Димаров Анатолий Андреевич

Три грани времени

Анатолий Димаров

Три грани времени

Что дни бывают удачными и неудачными, Юрка убедился давно. В удачный день хоть на голове ходи — никто тебе и слова не скажет. Даже самый суровый учитель, гроза всех неслухов и хулиганов, забывак и лодырей — даже он не заметит тебя в удачный твой день, пусть хоть на лбу у тебя будет написано, что ты не выучил урока…

Ну а если день неудачный…

Мог ли Юрка подумать, просыпаясь в один ясный погожий день, что вот это яркое солнце, вот это безоблачное небо предвещают ему беду? Мог ли он подумать, что именно сейчас, когда он поспешно вскакивает с кровати и на мамино ласковое «Сынок, завтрак уже на столе» отвечает радостно и звонко: «Сейчас, мам, сейчас!» — мог ли он подумать, что на него уже надвигается тяжёлая паутина неудачного дня?

Первая грозовая туча появилась тогда, когда Юрка вспомнил, что забыл решить задачку по физике. Мог бы вспомнить про это и раньше, хотя бы по дороге в школу или во время большой перемены, а не тогда, когда все уселись за парты, поприветствовали учителя и он, учитель этот, спросил, что было задано на сегодня.

Вот тогда и вспомнил Юрка про задачку. Вот тогда и похолодело у него внутри, и он аж сжался, аж голову пригнул, чтобы учитель не заметил его за спиной соседа. Вот тогда и убедился окончательно, что день, который начался так радостно, был неудачный, потому что неумолимая рука учителя протянулась именно к нему:

— Гаврильченко, что было задано на дом?

Юрка обречённо встаёт.

— На дом… было задано… задачку…

— Ты её решил?

Юрка в отчаянии смотрит на девственно белую страничку в тетрадке.

— Решил или нет? — уже нетерпеливо спрашивает учитель. — Покажи-ка свою тетрадь.

И тут в голове у Юрки появляется несмелая мысль. Хрупкая, как льдинка, надежда избежать наказания:

— Я это… В тетрадь не записывал… Я в голове…

— Во как!

Густые брови учителя удивлённо взлетают вверх.

— Среди нас, оказывается, новый Эйнштейн! — По классу сразу же пробегает тихий смешок. — Ну ладно, иди к доске, показывай, как ты её решил.

У Юрки не ноги — гири. Невидимые цепи сковывают ему руки, когда он берёт мел.

— Ну?..

Ни единой мысли не появляется в Юркиной голове. Ни единой, даже самой маленькой, искорки. Он погружается, безнадёжно и обречённо, во мрак своего неудачного дня. Не смотрит в сторону своей парты, где его товарищ аж перегнулся через неё, пытаясь что-то подсказать.

— Иди на место, — звучит, наконец, приговор учителя. — И дай дневник.

Юрка достаёт дневник и слышит за спиной еле слышный смешок:

— Эйнштейн… Эйнштейн…

Юрка оборачивается, бросает взгляд исподлобья: Кравченя! Прыскает в кулак, делает вид, что ему помереть как смешно.

Ну, погоди, получишь ты у меня Эйнштейна.

И, понятное дело, во время перемены подрался с Кравченей. Как и полагается в неудачный день.

Из школы Юрка пришёл с двойкой в дневнике и запиской родителям от директора.

Когда в доме всё перемололось и перебилось; когда мама немного успокоилась, а папа в десятый раз заглянул в дневник сына, словно всё надеясь, что из двойки вырастет хотя бы тройка; когда родители снова поспорили, кому из них идти к директору (папа всегда в таких случаях норовил спрятаться за мамину спину); когда Юрке было в десятый раз сказано, кто он такой и что его ждёт в будущем («Конюшня», — сказал папа. «Тюрьма», — поправила мама); когда Юрке было приказано идти спать, «потому что от этих разговоров всё равно никакого толку, как горох об стену» (мамины слова); когда Юрка залез в постель и виновато свернулся калачиком, мама сказала папе, что у неё к нему серьёзный разговор. И хотя родители вели этот разговор в соседней комнате, Юрка слышал практически всё до последнего слова.

Тем более, что речь шла про него.

— Во всём виноват ты, — начала мама. — Только ты и больше никто!

Было слышно, как под папой скрипнул стул.

— Ты!.. Ты!.. И даже не пытайся возражать!.. — предостерегла мама, хотя папа молчал, как рыба. — Ты исчезаешь на целый год (папа был «в поле» не больше семи месяцев, но мама измеряет время по-своему)… Бросаешь меня обоими (то есть Алёнкой и Юркой)… тебе и горя мало (стул несмело скрипнул)… Ты ещё смеешь возражать?!.. Мне тут хоть разорвись… Мало того, что убиваюсь на работе, чтобы прокормить семью (папина зарплата сейчас в расчёт не принималась, хотя стул снова несмело скрипнул)… Мало того, что как про́клятая день и ночь торчу на кухне, так ещё и должна терять последнее здоровье возле этого неслуха! (О, это уже про него, Юрку!) Он не только нам всё переломает, он нам дом спалит!.. И не пытайся его защищать — он совсем отбился от рук… День и ночь носится на улице (это снова мамино измерение времени: Юрка никогда больше двух часов подряд на улице не гулял), дружит с теми ужасными пацанами, которые только и знают, что курят и ругаются… Вот увидишь, скоро он окажется за решёткой! Увидишь!.. (Тут мамин голос срывается, она, похоже, плачет.)

— Соня, ну, Соня, — несмело бубнит папа.

— У меня сил больше нет… Я уже не могу с ним справиться…

На какое-то время воцаряется тишина: лишь слышно, как всхлипывает мама. Юрке сейчас так жалко маму, что он сам не знает, что сделал бы, лишь бы её успокоить. «Вот не буду ходить гулять, — говорит он себе. — И буду учить все уроки, чтобы одни пятёрки… И буду помогать убираться… И ходить на базар…» Юрка морщит лоб, припоминая, что ещё он будет делать, но тут снова зазвучал мамин голос.

Теперь мама говорит спокойнее. И не обрывает папу, когда тот отваживается вставить слово.

— Не такой он у нас и испорченный, — несмело говорит папа. — Кто не был мальчишкой… (Юрка сейчас папу расцеловать готов!) А насчёт того, что тебе с ними двоими трудно, тут ты, Соня, права, с этим надо что-то придумать…

— Вот теперь и ты подумай, — отвечает мама. — Потому что у меня уже голова кругом идёт.

— А что, если я заберу его к себе? — весело предлагает папа. — На летние каникулы?

От неожиданности Юрка аж замирает. Теперь слово за мамой: как скажет, так тому и быть.

— Забирай хоть прямо сейчас, — устало отвечает она. — У меня уже сил никаких нет.

«Ур-р-ра!» — мысленно кричит Юрка. Молотит ногами по одеялу, так что оно аж взлетает в воздух. И потом долго не может заснуть: думает про будущую поездку.

* * *

Хотя до отъезда «в поле» оставался ещё месяц, Юрка стал собираться в дорогу уже на следующий день.

Вдвоём с папой они составляли список: что нужно приобрести для Юрки. Так появился рюкзак (Юрка как его надел, так с ним и ходил, пока мама не позвала ужинать), кеды, туристские ботинки, штормовка, свитер, шерстяные носки, белая кепочка с солнцезащитным козырьком, тёмные очки от яркого южного солнца и складной нож. Большой, охотничий, за пять рублей, в специальных ножнах, чтобы можно было прицеплять к ремню. Юрка хотел хоть разок сходить с ним в школу, но мама не разрешила.

А ещё — геологический молоток.

Папа принёс его вечером, когда вернулся с работы. Показал какой-то длинный предмет, завёрнутый в плотную жёлтую бумагу.

— Угадай, что это такое?

Юркино сердце так и екнуло:

— Молоток?!

— Ты смотри, угадал! — прикинулся разочарованным папа. — Ну, твоё счастье — бери!

Юра схватил драгоценный пакет, начал торопливо развязывать шпагат.

Сначала появилась ручка: длинная, старательно выструганная, она сама ложилась в ладонь. А потом прямо Юрке в душу отполированным белым металлом сверкнул молоток. Геологический. Настоящий. Заказанный папой специально для него! С длинным сплюснутым клювом, острым, как долото, с крепким обушком.

— Ну как?

Папины глаза сияют не меньшим удовольствием, чем у сына.

— Сила! — говорит Юрка, размахивая молотком. — Можно, я с ним пойду гулять?

И, наконец, наступил день, когда они должны были лететь в Казахстан.

Хотя мама поставила будильник ровно на пять, Юрка почти не спал: боялся опоздать. Ночью вскакивал несколько раз, всматривался в стрелки: ему казалось, что будильник вдруг взял, да и остановился. Или не зазвонит. В конце концов не выдержал. Подошёл к дверям, открыл, тихо позвал:

— Папа! Пап…

Папа пошевелился, поднял сонную голову:

— Чего тебе, Юра?

— Уже, наверное, пора…

Папа стал зевать. Он всегда перед тем, как встать, вот так зевал: долго, громко и со смаком. Мама каждый раз сердилась:

— Да замолкни — соседей перебудишь!

Сегодня, однако, ничего не сказала: наверное, потому что им сегодня уезжать.

Потом они завтракали, а два рюкзака, набитые, уже стояли посреди комнаты: большой — папин, меньший — Юркин, и Юрка всё время ощупывал нож: висит ли, не оторвался, а мама наказывала:

— Ты ж, Юра, смотри мне, осторожно… И слушайся папу. А ты не пускай его одного в горы, — это уже папе. — Да пишите чаще. Мы с Алёнкой по вам будем скучать…

У мамы подозрительно блестят глаза, и у Юрки начинает щипать в носу. Но он — мужчина, поэтому лишь хмурится.

— Ешь, Юра, ешь, — ласково говорит мама. — Полотенца не забыли?

— Нет, — говорит папа. — В рюкзаке.

— А бритву?

Папина вилка повисает в воздухе.

— Я так и знала! Что бы вы без меня делали?

Наконец, и бритва ложится в папин рюкзак. Пора прощаться.

— Ну, — говорит папа.

Мама, вздохнув, обнимает его, целует как-то даже сердито.

— В последний раз, — говорит она. — В последний раз ты идёшь в это проклятое «поле». Или мы, или твоя геология!

Папа моргает светлыми ресницами и не говорит ничего: эта мамина фраза звучит каждый год, когда папа отправляется в путь.

Потом мама целует Юрку:

— Смотри: будь у меня хорошим мальчиком.

Юрка морщится ещё больше, чтобы не расплакаться: ему сейчас очень жалко маму. Мама сейчас такая одинокая, совесть так мучит Юрку, что он обнимает её за шею и шепчет на ухо:

— Мама, что тебе привезти?

— Приезжай сам здоровый, — улыбается мама сквозь слёзы.

Они берут рюкзаки, и мама уже в который раз ужасается:

— Боже, какие огромные! Вы же себе спины поломаете!

— Не поломаем! — отвечает Юрка за себя и за папу.

Такси уже ждёт их — светит красным огоньком. Юрка садится впереди, возле водителя, он ждёт, что водитель станет расспрашивать, куда они едут, но он ведёт машину молча, и Юрка чувствует разочарование. Обиженно отворачивается к окошку, смотрит на сонные дома, проносящиеся мимо, думает про далёкий Казахстан, который его ждёт.

— Пап, а змеи там есть?

— Полно, — улыбается папа.

Юрка доволен. «Вот! — смотрит он искоса на шофёра. — Слышишь, куда мы летим?»

Аэропорт встречает их полусонной тишиной: ещё рано. Изредка загудит самолёт, и сразу же затихнет. Однако огромное здание из стекла и бетона заполнено людьми: одни дремлют на скамейках, другие тихонько разговаривают, а более нетерпеливые не отходят от табло, на которых светятся цифры. Юрка и папа прошли внутрь, поскидывали рюкзаки.

— Подожди, я узнаю, где нас будут регистрировать, — говорит папа и исчезает в толпе.

Юрка остаётся с рюкзаками. Ему кажется, что все только на него и смотрят. Он уже жалеет, что упаковал молоток в рюкзак: надо было пристегнуть к поясу. Он ревниво оглядывается в поисках других геологов, но других геологов не видно, только неподалёку весёлая группа туристов с вёслами и упакованными байдарками. Они все как один в зелёных костюмах, в таких же, как у Юрки, ботинках, ещё и с гитарами. Юрко принимает ещё более независимый и гордый вид, хотя ему страсть как хочется с ними познакомиться, рассказать про папу и про себя.

А вот и папа.

— Пошли, уже регистрация началась, — озабоченно говорит он.

Потом объявили посадку, и Юрка прошёл через стеклянные двери следом за папой. Здесь их встретили строгие женщины в синих костюмах, ещё и милиционер рядом стоял. Одна из этих женщин велела Юрке пройти через огромный магнит, и только он под него ступил — загорелась красная лампочка, задребезжал резко звонок.

— Какой у тебя металлически предмет? — строго спросила женщина.

Юрка так и похолодел: вспомнил про нож, который висел у него на поясе.

— Не показывай, показывай!

И милиционер уже заходит с другой стороны, должно быть, чтобы Юрка не сбежал. И такой перепуганный вид у Юрки, что женщина не выдержала: глянув на нож, махнула рукой — проходи!

Ф-фу, пронесло!..

А папа ещё и смеётся:

— Посадили бы, что бы я маме сказал?.. Да не беги так — успеем!

В самолёте Юрка нетерпеливо смотрел в круглое оконце: скоро ли полетим? Потому что самолёт всё катился и катился, словно пилоты перед тем, как взлетать, хотели вволю покататься. Вот самолёт остановился, постоял, словно раздумывая, куда ещё повернуть, а потом так заревел турбинами, что уши Юрке словно забило ватой, задрожал, завибрировал всем корпусом — и двинулся вперёд. Быстрее и быстрее мелькают цветные фонарики, выстроившиеся вдоль бетонки, сливаются в сплошную пульсирующую линию — самолёт стукнулся колёсами раз, другой — оторвался от бетона. Земля провалилась, нырнула вниз, а навстречу понеслось бледное ещё небо — всё ближе и ближе, и застывшие облака, удлинившись, повисли лёгким туманом. А самолёт всё лез и лез вверх, словно хотел как можно дальше отодвинуться от земли, разворачивашейся внизу цветной картой: квадратами полей и блюдцами озёр, густой щёткой лесов и тоненькими нитками дорог, спичечными коробками домов и серебристой лентой Днепра. Прерывистый, натужный гул перешёл в спокойное гудение, и табло, на котором было предупреждение не курить и пристегнуть ремни, погасло.

Юрка оторвался от окна, глянул на папу: тот уже спал. Откинулся на спинку кресла, тихонько присвистнул носом…

Ещё раньше, когда они собирались в дорогу, папа как-то сказал Юрке, что город, в который они полетят, находится в другом часовом поясе. Солнце там всходит и заходит на четыре часа раньше, поэтому и стрелки часов переведены на четыре часа вперёд.

— За время пути мы постареем на четыре лишних часа: они словно выпадут из нашей жизни. Наши часы будут показывать десять часов утра, а там уже будет два часа дня. Зато когда будем возвращаться домой, то сэкономим четыре часа: вылетим в семь часов вечера, и прилетим тоже в семь вечера.

Настоящая фантастика!

Юрке аж не верится. Это ведь выходит, что им лететь не четыре часа, а восемь. Только им с папой будет казаться, что четыре, и всем остальным пассажирам тоже, а для тех, кто будет их встречать — восемь. Потому что вылетели в шесть по Москве, а прилетят в четырнадцать по местному времени.

Голова идёт кругом!

Поэтому Юрка, когда самолёт приземлился, сразу же посмотрел на большие часы, которые висели на фасаде аэровокзала. Часы показывали десять часов.

Папа, когда Юрка огорчённо сказал ему об этом, только улыбнулся. Кого-то поискал взглядом, замахал кому-то рукой:

— Зайкен! Зайкен!..

Им навстречу, пробиваясь сквозь толпу встречающих, быстро шёл молодой казах: скуластое его лицо светилось улыбкой.

— Товарищ начальник, здравствуйте!

— Знакомьтесь, мой сын Юра, — сказал папа. — А это наш лучший шофёр — Зайкен… Ну как дела, Зайкен? Джаксы?

— Джаксы! — закивал головой Зайкен. Все по вам, товарищ начальник, соскучились!

Папа, про что-то вспомнив, глянул на Юрку и спросил у Зайкена:

— Сколько сейчас времени, Зайкен? А то у нас остановились.

Зайкен отвернул рукав штормовки, глянул на циферблат:

— Третий час, товарищ начальник. Совсем мало времени на дорогу осталось!

— Ну, как-нибудь доедем… Пошли.

Зайкен взял папин рюкзак, быстро пошёл к выходу. Юрка еле за ним поспевал, рюкзак с каждым шагом тяжелел и тяжелел, а тут ещё и жарко, как в печке.

— Один приехал? — расспрашивал папа Зайкена.

— Почему один? Одному скучно, товарищ начальник. Нина в машине сидит.

— Нина? — на папино лицо набежала тень. — И как она, не баламутит лагерь?

— Тихая, как мышь, — рассмеялся Зайкен. — Вон она, машет из машины.

Впереди, где стояли машины, и правда кто-то махал руками. Тонкая фигурка студентки-практикантки в такой же зелёной штормовке.

— Виктор Васи-ильевич!.. Виктор Васи-ильевич!..

— Вот же непутёвая! — не выдержал, рассмеялся папа.

А фигурка перемахнула через борт, побежала навстречу.

Налетела, как вихрь, повисла у папы на шее:

— Ой, как мы все по вам соскучились!

— Тише, с ног свалишь! — отшутился папа: ему, должно быть, было немного неловко перед сыном. — Познакомься, Нина, мой сын Юра.

Нина словно только сейчас увидела Юрку: её озорные глаза оглядели его с ног до макушки.

— Ой, какой он у вас хорошенький!.. А можно его поцеловать?

И, не дожидаясь согласия — чмок Юрку в щёку.

— Ну вот и познакомились.

Смеётся папа, смеётся Зайкен, и Юрке хоть сквозь землю провались. А Нинка, откуда она только взялась на его голову, ещё и донимает:

— А чего это он у вас такой сердитый, Виктор Васильевич?

— Ну, хватит, — пожалел, наконец, папа Юрку. — Отправляться пора.

Отправились. Папа и Зайкен в кабине, Юрка с Ниной в кузове: здесь не так жарко, к тому же всё видно.

Кусов набит битком: ящики, кирки, лопаты, ломы, молотки, вёдра, мешки, связанные войлоки, бочки — всё это подпрыгивает, ездит туда-сюда, гремит — музыка, Юрки лучшей и не надо! Вцепился руками в кабину, подскакивает на досках, застланных войлоком, подставляет лицо ветру, аж хлопает капюшон штормовки: Зайкен гонит, как сумасшедший, чтобы добраться пораньше. Пролетают по сторонам дороги сады и арыки с водой, а впереди, высоко в небе, застыли странные облака: белые-белые на тёмно-синем небе.

— Это уже горы, — говорит Нина.

— А почему они белые?

— Потому что там вечные снега. Ты что, никогда не видел гор?

Не видел. Только в школе учил. И смотрел в кино и по телевизору. Но это — совсем другое…

— До них ещё сто километров. Наш лагерь под вон той горой стоит… Вон, видишь, три вершины… Они как раз над нашим лагерем. Выйдешь утром, в долине ещё темно, а они уже горят…

Горят? Ой, как интересно!

Юрка уже глас не сводит с гор. Но они так далеко, что ему в конце концов надоедает на них смотреть.

— А змеи там есть? — спрашивает он Нину.

— Змеи?.. Полно!

— Да ну! А какие?

— Кобра, гюрза… Вот приедем — сам познакомишься.

— И в лагерь заползают?

— Обязательно. — Лицо у Нины становится неестественно серьёзным. — Я каждое утро из-под кровати одну-две выгребаю…

— Из-под кровати?

— Ага… Они каждую ночь под кровати заползают. Заползёт и лежит. А то и в сапог заберётся… Я как-то ночью стала обуваться, а там — гюрза…

— Укусила? — аж похолодел Юрка.

— Не успела… Я ногу сразу одёрнула.

Юрка смотрит на Нину уже с уважением.

— А те, что под кроватями? — несмело спрашивает он.

— Тех мы утром ловим и убиваем.

— И по сколько убиваете?

— По сотне, а то и по две — сколько наползёт. А потом выбираем тех, что пожирней — и в суп.

— В суп?

— А ты что, не знаешь, что змеи съедобны? Вот как консервы кончаются, так мы и переходим на змеиное меню. Суп из гюрзы, шницель из кобры — за уши не оттащишь.

— Ты тоже пробовала? — подозрительно смотрит на неё Юрка.

— А я что — хуже других? Съем и добавки попрошу…

Вот тебе и на! Будет о чём рассказать в классе, когда вернётся из «полей»! Да все помрут от зависти! Ради одного этого стоит съесть змею. Ну, может, не всю, но хоть маленький кусочек. Хотя Юрка аж содрогается, представив себе змею на тарелке. Мышь и ту, наверное, проще…

— А тебя не тошнило?

— От чего?

— От мяса змеиного?

— Сперва тошнило, потом привыкла.

