Ярослав Гашек

Швейк в денщиках у фельдкурата

Последние дни жизни Ярослава Гашека

Осенью 1920 года Ярослав Гашек вернулся из Советской России в родную Прагу.

Перед отъездом он говорил о своём желании «работать дома для революции». Но «дома» всё сложилось иначе, чем он надеялся. Убедившись в мизерности происшедшего на его родине переворота, он, глубоко разочаровавшись в нём, вместо того, чтобы яростнее ринуться в драку, начисто отошёл от активной политической деятельности. Он сохранял ясность политической мысли, но дел у него она не порождала. Революционной работой Гашека стал его литературный труд над созданием сатирического романа «Приключения бравого солдата Швейка». В этом романе Гашек в остроумной форме изобразил сопротивление солдат, не желавших участвовать в империалистической войне.

Через некоторое время после возвращения в Прагу Гашек стал вести жизнь трактирного завсегдатая, пропивая остаток своих дней. Друзьям удалось увезти его в деревню, но было уже поздно: смерть стояла за его плечами. Умирал он трудно. Но даже на смертном одре, холодея, он нашёл в себе силы пошутить:

«Не щади меня, — сказал Гашек лекарю, пытавшемуся инъекциями облегчить его страдания. — Я тоже так изводил Швейка. Это справедливо! — И минуту спустя: — Смерть, человече, неплохая штука. Знай я, что мне будут пихать клистир в зад да лить такую гадость в глотку, я б давно уж помер!»

3 января 1923 года, через два с половиной года после возвращения на родину, Ярослав Гашек расстался с жизнью.

Швейк в денщиках у фельдкурата

Уже третий день Швейк служил в денщиках у фельдкурата Отто Каца и за это время видел его только раз. На третий день пришёл денщик поручика Гельмиха и сказал Швейку, чтобы тот шёл к ним за фельдкуратом.

По дороге денщик рассказал Швейку, что фельдкурат поссорился с поручиком Гельмихом и разбил пианино, что он в лоск пьян и не хочет итти домой, а штабс-капитан Гельмих, тоже пьяный, выкинул фельдкурата на лестницу, и тот сидит у дверей на площадке и дремлет.

Швейк прибыл на место и встряхнул фельдкурата. Тот замычал и открыл глаза. Швейк взял под козырёк и отрапортовал:

— Честь имею явиться, господин фельдкурат!

— А что вам здесь надо?

— Осмелюсь доложить, я пришёл за вами, господин фельдкурат.

— Пришли за мной? А куда мы пойдём?

— Домой, господин фельдкурат.

— А зачем мне итти домой? Р…азве я ее дома?

— Никак нет, господин фельдкурат, вы — на лестнице в чужом доме.

— А как… как я сюда попал?

— Осмелюсь доложить, были в гостях.

— В гостях? В гостях я не был. Это вы… ошибаетесь…

Швейк приподнял фельдкурата и прислонил его к стене.

Фельдкурат шатался из стороны в сторону, наваливался на Швейка и всё время повторял:

— Я у вас сейчас упаду… упаду… — повторял он, глупо улыбаясь.

В конце концов Швейку удалось прислонить его к стене, и тот в этом положении снова попытался заснуть. Швейк разбудил его.

— Что вам угодно? — спросил фельдкурат, делая тщетную попытку съехать по стене на пол. — Кто вы такой?

— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — ответил Швейк, снова подпирая фельдкурата к стене, — я ваш денщик.

— Нет у меня никаких денщиков, — с трудом выговаривал фельдкурат, покушаясь упасть на Швейка, — и я не фельдкурат… Я — свинья!.. — прибавил он с пьяной откровенностью. — Пустите меня, сударь, я с вами не знаком!

Короткая борьба окончилась решительной победой Швейка; он воспользовался своей победой для того, чтобы стащить фельдкурата с лестницы до парадного, где фельдкурат оказал серьёзное сопротивление, не желая быть вытащенным на улицу.

— Я с вами, сударь, не знаком, — пыхтел он Швейку в лицо. — Знаете Отто Каца? Это — я. Я у архиепископа был! — галдел он, держась за дверь. — Во мне Ватикан заинтересован!

Швейк отбросил «осмелюсь доложить» и заговорил с фельдкуратом в более интимном тоне.

— Отпусти руку, говорю, — сказал он, — а не то дам тебе раза! Идём домой — и баста! Не разговаривать!

Фельдкурат отпустил дверь и навалился на Швейка.

— Тогда пойдём куда-нибудь. Только в «Цугам»[1] я не пойду, я там остался должен.

Швейк вытолкнул фельдкурата из парадного и поволок его по тротуару по направлению к дому.

— Это ещё что за птица? — полюбопытствовал один из прохожих.

— Это мой брат, — пояснил Швейк. — Получил отпуск и приехал меня навестить, да на радостях выпил, — не думал, что застанет меня в живых.

Услыхав последнюю фразу, фельдкурат, жеманно изгибаясь по направлению к воображаемым зрителям, промычал на мотив из какой-то никому не известной оперетки: «Если кто-нибудь из вас помер, пусть заявится в течение трёх дней в штаб корпуса, чтобы труп его был окроплён святой водой…» — и замолк, норовя упасть носом на тротуар.

Швейк, подхватив фельдкурата подмышки, поволок его дальше. Вытянув вперёд голову и волоча за собой ноги, как кошка с перешибленным хребтом, фельдкурат плёлся, бормоча себе под нос:

— Dominus vobiscum et cum spiritu tuo[2].

У стоянки извозчиков Швейк посадил фельдкурата на тротуар, прислонив к стене, а сам пошёл торговаться с извозчиками. Один из извозчиков заявил, что знает этого пана очень хорошо, что раз уже его возил и больше не повезёт.

— Заблевал мне всё, — ответил Швейку извозчик, — да ещё и не заплатил. Возил я его часа два; пока нашёл его квартиру. Только через неделю, после того как я три раза к нему заходил, он дал мне за всё пять крон.

