Яков Миронович Белицкий

Богословское-На-Могильцах

Рецензенты:

кандидат филологических наук, заслуженный работник культуры РСФСР С. Р. Долгова,

архитектор-реставратор Г. Ф. Мелентьев

Редактор Л. Полиновская

Художественный редактор М. Кудрявцева

Фотокорреспондент В. Перельман

Технический редактор Н. Привезенцева

Корректоры Н. Кузнецова, И. Сахарук

Белицкий Я. М.

Богословское-на-Могильцах. — М.: Моск. рабочий, 1990.- 95 с., ил.- (Памятники Подмосковья).

Об истории старинной усадьбы, принадлежавшей в конце XVIII в. князьям Гагариным. Она расположена неподалеку от подмосковной станции Софрино в окружении таких известных историко-литературных мест, как Абрамцево, Мураново, Царево, Радонеж… Владельцы усадьбы были непосредственными участниками многих событий общественной жизни России XVIII–XX вв. Сейчас в усадьбе расположен Дом творчества Гостелерадио СССР.

Рассчитана на массового читателя.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой автор считает необходимым рассказать о своем давнем знакомстве с Богословским-на-Могилъцах и другими окрестными местами

Пруд обойду, размотаю, как свиток,

Ленту аллейки из каменных плиток…

Как мне когда-то все было знакомо

В тихих окрестностях этого дома!

Елена Муравина. Могилъцы

О Богословском-на-Могильцах (которое все окрест давно уже зовут для краткости Могильцами) я услышал впервые в самом начале 50-х, когда стал работать в редакции районной газеты.

Мы ездили в эти места и на уборку, и на посевную, и зимой на фермы. С Пашей Грушко собирал я здесь материал для сатирической странички. Теперь Павел Грушко — известный поэт, переводчик и драматург, вице-президент общества «СССР — Перу». А тогда он был юным литсотрудником из сельхозотдела. Когда маршрутка везет меня сейчас от станции Софрино к Дому творчества Гостелерадио СССР, я поглядываю па дорожные указатели и каждый раз вспоминаю Пашины строчки:

В Талицах, в Алешино

Уборка позаброшена!

Помню тогдашние Могильцы с чередой потемневших изб и старыми яблоневыми садами, сбегающими к густо заросшим прудам. Помню сиротливую церковь с обветшалой верхушкой колокольни. На колокольне рос кустарник и даже тянулись кое-где к небу, обреченно цепляясь за щели и выбоины, топкие, чахлые деревца. И от этого покинутый людьми храм казался еще более убогим, а проходить подле него было всегда стыдно и немного жутковато. Под окнами церкви валялось много плит из черного мрамора с потускневшими надписями, которые я, обремененный тогдашними суетливыми делами, так и не удосужился прочитать. А сама церковь была обнесена ветхим дощатым забором.

Думал ли я, трясясь на попутных машинах и подводах то в Могильцы, то обратно в редакцию, что когда- нибудь буду долго и терпеливо копаться в седой старине этих мест?

О Могильцах захотелось написать года два назад, когда, приехав сюда в отпуск, увидел побеленную, словно бы принаряженную церковь, а главное — каменную, с островерхими башенками, ограду вокруг нее.

На одной из башенок — последней, на которой не было еще шатра, сидел мастер, ловко пригоняющий дощечку к дощечке, — прямо на глазах появлялась основа будущей кровли. Было что-то необычное в его работе, я долго не мог понять, в чем эта необычность, пока не разглядел, что держит мастер топор в левой руке. Это, впрочем, никоим образом не мешало ему виртуозно управляться со своими обязанностями.

Я никогда еще не общался с мастерами, восстанавливающими старинные церкви. Поэтому почтительно стоял в стороне, с интересом наблюдая за рождением шатерка на башенке.

Наконец, плотник внимательно посмотрел на меня сверху и сказал:

— Подай тесину. Вон ту.

Отныне я уже считал себя участником восстановления памятника, поэтому мог позволить себе высказать некоторые сомнения:

— Неужто такая ограда была?

— Такая. По чертежам проверено. Спроси у Васильича.

В дальнейшем разговора он уже постоянно ссылался на Васильича, который является автором реставрации, но у Васильича объекты по всей области, и когда он появится в Могильцах — неизвестно.

Потом, сократив пребывание в Доме творчества, досиживал я отпуск в подклетях одной из церквей Спасо- Андроникова монастыря, где хранится архив ВО Союзреставрация.

Листал хрупкие от старости листы закладных, описей, вглядывался в выцветшие завитки писарских строчек. Затем поднимался в верхний зал бывшей церкви, где за столами и за кульманами в немалой тесноте сидят работники мастерской, пробирался по головоломному лабиринту к Сергею Васильевичу Демидову и жаловался:

— Все щербачевские документы перечитал. Ну, не вижу, не чувствую я Богословского-на-Могильцах, все у меня в растопыр.

И многоопытный, несмотря на сравнительно молодой свой возраст, архитектор Демидов (тот самый Васильич!) сказал мне однажды:

— Щербачев — фигура малоприметная. Вы начните со следующего владельца усадьбы — с князя Гагарина. Гавриил Петрович не откажет вам в помощи…

И я снова приехал в Могильцы, привез я с собой полчемодана выписок и неподъемный фолиант, повествующий о царствовании императора Павла I. И снова читал и снова выписывал.

За окном пофыркивали торопливо пробегающие легковушки и автобусы, подо мною, на балконе, отдыхающая семья обсуждала только что принесенные грибные трофеи, с частотой дятла кто-то стучал по ограде корта теннисным мячом…

А я читал «Журнал пешеходцев от Москвы до Ростова-Ярославского и обратно в Москву» М. И. Макарова, изданный в 1830 году.

Потом перевернул последнюю страницу, так ц не сделав ни одной выписки. Подошел к окну и вдруг…

и вдруг увидел затейливый огненный фейерверк над Иорданным прудом и длинную вереницу раззолоченных карет, резво катящих к воротам княжеской усадьбы. И услышал захлебывающийся от восторга высокий голосок князя Гавриила:

— Какая радость, ваше величество, какая нечаянная радость для меня!..

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой подробно рассказано о долгом жизненном пути князя Гавриила Петровича Гагарина, коего одни современники считали человеком чести и чувства, а другие, напротив, приписывали ему помыслы низменные и корыстные…

Где слава? Где великолепье?

Где ты, о сильный человек?

Гаврила Державин. Водопад

Князь в лицедействе был многоопытен и весьма искусен. Он загодя вышел на дорогу, выжидая, когда кто- нибудь из дозорных мужиков подаст условный знак.

Еще накануне прискакавший в усадьбу нарочный известил князя, что, возвращаясь из Троицкой лавры, император, возможно, соизволит прибыть к обеду в Богословское-на-Могильцах.

И уже задолго до рассвета потянулся дымок над барскими кухнями, разосланы были за куропатками егеря в барский лес и ошалевшие от грозных окриков дворовые девки опрометью бежали от прудов с отчаянно бьющимися в деревянных бадейках карпами.

Однако же, когда кортеж въехал в усадьбу, Гавриил Петрович сумел натурально изобразить неожиданную и неописуемую радость и даже как бы запыхался слегка, показывая этим, что торопился, увидев из окна императорскую карету.

Трясет напудренным париком князь Гавриил, а сам опытным глазом вглядывается в Павла: в настроении ли, не выкинет ли какое-нибудь коленце, до которого всегда был великий мастер?

Павел Петрович держал на лице выражение, подобающее христианину, только что приобщившемуся к святыням, — был молчалив и благостен, князя не оборвал, сказал негромко: «Ну, полно, полно», притянул голову Гавриила Петровича и поцеловал в лоб всхлипнувшего от умиления князя.

Они были знакомы с детства: Гагарина назначили в «совоспитанники его Императорскому высочеству».

Воспитанием будущего императора занимался граф Иван Панин, часто бывал при дворце и его брат, генерал Петр Панин, — они-то, преследуя дальние цели, и ввели в окружение наследника своего племянника. Гагарин был на девять лет старше Павла. Поэтому составлял он общество великому князю не столько в науках (которые тот, как свидетельствовал придворный учитель Семен Порошин, «слушал не без скуки»), сколько в забавах на плацу, когда под их команду отменно маршировали солдатские цепи и безупречно держал конный строй любезный его императорскому высочеству кирасирский полк.

Не менее охотно «сотоварищ» участвовал в потехах с игрушечными солдатиками, когда, строго по ранжиру выстроив их в безупречные шеренги, они палили с Павлом Петровичем по этим шеренгам из крошечных пушек, доверху наполнив апартаменты наследника сизым пороховым дымом.

На эти забавы мать-императрица не появлялась. Она вплывала иногда на уроки по математике и географии. Слушала ответы учителю и брезгливо оттопыривала губу: наследник российского престола отвечал косноязычно, багровея и покрываясь бисером пота под ледяным взглядом Екатерины. Великовозрастный его приятель отвечал не лучше, а посему из дворца не отчислялся — при юноше, который был бы более искусен, понятлив в науках, Павел Петрович выглядел бы совсем непрезентабельно.

Но князь Гагарин отнюдь не был туп и непонятлив! Вся его последующая жизнь показала, что обладал он изрядными способностями к точным наукам, был памятлив в языках и имел изрядную склонность к словесности и риторике.

«В молодости моей, — писал князь, — учился я прилежно и понятно и почерпнул просвещения, какие только имел случай почерпнуть».

Но более всего он преуспел в тончайшем ремесле придворного политеса и еще, несмотря на сравнительно юный возраст, быстро и досконально изучил переменчивый и злопамятный нрав своего высокого покровителя, сумев, в отличие от большинства других придворных, навсегда сохранить благорасположение будущего императора.

Он искренне считал Павла своим благодетелем, хотя судьбе было угодно распорядиться таким образом, что именно Гавриил Гагарин, а еще более его сын, не желая того, способствовали мученической гибели императора…

Послужной список владельца усадьбы длинен и разнообразен.

«Русский биографический словарь» Александра Александровича Половцева, многолетнего председателя Русского исторического общества, начинает статью о Гаврииле Петровиче Гагарине такой многозначительной фразой: «В юности пользовался расположением Елизаветы Петровны».

Летом 1773 года двадцативосьмилетний князь — волонтер в турецкой кампании. Главнокомандующий Петр Румянцев, заметив гагаринскую смелость и смекалку, производит его в премьер-майоры. Через год он получает и первое придворное звание: камер-юнкер.

О камер-юнкерстве мы нынче знаем только по пушкинской биографии, когда высочайшим указом от 31 декабря 1833 года титулярного советника «всемилостивейше пожаловали» в это звание. И как записал П. И. Бартенев со слов П. В. Нащокина, «друзья, Виельгорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю».

Но негоже нам со столь высокой меркой подходить к князю Гавриилу: и век иной, и натура иная, и лет ему было, заметим, двадцать девять, так что в отличие от поэта не было у него основания сказать: «…я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам)». Князь Гагарин первым придворным званием должен был быть доволен: карьера его двигалась успешно. В царствование Екатерины каждый, кто получал это звание, сразу же становился обладателем чина статского советника (бригадирское звание по петровской «Табели о рангах»; при Александре I велено было считать камер-юнкерское звание не приносящим никакого чина).

Князю при дворе Екатерины жалуется чин за чином: через десять лет Гагарин уже камергер, а с 1793 года — сенатор. Еще через девять лет он будет заседать в Государственном совете рядом со своим тезкой Гаврилой Романовичем Державиным. Позже сменит знаменитого стихотворца на посту президента Коммерц-коллегии, иными словами — министра торговли. Особой близости между ними не было, но были они оба несдержанны на язык и некоторыми своими суждениями приводили в остолбенение не только чиновничье племя, но и высших сановников империи. Один прилюдно, правда за глаза, обозвал Павла дураком. За это могли и в Сибири сгноить — а Державину сошло с рук. Только был он именным указом отослан из совета в Сенат без права входа во время высших заседаний в кавалергардскую залу.

Недаром у Пушкина: «Державин, бич вельмож!» А поэт пушкинской поры Владимир Сергеевич Филимонов в стихах, посвященных Державину, написал так:

Кто чувства выражал сильнее,

Умел хвалить и укорять?

Какой певец дерзал смелее

Царям их долг напоминать?

Что касается князя Гагарина, он, казалось бы, и в мыслях не мог произнести хулу на своего благодетеля! Но вот член одной из правительственных комиссий Н. С. Ильинский записал однажды в дневник, что в беседе про то, какими путями появляются на свет божий новые законы, князь Гавриил Петрович изволил заметить, что «в самодержавном управлении, где государь делает что хочет, трудно утвердить законы. Вот сегодня мы поднесем государю, он утвердит, а завтра отменит. Это мы видим сами теперь ежедневно».

В описываемые годы Гагарин почти безвыездно жил в Петербурге, но имение себе он уже приглядел. Произошло это, по всей вероятности, не ранее 1775 года, когда сочетался он законным браком с девицей Прасковьей Федоровной, урожденной Воейковой.

Про нее мы никаких подробностей не знаем, за исключением того, что замуж она вышла восемнадцати лет; и еще в письмах княгини Натальи Репниной к князю Александру Куракину нашлась такая шпилька по поводу молодой Гагариной: «Сколько я могла приметить, то достоинства ее весьма закрыты».

Уж не Федора ли Матвеевича Воейкова, генерал-аншефа и святого Александра Невского кавалера дочь пошла с князем под венец? «Российская родословная книга», изданная в 1857 году Петром Долгоруким, про генерал-аншефа сообщает, что был он «муж ума замечательного и редкой по своему времени образованности», а также подтверждает и нашу догадку. А раз это так, то свояком с 1775 года князя Гагарина стал литератор, позже профессор Дерптского университета Александр Федорович Воейков.

И получается довольно любопытная ситуация, когда за государственным столом князь Гагарин восседал бок о бок с патриархом русского классицизма, главой литературного кружка архаистов, а за столом домашним делил семейную трапезу с членом будущего озорного и остроязычного «Арзамаса». Становится понятно, почему в 1930-х годах тогдашний директор Литературного музея Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич дал указание сделать фотографии и тщательные обмеры усадьбы Богословское-на-Могильцах. Весьма соблазнительна мысль, что в те годы в распоряжении Владимира Дмитриевича имелись не дошедшие до нас документы о том, что чарующая своим голосом Евтерпа — муза поэзии — не раз приводила под сень усадебных деревьев знаменитых своих питомцев…

Эти снимки с немалым трудом отыскались в архиве Литературного музея. Сделал их в 1933 году А. Т. Лебедев — фамилия его хорошо известна подмосковным краеведам. Его работы имеются и в Союзреставрации, и в филиале Музея архитектуры в Донском монастыре (недавно родственники Лебедева сдали сюда несколько альбомов с видами подмосковных усадеб, все они также датированы началом 30-х годов — интересна эта коллекция чрезвычайно!).

Серия снимков с надписью на обороте «Богословское-на-Могильцах» не порадовала нас ни скульптур^ ными группами у пруда, ни изображением барского дома — все это к моменту съемки уже безвозвратно исчезло. А. Т. Лебедев сфотографировал церковь, аллею к прудам и один из прудов. Для дальнейшей реставрации усадьбы, которая, хочется верить, будет успешно завершена, эти снимки имеют немалое значение.

Однако же вернемся в век девятнадцатый.

О Воейкове на страницах воспоминаний его современников много добрых слов не соберешь. Один из первых «арзамасцев», он получил в этом обществе прозвище Дымная печурка.

В «Арзамасе» прозвища были у всех: Пушкин — Сверчок, Вяземский — Асмодей, Батюшков — Ахилл, Жуковский (из чьих баллад были взяты все эти имена) — Светлана. А вот Воейков — Дымная печурка… «Он не имеет довольно постоянства, чтобы держаться одной и той же мысли», — писал о Воейкове Василий Андреевич Жуковский. Воейков принес Жуковскому много горя. Войдя в близкую ему семью Протасовых, он исковеркал жизнь дорогим поэту людям, свел в могилу совсем молодой Сашу Протасову, ставшую по воле властной матери его женой…

Задира и скандалист, особенно когда бывал во хмелю (а с годами это случалось все чаще), он затевал бурные ссоры, и каждый раз посылали за Жуковским, которого Воейков явно побаивался…

А был Воейков далеко не бесталантлив, его поэма «Дом сумасшедших» пользовалась большой популярностью, вошла в историю отечественной литературы, и Пушкин не раз отмечал его стихи. Но… Дымная печурка. Лучше и не скажешь.

Для князя Гагарина близость к литературным кругам не была случайной. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона говорит в биографической справке о нем: «князь-писатель». Правда, в длинном списке произведений большей частью труды богословского характера: различные акафисты и описания житий и чудес. Но были у него, возможно, и другие творения, однако историки литературы приписывают их князю с большой осторожностью.

Считается, что он автор перевода комедии французского драматурга Ж. Ф. Сен-Фуа «Арлекин в серале» (1769). Отдавали ему многие современники и авторство популярной в те годы эпитафии: «Прохожий! Ты идешь, но ляжешь так, как я…»

А что говаривали они о князе?

Упомянутый уже нами Ильинский писал, что был тот «умным и веселым человеком». Князь Николай Репнин, скучая о нем, сетовал в письме князю Борису Куракину: «Князь Гагарин точно в воду канул. Я об нем совсем ничего не слышу». Граф П. В. Завадовский писал о Гагарине в июле 1800 года одному из братьев Воронцовых: «Он мне сделал чувствительное благодеяние. Молви при случае, я тебя прошу, и от себя за то ему спасибо. Я ему благодарен на весь мой век».

В рекомендательном письме, данном Гагарину во время первого его путешествия по Европе, русский посланник в Польше К. Сальдерон так отзывался о нем: «Этот молодой человек, который обещает много; я знаю, что у него есть честь и чувство. Оказывайте ему всевозможное внимание и учтивость: он заслуживает».

П. И. Панин писал А. Б. Куракину о молодом князе: «Он хотя именем не богат, но чувствием истинных добродетелей и прилежанием к познаниям изобилен».

А как проявил он себя на государственной службе?

И здесь имеются у нас довольно обширные свидетельства. Известно, что князь успешно показал себя на дипломатическом поприще: в 1790 году был в составе посольства, подписавшего выгодный для России договор со Швецией. Но еще больших успехов Гагарин достиг в вопросах политики внутренней.

В огромном библиотечном картоне «Указов и распоряжений Павла I» под № 90 подшита записка Гагарина и генерал-прокурора П. X. Обольянинова «О распространении и усовершении шелковичного производства в полуденных губерниях Российской империи». Дотошно обследовав Астраханскую губернию и горную часть Крымского полуострова, авторы записки приводят свои предложения о том, как увеличить выгодное государству дело, какие на это надобны средства и как скоро будет от них отдача.