Вскоре дорога начала подниматься. Исчезли, оставшись позади, сади, широченная долина постепенно сужалась, сжималась, пологими волнами набегали отовсюду всё более высокие холмы, покрытые то лесом, то густым кустарником, а то и совсем лысые — только трава на них да овечьи отары ползут серыми пятнами, и на таком холме обязательно застынет всадник, словно из камня высеченный и поставленный на века. А за ними, за этими холмами, уже видно и горы: дикие ущелья, голые скалы, подступающие всё ближе и ближе — ещё километр или два — и могучая, до самого неба, стена преградит им дорогу, не пустит дальше. Но дорого упорно ведёт вперёд. Она то врезается в один из холмов, когда не может его обогнуть, то прижимается к нависающей стене, узкая, как лезвие ножа, и тогда под самыми колёсами глубоко и жутко открывается пропасть: у Юрки аж пальцы немеют, с такой силой ун вцепляется в борт, а Зайкен гонит, хоть ему что, закладывает такие крутые виражи, что голова кругом идёт! А Нина сидит, словно дома на диване.

Чем выше, тем становится прохладнее. Сначала Юрке было даже приятно, но скоро он начал мёрзнуть. Но молчал, терпел, пока Нина сама не догадалась: достала два ватника, один себе, другой Юрке, и он сразу согрелся.

В лагерь приехали уже впотьмах. Долго спускались вниз с включёнными фарами. Слепящие лучи раздвигали тьму, они то терялись в чёрной, как мола, пустоте, то упирались в каменную стену, грозно и хмуро нависающую над дорогой — всё ниже и ниже съезжала машина, и этому спуску, казалось, конца-края не будет, но вот узкая каменистая дорога, которая извивалась серпантином, скрученная, как стальная пружина, вокруг горы, разом выпрямилась, стрелой понеслась вдоль горной речки, глухо и мощно ревевшей рядом. Снова потеплело, мягкий воздух долины пахнул в лицо, а вверху, прямо над головой, на чёрном фоне замерцали яркие крупные звёзды. А впереди, из-за каменной стены, лилось серебристое сияние.

— Что это? — просил Юрка.

— Луна. Встаёт из-за гор.

Машина круто повернула влево, и Юрка прямо перед собой увидел другие огни, рассыпанные у самой земли.

— А вот уже и наш лагерь.

Юрка аж вскочил, чтобы рассмотреть получше. Свет фар побежал-побежал вперёд, наткнулся на деревья, а между деревьями уже виднелись палатки и человеческие фигуры: в лагере не спали, ждали их. И не успела машина остановиться, как её со всех сторон облепили люди: весёлые бородатые и безбородые лица, десятки незнакомых Юрке людей. Все они обнимали папу, который вышел из кабины, а Зайкен уже открыл борт кузова, и десяток рук сразу потянулись к бочкам и ящикам, к лопатам и ломам — разгружать. Юрка, не зная, что ему делать в этой кутерьме, беспомощно оглянулся на Нину, но Нины уже не было, она успела соскочить на землю, а Юрка растерянно сидел в кузова, пока не услышал папин голос:

— Юра, а ты чего? Слезай!

Юрка занёс над бортом ногу, и его сразу подхватили чьи-то сильные руки…

Потом они сидели в большой палатке за длинным столом из грубо сбитых досок и ужинали. Было тесно, потому что в палатку набилась толпа народу, на столе в алюминиевых мисках исходила паром еда: мясо с картошкой. Юра подцепил вилкой кусок мяса и только раскрыл рот, как встретился взглядом с сидящей напротив Ниной. Нина хитро ему улыбнулась, провела пальцем по столу волнистую линию. «Змея!» — сразу догадался Юрка и одёрнул мясо ото рта.

— А ты чего не ешь? — спросил через некоторое время папа.

— Да так… Что-то не хочется.

— Устал? Сейчас пойдём спать.

Юрка жевал один хлеб, стараясь на мясо и не смотреть, а глаза Нины уже открыто смеялись над ним. Он уже и не знал, правда в тарелке змеиное мясо или Нина его обманула, но отвращения преодолеть не мог.

Немного заморил червяка, выпив целых три кружки чая.

Сразу же начало клонить в сон. Лампочка над головой вдруг раздвоилась, гул голосов то стихал, то нарастал, лица людей расплывались, как в тумане. Юрка из последних сил держался, чтобы не закрыть глаза, пока папа, поднявшись, не приказал всем идти спать.

Их палатка стояла недалеко от кухни, под таким высоким и густым деревом, что здесь было темно, хоть глаз выколи. «Зато днём прохладно», — сказал папа, откидывая брезентовый клапан. Пошарил в темноте, щёлкнул выключателем, и вверху, под крышей палатки, ярким шариком вспыхнула электрическая лампочка.

В палатке было чисто и уютно. Под ногами — толстенный войлок, по обеим сторонам — складные кровати, уже застеленные, а посередине — стол и ещё какие-то ящики — Юрка и рассматривать не стал, торопливо разулся, разделся — и в постель.

Проснулся оттого, что захотелось в туалет. Вылез из-под одеяла, опустил было ноги, но сразу дёрнулся назад — вспомнил про змей, которые ночью заползают под кровати. И уже кажется Юрке, что у него под кроватью гюрза: притаилась, ждёт, пока он ступит на пол.

Забился Юрка под одеяло — дохнуть боится. Всматривается в темноту — будто бы что-то и посреди палатки шевелится. Вон там, возле стола. Не иначе — кобра.

Юрка уже и не вставал бы, если бы не этот чай: три кружки выпил сдуру! Кряхтел, кряхтел, потом не выдержал:

— Па-а-па!

— А?

Папа зашевелился, заскрипел кроватью.

— Чего тебе, Юра?

— Хочу в туалет!

— Так иди.

— Да под кроватью же гюрза!

— Какая ещё гюрза? — удивился папа. — Что ты выдумываешь?

— Гюрза, — упёрся Юрка. — Я сам только что видел.

Папа встал, включил свет. Юрка боязливо скользнул взглядом по войлоку: гюрзы нигде не было.

— Это тебе приснилось, — сказал папа.

Юрка промолчал. Осторожно свесил голову, заглянул под кровать. Там тоже было пусто: только его ботинки стояли.

— Да не бойся, — успокоил его папа. — На войлок никакая гадина не заползёт. На вот тебе фонарь, на улице посветишь. Или, может, провести?

— Я сам, — ответил пристыженный Юрка.

Снаружи водил туда-сюда фонарём, освещал себе дорогу, раздумывал: наврала ему Нинка про змей или правду сказала? Наверное, всё-таки наврала… И про мясо змеиное… А он-то, дурак, поверил.

Рассердился на Нинку, аж засопел.

Потом долго лежал на кровати, не спал: думал, как отплатить Нинке.

* * *

Случай представился не скоро — где-то через две недели. За это время Юрка уже освоился в лагере, перезнакомился, знал всех в лицо. И уже с неделю ходил с папой в роли коллектора — документировать длиннющий, метров на триста, ров, выкопанный шахтёрами (и такие специалисты были в лагере) в одном из ущелий у подножия горы.

Их долина, если посмотреть на неё сверху, напоминала узкую длинную ладонь, которая заканчивается ещё более длинными пальцами-ущельями. Словно кто-то надавил на горы, когда они ещё были мягкие, ладонью, а след так и остался. В долине, над неширокой горной речкой, в которой день и ночь мощно ревела вода, густо росли деревья, под ними были раскинуты палатки геологов, а ближе к «пальцам», на лишённом растительности пятачке стояли странные полуразрушенные сооружения без окон и дверей, обнесённые каменными заборами. Юрка долго терялся в догадках, что же это такое, пока Зайкен не объяснил, что это древние могилы казахов, которые когда-то жили в этой долине — всего две семьи. После того, как в горах случилось землетрясение и их чуть не завалило обломками скал, обе семьи перебрались вниз, в кишлак, оставив мёртвых стеречь долину.

Юрке страсть как хотелось заглянуть внутрь, но Зайкен предупредил, чтобы он был осторожен: там водятся змеи.

— Гюрза? — с надеждой спросил Юрка: до сих пор он так ни разу и не видел змей.

— Гюрза.

— А кобры там есть?

— Кобры нет. Кобра там, внизу, — Зайкен показал в ту сторону, откуда они приехали.

Так что Юрка пока не отваживался наведаться туда: приглядывался издалека.

Прежние жители долины обладали отличным вкусом, раз поселились здесь. И до сих пор Юрка помнит, как проснулся он на следующий день рано утром и сразу же вышел из палатки.

Было холодно, вся долина ещё тонула во мраке, и Юрка, зябко дрожа, пошёл к речке, которая глухо ревела внизу. Вышел из-под дерева и застыл, поражённый: прямо перед ним, высоко-высоко, словно повиснув в небе, светились нежно и розово три острые вершины. Они были такие величественные, такие девственно чистые, такие торжественно возвышенные, такие безмолвные в своём вековечном покое, что Юрка аж затрепетал всем телом, аж холодок защекотал в груди. И он, выросший в городе, до сих пор безучастный к природе и её неповторимой красоте, внезапно ощутил, как в него вливается что-то торжественное и светлое и пронизывает каждую его клеточку. Юрка, стоял, замерев и забыв обо всём на свете, а три вершины, трое снежно-белых братьев поднимали свои головы всё выше и выше, первыми встречая невидимое отсюда солнце. Вот на них брызнуло таким сочно красным, что у Юрки даже защемило в глазах. Этот красный цвет — нет, скорее, малиновый — враз отгорел, вершины теперь ослепительно блестели, как островерхие, поднятые к небу зеркала, а солнечные лучи спускались всё ниже и ниже, высвечивая уже голые скалы без снега и льда, отвесные, резко очерченные ущелья, мягкие линии альпийских лугов — горы словно скидывали с себя одежду, подставляя грудь под радостное светлое тепло…

Задумчивый и притихший возвращался Юрка от речки.

Потом было ещё не одно утро, такое же торжественно-прозрачное, с обязательным умыванием на речке. Широко расставив ноги, чтобы не свалиться в поток, Юрка ловил ладонями тугую, упругую воду, которая бешено мчалась мимо него, и у него аж пальцы цепенели, такая она была ледяная. Она обжигала лицо, когда он плескал её на себя, и у него перехватывало дыхание. Зато куда только потом девалась вялость — назад в палатку Юрка бежал вприпрыжку, бодро и весело, размахивая на ходу полотенцем.

Первую неделю папа его никуда не брал, хотя Юрка и канючил каждое утро.

— Ещё успеешь. Привыкай пока к лагерю. И не поджарься на солнце. Горное солнце знаешь какое!

Юрка уже знал: перебрал этого солнца в первый же день. Вроде и недолго проходил в трусах, а кожа стала как у варёного рака. Пекло — дотронуться невозможно! Кухарка, тётя Мария, натёрла его сырой картошкой, ругая при этом родителей, которые берут с собой в горы детей. Но Юрка на эту ругань не очень обращал внимание: тётя Мария ворчала всё время, у неё всегда был такой недовольный вид, словно её силком привезли сюда и заставили готовить для геологов. Так что Юрка пропускал это ворчание мимо ушей; главное — ему вскоре полегчало, а на следующий день он прятался от солнца под деревьями.

А потом постепенно загорел: стал чёрный, как чертёнок, только зубы блестели, и папа, наконец, сказал, что завтра они пойдут брать пробы.

Юрка не сказал бы, что это была очень интересная работа. Весь день они копались во рву, на солнце, которое жарило, как в аду, и глотали пыль. Заворачивали в пакетики какие-то серенькие камешки, такие, что Юрка за ними и не нагнулся бы, будь его воля — и так метр за метром, вдоль всего рва, которому, казалось, конца-края не будет. Вроде не тяжёлая, если смотреть со стороны, работа, а Юрка так уставал, что едва добирался до лагеря и, поскорее скинув рюкзак с пробами, бегом бежал к речке.

Зато спал, как убитый, не боясь никаких змей. Тем более, что за первые десять дней не встретил ни единой: то ли их перебили геологи, то ли они сами расползлись подальше от лагеря, кто его знает. Юрка уже думал, что так и вернётся, не повстречав живой гюрзы, он уже даже не верил, что они вообще водятся в тех казахских могильниках, но на одиннадцатый день ему таки повезло: он увидел змею.

Наткнулся на неё не возле лагеря, а выше, как раз напротив могил. Там речка делала поворот, широко разливаясь, и с этой стороны была тихая заводь с не такой ледяной водой. В течение дня вода в ней успевала прогреваться на солнце, и геологи ходили туда купаться. Пошёл и Юрка. Да упустил по неосторожности в воду полотенце, едва его выудил, выжал, и прямо так, скрученным, кинул на камень. Купаться сразу перехотелось, тем более, что вытираться нечем. Нагнулся уже было за полотенцем, как вдруг краешком глаза уловил какое-то движение: впереди, на плоском камне, который лежал у самой заводи. Глянул туда и похолодел: на каменюке, свернувшись кольцами, лежала здоровенная змея. Толстый кончик хвоста раздражённо подёргивался, сплюснутая и заострённая, похожая на треугольник голова с холодными, как ледышки, глазами покачивалась взад-вперёд, а из раскрытой пасти вырывалось злобное шипение. Не сводя с гюрзы застывшего взгляда, Юрка попятился- попятился да и сел, споткнувшись о камень.

И только сел, как под ним что-то зашевелилось, холодно и круглое. «Змея!» — взорвалось всё у Юрки внутри. Его так и подбросило вверх — Юрка никогда так не прыгал, как подпрыгнул в тот раз.

Стоял, всё ещё не веря, что остался жив.

Глянул на плоский камень: гюрзы уже не было. Пропала, словно испарилась. Тогда Юрка набрался смелости и оглянулся назад.

Там лежало полотенце. Его, Юркино, полотенце…

* * *

Сегодня у Юрки выходной. Как и у всех геологов. И каждый использует нерабочий день по-своему: этот спит до обеда, тот подался вниз на рыбалку — там, говорят, хариусы ловятся на голый крючок — этот пишет письмо домой, а этот собрал грязное бельё да и отправился стирать на заводь. Папа Юркин засел со старшим геологом за бумаги, сказал только Юрке, чтобы не заходил далеко.

А Юрка далеко и не собирается — только в то ущёлье, в тот крайний «палец», из которого, как из помпы, вырывается тугая струя воды. Вода, как небо, голубая, она сохранила цвет льда, тающего наверху под горячим полуденным солнцем. Солнце выше — и вода прибывает в ручье, солнце вниз — и вода спадает. А под утро еле журчит, сонно и вяло.

Юрка уже был в том ущелье: ходил вместе с папой. Ещё тогда заприметил он гигантскую осыпь выветренной породы, весь в ярких вспышках, словно кто-то растолок стекло и щедро рассыпал по склону. Папа сказал, что это кристаллы, что где-то наверху кварцевая жила, и её нужно когда-нибудь тщательно обследовать, потому что местные жители рассказывали, что здесь раньше находили золото, но сегодня Юрка шёл не за золотом, хотя он, понятное дело, не отказался бы найти самородок килограмма на два или три. Так что Юрка поднимет и золотой самородок, если попадётся, но идёт за другим: за кристаллами.

Вскинул на плечи рюкзак с двумя мешками для проб, взял молоток. Сказал папе:

— Ну, я пошёл.

— Иди, — бросает деловито папа. — К обеду не опаздывай.

— Не опоздаю.

Вышел из палатки — навстречу Нинка.

— Юра, куда?

— За кристаллами.

Нинка откинула со лба прядь, в её глазах загорелось любопытство.

— Подожди, я с тобой…

— Ты долго собираться будешь, — заколебался Юрка.

— Да я за минуту, Юрик! — Нина, когда ей это выгодно, может быть такой покладистой, что хоть к ране прикладывай. — Только молоток возьму.

— Ну, давай, — согласился Юрка.

Нина метнулась к палатке. Сразу же появилась снова: с молотком и рюкзаком за плечами.

— А ты для кого собираешь? — допытывался по дороге Юрка: он её уже наперёд ревновал ко всем кристаллам, которые она найдёт.

— Для нашего музея.

Юрка тоже решил, что часть кристаллов отнесёт в геологический музей.

Зразу за поворотом узкое и глубокое ущелье расширялось. Вверху нависали отвесными стенами скалы, а ещё выше, впереди, поднималась белоснежная голова ледника. Шумела, бурлила в ручье вода, прыгала по камням, пенилась на перекатах, билась то в одну сторону, то в другую — из года в год, из тысячелетия в тысячелетие: недаром же она прогрызла в крепчайших породах глубоченное ущелье, по которому они сейчас идут. Проходят мимо кустарника, густо растущего по склонам, цепляясь корнями за каменистую бесплодную почву — всё здесь живёт вопреки суровой природе, землетрясениям и оползням, сухим жестоким морозам и бешеным зимним ветрам. Вон впереди и нужная Юрке осыпь — ещё издалека блестит миллионами огоньков.

Осторожно перебрались через ручей: отшлифованные, мокрые валуны так и выскальзывали из-под ног, а голова шла кругом от стремительного течения воды. Нина первой добралась до противоположного берега, протянула молоток:

— Держи!

— Я сам!

Юрка, побалансировав на валуне, что есть сил прыгнул: берег аж чавкнул, обваливаясь, но он успел перенести тяжесть своего тела на другую ногу.

Нина сразу же полезла вверх, Юрка остался внизу. Нагибался раз за разом, поднимая отдельные кристаллы: попадались иногда совсем прозрачные, но всё это было не то: Юрка хотел найти друзу, такую, как у папы.

— Юра!

Радостный крик донёсся откуда-то сверху. Юрка задрал голову: Нина пританцовывала, поднимая над головой большую друзу кристаллов.

— Горный хрусталь!.. Давая сюда!..

Но Юрка хмуро отказался. Колупал молотком внизу, но друзы не так и не находил. А Нина, как назло, всё время выкрикивала:

— Вот ещё одна!.. И ещё!..

Юрка уже хотел подняться к ней, но тут молоток обо что-то звонко ударился, и из камней вылетел яркий, как вспышка, кристалл. Сердце у Юрки так и ёкнуло, он наклонился, стал лихорадочно разгребать мелкие камешки, пока наконец на дне небольшой ямки не выглянуло ещё несколько кристаллов: размером с добрый палец, они росли из толстой платформы, краешек которой был виден. Юрка провёл щепотью по одному из кристаллов, и ему открылась прозрачная отполированная грань.

Кристалл, холодный на ощупь, был словно изо льда, и в его чистой прозрачности вспыхивали разноцветные огни.

Теперь Юрка копал осторожно и терпеливо, чтобы не повредить друзу. Высвобождал кристалл за кристаллом, и друза росла на глазах.

Докопавшись до края, выудил друзу из ямы…

Вспотевший, счастливый, рассматривал свою находку. Друза была огромная, все кристаллы целенькие, а в центре росли особенно большие — Юрка едва поднял её, чтобы отнести к воде и отмыть.

После такой находки захотелось передохнуть. Лёг на траву.

— Юра-а-а!

Юрка нехотя приподнялся, посмотрел вверх. Нина забралась ещё выше, призывно махала рукой:

— Аметисты-ы!

«Ну и пусть!» — подумал Юрка: ни за какие аметисты на свете не полез бы он сейчас наверх. Вот отдохнёт, тогда видно будет.

Лёг, закинув руки за голову, смотрел на кустарник, растущий на той стороне речки.

Густые кусты взбирались наверх, к скале, которая прилепилась к массивной каменной стене. Скала была какого-то странного цвета: зелёная-зелёная, аж бросалась в глаза. Цвет этот, мягкий и нежный, радовал глаз, и чем дольше смотрел Юрка на скалу, тем интереснее она казалась.

Скала, казалось, просвечивалась солнцем, мягко и нежно, она словно жила, переливалась тёплой зеленью, и Юрка, взяв молоток, снова пошёл через ручей: решил посмотреть, что это за порода.

Долго продирался через кусты, всё время хватаясь за ветки: было довольно круто, и земля всё время выскальзывала из-под ног. Наконец добрался до скалы и, зачарованный, остановился: перед ним высилась огромная нефритовая глыба, в ширину метров пять и метра три в высоту. Что это был нефрит, Юрка был готов побиться об заклад: у них дома лежало несколько кусков нефрита… так то были кусочки, по какому-то килограмму, а здесь — сотни тонн, не меньше! Глыба была гладкой, как стекло, отполированная ветрами и дождями. Юрка ударил по ней молотком — молоток отскочил, как от резинового мяча, на поверхности же не осталось и следа.

Глыба плотно прилегала к гранитной стене, словно врастая в неё. Юрка зашёл с правой стороны — ни единой щёлочки, зашёл и слева. Здесь глыба тоже была словно впаяна в гранит, но Юрка увидел другое: на уровне его головы темнело круглое отверстие.

Отверстие было идеально круглое, словно его наметили циркулем, прежде чем высекать; оно было словно просверлено с породе буром, и стенки его отполированно блестели. Юрка заглянул внутрь: пещерка тонула в таинственном зелёном мраке, а внутри что-то металлически поблёскивало. Он осторожно просунул руку — всё глубже и глубже, по самое плечо — пальцы наткнулись на металлическую пластинку, пластинка мягко подалась вглубь, глыба внезапно двинулась, и Юрка, перепуганный, отскочил от неё.

Глыба поворачивалась. Сгребала перед собой землю и камни, словно вырастала из скалы. Вот блеснул острый, будто ножом обрезанный край, между скалой и глыбой протянулась узкая щель, она становилась шире и шире… уже в неё можно просунуть руку… уже и самому пролезть… а глыба всё поворачивалась плоской своей стороной, отполированной до зеркального блеска.

Скрипнула в последний раз, остановилась.

С глухим шуршанием скатывались потревоженные камешки, и шуршание это ещё более подчёркивало окружающую тишину. Юрка стоял и смотрел на открывшийся за глыбой проход. Большой, в рост человека, похожий на арку, он отчётливо выделялся на отполированном до блеска граните. Юрка, боязливо посматривая на глыбу — не закроется ли? — медленно подошёл к проходу, заглянул внутрь.