Наконец, после долгих переговоров один из извозчиков взялся отвезти его. Швейк вернулся за фельдкуратом. Тот спал. Его чёрный котелок (он обыкновенно ходил в штатском) кто-то снял у него с головы и унёс. Швейк разбудил фельдкурата и с помощью извозчика погрузил его на пролётку. На пролётке фельдкурат впал в полное отупение, принял Швейка за полковника семьдесят пятого пехотного полка, Юста, и несколько раз повторил:

— Не сердись, дружище, что я тебе тыкаю. Я — свинья!

С минуту казалось, от тряски пролётки по мостовой к нему возвращается сознание. Он сел прямо и запел какой-то отрывок из неизвестной песенки.

Однако через минуту он потерял всякое соображение и, обращаясь к Швейку, спросил, прищурив глаза:

— Как поживаете, мадам? Едете куда-нибудь на дачу?

И, так как в глазах у него всё двоилось, он осведомился:

— У вас уже взрослый сын?

Причём указал пальцем на того же Швейка.

— Сядешь ты или нет! — прикрикнул на него Швейк, когда фельдкурат хотел залезть на облучок. — Я тебя научу порядку!

Фельдкурат затих и глядел из пролётки маленькими поросячьими глазками, совершенно не постигая, что, собственно, с ним происходит.

Внезапно он повернулся к Швейку и тоскливо сказал:

— Сударыня, дайте мне первый класс, — и сделал попытку снять штаны.

— Застегнись сейчас же, свинья! — заорал на него Швейк. — Тебя уже и так все извозчики знают. Один раз уже облевал всё, а теперь ещё и это хочешь. Не воображай, что опять не заплатишь, как в прошлый раз.

Фельдкурат меланхолически подпёр голову рукой и стал напевать:

Меня уже никто не любит…

Но внезапно прервал своё пение и строго заметил:

— Простите, милейший, но вы — болван! Я могу петь, что хочу.

Тут он, как видно, хотел засвистать какую-то мелодию, но вместо свиста из глотки у него хлынуло такое здоровенное «тпрру», что пролётка остановилась.

Когда, спустя некоторое время, они, по распоряжению Швейка, снова тронулись в путь, фельдкурат стал раскуривать пустой мундштук.

— Не закуривается, — сказал он безнадёжно, вычиркав всю коробку спичек. — Раскурите мне вы.

Но внезапно потерял нить мыслей и засмеялся:

— Это же чистое надувательство! Ведь мы в трамвае. Не правда ли, коллега?

И он стал шарить по карманам.

— Я потерял билет! — закричал он. — Остановите вагон, я должен найти билет!

Потом махнул, сдаваясь, рукой:

— Трогай дальше!

Вдруг забормотал:

— В большинстве случаев… Да, всё в порядке… Во всех случаях… Вы находитесь в заблуждении… Во втором этаже… Это — только отговорка…. Разговор идёт не обо мне, а о вас, милостивая государыня… Счёт!.. Одна чашка чёрного кофе…

Засыпая, он бранился с каким-то воображаемым нахалом, который оспаривал у него место в ресторане у окна. Потом принял пролётку за поезд и, высовываясь наружу, орал на всю улицу по-чешски и по-немецки:

— Нимбрук[3], пересадка!

Швейк с силой притянул его к себе, и фельдкурат забыл о поезде и принялся подражать крику разных животных и птиц.

Дольше всего он подражал петуху, и его «кукареку» победно неслось с пролётки.

После этого он сделал попытку выскочить из пролётки, ругая всех прохожих последними словами. Затем он выбросил из пролётки носовой платок и закричал, чтобы остановились, так как у него утерян багаж. Потом стал рассказывать:

— Жил в Будейовицах один барабанщик. Женился. А через год помер. — Он вдруг расхохотался. — Что, нехорош разве анекдот?

Всё это время Швейк обращался с фельдкуратом с беспощадной строгостью. При всех попытках фельдкурата выкинуть какую-нибудь штуку, как, например, выскочить из пролётки или отломать сиденье, Швейк давал ему под рёбра, что фельдкурат принимал с необыкновенно тупым видом. Один только раз он сделал попытку взбунтоваться и выскочить из пролетки, заявив, что дальше он не поедет, так как, вместо того чтобы ехать в Будейовицы, они едут в Подмокли[4]. Швейк в одну минуту ликвидировал мятеж и заставил фельдкурата вернуться к своему первоначальному положению на сиденье, следя за тем, чтобы фельдкурат не уснул. Самым деликатным из того, что Швейк при этом произнёс, было:

— Не дрыхни ты, дохлятина!

На фельдкурата внезапно нашёл припадок меланхолии, и он начал проливать слёзы, выпытывая у Швейка, была ли у того мать.

— Одинок я, братцы, на этом свете, — голосил он, — защитите, приласкайте меня!

— Не срамись, — вразумлял его Швейк, — перестань, а то каждый скажет, что ты нализался.

— Я ничего не пил, братец, — ответил фельдкурат. — Я же совершенно трезвый!

Он вдруг приподнялся и отдал честь:

— Ich melde gehorsam, Herr Oberst, ich bin besoffen[5].

— …Я — свинья! — повторил он раз десять с полной отчаяния откровенностью.

И, обращаясь к Швейку, стал клянчить:

— Вышвырните меня из автомобиля. Зачем вы меня с собой везёте?

Потом уселся и забормотал:

— В сиянии месяца златого… Вы верите в бессмертие души, господин капитан? Может ли лошадь попасть на небо?

Он громко засмеялся, но уже через минуту впал в апатию и, с грустью глядя на Швейка, произнёс:

— Позвольте, сударь, я вас уже где-то видел. Не были ли вы в Вене? Я помню вас по семинарии.

Затем он решил слегка развлечься декламацией латинских стихов:

— Aurea prima sata est aetas, que vindice nullo[6]…

— Дальше не выходит, — сказал он. — Выкиньте меня вон. Почему вы не хотите меня выкинуть? Со мной ничего не случится… Я сейчас упаду носом, — заявил он решительно. — Сударь! Дорогой друг, — продолжал он умоляющим тоном, — дайте мне подзатыльник!

