригожий молодой человек, - ему 21 год, - рассмеявшись:

- Делать им нечего.

- А говорят, тебе приглянулась княжна Гагарина.

- Не смейтесь. Княжна мне больше, чем приглянулась. Я люблю ее и хотел бы на ней жениться.

Мавра Егоровна смеется:

- Собрался жениться!

Граф быстро оглядывается и говорит тихо:

- Братец миленький! Ты опоздал. Княжна куда старше тебя. Если мы принимаем участие в тебе, изволь не спешить с женитьбой на первой, кому ты приглянулся.

Мавра Егоровна с милостивой улыбкой:

- Мы еще поговорим.

Иван Шувалов послушно:

- Разумеется, без вашего одобрения мне трудно будет решиться.

Иван Шувалов, весьма обескураженный, уходит в сторону, издали видит Михайло Ломоносова, который заговорил с Франческо Растрелли. У поэта такой вид, будто произносит стихи, какие зазвучали в голове пажа:

Взлети превыше молний, муза,

Как Пиндар быстрый твой орел;

Гремящих арф ищи союза,

И в верх пари скоряе стрел;

Сладчайший нектар лей с Назоном;

Превысь Парнас высоким тоном;

С Гомером как река шуми,

И как Орфей с собой веди…

Вдруг отворяется высокая дверь и показывается императрица. Она с удивлением смотрит на пажа, который, хотя страшно смутился, поклонился низко весьма галантно. Императрица, рассмеявшись, доверительно сказала:

- Я узнаю эти стихи. Я читала, но не запомнила, как ты. Они очень у него длинные.

Иван Шувалов выпрямился, глядя на императрицу впервые прямо глаза в глаза:

- Ваше императорское величество! Это оды, какие сойдут за поэмы.

- Они тебе по душе.

- О, да!

- А как ты тут оказался?

- Не знаю. Я искал укромное место…

- На балу надо танцевать, а не книгу читать. Теперь я припоминаю, фрейлины о вас судачили, называя, как и пуделя, Иваном Ивановичем.

- Меня зовут Иван Иванович Шувалов, - паж был вынужден представиться.

Императрица слегка нахмурилась:

- Так ты нарочно читал стихи здесь вслух?

- Я видел издали Ломоносова… У него был такой вид, будто читает свои стихи… Я не заметил, как заговорил вслух!

Императрица рассмеялась:

- Значит, без всякого умысла? Честно?

Иван Шувалов поклонился, словно поклялся: умысла не было. И заулыбался:

- Теперь бы так и сделал и впредь буду читать стихи поэта, если они вам по душе.

- Они мне по душе. Но я читаю по несколько строф и мне этого довольно.

- А я начинаю читать и не могу остановиться. Это же он поет гимны вам, богине, и России.

- Хорошо по оде в год. Он разоряет меня. Шучу. Если вы не нарочно, не говорите о нашем разговоре Шуваловым, чтобы они не затянули вас во всякие интриги, как и фрейлины в свои.

- Это я и сам не люблю! – рассмеялся паж и поспешил раскланяться, почувствовав, как волнение захлестывает его всего. Когда он невольно оглянулся, императрицы не было. Никого в длинном коридоре. Может быть, ее и не было?

Когда же Иван Шувалов вышел в большой зал, где гремела музыка, среди танцующих всех ярче неслась императрица Елизавета Петровна, сверкая отделкой светло-лилового платья и бриллиантами, высокого роста, подвижная и легкая, несмотря на крупнотелое сложение, со станом и бюстом Венеры.

- Восхитительная императрица! Богиня, Ломоносов прав!

4

Летний дворец. Продолжение бала, приема или вечера интермедий.

Танцы начинаются на заднем плане, эпизоды на переднем, лишь изредка танцующие пары выходят на первый план. Лучше всего выходит минуэт.

Маски обращают внимание на Михайло Ломоносова и Франческо Растрелли, которые прогуливаются в стороне, оживленно жестикулируя.

-Вполне возможно, на придворный бал оба попали впервые, совершенно не приученные к свету, и были рады встрече.

- Несомненно они были знакомы, поскольку после смерти Бартоломео Растрелли отливкой конной статуи Петра был вынужден заниматься Франческо, по ту пору безработный, поскольку он при Бироне стал обер-архитектором, а новый глава канцелярии по строениям не признал за ним ни звания, ни титула с французским «де».