В стене зиял туннель. Он был весь словно облитый стекловидной массой. Масса матово светилась, но ней всё время словно пробегали волны: жёлтые, голубые, розовые, зелёные — вся цветовая гамма была собрана в них. Волны зарождались возле самого входа, бежали, пульсируя, вглубь; туннель освещался ими тепло и мягко. Он манил в себя, зачаровывал, будто приглашал, чтобы в него вошли, отбросив сомнения.

В жизни не видел Юрка такого туннеля с таким фантастическим освещением. Сперва подумал, что туннель этот вырубил какой-то древний народ, какие-нибудь гунны или монголы, чтобы похоронить своего царя или как там он у них назывался… Представил себе огромный склеп с золотым гробом посередине, с горами драгоценных камней, с предметами, которыми покойный пользовался при жизни: копьями и мечами, золотыми вазами и кубками — клад, перед которым померкнут все найденные до сих пор клады, и у него аж загорелись глаза. Но он сразу же отбросил эту мысль, как бы соблазнительна она ни была: он нигде не читал и не слышал, чтобы в древних захоронениях встречались светящиеся стены.

А может, он наткнулся на следы неведомой доселе цивилизации? Была же когда-то Атлантида, так почему другой не быть?..

А туннель светился соблазнительно и призывно.

«Пойду, — решил Юрка. — Немного пройду и вернусь. А потом сбегаю за папой, и тогда пойдём уже вдвоём».

Только нужно позаботиться, чтобы эта нефритовая глыба не закрыла его в туннеле. Юрка нашёл здоровый обломок гранита, упавший с горы, подкатил к туннелю.

Теперь, когда каменюка легла между стеной и нефритовой глыбой, Юрка мог быть спокоен: что бы там ни случилось, всегда останется щель.

В последний раз оглянулся на Нину: она как раз занесла молоток, собираясь по чему-то стукнуть. Ну, пускай — у него, у Юрки, всё гораздо интереснее.

Вступил в туннель.

Идти было легко и приятно. Ещё никогда Юрка не чувствовал себя таким бодрым и крепким, силы так и вливались в него, диковинный свет, вобравший в себя все цвета радуги, омывал его со всех сторон, плескал в лицо, в грудь. Туннель становился всё шире и выше — вокруг уже было столько пространства, чистого и светлого, что Юрке захотелось взлететь в воздух, и только он про это подумал, как его тело оторвалось от пола.

Он летел, лёгкий, как птица, крыльями раскинув руки, а на высоченных стенах, расступившихся далеко вширь, возникали диковинные картины: то горы, то леса деревьев-великанов, то побережья какого-то океана или моря — золотистый песок и могучие волны, увенчанные пеной. Волны громко и мощно разбивались о берег, шипели, стекая вниз, Юрка даже ощутил солёные брызги на губах, а в лицо дул влажный морской ветер; а вот впереди на левой стене проступила безмятежная степь: шелестел высокий ковыль, переливаясь серебром, паслись группы странных животных с закрученными рогами, над широкой рекой — тучи диких птиц. Раздвинулась стена высокого тростника, которым поросли берега реки, и оттуда выглянуло настороженное человеческое лицо: чудна́я шапка из лисьего меха, лисья голова свесилась на самый лоб, выпуклое надбровье, глубоко посаженные глаза. Вот таинственный охотник занёс руку с грубым подобием копья, метнул что есть сил — Юрко так и не узнал, чем закончилась та охота: всё быстрее и быстрее становился его стремительный полёт, картины на стенах мелькали, сливаясь в сплошной цветастый фон, туннель ещё больше раздавался вширь, и Юрка влетел в огромную залу.

Высоко вверх взметнулся сводчатый потолок, синий, как небо, весь в лучах света. На сотни метров раздвинулись стены. Они окружали огромным кругом гигантский зал с мозаичным полом, фантастически узоры на котором непрерывно менялись. Прямо перед Юркой стоял какой-то цилиндр, вздымавшийся почти до потолка.

Вернее, сначала это был цилиндр, а сейчас уже шар, а вот сейчас — конус; то, что было перед Юркой, постоянно меняло форму, оно дрожало и колыхалось, то прозрачное, как кисея, то тёмно-синее, как лазурит, и миллиарды золотистых искринок вдруг обсыпа́ли его, чтобы в следующую минуту исчезнуть, уступив место огненным колёсам: красным, зелёным, золотистым, серебряным, голубым, они плыли то в одну сторону, то в другую, переплетались, пропадали и возникали снова, уже обсыпанные искрами, которые плясали по ним, словно живые. Вот колёса замерцали, завихрились, поднимаясь всё выше и выше, цилиндр-шар-конус поднялся вверх, стал растекаться, как облако, прозрачное и лёгкое, из того облака густым весёлым дождём посыпались вниз искры. Они обсыпали Юрку с головы до ног, заплясали по нему — тысячи миниатюрных иголочек укололи кожу, Юрке сразу показалось, что он начинает исчезать, растворяться в чём-то таком радостном и светлом, что он не ощущал никакого страха…

* * *

…Облетев почти всю галактику, иетане приближались к цели своего полёта.

Нужная им звезда сначала казалась едва заметной искоркой. Искорка эта разгоралась и разгоралась, становилась всё ярче, всё больше, пока не засияла ласково и приветливо. И такой она им показалась знакомой, что не у одного астронавта сжалось сердце. И кое-кому даже стало казаться, что они возвращаются домой.

Но родная система, понятное дело, не появилась: вместо неё выросла целая семья планет, обращающихся вокруг звезды. Сначала планеты-гиганты, удалённые от своего материнского светила на сотни миллионов километров. Как-то даже нехотя обращались они, грозные и хмурые, скованные вековечным холодом, окружённые ядовитой атмосферой. На этих планетах жизни не было. Астронавты узнали об этом ещё из той информации, которую успели передать бионеты.

Лишь на третьей от звезды планеты существовала жизнь.

Планета была молода и прекрасна. Обёрнутая в сияющую атмосферу, тихо и величественно вращалась она вокруг своей оси, поворачиваясь к звезде то материками, то бескрайними морскими просторами. Как зачарованные смотрели астронавты, оставившие свой корабль на далёкой орбите и висящие над планетой в своих защитных скафандрах, на сплошные зелёные леса, на серебристые извилистые нитки рек и блюдца озёр, на моря и океаны, отливающие синевой.

По одному спускались они в заранее назначенное место: в страну могучих гор, в долину, узкую и неприступную, куда вряд ли проберутся живые существа.

В зените сияла звезда. Её яркие лучи заливали окружающее пространство: хребты, укрытые искристыми снегами, трёхглавую вершину, прихотливо упиравшуюся в небо, красные скалы, крутые, покрытые низкой зелёной растительностью скалы и пышные рощи вдоль реки. Увлечённо и удивлённо рассматривали астронавты пейзаж, который возник перед ними в этом неприступном уголке планеты, на первых живых существ, появившихся в небе: с ярко окрашенными крыльями, с тонкими длинными туловищами и усиками-антеннами на смешных головах с телескопическими глазами. И когда перед глазами одного из них, самого молодого, внезапно зашевелилась густая растительность и узкое и длинное чешуйчатое тело, извиваясь, выползло на камни, он, самый младший, не выдержал: несмотря на строгий приказ не трогать ничего живого, чтобы не причинить ему вреда, быстро нагнулся и схватил существо.

Оторванное от почвы, оно мигом обвило астронавта и, зашипев, ударило двумя острыми зубами. Младший, всё ещё держа незнакомое существо, которое бешено извивалось, озадаченно разглядывал две тёмно-коричневые капли, что повисли на внешней стороне скафандра — он уже подумал про анализатор, чтобы узнать, что это за жидкость, когда прозвучал предостерегающий окрик, и он, виновато согнувшись, осторожно выпустил существо. Оно сразу же исчезло в траве. Астронавт чувствовал себя очень неловко, хотя никто из его старших товарищей не сказал ему ни слова упрёка.

Наступило время отправляться к намеченным объектам для наблюдения. Каждый из них уже знал, где находится сейчас, в этот самый момент, закреплённый за ним объект: тысячи датчиков, вмонтированных бионетами, неутомимо посылали свои сигналы на спутники, которые обращались вокруг планеты. На экране каждого спутника с чёткими контурами определённого участка, с обозначением мельчайших деталей рельефа то застывал, то двигался красный огонёк, который обозначал разумное существо. И теперь, когда астронавты отправлялись на поиски, каждый из ни сразу же настроился на определённый спутник и получил необходимую информацию.

Младший отправился почти последним. Стремительно взлетев вверх, пожелал стать невидимым — условие номер один для посетителей чужих планет. Скафандр сработал, как всегда, безупречно, вся его аппаратура, вмонтированная я клетки, была настроена на восприятие импульсов мысли. Он был соединён с телом астронавта тысячами невидимых каналов, которые передавали все прикосновения, все запахи, все звуки — это была, по сути, вторая телесная оболочка инопланетянина, которая не боялась ни космического холода, ни радиации, ни вакуума, ни давления в тысячу атмосфер.

Тихо и плавно летел невидимый молодой иэтанин, то опускаясь, то поднимаясь, повторяя все изгибы разворачивающегося под ним рельефа. Сначала видел горы: целую систему гор, диких, неприступных, высоких, с могучими ледниками, с глубокими ущельями, по которым стремительно скатывались бурные потоки; видел холмистые равнины, поросшие густой растительностью; видел полноводные реки и озёра, кишевшие жизнью: странные веретеноподобные тела то неподвижно висели в воде, то стремительно кидались вперёд, настигая добычу; видел, наконец, моря, где среди гигантских волн тоже кипела жизнь — и кто его знает, может там, в волнах, уже были и его старшие товарищи, изучавшие жителей водной стихии. Может, ныряли вместе с теми существами в тёмные глубины, а может, уже и слились с ними, если они, те существа, находились на достаточно высоком уровне умственного развития.

Он то попадал в мощные воздушные потоки, которые гнули и вырывали с корнем растительность, поднимая высоко в небо тучи пыли и песка, то в области полного штиля, когда не шевелились даже самые маленькие листочки. Над ним то проносились тяжёлые чёрные тучи с громами и молниями, с ливнями и градом, то сияло небо, и звезда, обогревавшая эту прекрасную планету, величественно поднималась из-за горизонта, окрашивая ландшафт в весёлые, яркие цвета. А когда она заходила и тьма окутывала планету, вверху выразительно и чётко загорались звёзды, и далёкие галактики переливались россыпями драгоценных камней. Огромный спутник планеты, круглый, как диск, загорался в ночном небе, бросал своё серебристое сияние на сонную поверхность. Планета окутывалась таинственной манящей кисеёй, дышала таким спокойствием, что хотелось опуститься на ней, лечь и лежать, бездумно уставившись в небо.

Наконец он начал подлетать к нужному ему скоплению разумных существ. Ещё не видел их, но мог сказать наверняка, где они сейчас и сколько их: датчики работали безупречно.

Увидел большую равнину, поросшую низкой растительностью желтоватого цвета, с разбросанными островками высоких деревьев. Равнина замыкалась на горизонте нагромождением скал, деформированных ветрами и дождями, а вдалеке из-за горизонта торчал конус горы, над которой неподвижно стоял густой чёрный дым.

На равнине тут и там изредка встречались животные: они то паслись, склоняя рогатые головы к выжженной траве, то замирали настороженно, то куда-то бежали — в стремительном их беге была своеобразная красота.

Всё дальше и дальше летел иетанин над равниной, пока не достиг гор.

Здесь, в этих горах, в глубокой пещере жило племя нужных ему разумных существ.

Их было не так уж и много — сотня, не больше. Волосы свисали с их голов густыми, безнадёжно спутанными гривами, спадали на плечи и спины. У них были длинные мускулистые руки с цепкими сильными пальцами, покатые лбы с горбами надбровий, широкие сплюснутые носы и толстые губы. На первый взгляд их можно бы было ошибочно отнести к животным, а не к разумным существам, если бы не их глаза. Глубоко сидящие под этими надбровьями, их глаза уже светились разумом, в них горело ненасытное любопытство — пусть первый несмелый огонёк, который не распространялся пока дальше увиденного и услышанного, не выходил за границы повседневности, связанной с поисками еды и жизни. Но стоит ему вспыхнуть, и он уже не угаснет никогда.

Присмотревшись внимательнее, гость понял, куда вставлены датчики.

Бионет, должно быть, сразу отказался от намерения вживить их этим странным существам: у них, наверное, не такая уж долгая жизнь — на их стадии развития в жестокой борьбе за собственное выживание разумные существа быстро стареют и умирают, а большинство из них просто гибнет в стычках с хищниками, так что не было ни малейшего шанса, чтобы кто-то из них дожил до того времени, когда астронавты посетят планету. Так, должно быть, решил бионет и выбрал нечто более долговечное — оружие.

Это была огромная и тяжёлая боевая палица, сделанная из особо крепкого дерева. Когда-то это дерево, ещё будучи тонким ростком, наткнулось корнями на острый продолговатый кремень и постепенно обросло его с двух сторон.

Прошли годы, деревце росло и росло, и когда оно уже стало довольно толстым, кто-то вывернул его с корнем: может, животное, может, подмыла вода, а может, и какой-то пращур этих разумных существ. Он сразу же сообразил, какое бесценное сокровище, какое грозное оружие попало к нему в руки: кремень намертво врос в древесину, и если корни обрубить, как следует, то выйдет такое совершенное оружие, какого ещё никто не держал в руках.

Сколько времени прошло, пока был обрублен корень и выстругана палица? Месяц, год, два? Но, в конце концов, это не имело особого значения — оружие появилось на свет и с тех пор принадлежало сильнейшему, оно стало собственностью вождей племени, и бионет своим искусственным разумом решил вмонтировать датчик в палицу.

Правда, при этом он нарушил одно из правил посещения чужих планет — он оставил следы. Но по-другому он, должно быть, сделать и не мог: кремень не вечный, он мог расколоться, разлететься осколками от удара, и тогда палица перестала бы быть ценным оружием, её могли бы выкинуть или похоронить вместе с владельцем. А бионет хотел застраховать свой датчик от всех случайностей. Поэтому он вынул кремень и вместо него вставил кусок твёрдого материала, придав ему такую же форму и цвет. Палица стала от этого вдвое тяжелее, и охотник был, наверное, немало удивлён, когда, проснувшись, взял её в руки. С тех пор она легко колола грозным клювом даже гранит.

Она лежала сейчас рядом с первым охотником, отполированная до блеска, в зарубках от многочисленных стычек, кровавых и грозных, во время которых нередко обрывалась жизнь не только жертвы, но и самого охотника.

Вокруг крепко спало племя, кроме часового, который, скорчившись, бдел у входа, да старой женщины, которая следила за огнём. Его, ненасытного, нужно было всё время кормить, чтобы он никуда не сбежал — хотя бы до вон той горы, которая глухо громыхает на горизонте и пылает вечным огнём. Женщина подбрасывала ветку за веткой, не мигая смотрела красными воспалёнными глазами, как живые огненные язычки пляшут по дереву, поднимаясь выше и выше, освещая огромную пещеру. Женщина была очень стара: много-много, может, тридцать, а может, и все сорок вёсен пронеслись над её теперь уже седой головой, и скоро настанет день, когда племя бросит ей, как оставляло всех немощных и больных, которые не могли добывать себе пищу.

Дым и чад клубился по пещере, густой смрад плыл над телами спящих, лежащими прямо на земле, перемешанные, как попало: мужчины, женщины, дети, подростки. Младший иетанин долго кружил над ними, выбирая, к кому подключить своё сознание.

Наконец, после долгих колебаний, сделал выбор…

Это был довольно стройный юноша лет, должно быть, четырнадцати, хотя на вид ему можно было дать гораздо больше. Он лежал, скорчившись и подтянув колени к подбородку, в привычной позе своих соплеменников. У него была густая грива волос, а в руке он сжимал необструганную ещё дубинку: с одной стороны белел свежий слом, с другой свисали корни.

Эта дубинка и сделала выбор: иетанину хотелось узнать, как он станет её обрабатывать. К тому же у юноши было не такое грубое лицо, не такая тяжёлая челюсть.

Оставалось самое трудное: подключиться к его сознанию, слиться с ним полностью, до самых потаённых глубин неразвитого разума, до самых незаметных движений души. Чтобы уже завтра утром проснуться ИМ, забыв на время о СЕБЕ, чтобы ни одно даже самое крошечное воспоминание не возникло в этом отключенном пребывающем в глубоком сне сознании.

Таковы условия эксперимента, и все участники экспедиции были обязаны соблюдать их неукоснительно.

Неподвижно зависнув над юношей, он сосредоточил всю свою волю, сконденсировал всё своё внимание, всю свою духовную силу на низком лбу спящего. Ощутил, как взвихрились биотоки, как забились импульсы, как сплошной лавиной потекли биоволны — он почти физически ощущал тот духовный мост, что соединил их обоих — юноша вдруг зашевелился, задышал всё тяжелей и тяжелее, крупные градины пота усеяли его лоб, он заметался, будто что-то отталкивая, от чего-то отбиваясь, а потом обессилено замер. Лежал недвижимо, почти не дыша, лишь мелко дрожали веки и по всему телу пробегали конвульсии…

Потом он успокоился. Снова свернулся калачиком и погрузился в сон…

* * *

А-ку проснулся от того, что ему очень хотелось есть. Голодные спазмы больно сжимали давно пустой желудок, рот наполняла слюна. А-ку проглотил её, и голод стал ещё острее. Он жалобно заскулил и открыл глаза.

В пещере было темно. Снаружи через узкий вход, заваленный камнями так, чтобы не мог протиснуться ни один хищник, лился и бессильно гас утренний несмелый свет. Вокруг шевелились, стонали, сопели взрослые — неспокойный сон племени, которое уже долгое время голодает. Звучал иногда сердитый женский окрик, а то и затрещина — какая-то мать успокаивала младенца. А-ку вздохнул: у него даже матери не было, чтобы вот так прикрикнуть на него — у его матери, красивой и сильной, с такими густыми и буйными волосами, что они покрывали её почти всю, уже было двое других детей, и она давно прогнала от себя старшего сына. А-ку и до сих пор помнит, как она била его и отталкивала, когда он подходил к ней, как загораживала от него младших братьев, так что она давно стала ему безразлична.

Кто же был его отцом, А-ку не знал. Да и никто в его племени не знал своего отца, не было даже понятия «отец» — все взрослые охотники одинаково ласково и терпеливо опекали малышей, должно быть, и сами неспособные отличить собственных детей от чужих. Дети знали лишь своих матерей, которые сначала носили их на руках, а потом водили с собой, давая первые уроки жизни. Когда же дети подрастали, матери, которые успевали завести ещё одного ребёнка, безжалостно гнали их от себя, и парень или девчонка присоединялись к стае таких же, как они сами, одногодков — будущих охотников, будущих матерей своего племени. Мальчишки учились мастерить боевые дубинки, метко бросать острые камни, выслеживать и убивать мелкую дичь, а девочки под присмотром одной из бездетных «тёток» овладевали искусством быть женщиной, которое пригодится им в будущем. Они то собирали хворост, чтобы кормить ненасытный Огонь, который согревал всё племя в холода и отгонял хищников, то выискивали слизней и улиток, выкапывали заострёнными палками съедобные корешки, подбирали плоды, пригодные в пищу: часть их тут же поедалась, остальное отдавали детям, которые всегда встречали их жадно протянутыми руками.

Возможно, потому, что женщины, даже старые и немощные, всегда заботились о детях, племя прогоняло их гораздо позднее, чем мужчин…

А-ку поднялся и, осторожно ступая, чтобы не потревожить спящих, начал пробираться к выходу. Он крался неслышно, его толстые грубые подошвы, которые не боялись даже острых камней, в то же время ощущали каждый выступ, каждую веточку — походка будущего охотника, кормильца племени.

Он протиснулся в отверстие и выполз из пещеры.

Снаружи уже совсем развиднелось, за далёкими горами разжигал свой костёр Великий Охотник. Вот-вот выглянет он из своей пещеры, выйдет на охоту за вон теми табунами, что пугливо дрожат наверху, и тогда станет тепло и весело. Раньше А-ку закричал бы, приветствуя Великого Охотника, ударил бы себя со всей силы в грудь, как это делают охотники, выходя на охоту, но сейчас голод грыз ему нутро, и он молчал.

Мрачно и безнадёжно оглядывал А-ку пустую долину, что простёрлась внизу — на ней уже не паслись табуны животных, на которых охотилось его племя. Они исчезли, подались куда-то в поисках пастбищ, потому что здесь, в долине, лютовала засуха. Великий Охотник за что-то разгневался на его племя и прогоняет с неба воду, не даёт ей пролиться вниз, напоить сухую, растрескавшуюся землю. Вот и сейчас он взбирается на самую высокую гору, красный, уже заранее сердитый — он затеял, должно быть, прогнать племя из этой долины.

Может, он сам хочет в ней охотиться?

Разве ему не хватает тех табунов, что пасутся наверху?

А-ку вздохнул, скривился от боли в желудке.

— А-ку хочет есть, — пробормотал он в пространство.

— Ва-а хочет есть, — послышалось жалобно в ответ.

А-ку обернулся на голос: справа, скорчившись, сидел караульный, который не спал всю ночь. Он был старый и тщедушный, способный уже только на такую вот службу, чтобы охотники помоложе могли отоспаться и набраться сил. Он уже давно сошёл с охотничьей тропы, забыл вкус тёплого мяса, оторванного от тела только что убитого животного — ему доставались только кости, обгрызенные мослы, и он часами сосал их, выискивая малейшие съедобные кусочки.