— Один или несколько? — осведомился Швейк.

— Два.

— На!

Фельдкурат считал получаемые подзатыльники вслух, блаженно улыбаясь.

— Это очень хорошо помогают пищеварению, — сказал он. — Дайте мне теперь по морде…

— Признателен сердечно! — воскликнул он, когда Швейк немедленно исполнил его желание. — Я вполне доволен. Теперь разорвите мне, пожалуйста, жилетку.

Он проявлял самые разнообразные желания. Хотел, чтобы Швейк вывихнул ему ногу, чтобы немного придушил, чтобы остриг ему ногти, вырвал передние зубы. Проявил страстное стремление к мученичеству, требуя, чтобы ему оторвали голову и в мешке бросили во Влтаву[7].

— Мне бы звёздочки вокруг головы были к лицу. Мне бы штучек десять.

Затем он завёл разговор о скачках, но скоро перешёл на балет, на котором тоже недолго задержался.

— Чардаш танцуете? — спросил он Швейка. — Знаете «Танец медведя»? Этак вот…

Он хотел подпрыгнуть и упал на Швейка. Тот надавал ему тумаков и уложил на сиденье.

— Мне чего-то хочется, — произнёс фельдкурат, — но я не знаю, чего. Не знаете ли, чего мне хочется?

И он повесил голову в полной покорности судьбе.

— Что мне до того, что мне хочется! — строго сказал он вдруг. — И вам, сударь, до этого нет никакого дела! Я с вами не знаком. Как вы осмеливаетесь так пристально смотреть на меня?.. Умеете фехтовать?

Он перешёл в наступление и сделал попытку спихнуть Швейка с сиденья. Потом, когда Швейк успокоил его, без стеснения давая почувствовать ему своё физическое превосходство, фельдкурат осведомился:

— Сегодня у нас понедельник или пятница?

Он полюбопытствовал также, что теперь — декабрь или июль, и вообще проявил недюжинное дарование в задавании самых разнообразных вопросов.

— Вы женаты? Любите горгонзолу?[8] А клопы водятся у вас в доме? Как вообще поживаете? Была ли у вашей собаки чума?

Потом пустился в откровенность: рассказал, что он не заплатил за верховые сапоги, хлыст и седло, что несколько лет тому назад у него был триппер, и он лечил его марганцовокислым кали.

— Термосом, — продолжал он, забыв, о чём говорил за минуту до этого, — называется сосуд, который сохраняет еду или напиток в первоначальной температуре… Как ваше мнение, коллега, какая из игр справедливее: «фербл» или «двадцать одно»?.. Ей-богу, я тебя уже где-то видел! — воскликнул он, покушаясь обнять Швейка и облобызать его своим слюнявым ртом. — Мы ведь вместе ходили в школу… Ты — славный парень! — говорил он нежно, гладя свою собственную ногу. — Как ты, однако, вырос за то время, что я тебя не видал! Когда я вижу тебя, я забываю о всех пережитых страданиях.

Тут им овладело поэтическое одушевление, и он заговорил о возвращении к солнечному свету счастливых творений и пламенных сердец. Затем он упал на колени и начал молиться: «Богородица, дево, радуйся», причём хохотал во всё горло.

Когда они, наконец, остановились перед домом фельдкурата, его никак не удавалось извлечь из пролётки.

— Мы ещё не приехали! — кричал он. — Помогите! Меня похищают! Желаю ехать дальше!

Его пришлось в буквальном смысле слова выковырнуть из пролётки, как жареную улитку из раковины. Один момент казалось, что его разорвут пополам, так как он зацепился ногами за сиденье.

При этом громко хохотал, очень довольный, что обманул:

— Вы меня разорвёте, господа!

Кое-как его втащили по лестнице и свалили в квартире на диван, как мешок. Фельдкурат заявил, что за автомобиль, которого он не заказывал, он платить не намерен, и понадобилось более четверти часа, чтобы втолковать ему, что он ехал на пролётке. Но и тогда он не согласился платить, возражая, что привык ездить только в карете.

— Вы меня хотите надуть, — заявлял фельдкурат, многозначительно подмигивая Швейку и извозчику, — мы шли пешком.

И вдруг под наплывом щедрости он кинул извозчику кошелёк:

— Возьми всё! Плачу! Для меня крейцер[9] ничего не составляет!

Правильнее было бы сказать, что для него тридцать шесть крейцеров ничего не составляют, так как в кошельке больше и не было. Извозчик подверг фельдкурата тщательному обыску, заведя при этом разговор о зуботычинах.

— Так ты ударь! — сказал фельдкурат. — Думаешь, не выдержу? Пяток таких выдержу.

К счастью, в жилете у фельдкурата извозчик нашёл пять крон и ушёл, проклиная свою судьбу и фельдкурата, который задержал его и испортил ему пролётку.

Фельдкурат понемногу засыпал, беспрестанно строя различные планы. Он намеревался пуститься на всякие штуки: сыграть на рояле, пойти на урок танцев и, наконец, зажарить себе рыбу.

Потом он обещал выдать за Швейка свою сестру, которой у него не было. Наконец, он выразил пожелание, чтобы его отнесли на кровать, и уснул, заявив, что он желает, чтобы в нём признали существо, тождественное со свиньёй.

Утром, когда Швейк вошёл в комнату к фельдкурату, тот лежал на диване и напряжённо размышлял о том, как могло случиться, что кто-то полил его так, что он приклеился штанами к кожаному дивану.

— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — объяснил Швейк, — что вы ночью…

Несколько слов разъяснили фельдкурату, как жестоко он ошибается, думая, что был кем-то полит.

Проснувшись с головой чрезвычайно тяжёлой, фельдкурат был в угнетённом состоянии духа.

— Не могу вспомнить, — сказал он, — каким образом я попал с кровати на диван?

— Вы там совсем и не были. Как только мы приехали, мы уложили вас на диван, и дальше дело не пошло.

— А что я натворил? Не натворил ли я чего? Не был ли я пьян?