- По ту пору возвратился из странствий после годов учения в Германии Михайло Ломоносов, он не мог не заинтересоваться отливкой конной статуи Петра и свести знакомство с Франческо Растрелли. Между тем в Академии наук он столкнулся с засильем немцев и после ряда словесных баталий подвергся аресту.

- Просидел Ломоносов в подвале Академии наук восемь месяцев, - за это время он закончил составление книги «Риторика», - пока императрица Елизавета Петровна не вникла в суть его прегрешений. Ломоносов-де изощрялся в остроумии на счет немцев, своих коллег. При Анне Иоанновне его бы и восемь месяцев не держали в подвале Академии наук, а сослали бы в Сибирь. Елизавета Петровна сказала: «Ему надо извиниться перед коллегами!»

- И также она поддержала Франческо Растрелли, который был занят отливкой конной статуи Петра, поручив ему самолично, помимо канцелярии по строениям, завершение Аничкова дворца и Летнего дворца. И лишь после этого обер-архитектор обрел все свои права, на какие претендовал, при этом получив от императрицы бригадирский чин, равный придворному званию камергера.

- Оба ярчайшие представители русского барокко, как и сама императрица Елизавета Петровна!

5

Москва. Воробьевы горы. На лужайке расставлены шатры для обеда на природе. Будучи в гостях у князя Голицына Николая Федоровича по случаю его женитьбы на Прасковье Ивановне Шуваловой, сестре Ивана Ивановича, императрица Елизавета Петровна поднялась на Воробьевы горы. Усадьба князя Черемушки находилась внизу на берегу Москвы-реки.

Конец августа. Воздух чист и прозрачен. Императрица Елизавета Петровна прогуливается в сопровождении Ивана Ивановича Шувалова.

За кустами на пригорке, откуда видна вся Москва за излучинами реки маски, словно сейчас опустившиеся с небес.

Императрица одета в легкое летнее платье наподобие пеплоса и сандалии - она вся в движении, как в танце:

- Ты молод! Разве в том беда? И я с тобою молода! Смотри! Я говорю с тобой стихами? И пью нектар любви устами…

Иван Шувалов, взволнованный и счастливый, оглядывается:

- Ваше Величество, хотя мы здесь не на виду у всех, но нас кто-нибудь да видит.

- Никто не смеет за нами подглядывать. Впрочем, лучше держаться нам на виду, в обществе нельзя уединяться.

- У меня в сумке «Риторика» Ломоносова. Я могу вам что-нибудь почитать.

- «Риторику» я понемножку почитываю… Там есть одно стихотворение…

- «Ночною темнотою…»?

- Да!

Шувалов с восторгом:

- Я думаю, это лучшее стихотворение из русской лирики!

- Это разве не Анакреонт?

- Вольный перевод.

- Читайте!

Иван Шувалов шутливым голосом, разыгрывая роли:

Ночною темнотою

Покрылись облака,

Все люди для покою

Сомкнули уж глаза.

Внезапно постучался

У двери Купидон,

Приятной перервался

В начале самом сон.

«Кто там стучится смело?» -

Со гневом я вскричал.

«Согрей обмерзло тело, -

Сквозь дверь он отвечал. –

Чего ты устрашился?

Я мальчик, чуть дышу,

Я ночью заблудился,

Обмок и весь дрожу».

Тогда мне жалко стало,

Я свечку засветил,

Не медливши нимало,

К себе его пустил.

Увидел, что крилами

Он машет за спиной,

Колчан набит стрелами,

Лук стянут тетивой.

Жалея о несчастье,

Огонь я разложил

И при таком ненастье

К камину посадил.

Я теплыми руками

Холодны руки мял,

Я крылья и с кудрями

Досуха выжимал.

Он, чуть лишь ободрился,

«Каков-то, - молвил, - лук,

В дожде, чать, повредился»,

И с словом стрелил вдруг.

Тут грудь мою пронзила

Преострая стрела

И сильно уязвила,

Как злобная пчела.

Он громко рассмеялся

И тотчас заплясал.