— А-ку голодный! — сказал А-ку, неприязненно смотря на караульного.

— Ва-а голодный! — простонал в ответ тот.

— А-ку хочет есть! — с вызовом повторил А-ку.

— Ва-а хочет есть! — ещё жалостливее отозвался караульный.

— А-ку съел бы целого мамонта! — закричал А-ку уже совсем сердито и пахнул в воздухе своей необструганной дубинкой. — А-ку поймает мамонта, убьёт его и съест.

Старик, который уже давно перестал быть охотником, недоверчиво посмотрел на А-ку, а потом затрясся от смеха. Визжал и извивался, похожий на обезьяну, тыкал в сторону А-ку скрюченным пальцем.

— А-ку… хочет… убить… мамонта!.. — давился он смехом. — А-ку… один… съест… мамонта!

А-ку, обиженный, изо всех сил сжал дубинку, злобно зыркнул на старика. Мог бы его сейчас убить, потому что чувствовал, что гораздо сильнее его, но никто в племени не поднимал руки на себе подобного. Поэтому он сказал лишь:

— Ва-а скоро выгонят. И собаки будут грызть кости Ва-а.

Старик сразу же притих. А-ку, довольный, начал спускаться в вниз.

— А-ку самого сейчас съедят собаки! — донёсся вслед голос старика. — Они тоже давно не ели мамонта.

Но А-ку не остановился: он, единственный из всего племени, не боялся появляться среди собак.

Спустившись в долину, А-ку немного постоял, прислушиваясь, не затаилась ли где опасность, потом тихо позвал:

— Га-ав! Га-ав!

На этот зов из одной из чернеющих вокруг многочисленных нор моментально появилась острая мордочка, блеснули глаза. Огромный пёс выбрался из тесной норы, подошёл, приветливо виляя пушистым хвостом.

— А-ку хочет есть, — пожаловался ему А-ку.

Пёс судорожно вздохнул, ткнулся тяжёлой головой ему в колени, замер. А-ку водил ладонью по густой шерсти, нащупывал тугие мышцы, но ему даже не пришло в голову, что перед ним — тоже мясо, которое можно есть, и от которого охотники племени никогда не отказывались.

Потому что сколько существует племя, столько существует стая.

Это были два почти независимых друг от друга объединения, которые старались пореже попадаться друг другу на глаза. Доверия меж ними не было. Они опасались друг друга, потому что голодный охотник безжалостно убивал собаку, если она попадалась под руку, а собаки в свою очередь разрывали старых и немощных, которые отставали от племени. И даже молодые сильные охотники не осмеливались появляться поблизости от собачьей стаи, где их ждала неминуемая смерть.

Вот так они и жили — племя охотников и стая собак, всегда держась на приличном расстоянии, пока не приходила пора охоты. Тогда собаки и охотники объединялись в единую, страшную для всего живого стаю — и горе тому даже самому крупному зверю, что попадётся им на пути! Как бы быстро он ни бежал, куда б ни прятался, собаки всё равно догоняли его, окружали и держали до тех пор, пока не появлялись охотники. С грозными боевыми дубинами, с острыми кольями, с пылающими ветками, с тяжёлыми камнями в мускулистых руках. И зверь после короткого кровавого боя неминуемо погибал.

Потом племя справляло кровавую тризну: наедалось до отвала, до изнеможения, но честно оставляло половину добычи четвероногим союзникам, которые нетерпеливо ждали своей очереди.

И, возможно, именно то, что А-ку и Га-ав, тогда ещё забавный пушистый щенок с толстыми неуклюжими лапами и непропорционально большой головой, встретились как раз в то самое время, когда А-ку возвращался с очередного такого пира, наевшись от пуза… может, именно это стало причиной того, что щенок не был тут же убит и съеден. Ловко подхваченный мальчишкой, он завизжал отчаянно и пронзительно в уцепился острыми иголочками зубов в большой палец врага. Но А-ку не стал вызволять палец: боясь, что вот-вот появится разъярённая мать щенка, он птицей взлетел на ближайшую скалу, выбрался на самый неприступный её выступ, и уже там стал спасать свой палец. Высасывал кровь из ранки, не выпуская, однако, из рук своего пленника.

Так в пещере появился новый житель. А-ку привязал его, чтобы не убежал, крепкой лианой — до той поры, когда ему захочется есть. Но племени в то время сопутствовала большая охотничья удача, и все каждый день до отвала наедались мясом. Даже больным, даже старикам перепадало от щедрого стола, а на кости никто и не смотрел даже. И щенок продолжал жить, постепенно привыкая к двуногим существам. А-ку кормил его, чтобы к тому времени, как его придётся забить, он не исхудал, и щенок так весело встречал его, был такой потешный и ласковый, что он подолгу играл с ним.

Отправляясь со старшими на охоту, А-ку спокойно оставлял щенка в пещере. Это была его добыча, и никто, даже старший охотник, не имел права посягать на неё. И, несмотря на кидаемые на него жадные взгляды, щенок продолжал встречать своего хозяина живым и невредимым.

Наконец, наступило время, когда еды не стало, и голодный А-ку повёл щенка из пещеры. Он уже занёс было руку с тяжёлым острым камнем, чтобы раздробить пленнику голову, но случайно поймал его взгляд. Преданно, с обожанием смотрел щенок на своего хозяина и тихонько помахивал хвостом.

И в душе А-ку словно сдвинулось что-то. Что-то шевельнулось, непривычное и невыразимое, что-то защемило — А-ку не смог бы объяснить, что с ним случилось: он просто застыл с высоко занесённым камнем в правой руке, а взгляд у щенка был такой, словно на него смотрел его соплеменник.

— А-ку не будет тебя убивать, — пробормотал он, наконец, опуская камень.

Его поступку удивлялись, над ним смеялись, называли «тем, кто отказался от еды». Но он упрямо держал щенка, делясь с ним последним куском, вместе голодая и вместе объедаясь, и Га-ав рос и рос и вымахал в такого здоровенного и сильного пса, что теперь если бы кто и захотел его съесть, то трижды подумал бы, прежде чем поднять камень или дубинку.

Га-ав давно присоединился к собачьей стае, он прошёл все ступени иерархии от последнего пса до вожака, отвоевав своё место в многочисленных схватках, и теперь во всей стаи не было собаки, которая посмела бы оскалиться на Га-ава. Потому и появлялся А-ку в ней бесстрашно под защитой своего четвероногого друга и проводил в ней долгие часы, наблюдая, как живут взрослые собаки, как беззаботно играет малышня, даже в забавах своих подсознательно готовясь стать смелыми и ловкими охотниками.

Часто А-ку звал Га-ава, и они вдвоём отправлялись в долину. Он ничего и никого не боялся со своим четвероногим другом, потому что редкий хищник смог бы устоять против этого могучего пса. Они бегали по долине, ныряя в высокую траву, и внутри А-ку всё звенело и пело. И иногда ему казалось, что сам Великий Охотник бежит с ним наперегонки. Бил себя кулаками в неокрепшую ещё грудь, бросал в пространство вызов охотника, который вышел на охоту и заявляет всем вокруг:

Вот я, сильный и смелый, иду охотиться на вас!

Берегитесь!

Вот моя боевая грозная палица, что раскалывает самые крепкие черепа!

Берегитесь!

Вот мой пустой живот, что желает вашего мяса!

Берегитесь!

Я — А-ку! Сильный и непобедимый охотник!

Звонкий голос А-ку звучал над долиной, пасущиеся вокруг животные замирали в тревоге.

Набегавшись, они выбирали одинокое дерево, под которым можно было спрятаться от зноя, и долго лежали, отдыхая…

То было лучшее время в жизни А-ку. Время сытое и весёлое.

А теперь его племя голодает — жестоко и долго. Каждый день отправляются охотники на поиски добычи и возвращаются несчастные и вымотанные, с низко опущенными головами. Женщины, которые нетерпеливо их дожидались, накидываются на них с руганью и кулаками. Они рассерженно кричат, кидают в них палками, камнями, щипают и толкают, бросают им под ноги своих ослабевших от голода детей. А охотники даже не пытаются защититься: воспринимают это как должное. Забиваются в самый глухой уголок пещеры и лежат молча.

Но и сон не приносит им облегчения. Голодные желудки и ночью напоминают о себе, им всё время снится мясо, горы мяса, и тогда то один, то другой, проснувшись, принимается это мясо искать: ведь оно только что было перед ним, на губах ещё остался его вкус. «Кто взял моё мясо?» — в отчаянии кричит он, потому что племя ещё не осознаёт разницы между сном и действительностью. То, что им приснилось, воспринимается как реальность…

Они и раньше голодали, голод сопровождал их всю жизнь, потому что не так легко добыть большого сильного зверя, чтобы всё племя наелось досыта, но то был привычный голод. Желудок рано или поздно всё-таки получал хоть какую-то пищу, но сейчас племя не ело уже много-много дней.

В конце концов решили оставить негостеприимную долину, переселиться в другое место. Долго решали, куда идти — долина со всех сторон была окружена горами — пока один из охотников не сообщил, что ночью, когда спал, был на охоте в той стороне, где Великий Охотник жжёт свой вечный огонь. Там он видел много-много зверей, они доверчиво подпускали его к себе, потому что не боялись людей. «Что же ты ничего не добыл?!» — злобно закричали на него. «Я забыл свою дубинку», — растерянно ответил охотник. И племя, несмотря на голод, ещё долго высмеивало его.

Решили переселяться в ту долину. С надеждой и страхом смотрело племя на далёкие горы, но конус, что курился всё время дымом, а ночью было даже видно и огонь. И тогда глухое грозное громыхание докатывалось даже сюда — то Великий Охотник бил себя со всей силы в грудь, оповещая всех, что он скоро выйдет на охоту, и чтобы никто ему не мешал.

Но племя и не думало посягать на права Великого Охотника. Пусть он охотится на тех далёких животных, что каждую ночь выходят на пастбище над их головами, светя таким множеством глаз, что их не дано сосчитать. Они же будут охотиться внизу, то лишь тогда, когда Великого Охотника не будет в невидимой отсюда долине.

Решили ещё раз попробовать добыть хоть какую-нибудь добычу: истощённое племя должно хоть немного поесть на дорогу. Первый охотник сказал, что в этот раз они сразу пойдёт аж до тех гор, которые едва синеют на противоположной стороне долины. Он там когда-то был и видел огромное болото, которое, может быть, ещё не успел выпить Великий охотник. А если там есть вода, хоть немного воды, то и добыча будет.

Охотники должны были отправиться сегодня, но А-ку с ними не шёл, хоть ему и очень хотелось: он должен был ещё до того, как племя отправится в дорогу, выстругать дубинку.

Нашёл он её несколько дней назад («давно», — сказал бы А-ку, поскольку измерение времени было ему неизвестно) среди камней. Палка была сухая, тяжёлая и очень крепкая: её скорее можно было согнуть, чем сломать — как раз то, что нужно охотнику. Это была большая находка, невероятная удача, которая выпадает раз в жизни, да и то далеко не каждому, и А-ку не разлучался с ней ни на миг. Вот и сейчас, обнимая одной рукой га-ава, другой он сжимал свою находку.

Но чтобы она стала настоящим оружием, нужно над ней потрудиться: пообрубать корни и сучки, обстругать и выгладить, чтобы она не царапала ладони. И А-ку, попрощавшись с Га-авом, двинулся назад к пещере.

— А-ку будет делать боевую дубину! — с вызовом сказал он караульному; он ещё не забыл недавней стычки. — А-ку убьёт ей мамонта!

Ва-а в этот раз и не подумал насмехаться. Взглянул на парня, который ростом уже догонял охотников, и в его потухших глазах затеплились несмело огоньки.

— А-ку убьёт мамонта и принесёт Ва-а мяса, — жалобно сказал он.

— А-ку даст Ва-а мяса! — великодушно пообещал А-ку. — И много свежих костей… А-ку будет первым охотником!

— А-ку будет первым охотником, — эхом отозвался Ва-а.

И довольный А-ку полез в пещеру. Племя уже просыпалось: плакали голодные дети, кричали и ругались между собой лохматые, худые и злые женщины. Охотники хмуро разбирали дубинки, готовясь к охоте. Их не будет долго: Великий Охотник несколько раз обойдёт свою голубую долину и потом, утомлённый, ляжет, прежде чем они вернутся.

Вот охотники вышли из пещеры, и всё племя высыпало за ними следом.

Все молчали, угнетённые голодом, молча спускались вниз и охотники, а там уже к ним присоединились собаки — две стаи двинулись к далёким горам, которые еле маячили на горизонте.

Все, кто остался, разбрелись кто куда: выкапывать съедобные корни, искать сморщенные, до срока высохшие плоды. Но А-ку, несмотря на голод, грызущий ему нутро, полез ещё выше: нужно было найти подходящий камень.

Он долго лазил, переворачивая камни, пока не наткнулся на обломок кремня. Кремень был гладкий и острый на сколе — именно то, что нужно А-ку. Сжав кремень в ладони, А-ку поставил палку на землю и стал бить по самому толстому корневищу.

Работа продвигалась очень медленно. Кремень быстро щербился, и его нужно было надкалывать снова, долго стуча по одному и тому же месту другим камнем, и он часто попадал себе по пальцам. Вскоре на всех пальцах была ободрана кожа, онако А-ку не обращал на это внимания: бил и бил, отрубая неподатливый корень, терпеливо и упорно, как и положено настоящему охотнику. Пот заливал ему глаза, разъедал веки, мышцы рук болели всё сильнее, а он бил и бил, без конца, без остановки.

Наконец, когда Великий охотник завис прямо над головой, А-ку отрубил первый корень, зачистил первый сучок. Отложил кремень и, гордый, провёл пальцем по гладкой поверхности.

— А-ку будет первым охотником, — сказал он сам себе. — А-ку убьёт самого большого мамонта!

Взглянул вверх: не станет ли Великий охотник над ним насмехаться?

Великий Охотник не насмехался: смотрел внимательно и благосклонно.

И А-ку снова взялся за кремень.

Он уже заканчивал собственно боевую дубинку, когда вернулись охотники. Первым их заметил Ва-а, который как раз стоял на страже, и всё племя высыпало из пещеры. А внизу, там, где чернели норы, уже возбуждённо метались собаки.

Все стояли, застыв.

Напряжённо вглядывались вдаль, пытаясь высмотреть, с пустыми руками возвращаются охотники или отягощённые добычей. Ва-а, гордый тем, что первым их увидел, всё время бубнил:

— Они несут мамонта… Ва-а будет есть мамонта… Много-много мяса! — и голодная слюна капала у него изо рта.

Охотники двигались очень медленно. Они словно топтались на месте на выжженной солнцем равнине, лишённой растительности и влаги, еле ползли двумя тёмными пятнами люди и собаки, и пока что нечего было и пытаться разобрать, с чем они возвращаются в стойбище.

Но вот они всё ближе и ближе, вот можно различить отдельные фигуры, и тогда над теми, что застыли у пещеры, пронёсся стон: несут! И безмолвная до сих пор толпа взорвалась таким радостным воплем, что аж задрожали скалы. Восторженно визжали дети, кричали и плакали женщины, хрипло вскрикивали старики, подпрыгивали подростки — вот один из них, не удержавшись, покатился вниз… за ним другой… третий… вся толпа с криками, смехом помчалась в долину.

Охотники несли в стойбище двух зебр и гигантского полоза. Такой здоровенной гадины в племени ещё не видел никто: двадцать мужчин, обливаясь потом, несли длиннющее чёрное тело; увидев встречающих, они ещё больше согнулись, запыхтели что есть сил, показывая, как тяжела добыча, сколько мяса у них на плечах. И у охотников, и у сопровождавших их собак были раздутые, набитые мясом животы и перемазанные кровью лица.

Бо́льшую зебру оставили собакам, остальное понесли в пещеру. Тут уже было расчищено место, и самая старая из женщин, та, что кормила огонь, ждала с острым кремнем в руке: она имела право делить и раздавать добычу. Охотники, положив перед ней зебру и полоза, уступили место женщинам и детям; они наелись там, у болот — целых три зебры и немного меньшего полоза умяли они, и их животы больше не скучали по еде. Сытые и довольные, смотрели они, как наедается племя, как чавкают молодые и стариковские рты, как постепенно наполняются впалые, присохшие к хребтам животы, и их лица аж сияли от удовольствия.

А потом сытое племя собралось вокруг костра.

Весело пылал священный огонь, поедая сухой хворост, поднимаясь к задымлённому, чёрному потолку пещеры, заливая красным фигуры рассевшихся вокруг людей и отбрасывая на стены огромные тени, которые двигались и раскачивались: тени нескольких охотников, пляшущих вокруг костра.

С боевыми дубинами, с которых ещё, казалось, капала кровь, взлохмаченные и грязные, они прыгали вокруг огня, показывая, как проходила охота. Они были одновременно и людьми, и животными, охотниками и дичью, они то складывали дубинки на землю и ступали, выгибаясь и задирая сложенные руки, и племя видело зебр, то хватали своё оружие и подкрадывались, пригибаясь, а потом, хрипло крича, кидались вперёд. Взлетали дубинки, рассекая со свистом воздух, опускались вниз.

— Хух!.. Хух!.. — кричали охотники что есть сил, имитируя удар дубинки о череп животного.

— Хух!.. Хух!.. — подхватывали все, кто сидел вокруг.

Дети восторженно верещали, женщины с обожанием смотрели на охотников, прыгающих по кругу, подростки стучали оземь своими небольшими пока дубинками, и даже у стариков, сморенных после сытной трапезы, загорались глаза. Вот один из охотников упал на землю, зашипел, извиваясь, остро и пронзительно, как шипят полозы, пополз вперёд. Охотники, которые прыгали вокруг, сразу отскочили, чтобы не попасть в смертельные объятия разъярённого гада. Полоз быстро полз по кругу, бросаясь то в одну сторону, то в другую, зрители с визгом прижимались к стенам пещеры, а охотники, ловко уклоняясь, наскакивали с высоко занесёнными дубинками.

— Хух!.. Хух!..

— Хух!.. Хух!..

Под ударами полоз двигался всё медленнее, всё реже и реже выбрасывал вперёд страшную свою голову — вот он и вовсе застыл, и тогда всё племя, возбуждённое до предела, вскочило на ноги. Старики и молодые, мужчины и женщины, дети и подростки — все, как один, запрыгали вокруг огня, размахивая дубинками и каменными ножами, и если кому доставалось в этой толкотне, то никто сейчас не обращал внимания на боль и царапины.

Постепенно в беспорядочном диком движении стала проступать некоторая слаженность. Участники пляски по одному пристраивались вслед за первым охотником, который размахивал грозной дубиной, и вот уже длиннющая, на всю пещеру, змея, извиваясь, поползла вокруг огня, повторяя все движения того, кто был впереди.

Приседание, прыжок, короткий сдавленный выкрик.

— Ха!.. Ха!.. — глухо отзывается пещера.

Снова приседание, снова прыжок, теперь уже вбок, взмах рук и тяжёлых дубин.

— Хух!.. Хух!.. — гудит в пещере.

Всё племя принимает сейчас участие в охоте, которая наполнила им животы свежим мясом.

И вместе со всеми прыгает А-ку. Что есть сил машет боевой дубиной, и ему сейчас кажется, что никто ещё не держал в руках такого совершенного оружия. Такого ухватистого и грозного.

Вот я, А-ку, иду охотиться на вас!

Берегитесь!

Вот моя дубина, занесённая над головой!

Берегитесь!

Вот она опускается вниз — на череп!

Берегитесь!

Я, А-ку, грозный могучий охотник!

Напрыгавшись, племя, сытое и усталое, погружается в сон. В пещере воцаряется сонная тишина, лишь шипит, потрескивая, огонь, ненасытно пожирающий всё новые и новые порции пищи, да чернела над ним взлохмаченная фигура.

Да ещё у входа, заваленного так, чтобы не пролез никакой хищник, дремлет старый Ва-а. Наконец-то и он наелся досыта свежего мяса.

Племя спало, отдыхая перед тяжёлым дальним походом.

Выступили на следующий день, рано поутру. Ещё было темно, лишь за горой, где горел костёр Великого Охотника, растекалось кровавое зарево, вспыхивало и погрохатывало. А-ку ещё раньше сбегал вниз к своему четвероногому другу: Га-ав тоже поднимал стаю, бегая от норы к норе и призывно лая. Собаки выползали по одной, нервно потягивались, и ни одна из них даже не зарычала на А-ку: все они уже давно привыкли к юноше.

Убедившись, что собаки тоже собираются в большой поход, А-ку полез на гору.

Племя, выбравшись из пещеры, уже строилось в колонну. Каждый занимал своё место, которого и будет неуклонно держаться, что бы там ни случилось: впереди — самые сильные охотники, самые опытные воины, за ними две женщины несут огонь, потом — дети и матери, за ними — самые старые и слабые. Несколько охотников замыкали колонну.

Вот первый охотник подал короткую команду, и племя двинулось вперёд.

Поднимались в гору. Петляли между крутыми высокими скалами, перебирались через валуны и поваленные, давно уже мёртвые деревья, а позади, на безопасном расстоянии, двигалась собачья стая — и горе тому, кто, обессиленный, отстанет от колонны! Собаки расправлялись с ними быстро и беспощадно, и никто из племени даже не оборачивался на короткий крик ужаса и боли: это был извечный закон выживания и отбора, и племя слепо покорялось ему.

Они шли и шли, всё в гору и в гору, а над ними уже разгоралось утро — быстро и стремительно. Вот из-за той горы, где пылал костёр, высунулся единственный глаз Великого Охотника (второй он давным-давно потерял на охоте). Красно и сердито посмотрел он на две стаи, что двигались в его сторону, и племя сразу же остановилось, а первый охотник, положив на землю дубину, безоружный выступил вперёд.