— До положения риз, — ответил Швейк, — влёжку, господин фельдкурат, до зелёного змия. Может быть, вы переоденетесь и умоетесь?..

— У меня такое ощущение, будто меня избили, — жаловался фельдкурат, — и потом жажда… Не дрался ли я вчера?

— До этого не доходило, господин фельдкурат. А жажда — это последствие жажды вчерашней. От неё человеку не так уж скоро удаётся отделаться. Я знал одного столяра, так тот в первый раз напился тридцать первого декабря тысяча девятьсот десятого года, а первого января тысяча девятьсот одиннадцатого года у него с утра была такая жажда и похмелье, что он купил селёдку и водку и напился снова, и делает это так каждый день вот уже больше четырёх лет. И никто ему не может помочь, потому что он по субботам покупает себе селёдок на целую неделю. Это уж такая карусель, как говаривал у нас старый фельдфебель в девяносто первом полку.

Фельдкурат был совсем подавлен отчаянным похмельем и хандрой. Тому, кто услыхал бы тогда его рассуждения, наверно показалось бы, что он попал на лекцию доктора Александра Батека «Объявим войну не на живот, а на смерть демону алкоголя, который отнимает у нас лучших людей», или же что читает его книгу «Искры этики»[10], правда, с некоторыми изменениями.

— Я понимаю, — распространялся фельдкурат, — если человек пьёт какие-нибудь благородные напитки, как, например, арак, мараскин или коньяк, а то ведь вчера я пил можжевеловку. Удивляюсь, как я мог её пить. Отвратительный напиток! Если бы хотя бы вишнёвка. Выдумают люди всякую мерзость и пьют её, как воду. У этой можжевеловки ни вкуса, ни цвета, только горло дерёт. Будь это, скажем, настоящая можжевеловая настойка, какую я однажды пил в Моравии. А вчерашняя можжевеловка была на каком-то древесном спирту или деревянном масле… Посмотрите, какая у меня отрыжка!.. Водка — яд, — отвлекался он в другую сторону. — Она должна быть настоящей, натуральной, а не состряпана холодным способом. В этом отношении с водкой обстоит дело, как и с ромом, а хороший ром — редкость… Была бы под рукой настоящая ореховая настойка, она наладила бы мне желудок. Такая ореховая настойка, как у капитана Шнабеля в Бруске[11].

Он принялся рыться в кошельке.

— У меня всего-навсего тридцать шесть крейцеров. Что, если продать диван… — рассуждал он… — Как вы думаете, Швейк? Купит кто-нибудь? Домохозяину я скажу, что я его одолжил или что его украли. Или нет, диван я оставлю, а пошлю-ка я вас к пану капитану Шнабелю, пусть он мне одолжит сто крон. Он позавчера выиграл в карты. Если это вам не удастся, то вы пойдёте во Вршовицы[12], в казармы к поручику Малеру. Если и там не пройдёт, то вы отправитесь в Градчаны[13] к капитану Фишеру. Ему вы скажете, что мне необходимо платить за фураж для лошади, которую я пропил. А если и там у вас не выгорит, заложим рояль. Будь, что будет! Я вам напишу пару строк для всех. Говорите всем, что очень нужно, что я сижу без гроша. Вообще, выдумывайте что угодно, но с пустыми руками не возвращайтесь, не то пошлю на фронт. Да спросите кстати у капитана Шнабеля, где он покупает эту ореховую настойку, и купите две бутылки.

Задание это Швейк выполнил блестяще. Его простодушие и честная физиономия вызывали полное доверие ко всему тому, что он говорил. Швейк счёл выгодным мотивировать просьбу фельдкурата и перед капитаном Шнабелем, и перед капитаном Фишером, и перед поручиком Малером не только тем, что фельдкурат должен платить за фураж для лошади, но подкрепить его просьбу заявлением, что фельдкурату необходимо платить алименты.

Деньги он получил всюду.

Когда он вернулся из экспедиции и показал фельдкурату, который уже умылся и приоделся, триста крон, тот был поражён.

— Я взял всё сразу, — сказал ЛЬейк, — чтобы нам не пришлось завтра или послезавтра снова заботиться о деньгах. Всё шло довольно гладко, но перед паном капитаном Шнабелем мне пришлось всё-таки встать на колени. Такая каналья! Однако, когда я ему сказал, что вам необходимо платить алименты…

— Алименты?! — испуганно переспросил фельдкурат.

— Ну да, алименты, господин фельдкурат, отступные девчонкам. Вы же мне сказали, чтобы я что-нибудь выдумал, а ничего другого мне не пришло в голову. У нас один портной платил алименты пяти девочкам сразу. Он был в отчаянном положении и тоже занимал на это деньги. Так, каждый входил в положение. Осведомлялись, что за девочка, а я сказал, что очень хорошенькая, что ей нет ещё пятнадцати. Спрашивали адрес.

— Недурно провели вы это дело, нечего сказать! — ахнул фельдкурат, схватившись за голову, и зашагал по комнате. — Какой позор! А тут ещё голова трещит!

— Я им дал адрес одной глухой старушки на нашей улице, — разъяснил Швейк. — Я хотел провести это дело основательно: раз приказано, — значит, исполняй. Кроме того, там, в передней, пришли за роялем. Я их привёл, чтобы они отвезли рояль в ломбард, господин фельдкурат. Будет неплохо, если рояль уберётся. И место очистится, и денег у нас с вами будет больше, — по крайней мере, будем на некоторое время обеспечены. А если хозяин будет спрашивать, что мы хотим сделать с роялем, я скажу, что в нём лопнули струны, и мы отправляем его на фабрику, в починку. Швейцарихе я так и сказал, чтобы ей не показалось странным, когда рояль будут выносить и грузить на подводу… У меня уже и на диван покупатель есть. Один знакомый торговец мебелью. Зайдёт после обеда. Нынче кожаные диваны в цене.

— А больше вы ничего не обстряпали, Швейк? — в отчаянии спросил фельдкурат, всё время держась обеими руками за голову.

— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, я принёс вместо двух бутылок ореховой настойки, той самой, какую покупает пан капитан Шнабель, пять, чтобы у нас был кое-какой запас… С роялем можно отправляться? А то ещё ломбард закроют…

Фельдкурат махнул безнадёжно рукой, и через пять минут рояль уже взваливали на подводу.

Когда Швейк вернулся из ломбарда, фельдкурат сидел перед раскупоренной бутылкой ореховой настойки, ругаясь, что на обед ему дали непрожаренный шнитцель. Фельдкурат был опять «в настроении». Он заявил Швейку, что с завтрашнего дня начинает новую жизнь, так как пить алкоголь — низменный материализм, а ему надлежит жить жизнью духовной.

Он философствовал приблизительно с полчаса. Когда была откупорена третья бутылка, пришёл торговец старой мебелью, и фельдкурат продал ему диван за бесценок, причём уговаривал торговца остаться побеседовать и был весьма недоволен, когда торговец отговорился тем, что идёт посмотреть ещё ночной столик.

— Жаль, что у меня нет такого! — сокрушённо сказал фельдкурат. — Человеку трудно обо всём позаботиться заранее.

После ухода торговца старой мебелью фельдкурат пустился в разговор со Швейком, с которым роспил следующую бутылку.

Часть разговора была посвящена личным взглядам фельдкурата на женщин и карты. Сидели долго. И вечер застал Швейка за приятельской беседой с фельдкуратом.

К ночи отношения, однако, изменились. Фельдкурат вернулся к своему вчерашнему состоянию, спутал Швейка с кем-то другим и говорил ему:

— Только не уходите. Помните того рыжего юнкера из обоза?

Эта идиллия продолжалась до тех пор, пока Швейк не сказал фельдкурату:

— Ну, будет! Полезай в постель и дрыхни! Понял?

— Лезу, милый, лезу… Как не лезть? — бормотал фельдкурат. — Помнишь, как мы вместе ходили в училище, и я за тебя делал работы по-греческому?.. У вас дача, кажется, в Збраславе? Вы можете ехать туда пароходом по Влтаве. Знаете, что такое Влтава?

Швейк заставил его снять ботинки и раздеться. Фельдкурат подчинился, протестуя перед невидимыми слушателями:

— Видите, господа, — обратился он к шкафу и фикусу, — как со мной обращаются мои родственники!.. Не признаю никаких родственников! — рассвирепел он, когда Швейк укладывал его в постель. — Восстань против меня земля и небо, я и тогда отрекусь от них!

И в комнате раздалось храпение фельдкурата.

Швейк с фельдкуратом едут служить полевую обедню

— Завтра едем служить полевую обедню. Заварите чёрного кофе с ромом… Или, ещё лучше, сварите грог[14], — сказал фельдкурат.

Швейк заварил замечательный грог — грог, превосходящий гроги старых моряков. Такой грог с удовольствием отведали бы и пираты восемнадцатого столетия.

Фельдкурат Отто Кац был в восторге.

— Где это вы научились варить такую чудесную штуку? — спросил он.

— Ещё в те годы, когда я околачивался в Бремене, — ответил Швейк, — научил меня этому один спившийся матрос, который всегда говорил, что грог должен быть таким крепким, что, напившись его, матрос, если спьяну свалится в море, переплывёт весь Ла-Манш[15]. А от слабого грога, как щенок, утонешь.

— После такого грога, Швейк, отслужить полевую обедню — одно удовольствие! — рассуждал фельдкурат. — Я думаю перед обедней произнести несколько напутственных слов. Полевая обедня — не шутка. Это вам не то, что отмахать обедню в гарнизонной тюрьме или прочесть исповедь арестантам. Полевую обедню служить спустя рукава нельзя. Походный, складной, так сказать карманный, алтарь у нас есть… Иисус, Мария! — схватился за голову фельдкурат. — Ах, мы ослы! Знаете, куда я спрятал походный алтарь? В диван, который мы продали!

— Беда! — сказал Швейк. — Правда, я с этим торговцем старой мебелью знаком, но позавчера я встретил его супругу и она мне сказала, что он сидит за краденую шифоньерку, а что диван наш находится у одного учителя во Вршовицах. Да-с, с алтарём получается скандал. Самое лучшее, что мы можем сделать, это допить грог и отправиться на розыски, потому что без алтаря, полагаю, служить обедню не фасон.

— Только походного алтаря и недостаёт, — озабоченно сказал фельдкурат. — Всё остальное уже приготовлено на учебном плацу. Плотники уже сколотили помост. Дарохранительницу нам одолжат в Бржевнове. Чаша у меня должна быть своя, но где она может быть?

Он задумался.

— Предположим, что я её потерял… В таком случае одолжим призовой кубок у поручика семьдесят пятого полка Витингера. Несколько лет тому назад он участвовал от клуба «Спорт-фаворит» в состязаниях в боге и выиграл этот кубок. Отличный был стайер![16] Расстояние Вена — Медлинг покрыл в час сорок восемь минут. Он до сих пор ещё этим хвастается. Я с ним на всякий случай ещё вчера об этом договорился… И как это я, балда, не посмотрел в диван, когда его продавал! Вечно я, скотина, откладываю всё на последнюю минуту!

И под влиянием выпитого грога, изготовленного по рецепту спившегося матроса, фельдкурат принялся в самых отборных выражениях ругать самого себя, давая понять, что, собственно, он собой представляет.

— Пора итти искать походный алтарь, — заявил Швейк. — Уж рассвело. Надо только раньше надеть мундир и выпить на дорогу ещё стаканчик грога.

Наконец, они вышли. По дороге к жене торговца старой мебелью фельдкурат рассказал Швейку, что он вчера выиграл в карты, и если ему повезёт, то он выкупит из ломбарда рояль. Это обещание походило на обещание язычника принести жертву своему богу, в случае если охота будет удачной.

От заспанной жены торговца старой мебелью фельдкурат и Швейк узнали адрес учителя из Вршовиц, нового владельца дивана. Фельдкурат проявил необыкновенную галантность: ущипнул жену торговца мебелью за щеку и пощекотал под подбородком.