«Чего ты испугался? –

С насмешкою сказал. –

Мой лук еще годится,

И цел и с тетивой;

Ты будешь век крушиться

Отнынь, хозяин мой»

Императрица с восхищением в глазах:

- Ты будешь век крушиться

Отнынь, хозяин мой!

- Когда я хозяин Купидона, крушиться мне ни к чему. Я век буду радоваться жизни, поклоняясь красоте! Поклоняться, значит, владеть.

- Быть тебе камер-юнкером!

- Это звание по мне, вполне соответствует моему возрасту. Засиделся я в пажах! Впрочем, я шучу. Простите, Ваше Величество! Я заигрался, как мальчик.

- Как Купидон, который сам себе хозяин.

- А вы, как Венера, которая сама себе хозяйка.

- Это предостережение?

- Подумать никогда не мешает.

- Опрометчивой никто меня не назовет. Вы поедете со мной в Воскресенский монастырь.

В небесах на закате быстро несутся облака, словно во времени, а внизу над рекой стрекот насекомых и пенье птиц разносится, с выделением трелей и переливов соловья, как весной.

ХОР МАСОК

На Воробьевых горах соловьи

Здесь от века поют о любви.

И впервые им вторит Венера,

Засверкав из-за туч для примера

Всех влюбленных на Руси,

Как стихи пронеслись о любви.

О, порфироносная столица,

Здесь новый мир творится,

Вдохновений счастия и мук,

Здесь воздвигнется храм наук!

Ведь любовь не игра, а стремленье

К красоте и новое рожденье

Идей, деяний и детей.

- Что-то нескладно получилось!

- Импровизация студентов из будущего.

- Паж произведен в камер-юнкеры?

- В Воскресенском монастыре в день ангела императрицы, как мы знаем о том. Вероятно, со свадьбой сестры пажа императрица подумала и об его участи. Это же чудесно!

ЧАСТЬ  IV

1

Представления в Зимнем дворце во время Масленицы. Приготовления за кулисами, императрица принимает непосредственное участие в одевании и гриме кадетов, которые играют мужские и женские роли, одетые соответственно. Кадет в хитоне и сандалиях, кадет в тунике и в легких сандалиях с изящнейшими застежками – императрица внимательно и деловито оглядывает их, поправляет где-то и накладывает грим, затем машет – на сцену.

Большой зал, уставленный креслами, с довольно многочисленной публикой из сановников, иностранных послов и придворных, некоторые с детьми разного возраста, которые ведут себя весьма непринужденно.

Раздаются звуки скрипки и клавесина, занавес раздвигается, и открывается сцена, которая достаточно ясно обозначена знаками и зарисовками.

У моря у пещеры нимф и рощи, с дарами нимфам – свитки на ветвях, картины на холстах или на досках, скульптуры мраморные, чего тут нет, - сбегаются девушки и юноши, одетые слегка или в хитонах и туниках, то розовых, то белых, в сандалиях с изящною тесьмой, и с грацией во всех движеньях тел, на празднество иль таинство какое, с приветствиями, вскриками повсюду «Елена!» и «Троянская война!»

Там склон амфитеатром возвышается,  внизу лужайка, вход в пещеру – сцена, куда Хор девушек идет с напевом.

ХОР ДЕВУШЕК

Собрались мы сегодня рано. Солнце,

Горячее еще, слепит нам очи.

И в теле, как любви желанье, лень

Стыдливо прячется куда-то в тень.

(Обращаясь одна к другой.)

Куда? Известно, в самую промежность,

Когда все тело сковывает нежность.

(Смеются.)

К самой себе, а может быть, к цветку?

Скорей всего к подружке иль к дружку!

(Становясь в глубине сцены.)

А что у нас сегодня на примете?

(Со вскриками.)

С Елены спрос: за все она в ответе!

За блуд и за Троянскую войну.

Пускай покается, признав вину!

(Зачиная пляску.)

Когда все это было? Только пена

Хулы и славословий, о, Елена!

Идет там репетиция, наверно. Из публики две девушки сошлись, - одну зовут, как слышно, Каллиопа, другую Терпсихора, словно муз, - и юноша по имени Платон, быть может, сам философ знаменитый, но в юности, иль в наши дни вновь юн, подобие былого, как ягненок.