А за год до этого Гагарин письменно изложил свои соображения о заселении восточных окраин Сибири, опять же скрупулезно подсчитав, какой будет доход казне от возделывания пустующей земли поселенными на ней отставными солдатами, а также семьями крепостных, которые будут зачтены помещикам в рекрутский набор. Сохранили архивы и его выкладки по поводу того, какая имеется разница на железоделательных заводах оттого, что одни заводы отданы коммерческим компаниям и они процветают, а другие — казенные и труд на них только лишь подневольный. Есть и составленный им документ об учреждении страховой конторы. Словом, занимался он коммерцией обстоятельно, с видимым желанием принести посильную помощь отечеству. Впрочем, во всех этих заботах ни на минуту не забывал он и о своем благе…

Имение Богословское-на-Могильцах (чаще называемое в те годы по имени усадебной церкви Иоанна Богослова Богословским) приносило князю немалый доход. Был у него здесь винокуренный завод, который он расширял год от году. Однако успешное занятие винокурением обернулось для него однажды крупной неприятностью. В Петербурге был получен донос, что вино из Богословского разбавляется неведомо чем, а посему дурного качества и пагубно для здоровья. Скандал Гавриил Гагарин старательно тушил, потратив на это, надо думать, немалые средства. Но гагаринские недоброжелатели все-таки сумели довести срамную для него бумагу до канцелярии императрицы, и она назначила весьма суровое для княжеской карьеры наказание: запрет являться ко двору.

Видный сановник, впоследствии министр юстиции Д. П. Трощинский в письме графу А. Р. Воронцову, близкому знакомому Гагарина, тоже пребывавшему несколько лет в должности президента Коммерц-коллегии, писал так: «Если бы тут нашлось какое мошенничество — конечно бы, не удалось князю Гагарину так выпутаться из этого дела… ибо теперь, конечно, никто бы не закрыл виноватого».

В своем письме Трощинский раскрывает подоплеку этой истории: «Граф Алексей Орлов-Чесменский, не любя очень князя Гагарина и желая ему пуще повредить, прислал письмо к Государыне и пробу запечатанного того вина, которое в Москву с дурным духом и пеною подозрительною поставлено было князем Гагариным». Далее автор сообщает, что присланное вино было тщательно исследовано придворными медиками и аптекарями и все они пришли к выводу, что здесь налицо напраслина. Однако же граф продолжал плести интригу, которая и обернулась для князя Гавриила недолгой опалой.

Письмо написано в апреле 1796 года, через полгода с небольшим скоропостижно умирает Екатерина II, на престол восходит Павел и фортуна вновь лучезарно и многообещающе начинает улыбаться князю.

Новый император незамедлительно выплачивает кредиторам гагаринские долги («коих считают до трехсот тысяч» — помечено на одной из бумаг воронцовского архива), да сверх того дает ему 30 тысяч на поездку за границу для поправки здоровья. Но князь в чужие пределы ехать не собирается — сейчас его место при дворе, где щедро раздаются царские милости тем, кто был при Екатерине в опале и забвении. В апреле 1797 года Гагарин получает Александровскую ленту и многие другие знаки благосклонности Павла I.

Князь Гавриил был заботлив к своей репутации. Он хотел, чтобы о нем говорили не только как о близкой ко двору особе, но прославляли его добродетели. Повод для такого прославления был: в 1789 году Гагарин взял опеку над осиротевшим сыном Петра Панина. Любил говорить об этом, проявлял, особенно на людях, беспокойство о его карьере.

В эти годы фамилия князя часто встречается в переписке петербургской и московской знати — отмечаются его успешная государственная деятельность, благосклонное отношение к нему императора, цитируются экспромты и остроты Гавриила Петровича.

Нет оснований сомневаться, что годы, когда Гагарин владел Богословским-на-Могильцах, были самыми заметными в истории села.

Прав оказался архитектор Сергей Васильевич Демидов, когда советовал именно с этой поры начать изучение усадьбы.

Князь жил на широкую ногу. Съезжались в Могильцы гости из Москвы, а то и из Петербурга, взлетал по вечерам, отражаясь в глади прудов, фейерверк, пугая своим треском и многоцветьем красавцев оленей, пасущихся за высоким забором в княжеском зверинце.

Это было поместье богатого барина, но не только. Он был просвещенным человеком, интересовался науками и искусством, в тенистых аллеях, сбегающих от дома к прудам, можно было встретить и известного литератора, и иностранного посла, и чиновника высокого ранга.

Современники отдавали должное его уму и природной сметке, но они, как мы теперь знаем, написали про него и немало дурного.

Впрочем, писалось это уже в годы опалы князя Гавриила Петровича Гагарина, когда многие, еще недавно заискивающие перед любимцем Павла I, торопились отомстить ему, очернив в своем кругу и в глазах потомства.

В 1811 году Ф. В. Ростопчин представил великой княгине Екатерине Павловне «Заметки о мартинистах» (масонах. — Авт.), где немалую часть написанного посвятил князю Гагарину. «Это был один из тех людей, которые высказывали большую привязанность великому князю Павлу и дозволяли себе порицать мероприятия Екатерины II. Это был человек умный, деловой, но низкий, интересан, развратный, кутила, опутанный долгами и потерявший всякую репутацию».

Как видим, черной краски и бранных слов граф для давнего своего знакомца не пожалел. Однако написано это, обратите внимание, через три года после смерти князя. Опальный Ростопчин, удаленный Александром I от двора, сводил последние счеты со своим соперником в постоянной борьбе за близость к Павлу I. Есть в этих «Заметках» не только уничижительные эпитеты, но и серьезнейшее для чести князя обвинение: «Единственно только страх заставил его сделаться предателем…» И далее Ростопчин уверял, что, будучи обер-прокурором, Гагарин выдал императрице Екатерине II тайны русских масонов. А в тайнах этих он был достаточно осведомлен, так как являлся «гроссмейстером главной масонской ложи в Москве».

Надо сказать, что убеждение в предательстве князя разделял не только Ростопчин. В одном из писем современников (а написано оно за десять лет до ростопчинских «Заметок»!) встречалось утверждение, что свою «Записку» Екатерине тогдашний московский главнокомандующий А. А. Прозоровский составил на основе рассказа князя Гагарина. Однако в ряде документов это обвинение оспаривается.

Но не все в запоздалом доносе графа Ростопчина было выдумкой. Гагарин действительно был гроссмейстером. И не только! Полностью его тайное звание звучало так: «Гроссмейстер всех лож, председатель национальной ложи и префект капитула Феникса». А еще в выданном ему дипломе были такие строки: «Высокопросвещенный, свободнопринятый каменщик, рыцарь, брат пурпуровой ленты. Ему предоставляется действо высшего суда над членами Ордена».

А чтобы была понятнее значимость всех этих чинов и званий, приведем всего лишь одну строку из бумаг известного московского масона А. А. Ржевского: «Четыре ложи в России — Петр Татищев, Н. Н. Трубецкой, Новиков и Гагарин».

В этой фразе для нас очень важно появление нового имени — Николая Ивановича Новикова. Неутомимый просветитель, писатель, журналист, человек горькой и трагической судьбы, он по праву должен занять свое место в этом повествовании. В переписке многих известных людей XIX столетия имена Новикова и Гагарина стоят рядом. Несомненно, что начало их знакомству положила общая принадлежность к братству вольных каменщиков — масонам.

В XVIII столетии масонство было повальным увлечением петербургских и московских дворян. Для одних это была всего-навсего великосветская игра, другие преследовали какие-то личные или политические цели, третьи (и к ним в первую очередь относился Новиков) страстно жаждали духовного единения, служения обществу. Рассказывают, что в первые годы своего царствования Екатерина II на вопрос, где тот или иной вельможа, получала обычно ответ: «В ложе, ваше величество». Но это было, повторим, вскоре после ее восшествия на престол, когда Екатерина еще считала необходимым заигрывать со своим окружением. Вскоре она стала неутомимой гонительницей «вольных каменщиков», к каким бы слоям общества они ни принадлежали.

«В то время существовали в России люди, известные под именем мартинистов… — писал А. С. Пушкин в статье «Александр Радищев». — Странная смесь мистической набожности и философического вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали».

Было бы крайне легкомысленно в рамках этой небольшой книги пытаться, хотя бы бегло, рассказать о религиозно-нравственном учении, имеющем к концу XVIII столетия уже довольно солидную историю. Нам важно сейчас отметить, что человек высочайших моральных принципов, не терпящий никаких компромиссов, Н. И. Новиков поддерживал в течение ряда лет отношения с князем Гагариным. Известно, что Гагарин несколько раз посещал Новикова, когда тот в 1779 году переехал в Москву и усиленно занялся издательской деятельностью.

В журнале «Русский архив» за 1892 год натолкнулся я и на такой любопытный факт. В 1773–1775 годах Николай Иванович Новиков взялся за издание «Древней российской вивлиофики» — библиотеки памятников русской истории, культуры и быта.

С похвалой отозвался об этом издании Николай Михайлович Карамзин: «Господин Новиков в самых молодых летах сделался известен публике своим отличным авторским дарованием… издал многие полезные творения, например, «Древнюю российскую вивлиофику»…»

Такое издание, равно как и выходивший ранее «Опыт исторического словаря о российских писателях», требовало наличия большой домашней библиотеки. И она была у Новикова. Хранились в ней и «Сочинения игумена Ювеналия Воейкова» с посвящением автора: «милостивому государю Гавриилу Петровичу Гагарину подносчик старец Ювеналий Воейков». Книги тогда передаривали редко, и то, что труд, поднесенный князю автором (судя по фамилии, родственником со стороны жены), был затем презентован Новикову — говорит о многом.

…Непросто было столь долгие годы удержаться вблизи престола. Теряли чины и звания сановники, имевшие гораздо более близкое отношение к императорской фамилии, чем сотоварищ в годы учения наследника. Убирается в отставку генерал-прокурор Петр Лопухин, отец фаворитки Павла, через полгода та же участь постигает его преемника на генерал-прокурорском посту Александра Беклешова, изгоняется с дипломатического поприща Семен Воронцов, а уж какая шла чехарда с замещением должностей канцлера и вице-канцлера — сказать невозможно. Федор Васильевич Ростопчин, к примеру, и трех месяцев в этом кресле не продержался, другие — немногим более…

А ведь и вице-канцлер Панин, и Лопухин были ближайшими родственниками Гагарина: князь, как мы знаем, являлся опекуном Панина, Лопухин же, приходившийся Гавриилу Петровичу сватом, был его благодетелем при дворе. Свояки и давние приятели князя попадали в немилость, а он по-прежнему оставался в монаршьем благорасположении. Умен и дальновиден был — умел считать не только казенные доходы и расходы, но и быстро, а главное, безошибочно просчитывал, подобно опытному игроку, ходы фигур, скучившихся возле короля. Одним словом — гроссмейстер…

К Никите Панину Гагарин благоволил постоянно. И не чувствовал приближавшейся беды, не думал, что своими же руками готовит гибель своему благополучию! Все источники безоговорочно называют Никиту Панина в числе первых, кто выстраивал заговор против Павла. «Граф Н. П. Панин… ненавидел деспотизм», — свидетельствует М. А. Фонвизин, а вот и оценка, данная правлению Павла самим Паниным: «Тирания и безумие». Надвигается март 1801 года, меняются действующие лица заговора, и, описывая роковой для Павла день 11 марта, историки и мемуаристы будут каждый раз называть семью князя Гавриила Гагарина. И здесь необходимо коротко сказать об этой семье.

У Гавриила Петровича и Прасковьи Федоровны Гагариных было шестеро детей: пять дочерей и сын, названный в честь императора-благодетеля Павлом.

Почти все дочери сделали хорошие партии: старшая — Мария — была замужем за бригадиром А. Н. Висленевым, Екатерина — за князем Н. С. Долгоруким, Анна — за майором П. В. Головиным, Варвара — за помещиком Елгуновым. Одна лишь Елена осталась в девицах. Она умерла в Могильцах в 1842 году, ее гранитное надгробье можно сегодня увидеть в церкви — одно из немногих, сохранившихся от старого кладбища…

Некоторые сведения о гагаринских дочерях дает нам альбом великого князя Николая Михайловича «Русские портреты XVIII–XIX столетий», который он издал в начале нынешнего века на роскошной бумаге, отпечатав в отличной типографии Экспедиции государственных бумаг. В альбоме приведен отрывок из записок майора Павла Головина о том, как он проживал по соседству с князем Гавриилом Петровичем Гагариным и как угодно было последнему по доброму сговору с почтенным отцом майора принять его «в свое семейство» и «общим родителям сей союз был утешителен».

Этот отрывок явился как бы подписью к помещенному в альбоме портрету Анны Гаврииловны, которую вместе с ее сестрой Варварой запечатлел знаменитый художник и дальний родственник Головиных — Владимир Лукич Боровиковский. Еще одно упоминание об Анне Гаврииловне Головиной. Ей посвящено несколько строк в воспоминаниях Елизаветы Петровны Яньковой «Рассказы бабушки, записанные и собранные внуком Д. Благово», изданных в 1885 году в Петербурге *. Вряд ли кто-нибудь из любителей московской старины обошел эти воспоминания.

Прожившая всю свою долгую жизнь в Москве, Елизавета Петровна, в девичестве (или, как она любила повторять, «сама по себе») Римская-Корсакова, была связана тесными родственными узами со многими известными фамилиями и, обладая отменной памятью, неторопливо пересказала на закате жизни своему внуку множество удивительных историй и преданий. И была среди них история о том, как подмосковный дом Головиных заняли в 1812 году французы. Неприятель заставил хозяина и хозяйку пробовать все блюда, которые подавались незваным гостям, да еще запрещено было звонить в церковный колокол: опасались условного знака…

Об Анне Гаврииловне она говорит так: «Дочь бывшего министра торговли князя Гавриила Петровича была молода, хороша…» К тому времени, когда писались эти воспоминания, Анна Гагарина, принявшая схиму под именем Иоанны, покоилась под алтарем Соборной церкви Влахернского монастыря. Однако бабушка Янькова не обмолвилась ни словечком о том, что привело не старую еще Анну Гагарину в монастырь. И мы тоже вряд ли раскроем теперь эту тайну.

Упоминает Янькова и другую дочь Гагарина — Екатерину. Но — «мы знакомы не были, хотя и были родня».

У нас есть возможность познакомиться с портретом Екатерины Гаврииловны Долгоруковой: он тоже воспроизведен в альбоме великого князя. В примечаниях к нему сообщается, что портрет был писан В. Л. Боровиковским, куплен несколько десятилетий спустя Павлом Михайловичем Третьяковым и помещен в его галерее как «портрет неизвестной».

В 1898 году журнал «Русский архив» опубликовал письма дипломата В. Я. Булгакова к его отцу Якову Ивановичу, литератору и видному чиновнику того же внешнеполитического ведомства при Екатерине Пн Павле 1. В одном из писем, датированном 13 марта 1802 года, сын сообщает сногсшибательную петербургскую новость: «Князя Гавриила Петровича Гагарина дочь ушла недавно, и она наконец нашлась у какого- то Сикунова, служащего в капитуле Мальтийском, в которого она влюбилась; отец, говорят, ее простил и позволил ей за него замуж выйти».

Но к 1802 году все гагаринские дочери были пристроены, за исключением младшей, которая, как уже было сказано, осталась в девицах. И никакой Сикунов в росписях гагаринского рода не обнаружен. Все это, скорее всего, досужая сплетня, пущенная в старого князя его недоброжелателями: в тот год, когда окончательно закатилась его звезда, многие не могли отказать себе в удовольствии потешаться над бывшим сотоварищем покойного императора. И не стоило бы нынче вспоминать об этом, если бы не попали эти строки в солидное издание «Словаря русских писателей XVIII века» (JL: Наука, 1988. Вып. 1), в статью о Г. П. Гагарине.

Статья эта, к слову сказать, отличается обстоятельным изложением непростой биографии князя Гавриила. В ней сведены воедино факты, рассыпанные по множеству источников XIX века, использован ряд зарубежных изданий нашего времени. Настоятельно рекомендую эту статью тем, кто захочет подробно ознакомиться с жизнеописанием одной из колоритнейших фигур времен царствования Екатерины II и Павла I.

Кроме дочерей был у Гавриила Петровича сын — Павел. Медальон с его изображением тоже помещен в «Русских портретах».

Но о Павле стоит рассказать особо.

* Эта книга была переиздана в серии «Литературные памятники» (М.: Наука, 1989).

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой речь идет о судьбе человека, имевшего много завистников; эти люди злорадствовали и смеялись над ним, а потом посчитали сумасшедшим и перестали принимать у себя

Он видит — в лентах и звездах,

Вином и злобой упоенны,

Идут убийцы потаенны,

На лицах дерзость, в сердце страх.

Александр Пушкин. Вольность

Он начал воинскую службу в 1780 году сержантом Преображенского полка.

Ему исполнилось в ту пору три года. Это было дело обычное. Вспомним, что герой «Капитанской дочки» Петр Гринев начал еще раньше: «Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом… Я считался в отпуску до окончания наук».

Нам осталось неведомым, когда закончил курс наук молодой князь, но в 22 года он уже пребывал в звании майора, участвуя в Итальянском походе Александра Васильевича Суворова. История умалчивает о воинских успехах майора, зато она не скупится на подробности вокруг событий, происходивших в это время в столичном городе Петербурге. А заключались эти события в том, что император Павел соизволил обратить свое внимание на молоденькую фрейлину Анну Лопухину. Фрейлина пыталась всячески избегать монаршьей благосклонности, но тут в охоту, словно стая гончих, включилась немалая часть придворных, лелеющих надежду, что с отставкой прежней фаворитки — Нелидовой они заменят ее партию в самой близости у тропа. Загнанная в угол опытными интриганами, Лопухина в слезах призналась своему августейшему воздыхателю, что сердце ее хотя и принадлежит государю, но в этом сердце пылает огонь любви к князю Павлу Гагарину.

И тогда… И тогда государь велел передать Суворову, что весть о ближайшей победе в Петербург должен привезти сын князя Гавриила. Павел так и повелел буквально — о первой, ближайшей же победе. Другому он бы сказал — о ходе военных действий или первое же важное сообщение, но он знал Суворова, тот сражений не проигрывает и долго ждать с вестью не заставит. В июне 1799-го вытребованный фельдъегерь имел честь лично доложить императору о том, что в битве при реке Треббия войска фельдмаршала наголову разбили армию французского генерала Жака Макдональда.

П. А. Вяземский в своей «Старой записной книжке» с чьих-то достоверных слов так живописует этот эпизод, весьма характерный в длинной череде павловских причуд:

«Государь принимает его в кабинете своем, приказывает освободиться от шляпы; сажает и расспрашивает его о военных действиях. По окончании аудиенции Гагарин идет за шляпою своею и на прежнем месте находит генерал-адъютантскую шляпу.

Разумеется, он не берет ее и продолжает поиск своей.

— Что вы, сударь, там ищете? — спрашивает Государь.

— Шляпы моей.

— Да вот ваша шляпа- говорит он, указывая на ту, которой по приказанию Государя была заменена прежняя.

Таким замысловатым образом князь Гагарин узнал, что он разжалован в генерал-адъютанты.

Вскоре за тем была помолвка княжны и князя, а потом и свадьба их».