Во Вршовицах, в квартире учителя, старого набожного человека, их ожидал неприятный сюрприз. Когда старик, купив диван, нашёл в нём походный алтарь, он подумал, что это божье провидение, и подарил алтарь вршовицкому костёлу в ризницу, вырезав на обратной стороне алтаря надпись:

«Дар во хвалу и славу божию учителя Коларжика в лето от Рождества Христова 1914».

Учитель, застигнутый в одном белье, пришёл в большое смущение. Из разговора с ним выяснилось, что он своей находке приписывал значение чуда и видел в нём перст божий. Когда он купил диван, какой-то внутренний голос рек ему: «Посмотри, нет ли чего в ящике дивана?» А во сне к нему явился ангел и повелел ему: «Открой ящик в диване!» Учитель повиновался. И когда он увидел там миниатюрный складной алтарь с нишей для ковчега, он пал на колени перед диваном и долго горячо молился, воздавая хвалу богу. Учитель видел в этом указание свыше и дал обет украсить этим алтарём вршовицкий костёл.

— Это нас мало интересует, — заявил фельдкурат. — Вещь, которая вам не принадлежала, вы должны были отдать в полицию, а не в какую-то проклятую ризницу!

— Как бы у вас с этим чудом не вышли неприятности, — добавил Швейк. — Вы купили только диван, но ни в коем случае не алтарь, который является военным имуществом. Этот перст божий вам дорого может обойтись! Нечего вам было обращать внимание на ангелов. Один мой земляк из Згоржа тоже вот пахал и нашёл на пашне чашу для причастия, которую кто-то святотатственно украл и закопал до поры до времени в землю, пока кража забудется. Земляк мой тоже счёл это за провидение божие и, вместо того чтобы чашу переплавить, понёс её к ксёндзу, намереваясь, как он уверял, пожертвовать её в костел. А ксёндз, думая, что святотатца привели к нему угрызения совести, послал за старостой, а староста — за жандармами, и крестьянин был невинно осуждён за святотатство, потому что он на суде всё время галдел о чуде. Земляк хотел оправдаться и всё рассказывал о каком-то ангеле, впутал туда и божью матерь, а в результате упекли его на десять лет. Вы сделаете лучше всего, если пойдёте с нами к здешнему ксёндзу и поможете нам получить обратно казённое имущество. Полевой походный алтарь — это вам не кошка или портянка, которую кому хочешь, тому и даришь.

Старик, одеваясь, трясся всем телом. У него зуб на зуб не попадал.

— Ей-богу, ничего плохого у меня и в мыслях не было! Я думал, что этим божьим даром смогу способствовать украшению нашего бедного храма божьей матери во Вршовицах.

— Разумеется, за счёт казны? — оборвал его Швейк. — Покорно благодарю за такой божий дар! Некий Пивонька из Хотеборжи однажды тоже счёл за божий дар плохо лежавший подуздок вместе с чужой коровой…

Несчастный старик растерялся от таких сравнений и совсем перестал защищаться, торопясь одеться и поскорей покончить с этим делом.

Вршовицкий ксёндз ещё спал и, разбуженный стуком, начал ругаться, решив спросонок, что его зовут с требой.

— Покоя не дадут с этим соборованием! — ворчал он, неохотно одеваясь. — Вздумается же им обязательно умирать как раз в тот момент, когда человек разоспался! А потом торгуйся с ними о плате.

В прихожей произошла встреча между представителем бога среди вршовицких мирян и представителем бога при военном ведомство. Собственно говоря, это был спор штатского с военным. В то время, как штатский ксёндз утверждал, что походному алтарю не место в диване, военный ксёндз отвечал так: тем более ему не полагается попасть из дивана в ризницу костёла, который посещается только штатскими.

Швейк вставлял в разговор разные замечания, вроде того, что легко обогащать бедный костёл за счёт казны, причём слово «бедный» произнёс не без иронии.

Наконец, они прошли в ризницу, и ксёндз выдал фельдкурату походный алтарь под расписку следующего содержания:

«Получил походный алтарь, который случайно попал в храм, что на Вршовицах.

Фельдкурат Отто Кац».

Походный алтарь Швейк благополучно погрузил на пролётку, а сам сел к извозчику на козлы. Фельдкурат расположился поудобнее и положил ноги на пресвятую троицу.

Швейк болтал с извозчиком о войне. Извозчик оказался бунтарём: делал разные замечания о непобедимости австрийского оружия, вроде: «Так в Сербии, значит, наложили вам по первое число?» — и так далее.

Когда они проезжали продовольственную заставу, на вопрос, что везут, Швейк ответил:

— Пресвятую троицу и божью матерь с фельдкуратом.

На учебном плацу тем временем их уже ждали с нетерпением отправляющиеся в поход отряды. Ждать пришлось долго. Швейк и фельдкурат поехали сначала за призовым кубком к поручику Витингеру, а потом в Бржевновский монастырь за дарохранительницей, воздухом и другими атрибутами обедни, в том числе и за бутылкой церковного вина.

Из всего этого видно, что не так-то просто служить полевую обедню.

— Валандаемся по всему городу! — сказал Швейк извозчику, и это была правда.

Когда они подъехали к учебному плацу и уже подошли к помосту с деревянным барьером и столом, на котором должен был быть поставлен походный алтарь, выяснилось, что фельдкурат забыл позаботиться о министранте.

Ему постоянно прислуживал при обедне один пехотинец, который предпочёл сделаться телефонистом и уехать на фронт.

— Не беда, господин фельдкурат, — заявил Швейк, — я могу его заменить.

— А вы умеете министровать?

— Никогда этим делом не занимался, — ответил Швейк, — но попробовать можно. Теперь ведь война, а во время войны люди берутся за такие дела, о которых им прежде и не снилось. Уж как-нибудь там эту ерунду «И со духом твоим» к вашему «Благословение господне на вас» припаяю. В конце концов не так уж, думаю, трудно ходить около вас, как коту вокруг горячей каши, помогать вам умывать руки и подливать в чашу вина…

— Отлично! — сказал фельдкурат. — Только воды мне в чашу не наливайте. Вот что: вы лучше немедленно же и в другой кувшин налейте вина. А остальное я сам вам буду подсказывать, когда вам итти направо, когда — налево. Когда я тихонько свистну один раз, то это значит «направо», два раза — «налево». Требник особенно часто ко мне не таскайте. Остальное пустяки. Не боитесь?