Платон, высок и статен, отзывается:

- Призвать на суд Елену! Пусть ответит, виновница всегреческой войны и разрушенья Трои, стольких бедствий!

Каллиопа смеется:

- Когда повинна, только в красоте!

Терпсихора словно в пляске:

- Призвать на суд Елену! Пусть ответит, как предалась измене с чужестранцем!

- Гостеприимство оказала, верно!

ЕЛЕНА

(выбегая на сцену, как на зов)

Элизиум не мир теней, - театр?

Все заново играй за актом акт

Все небылицы, сплетни и клеветы,

Весь вздор от века, что несут поэты?

(Предстает совсем юной.)

Нет, жизнь моя невинна и чиста,

Как юности от века красота,

Ну, а любовь нам кажется порочной

И даже грезы стыдны, как нарочно,

И смехом отзываешься тотчас,

Чтоб худо не подумали о нас.

А ласки мужа – исполненье долга,

Когда и неги не проявишь много,

Сочтут за сластолюбие гетер,

И жизнь твоя в семье – вся из потерь.

ХОР ДЕВУШЕК

А если ты дочь Зевса, с красотою,

Прелестно лучезарной и простою,

Как в небе просиявшая звезда,

Ужель тебе все можно без стыда?

Елена обращается к публике:

Платон бормочет с удивленьем тихо:

- Разумно рассудила… Неужели прекрасна и настолько же умна? – тут он опускается на землю и засыпает, на сцене все растерянно застывают.

Раздаются голоса: «Занавес! Занавес!»

Императрица из первого ряда кресел, засмотревшись на Платона, поднимает руку: «Стойте!» Она столь явно залюбовалась юношей, что все невольно стали оглядываться на камер-юнкера Ивана Шувалова, фавору которого, очевидно, наступает конец.

Императрица подала знак музыкантам, мол, играйте что-нибудь соответствующее.

Среди зрителей великая княгиня Екатерина Алексеевна, сгорая от любопытства:

- Кто этот Платон на самом деле? Он еще играл Трувора в одной из трагедий Сумарокова, на которых я зевала, а сидела, желая узнать его имя.

- Никита Бекетов! – пронеслось по залу.

Наконец музыка утихла, занавес задернут. Императрица исчезла за кулисами.

Камер-юнкер Иван Шувалов, на которого все оглядывались, некоторые с сочувствием, другие не без злорадства, вышел из зала. Никита Бекетов, кадет 19 лет, обладал мужественной красотой будущего воина, это несомненно преимущество перед книжником в глазах женщин, стало быть, и императрицы, прекраснейшей из женщин.

Он слышал ее голос, еще недавно обращенный к нему:

Ты молод! Разве в том беда?

И я с тобою молода!

Смотри! Я говорю с тобой стихами?

И пью нектар любви устами…

На сцене интермедия с явлением Аполлона и муз на Олимпе, там промелькнула Венера с ее спокойно-веселой красотой.

ХОР МАСОК

В мужском костюме, как сама Венера,

Для бала-маскарада и примера

Свободы женской красоты,

Всевластия желаний и мечты…

Недаром Ломоносов дал ей имя

Венеры, думая, богиня,

Диана, иль Минерва, все она,

России новой юность и весна!

С годами располневши, может статься,

Она по-прежнему любила танцы,

Подвижна, величава и проста,

Ведь грацией всесильна красота!

Художества еще не расцвели.

Но в жизни уж цветы взошли,

Как образы живые обновленья

Эпохи Возрожденья.

2

Летний дворец. Иван Шувалов в комнатах, отведенных ему неподалеку от покоев императрицы, сидит как затворник среди книг и журналов, выписываемых им теперь из Парижа и Лондона в большом количестве, поскольку он с готовностью раздает их всем, кто имеет интерес к чтению.