Благодеяния Павла коснулись, естественно, не только молодого генерала. Его супруга Анна Петровна стала камер-фрейлиной, ее мачеха — статс-дамой, а отец — геперал-прокурором и членом Государственного совета. А за несколько месяцев до этого в княжеский герб Лопухиных было внесено имя Анна, что в данном случае считалось не именем, а переводом древнееврейского слова «благодать».

Анной Павел называл корабли и приказывал золотом вышивать это имя на знаменах гвардии.

По преданию, он даже велел окрасить стены Михайловского замка в красный цвет — цвет перчаток своей возлюбленной *. Все это, видимо, и дало повод историку Петру Ивановичу Бартеневу написать однажды, что «княгиня Анна Петровна Гагарина, урожденная княжна Лопухина, — предмет рыцарского поклонения императора Павла».

Увы, события далее развивались совсем не по классическим канонам рыцарских романов. Анна с мужем жила в том же Михайловском замке, и в их квартиру вела тайная лестница из комнат императора.

Старый князь Гавриил мог быть доволен: его положение при дворе было, как никогда, прочно и завидно. Но наступает ночь с понедельника на вторник шестой недели великого поста 1801 года. И в первом часу ночи раздается стук в комнаты Павла — необходим срочный доклад императору!

Камердинер открывает дверь в прихожую, взломать же дверь в саму спальню для заговорщиков было сущим пустяком… Граф А. Ф. Ланжерон потом отметит в своих записках: «Павел… мог спуститься к Гагарину и бежать оттуда. Но, по-видимому, он был слишком перепуган, чтобы соображать, и забился в один из углов маленьких ширм, загораживающих простую, без полога кровать, на которой он спал».

Итак, потерял голову от страха. Но многие исследователи выдвигают — правда, весьма осторожно — несколько иную версию. «Потаенная лестница к Гагариным была, однако, хорошо известна Палену (руководителю заговора. — Авт.), и он, надо думать, предусмотрел этот случай (Эйделъман Н. Л. Грань веков. М.: Мысль, 1986). Более определенно высказывается Владислав Ходасевич в своем плане книги о Павле I: «Потайный ход к Гагариной. (Не был ли испорчен? Что значит не успел?)».

Заговорщики не могли не предусмотреть этот путь бегства императора. Но если так, то кто заранее перекрыл его и успел ли понять Павел, что попал в ловушку? Чета Гагариных догадывалась о заговоре (Д. С. Мережковский в своей драме «Павел I» прямо пишет, что Анна предупреждала своего покровителя о готовящемся покушении*). Вполне возможно, что опытные царедворцы ловко сыграли на чувствах униженного супруга и двери в комнаты княгини были заперты не без его участия.

Нерешительность Павла, который, зная (или, по крайней мере, догадываясь) о готовящемся покушении, не предпринимал никаких шагов к спасению, возможно, была предопределена роковым предсказанием монаха Авеля. В наше время, когда многие удивительные факты ясновидения и сбывшихся пророчеств стали привлекать всеобщее внимание, этот монах заслуживает, как мне кажется, хотя бы короткого упоминания. Не случайно же он удостоился в свое время попасть на страницы знаменитого энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона!

Из 84 лет своей жизни более 20 Авель провел в заключении. Он послал в Петербург предсказание о времени скоропостижной кончины императрицы Екатерины II. Как только это послание дошло до столицы, Авель был заключен в крепость. После смерти императрицы об этом предсказании вспомнили и ясновидца представили новому монарху. Павел предложил Авелю на выбор любой монастырь, а заодно поинтересовался и своим будущим. Монах лукавить не стал: назвал государю число лет царствования и тяжкое пресечение жизни. После чего вновь отправился в каземат…

По воцарении нового императора Авель был вновь выпущен и начал свои странствия по Руси. Известно, что он счел необходимым предупредить власти о близком нашествии врага, сдаче и пожаре Москвы.

Потом след его затерялся, и это очень обеспокоило Александра I и его окружение. В ту пору неисчислимое число монахов, беглых крестьян и просто бродяг скиталось из конца в конец империи, но розыском Авеля самолично занимались высшие чиновники, и когда он был отыскан, царь «соизволил объявить ему, Авелю, чтоб избрал непременно монастырь, и если настоятель согласится на принятие его, то и водворился бы в том монастыре» (Русская старина. 1875. Т. 12. Кн. 4). Монастырь в итоге определили в Дмитровском уезде — Пешношский. В архивных бумагах, касающихся Богословского, я неоднократно находил упоминания этого монастыря: несмотря на близость Троице-Сергиевой лавры, монастырь пользовался у окрестных крестьян большим уважением, и многие совершали туда паломничества по обету.

Но Авель, безропотно отправлявшийся до того в казематы Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, а также в темницы Соловков и иных отдаленных монастырей, на этот раз заупрямился и на дмитровской земле жить не захотел. Он вновь пустился в бега, а когда был пойман, то согласился провести остаток дней в суздальском Спасо-Евфимиевском монастыре.

Итак, предсказание Авеля свершилось, и один из косвенных участников его исполнения убирается подальше с затуманенных частыми слезами глаз нового монарха: Павел Гагарин назначается посланником при дворе короля Сардинии, куда незамедлительно и отправляется вместе с женой.

Есть любопытный отзыв о княжеской чете. Уже упомянутый нами А. Я. Булгаков сообщает отцу об отъезде Гагариных из Неаполя в Рим, тепло вспоминает о Павле Гаврииловиче и кается чистосердечно: «Признаюсь вам, любезный батюшка, что прекрасные княгинины глаза от многих хороших предприятий меня отвлекли. Теперь за все примусь, и путем».

Гагарины вернулись вскоре в Петербург, в 1805 году князь овдовел и жизнь повел странную и уединенную. Он даже попал в книгу Михаила Пыляева «Замечательные чудаки и оригиналы», которая вышла в Петербурге в 1898 году. В этой книге рассказывалось, что «после смерти своей красавицы жены князь сделался философом-отшельником и, разочаровавшись в людях, возлюбил одних птиц и собак. О своей наружности, прежде очень красивой, князь не помышлял более и ходил таким неряхой, какого другого и не найти». Он сам подбирал на улицах больных птиц и животных, и в залах его огромного дома жили «сотни чижей, снегирей, синиц и других птичек. Остальные роскошные комнаты были в высшей степени загрязнены целыми сотнями собак». Пыляев не называет фамилии князя, обходится инициалами. Но адрес дома и некоторые широко известные биографические подробности не оставляют сомнения в том, о ком идет речь. И это дало основание автору уже цитировавшегося нами «Биографического словаря» широко воспользоваться для жизнеописания князя Павла Гагарина рассказом из пыляевской книги.

Вот какие строки привлекли его внимание: «Первая зала была заставлена полками с книгами, за неимением места на полках множество книг валялось на полу. Петербургские книгопродавцы обязаны были все вновь вышедшие или полученные из-за границы книги немедленно доставлять князю».

Да, Павел Гагарин был великим охотником до чтения и, видимо унаследовав эту страсть от родителя, весьма успешно пробовал свои силы в изящной словесности.

Первым печатным выступлением молодого князя, как когда-то и его отца, стал перевод: книга Дж. Литтлтона «Опыт чувствительности, или Письмо одного персиянина из Лондона к другому» (М., 1790). Причем перевод был сделан не с языка оригинала, а с французского издания Ж. П. Флориана.

Почерпнув этот факт из статьи Н. Д. Кочетковой в «Словаре русских писателей XVIII века», я не без удивления подсчитал, что было в ту пору переводчику всего лишь… тринадцать лет! Но творческая биография Павла Гаврииловича Гагарина поставит еще перед нами не один вопрос. «Опыт чувствительности…» был почтительно посвящен юным переводчиком отцу.

Печатал Павел Гагарин и свои стихи. Большей частью в издававшихся тогда журналах «Чтение для вкуса» и «Приятное и полезное». Словарь А. А. Половцева указывает также, что помещались стихи Павла Гагарина в «Вестнике Европы» — в пору редактирования его Василием Андреевичем Жуковским.

«Словарь русских писателей XVIII века» по этому поводу высказывается более осторожно: «По словам II. А. Вяземского…» Ссылка на Петра Андреевича не случайна. Дело в том, что в пухлых томах «Вестника Европы» за годы, когда Жуковский вел этот журнал, стихов, подписанных Гагариным (видимо, как и автору статьи в «Словаре»), мне отыскать не удалось. Возможно, причина здесь в том, что большинство стихотворений в журнале отмечено в конце звездочками или, как еще тогда часто практиковалось, подписью: «ъ». Сам Жуковский подписывался одной заглавной буквой, Алексей Мерзляков — согласными, изъятыми из своей фамилии, и только родной дядя Павла Гаврииловича Александр Воейков считал необходимым подписывать свои творения полностью.

В 1809 году в типографии Платона Бекетова вышла книга Павла Гагарина «Тринадцать дней, или Финляндия» — своеобразный путевой дневник, который он вел, сопровождая в поездке Александра I. Это была одна из последних его обязанностей при дворе.

Александр Иванович Тургенев «Тринадцать дней…» назвал «пустой книжкой». Однако современный исследователь Н. М. Молева отмечает, что труд Павла Гагарина относился к числу изданий, которые «весьма похвалялись современниками».

Действительно, книга изобилует меткими наблюдениями, и что особенно интересно — лирические описания уместно соседствуют с серьезными экономическими выкладками, таблицами и картами путешествия.

Несколькими годами позже, в 1813 году, иждивением князя Павла Гагарина в типографии Военного министерства была выпущена книга «Забавы уединения моего в селе Богословском». Подзаголовок: «Оставшееся творение князя Гавриила Петровича Гагарина».

Итак, в заголовке книги стоит слово «Забавы».

Само оно подразумевает времяпровождение веселое, или, как объясняет Владимир Иванович Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка», — «забавляться, не давать скучать, веселиться». Но все это никоим образом не соответствовало дневниковым записям старого князя, отстраненного внуком Екатерины от государственной деятельности и милостей двора.

«Жил я с довольством, теперь в недостатке, был от всех почитаем, теперь в презрении и уничижении». И снова через несколько страниц: «Горьки мои обстоятельства».

В этой книжке есть несколько любопытных штрихов, которые позволяют расширить наши представления о гагаринской усадьбе в Богословском-Могильцах.

Так, в одной из глав Г. П. Гагарин описывает хранящиеся в его доме картины. Их, по всей вероятности, было немало, привезенных из разных стран (имена художников князь не указывает), причем больше аллегорического содержания: «сия картина, изображающая разные миры…», «изображено отверзтое светлое небо…»; на третьей- «коленопреклоненный юноша с необутыми ногами…».

Большинство же глав посвящено душевному состоянию автора. Они так и названы: «О мне самом», «О уединении», «О надобности быть деятельному» и т. д.

Сам князь назвал свои записки «маранием и бреднями». Но это, надо думать, не более чем кокетство престарелого вельможи, потому что в том же предисловии, он выражает надежду, что «сии бредни перейдут в руки детей или друзей моих…».

Через пять лет после того, как старый князь обрел вечный покой под камнями церкви Иоанна Богослова, что в Могильцах, его сын исполнил отцовскую волю.

А несколько раньше, тоже, видимо, по наказу старого князя, Павел Гавриилович передал одной из масонских лож хранящиеся в доме гроссмейстера (уж не в Могильцах ли?) предметы ритуала «вольных каменщиков». Что это были за предметы, легко узнать из главы романа Л. Н. Толстого «Война и мир» — там, где Пьера Безухова посвящают в масоны. Он увидел циркуль, шпаги, белые кожаные фартуки — символы крепости и непорочности, лопаты, напоминающие о необходимости трудиться и очищать свое сердце от пороков, а также ковер с изображением на нем солнца, луны, молотка, отвеса и т. д.

Толстой, работая над романом, не один день просидел в Румянцевской библиотеке. «…Пошел в Румянцевский музей и сидел там до 3-х, читал масонские рукописи — очень интересные…» — писал он в ноябре 1866 года жене.

Многие фамилии, встречающиеся в главах романа, посвященных принятию Пьера Безухова в ложу, соседствуют в бумагах воронцовского и куракинского архивов с именем князя Гагарина. Вернее, фамилии подлинных лиц, раскрытых позже исследователями творчества Льва Толстого: граф Виельгорский (в романе — граф Вилларский), О. А. Поздеев (у Толстого — Баздеев) и другие.

Павел Гавриилович в первые годы после смерти отца в Могильцах не жил. И есть основания думать, что не по своей воле. «Те обстоятельства, которые четвертый уже год не дозволяют мне свободного входа в жилище отеческое, исчезнут когда-нибудь», — писал он в предисловии к отцовской книге. Если от даты, когда написаны эти слова, отнять указанный молодым князем срок, то получится, что «свободный вход» был закрыт наследникам в Могильцы почти сразу же после смерти Гавриила Петровича.

Но вот упоминание об интересующей нас усадьбе. В солидном фолианте «Московское дворянство в 1812 году» на странице 225 указано, что по Дмитровскому уезду генерал-майор князь Павел Гавриилович Гагарин отправил в ополчение десять крестьян.

Смотрю на список — окрестные помещики на алтарь отечества жертвовали не в пример меньше: кто одного или двух крепостных, реже трех, четырех. Значительное число ратников выставили князья Сергей Голицын и Павел Шербатов, да соседка Гагариных — владелица Сафарина Варвара Ягужинская, о ней еще будет речь на страницах этой книги.

Количество посланных на войну ратников никоим образом не следует соотносить со степенью патриотизма дмитровских дворян, их щедростью или, напротив, прижимистостью.

В один из июльских дней 1812 года, во время своего пребывания в Москве, император Александр I собрал в Слободском дворце на Яузе представителей всех сословий столицы и губернии. На этой встрече дворяне пообещали царю отправить ратником каждого десятого человека из общего числа крепостных душ.

Таким образом, строчка в таблице сборника «Московское дворянство в 1812 году» сообщает нам, что крепостных крестьян в дмитровском имении князя было не менее ста человек.

Розыски в архивах помогли набрести еще на один документ, подтверждающий нашу догадку: в эти годы Павел Гавриилович не забросил родительского очага, заботился о нем. Документ этот — жалоба крестьянки Акулины Семеновой из Богословского-на-Могильцах в Синод.

В память о родителе учредил князь в Богословском- на-Могильцах богадельню. Туда и отправилась старушка, захватив единственную свою драгоценность — родительскую икону. По какой-то причине богадельню потом покинула, но икону назад не получила. И вот неведомо как дошел ее горестный вопль до самого Синода. Чем в конце концов решилось дело, так и неизвестно, но сам документ, согласитесь, для нас любопытен.

Усадьба опального вельможи все-таки осталась за его наследниками. Свидетельство тому — запись в «Указателе селений и жителей уездов Московской губернии, составленном по официальным сведениям и документам» московским чиновником Карлом Нистремом и выпущенном в свет в 1852 году.

«Село Богословское князя Гагарина Павла Гаврииловича. Крестьян — 75 душ мужского полу и 91 женского. 40 дворов. 43 версты от столицы, 48 — от уездного города Дмитрова…» *

Неповоротливое российское делопроизводство подсунуло Карлу Михайловичу Нистрему «официальные сведения и документы» устарелые: князя к тому времени уже не было в живых.

Мало того, в «Историко-статистическом и архитектурном описании г. Дмитрова и уезда», напечатанном в Москве в 1893 году, на странице 166 вновь упоминается князь Павел Гавриилович!

Павел Гагарин умер в 1850 году. В 1831-м он женился на балерине Марфе Спиридоновой. Эта фамилия значится в «Русских портретах».

После женитьбы Павел Гавриилович вел по-прежнему жизнь скромную, незаметную. «Человек тихий, добрый» — так отзывался о нем издатель «Северной пчелы» Николай Иванович Греч, сошедшийся с князем в его последние годы.

И здесь можно было бы поставить точку в рассказе о семье Гагариных, если бы не одно любопытное обстоятельство, обнаруженное во время долгого путешествия по архивным и библиотечным стеллажам.

* «У дворца было имя архангела и краски любовницы» (Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла I. М., 1909).

* На пьесу «Павел I» в 1912 г. был наложен арест. В судебном заседании товарищ прокурора петербургской судебной палаты, обвинив автора «в дерзостном неуважении к Верховной власти», счел своим долгом отметить, что в сочинении тем не менее присутствует «прежде всего верность исторической правды».

* Следует учесть, что здесь даны сведения только по главной усадьбе. Гагарины владели также многими окрестными деревнями и селами, так что имущество их было весьма значительно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой речь идет о таинственной истории, где героиней стала одна старинная книга

Анакреона лиру

Хотел бы я иметь,

Чтобы мою Плениру

Достойнее воспеть.

Г. Пленире

Хранится это издание в Музее книги Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Имеются в музейном фонде два экземпляра — эта деталь для нас важная.

Тоненькая, в одну восьмую печатного листа, в переплете под кожу, с золоченым названием на корешке: «Эротические стихотворения». Издана в Санкт-Петербурге в 1811 году, в типографии Шнора. Автор книги не указан.

— Конечно! — скажет догадливый читатель. — Кто же согласится поставить свое имя на сборнике эротических стихов!

Не торопись с выводами, мой проницательный читатель! Слова имеют свойство менять смысл на долгом своем пути. И если сегодня понятие эротика — это болезненно повышенная чувственность, как толкуют о том словари, то без малого два столетия назад еще помнили, что слово это — от имени бога любви в древнегреческой мифологии, то же, что у римлян Амур, или Купидон…

Мы с тобой, читатель, если бы свершилось такое чудо и довелось бы нам советовать автору, какое выбрать ему название, порекомендовали бы «Лирика», «Стихи о любви» или что-нибудь аналогичное и. ч довольно обширного нынешнего арсенала. Хотя, вполне возможно, что и в тот далекий век чадолюбивые родители старательно прятали от барышень на выданье этот сборник, чтобы ненароком не попались им на глаза такие, к примеру, строки:

Забуду я словами,

Восторгом страсть явлю.

Я страстными глазами

Скажу тебе: люблю!

Что же касается анонимности — то в те времена, увы, это было явлением обычным. Посвящая свой досуг изящной словесности, многие авторы не считали возможным обнародовать свои громкие фамилии, ограничиваясь чаще всего инициалами, а то и вовсе оставляли титульный лист чистым.

Так кто же все-таки автор «Эротических стихотворений»? На титульном листе того экземпляра, что впервые попал мне в руки, порыжевшими от времени чернилами было выведено: Г. Г. И карточка в каталоге подтвердила: автор сборника — Григорий Гагарин. Имелась на карточке и ссылка на источник: Плавильщиков, 5216. Принесли из библиотечного хранилища томики Плавилыцикова, нашел 5216-й нумер и вычитал, что «Эротические стихотворения» принадлежат перу… Гагарина Гавриила Петровича!

Но еще до знакомства с «Росписью книгам для чтения…», изданной Василием Алексеевичем Плавилыциковым в 1820 году в Петербурге, заглянул по обычаю в «Биографический словарь» Половцева, где также подтверждается: автор — Григорий Иванович Гагарин.