— Я ничего не боюсь, господин фельдкурат, и даже министрования.

Фельдкурат был прав, заявляя, что остальное — пустяки. Всё шло как по маслу.

Речь фельдкурата была весьма лаконична:

— Солдаты! Мы собрались здесь для того, чтобы перед отъездом на поле брани обратить свои сердца к богу, дабы он даровал нам победу и сохранил нас невредимыми. Не буду вас долго задерживать, желаю вам всего наилучшего.

— Вольно! — скомандовал старый полковник на левом фланге.

Полевая обедня зовётся «полевой» потому, что подчиняется тем же законам, как и военная тактика на поле сражения. При продолжительных манёврах войск в тридцатилетнюю войну и полевые обедни были продолжительными; при современной тактике, когда передвижения войск необычайно быстры, и полевая обедня должна быть такой же подвижной и быстрой.

Обедня продолжалась ровно десять минут. Тем, кто стоял близко, казалось очень странным, почему во время обедни фельдкурат посвистывает.

Швейк налету ловил сигналы и появлялся то по правую, то по левую сторону алтаря, не произнося ничего иного, кроме: «И со духом твоим». Его беготня вокруг фельдкурата смахивала на индейский танец вокруг жертвенника. Но в общем всё произвело очень хорошее впечатление и рассеяло скуку пыльного, угрюмого учебного плаца, обрамлённого аллеей сливовых деревьев и отхожими местами, запах которых заменял мистическое благовоние ладана в готических храмах. Обедня привела всех в хорошее настроение. Офицеры, сгруппировавшись около полковника, рассказывали анекдоты, так что всё было в порядке. То там, то здесь среди солдат слышалось: «Дай разок затянуться». И, как жертвенный дым, поднимались к небу синеватые облачка табачного дыма. Закурили и все унтер-офицеры, когда увидели, что закурил сам полковник.

Наконец, раздалось: «На молитву!» Подняв пыль, серый квадрат военных мундиров преклонил колена перед кубком поручика Витингера, полученным им за состязание в беге Вена— Медлинг.

Чаша всё время была полна, и каждая манипуляция фельдкурата сопровождалась сочувственной критикой солдат.

— Здоровый глоток! — прокатывалось по рядам.

Священнодействие было повторено дважды. Затем ещё раз раздалась команда: «На молитву!» Хор на закуску грянул «Храни нам, боже, государя», и, вздвоив ряды, колонна двинулась в поход.

— Собирайте манатки, — сказал Швейку фельдкурат, кивнув на походный алтарь. — Нужно развезти всё по местам.

Они поехали на том же извозчике и честно вернули всё, кроме бутылки церковного вина.

Когда они приехали домой и несчастный извозчик отправлен был рассчитаться в комендантское управление, Швейк обратился к фельдкурату:

— Осмелюсь спросить, господин фельдкурат, должен ли министрант быть того же вероисповедания, что и ксёндз, при богослужении которого он прислуживает?

— Безусловно, — ответил фельдкурат. — Иначе обедня была бы недействительна.

— Господин фельдкурат! Произошла крупная ошибка, — заявил Швейк. — Дело в том, что я — вне вероисповедания. Не везёт мне, да и только!

Фельдкурат взглянул на Швейка, с минуту молчал, потом похлопал Швейка по плечу и сказал:

— Подите выпейте церковного вина, что там от меня осталось, и считайте себя вновь вступившим в лоно церкви.

Швейк едет соборовать

Фельдкурат Отто Кац задумчиво сидел над бумагой, только что принесённой из казарм. Это был циркуляр военного министерства:

«Настоящим военное министерство отменяет на время военных действий все имевшиеся до сих пор предписания, касающиеся последнего причащения воинов. К исполнению и сведению военного духовенства устанавливаются следующие правила:

п. 1. Соборование на фронте отменяется.

п. 2. Тяжело раненым и больным не разрешается с целью соборования перемещаться в тыл. Чинам военного духовенства вменяется в обязанность виновных в неисполнении сего немедленно передавать в соответствующие военные учреждения на предмет дальнейшего расследования.

п. 3. В военных госпиталях в тылу соборование может быть совершено в порядке групповом и на основании заключения военных врачей, поскольку указанный обряд не нарушает работы упомянутых учреждений.

п. 4. Военное духовенство обязано по предложению главных врачей госпиталей совершать обряд соборования над лицами, указанными управлением госпиталя».

Затем фельдкурат перечитал ещё раз отношение военного госпиталя, в котором ему предлагалось явиться завтра в госпиталь на Карловой площади соборовать тяжело раненых. Фельдкурат позвал Швейка:

— Послушай, Швейк, ну, не свинство ли это?

Как будто на всю Прагу нет ни одного фельдкурата, кроме меня! Почему туда не пошлют хотя бы этого набожного ксёндза, который ночевал у нас недавно? Придётся вам ехать на Карлову площадь соборовать. Я забыл даже, как это делается.

— Что ж, купим катехизис, господин фельдкурат. Там об этом есть. Катехизис для духовных пастырей — всё равно, что путеводитель для иностранцев… Один мой знакомый служил в Эмаусском монастыре огородником. Решил он заделаться послушником, чтобы получить рясу и не трепать зря своей одежды. Ввиду этого ему пришлось купить катехизис и подучить, как полагается осенять себя крестным знаменем, как уберечься от первородного греха, что значит иметь чистую совесть и прочую там ерунду. Учил, учил, а потом продал тайком половину всего урожая огурцов с монастырского огорода и со скандалом вылетел из монастыря. Когда мы с ним повстречались, он мне и говорит: «Огурцы-то я мог сплавить и без катехизиса».