— Я, И-та, иду к тебе и веду своё племя! — крикнул он во всё горло.

Великий охотник поднялся немного выше: он словно хотел рассмотреть, кто это осмелился забраться в его владения.

— Ты выпил всю нашу воду и прогнал всю нашу добычу! — кричал тем временем первый охотник. — Животы наши запали, а рты забыли вкус мяса!..

Великий Охотник молча смотрел на них. Всё племя, замерев, тревожно ожидало, что же будет дальше: разгневается Великий Охотник, или нет? Пропустит их дальше, или станет кидаться скалами и головёшками того костра, что неугасимо горит впереди?

— Мы идём к тебе, чтобы ты пустил нас в свою долину! Ты в ней не охотишься, а только спишь! Мы не будем перебегать твои охотничьи тропы, перехватывать твою добычу! Это говорю я, И-та, первый охотник своего племени!

Хотя Великий Охотник продолжал молчать, взгляд его посветлел. Вот он поднялся ещё выше, словно для того, чтобы лучше осветить дорогу в свою далёкую долину — Великий Охотник пускал их к себе.

Получив молчаливое согласие Великого Охотника, повеселевшее племя двинулось дальше.

Дорога была далека и тяжела. Много раз Великий Охотник ложился спать и много раз выходил на свою охоту, а племя всё блуждало в горах, медленно продвигаясь вперёд. Днём они задыхались от жары, ночью дрожали от холода. Сбивались в кучу, жались друг к другу, терпеливо ждали рассвета. Спускались в глубокие ущелья, выбирались на скалистые гребни, пустые желудки снова просили мяса, а потрескавшиеся губы — воды, но вокруг практически не было зверья, а речки высохли. И уже никто не смеялся, даже дети затихли: молчаливое и хмурое, племя упорно пробивалось вперёд, а позади брела измученная собачья стая.

Наконец, горы кончились. Ослабевшие, до предела вымотанные, стояли они на вершине, а под ними внизу расстилалась широкая долина, полная сочной зелени, и зверья в ней было, как в небе звёзд. Антилопы и буйволы, зебры и жирафы целыми табунами бродили повсюду, они то прятались за деревьями, то появлялись на открытых местах, а больше всего их было около пересекающей долину речки. Долго и жадно взирало племя на эту невероятную картину, а потом сорвалось с места и понеслось вниз.

Бежали, перемешавшись, все: и собаки, и люди. Падали, катились вниз, снова вскакивали на ноги, и А-ку мчался вместе со всеми, восторженно размахивая дубинкой. Вот он споткнулся, упал, поранив об острый камень колено, но тут же подскочил и снова побежал, не обращая внимания на боль в ноге. Сейчас начнётся большая охота, и А-ку не хотел оставаться в стороне.

Спустившись вниз, племя остановилось. Первый порыв прошёл, взяла верх осторожность и настороженность. Спрятавшись за камнями, долго и внимательно оглядывали окрестности: не притаился ли где страшный хищник, не подстерегает ли какая опасность. Но вокруг было так тихо и мирно, так безмятежно паслись антилопы и зебры, что даже самые осторожные успокоились.

Теперь, когда они убедились, что им ничто не угрожает, нужно было позаботиться о еде.

Слаженно и без разговоров племя поделилось на две части: дети, женщины и старики остались на месте, охотники же в сопровождении собачьей стаи двинулись дальше. Вместе с ними пошёл и А-ку: это была первая его охота.

Осторожно и опасливо продвигались охотники вперёд, подкрадываясь к антилопам, пасущимся поблизости. Застывали на месте, когда какое-то из животных поднимало голову, чтобы не выдать себя ни единым движением. Замирал и А-ку — боялся даже дохнуть, хотя сотни насекомых сразу впивались ему в лицо. Он стоял, не пытаясь даже от них отмахнуться, и внимательно смотрел на первого охотника, движения которого он повторял.

Вот первый охотник лёг на землю и пополз, и все поползли за ним, прячась в траве, пока антилопы не оказались почти рядом: даже слышно было, как они жуют траву.

Тогда первый охотник выставил голову из травы, ища взглядом собак. А-ку тоже осмелился выглянуть.

Собаки оказались по правую руку, далеко от антилоп. Не прячась, спокойно бежали они по равнине, делая вид, что антилопы их нисколько не интересуют: они даже не смотрели в их сторону, и встревоженные поначалу животные вскоре снова принялись пастись. А собаки бежали всё дальше и дальше, но двигались они не по прямой, а по большому кругу, отрезая антилопам путь к бегству. Замерев, следил А-ку за собаками, весь дрожа от возбуждения.

Наконец до его слуха донёсся лай Га-ава: собаки, которые растянулись в огромное полукольцо, бросились в сторону антилоп.

Животные, оторвавшись от еды, какое-то время стояли, глядя на бегущих в их сторону собак. Но вот самец, который стоял на страже, сорвался с места, и антилопы метнулись за ним вслед — прямо на охотников. Высоко задирая рогатые головы, охваченные страхом, они подбегали всё ближе и ближе — аж земля гудела вокруг, — и охотники начали перехватывать их. Вот первый охотник прыгнул наперерез большому самцу, пробегавшему мимо; перепуганное животное шарахнулось, но уже было поздно: страшная дубина опустилась на череп, и самец упал, как подкошенный. Первый охотник сразу же подскочил к антилопе и ударил ещё раз, а вокруг вырастали из травы фигуры других охотников и опускались дубины, и не одна антилопа катилась по земле.

Табун сбился в кучу, смешался, часть его метнулась назад, но там из встречали собаки: рвали острыми клыками, валили на землю…

А-ку также вскочил вместе со всеми и что есть сил ударил дубинкой, однако его орудие лишь скользнуло по антилопе, и она, невредимая, промчалась мимо. А-ку вжал голову в плечи, ожидая издевательского смеха, но никто из охотников не заметил его промаха, и он поплёлся к охотникам, который уже стаскивали в одно место убитых антилоп.

Добычи было много, очень много. Всё племя объелось мясом до умопомрачения, а собаки лежали, будто дохлые. В траве валялись недоеденные антилопы. Высоко в небе кружили большие птицы. Племя наелось, как давно уже не наедалось, и много кто так и заснул с недоеденным мясом в руке.

Только когда Великий Охотник начал опускаться вниз, люди и собаки немного пришли в себя.

Теперь, когда племя было обеспечено пищей, нужно было подумать о жилье.

Ибо сколько существовало племя, оно всегда жило в пещерах. Пещера защищала людей от холода, ветров и дождей, а летом — от жары. В пещере прятались они от хищников, в пещере рождались, а иногда и умирали. Посреди пещеры всегда горел огонь, согревая и освещая. Без пещеры племя уже не смогло бы существовать. Так что и здесь, в этой новой долине, нужно было в первую очередь позаботиться об убежище.

Поиск пещеры — дело затяжное и непростое: нужно найти достаточно большую, чтобы в ней уместилось бы всё племя, и одновременно такую, чтобы можно было завалить вход, оставив лишь узкую щель. Пещера должна быть не высоко в горах, а у самой долины, к тому же в неё не должна попадать вода или задувать ветер. Так что минуло много-много дней, прежде чем такое жильё было найдено.

На пещеру случайно набрёл А-ку: заметил тёмное, замаскированное густой растительностью отверстие лишь тогда, когда подошёл почти вплотную. Га-ав, который бежал рядом, внезапно зарычал, попятился от пещеры. Его густая грива моментально ощетинилась, длинный пушистый хвост спрятался меж задних ног: что-то очень страшное было там, впереди.

Сжав в руке дубинку, А-ку до боли в глазах всматривался в тёмное отверстие: его также пронзил страх, ощущение смертельной опасности. Чем-то грозным и беспощадным повеяло оттуда, чем-то резким и незнакомым: как А-ку ни принюхивался, так и не смог понять, кому принадлежал этот запах. Видел лишь утоптанную землю перед пещерой м кости — множество костей валялось повсюду.

Га-ав зарычал ещё сильнее. Но А-ку, борясь со страхом, оставался на месте: ведь перед ним была пещера, возможно, именно та, которую долго и безнадёжно разыскивает его племя.

После некоторого колебания он поднял камень и бросил его в отверстие, готовый броситься наутёк, если в нём кто-нибудь зашевелится.

Но ничего не случилось, лишь звонко стукнул камень.

— А-ку только посмотрит, — пробормотал А-ку сам себе.

Крадучись он подошёл к отверстию и заглянул внутрь.

Там было темно. Темно и жутко. И тот резкий запах ударил А-ку в нос ещё сильнее.

— А-ку сильный и смелый! — крикнул А-ку в пещеру.

Пещера отозвалась эхом — голос А-ку вернулся к нему. Там никого не было, по крайней мере, сейчас, и А-ку, набравшись храбрости, вошёл в пещеру.

Долго стоял на месте, пока глаза не привыкли к темноте. Пещера была высокая и просторная — как раз то, что нужно его племени, лишь дух, тяжёлый дух какого-то большого зверя, жившего здесь, стойко держался в воздухе. Тут же валялись целые горы костей, и даже самые крепкие, самые крупные из них были разбиты так, будто по ним молотили камнями: над ними потрудились чьи-то могучие челюсти. И А-ку, рассмотрев всё как следует, поскорее выбрался назад.

Возбуждённый, вернулся он в племя. Долго кричал и бил себя в грудь, пока привлёк внимание взрослых. И когда они наконец собрались вокруг, А-ку рассказал про пещеру, про тяжёлый дух большого зверя и горы костей.

Охотники долго спорили, что это за зверь. Называли тигра, льва, медведя, пока Ва-а не припомнил рассказ одного очень старого охотника, который давно уже погиб, о необычайном страшном звере, похожем на тигра, но гораздо больше и сильнее его. Клыки у него длиной с руку, когда он идёт, то содрогается земля, а когда ревёт, то обваливаются скалы. Ни одно животное не способно выстоять против него. Даже могучие мамонты, перед которыми отступают тигры и львы, убегают, заслышав его грозный рёв.

Напуганное рассказом, племя долго обсуждало, что делать: идти к пещере или не идти. Наконец, решили: идти. Немного успокаивало то, что в пещере никого не было. Может, тот страшный хищник ужа давно покинул своё логово, перебравшись охотиться в другую долину? А может, и издох, оставив после себя кости своих жертв и въевшийся в стены острый запах? Могло быть и такое, так что стоило рискнуть.

И А-ку, ужасно гордый, повёл охотников к своей находке.

Пещера оказалась такой удобной, такой подходящей для житья, что племя, забыв про все страхи, сразу начало её обживать. Женщины и дети принялись выгребать грязи и кости, ломать и заносить ветви и лапник, а мужчины поспешно таскали камни и закладывали вход, оставляя только узенькое отверстие, достаточное для того, чтобы протиснулся человек. А собаки, сопровождавшие людей, начали рыть себе внизу норы.

И впервые за много-много дней племя спало спокойно. Не дрожало от страха, вглядываясь во тьму, не вскакивало, когда поблизости раздавался голос хищника, не кричало и не бросало во все стороны камни и пылающие ветви, отгоняя опасность — защищённое надёжными стенами, освещаемое ласковым огнём племя спало, и караульный, сидевший у входа, что есть сил боролся со сном, всматриваясь в темноту и прислушиваясь.

Он первым и услышал саблезубого тигра, хозяина этой пещеры.

Возвращаясь в своё логово, тигр ещё издалека подал голос. Это был низкий мощный рёв, который эхом прокатился по всей долине — так ревут тучи в небе, бросаясь огненными стрелами, — и караульный враз оказался на ногах. Напряжённо прислушался он, но со стороны долины не долетало больше ни звука: всё онемело, замерло перед могучим тем голосом.

Но вот рёв прозвучал уже ближе; по пещере аж прокатился ветер, задрожали, вибрируя, стены — и спящие мигом повскакивали на ноги.

Сбившись в кучу, в тревоге и страхе слушали они, как, приближаясь, подавал голос хозяин пещеры.

И когда он заревел совсем уже близко, первый охотник, перебарывая страх, выбрался из пещеры: нужно было попробовать как-то договориться с хозяином пещеры.

— Мы — могучее и сильное племя охотников! — закричал он во тьму. — Мы пришли к тебе с миром! Это говорю я, первый охотник И-та.

Зверь, должно быть, услышал человеческий голос — молчал.

— Мы заняли твою пещеру, потому что нам негде жить! — продолжал кричать И-та. — Ты сильный и смелый, от тебя бегут даже самые крупные мамонты! Ты найдёшь себе другую пещеру! Мы будем охотиться для тебя! У тебя будет мясо, много свежего мяса! Так говорю я, первый охотник И-та!

И тут саблезубый тигр заревел. Такой гнев, такая ярость к незваным гостям прозвучала в том рычании, что племя аж содрогнулось: зверь не хотел договариваться с людьми, он звал их на поединок.

— Мы тоже сильные и могучие! — закричал тогда И-та. — Мы проломим тебе череп и раздробим твои кости. Это говорю я, первый охотник И-та!

Ответный рёв прозвучал ещё громче. И-та быстро вернулся в пещеру — зверь был уже рядом.

Женщины, схватив детей, забились вглубь. Вперёд вышли охотники с боевыми дубинами и кольями.

Вот страшилище подошло вплотную: слышно было густое сердитое сопение — оно обнюхивало землю, на которой остались следы людей. Попробовало, должно быть, пролезть в пещеру, но вход был завален камнями, и саблезубый тигр, заревев от ярости, начал молотить по камням лапами. В пещере аж загудело. Оглохшие от рёва, охотники невольно подались назад, а тигр бил и бил, и всем уже начало казаться, что каменная стена вот-вот развалится и хищник вломится внутрь. Вот в отверстие просунулась толстенная лапа с длинными когтями: тигр хотел зацепить стену изнутри. И тогда первый охотник, прыгнув вперёд, изо всей силы ударил по страшной лапе дубиной.

От боли и ярости тигр аж захлебнулся рёвом. Кидался всем телом на стену, рвал её и царапал, но каменная стена не поддавалась. Ещё дважды пытался зацепить лапой изнутри, и оба раза первый охотник прыгал вперёд…

Уже под утро тигр оставил попытки забраться в пещеру.

Лежал рядом, отзывался угрожающим рёвом на каждое движение людей. И племя поняло, что попало в западню: саблезубый тигр не выпустит их, пока они не умрут от жажды и голода.

Наступило утро — тигр не отходил. Стоило кому-то высунуть в отверстие дубинку, как мгновенно появлялась огромная лапа и молниеносно наносила удар.

Помог им Великий Охотник: за день он так нагрел тигра своим огненным глазом, что тот не выдержал — ещё раз угрожающе заревев, саблезубый побежал в долину, чтобы напиться.

Охотники долго прислушивались и принюхивались: не затаился ли хищник где-то поблизости? Но тигра, похоже, рядом не было.

По одному вышли из пещеры. И сразу же увидели своего врага: тигр уже подбегал к небольшому озеру, блестевшему в долине. Хищник был огромен: ни один охотник не мог сравниться с ним ростом, а его туловище было длиннее, чем у самого крупного буйвола. Всё живое, завидев страшилище, разбегалось в панике, тигр же, подбежав к озеру, долго хлебал воду.

Напившись, взглянул в сторону пещеры, увидел людей, с рёвом метнулся назад. Дети и женщины сразу же полезли в пещеру, и охотники остались на месте: им не оставалось ничего другого, как дать бой. Хищник, даже если ему надоест сторожить пещеру, не оставит племя в покое: в одной долине им будет тесно. Кто-то должен победить, а кто-то — погибнуть. Так что пусть всё решится сейчас.

Впереди молодых сильных мужчин вышли старшие: им предстояло первыми встретить зверя. Заранее обречённые на смерть, они, однако, и не думали отступать: здесь действовал жестокий закон самосохранения племени — первыми должны погибнуть самые слабые. Принести себя в жертву, чтоб хотя бы немного обессилить врага, дать своим более сильным соплеменникам возможность расправиться с хищником.

Вреди них был Ва-а. Сжимая в стариковских руках длинный кол с обожжёнными острым концом, он жалобно пробормотал, обращаясь к А-ку:

— Ва-а ударит его в сердце.

Что-то шевельнулось в груди А-ку, он и сам не понял, что именно. Сжимая боевую дубинку, он стоял и смотрел, как небольшая груба, сбившись в кучу и выставив копья и дубинки, спускалась вниз, навстречу хищнику. Вот тигр остановился, припал длинным телом к земле, заревел, хлеща себя по бокам хвостом, а потом прыгнул вперёд: рыжая молния, не знающая пощади. И враз всё смешалось. Сплошной клубок ярости, боли, рёва и крика покатился вниз, оставляя растерзанные, разорванные тела. Мелькали колья и дубины, раз за разом взлетали страшные лапы, нанося удары направо и налево, разили насмерть саблевидные клыки…

Всё больше и больше неподвижных тел лежало вокруг. Всё меньше оставалось тех, кто ещё размахивал оружием. Вот последняя тонкая фигурка (Ва-а! — узнал А-ку) занесла свой кол и ринулась прямо на зверя: хриплый рык, удар здоровенной лапы — и фигурка покатилась по земле.

Однако и для саблезубого эта схватка не прошла даром: из обоих боков торчали глубоко воткнутые колья, сломанное копьё торчало из передней лапы. Тигр, извиваясь, стал вытаскивать копья, перекусывая их, и тогда первый охотник, подняв над головой свою дубину, с боевым кличем метнулся вниз. И все остальные охотники, которые уже давно дрожали от возбуждения, побежали за ним.

И тут им навстречу, из густых кустов, вылетела собачья стая. Сплошной рыжей лавиной мчались собаки, и впереди, распластанный над землёй, летел Га-ав, который вёл четвероногих охотников на помощь людям.

— Га-ав! Га-ав! — в восторге закричал А-ку.

Высоко подняв боевую дубинку, он кинулся вслед за охотниками, которые уже сошлись с тигром. А за ним побежали и остальные подростки.

Теперь саблезубому чудищу пришлось нелегко: спереди на него наступали охотники, сзади наседали собаки. С рёвом бросался он то в одну сторону, то в другую, и по земле каждый раз катились разорванные тела, но охотники и собаки и не думали отступать. Люди наскакивали, били дубинами, кололи кольями, собаки же вцеплялись в задние лапы. Вот первый охотник, воспользовавшись возможностью, подпрыгнул вверх и опустил свою палицу прямо на уплощённый череп. Дубина, застряв острым клювом, сразу же выскользнула из рук, тигр заревел так, что задрожала земля. Присев на задних лапах, он яростно замолотил передними перед собой. Со свистом рассекали воздух острые когти, тигр ревел, захлёбываясь кровью, а на его голове раскачивалась застрявшая палица.

Он ударил вслепую ещё раз… и ещё… и с глубоким натужным рёвом повалился набок. Предсмертный хрип, последние конвульсии, и хищник замер.

Собаки, разгорячённые боем, ещё рвали ему лапы, люди ещё били его дубинами, кололи кольями, а первый охотник уже вскочил на неподвижно простёршееся тело. Из глубокой раны на голове щедро лилась кровь, кровоточила и серьёзная рана на груди, но он не чувствовал, должно быть, боли: выдернув свою палицу, он поднял её над головой и закричал.

То был крик победы, крик нового хозяина всей долины. Лишь к нему отныне будут прислушиваться все звери, лишь перед ним будут разбегаться в страхе. Охотник кричал и кричал, победно потрясая палицей, пока его крик не подхватило всё племя.

* * *

После битвы с саблезубым тигром племя долго не оставляло пещеры: у охотников должны зажить раны, прежде чем они снова смогут охотиться. Женщины теперь безбоязненно спускались в долину, ища травы, которые потом прикладывали к ранам мужчин.

Лечили и А-ку. Он с гордостью подставлял свою рану и даже не морщился, когда женщина выскребала острым кремнёвым скребком гной и червей. Как бы ни было ему больно — а его аж судорогой сводило, когда та же рука энергично втирала разжёванные травы — он даже не стонал. Лишь сильнее стискивал зубы и бледнел лицом. И вот как-то первый охотник, проходя мимо, одобрительно похлопал его по плечу:

— А-ку скоро станет настоящим охотником!

— А-ку станет охотником! — отозвался гордый А-ку. — А-ку убьёт мамонта!

Суровое лицо первого охотника озарила одобрительная улыбка, а сверстник А-ку, Ё-га, который ревниво следил за этой сценой, пробормотал:

— А-ку не убьёт мамонта!

И А-ку сразу же забыл про боль в ране: схватил дубинку, сердито замахнулся на Ё-га:

— А-ку убьёт мамонта!

— Мамонт растопчет А-ку, — сразу же отозвался Ё-га: у него тоже зияла на груди рана, и он гордился ею не меньше А-ку. — Мамонта убьёт Ё-га.

Первый охотник снова улыбнулся.

Парни должны стать хорошими охотниками, племя в будущем, когда он, И-та, состарится и его руки уже не смогут держать оружие, не останется без добычи, так что пускай они пока что соревнуются между собой — время покажет, кому из них достанется эта тяжёлая палица.

Вражда между Ё-га и А-ку длилась давно, сколько они себя помнили. Оба почти равные по силе и ловкости, они всё время боролись за то, чтобы возглавить мальчишескую стаю. И не раз сходились один на один, чтобы выяснить, кто из них сильнее. Они, правда, не дрались: племя не допускало драк между самцами, инстинктивно оберегая своих защитников и кормильцев от неоправданных потерь; поэтому ни один из них даже подумать не мог о том, чтобы причинить другому телесные повреждения. Они просто демонстрировали свою силу и отвагу, старались запугать друг друга своим грозным видом, боевыми криками и мимикой.