Князь Григорий Иванович Гагарин (1762–1837), многолетний обитатель Ясенева, писавший стихи и недурно рисовавший, покровитель литераторов и художников. Так все-таки, кто же из двух Гагариных?

В Музее книги есть еще один экземпляр, не найдется ли па нем каких-либо важных для нас помет?

Оказывается, есть. На титульном листе грифелем выведено: Гагарин Павел Гавриилович и ссылка: Сопиков, № 11554. Посмотрим теперь, что же скажет нам Василий Степанович Сопиков… А он в своем «Опыте российской библиографии» подтверждает: П. Г. Г. — Павел Гавриилович Гагарин.

Итак, три автора оказались у этой маленькой книжки, где же тут искать истину? А может, книжка, если повнимательнее ее посмотреть, сама даст какую-нибудь подсказку?

Стихотворение на странице 16 названо «Осьмое января» и начинается оно так:

На двадцатый год вступаю, Но два года лишь живу.

Далее автор объясняет эту арифметическую головоломку следующим образом: по-настоящему он почувствовал радость жизни лишь за последние два года, когда судьба свела его с предметом его воздыханий.

Итак, есть все основания считать, что день рождения автора стихотворения падает на 8 января. Посмотрим теперь даты рождения тех, кого «Биографический словарь», росписи и «Опыт…» считают авторами книги.

Кпязь Григорий Иванович Гагарин: 17 марта 1782 года. Князь Гавриил Петрович Гагарин: 9 января 1745 года (а в некоторых источниках — 8-е) — это уже подходит! Князь Павел Петрович Гагарин: 8 января 1777 года. Экое, право, невезение… Но тем не менее можно уже говорить о том, что князю Григорию книга составителем словаря была приписана ошибочно. Словарь составлялся без малого через век после выхода в свет «Эротических стихотворений», те, кто работал над ним, изучили монбланы источников для сотен приведенных в «Словаре» биографий — так что такая ошибка вполне извинительна.

Плавильщиков и Сопиков выпустили свои указатели буквально через несколько лет после выхода в свет анонимного сборника, им, как говорится, и карты в руки.

Полистаем сборник дальше. Против авторства Гавриила Петровича косвенно возражает другой не менее авторитетный источник — энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Называя Г. П. Гагарина писателем, он приводит только его теологические творения, подчеркивая при этом, что князь «отличался благочестием и тайным подвижничеством». Ничего себе благочестие- «Эротические стихотворения»! Но в этой же статье Брокгауз и Ефрон ошиблись, сказав, что «Забавы уединения моего…» написаны автором в некоем… Богородском. А что, если и по отношению к его поэтическим опытам они проявили такую же невнимательность?

Первый том «Словаря русских писателей XVIII века» сообщает, что «Эротические стихотворения» ошибочно приписываются Григорию Ивановичу Гагарину, и однозначно называет автором сборника П. Г. Гагарина. Доводы автор статьи доктор филологических наук Н. Д. Кочеткова приводит веские: в сборник Павел Гагарин включил много стихов, «публиковавшихся в 1790-е годы, подвергнув некоторые значительной переработке, в ряде случаев изменив заглавия». Итак, автор сборника — один из главных персонажей нашего повествования, и это дает нам право рассказать об «Эротических стихотворениях». И все же будоражит мысль: что побуждало многих приписывать этот сборник другим лицам и какие основания позволили такому солидному библиографу, как Василий Плавильщиков, назвать автором Гавриила Гагарина?

«Дело историка — рассказать и объяснить; дело читателя — передумать и понять предлагаемое объяснение» (Д. И. Писарев).

Отгадка, возможно, еще найдется. Книжные собиратели знают, через сколько лет приходят порой эти отгадки… Вероятней всего, книга написана и собрана в доме интересующей нас семьи Гагариных, а значит, с полным правом занимает подобающее ей место в рассказе о Могильцах.

…К чему ни прикоснешься в многолетней истории этой семьи — словно ниточку потянешь из запутанного клубка: то узелок, а то и оборвалась ниточка.

Читатель, наверно, уже обратил внимание, что на вкладке нет портрета Гагарина-старшего. Неужто никто не рисовал его? Рисовали. И известно имя автора одного из портретов — силуэтиста, как он сам называл себя, Иоганна Фридриха Антинга.

Антинг приехал в Россию из Германии в 1784 году. По одной из версий, приехал, имея рекомендацию своего земляка барона Карла Фридриха Иеронима Мюнхгаузена, проведшего много лет на военной службе в России. К этому времени еще не была издана книга, сделавшая несчастного Мюнхгаузена «королем вралей и фантазеров», и Антинг легко поверил барону, что в «стране белых медведей» его ждет скорая известность и сопутствующее этой известности благосостояние. Ротмистр русской армии знал, о чем говорил! Не прошло и года, как в газете «Московские ведомости» дается объявление, что «Антинг, рисующий силуэты, живет за Тверскими воротами в доме Александра Матвеевича Хераскова».

Общение с семьей Херасковых открывало перед художником заманчивые перспективы. У него много заказов, он много ездит по империи. В одной из таких поездок Антинг встречается с А. В. Суворовым, становится его адъютантом, а главное — биографом и портретистом. (Попутно заметим, что стойкая нелюбовь Павла к Суворову сказалась и на его адъютанте — сразу же после смерти генералиссимуса он без всяких привилегий был уволен с военной службы, а позже наследники Суворова, твердо зная, что высокие лица не заступятся за художника, отсудили у него подаренные ему полководцем то ли именьице, то ли несколько деревень — тут в источниках неясность.)

Суворовские альбомы Антинга широко известны. Но мало кто знает, что помимо этих альбомов Антинг выпустил в начале 90-х годов XVIII века альбом «Галерея знаменитых людей» — ученых, полководцев, сановников. И в этой «Галерее…» — силуэт Г. П. Гагарина с подписью: «Сенатор и писатель». И экспромт на французском языке («приписывается Г. П. Гагарину», указывает Н. Д. Кочеткова), где, называя силуэт тенью, автор изысканно обыгрывает это слово, в том смысле, что тени этого человека коснулась тень счастья, какова была бы желанна для любого смертного.

Об этом можно прочесть в журнале «Русский архив» за 1899 год. Там же вы узнаете, что лист с гагаринским силуэтом хранится в одной из мюнхенских коллекций. Но за истекшие после публикации без малого сто лет многие листы Антинга вновь попали в Россию. Они находятся ныне в Библиотеке имени Ленина, в Русском музее и других собраниях.

Еще в 1915 году искусствовед П. Эттингер сообщал, что большой альбом работ Антинга купил за рубежом на аукционе граф С. Д. Шереметев и привез его в свое подмосковное Михайловское, где стараниями его жены Екатерины Павловны (той самой «внучки моей Кати», которой посвятил одно из лучших своих стихотворений П. А. Вяземский) был устроен краеведческий, как мы бы сейчас сказали, музей. Где этот альбом, не было ли в нем гагаринского силуэта? Пока все поиски в Государственной Третьяковской галерее, Историческом музее, музее-усадьбе «Кусково» и других хранилищах безрезультатны…

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой рассказано о тех, кто владел Богословским-на-Могилъцах до князей Гагариных, а также и о тех, кто жил на этих землях, умножая своим трудом помещичье благосостояние…

Прекрасно месгоположенье:

Гора над быстрою рекой,

Заслонено от глаз селенье

Зеленой рощею густой…

Сергей Аксаков.

«Вот, наконец, за все терпенье…»

Аксаковские строки, посвященные только что приобретенному им Абрамцеву, за исключением упоминания о реке, как нельзя лучше подходят к Могильцам тех же лет: и гора, и зеленая роща между чередой домов и Троицкой дорогой.

Места эти по документам известны еще с XVI века. В ту пору владели ими князья Ростовские — знаменитый княжеский род, ведущий свое начало от Всеволода Большое Гнездо.

С. М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен» отводил этому княжеству при формировании Русского государства первое место. Здесь княжил до 1218 года старший сын Всеволода Константин и, отдавая престол («стол ростовский») своему первенцу Васильку, наказывал: «Подражайте моим нравам и обычаям: нищих и вдов не презирайте, церкви не отлучайтеся… книжного поучения слушайтесь, слушайтесь и старших, которые вас добру учат…» Летописец, перечисляя достоинства Константина, особо отмечает, что читал он книги «часто, с прилежанием и делал все по писанному в них». И имя его поминается с прозванием «добрый»…

Московские приказные бумаги ведут неспешный рассказ о том, что позже владел этими землями князь Никита Ростовский, потом передал он их в своей духовной сыну Ивану, правда, в долю с другим сыном — Авраамом.

При братьях Ростовских на территории нынешних Могильцев произошли важные изменения. В 1669 году в сельце Фомкине была построена деревянная церковь. Через девять лет ее разобрали и перевезли в главную княжескую вотчину — Могильцы. При Аврааме Никитиче Могильцы по церкви в честь Иоанна Богослова стали называться Богословским-на-Могильцах. А иногда мелькнет, старательно выведенное гусиным пером, — «Богословское-Могильцы, Фомкино тож». Теперь Фомкино — небольшая деревенька в полукилометре от Могильцев.

Откуда, кстати, появилось это название — Могильцы?

Как и все непонятное, это имя за долгие годы своего существования обросло бесчисленным количеством легенд и догадок.

Одна из самых упорных легенд гласит, что здесь были похоронены умершие в XVIII веке от чумы московские жители. (Заболевших якобы специально увозили подальше от первопрестольной.)

Но все это чистой воды вымысел. Есть и еще одна версия: в Могильцах похоронили казненных по приказу Петра I стрельцов.

Отзвуки этой легенды следует искать в истории теперешнего города Софрино, некогда большого села, которое называли и Софьином и Софином, производя по созвучию от имени царевны Софьи, сестры Петра и вдохновительницы трагического стрелецкого бунта. Но топонимика Софрина — от имени жившего здесь купца Ивана Сафарина.

Местные старожилы обычно связывают название Могильцев с давно исчезнувшим церковным кладбищем. Вполне возможно, хотя имя у села появилось задолго до постройки нынешней церкви.

И все же возьмем на себя смелость утверждать, что истоки имени не так мрачны, как принято считать.

Для этого стоит заглянуть в словарь В. И. Даля, где он пишет о том, что издавна на Руси бугристое место называли могильчатым, могилистым — а ведь именно таким является местный ландшафт.

Кстати, в документах середины XVIII века ненадолго появляется у села еще одно имя: Аполлонова гора. Не надо искать корни этого нового имени в древнегреческой мифологии, все объясняется довольно просто: владельцем села стал Аполлон Васильевич, правнук князя Никиты Ростовского. Теперь уж трудно дознаться, как попало это прозвище, придуманное окрестными жителями, в казенные бумаги, но для нас важно вот какое обстоятельство: значит, действительно отличались Могильцы от соседних сел и деревень тем, что стояли на возвышенности, и это выгодное местоположение, как мы убедимся позже, будет удачно использовано архитекторами.

Об этом обстоятельстве упоминает и И. М. Макаров в своей книге «Журнал пешеходцев от Москвы до Ростова-Ярославского и обратно в Москву»: «На возвышенном месте вы видите село Богословское, принадлежавшее князю Гавриле Петровичу Гагарину, поэту, вельможе и совоспитаннику императора Павла 1-го» (обрати внимание, читатель, — князь в отличие от более поздних источников назван одним из его современников поэтом!).

Что же касается Аполлона Васильевича, то он интересен еще тем, что дал новую фамилию — Ладыженские — в списке владельцев Богословским-Могильцами (Ростовским он был по линии матери, Ладыженским — по отцу).

Ладыженские — тоже старинный и весьма разветвленный дворянский род.

Он ведет начало от полулегендарного шведского выходца Облашни, который выехал, как гласило семейное предание, в 1375 году к великому князю Дмитрию Донскому. Среди Ладыженских — основатель Серпуховского монастыря Вассиан, воеводы и ближние бояре Романовых. Знавал род и царские немилости. Один из семьи, Леонтий Ладыженский, был сослан по приказу Годунова на побережье Ледовитого океана, другой, якутский воевода Михаил, обвиненный во многих прегрешениях, был допрошен и отправлен в Москву, но по дороге умер. Судя по всему, допрос был «с пристрастием», как тогда говорили…

Могильцами Ладыженские владели недолго: в 1767 году село покупает коллежский советник Петр Максимович Щербачев.

Это тоже весьма древняя фамилия, ведущая свое начало от выходца из Золотой Орды Федора Салта, «коего потомки многие служили Российскому престолу стольниками и в иных званиях, чинах и жалованы от Государей поместьями» (Бобринский А. Дворянские роды, внесенные в общий гербовник Российской империи. Сиб., 1890).

О коллежском советнике в родословных справочниках и архивах подробных сведений не сохранилось. Известно, что служил он в Коммерц-коллегии, а еще в списках дворянских родов мне удалось обнаружить, что был Петр Щербачев в близком родстве с Кашкиными, из семьи которых вышел Сергей Николаевич Кашкин — декабрист.

В сущности, со второй половины XVIII века и начинается новая страница истории села — история усадебного ансамбля, который впоследствии лишь благоустраивался и приобретал некоторые новые черты.

При Щербачеве был построен усадебный дом, разбит парк, выкопаны пруды и в том же 1767 году на самом высоком месте, на горе, где обычно ставились барские дома, против обычая была заложена церковь.

Теперь уже только специалисты могут с достаточной полнотой представить себе, какой была эта церковь в первые годы своего существования. Дело в том, что в минувшем веке церковь дважды перестраивалась, и это привело к ее значительным изменениям.

Прекрасным образцом московского барокко являлась двухъярусная колокольня. В ее убранстве был широко использован белый камень, из которого выполнены боковые портики со спаренными колоннами, антаблемент, а также угловые колонны второго яруса с резными капителями.

Колокольня, которая обычно ставится в стороне от храма, здесь помещена в центре — между зимней и летней церквами, — и это отступление от архитектурной традиции в культовом строительстве придает церкви незаурядный облик.

Искусствоведы единодушны в мнении, что постройка, во многом изменившая за два столетия свой облик, близка произведениям школы Д. В. Ухтомского.

А кто конкретно строил церковь (и видимо — барский дом)? Увы, в церковных документах никаких данных об этом нет, что же касается дома, то он вообще не дожил до наших дней и даже фундамента от него не осталось. Автор проекта восстановления уникального памятника в Могильцах Сергей Васильевич Демидов прослеживает общность архитектурных решений церкви в Могильцах со знаменитой петровской кунсткамерой в Петербурге.

Кунсткамера была построена почти за тридцать лет до того, как начали возводить храм в Могильцах, поэтому присутствие здесь зодчих из города на Неве весьма сомнительно. Но определенное сходство замысла еще одно доказательство тесной творческой связи в XVIII столетии петербургской и московской архитектурных школ.

В конце XVIII века Щербачев продает усадьбу своему начальнику — президенту Коммерц-коллегии князю Гагарину.

А теперь, прежде чем перейти к дальнейшему рассказу, несколько слов о тех, кто населял эти места, трудился на помещичьих полях и возводил под присмотром приглашенных архитекторов церковь и барский дом, сажал липы и копал пруды…

Спустя два десятилетия после того, как коллежский советник Щербачев приобрел Могильцы, в типографии Фридриха Гиппиуса вышло «Историческое и топографическое описание городов Московской губернии с их уездами, с прибавлением исторического сведения о находящихся в Москве соборах и монастырях и знаменитых церквах» (М., 1787). Автор этого описания X. А. Чеботарев.

О жителях интересующих нас мест он пишет, что они «расторопны, учтивы и вежливы, росту среднего, здоровы и крепки, а женщины лицом недурны и занимаются летом сверх полевой работы в присмотре за хозяйством, в сажании в огородах различных овощей, в полотьи оных, в собирании плодов и ягод, которые приносят на продажу в Москву, от чего получают немалую прибыль, а зимой прядут лен и шерсть, потом ткут как для своего обиходу, так за остатком и на продажу, холстину и сукна».

С этой благожелательной оценкой согласен и Н. М. Карамзин. В написанных четверть века спустя «Исторических воспоминаниях и замечаниях на пути к Троице и в сем монастыре» (1803) он отмечал, что «Троицкая дорога ни в какое время года не бывает пуста, и живущие на ней крестьяне всякий день угощают проезжих с большою для себя выгодою».

Но тут же автор горестно замечает, что экономическая выгода была бы для них еще значительнее, «если бы гибельная страсть к вину» не разоряла многих окрестных жителей мужского пола. (Не гагаринские ли, равно как и других помещиков, винокуренные заводы способствовали этому?)

«Я всегда радуюсь… — пишет далее Карамзин, — встречая на улицах в торговые дни миловидных крестьянок с ягодами, цветами, травами для аптек; но как отцы и мужья их употребляют деньги? Не только нищета и болезни, но и самые злодейства бывают следствием сего ужасного порока».

Оглядывая окрестные места, Николай Михайлович Карамзин пытался предугадать их будущее. Он не сомневался, что наступит время, когда изведут и без того поредевшие окрестные леса и крепко возьмутся за «неистощимые слои земляных угольев». Увы, это произошло гораздо раньше, чем предполагал знаменитый историограф!

В упомянутых нами в предыдущей главе статистических справочниках, где еще значится по чиновничьей нерадивости имя Павла Гаврииловича Гагарина, неоднократно попадаются на глаза лесоторговцы, владельцы кирпичных заводов — это их стараньями уже к концу минувшего века были во многом сведены на нет дачи (как называли тогда занятые лесом земли), и сама земля была изрыта многочисленными карьерами…

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой настало время рассказать об окрестностях, а также о некоторых событиях, происходивших в этих местах в разные годы

В старинный Радонеж под жаворонков пенье

Иду с котомкою дорогой без дорог…

Павел Радимов. Радонеж

Карета с императорским гербом, мчавшаяся из Троицкой лавры в Москву и свернувшая, как мы теперь знаем, в Богословское-Могильцы, была для этой дороги не такой уж и редкостью.

С давних времен шли по ней пешие и конные, чтобы получить благословение у Сергия, а позже у тех, кто сменил его в лавре. Рос монастырь, росла слава о нем, и написал знаменитый путешественник Павел Алеппский: «Этот монастырь не имеет себе подобного не только в стране Московской, но и во всем мире».

Но это он написал в семнадцатом столетии, а уже за двести лет до того во всех уголках Московского княжества знали о Троицкой обители. На ее порог ступил великий князь Дмитрий, прося у Сергия благословения на битву, после которой отныне и навечно будет зваться он современниками и потомками — Дмитрием Донским. Многие версты шел он обратно из обители пешим, и ратники его тоже вели в поводу коней, а замыкали шествие, потому что не обременяли себя суетной мыслью приблизиться к князю, Иересвет и Ослябя — послушники обители, «из коих первый, — как пишет Н. М. Карамзин, — был некогда боярином брянским и витязем мужественным».