Иван Шувалов, распаковывая ящики с книгами, быстро рассматривает их, пребывая в тихом восторге или в раздумьях, произнося мысли вслух:

- Императрица умчалась в Петергоф налегке, то есть одна, без двора. Большой Петергофский дворец, перестроенный Франческо Растрелли, близок к завершению. К чтению нет интереса, слишком деятельная, непосредственная душа. К театру интерес, к итальянской опере… И к моде во всех ее проявлениях, к красоте чуткость… И это же, как ни удивительно, к архитектуре! Улавливает тенденции, общее вместо деталей… Всегда готова переиначить собственные же решения. Одобрила великолепный проект Смольного монастыря. Франчество Растрелли создал модель. Теперь только и строить по нему. Я был свидетелем, как в Москве, где она внезапно надумала изменить стиль собора по какому-то наитию: вместо колокольни под Ивана Великого – пятиглавие русских церквей воссоздать повелела обер-архитектору.

Слуга растерянно заглядывает в дверь:

- Сюды идет граф Петр Иванович. Мне его не отвадить, как вами велено: никого не пущать.

- Хорошо, не пугайся.

Слуга, кланяясь, отступает, входит граф Петр Иванович, генерал-адъютант, а может уже генерал-фельдцейхмейстер.

- Зарылся в книги, как Петр Великий, когда он бывал болен. А ты чем болен? Проворонил фортуну!

Иван Шувалов, еще весь в раздумьях:

- У императрицы склонность к архитектуре.

- У нее склонность к… Черт! Кадет заснул на сцене. В гауптвахту его! А его в сержанты! Мало – в адъютанты графа Алексея Разумовского! Мало – к весне он полковник!

- Императрица щедра в благодеяниях. Вам ли жаловаться, граф?

- Откуда ты взял, что я жалуюсь? Я в полном восторге. Только знаешь ли ты, братец, затем бы Бестужеву, канцлеру, дарить Бекетову камзолы с бриллиантовыми пуговицами, драгоценные кольца, часы? Мало ему благодеяний от императрицы? Это же тебя хотят изгнать из дворца, а твой дворец еще недостроен, весьма возможно, будет достроен не для тебя.

- Обойдусь прекрасно.

- Не хочешь понимать? Если Шуваловых оттеснят, с ними полетишь и ты.

- Граф, чего вы от меня хотите?

- Я? От тебя? Ничего! Только в Петергофе случилось одно происшествие… Никита Бекетов тоже, как ты, сочиняет стихи, любит природу… Он там затеял хор мальчиков, на берегу залива распевали…  Вообще что же это пристрастие к мальчикам, когда им занята императрица, а?

- Граф, вы решили впутать меня в интриги канцлера и Шуваловых?

Граф Петр Иванович, напуская на себя набожный вид:

- Я?! Какой от тебя прок? А интриги при дворе никогда не утихают. У Никиты из-за спевок с мальчиками на солнце веснушки высыпали. Он обратился ко мне. Ведь я и белилами торгую. Испугался, как императрица посмотрит на его веснушки. Полковник, как отрок, в веснушках! Как не помочь?!

- И что?

- Ужасно! На лице Бекетова веснушки вскрылись прыщами и гнойниками! С чего бы это? Тут я догадался: содомский грех, связанный никак с дурной болезнью. От него можно заразиться, бог знает чем! Я не стал ожидать, когда слухи дойдут до императрицы. Добился аудиенции через Растрелли, императрица только с ним там встречается, и открыл ей глаза.

- Боже!

- Императрица очень брезглива – и к прыщам, и к содомскому греху. Она в ужасе покинула Петергоф, повелев Бекетову не показываться ей на глаза.

- Бедняга!

Граф Петр Иванович всячески потешается, выражая свое торжество:

- Только не подумай, что это у него от моей чудодейственной мази. Если б я что задумал, он бы отдал концы. Это божья кара.

- Я слышу, императрица приехала. Я иду к ней.

- И я выйду с тобой.

3

Летний дворец. Покои императрицы.

Камер-юнкер Иван Шувалов и императрица сидят у ее рабочего стола. Они предаются воспоминаниям об охоте в Сарском селе, куда она, по его совету, пригласила Ломоносова, и кстати: поэт написал «Оду, в которой благодарение от сочинителя приносится за милость, оказанную в Сарском селе, 1750 года».

Шувалов, поднимаясь на ноги:

- Какую радость ощущаю?

Куда я ныне восхищен?

Небесну пищу я вкушаю,

На верх Олимпа вознесен!

Императрица смеется:

- Иван, Иванушка… Вот как мне тебя звать? Это имя мне грустно помнить…

- Иван Иванович!