Вот и сейчас Ё-ге, взяв в руки дубинку, стал прохаживаться вокруг А-ку, демонстративно ею размахивая.

— Ух! Ух! — выкрикивал он, имитируя взрослых охотников.

И хотя А-ку почему-то не хотелось затевать свару, он в конце концов не выдержал: тоже взялся за дубинку.

— А-ку боится выйти со мной! — крикнул тогда Ё-га и быстро побежал из пещеры; здесь, возле священного огня, демонстрация силы была запрещена.

— А-ку не боится никого! — крикнул ему вслед А-ку и тоже вышел наружу.

Ё-га не было поблизости, но А-ку хорошо знал, где найти своего соперника: обживая окрестности пещеры, подростки набрели на большую поляну, окружённую густым лесом. Та поляна им так понравилась, что они с утра до вечера толклись на ней.

Ё-га уже стоял посреди поляны, в кругу таких же, как и сам, парней, которые сидели, словно дожидаясь чего-то. Увидев А-ку, он махнул дубинкой и закричал:

— Ё-га сильнее А-ку!

— А-ку одолеет Ё-га! — ответил А-ку и вышел на середину круга.

Какое-то время они стояли, вперившись друг в друга грозными взглядами. Ярость клокотала в них обоих, глаза сверкали, лица злобно кривились. Часто одной этой позы запугивания было достаточно, чтобы один склонился перед другим, но сейчас сошлись равные по силе соперники, и ни один из них не хотел уступать.

— Ё-гу убьёт А-ку! — не выдержал, наконец, Ё-га.

Махнул что есть сил своим оружием — дубинка свистнула над головой А-ку, но тот даже не шевельнулся.

— Ё-га плохой охотник! — закричал он насмешливо. — Вся добыча убегает от Ё-га невредимой! Ё-га будет просить мяса у А-ку!

Это было самое страшное оскорбление, какое только может услышать охотник.

— Ух!.. Ух!.. — закричал разъярённо Ё-га. — Ё-га растопчет А-ку.

И тут рядом с А-ку послышалось злобное рычание. А-ку аж содрогнулся, а Ё-га замер, перепугано вытаращив глаза.

Рядом с А-ку стоял Га-ав. Огромный, почти по грудь А-ку, с ощетинившимся загривком, с оскаленными клыками, он стоял рядом с А-ку, недвусмысленно давая понять, что вцепится в горло каждому, кто посмеет обидеть его друга.

Воинственный запал Ё-га сразу же угас. Он согнулся и уже в позе слабейшего подбежал к А-ку, протянул к нему руки ладонями вверх. Вид у него был такой несчастный и жалкий, что А-ку сразу перестал сердиться.

— А-ку будет охотиться вдвоём с Ё-га, — сказал он, вкладывая свою ладонь в просительно протянутую руку. Ё-га тоже будет храбрым и сильным охотником. И мы убьём самого большого мамонта в долине.

И они вышли из круга втроём: А-ку, Га-ав и Ё-га.

Племя долго и тщательно готовилось к охоте на мамонта. Хотя добычи вокруг было море и племя почти каждый день объедалось мясом, охотники не могли успокоиться пока не убьют мамонта. Только после этого они ощутят себя настоящими хозяевами долины, властителями всего живого. Готовили новые, особенно крепкие и тяжёлые дубины, подбирали длиннющие колья, которые долго и терпеливо обжигали и острили. Всё племя сносило к пещере тяжёлые камни, которые потом будут бросать в мамонта.

Охотники уже нашли недалеко от пещеры подходящую расселину: длинную и узкую, с крутыми сыпучими стенами, по которым не взобраться наверх, и племя начало таскать туда камни и бурелом, выкладывать по обе стороны две огромные кучи, чтобы в нужное время повалить всё это вниз, закрыв выход из расщелины. Много-много раз поднимался Великий Охотник из-за той горы, что всё время дымит и громыхает, пока племя выложило эти кучи — выложило так, что достаточно толкнуть, и они с грохотом повалятся вниз.

И всё это время племя почти ничего не ело: постилось, готовясь к великому пиру.

Наконец настал Великий День Охоты, и охотники, обмазавшись свежим мамонтовым навозом, чтобы не выдать себя запахом своих тел, отправились загонять мамонта. Они уже давно выбрали среди мамонтов, которые паслись в долине, нескольких самцов, следили за ними день и ночь и теперь хотели одного из них загнать в расщелину.

А за охотниками побежали и собаки.

А-ку и Ё-га тоже пошли с охотниками. После того, как они приняли участие в стычке с саблезубым тиром, охотники стали брать их на охоту.

Счастливый и ужасно гордый нёс А-ку свою боевую дубину. Он то поглядывал вперёд, то оглядывался, не отстали ли собаки, и каждый раз видел Га-ава, который бежал во главе стаи. А-ку хотелось кричать во весь голос, но он сдерживался, потому что знал, что, пока не придёт время, охотники должны двигаться бесшумно, чтобы не спугнуть мамонтов раньше времени.

Шли очень долго: Великий Охотник уже стоял над головами. Они уже почти подошли к реке, а мамонтов всё не было видно. А-ку уже начал думать, что хитрые и сообразительные животные заметили их издалека и подались прочь.

Но вот первый охотник остановился, предостерегающе поднял руку, и все сразу застыли на месте.

Долго вглядывался вперёд первый охотник, потом показал рукой на группу деревьев, зеленевших над речкой. И А-ку понял: там — мамонты. Однако как он ни приглядывался, так и не смог ничего увидеть: он видел только стволы могучих деревьев, что высоко над землёй смыкали свои зелёные кроны.

* * *

Мамонт был старый и мудрый.

Не один десяток лет пролетел над тяжёлой его головой, увенчанной такими могучими бивнями, что он легко доставал ими до земли. Всё его гигантское тело покрывали шрамы — следы стычек с хищниками, с другими мамонтами-самцами, которые время от времени пытались возглавить табун. Из года в год водил он свой большой табун по широкой долине — на его глазах подрастал молодняк, становился взрослыми самцами и самками; большинство самок он оставлял при себе, а самцов гнал вон, если они не хотели ему подчиняться.

Оберегая свой табун, он всегда прислушивался и принюхивался ко всем подозрительным звукам и запахам, готовый моментально подать сигнал тревоги — и тогда мамонты собьются в кучу, прикрывая молодняк от хищников, и он поведёт их в безопасное место. А если надо, то и кинется на того, кто осмелился нарушить покой — высоко подняв хобот и наставив бивни, и все мамонты побегут следом за ним. И горе тому, кто вовремя не уступит дорогу — сбитый, смятый, втоптанный в землю будет валяться он, пока его не растащат мелкие хищники и птицы.

Мамонт и сейчас прислушивался и принюхивался, нервно задирая хобот и поводя огромными ушами: ощущение какой-то опасности незримо носилось в воздухе. Табун мирно дремал, спрятавшись в тени деревьев, в огромных животах булькала, перевариваясь, пища, мамонтята повизгивали, играя друг с другом или сося своих матерей, даже взрослые самцы погрузились в сладкую дремоту.

Не спал только он, их вожак, охваченный невыразимой тревогой.

Тихо и неслышно, словно призрак, стараясь всё время прятаться в густой тени, он подошёл к опушке, замер, прислушиваясь и принюхиваясь. Его маленькие глаза подозрительно ощупывали кусты, растущие вдоль речки, каждую впадинку, однако там всё словно вымерло: никакого запаха, никакого шороха, никакого движения. Миром и покоем дышала речка и всё пространство перед ней и за ней. Покоем и полуденной тишиной.

Однако беспокойство не оставляло старого мамонта: предчувствие опасности всё больше пробирало его.

Поводя своим длинным хоботом то в одну сторону, то в другую, он продолжал обеспокоенно принюхиваться. Вот он замер, напрягши хобот: от речки повеяло ветром, и ветер тот принёс запах. Мамонт что есть сил втянул в себя воздух, запах проник ему в самый мозг, и в его обширной, обогащённой опытом памяти сразу же возникли рыжие черноногие существа, бойкие и дерзкие, которые бегают огромной стаей и нападают даже на больших животных. Запах этот доносился от речки, он растекался во все стороны, становился всё заметнее, всё гуще — мамонт хотел уже отступить вглубь, к своему табуну, чтобы отвести его подальше от опасности, но тут из травы выросла двуногая фигура. Фигура постояла неподвижно, глядя в сторону леса, а потом обернулась и махнула рукой. И по этому взмаху повсюду начали вставать такие же фигуры, а за ними появились и четвероногие существа: вырвавшись вперёд, они сразу же побежали к лесу, низко опуская головы и к чему-то принюхиваясь.

Мамонт задом отступил в лес, повернулся, побежал: он уже знал наверняка, что это такое. Домчал до табуна, подал короткую тревожную команду, быстро пошёл вперёд. Весь табун послушно двинулся за ним, сбившись в кучу, матери подталкивали лбами и хоботами молодняк, а взрослые самцы замыкали колонну — на тот случай, если нужно будет обороняться. Табун быстро двигался меж деревьев. Не было слышно никаких иных звуков, кроме дружного топота, но тут вдруг сзади донеслось нервное гавканье. Одинокое это гавканье разом подхватили другие собаки — весь лес взорвался лаем, и старый мамонт понял, что четвероногие существа напали на их след и теперь не отстанут. Он побежал ещё быстрее, но мамонтята, быстро выбившись из сил, начали отставать, и в конце концов табун остановился.

Визжали усталые малыши, им встревожено вторили самки. А взрослые мамонты уже подходили к своему вожаку, становились с ним рядом — грозными бивнями в ту сторону леса, откуда нарастал, приближаясь, шум погони.

Тогда старый мамонт разделил свой табун: мамонтята, самки и большая часть взрослых самцов продолжили бегство, а вожак с двумя самыми крупными мамонтами остался на месте. Навострив уши, вытянув напряжённые, как струны, хоботы, неподвижно стояли мамонты, лишь крошечные их глаза наливались яростью.

Вот из-за деревьев выкатилась собачья лавина, а за ней появились и люди. Размахивая дубинами и кольями, с криками бежали они за собаками, которые летели над самой землёй, охваченные охотничьим азартом.

Мамонты затрубили и, подняв хоботы, кинулись на врагов. Они бежали плечом к плечу, выставив вперёд грозные бивни, а их хоботы извивались, как гигантские змеи. Всё ближе и ближе сходились они с рыжей собачьей ордой, и старый мамонт уже опустил хобот, чтобы схватить самого большого пса, который мчался впереди, но тот метнулся в сторону, и собаки рассыпались веером, обтекая мамонтов. Они наскакивали со всех сторон, метались почти под ногами у великанов, юркие и неуловимые, а за ними приближались, размахивая кольями и дубинами, охотники, крича во всё горло. Мамонты всё время кидались то в одну, то в другую сторону, но их хоботы хватали воздух, а бивши вспахивали землю: эти крикливые и ужасно наглые существа и не думали принимать честный бой, а всё время уклонялись от встречи с до предела разъярёнными великанами. И старый вожак, затрубив, повернул вслед на табуном, который успел отбежать на безопасное расстояние.

Но в той стороне и людей, и собак оказалось больше всего. Они стояли на пути у трёх великанов, наскакивали на них, как безумные, и мамонты в конце концов повернули туда, где путь был свободен. Быстро и неудержимо побежали они, пытаясь оторваться от погони, не замечая даже, что люди и собаки, обтекая их то с одной стороны, то с другой, гнали их в одном и том же направлении.

Вот долина закончилась, впереди выросла высокая каменная стена. Горное плато круто обрывалось, и лишь узкая расщелина прорезала его. старый мамонт остановился, нервно поводя хоботом; он сразу же почувствовал новую опасность. Что-то предостерегало его от этой расщелины, он повернул было влево, но сразу же наткнулся на живую стену из собак и людей; кинулся направо — то же самое. Их окружили со всех сторон, полукольцо неумолимо смыкалось, оставляя только расщелину. Но именно там поджидала их самая большая опасность — старый мамонт чувствовал это всем телом.

Он в растерянности затоптался на месте, и тогда младший самец, не выдержав напряжения, метнулся в расщелину. И как только он в ней исчез, как наверху раздался страшный шум и вниз с грохотом, треском, в клубах пыли посыпались камни и дреколье. Казалось, что сами горы начали рушиться, засыпая выход из расщелины.

Мамонты испуганное попятились, а по ту сторону отчаянно трубил младший самец: звал их на помощь. И тогда оба мамонта метнулись вперёд. Они разбрасывали хоботами ветви, поддевали бивнями камни, пытаясь вызволить из западни своего товарища, но тут сверху, прямо им на головы и спины полетели пылающие головёшки.

И перепуганные мамонты отступили перед огнём. Обожжённые, они повернулись и побежали в долину, тем более, что уже никто не загораживал им путь: собаки и люди внезапно исчезли, словно провалившись сквозь землю.

А вверху, по обе стороны расщелины, с новой силой раздались крики — теперь уже победные, и на мамонта, попавшего в западню, посыпались тяжёлые острые камни.

Несколько дней вокруг огромной туши продолжался кровавый пир. Люди и собаки объедались мясом так, что не могли двигаться; они тут же и засыпали, с ног до головы перемазанные кровью, и тогда хищные птицы, беспрестанно кружившие в небе, урывали свою долю добычи. А проснувшись, племя и стая снова принимались за еду.

В конце концов на дне расщелины остался идеально обглоданный скелет.

Тогда охотники отделили череп с бивнями и понесли к пещере. Отныне он будет лежать возле входа, рядом с черепом саблезубого тигра, как предупреждение всем, кто отважится подойти к пещере: здесь живёт могучее племя охотников, победителей саблезубых тигров и мамонтов.

И каждый раз, как только Великий Охотник уходил на отдых, первый охотник вставал на пороге пещеры. Гордо и довольно оглядывал он широкую долину, которая отныне принадлежала его племени, начинал бить себя кулаками в грудь. Всё сильнее и сильнее, всё звонче и звонче отзывалась грудная полость на эти удары — казалось, звук раскатывался по всей долине, предупреждая всех, что у долины есть хозяин. Он бил себя в грудь со всех сил и кричал, и племя дружно подхватывало его крик, и А-ку кричал вместе со всеми.

Он был теперь настоящим охотником и даже во сне не расставался со своей дубинкой.

Племя постепенно обживало долину. Всё дальше и дальше заходили охотники. Не только за добычей — добычи хватало и поблизости: их гнало вперёд, манило и звало любопытство, и они обследовали всё новые и новые охотничьи угодья.

И А-ку, должно быть, принадлежал к тем, кто чаще всех отправлялся в дальние странствия.

Он бродил по долине, от леса к лесу, от озера к озеру, исследуя каждый закоулок, и глаза замечал каждую деталь: сломанную ветку, свежий след на земле. А-ку останавливался, приглядываясь и принюхиваясь, ноздри его расширялись, а пальцы впивались в дубинку: А-ку давно научился читать следы. Он мог бы сказать, какое животное здесь прошло, молодое оно было или старое, голодное или сытое, здоровое или больное, возбуждённое или спокойное — обострённое восприятие А-ку подмечало всё. Он ходил так осторожно и бесшумно, что мог бы подкрасться к самому чуткому животному и повалить его одним ударом дубинки. И хотя такая возможность представлялась часто, А-ку убивал редко — только тогда, когда в нём просыпался голов. Да и то: он мог голодать много дней подряд, не теряя сил. Его кожа, опалённая солнцем и выдубленная ветрами, не боялась ни жары, ни холода. Тело его состояло из сплошных мышц, он за это время ещё больше подрос, а в плечах раздался вширь, и мог бы померяться силой с первым охотником.

Как-то А-ку нашёл ещё одну большую пещеру на противоположном краю долины среди высоких скал. Вход в пещеру был такой большой и широкий, что его не завалить никакими камнями, и А-ку смело вошёл внутрь: здесь не мог жить ни человек, ни даже хищник.

Высоко наверху нависала скала, и посредине, в большом провале, синело небо. Было довольно светло, и А-ку обшарил всю пещеру, но кроме нескольких костей ничего не нашёл. Разочарованный, он уже собрался было идти прочь, как вдруг Великий Охотник заглянул в отверстие в потолке своим огненным оком.

Пещера враз ожила, когда на её стены брызнули горячие лучи. И на стене, лицом к которой А-ку как раз стоял, вдруг начали двигаться какие-то красные существа.

А-ку аж отскочил, перепуганный, а перед ним, рассыпанные по серому фону, двигались и двигались красные животные. Вот мамонт, подняв хобот, бежит вперёд, а от него убегают странные тоненькие фигурки, размахивающие копьями. Вот сцепились рогами два буйвола: выгнутые спины, врытые в землю копыта, опущенные морды. А-ку даже показалось, что он слышит их рёв. А вот саблезубый тигр подкрадывается к антилопе, которая беззаботно щиплет траву, не ведая про смертельную опасность. И повсюду тоненькие подвижные человечки: они то бегут, догоняя зверей, то прыгают вокруг убитой жертвы, то бросают копья, втыкая их в животных.

Великий Охотник, которому, должно быть, надоело заглядывать в пещеру, пошёл дальше, и вокруг сразу залегли тени. Красные краски погасли, поисчезали животные и люди, стена снова стала тёмной.

Ошеломлённый и потрясённый А-ку выбрался из пещеры. Ему казалось, что это Великий Охотник прогнал перед собой всех тех чудесных существ. Опасливо посмотрел он на небо, но там не двигалось ни одной красной фигурки, и А-ку, вконец растерянный, медленно побрёл домой.

С тех пор он не раз приходил в эту пещеру. Ощущая, как всё внутри немеет от стража, он крадучись входил внутрь и подолгу стоял перед стеной, ожидая, пока заглянет Великий Охотник.

И тогда происходило одно и то же: падали лучи, оживала стена. Она напоминала долину, населённую людьми и животными. Они были красного цвета и были гораздо мельче настоящих.

И А-ку начал думать, что это всё — добыча, на которую охотится Великий Охотник. А забавные человечки — его соплеменники. Убегая от Великого Охотника, животные прячутся в пещеру, и тогда он посылает вот этих человечков, чтобы они выгоняли их на небо.

А однажды, когда Великий Охотник вот-вот должен был отвернуть свой глаз от пещеры, А-ку, отважившись, изо всей силы ударил дубинкой антилопу, которая паслась невдалеке. Великий Охотник сразу же спрятался, разбежались и звери, а А-ку долго искал на полу красную антилопу: он же попал её прямо в голову и даже видел, как она падала вниз.

Так и не найдя антилопы, он покинул пещеру.

Пещера не шла у него из головы. Он думал о ней, ложась спать, думал, просыпаясь, она даже снилась ему, и юноше каждый раз сильнее хотелось добыть красного зверя, принести домой. Как-то А-ку попробовал рассказать другим охотникам о чудесных животных, но они так ничего и не поняли: А-ку не хватало слов. Даже Ё-га остался безразличен.

Тогда А-ку решил сводить его в пещеру. Пусть собственными глазами увидит, как Великий Охотник выгоняет красных зверей.

Вышли, как только начало светать. Великий Охотник ещё только поднимался со своего невидимого лежбища, а две фигуры с боевыми дубинками на плечах уже спускались в долину. Внизу к ним присоединился Га-ав, который как раз вылез из норы, и они уже втроём отправились дальше.

Шли весь день до позднего вечера. Когда начало смеркаться, Га-ав начал проявлять беспокойство. Он останавливался, повизгивая, словно призывая друзей повернуть назад, пока, наконец, А-ку не сказал сердито:

— Га-ав может бежать назад! А-ку и Ё-га пойдут без Га-ава!

И Га-ав, помахав виновато хвостом, скрылся во тьме. А-ку понимал, почему Га-ав так порывался вернуться: у Га-ава появилась семья. Четверо маленьких щенков и подруга. Красивая и ласковая, она даже позволяла А-ку гладить себя по спине. Поэтому он не очень сердился на своего четвероногого друга.

Поужинав небольшой антилопой, добытой по дороге, они остановились неподалёку от речки. Выбрали густой куст, залезли в него, убедившись, что там нет змей, и, прислонившись друг к другу, сразу же заснули.

А-ку проснулся от того, что его будто кто-то толкнул в грудь. Подумал, что это Ё-га, но товарищ крепко спал. Тогда А-ку поднялся, выставил из куста голову и настороженно огляделся.

И почти сразу увидел огонь.

Огонь горел внизу, у речки. Светлый язычок трепетал во тьме, то вырастал, то оседал, и было в нём что-то необычное и тревожное — племя А-ку никогда не зажигало огонь за пределами пещеры: ночью видно далеко-далеко, и вражеский взгляд его сразу заметит.

Значит, этот костёр разложили не охотники его племени. Какие-то неизвестные, которые не побоялись, что их заметят. И это тревожило больше всего.

Так что А-ку, поколебавшись, решил сходить к огню. Подкрасться и рассмотреть, кто его разжёг.

Оглянулся на Ё-га — тот крепко спал. И А-ку пошёл один.

Немного погодя уже сожалел, что не разбудил товарища: А-ку шёл и шёл, а огонь не приближался, словно отодвигался всё дальше и дальше.

А-ку спустился в ложбинку, перешёл заболоченную низинку, выбрался на сухой косогор. И отсюда хорошо разглядел огонь.