Видела эта дорога и Ивана IV, торопившегося в бессчетный раз отмолить кровавые свои грехи, за которые и был он повсеместно прозван Грозным, видела «тишайшего» царя Алексея Михайловича.

Видела юного Петра, мчавшегося в лавру, чтобы укрыться за стенами ее от подосланных сводной сестрой Софьей убийц.

Многих видела эта дорога — и пеших и конных, и давно уже не в диковинку были ей кареты с царским гербом…

70 верст от первопрестольной до лавры — за один день не доедешь, тем более что путь на богомолье следует совершать, пребывая в молитвах и благочестивых раздумьях. И потому встали у дороги дворцы для знатных особ, где могли бы они передохнуть и набраться сил для дальнейшего шествования к святым местам.

Один такой дворец был в Софрине, это всего в трех верстах от Могильцев.

В духовной грамоте удельного верейского князя Михаила Андреевича упоминался Иван Сафарин — «сурожский гость» (крымский купец), человек предприимчивый, независимый и богатый. Шутка сказать, сам князь Михаил задолжал ему немалые деньги — «пятьдесят рублев, без трех рублев, да без двух грдвен», каковую сумму, будучи человеком порядочным, а еще пуще того боясь загробного наказания за неотдачу долга, и указал князь в своем завещании.

В XVII веке стало Сафарино «государевым дворцовым селом». К концу века село отдали боярину Федору Салтыкову, дочь которого Прасковья вышла замуж за царя Ивана Алексеевича, старшего брата Петра. Позже село снова переходит в казну, вернее, приписывается к собственным вотчинам императрицы Елизаветы Петровны. Она бывала здесь у своей тетки царицы Прасковьи, приезжала с двоюродной сестрой Анной — будущей императрицей Анной Ивановной.

За 1728 год сохранилось известие о пешем походе цесаревны на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Шла она по 5-10 верст, потом останавливалась на отдых в роскошном шатре. «Привал» продолжался и день и два. Елизавета каталась верхом, ездила на соколиную охоту, а то вдруг, потеряв интерес к предстоящему богомолью, садилась в карету и возвращалась в Москву. Но там снова ее посещала охота побывать у угодников, и наследницу престола опрометью везли на прежнее место… Сохранились любопытные документы о приезде Елизаветы в Софрино в 1742 году — первом, как стала она государыней всея Руси!

В дворцовую контору поступило паническое донесение о том, что «в селе Сафарине пива, полпива, штей и к заготовлению оного солодов, и меду сырцу, и хмелю, и листы, и прочих к тому припасов и посуды, и кому б оное варить, пивоваров, и полупивоваров, и медоваров, и мясников никого не имеется, тако ж ситов, ливеров, насосов, бутылок, и корешков, и муки крупчатой, и масла всякого, и огородных, садовых к столу никаких овощей также не имеется, а равно и денег в вотчинной канцелярии нет».

Неторопливая, заевшаяся на казенных хлебах контора обычно на все бумаги реагировала одинаково: пусть вылежатся… Однако ж в данном случае проявила прыть неимоверную. Все требуемое было тотчас же отправлено специальным обозом, которым верховодил мундшенк (это значит — отвечающий за кормление двора в пути) Степан Загоскин. Тогда же архитектору Михаилу Земцову было поручено исправить в постройках обветшавшие части.

Нам не посчастливилось отыскать документы, в которых были бы увековечены подробности торжественного въезда Елизаветы в Софрино, но представить себе царский поезд мы можем легко, потому что дошло до наших дней свидетельство дипломата Адольфа Лизека. Оно написано, правда, несколько раньше, но в нем дан надолго сохранившийся ритуал подобных выездов.

«Впереди шли 250 скороходов без музыки и барабанного боя, неся в руках поднятые вверх бичи, блестевшие золотом. За ними везли в крытых телегах запасную казну, образа, оружие, постели, платье царя, царицы, царевичей и царевен, белье и принадлежности царской мыльни; в так называемую поборную телегу складывались подносимые государю дорогие вещи. В прочих запасных телегах уложены были разъемные столы, разъемные кровати, стулья резные и другая домашняя утварь… За царевым поездом следовал царицын; свита царицы также отличалась многочисленностью и великолепием».

За свою многовековую историю Софрино сменило немало владельцев. Фамилии одна громче другой: Салтыковы, Головкины, Ягужинские… Полководцы, дипломаты, обладатели высших чинов Российской империи…

Многие из них могли быть близкими знакомыми князя Гагарина не только по соседству усадеб, но и по службе при дворе. Один из графов Головкиных отметил в своих записках глубокий ум князя, но тут же счел необходимым добавить, что Гавриилу Петровичу присуща была столь же глубокая безнравственность. Это тоже, как и у Ростопчина, — вдогонку, на тот свет, запоздалая месть за умение князя выкручиваться из самых щекотливых положений, за то, что закрыл глаза на более чем двусмысленное положение семьи сына. В свете прямо говорить то, что думаешь, принято не было — заметки писались для сведения потомков…

Последней владелицей Софрина стала Варвара Николаевна Ягужинская. Тут переплелись несколько дворянских родов. Сама Варвара Николаевна в девичестве — Салтыкова, ее муж — генерал-лейтенант * Сергей Ягужинский, сын Павла Ягужинского, одного из ближайших сподвижников Петра I («Если что Павел осмотрит, то это так верно, как будто я сам видел», — говаривал Петр). В отличие от Салтыковых Ягужинские древностью похвастаться не могли. Павел Иванович был сыном органиста лютеранской церкви в Старых садах на Покровке. Своей смышленостью он понравился Александру Даниловичу Меншикову и благодаря ему попал в царский дворец — история в петровские времена обычная.

Когда А. С. Пушкин писал историю Петра I, он захотел быть представленным графине. «Я не делю общества с рифмачами и писаришками», — надменно ответила Варвара Ягужинская. Ей возразили, что Пушкин принадлежит к одной из древнейших дворянских фамилий. На это, нимало не смутившись, графиня ответила, что если бы он не был прикосновенен к писательству, то она охотно бы приняла его и добавила: «Он напечатает то, что я могла бы ему сообщить или рассказать, и бог знает, что из этого может выйти».

Досадно, конечно, что из-за каприза старой графини не побывал Пушкин в описываемых нами местах.

Но с какой все-таки стати Ягужинская, аристократка до кончиков ногтей, заговорила вдруг языком гоголевского городничего?

Помните? «Разнесет по всему свету историю» — и далее разные бранные слова одного пошиба с графинпным «писаришкой»…

В. В. Вересаев, из чьей книги «Спутники Пушкина» заимствован этот эпизод, приводит вот какой довод Варвары Николаевны: «Моя бедная свекровь умерла в Сибири с вырезанным языком и высеченная кнутом, а я хочу спокойно умереть в своей постели в Сафарине».

Вторым браком Анна Ягужинская, свекровь Варвары Николаевны, вышла замуж за Михаила Петровича Бестужева-Рюмина, русского дипломата, проведшего большую часть жизни за границами России.

Более известен его младший брат — Алексей Петрович, сенатор, главный директор над почтами и, наконец, канцлер, на протяжении более полутора десятка лет ведавший внешней политикой России.

«У него нет недостатка в уме, он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив; но в то же время надменен, корыстолюбив, лжив, жесток…» — так характеризовал его в своих «Записках о России» генерал Христоф Манштейн. Что ж, все эти качества не раз помогали великому канцлеру искусно добиваться поставленных целей и с немалой пользой для себя выходить из всех подстроенных ему интриг. Но противная партия не оставляла мысли свалить могущественного соперника, и этой ни на день не утихавшей борьбе была принесена в жертву жена старшего брата…

В самом начале своего царствования Елизавета вернула Алексея Бестужева-Рюмина из ссылки, куда он был отправлен императрицей Анной Леопольдовной, облекла своим доверием и осыпала милостями. Дальновидные противники графа сразу же взялись за дело. Вскоре был раскрыт заговор против новой императрицы, активной участницей которого назвали Анну Ягужинскую и легко убедили Елизавету в тайных пружинах ее активности: вознамерилась-де выручить попавшего в жестокую опалу брата своего, бывшего вице-канцлера Михаила Гаврииловича Головкина.

(«Все это сущая неправда», — напишет много лет спустя, на полях одной из французских книг, где излагалась эта история, Екатерина II. Вся вина Ягужинской, по ее словам, заключалась в том, что в доме «говорили несколько несдержанно об Елисавете, эти речи были ей донесены…».)

Нетрудно догадаться, сколь многого ожидал Александр Сергеевич от знакомства с архивом Салтыковых, Головкиных, Ягужинских и Бестужевых-Рюминых! Как был огорчен (а зная Пушкина, можно предположить, что взбешен!) оскорбительным отказом графини!

Современники писали о ней, как о «сложной натуре». (Вересаев в сердцах просто напишет — глупа!)

Но, возможно, некоторым оправданием этому эпизоду послужит тот факт, что, как выяснилось несколько позже, графиня уничтожила домашний архив, предав однажды огню все, что могло поведать о взлетах и падениях, о страстях и низких интригах, о сладости побед и горечи поражений многих знаменитых людей российской истории. Сказать об этом посторонним людям было, видимо, по понятиям графини, явным неприличием, и она отделалась грубостью, надеясь, что после этого у Пушкина пропадет охота завязывать с нею знакомство.

Она дожила до весьма преклонного возраста, умерла, как и желала того, в своей усадьбе, и похоронена в подклети софринской церкви. Графиня была бездетной, и род на ней пресекся. Побывавший вскоре в этих местах историк А. А. Мартынов написал, что «дом пришел в полное обветшание, в коробовых и стрельчатых сводах образовались разъедины, оконца перебиты и все обветшало и валится».

И, верный правилу не рисовать своих героев одною краской, добавлю, что еще в 1833 году Ягужинская, к великому неудовольствию окрестных помещиков, освободила своих крестьян — «вечно на волю в звании свободных хлебопашцев».

И раб судьбу благословил…

До нашей поры сохранилась в местной церкви чугунная доска, надпись на которой подробно повествует об этом деянии:

«В 1833 году с высочайшего утверждения сие село Сафарино с деревнями Клиниковой и Бурдаковой в числе 273-х мужского пола душ отпущены вечно на волю в звании свободных хлебопашцев с большим количеством земли, на коей находится хороший строевой лес, и вся дача изобилует прекраснейшими пажитями, лугами и лесами, а крестьяне находятся теперь в отличном благосостоянии».

Поблизости от Софрина еще одно древнее село — Братовщина. Оно тоже стоит на дороге к лавре, а значит, тоже не было обойдено царским вниманием. Здесь московское духовенство и бояре встречали в 1613 году возвращавшегося с богомолья первого из Романовых — Михаила. А Елизавете Петровне эти места настолько приглянулись, что повелела она построить здесь деревянный дворец, а «в нем было 27 комнат и трое сеней». Вообще же у Елизаветы было несколько путевых дворцов на Троицкой дороге.

В 1775 году Братовщину вместе с многочисленной свитой посетила Екатерина II. Из всех остановок в пути Братовщина понравилась ей особо. Дав себе зарок бывать здесь как можно чаще, императрица повелела строить новый дворец, но скоро охладела к этой затее, и дальше закладки фундамента дело не пошло. А елизаветинский дворец стоял еще долго. За ним был разбит большой сад в голландском вкусе с галереями и беседками… «Теперь от всего этого и следов не осталось», — горестно констатировал в своей книге «Седая старина Москвы» (она вышла в 1893 г.) известный тогда писатель Иван Кондратьев. Он не совсем прав, следы найти можно. В 1815 году неизвестным нам зодчим построена была в Братовщине церковь. При ее возведении был использован камень разобранного за ветхостью путевого дворца Елизаветы Петровны.

Местные предания, как это часто водится, затейливо переплели быль с небылью, легко переставили даты, и в одном из своих стихотворений поэт Герман Валиков (уроженец этих мест, он умер в 1981 г. и похоронен в Радонеже) пересказал легенду о том, как проезжавшая здесь Екатерина II поднялась на невысокий холм…

И на холме сказала она: «Ой», —

Такая даль открылась, так широко,

С такой беспечной резвостью барокко

Вилась река слепительной каймой…

И записать велела, попросив

Потемкина к себе и чаю с ромом,

Здесь, над рекой, дворец поставить скромный —

Без лишнего… Лишь был бы он красив.

С тем и в карету, и своим путем…

А к вечеру была в первопрестольной

И, встреченная шумом колокольным,

Забыла о желании своем!

А тем же летом камень завезли.

Сто лет лежал и провалялся б двести,

Каб мужички на вольном этом месте

Церквушку из него не возвели…

И еще об одном придорожном селе надо хоть и коротко, но сказать: о неоднократно упомянутых на этих страницах Талицах.

Старинные путеводители указывают, что Талицы е Могильцами рядом. И не один из этих путеводителей не обходит талицких достопримечательностей: часовню и пещеру. Часовню можно видеть и сегодня, она у самой дороги. От нее немного осталось. Полы проломаны, старые двери заложены, только по массивным петлям, навечно врезанным в неподатливый камень, можно догадаться, где были эти двери. Новый вход проломан кое- как, без усердия, пролом зияет зазубренными неровными краями… Вместе с Татьяной Германовной Софьиной, работающей и живущей в Могильцах, неутомимой собирательницей Могильцевского музея, бродили мы по утлым дощечкам, перекинутым над подвалами в часовне, дотягивались до ржавых труб, то ли газа, то ли водопровода, и все гадали: что же было здесь до недавнего времени — кустарный цех какой-нибудь, контора? Оказалось, ни то, ни другое. В часовне многие десятилетия жило несколько семей. Получили ордера и выехали не мешкая, не забыв, правда, при этом захватить все мало-мальски пригодное для хозяйственного обзаведения на новом месте. Их винить трудно: постылым и неуютным было для этих людей долгое житье в холодной каменной часовне, и никогда не помянут они ее добрым словом. Ну а местное начальство? Так и отдаст оно это древнее здание дождям, снегу и ветрам на растерзание?

Некогда на месте каменной часовни стояла деревянная. Служителем при ней в начале прошлого века был монах Махрищского монастыря Антоний. Но он не только присматривал за часовней, а девять лет денно и нощно копал пещеру — ее вход был как раз напротив часовни, через дорогу. Кончил работу, выполнил, видно, данный себе обет и умер. И был похоронен в часовне. В конце XIX века вместо деревянной часовни соорудили каменную, и могила монаха осталась под нею. Теперь и следов от нее нет.

Что касается пещеры, то тут тайна для меня и великое недоумение.

Старые путеводители про пещеру упоминают, но как- то вскользь, чувствуется, что никакими подробностями авторы этих путеводителей не располагали. И от года к году — все короче упоминания, все глуше, вроде уже не достоверный факт, а еще одно местное предание…

Николай Михайлович Карамзин в своих «Исторических воспоминаниях и замечаниях на пути к Троице и в сем монастыре» пишет, что «маленькая деревня Талица в 9 верстах от Братовщины замечена мною по любопытной встрече».

«Любопытная встреча» — со столетним стариком нищим, который поразил писателя философским складом ума. Ничего другого автор в Талицах не приметил… Останавливались на пути в Троицу Н. М. Языков и М. П. Погодин. Языкова разочаровал ночлег на местном постоялом дворе, по поводу чего он разразился следующим стихотворным экспромтом:

Потом в избе деревни Талиц,

Где дует хлад со всех сторон,

Где в ночь усталый постоялец

Дрожать и жаться принужден.

Вполне возможно, что мысль увековечить Талицы родилась у Языкова не столько от испытанных им неудобств, сколько из желания отдать дань традиции: как свидетельствуют современники, все стены постоялого двора были исписаны любителями изящной словесности.

Современные книги о Подмосковье про пещеру и часовню не упоминают вовсе. А главное, и людская память, столь охочая всегда до всевозможных таинственных историй, пещеру достойным для себя объектом не сочла…

Обходили мы с Татьяной Германовной местных стариков, расспрашивали про часовню, про пещеры. Про часовню говорили, называли фамилии тех, кто в ней жил последние годы, показали «святой колодец» у часовни — и теперь еще из него берут воду, но больше для полива: потеряла вода отменный свой вкус… А как дело доходило до пещер — разводили старики руками: ну, был, вот туточки примерно, вход, но заложили-то еще когда!

— И никто вход не распечатывал?

— Не! Мы, еще когда молодыми были, так и рядом не ходили! Бывало, кто из озорников толкнет девчонку к тому холму, она вижжыт! Страсть!

Удивительным каким-то беспамятством запечатана Антониева пещера!

Ну, много ли, скажите, в ближнем Подмосковье таких рукотворных подземелий? А вот надо же: сколько лет ходят мимо люди, едут автобусы с экскурсантами — и никому в голову не придет сделать здесь привал. А впрочем, зачем его делать? Часовня — в небрежении, подобное и в других местах можно поглядеть, про пещеры кто знал — забыли, а кому положено любопытствовать по этой части — не любопытствует. Вот только и гордости у Татьяны Германовны Софьиной, что пересняла она со старинной литографии вид этой часовни и пещеры лет, примерно, сто назад и собирается поместить эти снимки в могильцевском музее.

Очень хочется поведать и про другое ближнее село — Царево, где стоит чудная церковь, в архитектуре которой сразу же видна рука зодчего школы великого Василия Баженова. Некоторые приписывают авторство ученику Баженова Ивану Васильевичу Еготову, но полной уверенности здесь до сей поры нет.

А деревня Голыгино? Уже в наше время, в 50-х годах, известный ученый-искусствовед Михаил Андреевич Ильин услышал от встретившейся ему старушки абсолютно достоверную, как она уверяла, историю. Сначала старушка поинтересовалась:

— Ночью не приходилось вам по дороге тут на Москву ехать?

— Нет, а что?

— Вот какое дело. Здесь при царе Петре схватили отца и сына Хованских, что стрелецкий мятеж подняли против царя. Да головы им тут и отрубили без суда. Так вот, ежели ночью в полночь ехать по Ярославской дороге на Москву, то выходят они оба на шоссе, держат свои отрубленные головы в руках и просят засвидетельствовать в Москве, что казнены они безвинно.

Так преломилась в легенде истинная история о том, как, обеспокоенная доносом на князя Ивана Хованского, будто замышляет он свергнуть Романовых, чтобы самому утвердиться на русском престоле, коварная и решительная царевна Софья позвала 17 сентября 1685 года на свои именины в здешний путевой дворец в числе многих гостей и Хованского с сыном. Но к нметшиному столу Ивана и Андрея Хованских привели уже связанными. В тот же день их и казнили. Пересказывая историю, И. К. Кондратьев считает необходимым закончить ее следующим образом: «Страшное предание не мешает, однако, Голыгину быть чрезвычайно живописным…»

А как не сказать про древний Радонеж? Это ведь сюда переехал с родителями из-под Ростова Великого отрок Варфоломей, будущий основатель монастыря Сергий, прозванный в народе Радонежским, неутомимый радетель о единстве русских земель и долгом мире на этих землях.