- Кому-то вздумалось свою собачку прозвать Иван Иванович. А тут фрейлины вас невзлюбили за непонятные им ваши достоинства, видите, юноша пригожий ходит все с книгой и на них не обращает внимания. Вообразили, что умный пудель, для всех лишь забавный, это вы. Иван Иванович! И я смеялась, когда мне сказали.

- Можно придумать, как у французов, еще одно имя и еще.

- Аристид!

- Мне нравится, ваше императорское величество!

- Значит, и мне необходимо новое имя, помимо титулов и званий.

- Елисавет.

- Это я в одах Ломоносова.

- Армида.

- Аристид и Армида. Нарочно не придумаешь.

Шувалов продолжает:

- Что ж се? Диане я прекрасной

Уже последую в лесах,

От коей хитростью напрасной

Укрыться хочет зверь в кустах!

Уже и купно со денницей

Великолепной колесницей

В безоблачных странах несусь!

- Твоим голосом мне ода еще больше по сердцу. Мне кажется, я слышу твои признания.

- Коль часто долы оживляет

Ловящих шум меж наших гор,

Когда богиня понуждает

Зверей чрез трубный глас из нор!

Ей ветры вслед не успевают,

Коню бежать не воспящают

Ни рвы, ни частых ветвей связь:

Крутит главой, звучит браздами

И топчет бурными ногами,

Прекрасной всадницей гордясь!

Императрица поднимается, выходит из-за стола и вся в движении:

- Аристид! Прости мое легкомыслие. Но и тебе нужно остепениться. Камер-юнкер! Будешь вашим сиятельством.

- Графом, как Лесток? Он заслужил, а я ничем.

- Заслужил, да увлекся слишком интригами. Нет, не буду о нем вспоминать.

- А я должен вспомнить о Ломоносове. После оды с благодарением Елисавет он написал стихотворение…

Чертоги светлые, блистание металлов

Оставив, на поля спешит Елисавет;

Ты следуешь за ней, любезный мой Шувалов,

Туда, где ей Цейлон и в севере цветет,

Где хитрость мастерства, преодолев природу,

Осенним дням дает весны прекрасный вид,

И принуждает вверх скакать высоко воду,

Хотя ей тягость вниз и жидкость течь велит.

Толь многи радости, толь разные утехи

Не могут от тебя Парнасских гор закрыть.

Тебе приятны коль российских муз успехи,

То можно из твоей любви к ним заключить.

Ты, будучи в местах, где нежность обитает,

Как взглянешь на поля, как взглянешь на плоды,

Воспомяни, что мой покоя дух не знает,

Воспомяни мое раченье и труды.

Меж стен и при огне лишь только обращаюсь;

Отрада вся, когда о лете я пишу;

О лете я пишу, а им не наслаждаюсь,

И радости в одном мечтании ищу.

Однако лето мне с весною возвратится,

Я оных красотой и в зиму наслаждусь,

Когда мой дух твоим приятством ободрится,

Которое взнести я на Парнас потщусь.

Императрица с улыбкой:

- Меценату прилично быть Его сиятельством.

Шувалов с мольбой в голосе:

- Если я люблю вас, прекрасную женщину и императрицу, выше этого титула нет. И его никто у меня не отнимет. Даже ваше императорское величество.

- Откуда эта гордость у вас, мой друг? Достоинство, благородство, простота. У нас все это в таком чистом виде я не встречала. И откуда ты взялся? Где получил свои познания? Говоришь на трех иностранных языках, а ты даже за границей не был. Где ты учился?

- В гимназии при Академии наук.

- У нас есть такие хорошие гимназии?

- И в кадетских корпусах можно получить приличное образование, если есть склонность.

- А склонность у тебя была. А вот у меня ее не было.

- Это не так. Вы ведь весьма сведущи в управлении светом и государством. Это преимущество высшей знати. А красота – это и есть склонность ко всему прекрасному. Помимо всего, вы умны.

- Я умна?

- Безусловно. Вы разбираетесь в людях.

- Я ленива.

- Это неправда. Без дела вы не бываете. Просто вас на всех и на все не хватает. Поэтому вы делаете только то, что абсолютно необходимо, поступая по склонности.

- Вот я чувствую, что я должна что-то сделать: камер-юнкером ты не можешь оставаться.