Костёр горел у самой воды, на песчаной косе. Сухо потрескивая, взлетали вверх огненные языки. Они плясали на месте, переплетались яркими прозрачными телами, отражались в чёрной воде. Песок вокруг казался красным, на нём неподвижно чернели тела. Спящих было очень много. А-ку не сумел бы их сосчитать, они лежали плотно, прижимаясь друг к другу, и каждый обнимал если не боевую дубину, то копьё. А-ку понял, что перед ним охотники чужого племени, которые вторглись в их долину.

Кровь ударила ему в голову, а сердце наполнилось гневом. Хотел уже ударить себя кулаками в груди, крикнуть, что долина принадлежит охотникам его племени, но вовремя сдержался: чужаков было много. Очень много.

Поколебавшись, А-ку лёг на землю и пополз. Полз бесшумно и быстро, словно змея, всё ближе и ближе к огню: хотел рассмотреть чужаков как следует. Остановился лишь тогда, когда добрался до освещённого круга: мог бы рукой коснуться крайнего охотника, который крепко спал.

В нос ударил чужой противный запах — А-ку аж поморщился. Медленно поднял голову, посмотрел в сторону костра.

По то сторону от костра сидел человек.

Могучее тело, волосатые руки с короткими сильными пальцами. Плоское лицо и широкими ноздрями, тяжёлое надбровье над глубоко сидящими глазами, большая челюсть над толстой короткой шеей. Огромная боевая палица, прислоненная к колену. Дикой, беспощадной силой веяло от незнакомца, который сидел, вперившись взглядом в огонь.

А-ку собирался уже отползти назад, но тут налетел ветер. Он подул А-ку прямо в спину, налетел на костёр, огненные языки колыхнулись, лизнули охотника, и тот встрепенулся. Вскочил на ноги, стал всматриваться в сторону А-ку, принюхиваясь. И А-ку, чувствуя, что его вот-вот обнаружат, вскочил на ноги и что есть духу помчался во тьму.

В спину сразу же ударил крик. А-ку побежал ещё быстрее, он почти летел над землёй, а позади поднялся шум, затопотало множество ноги.

Началась погоня. Чужаки были охотниками, добычей — А-ку.

Ещё никогда не бегал так А-ку. Ноги его едва касались земли, воздух свистел в ушах, сердце бухало звонко и жутко. Вот он скатился в ложбинку — зачавкала под ногами мокрая земля, вот взлетел на косогор, вот уже и куст, в котором он спал — темнеет на освещённой луной равнине. И Ё-га уже стоит возле куста — чёрная напряжённая фигура с боевой дубинкой в руке. А-ку крикнул, предупреждая товарища, и сзади донёсся злобный вой.

Добежав до куста, А-ку на мгновение остановился, оглянулся: чужие охотники уже догоняли. Тёмные фигуры с дубинами и копьями испещрили равнину; они на бегу выстраивались в большой полукруг, как делают охотники, гонящие добычу, чтобы отрезать её пути к бегству, они завывали от возбуждения, и от их топота содрогалась земля.

И товарищи, уже вдвоём, побежали что есть духу вперёд.

А-ку и Ё-га бегали не хуже антилоп, разве что собаки их могли обогнать. Однако у дичи, на которую идёт охота, ноги слабеют не столько от усталости, сколько от страха: оба скоро замедлили бег. Пот заливал глаза, горло горело и хрипело, в груди не хватало воздуха. Задыхаясь, они добежали до ближайшего дерева, нырнули в тень. Привалились к стволу спинами, а ноги у обоих уже подгибались, а в груди словно кто-то молотил кулаками.

А погоня приближалась, неумолимо и грозно: уже слышно было тяжёлое сопение охотников. И А-ку понял, что им не убежать. Он выпрямился, изо свей силы ударил кулаком в грудь; гнев сразу заклокотал у него в горле.

— А-ку не боится никого! — выкрикнул он, потрясая дубинкой.

Охотники завыли ещё громче, они были уже рядом: чёрные здоровенные тела, полные беспощадной силы.

— А-ку разобьёт вам черепа! — закричал во весь голос А-ку и бросился на ближайшего врага.

Схватка была короткой и яростной. А-ку успел ударить лишь раз, после чего его сбили с ног, повалили на землю и стали вязать лианами. А-ку царапался и кусался, вырываясь, но что он мог сделать против множества сильных рук? И, связанный по рукам и ногам, он в конце концов затих.

Связали и Ё-га.

Охотники, что-то обсудив между собой, сразу же повернули назад. Руки А-ку и Ё-га были привязаны к ногам, и чужаки, продев им за спинами жерди, подняли обоих и понесли.

Они шли быстро, почти бежали, тела пленников качались на жердях, и А-ку было очень больно. Тонкие лианы врезались в руки и ноги, мышцы плеч аж разрывались, а от того, что земля всё время раскачивалась перед глазами, его замутило. Но он не проронил ни единого звука.

Молчал и Ё-га.

Добравшись до костра, чужаки швырнули обоих пленников на песок. Кто-то подбросил хвороста, и огонь, который уже было задремал, пошипел-пошипел недовольно, да и принялся за еду. Светлый круг растекся по косе, освещая коренастые низкорослые фигуры с длинными, ниже колен, руками и кривыми ногами и двух связанных пленников, лежащих друг около друга. Чужаки подтянули их поближе к огню, стали рассматривать, про что-то перекликаясь и кривляясь. Ощупывали и обнюхивали, как это делают с добычей перед тем, как её съесть.

Потом схватили Ё-га, потащили к костру.

— Ё-га ничего не боится, — успел пробормотать Ё-га. — Ё-га сильный и смелый. — Всё его лицо было в крови — ему хорошо досталось в схватке.

Возле огня чужаки так плотно обступили Ё-га, что А-ку не стало видно товарища. Увидел лишь, как один из охотников замахнулся дубиной, услышал мучительный Ё-га — понял, что его убивают. А-ку дёрнулся что есть сил, хотел кинуться на помощь товарищу — и слова беспомощно застыл.

Через некоторое время всё было кончено: чужаки уже сидели вокруг костра, и у каждого был кусок свежего мяса. Почему-то они не сразу начали его есть, а сначала положили на угли, словно хотели сперва накормить огонь. И А-ку снова замутило, когда он увидел, как чужаки жадно глотают подгорелые куски.

Съев Ё-га, чужаки поднялись и подошли к А-ку. А-ку подумал, что и его сейчас убьют, но уже не ощущал страха: страх висел над ним, когда он убегал, теперь же им овладело тупое безразличие существа, которое покорилось неминуемому.

— А-ку ничего не боится, — пробормотал он, глядя на своих врагов.

Они же почему-то не спешили его убивать. Поспорив о чём-то между собой, они оттащили А-ку подальше от костра и стали укладываться спать. Все сразу же и заснули, не спал лишь один — он сидел по другую сторону от костра и следил, чтобы огонь не оставался без пищи. Но вот и им начал овладевать сон: всё чаще и чаще тяжёлая голова опускалась на грудь, а руки безвольно повисали вдоль тела. И тогда огонь, доев последние ветки, тоже начинал задрёмывать: еле-еле высовывался остренькими язычками из груды раскалённых углей.

Не спал только А-ку: руки и ноги болели всё сильнее. Он лежал уже за пределами светлого круга, сжавшегося вокруг костра. Покорно ждал, когда чужаки, проснувшись, съедят и его так же, как съели Ё-га.

И тут до А-ку донёсся запах. Не чужаков, которые лежали рядом, а какой-то другой, очень знакомый А-ку. Раздув ноздри, он жадно втянул в себя воздух: запах становился всё отчётливей, он приближался с той стороны, где было его племя — при воспоминании о племени А-ку аж содрогнулся и сразу же вспомнил, что так пахнет. Он едва не закричал, пронизанный радостью, но вовремя сдержался: осторожно повернул голову, начал прислушиваться.

Теперь он уже слышал шорох: кто-то полз прямо на него.

И А-ку уже знал, кто это такой.

Вот уже слышно тихое сопение — что-то влажное и холодное ткнулось в лицо А-ку, горячий язык облизал его, и А-ку припал головой к лохматой груди своего четвероногого друга.

— Га-ав пришёл к А-ку, — прошептал он, переполненный благодарностью.

Га-ав снова лизнул его, забил о землю хвостом. И А-ку, встревоженный, оглянулся на костёр: опустив голову, караульный уже совсем уснул.

— Га-ав развяжет А-ку, — прошептал он на ухо собаке.

Повернулся к нему спиной, подставил связанные руки. Га-ав уцепился зубами в лианы, потащил А-ку от костра.

В тело А-ку впивались острые камни, лианы резали руки, мускулы плеч аж трещали, но он молчал, сцепив зубы. Молчал и тогда, когда Га-ав грыз лианы, яростно их дёргая. Он терпеливо ждал, пока Га-ав справится с лианами, а потом ещё долго лежал, неподвижно, потому что руки и ноги не хотели слушаться. И только когда кровь туго и болезненно запульсировала в жилах А-ку, пошатываясь, поднялся на ноги.

Сперва брёл медленно, держась рукой за спину Га-ава, и каждый шаг отдавался внутри болью. Потом, размявшись, побежал.

Он бежал и бежал следом за Га-авом, а на горизонте уже светлело небо. Вот-вот Великий охотник проснётся и выглянет из-за своей горы, и тогда чужаки увидят А-ку и кинутся за ним в погоню. Так что ему следовало подумать о том, чтобы расстояние между ними было как можно бо́льшим.

Остановился только тогда, когда уже совсем развиднелось. Но теперь над рекой, около которой ночевали чужаки, поднялся такой туман, что как А-ку ни всматривался, ничего не видел. Однако он понимал, что они быстро нападут на его след и кинутся вдогонку. Поэтому А-ку не стал задерживаться, а, немного передохнув, побежал дальше.

Он уже подбегал к горам, где жило его племя, когда, оглянувшись, увидел чужаков. Они были ещё очень далеко, однако упорно двигались вперёд. И было их очень много…

Племя уже не спало: оно тоже заметило появление чужаков. И стар и млад высыпали из пещеры и напряжённо всматривались вдаль, где мелькали чёрные фигуры. Лица у всех были хмурые и встревоженные, даже дети затихли, чувствуя опасность: то, что надвигалось из долины, было страшнее саблезубого тигра.

Когда А-ку подбежал, все сразу повернулись в его сторону. Первый охотник разгневанно выкрикнул:

— А-ку привёл чужих охотников!

И тут А-ку сообразил, что допустил непростительную ошибку: он не имел права бежать прямо к пещере, выдавать чужакам место стоянки своего племени.

— Они съели Ё-га, — пробормотал А-ку в своё оправдание. — Они хотели съесть и А-ку.

— А-ку привёл чужих охотников! — ещё более сердито закричал первый охотник, и ни в чьих глазах не увидел А-ку сочувствия, лишь осуждение и гнев. — А-ку надо убить!

— А-ку надо убить, — покорно повторил А-ку, чувствуя за собой огромную вину. Опустил руки и голову, готовый принять смертельный удар боевой палицы. И это поза покорности спасла его: взгляд первого охотника помягчел.

— А-ку умрёт в бою с чужаками, — сказал он уже не так гневно, и А-ку, счастливый от того, что племя простило его, ударил себя со всей силы в груд и выкрикнул:

— А-ку умрёт в бою с чужаками!

Первый охотник тем временем поделил своё племя на две части: здоровые и сильные мужчины, вооружённые боевыми дубинами и кольями, выступили вперёд, а дети, женщины и больные бросились собирать камни: потом они взберутся на скалу, нависавшую над пещерой, и будут бросать их во врагов.

У А-ку не было ни кода, ни дубинки. Он нашёл тяжёлый, острый кремень, несколько раз взмахнул им в воздухе, а потом присоединился к охотникам.

На некоторое время на поляне воцарилась тишина. Вверху, на высокой скале, застыли женщины и дети, внизу стояли хмурые охотники. Все смотрели в долину: чужаки были уже близко, они ни разу не сбились со следа, оставленного А-ку и Га-авом. Вспомнив о друге, А-ку взглянул вниз: возле нор было пусто. Собаки то ли попрятались, чувствуя опасность, то ли куда-то ушли. И у А-ку горько сжалось сердце: ему показалось, что Га-ав их предал.

Отвёл взгляд от нор, стал смотреть на приближающихся врагов.

Вот они достигли края долины, остановились. Увидели пещеру и охотников, завыли, размахивая дубинами и копьями. Охотники им ответили не менее яростным криком.

Потоптавшись на месте, видно, о чём-то советуясь, враги нырнули в кусты, которые густо росли перед поляной. Слышен был топот ног и треск кустов; они приближались. Вот из зелёной стены высунулось одно злобное лицо… второе… третье… выбираясь на поляну, чужаки сразу же строились плечом к плечу, и тогда на скале, нависавшей над пещерой, раздались крики, и вниз полетели камни. Несколько врагов сразу же упали, несколько зашатались, обливаясь кровью, остальные же ринулись вперёд. И тогда первый охотник, подняв над головой свою страшную палицу, с боевым кличем бросился на врага…

Сошлись посередине поляны — лицом к лицу, глаза в глаза. Высоко вверх взлетели дубины и колья и разом опустились вниз — вокруг закипел бой без пощады.

Стучали дубинки и колья, хрустели черепа, разлетались кровавые брызги. Хрип, топот, стон вдруг заполнили поляну, донеслись до скалы, на которой молча стояли теперь уже бессильные дети и женщины.

А-ку первым же ударом сумел попасть врагу прямо в голову. Тот повалился, выпустив дубину из рук, и А-ку, подхватив её, кинулся в самую гущу битвы. Он сыпал удары направо и налево, не замечая тех, что доставались ему, и кровь уже хлестала из рассечённой головы, и на спине кровавилась рана.

Битва растекалась по всей поляне, дробилась на отдельные поединки. Побеждённый враг ещё не успевал упасть на землю, а глаза победителя уже искали следующего.

Вот перед А-ку выросла кряжистая фигура с дубиной в руках. С хриплым выкриком метнулся чужак к А-ку, что есть сил махнул дубиной. А-ку моментально присел, и дубина свистнула у него над головой; чужак пошатнулся. А-ку выпрямился, замахнулся дубинкой. Но враг оказался опытным воином: его дубина была уже в воздухе. Дубины со стуком столкнулись, А-ку еле удержал свою в руках и сразу же отскочил, потому что враг уже готовился к очередной атаке. Он кружил вокруг А-ку, пытаясь ударить его в бок, но всё время натыкался на его дубинку. Потеряв в конце концов терпение чужак кинулся на А-ку — снова свистнула дубина, и снова А-ку ответил таким же ударом.

Так они сходились несколько раз, и А-ку чувствовал, что долго не выдержит. Руки начали неметь он непрерывных ударов дубины о дубину, пот заливал глаза, а он не мог даже его вытереть. А чужак яростно наседал на него, не оставляя его ни на минуту.

Тогда А-ку пошёл на хитрость: повернулся и побежал. Чужак с победным криком кинулся следом. Всем своим телом, незащищённой спиной ощущал юноша, как сокращается расстояние между ним и врагом, и когда снова свистнула дубина, он резко пригнулся, а потом, моментально развернувшись, ударил вслепую снизу вверх.

Глухо стукнула дубинка, треснули рёбра. Резко вскрикнув, враг пошатнулся, согнулся в поясе. Он шатался, пытаясь удержаться на ногах, а дубинка А-ку уже падала ему прямо на голову, раскалывая череп.

И когда враг, наконец, свалился, А-ку прыгнул на него и, подняв дубинку вверх, закричал.

То был крик победы, крик триумфа, крик юноши, который стал настоящим воином.

Придя в себя, огляделся. Сражение кипело ещё сильнее, враг всё яростнее наседал на охотников. Их становилось всё меньше и меньше, они медленно отступали под скалу.

На какое-то мгновение враждующие разошлись. Окровавленные, смертельно усталые, почти все тяжело раненные, стояли охотники под скалой, сбившись в тесную группу, и неминуемое поражение уже нависало над ними: врагов было гораздо больше. Враги снова строились плечом к плечу для последнего натиска, а вокруг валялись неподвижные тела, ползали и стонали раненные, и никто не обращал на них внимания. Вот чужаки, выстроившись, подняли вверх дубины и колья. Потрясая ими, они во всё горло завыли и двинулись вперёд. Охотники приготовились к последнему бою.

Высоко подняв дубину, стоял впереди первый охотник — кожа на голове содрана, кровоточат раны на плечах, на спине, перебитая левая рука бессильно повисла. Опираясь на кол, стоял на одной ноге другой охотник — на второй синело разбухшее колено. Ещё один всё время сплёвывал кровь: у него была раздроблена челюсть. Но никто не стонал, не жаловался на боль: все знали, что сейчас умрут, и готовились подороже продать свою жизнь.

А враг надвигался неумолимо и грозно. Он уже праздновал победу, лица чужаков аж светились от мстительной радости. Всё ближе и ближе подходили они, потрясая кольями и дубинами, и А-ку уже видел, с кем ему доведётся схватиться в последнем бою. Это был огромный чужак, весь заросший волосами: дикой, неодолимой силой веяло от его фигуры. Он шёл прямо на А-ку, подняв длинную тяжёлую дубину, мокрую от крови.

— А-ку сейчас умрёт, — сказал А-ку, поднимая свою дубинку.

И тут из кустов позади чужаков одна за другой начали вылетать рыжие молнии: Га-ав привёл стаю на помошь охотникам. Он летел впереди, оскалив острые клыки, и А-ку, не удержавшись, закричал изо всех сил:

— Га-ав! Га-ав!

И Га-ав тут же услышал его: круто развернулся и помчался в его сторону.

Страшная дубина уже опускалась вниз, когда Га-ав налетел сбоку и ударил. Это был любимый приём Га-ава: налететь, рвануть, отскочить. Под рукой чужака вдруг закровоточила рана, он пошатнулся. А Га-ав налетел ещё раз, теперь уже с другой стороны.

С боевым кличем А-ку бросился на врага.

Когда чужак, наконец, упал, А-ку, обессиленный, тоже опустился на землю. Всё в нём дрожало, перед глазами всё плыло, трепетало чёрными мотыльками. А Га-ав жалобно повизгивал и лизал его окровавленное лицо.

Потом А-ку поднялся, опираясь на дубинку. Стоял, покачиваясь, смотрел, как охотники и собаки расправляются с последними чужаками, и гордость постепенно наполняла его грудь. Гордость за себя, за Га-ава, за своё племя, которое победило и отныне будет хозяином этой прекрасной долины.

— Племя А-ку больше не будет убивать собак, — сказал он Га-аву. — Племя Га-ава больше не будет бояться охотников. Это говорю я, А-ку!

Га-ав лизнул ему колено, застучал о землю хвостом…

А поздно-поздно, когда Великий Охотник спал в своей далёкой пещере, и небесные табуны мирно паслись наверху, поблёскивая яркими глазами, А-ку вместе с Га-авом взошёл на скалу, которая высилась над пещерой.

Прямо под ним пылал огромный костёр: племя отныне решило не прятать огня. Пусть светит во тьму, вдаль, пусть каждый видит, что в долине поселились могучие и непобедимые охотники, которые не боятся никого — вот они пляшут внизу, вокруг костра, опьянённые победой и усталостью. А-ку же не присоединился к пляске: сидел рядом с Га-авом, смотрел в небо, и голова его аж распухала от непривычных мыслей.

Он отчётливо видел чудесных животных, которые встревожено бегали по стене пещеры под огненным взором Великого Охотника. Вот они все, над головой А-ку, в такой огромной долине, что её не обежать даже самому быстроногому охотнику. И А-ку вдруг захотелось там побывать. Непреодолимо, до боли в груди.

Встал, поднял дубинку, выкрикнул в небо:

— Я приду на вас охотиться! Это говорю я, А-ку!

Утомлённый боем, А-ку крепко спал посреди пещеры, недалеко от костра. Спало всё племя, дремала даже старуха, что кормила огонь, и караульщик возле входа тоже клевал носом, уверенный, что никто — ни зверь, ни человек — не посмеет сейчас приблизиться к жилищу племени. Не спал лишь самый младший участник межзвёздной экспедиции — иетанин Ваго.

Эксперимент заканчивался, пришло время отключиться от сознания А-ку.

Повиснув над А-ку, Ваго сосредоточил всё своё внимание, всю свою волю на низком лбу юноши. Снова взвихрились биотоки, импульсы потекли ещё быстрее. А-ку, который до сих пор лежал неподвижно, заметался, застонал, беспокойно задвигал руками, словно хотел что-то удержать, не отпустить от себя, а потом глубоко вздохнул и замер, лишь мелко вздрагивали веки. В голове у Ваго что-то клацнуло, треснуло: мостик, связывавший их сознание, исчез навсегда.

Пора было отправляться назад, в дальнюю долину. Пеленгатор уже посылал прямо в сознание Ваго непрерывные сигналы, а он всё ещё висел над юношей, всё ещё смотрел на него: ему не хотелось с ним расставаться. Что будет с А-ку, какие приключения его ждут, сколько он проживёт и станет ли в конце концов первым охотником, вооружившись вон той палицей, чтобы нести межзвёздную эстафету, не подозревая даже про её существование?

Ваго этого не знал. Да и навряд ли когда узнает.

Бросив последний взгляд на А-ку, вылетел из пещеры.

Вспомнил на наскальные рисунки, которые произвели на А-ку такое впечатление, решил взглянуть на них на прощание.