К слову сказать, многолетний владелец Абрамцева Сергей Тимофеевич Аксаков считал это село главным в округе и письма Николаю Васильевичу Гоголю помечал так: «1845. 22 ноября. Радонежье».

Об этих и многих других местах, селах и деревнях, вставших с незапамятных времен по обочинам широкой дороги, что вела в Троице-Сергиевский посад и дальше — на Ростов Великий и Ярославль, можно рассказывать долго. Но «разве можно исчерпать все то, чем высказывала и высказывает себя культурная зиждительность, исходящая от Лавры?» — вопрошал в одном из писем 1918 года живший тогда в этих местах русский философ Павел Флоренский. И полностью согласившись с ним, скажем далее его же словами: «Рискуя или распространиться на целую книгу, или же дать сухой перечень, не будем продолжать далее и на сказанном остановимся…»

Но, прежде чем вернуться к биографической канве Могильцев, выскажем вот какую мысль. Могильцы и окружающие это село места давно достойны быть отмечены на литературной карте Подмосковья. Доказательства относительно Могильцев мы уже приводили, но не одни Могильцы оставили свой след в истории российской словесности! В Воздвиженском в последние десятилетия XVIII — начале XIX века жил Николай Михайлович Шатров — стихотворец ныне совсем забытый, а в свое время довольно популярный. Поэт, драматург и издатель Сергей Глинка писал о нем так: «Русское слово, славянское наречие и природа — были его наставниками».

Н. М. Шатров на двадцать лет моложе Гагарина, но общая страсть к литературе вполне могла их сблизить.

Непосредственно соседями Гагарина по имению были, как сообщает один из старых путеводителей, владельцы Спасского *, помещики Майтовы. Эта фамилия нам бы ничего не говорила, если бы… не вкравшаяся в путеводитель опечатка: на самом деле речь идет о семье Майковых. Из этого разветвленного дворянского рода вышли известный поэт Аполлон Николаевич Майков, литературный критик и публицист Валериан Николаевич Майков, историк литературы Леонид Николаевич Майков. А одна из ветвей рода подарила нам Василия Ивановича Майкова — драматурга, поэта и баснописца XVIII столетия. О нем тепло отзывался А. С. Пушкин, его коротко знавал князь Гагарин…

А теперь вновь вернемся к обновленным стенам старинной церкви Иоанна Богослова.

* По другим документам — генерал-поручик.

* Ныне Спасское вошло в черту поселка Зеленоградский.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой рассказано о других владельцах усадьбы, а также и о тех изменениях, что принес в Богословское-на-Могилъцах век двадцатый

Вот дом, старинный и некрашеный,

В нем словно плавает туман,

В нем залы гулкие украшены

Изображением пейзан.

Николай Гумилев. Старина

Кто из дочерей Гавриила Петровича продал имение, сказать сейчас затруднительно. В архивах документы не отложились, а может, они и есть, да не дались пока что в руки. К тому же в разных бумагах — разные даты жизни наследниц. Продать имение могли и Анна Гаврииловна, и Екатерина Гаврииловна, а скорее всего их дети — внуки князя Гавриила. После того как в 1842 году умерла в Могильцах оставшаяся незамужней Елена Гаврииловна, в усадьбе никто уже из княжеской семьи подолгу не жил, и она быстро приходила в упадок и запустение.

Но нашелся покупатель.

Лесоторговцы Ангины — местные, из соседних Талиц. Они давно уже промышляли торговлей лесом, и весьма успешно. Известно, например, что еще в 1812 году Аигины, опасаясь приближения войск Наполеона, покидают насиженные места. Значит, было что прятать и с чем убегать! И вот они приглядывают себе опустевшее имение.

Сторговались, и кто-нибудь из них, ступив на эту землю хозяином, воскликнул, совсем как Ермолай Лопахин из чеховского «Вишневого сада»: «Боже мой… Если бы отец мой и дед встали из гробов и посмотрели на все происшествие, как их Ермолай… купил имение… где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню. Я сплю, это только мерещится мне, это только кажется…»

Аигины оказались хозяевами рачительными, основательными. Построили в Могильцах несколько домов, заботились и о пище духовной: много тратили денег на местную церковноприходскую школу, еще больше на церковь. Однако историки архитектуры на Аигиных в большой обиде. «Церковь в XIX веке дважды перестраивалась, что привело к принципиальному изменению облика памятника…» — сетуют авторы статьи в справочнике «Памятники архитектуры Московской области» (М., 1975). И далее: «Поздний декор, выполненный в штукатурке, эклектичен».

В справедливой обиде на Аигиных был и П. П. Кончаловский. В книге «По Московско-Ярославско-Архангельской железной дороге» (М., 1897) на страницах, где речь идет о соседнем с Могильцами Софрине, он с горечью рассказывает о том, что в здешней церкви в семи ярусах местного иконостаса были иконы греко-фряжского письма. Однако в 1883 году «щедротами местного богача В. П. Аигина старый иконостас выброшен и поставлен другой, в новом стиле. К счастью, благодаря завету старого священника в этот иконостас вделаны замечательные по древности и по замысловатой композиции и исполнению царские двери». Потери, конечно, обидные, но они, к слову сказать, ни в какое сравнение не идут со всем тем, что сталось и с церковью Иоанна Богослова в Могильцах, и с церковью Смоленской Божьей матери в Софрине в 30-е годы уже нашего столетия…

«Справочная книжка Московской губернии…» на 1890 год сообщает, что в уездном тюремном комитете состоит потомственный почетный гражданин Александр Васильевич Аигин. В числе попечителей церковноприходских школ — Василий Петрович Аигин. Для нас эта запись ценна тем, что усадьба при селе Богословском- Могильцах уже числится за Василием Петровичем. Отныне Гагарины со страниц справочника исчезают окончательно. Богословское — центр одной из волостей Дмитровского уезда, и оно будет таковым до 1929 года *.

В списке должностных и общественных лиц уезда немало любопытного. Уездный предводитель дворянства — шталмейстер двора его императорского величества П. В. Бахметьев — это щербачевский родственник (мать декабриста Кашкина — А. Г. Бахметьева); почетный мировой судья — граф М. А. Олсуфьев. Его отец был известным в XVIII веке писателем, статс-секретарем Екатерины II, хорошим знакомым князя Гавриила Гагарина. Вся семья Олсуфьевых была близка Льву Николаевичу Толстому. Михаил Олсуфьев дружил с его детьми, и в дневнике Софьи Андреевны Толстой есть запись под 15 января 1895 года: «Гадала на Мишу Олсуфьева, и ему вышла смерть. Меня расстроило гадание, и стало страшно за Таню и Льва Николаевича». Карты сказали неправду: Олсуфьев благополучно прожил еще почти четверть века.

План усадьбы Богословское-на-Могильцах. Конец XVIII в.

Княжны Анна и Варвара Гагарины. Худ. В. Л. Боровиковский. Конец XVIII в.

Княгиня А. П. Гагарина (урожд. Лопухина). Худ. П. Стролли. 1800 г.

Князь П. Г. Гагарин. Неизв. худ. Конец XVIII в.

Император Павел I

Смоленская церковь в пос. Софрино

Н. И. Новиков

Г. Р. Державин

Книги, изданные II- Г. Гагариным: «Тринадцать дней, или Финляндия») (1800), «Эротические стихотворения» (1811) и «Забавы уединения моего в селе Богословском» (1813)

И. Ф. Арманд. Фотография 90-х гг. XIX в.

Часовня в Талицах. Рисинок. XIX в.

Часовня в Талицах. Современный вид

Могильцы. Фотография А. Т. Лебедева. 30-е гг. XX в.

Церковь Иоанна Богослова. Фотография А. Т. Лебедева. 30-е гг. XX в.

Памятник архитектуры — церковь Иоанна Богослова после реставрации

Интерьер церкви Иоанна Богослова после реставрации

Парк в Богословском-на Могильцах

Аллея в парке

Один из корпусов Дома творчества Гостелерадио СССР

Знакомство с многочисленными документами, относящимися к Богословской волости, дает довольно полную картину жизни села последних десятилетий XIX века.

Документы эти — всевозможные статистические ведомости и подворные описи, сохранившиеся, к счастью, в Центральном государственном историческом архиве г. Москвы.

Надобно отметить, что и сто с лишним лет назад, как и в нынешние времена, эти описи и ведомости отличались многочисленностью и, я бы сказал, некоторой настырностью вопросов. Но многие сведения, которые желала получить земская управа, отнюдь не носили праздного характера, а для нас теперь они вообще сущий клад.

Так, велено было сообщить, грамотен ли сельский староста, сколько верст до приходской церкви и есть ли при ней церковноприходская школа. А если есть, то кто в ней попечитель, кто преподает науки и сколько детей в этой школе занимается.

На все эти вопросы писарь, старательно выводя буквы, ответил, что староста грамотен, церковь построена в честь Иоанна Богослова с приделом святого Димитрия, митрополита Ростовского, попечитель у школы — потомственный почетный гражданин Василий Петрович Аигин, а законоучитель — местный священник отец Кубский…

Пропустим ответы по поводу падежа и болезней скота, градобитий и оставшихся за Богословским, Могильцами тож, недоимками и перейдем к подворной описи.

По состоянию на 1883 год было в селе грамотных 26 мужчин и одна женщина. Домов — 35, все деревянные. Жили в них 32 семьи. Несоответствие этих цифр объясняется тем, что «лишние» три дома числились за крестьянином Филиппом Николаевым. Но, к слову сказать, и семья — самая большая в селе: пятеро взрослых детей, три невестки, да шестеро внуков. Один из детей, помечает писарь, в Москве извозчиком. «Какой извозчик — ломовой или легковой?» — ломая синий карандаш, сердито вопрошает уездное начальство. И в конце «Описи» — снова, жирно подчеркнутый, этот же вопрос…

Далее писарь сообщает, что постоялых дворов, питейных заведений и мельницы в селе нет. Население занимается землепашеством, высеивая рожь, овес, а также картофель и горох.

А между тем в другом архиве — Военно-историческом — отложилось «Топографическое описание Московской губернии по уездам», составленное по состоянию на 1800 год подполковником Аршеневским. В этом описании сказано, что грунт в Богословском «сероглинист, к урожаю ржи, ячменя, овса, гречи и льну способный. Лен прядут и возят в Москву и Дмитров».

В документах 1883 года про лен и гречу уже нет ни слова. Ничего не сказано и о бывшем барском доме. Последний раз он упоминается также у подполковника Аршеневского: «Дом городской, деревянный, об одном этаже».

В длинном списке богословских землепашцев не нашел я нн одной знакомой фамилии. Может, будут читать эту книгу местные и окрестных сел жители и отыщут свои родовые корни: Андрей Степанов, Феофан Дмитриев, Ермолай Филиппов, Гавриил Матвеев, Никифор Афанасьев…

И в разделе безземельных: отставной солдат Иван Степанов, бобыль Алексей Федоров, вдова Мария Федорова, девка-сирота Афинья Зиновьева…

А что скажут нам документы о владельцах села?

Мы уже знаем, что приобрели Богословское после Гагариных Аигины.

Но в Могильцах они не жили, а жили в соседних Талицах, откуда пошел их корень. К концу прошлого столетия возведен был для них в Та лицах большой дом (он и сейчас в селе самый заметный).

Местные краеведы предполагают, что эскиз дома принадлежит известному художнику уроженцу этих мест Сергею Ивановичу Башкову (1879–1914), а может, и самому Виктору Михайловичу Васнецову!

Но С. В. Демидов, досконально изучивший творческое наследие Вашкова, решительно отметает первую версию. Да и второй не нашел он нигде хотя бы косвенного документального подтверждения. Однако знакомство Васнецова с Василием Петровичем Аигиным вполне возможно.

…Теперь-то, окруженное со всех сторон приземистыми и без особой фантазии сколоченными домами, аигинское жилье выглядит не очень презентабельно. Но надо совсем немного воображения, чтобы представить себе, как смотрелся этот дом без малого сто лет назад, умело поставленный на пригорке, откуда открывались окрест дали неоглядные…

Дом этот не раз намеревались снести — и за ветхость, и за то, что мешает он привычной планировке современного села. Но разум наконец-то взял верх над торопливостью скороспелых решений, и теперь его не трогают, поместив в нем Дом быта. Но одна потеря невосполнима. Долгие годы в этом здании была школа. И ее ученики, живущие в Могильцах и других окрестных местах, — люди теперь уже довольно пожилые — в один голос говорят, что были на стенах школы нарисованы картины. А какие конкретно сюжеты? Вот на этот вопрос определенного ответа нет — за давностью лет забылось, перемешалось в памяти с тем, что видели тогда же на страницах учебника или во время экскурсий в Абрамцево. Одни говорят: «Богатыри», «Аленушка» — другие не соглашаются: нет, не это…

…Жили в Талицах, а похоронить себя завещали в Могильцах, под стенами храма в честь Иоанна Богослова, и это для местных старожилов — еще одно неопровержимое доказательство принадлежности села после Гагариных семье Аигиных.

Так-то оно так, но архивные документы и старые справочники настаивают на том, чтобы внесены были в историю села некоторые существенные поправки…

* Эту дату, равно как и несколько других интересных фактов, любезно сообщил краевед из г. Пушкино Н. Г. Лепешкин.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой названо имя, хорошо знакомое каждому, кто интересуется историей революционного движения в России

Придет наше время — мы сменим ружье

На молот, но в сердце народа

Навеки останется имя твое

Эмблемой борьбы за свободу.

Вард. Памяти тов. Инессы

«Памятная книжка Московской губернии», на которую мы уже не раз ссылались, в разделе «Дмитровский уезд» Аигиных упоминает неоднократно. Они — ив уездной управе, и в различных попечительских комитетах, и среди землевладельцев, и среди лесоторговцев и промышленников.

Чаще отдельной строкой, но нет-нет, да и мелькнут в соседстпе с другой фамилией: «…сельцо Артемово — Аигиных и Армандов», а «Памятная книжка…» за 1899 год вообще их ставит рядом: «…потомственный почетный гражданин Е. А. Арманд и потомственный почетный гражданин В. П. Аигин» — и далее дает размер принадлежащих им земельных угодий в Богословской волости.

А самое интересное для нас припасла «Памятная книжка…» за 1912 год: «Богословским — Могильцы тож владеют Арманды».

А как же Аигины?

Аигиным принадлежат соседние деревеньки — Васюково, Григорково, Евсейково, Чеглово-Притыкино, а также Талицы.

Арманды к тому времени были и в губернии и в Москве известны широко («Красильные фабрики, шерстяные товары», — сообщает «Вся Москва» за 1904 год). За семьей обрусевших французов записаны дома в столице, несколько имений и лесных дач в окрестностях Пушкина. Та же «Памятная книжка…» сообщает, что в одной только Богословской волости Арманды владели 3815 3 Д десятинами земли. Для сравнения скажем, что у Аигиных в этой волости — 997 г десятин.

Если у Аигиных кирпичный завод, на котором трудится семь лиц мужского полу, то у Армандов — шерстоткацкая и красильно-отделочная фабрика. Сборник «Россия» за 1899 год называет цифру работающих на фабрике — 1200.

Но не миллионы рублей и тысячи десятин удержали эту фамилию на страницах отечественной истории!

Выписка из метрической книги Николаевской села Пушкино церкви за 1893 год говорит о том, что 3 октября 1893 года совершено «бракосочетание потомственного почетного гражданина, Московской первой гильдии купеческого сына Александра Евгеньева Арманда, православного вероисповедания, первым браком — с французской гражданкой, девицей, дочерью артиста Инессой — Елизаветой Федоровной Стефан, англиканского вероисповедания».

Итак, домашняя учительница, восемнадцатилетняя Инесса Стефан, в которой души не чаяло все большое семейство Армандов, становится членом этой семьи.

Сразу же после свадьбы молодые уехали в одно из армандовских имений — Ельдигино, расположенное в той же Богословской волости.

Отметим мимоходом, что сохранившаяся доныне в Ельдигине церковь была заложена еще в 1735 году при Александре Борисовиче Куракине — добром знакомце, как вы помните, князя Гавриила Гагарина.

Сохранился в Ельдигине и дворцовый ансамбль. Но Арманды жили не в нем, а в рубленом двухэтажном доме, который тоже счастливо просуществовал до нашей поры, и теперь здесь небольшой мемориальный музей, посвященный И. Ф. Арманд.

Вскоре после переезда сюда молодоженов в Ельдигине окажется мимеограф, который затем тайно переправят в Пушкино. На нем печатались листовки и Нелегальные брошюры, часть которых распространялась и на окрестных фабриках и заводах. К работе на мимеографе Инесса Арманд прямого отношения не имела. В те годы молодую хозяйку имения больше занимала благотворительность: открытие библиотеки, лечебницы, аптеки, сбор средств для неимущих… Мимеограф — дело рук домашнего учителя Евгения Каммера. Он вступит в РКП (б) в 1920 году, и партийную рекомендацию своему первому революционному наставнику даст незадолго до смерти Инесса Арманд.

Сотрудники Центрального государственного исторического архива г. Москвы разыскали для меня «Дело секретного Отделения канцелярии Московского генерал-губернатора по прошению Московского общества улучшения участи женщин о разрешении открыть в Москве бесплатную библиотеку-читальню».

Несложная вроде бы просьба не только попала в поле зрения секретного отделения, но и разбухла до небывалых размеров: почти полсотни различных бумаг!

Начато оно 18 февраля 1902 года личным прошением председателя общества Инессы Федоровны Арманд на имя его императорского высочества великого князя Сергея, московского генерал-губернатора.

Арманд просит утвердить ответственным лицом за библиотеку потомственного почетного гражданина Александра Евгеньевича Арманда.

И закрутилась карусель!

Московский обер-полицмейстер сообщает, что Александр Арманд «ни в чем предосудительном в политических, нравственных отношениях не замечен». Министерство народного просвещения требует текст устава библиотеки-читальни, потом другие бумаги. Ощущение, что дело всячески затягивают, что червь сомнения грызет секретное отделение, что, перенося из месяца в месяц разрешение об открытии, оно словно бы выжидает развития событий… И дождалось.

Библиотека-читальня открылась 5 сентября 1905 года. В документе по этому поводу не упоминается ни одной фамилии тех, кто значился на первых листах «Дела… о разрешении открыть в Москве бесплатную библиотеку-читальню».

Убит в феврале бомбой, брошенной Иваном Каляевым под колеса великокняжеской кареты, Сергей Романов.

Общество по улучшению участи женщин возглавляет писательница Анастасия Алексеевна Вербицкая, прежний же председатель отбывает первый свой арест в политическом отделении Бутырок. И ни один полицейский чин не осмелится сейчас удостоверить «политическую благонадежность» Александра Арманда, па которого. в том же секретном отделении уже имеется отдельная папка…

И все-таки нашел я на последнем листе «дела» один факт, ускользнувший от бдительного ока жандармов: первой в списке сотрудников библиотеки-читальни значится жена инженера-техника Екатерина Васильевна Красина — золовка Леонида Борисовича Красина, члена Коммунистической партии с 1890 года, только что вернувшегося из Лондона, с III съезда партии. Да и другие сотрудники библиотеки-читальни, судя по справочникам «Вся Москва» 20-х годов, займутся в послеоктябрьские годы организацией советского просвещения и здравоохранения, будут активно участвовать в общественной жизни.