- Хорошо. Сделайте Аристида камергером с окладом жалованья по званию.

- И 10000 душ.

- Нет, ни графства, ни душ. Это благодеяния для фаворитов. А я люблю вас.

- И вы мне прощаете мое легкомыслие?

- Любовь моя не зависит от вашей переменчивости.

- Мне надо помолиться. Мы еще встретимся сегодня наедине, если вы согласны: я хочу поблагодарить вас, как влюбленная в вас женщина, Аристид!

- О, да!

- Армида?

- Прекраснейшая из Армид!

Императрица, оставшись одна:

- Когда я влюблена,

В душе моей весна!

А я в тебя влюбляюсь вновь и вновь,

А это уж, наверное, любовь!

4

Большой Петергофский дворец. Празднества в связи с завершением строительства. Здесь все важные сановники.

Здесь великий князь и великая княгиня, разыгрывающие Пьеро и Коломбину в сопровождении Арлекина.

Здесь Растрелли и Ломоносов, с которыми врозь или вместе ведет беседы Шувалов.

Вечер интермедий, в устройстве которых принимает участие императрица, она одевает кадетов в мужские и женские платья, которые выходят на сцену, разубранную под содержание стихов Ломоносова, название которых написано на плакате. Это как живые картины, с участием Хора.

Надпись на иллюминацию

Сентября 5 дня 1748 года

ХОР ЮНОШЕЙ И ДЕВУШЕК

Богиня красотой, породой ты богиня,

Повсюду громкими делами героиня,

Ты мать щедротами, ты именем покой:

Смущенный бранью мир мирит господь тобой.

Российска тишина пределы превосходит

И льет избыток свой в окрестные страны:

Воюет воинство твое против войны;

Оружие твое Европе мир приводит.

Занавес. Провисает новый плакат, который остается с открытием занавеса.

Надпись на спуск корабля «Александр Невский» 1749 года

На сцене изображение корабля и маленькая лодочка, куда усаживаются из Хора кадеты по ходу действия.

ХОР ЮНОШЕЙ И ДЕВУШЕК

Гора, что горизонт на суше закрывала,

Внезапно с берегу на быстрину сбежала,

Между палат стоит, где был недавно лес;

Мы веселимся здесь в средине тех чудес.

Но мы бы в лодочке на луже чуть сидели,

Когда б великого Петра мы не имели.

Занавес. Провисает новый плакат, который остается с открытием занавеса.

Надпись на иллюминацию

Ноября 25 дня 1752 года

Вся сцена украшена цветами.

ХОР ЮНОШЕЙ И ДЕВУШЕК

Когда ночная тьма скрывает горизонт,

Скрываются поля, леса, брега и понт.

Чувствительны цветы во тьме себя сжимают,

От хладу кроются и солнца ожидают.

Но только лишь оно в луга свой луч прольет –

Открывшись в теплоте, сияет каждый цвет,

Богатство красоты пред оным отверзает

И свой приятной дух как жертву проливает.

Подобен солнцу твой, монархиня, восход,

Которой осветил во тьме российский род.

Усердны пред тобой сердца мы отверзаем,

И жертву верности тебе все изливаем.

Представления завершаются пушечной пальбой с кораблей и фейерверком, что Ломоносов называет иллюминацией.

5

Царское Село. Прием в связи с завершением строительства Большого дворца в 1756 году. Столы были накрыты под вечер в саду. Один, большой, для самых именитых гостей, с креслами, и столы, где закусывали стоя и бродили с бокалами.

Иван Шувалов, сидевший напротив императрицы, то и дело вставал, возможно, выполняя ее поручения, какие она давала неприметно движением пальцев. Так она было призвала Франческо Растрелли поговорить о перестройке Зимнего дворца, построенного его отцом для Анны Иоанновны.

И тут императрица заметила появление в саду Михайло Ломоносова и, соответственно, все вокруг обратили на него внимание. Иван Шувалов подошел к Ломоносову, который сделал даже движение в сторону, не успев после рюмки водки закусить.

- Михайло, я получил такую отповедь от тебя за дружеский совет, что пребываю в полном восхищении.