Вот та пещера, со входом таким широким и высоким, что его не завалить никакими камнями. Над головой мерцает кусочек звёздного неба, а здесь стоит густая чёрная тьма. Ваго подумал про свет, и пещеру сразу же залило ярким ровным огнём. Чётко и выразительно просматривался каждый закуток подземелья и высокие стены пещеры. Ваго долго разглядывал диковинных животных и людей, раскрашенных в сочный красный цвет. Неведомый художник, прежде чем браться за краску, долго и терпеливо высекал в прочном граните контуры животных и тоненьких смешных человечков, изображая целые стены из жизни своего племени. Сколько нужно было терпения и времени, чтобы высечь каменным рубилом хотя бы вот этого мамонта, который бежал по стене, высоко подняв хобот! Движение разъярённого до предела животного было передано с таким динамизмом, такой пластичностью, что Ваго уже казалось, что слон не просто бежит — он трубит, тревожно и гневно… Или вот эта антилопа, к которой подкрадывается саблезубый хищник. Как внезапно застыла она, почувствовав опасность, как напряглось её тело, готовое к бегству! Ещё секунда, ещё мгновение — и она помчится по равнине, высоко и легко отрывая от земли своё грациозное тело… Или вот эти забавные тоненькие человечки, человечки-палочки с руками-стебельками — наисовременнейшие художники цивилизации Ваго, которые ещё в седой древности отказались от кистей и красок, могли бы прийти сюда поучиться, как передавать движение и настрой.

Гениально и просто.

Ваго сразу заметил, что силуэт антилопы, изображённой в самом низу стены, немного повреждён: обсыпалась краска, налипли кусочки коры. Тут же вспомнил, как А-ку ударил дубинкой, и как потом долго искал внизу, на полу, добычу — аж улыбнулся той первобытной наивности, и ему стало так грустно, словно он оставлял в этой долине что-то очень дорогое, очень родное ему.

С сожалением оторвался от стены, и пещера сразу же потонула во тьме.

Перед тем, как покинуть долину, Ваго облетел её всю. Видел лишь зверей и птиц — никаких признаков присутствия другого племени, так что А-ку мог спать спокойно.

И если ему повезёт, он доживёт до того счастливого дня, когда станет первым охотником.

И вооружится палицей с вмонтированным датчиком…

Ваго оставил долину и полетел прямо на восток. На позывные, которые требовательно звучали в его сознании.

Ещё издали увидел три вершины — трёх снежных братьев, гордо вздымавшихся над утонувшим во тьме ущельем. Внизу ещё царствовала ночь, ревниво пряча от глаз долину, кутая её в белые одеяла облаков, а три вершины уже встречали солнце. Укрытые снеками, они заливались нежным румянцем, который опускался всё ниже и ниже — они словно росли, поднимаясь к небу, звеня от хрустальной чистоты, и Ваго, зачарованный, долго смотрел на них.

А когда подлетел к долине, там уже наступило утро. И деревья, и травы, покрытые росой, были словно обсыпаны цветными переливающимися огнями, чистая и прозрачная вода с шумом прыгала с камня на камень, разбиваясь на тысячи брызг, которые ещё долго висели в воздухе цветными радугами. планета была прекрасна, и каждый её уголок напоминал Ваго родину.

Чтобы не помять изумрудно-зелёную траву, он опустился на плоский камень над самой рекой и стал ждать остальной экипаж.

Почти целый день слетались астронавты, и каждому было что рассказать. Всё, что они пережили, что услышали и увидели, подключившись к сознанию жителей этой планеты, сразу же передавалось на корабль, в информационный центр. Сработали клеточки памяти огромного мозга, мощные импульсы сразу же понеслись в пространство в сторону далёкой галактики, и теперь, что бы ни случилось с участниками экспедиции, информация, ими собранная, всё равно станет достоянием их цивилизации.

Теперь нудно было позаботиться о контакте с будущей цивилизацией разумных существ, которые населяют планету. Контакте, который станет возможным через десятки, а то и сотни столетий.

Решено было устроить в разных уголках планеты контактные пункты.

И снова разлетелись во все стороны инопланетяне группами по десять астронавтов. Ваго же с девятью товарищами остался в долине.

Долго выбирали подходящее место. Наконец, в одном из ущелий, что словно пальцы руки сливались с долиной, нашли то, что было нужно: гранитную стену в километр длиной, крепкий сплошной монолит, способный простоять тысячелетия. Обходя ущелье, Ваго переключился на глубинное зрение, которое могло проникнуть до самого ядра планеты, и увидел напротив стены, по ту сторону горного потока, толстенную кварцевую жилу. И хотя жила была спрятана под толстым слоем камня и почвы, он видел её так чётко, будто она лежала, очищенная, у него под ногами. Жила прорезала каменный массив, заполнив когда-то глубокую трещину, и внутри её полупрозрачного тела ясно виднелись крупные вкрапления жёлтого металла. Его здесь были тонны: десятки тонн благородного металла, который не поддавался коррозии, металла, который с развитием цивилизации станет эталоном материальных ценностей, мерилом богатства и бедности — Ваго уже знал это из истории собственной цивилизации.

Так что рано или поздно сюда придут те, кто ищет этот благородный металл, и наткнутся на жилу. А так как жила прослеживается и по это сторону ручья, исчезая под гранитным массивом, то они выйдут под стену и наткнутся на пещеру, которой ещё нет, но которая вскоре будет: с корабля уже стартовали грузовые ракеты, и одна из тех ракет как раз опускалась в долину.

Первым из ракеты, которая начала разгрузку автоматически, появился бионет, который должен был вырубить пещеру. Массивный шар из супертвёрдого огнестойкого материала мог выдерживать давление в миллионы атмосфер и температуру в десятки миллионов градусов. Длинные пружинистые ноги с подошвами-присосками позволяли бионету преодолевать какие угодно препятствия, даже подниматься по отвесной стене или спускаться в пропасть.

Выкатившись из корабля, бионет сразу повернул в сторону астронавтов расположенный сверху волноуловитель. На нём замерцали, забегали цветные «зайчики», слились в сплошную цепочку — бионет уже ждал приказа.

Развернулся, быстро побежал в ущелье. Его паукообразные ножки так и мелькали, и было в нём что-то от хлопотливого работящего насекомого. Вот он выбрался на косогор, ломая густые кусты, остановился перед стеной: точно в том месте, где должна быть пещера. Его круглое тело разом покраснело — это был предупредительный цвет опасности. Астронавты сразу же начали отлетать от бионета — всё дальше и дальше, пока его тело снова не приобрело нормальный цвет.

Остановились, наблюдая, что он сделает дальше.

Ваго было особенно любопытно: до сих пор он ни разу не видел бионета за работой. Знал лишь, что в этом круглом теле сосредоточены огромные запасы энергии, что бионет, уплотняя атомы, прошивает самые твёрдые породы так же легко и свободно, как птица — воздух. Гигантские напряжения возникали при работе в породах, и бывало, что бионеты не выдерживали — взрывались. Именно поэтому окрашивались они в красный цвет, пока астронавты удалялись на безопасное расстояние.

На какое-то мгновения воцарилась тишине: даже вода, казалось, замерла в ручье. Потом стена перед бионетом разом покраснела, раскалившись, потом засветилась, ослепительно запылала, огненные сполохи заметались по ней во все стороны, а кусты вокруг вспыхнули, как факелы. Вода в ручье разом вскипела, взметнулась паром, тугая горячая волна ударила астронавтам в лицо, от могучего рёва задрожали горы, посыпались камни. Бионет уже исчез в стене — в отверстии, что плавилось слепящим огнём, рёв перерос в свист, высокий и пронзительный, гигантская стена дрожала, казалось, она вот-вот не выдержит — взорвётся, разлетится на куски.

Свист становился глуше и глуше — бионет уже забрался в самое сердце гранитной скалы…

Потом всё стихло. Лишь догорала растительность, да потрескивала, остывая, всё ещё раскалённая докрасна стена. Из отверстия, поблёскивая неуязвимым телом, появился бионет. Постоял, словно любуясь на сотворённое им, потом быстро спустился вниз.

Астронавты полетели к пещере, которая уже темнела идеально круглым входом.

Коридор, сначала узкий и низкий, с каждым метром становился шире и выше, пока не перешёл в огромный зал в куполообразным потолком. И потолок, и стены были покрыты стеклоподобной, словно бы оплавленной плёнкой. Сверхтонкая эта плёнка, состоящая из уплотнённых, сконденсированных атомов, была такая крепкая, что могла выдержать гигантские напряжения — никакое землетрясение, никакая эрозия не способна её разрушить.

Пройдут миллионы лет, все эти горы сровняются, исчезнуть, останется только пещера: словно вылупившееся из яйца гигантское сооружение безупречной формы.

Довольными покидали астронавты пещеру. В снизу, от грузового корабля уже спешили другие бионеты: те, что оборудуют пещеру и те, что навеки останутся в ней и станут терпеливо ждать прихода разумных существ…

Потом пришло время прощаться с планетой. Астронавты снова собрались вместе в глубокой долине, окружённой горами. Как и в день своего прибытия, ярко и щедро светила молодая ещё звезда, которой гореть миллиарды лет; молчаливые и величественные, возносились к небу горы, увенчанные снеговыми шапками, весело и звонко шумела вода. Они все ещё раз подумали, что планета щедра и прекрасна, как и жизнь, что расцвела на ней. Потом самый старший и опытный из них поднял вверх обе руки — жест, означавший одновременно и прощание, и пожелание всему живому, что оставалось здесь, мира и покоя, и астронавты по одному начали исчезать в небе.

Сняв с многочисленных орбит ставшие ненужными спутники (ничто не должно нарушать естественное развитие разума), они слетелись к своему кораблю, висевшему в космосе далеко за пределами звёздной системы. И там, на отдалённой орбите запустили спутник-ретранслятор, спутник-гигант, нацеленный антеннами на их галактику. Оборудованный реактором с источником энергии на миллионы лет, отныне он будет принимать всю информацию, что будет приходить из космической бездны, от таких же спутников, которые протянутся бесконечно длинной цепью до самой их галактики. Он будет передавать эту информацию в десятки пещер на планете.

Ваге оторвался от экрана и пошёл к постели: прозвучал сигнал укладываться. Лёг на спину, заложив под голову руки, вспомнил планету, на которой побывал, и А-ку, который стал его двойником. Что он там сейчас делает, на кого охотится? И сбылась ли его мечта стать первым охотником?

Тут же припомнил последний тот вечер, после битвы с чужаками — высокую скалу над костром, вокруг которого пляшут победители, и две фигуры на ней — человека и собаки. И поднятые над головой руки, и выкрик в небо, обращённый к самим звёздам:

— Я приду на вас охотиться! Это говорю я, А-ку!

И растроганно улыбнулся.

Он думал про искорку разума, которая потерялась в безграничном космосе, и которая рано или поздно вспыхнет ярким, всепобеждающим пламенем.

А ещё думал про того, совсем уже неизвестного, который придёт через десяток тысяч лет в пещеру. Кто это будет: юноша или совсем уже взрослый человек, Ваго, разумеется, не мог знать. Хотелось бы, чтобы то был юноша. И почему-то он казался Ваго очень знакомым, очень близким, как и А-ку. Ваго никак не мог избавиться от ощущения, что он уже где-то встречался с ним, с тем, кто родится через тысячи, а может, и через десятки тысяч лет. И несколько дней назад он не удержался от желания что-нибудь ему подарить. Долго осматривал свою коллекцию, и с конце концов остановил свой выбор на кристалле, который нашёл в бухточке планеты-звездолёта на обратном пути в родную галактику. Потому что если уж дарить, что самое ценное — иначе Ваго не мог.

Иетане уже научились пересылать на огромные расстояния не только сигналы, а и материальные предметы, закодированные в составе системы, которая воспроизводила их строение на атомном уровне. И кристалл, помещённый в специальный прибор, растворился в космосе, чтобы заново материализоваться на далёкой планете.

Роскошный подарок, единственный на планете кристалл, подобного которому нет.

И Ваго, обрадованный, наконец заснул.

Треск. Вспышка. Тьма.

Словно, замкнувшись, перегорели контакты.

А потом дыхание свежего ветра и горячее солнце в лицо.

А может, это всё лишь почудилось? Может, привиделось?

Нет! Не могло такого быть! Ясные и чёткие картины до сих пор стояли перед Юркиным внутренним взором. И Ваго, и А-ку, и Га-ав… Юкра огладелся, но не увидел ничего, кроме немой гранитной стены.

И всё у Юрки внутри словно оборвалось: ему показалось, что он провёл в пещере не один год. Что его уже, должно быть, считают мёртвым. Что папа с геологической партией ушёл из долины, и Юрка остался один.

Зажмурив глаза, повернулся к скале спиной. Долго не отваживался раскрыть глаза — боялся, что не увидит Нину. Наконец, набравшись смелости, посмотрел.

Нина стояла на том же самом месте, в той же позе. Юрка хорошо помнит, как он в прошлый раз обернулся к Нине — она как раз подняла молоток, целя им в лежащий под ногами камень. Молоток и до сих пор висел в воздухе, Нина, словно окаменев, застыла во времени. Вот она, словно пробудившись от взгляда Юрки, шевельнулась, молоток опустился вниз, ударил со всей силы о камень. Брызнули искры, но звука он не услышал — внизу шумела вода.

— Ни-ина!.. Ни-ина!.. — закричал во всё горло Юрка.

Но Нина не слышала — продолжала тюкать молотком.

Тогда Юрка побежал вниз. Напрямик, через кусты. Ветки хлестали его по груди и лицу, из-под ног выскальзывали камни, но он не обращал на это внимания. Бежал, спускаясь всё ниже, пока не выскочил из кустов возле самого ручья.

И налетел на гюрзу.

Что-то круглое и скользкое спружинило под ботинком, ударило в икру. Жгучий огонь пронзил всё тело, Юрка вскрикнул и, споткнувшись, оглянулся: сзади, растоптанная, извивалась здоровенная змея, а по Юркиной ноге из двух малюсеньких дырочек стекала чёрная кровь.

Он охнул и сел. Широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел он, как синеет, набухая, нога. Боль становилась всё нестерпимее, и Юрка, не выдержав, заплакал.

— Ни-ина!.. Ни-ина!.. — закричал он в отчаянии.

Нина уже смотрела в его сторону. То ли услышала, только просто так оглянулась — вот она призывно помахала рукой. Потом, сообразив, что с Юркой что-то не так, быстро побежала вниз.

Перескочила через ручей и сразу же всё поняла, увидев и разбухшую ногу, и раздавленную змею.

Юрка уже лежал. Болело всё сильнее и сильнее, пекло уже где-то возле сердца, он закричал, когда Нина коснулась ноги, а Нина, не обращая внимания на его крик, выхватила острый нож и надрезала рану. Юрка заорал так, что услышали, должно быть, в лагере. Из раны щедро полилась кровь: сперва чёрная, какая-то словно запёкшаяся, потом светлее и светлее, а когда она перестала течь, Нина припала к ране ртом.

Высасывала и выплёвывала. Высасывала и выплёвывала.

И когда оторвалась наконец от раны, всё её лицо было в крови.

Но она и не подумала о том, чтобы умыться. Приподняла Юрку, наклонилась, закинула его руки себе за шею, понесла.

Юрка начал терять сознание. Его била дрожь, сердце сжималось от холода, а налитая тяжёлым огнём нога, разбухшая и одеревенелая, болталась, словно чужая.

Сколько они добирались до лагеря, Юрка потом так и не смог вспомнить. Помнил только, как Нина один раз, споткнувшись, упала, как плакала от злости за своё бессилие, а потом снова подлезала под него и, оторвав от земли, упрямо понесла дальше. Качалась перед затуманенным взором земля, страшно ревел ручей — он гремел уже у Юрки в голове, прямо по мозгу катил тяжёлые гранитные глыбы.

А потом из густого тумана возникло на мгновение перепуганное папино лицо, и Юрка снова потерял сознание.

пришёл в себя уже в районной больнице, в палате. Из лагеря его привезли сюда вертолётом, и Юрка страшно жалел, что был без памяти — ведь до сих пор он на вертолёте не летал.

Возле него всё время дежурил папа, в когда Юрке полегчало и он начал выздоравливать, папа снова поехал в лагерь: его там дожидались тысячи дел. А Юрка почти месяц пролежал в больнице.

Дважды заходил Зайкен — приезжал за продуктами для геологов. Долго сидел, рассказывал новости. Прощаясь, потрепал Юрку по плечу:

— Выздоравливай — настоящий геолог будешь! Кого гюрза не кусал — тот в горах не был!

Заехала Нина — подвижная и беспокойная, как всегда, напустила полную палату смеха и суматохи, принесла в подарок друзу горного хрусталя, чтобы Юрка не забывал геологию и возвращался скорее в лагерь.

Юрко был страшно рад этим посещениям, но ни с Зайкеном, ни даже с Ниной не поделился своей тайной: был уверен, что они ему не поверят.

Как не поверил папа, самый близкий Юрке человек.

Папа, правда, не сказал этого Юрке напрямую, он даже кивал головой: «Хорошо, Юра, хорошо, ты выздоровеешь, и тогда сходим обязательно», а один раз, думая, что сын спит, шёпотом пересказал услышанное врачу.

— Галлюцинации, — ответил врач. — Бывает… Выздоровеет — забудет про всё.

— Хорошо бы, — обеспокоенно вздохнул папа.

Юрка, обиженный насмерть, решил не рассказывать больше никому. Вот поправится, ещё раз пойдёт к пещере и всё проверит… потому что ему ужде и самому иногда казалось, что это был сон…

А потом случилось землетрясение, ровно в пять утра. Юрка проснулся от того, что его несколько раз резко подбросило на кровати. Палата сразу же наполнилась густой пылью, перепугано закричали больные. Их всех немедленно вывели во двор, но толчков больше не было, и врачи разрешили вернуться в палаты.

В тот же день прибыл вертолётом папа: дорогу в лагерь завалило, и её расчищали бульдозеры. Лагерь остался цел, но геологи пережили несколько жутких минут, когда скалы начали трескаться, и огромные каменные глыбы со страшным грохотом покатились вниз, сметая всё на своём пути. Лесок уцелел, а вот могилы завалило.

— А ущелье? — забеспокоился Юрка.

— Какое ущелье?

— Ну то… Где меня гюрза укусила…

— Ущелье завалило совсем. Туда скатилась целая гора, перегородила ручей высокой плотиной. И теперь там набирается озеро.

— Озеро! — не на шутку встревожился Юрка. — Так там же пещера! И нефритовая глыба!..

Папа посмотрел на Юрку так, словно он снова начал бредить. И Юрка сразу же замолчал…

Вернувшись в лагерь, он еле дождался минуты, когда папа, занятый делами, наконец, забыл про него. Выскользнул незаметно из палатки и пошёл к ущелью. Был в новом костюме, потому что старый совсем порвался, когда он бежал напрямик через кусты, цепляясь за колючие ветки, и лежал свёрнутый на дне Юркиного рюкзака. Папа хотел его совсем выкинуть, но Юрке его было почему-то жаль.

Нога ещё немного болела. На том месте, где укусила гюрза, синел шрам, но Юрка теперь им гордился: будет чего показать в школе!

Добрался до поворота в знакомое ущелье, повернул и застыл — перед ним, поднимаясь на несколько сотен метров, высилась могучая плотина. Ни единой капли воды не просачивалось сквозь ней — русло бывшего ручья было совершенно сухое.

Почти час поднимался Юрка — нога ещё давала о себе знать. А когда, наконец, выбрался наверх, то увидел озеро. Вода заполняла ущелье от края и до края, она уже поглотила косогор, по которому взбирался Юрка, и поднялась уже до самой стены. И как ни приглядывался Юрка, так и не смог увидеть нефритовой глыбы — она тоже ушла под воду. Как и та кварцевая жила напротив, разбухшая от золота.

Подавленный возвращался Юрка в лагерь. Было чувство непоправимой потери, тем более, что теперь ему никто не поверит.

Уже в постели, забравшись в спальник, немного утешился: решил стать геологом. Закончит школу, потом — институт, и приведёт сюда свою партию. Найдёт то место, где прячется кварцевая жила, пробьёт скважину, и тогда никто не запретит ему взорвать плотину.

И он снова найдёт пещеру.

Теперь уже не только для себя — для всех.

* * *

Минула осень, наступила зима. Юрка ходил в седьмой класс, новые впечатления и заботы постепенно стирали старые, и ему временами уже казалось, что и долина, и лагерь, и особенно то ущелье и таинственная пещера привиделись ему в горячке.

Но вот мама затеяла в квартире генеральную уборку, во время которой перекладывалось всё, где бы оно ни оказалось запрятано.

— А это что?.. А ну разбери мне всё и разложи, как следует! Рюкзак должен лежать на антресолях, а не собирать пыль под кроватью!

И Юрка, покорно вздохнув, принялся разбирать рюкзак, который, когда вернулся, засунул под кровать и так и забыл.

Достал кеды, носки, свитер, тренировочный костюм, втайне удивляясь, как это мама не добралась до них раньше, чтобы почистить и постирать. Наверное, не заметила, как он прятал рюкзак под кровать. Последним вытащил порванный костюм: хотел сразу же отнести на помойку, но рука нащупала что-то тяжёлое. Полез в карман штанов, нащупал что-то холодное и ребристое, поспешно выдернул руку, раскрыл ладонь.

На ладони лежал кристалл с идеально отполированными гранями. Необычной формы и красоты необычайной: в зеленоватой прозрачной глубине, переливались, вспыхивали, гасли и снова вспыхивали тысячи золотых звёздочек, закручивались в кольца целые галактики. Они словно выплывали из бездны, поднимаясь к отполированным граням, чтобы, ярко вспыхнув, сразу же и погаснуть, а за ними следом поднимались другие — и так без конца и края.

Ошеломлённо и заворожено разглядывал Юрка чудесный кристалл. А потом поднялся и понёс его к окну, сквозь которое щедро лились солнечные лучи…

Content

Димаров Анатолий Андреевич Три грани времени

Анатолий Димаров Три грани времени