Нет, не напрасно беспокоилась канцелярия генерал- губернатора по поводу бесплатной библиотеки-читальни!

Летом 1911 года Инесса увлеченно работает в ленинской партийной школе в Лонжюмо. Днем — занятия, вечерами — в семье «Ильичей».

На следующий год она появится в Петербурге с паспортом крестьянки Франциски Казимировны Янкевич. Но уже осенью жандармское отделение сообщит «по инстанции», что проживающая по паспортной книжке на имя Янкевич женщина на самом деле оказалась женою потомственного почетного гражданина Арманда, которая «принадлежала к фракции большевиков-ленинцев и, имея партийные связи с центром означенной фракции, взялась организовать во всех районах С.-Петербурга большевистские группы и комитеты при всех, а также объединить все эти группы с помощью межрайонной большевистской комиссии».

Началась слежка, затем грянул арест. Немедленно в Петербург выезжает Александр Евгеньевич Арманд. Он хлопочет об облегчении участи Инессы, добивается ее временного освобождения под залог в 5400 рублей. Залог этот скоро переходит в доход империи: осенью 1913 года Инесса Арманд нелегально уезжает за границу.

Александр Евгеньевич постоянно старается помочь Инессе Федоровне. Еще до внесения залога, перед самым ее арестом, он успевает передать ей какую-то сумму денег («Спасибо за присланные деньги, они пришли как раз вовремя, а то я сидела совсем без гроша»).

И еще задолго до этого — во время первого ареста в феврале 1905 года — она пишет ему: «Саша, относительно хлопот о моем освобождении, то ты слишком много не возись, ведь я себя чувствую хорошо, т. е. совсем здорова, а ведь они, наверное, с тебя возьмут большие деньги, а денег ведь так мало у тебя».

И чуть позже: «Спасибо тебе за деньги, Саша, теперь я обеспечена, если снова понадобится, скажу».

«А денег так мало у тебя…» Не это ли послужило причиной того, что в последние предреволюционные годы Аигины уже опять полноправно хозяйничают в Богословском-на-Могильцах? Умному купцу как не воспользоваться стесненными жизненными обстоятельствами совладельца?

И в мезенской ссылке, и в эмиграции Инесса не забывала этих мест. Сюда, в Богословскую волость, письма приходили из Швейцарии и из московской тюрьмы, из Франции и из Финляндии…

«Милый, тут очень прекрасно, — пишет она весной 1899 года из Монтре, — но как я буду рада, когда снова буду в Ельдигине!»

Она вновь появится в этих местах весной 1917 года. При ее содействии в Пушкине будет создан Совет рабочих депутатов, в состав которого войдут представители многих окрестных фабрик и заводов.

После Октября Инесса — член губернского исполкома, а несколькими месяцами позже — председатель Московского губернского совета народного хозяйства.

Жена Я. М. Свердлова — К. Т. Новгородцева в сборнике, посвященном памяти Арманд (этот сборник вышел в 1926 г.), вспоминала, как ездили они вместе в коммуну «Анархия» («недалеко от Пушкино»). И члены этой коммуны говорили потом про Инессу Федоровну: «Тюрьма не испугала ее, все нашего брата учила, как лучше жизнь устроить, а нас еще долго надо перерабатывать)4.

Именем безвременно погибшей Инессы Арманд названы улица в городе Пушкине и школа в Ельдигине…

Скажем здесь несколько слов и об Александре Евгеньевиче Арманде.

Их союз с Инессой Федоровной распался еще в первые годы века, но до последних дней Инессы Александр Арманд оставался ее верным и надежным другом. Он никогда не осуждал ее за тот путь, который она выбрала, и во многом разделял ее убеждения. Надо сказать, что в охранке были заведены дела не только на сноху фабриканта Евгения Арманда, но и на всех его сыновей. В ноябре 1907 года за организацию в Пушкине однодневной политической забастовки, начатой красильщиками фабрики Арманда, были арестованы, как сообщалось в газете, «19 молодых мужчин и четыре женщины, задержанных за агитаторство среди рабочих».

Среди арестованных за «агитаторство» на фабрике Арманда были… Александр Арманд и его младшие братья.

Освободившись из тюрьмы, Александр Евгеньевич Арманд переезжает в уездный Дмитров, затем, с немалым трудом добившись разрешения властей, уезжает за границу.

После Октябрьской революции, как свидетельствует дочь Армандов Инна Александровна, отец поселился в той же Богословской волости, вступив в колхоз, чинил сельскохозяйственную технику и даже построил небольшую электростанцию на реке. Умер он в 1943 году.

Справедливости ради нужно сказать, что архивные и печатные источники, называя многократно окрестные места — Елъдигино, Алешино, Пушкино, Царево, рядом с фамилией Инессы Арманд Богословское-па-Могильцах не упоминают ни разу. Но думается, что без всякой натяжки мы можем включить село в этот список. В самом деле, увлеченно занимаясь в первые годы замужества просветительской и благотворительной деятельностью, она должна была бывать в Богословском не только по хозяйственным делам (до которых, судя по всему, не была великой охотницей), но и в волостном правлении, и у попечителей местных школ, библиотек и богоугодных заведений — Аигиных.

Пусть же фотография юной Арманд появится не только на страницах этой книги, но и на стенде краеведческого музея, небольшая экспозиция которого собирается по крохам в стенах церкви Иоанна Богослова…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой автор намерен сообщить о некоторых событиях, происшедших в Могилъцах в послеоктябрьские годы, и закончить свой рассказ нынешними делами жителей Могильцев, присовокупив к нему свои размышления о судьбах архитектурных памятников

…От восемнадцатого века,

От девятнадцатого века,

Увы, осталось только эхо —

Почти невыразимый дым.

История — прокатным станом

Ревет по радостям и ранам,

И путь сей неисповедим…

Сергей Мнацаканян, Прощание с прошлым

Вихрь революции, как и по всей нашей земле, прошел по этим местам. Богословское-на-Могильцах, хоть и стояло вроде как бы поодаль, втянуто было в круговерть тех лет незамедлительно. Было оно тогда по- прежнему центром Богословской волости Дмитровского уезда, и потому в любое время суток скакали сюда нарочные с депешами, подписанными уездным, а то и московским начальством — и о чем бы ни шла речь в этих депешах, начинались они, как правило, одними и теми же словами: «С получением сего обязываем вас срочно…»

Срочно требовалось везти лес и картошку, сухие дрова для паровозов, хлеб по продразверстке и зимнюю одежду для красноармейцев.

В годы гражданской войны Могильцевские крестьяне как могли помогали фронту. Сдавали хлеб и овощи, заготавливали топливо для Москвы.

«Надо ведь выйти трудовой России из беды! — писал в «Бедноте» весной 1920 года один из жителей этих мест крестьянин Бувин. — Пора наладить нам всем дружную работу. Избавимся от холода да голода только с той поры, как об руку с рабочими городов пойдем.

Я, как крестьянин, утверждаю, что только организованным трудом мы улучшим жизнь. Коли своими мозолями сотни лет обеспечивали пышные теплицы барским поколеньям, неужели не сумеем себе и своим детям укрепить радостное, теплое да сытное житье?»

А жилось трудно. Земля испокон веку не была здесь щедрой, а теперь, неухоженная как следует в связи с неопределенностью крестьянской жизни, и совсем захирела. Легче стало, когда заменило государство продразверстку продналогом, но к этому времени мужиков в Могильцах осталось не так уж и много: еще прежде уходили они в город на отхожие промыслы, а уж теперь-то один за другим потянулись.

«У крестьян настроение, безусловно, подавленное, благодаря уходу главных, а в большинстве случаев и всех работников на Театр войны: поля стало обрабатывать трудно и неуспешно», — говорилось в брошюре «Февраль и Октябрь в Дмитровском уезде» (Дмитров, 1927).

Побывавший как-то в один из выпавших ему свободных дней в этих местах Владимир Ильич Ленин черкнул потом несколько слов Инессе Арманд: «Охота раньше была хороша, теперь все разорили. Везде слышал Вашу фамилию: «Вот при них был порядок…»

За шутливыми этими строчками ясно проглядывает беспокойство Ильича о состоянии деревни — конечно же не к охоте, или, по крайней мере, меньше всего к ней, относились горестные слова — «все разорили…».

В 1920 году в Богословском, равно как и во всех окрестных деревнях и селах, много говорили о Ленине, о том, что он заботится о крестьянстве, и хлебные излишки, которые вот уже какой год вывозят из Могильцев, берет Советская власть не по-лихому, а в долг: встанет на ноги промышленность и — вернет взятое одеждой, ситцем, разным инструментом и другими необходимыми предметами.

Разговор этот шел не от уездных агитаторов, что довольно часто наведывались в Богословскую волость, — те больше налегали на международное положение и стыдили селян за несознательность. Нет, разговор шел от своего местного — Василия Шишкова, по-уличному — Шишка.

Тут, кстати, тоже есть одна неразгаданная пока загадка.

Могильцевские старики не сговариваясь утверждают, что был Василий Шишков делегатом III съезда комсомола, на съезде слушал Владимира Ильича и, вернувшись, все старательно пересказал крестьянам.

И работники Гостелерадио, где последние годы жизни на скромной должности сторожа Дома творчества трудился Василий Григорьевич, тоже свидетельствуют, что рассказывал он об этом, выступая в ленинские годовщины.

И сестра Шишкова — Зинаида Григорьевна Полынкова, коренная жительница села, много лет проработавшая здесь учительницей, — уверенно пересказывает ту же историю.

Л Архив ЦК ВЛКСМ на неоднократные мои запросы дает ответ однозначный: среди делегатов съезда Шишков В. Г. не значится. Есть, правда, Шишков, по Григорий Павлович, делегат от Москвы. Может, опечатка в списках? Нет, в самом деле был такой старый московский комсомолец, жил на Ольховской улице, в 60-х годах умер.

И все-таки думается, что правы односельчане и родня Василия Шишкова. Пишу я это не для того, чтобы придать дополнительную весомость своему повествованию, а есть вот какие, на мой взгляд, доводы. Удивительно единодушны самые разные люди в своих рассказах о Шишкове. Был он организатором первой комсомольской ячейки в селе. Парень бедовый, грамотный, успевший повоевать и на первой империалистической, и на гражданской. Его и в уезде ценили, и в Москву не раз вызывали. Это последнее обстоятельство и дает основание думать, что Василий Григорьевич Шишков был приглашен на съезд (или на одно из заседаний съезда) гостем. К сожалению, в Архиве ЦК ВЛКСМ гостевых списков не сохранилось (а может, их и вообще не было), но вероятность такого предположения здесь не отрицают.

В 1988 году в «Комсомольской правде» была впервые опубликована стенограмма вопросов и ответов Владимира Ильича Ленина на записки делегатов III Всероссийского съезда РКСМ (2 октября 1920 г.).

Отвечая на одну из записок, Владимир Ильич произнес слова, которые были так важны для посланцев сельских комсомольских ячеек: не за горами время, когда крестьянин увидит воочию, что «за хлеб он получает не бумажки, которые ничего не стоят, которые только являются свидетельствами того, что крестьянин отдал хлеб в долг, а чтобы за хлеб он получил продукты, необходимые для его хозяйства»; и далее: «…государство восстановит промышленность и отплатит крестьянину продуктами».

Изданный в 1929 году «Справочник по населенным местам Московской губернии (По материалам Всесоюзной переписи 1926 г.)» сообщает, что в селе Богословском Талицкого сельсовета хозяйства довольно крепкие, обзавелись скотом, лошадьми, успешно занимаются хлебопашеством (все та же рожь!) и огородничеством. Всего в селе крестьянских хозяйств — 50, прочих — 8. Мужчин- 119, женщин-124. По местным меркам — еще довольно большое село, хотя и уменьшившееся по сравнению с дореволюционными годами.

В начале 30-х годов организовали в Могильцах колхоз. Дело было весной (надо думать, в самом начале марта), и в связи с приближающимся праздником по совету приезжего товарища на общем собрании решено было назвать его «Парижская коммуна».

Начали с раскулачивания. Когда комиссия приехала, на сходе все стали кричать: «Нет у нас кулаков! Откуда они здесь?»

Комиссия вроде бы удивилась, но удивление это было не настоящее, а с подковыркой: «Как же это так? Везде есть кулаки, а у вас нет — на луне, что ли, живете?»

Вскоре пригнали подводы и стали на них грузить имущество мало-мальски справных мужиков. Фамилий тогда на село всего несколько было, и чудно получалось: один Шишков старается, чтобы не было в колхозе чуждого элемента, а другого Шишкова за околицу везут. Много тогда путаницы было… Но слез особых не было: везли первых выселенцев не в Сибирь, не на Соловки, а недалеко — за Александров. Говорили, что дадут им там землю как единоличникам. Если так, то хозяева они умелые, па ноги быстро встанут, лучше оставшихся заживут…

Крутые меры да привычка рубить с плеча много тогда наделали «Парижской коммуне» бед. Разорили дома выселенных, а попользоваться материалом не пришлось — бревна в щепу, кирпич — в крошку. А потом оказалось — правление негде разместить. И почти до самой войны кочевало оно из избы в избу по заведенной очереди…

А стоял ли усадебный дом? И если да, то до какой поры?

В документах он нигде не значится. Но старожилы уверяют, что до 1919-го или до 1920-го — стоял. Такой же, как отмечен он в «Топографическом описании…» подполковника Аршеневского: деревянный, одноэтажный, снаружи оштукатуренный. Увы, память людская несовершенна. Это был не господский дом, от которого к тому времени следов не осталось, а здание, как свидетельствуют документы, ремесленного училища, построенное Аигиными в могильцевском парке. Еще говорят (и это правда), что в первые годы после революции размещался в нем госпиталь для раненых красноармейцев и выздоравливающие сражались на лужайке перед домом в диковинную игру, оставленную прежними хозяевами. Для игры этой необходимы были деревянные молотки, шары и низенькие воротца…

Теперь уж вряд ли мы когда-нибудь узнаем, для чьей детворы — Аигиных или Армандов — разбита была площадка для столь модного в начале века крокета.

Еще запомнилось старикам, как церковь закрывали. Двое мужиков (кто говорит — местные, кто — приезжие) трудились в ней несколько дней не покладая рук. Один в специальную лохань смывал позолоту с иконостаса, другой обработанные кислотой иконы аккуратно разрубал на равные дольки и бросал в железную печку.

Слушал я стариков и вспоминал, что, когда велел Аигин выкинуть из софринской церкви древний иконостас, чтобы заменить сделанным на его пожертвования, нашлись люди, сохранившие образа древнего письма, и, сохраненные, они дожили до наших дней и теперь радуют нас, будучи помещенными в различные музеи. А в Могильцах таких людей не нашлось…

— Что же так? — спрашиваю у стариков.

— Мы-то, ребятня, радовались, возле печки скакали…

— А отцы с матерями?

А родители наши… Старики впервые через шесть десятков лет задумываются по этому поводу и удивляются: «А вправду, они-то где были?» И вспоминают, все также удивляясь: «По избам сидели, затаились, никого, считай, у церкви не было».

К тем временам Могильцы были уже лишены звания волостной столицы, разоренное многочисленными директивами и указаниями, село было даже не в силах проложить сносную дорогу к Ярославскому большаку. Восьмидесятилетний Петр Иванович Большунов вспоминает, что когда его мать вздумала на лето сдать избу дачникам, то, попавши со своим скарбом при переезде в дождь, они так и не добрались до Могильцев и, махнув рукой на задаток, устроились в какой-то другой деревне…

Медленно и трудно вставал на ноги колхоз.

На страницах районной газеты тех лет «За большевистские темпы» довольно часто встречаются и название деревни, и имя колхоза. Колхоз не был знаменитым. Его бедные земли и небольшое число работников не давали ему возможности встать вровень с лучшими хозяйствами района, расположенными в больших селах — Рахманове, Звягине, в соседних Талицах. В районных сводках Могильцы традиционно занимали серединные строчки. Но в газете их тем не менее хвалили часто: за старательность, заботливый уход за конями…

То, чего не сохранили документы, — помнят люди.

Зинаида Григорьевна Полынкова после долгих лет учительствования в местной школе была председателем сельсовета в Талицах.

Она вспоминает, что славились Могильцы разными промыслами. Жгли уголь в ямах (он пользовался большим спросом у московских портных — считалось, что дает ровный жар утюгам), вязали метлы, плели из прутьев гнезда для кур-несушек. Был здесь одно время и небольшой кустарный заводик, где выдували аптечную посуду — нещедрая на урожай местная земля оказалась богатой на пригодный для этого песок.

Приводит Полынова одну любопытную подробность. Все собирались жители Могильцев дать своему селу другое название. Однажды на общем сходе порешили: «Красный Октябрь»!

У некоторых в метриках так и по сию пору записано, но из губернских инстанций утверждения на решение схода не поступило, и постепенно вернулись к старому названию.

— Небогато жили, но интересно! — говорит Зинаида Григорьевна. — Клуб был в сарае, нынешней молодежи показать бы этот клуб — не поверят! А мы-то как в пего торопились! И спектакли в нем устраивали, и разные игры, а когда лекторы к нам приезжали — даже из других деревень в этот клуб люди приходили.

А еще приходили к ее брату — Василию Шишкову: как вспоминает дочь Василия Григорьевича Надежда Васильевна, к нему часто наведывались посоветоваться по сложным житейским делам, просили помочь написать заявление или жалобу.

Василий в ту пору сумел где-то овладеть невиданной в тех местах специальностью шофера. До автомобилей в Могильцах было еще далеко. Однако же при немудреной технике, что была тогда в селе, его знания оказались как нельзя более кстати.

Как выглядели Могильцы в ту пору?

Путеводитель «Вокруг Москвы» 1930 года сообщает о разбитых статуях возле прудов, обветшалых беседках в аллеях. Сами пруды уже пришли в негодность: была нарушена система их каскадного водоснабжения, забиты землей родники, и тот же Петр Иванович Большунов и другие старожилы уверенно вспоминают, что один из прудов получил название Поганый. Остальные, судя по всему, были не лучше.

Старики рассказали одну любопытную историю.

Несколько лет назад в осеннюю распутицу к центру села, к церкви, пришло несколько человек.

— Понимаете, у нас же от станции маршрутка ходит, — говорил мне П. И. Большунов. — По шоссе и на любой попутке, в конце концов, можно добраться, а они, гляжу, через лес, чуть не по колено в грязи — что за чудики, думаю, такие? Может, туристы? Староваты вроде для такого вида спорта… А потом как обожгло! Мать святая, да они же дорогой шли, какой уж лет сорок никто не ходит. Я по ней еще мальчонкой бегал, когда почтальоном в волости был! Кто же им нарисовал-то ее?