Ломоносов рассмеялся:

-А я каюсь, и мне стыдно. Не перед вами мне вставать на ходули, на которых Сумароков разгуливает перед нами, смертными.

- И то и дело оземь.

Маски наблюдают за Шуваловым и Ломоносовым.

- О чем речь?

- Очевидно, о письме поэта, которым восхищался Пушкин. «Никто в жизни меня больше не изобидил, как ваше превосходительство. Призвали вы меня сегодня к себе. Я думал, может быть какое-нибудь обрадование будет по моим справедливым прошениям. Вдруг слышу: «Помирись с Сумароковым», то есть сделай смех и позор. Свяжись с таким человеком, который ничего другого не говорит, как только всех бранит, себя хвалит и бедное свое ритмичество выше всего человеческого знания ставит.

Я забываю все его озлобления и мстить не хочу никоим образом, и Бог не дал мне злобного сердца; только дружиться и обходиться с ним никоим образом не могу, испытав через многие случаи и зная, каково в крапиву…

Не хотя вас оскорбить отказом при многих кавалерах, показал я вам послушание, только вас уверяю, что в последний раз… Будь он человек знающий и искусный, пусть делает он пользу отечеству, я по малому таланту так же готов стараться, а с таким человеком обхождения иметь не могу и не хочу, который все прочие знания порочит, которых в духу не смыслит.

И сие есть истинное мое мнение, кое без всякие страсти ныне вам представляю. Не токмо у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но ниже у самого Господа Бога, который мне дал смысл, пока разве отнимет…»

- Гений!

Между тем императрица, заметив маски, вышла из-за стола, поглядывая на них, и они последовали за нею в глубь аллеи. Их никто не видел, кроме императрицы, и для нее обыкновенно они оставались невидимыми.

Коломбина:

- Она нас узнала?

Арлекин:

- Мы можем заговорить с нею?

Пьеро:

- Не прежде, чем она с нами.

Внезапно императрица обернулась и остановилась:

- Так это вы из юности моей в костюмах из комедий итальянских, но с речью свежей юных россиян, и голоса я ваши узнаю! Я думала, вы мне всего лишь снитесь. Но сны ведь забываются с рассветом. Или вся жизнь моя всего лишь сон?

- Прекрасный сон прекрасной цесаревны!

- Иль грезы юности, взошедшие, как самая блистательная явь!

Императрица рассмеялась:

- Увы! Не так все просто и во снах, с соперничеством европейских стран, когда Россия жаждет тишины возлюбленой, как пишет Ломоносов. Открыли университет в Москве! Откроем Академию художеств!

Пьеро:

- Ужели это сон?

Коломбина:

- Вы снитесь нам! А с вами жизнь восходит из былого при звуках клавесина иль свирели.

Императрица с изумлением:

- И я живу, как прежде? Я вне смерти?

Пьеро:

- Прекрасное предвечно и нетленно, что и природа кажет по весне!

Императрица, задумываясь, словно уходя в свои раздумья:

- Так некогда и в Смольный монастырь, прекраснейшее здание на свете, уйти в монахини, столь жизнь цветет и, кажется, предвечно ей цвести. Но счастье мимолетно и усталость охватывает тело, словно немощь, - то красота уходит, точно юность, и что же остается в жизни сей?

Коломбина:

- Любовь.

Императрица в ужасе:

- О, Коломбина! За тобою – Смерть! Она в накидке с твоего плеча… Увы! Увы! Не сдобровать Петрушке.

Над прудами вспыхивает фейерверк..

ХОР МАСОК

Елизавета, с красотой принцесс,

Каких и не бывало, из чудес

Петра в его неистовых дерзаньях

Жизнь обновить для счастья и познанья,

Она последовала за отцом,

Взойдя на трон, во всем,

И с ней питомцы новые поспели –

Шувалов, Ломоносов и Растрелли,

И Парадиз, вселенская мечта,

Объяла праздничная красота

Дворцов и празднеств пышных

И дам, как расцветают вишни, -

Сошлись здесь Запад и Восток,

Любви, поэзии исток!

______________________________

©  Петр Киле

2012-2013

Content

Петр Киле
ВОСШЕСТВИЕ ЦЕСАРЕВНЫ
Сюита из балета или оперы

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ  I

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ  II

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ  III

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ  IV

1

2

3

4

5