А они отдышались, грязь щеточкой с сапог оттерли и — на кладбище, а его-то и нет давно! Только надгробья гагаринской дочки да Ивана Ивановича Аигина, двоюродного брата владельца Могильцев.

И вот что я вам скажу: это Аигины были! Они в этом, конечно, не признались — годы были, как бы это сказать, еще не очень откровенные, а я бы их приветил, если бы открылись, — среди этой семьи многим родные те места были небезразличны: школы открывали у пас и в Талицах, учителей хороших нанимали, которые ученики способные — дальше учиться посылали на свои деньги. И вот видишь, не забыли родину — хранилась ведь где-то бумажка с дорожкой к аигипскому погосту…

Так в последний раз прозвучала в нашем рассказе фамилия Аигиных, крепостных крестьян, выбившихся в крупных людей делового мира. История для пореформенной России довольно характерная.

Суровое и беспокойное время не пощадило усадьбы — она многое утеряла из того, что было при Щербачеве и Гагариных, перестала быть такой, какой видели ее и любовались ею многие люди, чьи имена навсегда остались на страницах истории отечества.

Два обстоятельства не давали мне покоя до той поры, пока я не поставил последнюю точку в этой работе.

Первое — чувство сердечной благодарности к тем, кто в течение многих лет заботится о восстановлении усадьбы. Мы так привыкли к словам «безвозвратно утеряно», «непоправимо искажено», что нам сегодня крайне важен каждый пример возрождения, заботы о сохранении того, что чудом дожило до наших дней.

А второе — давайте сообща учиться радоваться каждой спасенной малости.

Невелик труд (да простит мне читатель эту крамольную мысль!) унестись воображением в прошлое в дивных залах Останкина и Кускова. Но кто из нас не испытал пронзительной сердечной боли в сожженном блоковском Шахматове, в находящихся столько лет в небрежении Авдотьине Николая Новикова и Даровом Достоевских, в изуродованных недальновидными хозяйственниками Никольском-Гагарине и Воронове Ростопчиных? Список этот можно продолжать и продолжать.

Реставраторы Могильцев и те, кто собирает местный музей, помогли мне вновь увидеть эту давно уже порушенную усадьбу. И кто придет сюда, уверен, тоже испытают это несказанное ощущение. Низкий поклон беспокойным и бескорыстным людям, которые бережно и неутомимо отогревают своим дыханием и склеивают один к одному, терпеливо счищая с них грязь и пыль, безжалостно разбросанные осколки жемчужин искусства и архитектуры неповторимого в своей прелести Подмосковья…

Ведь это истина известная: начни разрушать, и коль не найдется беспокойная душа, то и другие будут делать то же. И чем дальше — тем охотнее и без особых угрызений совести. «Что тут беречь, в этих развалинах?»

И напротив — отыщется охотник спасти погибающий памятник, и тотчас другие за ним потяпутся и будут гордиться: «Какое доброе дело сделали!»

И вот здесь, в Могильцах, уже помимо реставраторов люди заботятся об усадьбе, могут рассказать о том, что было здесь десятилетия назад, и несут в музей к Татьяне Германовне Софьиной найденные в земле глиняные черепки, позеленевшие медные копейки.

Несколько раз приносили фарфоровые осколки пронзительной синевы с белыми ободками — то, что осталось от нарядных флаконов, в которых отправлял князь Гагарин в Петербург вино собственного изделия.

Но не все такие рачительные. Идет в этих местах большая стройка: расширяется оздоровительный комплекс Дома творчества, прокладываются новые коммуникации.

Сколько раз просила Софьина экскаваторщиков: «Дайте передохнуть ковшам, поглядите, что копаете, — ведь в земле бесценные богатства могут быть!» Но в клады экскаваторщики не верят, а черепки им некогда подбирать — они на сдельной оплате.

А еще ищут местные краеведы… подземный ход. Одни говорят, что шел он от барского дома, другие — от церкви.

А куда шел?

Одни говорят — в Талицы, другие — в соседнее имение Евсейково. Друг к другу, мол, тайком ходили соседи, запирались и колдовали…

Все это, надо думать, слабый отзвук того, чему были свидетелями двести лет назад местные крестьяне, когда доводилось им ненароком увидеть непонятные действа съезжавшихся к Гагарину единомышленников- мартинистов. Уверяют, что в неразысканном подземелье — масонские знаки. Однако мы-то теперь зпаем, что знаки вывез и отдал членам ложи Павел Гагарин.

…Но пора нам вернуться к событиям истории Могильцев. Мы остановились на поре предвоенной. В годы Великой Отечественной войны, когда в селе оставались лишь старики, женщины да дети, колхоз тем не менее сполна выполнял свои обязательства. «Парижская коммуна» не раз возглавляла список хозяйств, досрочно рассчитавшихся с государством по хлебу и овощам, в газете с похвалой называли председателя колхоза Никиту Кузьмича Звонарева.

Послужила отечеству и колокольня старой церкви, которую уже решено было порушить, да не дошли до нее руки местных воинствующих атеистов. На колокольне был установлен наблюдательный пункт, а в ограде стояла батарея, защищавшая подступы к Москве. Рассказывают, что фашистские диверсанты безуспешно пытались взорвать колокольню.

В 1945 году часть села была передана Всесоюзному радиокомитету для строительства пионерского лагеря. Когда члены профкома приехали в места, рекомендованные пушкинским райисполкомом, Могильцы им не понравились. Да и что могло понравиться? Заброшенное кладбище, облезлые стены церкви, а на месте прудов, которые значились в справке исполкома, — подернутые ряской болотца.

И вдруг, как рассказывают очевидцы этого события, раздался полный оптимизма голос главного бухгалтера комитета Николая Васильевича Щегоцкого: «Берем!»

Причем голос этот шел непонятно откуда, вроде бы из поднебесных далей… Но радостный возглас повторился, и члены профкома узрели наконец своего главбуха… на верхушке колокольни!

Ловко ступая по камням и цепляясь за кусты и деревья, Николай Васильевич легко добрался до макушки колокольни и оттуда увидел бесконечную череду елового леса, широкие поляны и яблоневые сады за околицей…

«Прекрасное местоположение, — сказал он, спустившись и не догадываясь, что почти дословно повторяет строку аксаковского стихотворения, — берем и оформляем!»

Так родился лагерь.

Многие ветераны радио помнят, как ездили они — юные пионервожатые — на лошадях от избы к избе, развозя в ненастье ужин ребятам. Позже появились дощатые домики, гордо именуемые корпусами.

Конечно же и в помине не было ни теперешнего клуба с его огромными залами, ни спортивных кортов, бассейна, библиотеки, комнат для игр и многого-многого другого…

Да, тот старый лагерь был малоустроенным, и в нем не было разных удобств, но вдосталь было всякой разной выдумки.

Не надеясь на свою память и зная, что склонна она у всех нас с годами на некоторое приукрашивание минувшего, заглянул я в давние подшивки многотиражки Всесоюзного радио и возликовал!

Было! Все это было: и почти ежедневные костры — настоящие, с пламенем до неба, и походы с ночевками в лесу, и вертолет Ми-4, который приземлился прямо на лагерной территории.

В этот день в гости к ребятам прибыл старейший русский летчик, «дедушка русской авиации» Борис Иллиодорович Российский. Об этом сообщалось в августовском номере газеты за 1958 год. Был прилет вертолета и летом 65-го, когда пионеры встретились с автором многих авиационных рекордов Татьяной Руссиян. И футбольный матч, который судил, а потом и сам встал в ворота Лев Яшин, — тоже был.

Кстати, здесь, в пионерском лагере, были сняты кинокадры, которые вошли потом в фильм о знаменитом вратаре. Фильм обошел многие экраны мира.

Запомнился мне еще один, вроде бы и не такой уж значительный, эпизод, но он, как мне думается, очень хорошо передает общую атмосферу пионерского лагеря тех далеких лет.

Было это летом 1967 года. К полднику двое вожатых — ребят, надо сказать, силой не обделенных — с некоторой натугой несли в столовую увесистый мешок.

— Кулек с конфетами, — пояснила начальник лагеря Мария Сергеевна Аносова.

День был воскресный, и все сладости, навезенные папами-мамами в лагерь, были сложены в этот «кулек».

Мария Сергеевна опытным глазом окинула ношу и сказала:

— Пуда три, не больше, день-то обычный, не родительский…

Были по воскресеньям и общий «кулек», и общий торт, и общая «фруктовая ваза», и общая, до краев полная самыми всевозможными соками, «кружка». И все это очень нравилось ребятам.

На страницах многотиражной газеты, особенно по весне, печатались интервью с управляющим делами комитета Николаем Сергеевичем Крыловым. Заголовки этих интервью особым разнообразием не отличались: «С заботой о пионерском лагере» или «Заботимся о нашей детворе». Но это были очень точные заголовки! Потому что речь в интервью шла о том, как много всегда делали для питомцев лагеря.

Пролистываю страницы, пролистываю годы. И вот уже Николай Сергеевич сообщает о начале строительства детского сада «Колобок», а вот фотография первого корпуса Дома творчества, а вот и горделивая (и есть чем гордиться!) информация о вводе в строй спортивного комплекса с бассейном для взрослых и детей, с залами для гимнастики и для волейбола, залом тренажеров, врачебными кабинетами. Вообще, многолетний директор генеральной дирекции Гостелерадио СССР Н. С. Крылов о Доме творчества в Могильцах может рассказывать столько раз, сколько его об этом попросишь.

Он забивал «первый колышек» этого Дома — он мечтает теперь о здании профилактория, о новой оранжерее, не забывая при этом о прудах (они возрождены — и по берегам сидят рыболовы, а по глади самого большого из прудов скользят разноцветные лодки).

Но это уже день сегодняшний и завтрашний.

Пруд обойду, размотаю, как свиток,

Ленту аллейки из каменных плиток…-

писала побывавшая здесь молодая поэтесса Елена Муравина.

В Доме творчества неторопливо, но упорно стараются вернуть усадьбе ее первозданный вид. Переносят подалее от центральных аллей котельную и другие хозяйственные постройки, подсаживают молодые деревья, прореживают лес.

Многое из того, что здесь ныне сделано, вызывало в свое время, мягко говоря, недоумение высокого начальства.

Могильцы, к примеру, были переданы Радиокомитету в пору, когда шла лихая ликвидация «неперспективных» сел и деревень. Можно было бы и не церемониться: снести все под корень — и делу конец.

«Не хотели мы на обиде и злобе ставить наш комплекс, — говорит Н. С. Крылов. — Побеседовали с каждым жителем, сказали, что для тех, кто будет у нас работать, построим пятиэтажный дом — отдельные квартиры, городские удобства.

Тем, кто переезжал в другие места, — помогли.

Или церковь. «Столько надо строить, а вы собираетесь такие деньги вбухать в эту развалину!» Но настояли на своем — и теперь каждый видит, какая она стала красавица. Издалека приезжают на музыкальные вечера (акустика-то отменная!), на выставки художников… Никогда не надо жить одним днем, сиюминутными нуждами!»

И вправду, в стенах церкви есть место и краеведческим находкам, и документам по истории села. Неизменным успехом пользуются «вечера при свечах», когда звучит под высокими сводами классическая и духовная музыка. С удовольствием идут люди и на показ слайдов по истории русской православной церкви.

Но вот в одном из номеров «Нашего современника» помещены рассуждения А. Арцибашева «Комья грязи на лике святого», где приводит он слова местного краеведа Николая Георгиевича Лепешкина: «Телевизионщики развлекаются в церкви Иоанна Богослова в Могильцах… Как же! Усадебный парк XVIII века!»

Не очень ясно, почему, в какой связи поставлены рядом парк и церковь, но зато перед мысленным взором читателя после такого пассажа наверняка должна возникнуть возмутительная картина того, как в оскверненном храме под сатанинскую музыку выделывают черт- те какие коленца потерявшие всякий стыд «телевизионщики»…

Обидно за тех, кто долго и бережно восстанавливал эту церковь, и за тех, кто с такой же бережливостью и тактом согрел ее ныне теплом и заботой.

…В Могильцах как-то по-особенному живется и дышится. Переступив границы старой усадьбы, люди на удивление быстро отрешаются от изнурительной городской суеты. Ходят утром и вечером на ближний и дальний роднички за ключевой водой (про эти ключи еще в «Описании 1800 года» нашел я упоминание!), собирают по осени целебный корень калган на дальних полянах.

У Германа Валикова одно из стихотворений так и называется: «Калгановый корень»:

Калгановый корень копали

Мы с матушкой милой моей…

Неброская и неповторимая красота подмосковного северо-востока… Бесконечная череда елового леса вдруг прерывается, чтобы ненадолго уступить место орешнику, рябине, а там и белоствольные березки выбежали к самой кромке дороги.

А какие дальние дали открываются взору, если подняться по пологому склону пригорка! Эти пейзажи — на полотнах Левитана и Нестерова, Остроухова и Серова. Они любили этот край и подолгу живали здесь.

Полотно истории нашего отечества соткано из бесчисленного числа биографий сел, деревень, городов, которые столько перевидели на долгом своем веку. Знал, а главное, чувствовал историю Родины художник Василий Суриков. И когда спрашивали у него, как же это он сумел так достоверно и убедительно увидеть минувшее, он отвечал: «Я на памятники, как на живых людей, смотрел — расспрашивал их: «Вы видели, вы слышали, вы свидетели. Стены я допрашивал, а не книги».

Старые, пряно пахнущие пылью книги, ломкие иа сгибах документы архивов и полосы газет в залах библиотек только слегка подправили, уточнили, снабдили датами все то, что рассказали мне сложенные неизвестным зодчим стены церкви, немногие оставшиеся от села дома, чуть заметные земляные валы по границам усадьбы да столетние липы в сбегающей к пруду аллее.

Это к ним, как заклинание, обращал я слова Василия Сурикова:

— Вы видели,]!ы слышали, вы свидетели!

и долго слушал потом неторопливый их рассказ…

Использованная литература и архивные источники

Архив князя Ф. А. Куракина: В 10 т. Спб., 1878. Т. 7.

Архив графа А. Ф. Воронцова: В 40 т. М., 1880–1897.

Барское Я. Переписка московских масонов. Пг., 1915.

Благовещенский И. А. Краткие сведения о всех церквах Московской епархии. М., 1874.

Валишевский К. Царство женщин. Спб., 1911.

Вересаев В. В. Спутники Пушкина: В 2 т. М., 1937. Т. 2.

Виноградская П. С. Памятные встречи. М.: Сов. Россия, 1972.

Вяземский П. А. Собр. соч.: В 12 т. Спб., 1883. Т. 8.

Демидов С. В. Церковь Иоанна Богослова в усадьбе Богословское-Могильцы // Реставрация и исследования памятников культуры. 1989. Вып. 3. С. 115–125.

Долгоруков П. В. Российская родословная книга. Спб., 1854.

Записки Екатерины II. М.: Книга, 1989.

Карамзин Н. М. Записки старого московского жителя. М.: Моск. рабочий, 1986.

Ланжерон А. Ф. Цареубийство И марта 1801 года. Спб., 1907.

Лихоткин Г. А. Оклеветанный Коловион. Л., 1972.

Макаров М. И. Журнал пешеходцев от Москвы до Ростова-

Ярославского и обратно в Москву. М., 1830.

Мартынов А. А. Государево дворцовое село Сафарипо Ц Русские достопамятности. М., 1883. Т. 4.

Мартынов И. Ф. Книгоиздатель Николай Новиков. М.: Книга, 1981.

Московское дворянство в 1812 году. М., 1912.

На штурм. М.: Мол. гвардия, 1930.

Населенные местности Московской губернии. М., 1911. (Прилож. к «Памятной книжке» на 1912 г.)

Нистрем К. Указатель селений и жителей уездов Московской губернии. М., 1852.

Памяти Инессы Арманд. М., 1926.

Памятная книжка Московской губернии на 1899 г. М., 1898.

Подлящук П. И. Товарищ Инесса. М.: Политиздат, 1973.

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. Спб., 1898.

Сводный каталог русской книги XVIII века: 1725–1800 гг. М., 1962. Т. 1.

Словарь русских писателей XVIII века. Л., 1988. Вып. 1.

Токмаков И. Историко-статистическое и архитектурное описание города Дмитрова и уезда: В 2 ч. М., 1893. Ч. 1.

Цейтлин И. Февраль и Октябрь в Дмитровском уезде. Дмитров, 1928.

Чеботарев X. А. Историческое и топографическое описание городов Московской губернии с их уездами, с прибавлением исторического сведения о находящихся в Москве соборах и монастырях и знаменитых церквах. М., 1787.

Шумигорский Е. С. Император Павел I: Жизнь и царствование. Спб., 1907.

Эттингер П. Иоганн Фридрих Антинг. Пг., 1915.

Ярцев А. Спутник богомольца-пешехода по дороге в Троице- Сергиеву лавру. М., 1892.

Русская старина. 1875.

Русский архив. 1898. Т. 8. Кн. 2.

Среди коллекционеров. 1924. № 7–8.

Центральный государственный исторический архив, г. Москвы. Ф. 16, оп. 92, д. 14. «Дело секретного Отделения канцелярии Московского генерал-губернатора по прошению Московского общества улучшения участи женщин о разрешении открыть в Москве бесплатную библиотеку-читальню». 1902 г.

Ф. 184, оп. 10, д. 120. «Статистические отчеты по школам Дмитровского уезда Московской губернии». 1899–1900 гг.

Ф. 184, оп. 10, д. 2186. «Подворная перепись селений Дмитровского уезда 1869–1871 гг.».

Яков Миронович Белицкий

БОГОСЛОВСКОЕ-НА-МОГИЛЬЦАХ

Content

Яков Миронович Белицкий
Богословское-На-Могильцах

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой автор считает необходимым рассказать о своем давнем знакомстве с Богословским-на-Могилъцах и другими окрестными местами

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой подробно рассказано о долгом жизненном пути князя Гавриила Петровича Гагарина, коего одни современники считали человеком чести и чувства, а другие, напротив, приписывали ему помыслы низменные и корыстные…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой речь идет о судьбе человека, имевшего много завистников; эти люди злорадствовали и смеялись над ним, а потом посчитали сумасшедшим и перестали принимать у себя

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой речь идет о таинственной истории, где героиней стала одна старинная книга

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой рассказано о тех, кто владел Богословским-на-Могилъцах до князей Гагариных, а также и о тех, кто жил на этих землях, умножая своим трудом помещичье благосостояние…

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой настало время рассказать об окрестностях, а также о некоторых событиях, происходивших в этих местах в разные годы

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой рассказано о других владельцах усадьбы, а также и о тех изменениях, что принес в Богословское-на-Могилъцах век двадцатый

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой названо имя, хорошо знакомое каждому, кто интересуется историей революционного движения в России

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой автор намерен сообщить о некоторых событиях, происшедших в Могилъцах в послеоктябрьские годы, и закончить свой рассказ нынешними делами жителей Могильцев, присовокупив к нему свои размышления о судьбах архитектурных памятников

Использованная литература и архивные источники