Когда катехизис был принесён, фельдкурат, перелистывая его, сказал:

— Ну, вот, соборование может совершать только священник и только елеем, освящённым епископом. Как видите, Швейк, вам нельзя самому совершать соборование. Прочтите-ка мне, как оно совершается.

Швейк прочёл:

— «…совершается так: священник помазует органы чувств больного, произнося одновременно молитву: «Через сие помазание, бесконечного милосердия ради своего, да отпустит тебе бог, что ты согрешил зрением, обонянием, вкусом, речью и осязанием».

— Интересно бы знать, — сказал фельдкурат, — как может человек согрешить, например, осязанием. Не можете ли вы мне объяснить?

— По-всякому, господин фельдкурат. Щупанёт, например, чужой карман. Опять-таки на танцульках… Известно, какие там выкидывают номера.

— А обонянием?

— Если кто нос от чего-нибудь воротит.

— Ну, а вкусом?

— Когда на девочек облизывается.

А речью?

— Ну, это уж вместе со слухом, господин фельдкурат: когда один врёт, а другой его слушает…

— Значит, нам нужен освящённый епископом елей, — сказал фельдкурат после этих философских рассуждений. — Вот вам десять крон, купите бутылочку. В интендантстве такого елея, повидимому, нет.

Швейк отправился за елеем, освящённым епископом. Отыскивать его было труднее, чем сказочную живую воду в сказках Божаны Немцовой. Швейк был в нескольких аптекарских магазинах, и как только произносил: «Будьте любезны, бутылочку освящённого епископом елея», всюду или фыркали ему в лицо, или в ужасе прятались под прилавок. Швейк не смущался и сохранял серьёзное выражение лица. Он решил попытать счастья в аптеках. Из первой велели его вывести. В другой намеревались вызвать по телефону карету скорой помощи, а в третьей провизор сказал ему, что у фирмы Полак на Долгой улице — торговля маслами и лаками, — наверное, на складе найдётся требуемый елей.

Фирма Полак торговала бойко. Ни один покупатель не уходил оттуда неудовлетворённым. Если покупатель просил киндербальзам, ему наливали скипидару, и это сходило.

Когда Швейк попросил освящённого епископом елея на десять крон, хозяин сказал приказчику:

— Пан Таухен, налейте ему сто граммов конопляного масла номер три.

А приказчик, завёртывая бутылочку, сказал Швейку, как и полагается приказчику:

— Товарец высшего качества-с. В случае, если потребуется лак, олифа, кисти, — благоволите обратиться к нам-с. Будете довольны. Фирма солидная.

Дома тем временем фельдкурат повторял из катехизиса то, чего не мог вдолбить себе в голову в семинарии.

Пришёл вестовой и принёс фельдкурату пакет с извещением о том, что завтра при соборовании в госпитале будет присутствовать «Общество дворянок по религиозному воспитанию нижних чинов». Это общество состояло из истеричек, раздававших солдатам по госпиталям образки святых и «Сказание о католическом воине, умирающем за государя императора». На этой брошюрке была картинка в красках, изображающая поле сражения. Всюду валяются трупы людей и лошадей, опрокинутые амуниционные повозки и орудия лафетами вверх. На горизонте — горящая деревня и разрывающиеся шрапнели. Впереди лежит умирающий солдат с оторванной ногой, а над ним склоняется ангел, приносящий ему венок с надписью на ленте: «Ныне же будешь со мною в раю». При этом умирающий блаженно улыбается, словно ему мороженое преподносят.

Прочитав содержание пакета, Отто Кац отплюнулся и подумал:

— «Ну, будет завтра денёк!»

Он знал эту «шваль», как он называл это общество, ещё по храму святого Игнатия, где несколько лет тому назад читал проповеди солдатам. В те времена он ещё делал крупную ставку на проповеди, а это «общество» сидело рядом с полковником. Две тощие женщины в чёрных платьях и с чётками пристали к нему как-то раз после проповеди и битых два часа бубнили ему в уши о религиозном воспитании солдат, пока не допекли фельдкурата и он не сказал: «Извините, сударыня, меня ждёт капитан на партию в фербл».

— Ну-с, елей у нас есть, — торжественно сказал Швейк, возвратясь из магазина Полак, — конопляный елей номер три, первый сорт. Хватит на целый батальон. Фирма солидная. Продает также олифу, лаки и кисти. Теперь нам нужен колокольчик.

— А колокольчик на что?

— По дороге звонить, чтобы народ снимал шапки, когда мы едем с божьим благословением и с конопляным маслом номер три. Так уж полагается. Были случаи, что арестовывали, кто не снимал шапку. В прошлом году в Жижкове[17] ксёндз избил слепого, который при подобных обстоятельствах не снял шапки. Слепого, кроме того, ещё посадили, потому что на суде ему доказали, что он не глухонемой, а только слепой, и что звон колокольчика должен был слышать и не вводить других в соблазн, хотя дело происходило среди ночи. В другой раз люди бы на нас и внимания не обратили, а теперь будут шапки скидать. Если вы, господин фельдкурат, ничего против не имеете, я мигом достану колокольчик.

Получив согласие, Швейк через полчаса принёс колокольчик.

— Это от ворот постоялого двора «у кржижков», — сказал он. — Обошёлся мне колокольчик в пять минут страху, да ещё пришлось долго ждать, — всё время народ мимо ходил.

— Я пойду в кафе, Швейк, — сказал фельдкурат. — Если кто-нибудь придёт, пусть подождёт.

Приблизительно через час после ухода фельдкурата пришёл пожилой человек, седой, военной выправки и со строгим взглядом. Наружность его выражала злобную решимость. У него был такой вид, словно он был послан судьбою уничтожить нашу бедную планету и стереть её следы с лица вселенной. Говорил он резко, сухо, строго:

— Дома? Пошёл в кафе? Просил подождать? Хорошо, буду ждать хоть до утра. На кафе у него есть, а платить долги — так нет? А ещё ксёндз! Тьфу!

И он плюнул.

— Сударь, не плюйте здесь, — сказал Швейк, с любопытством глядя на пришельца.

— И ещё раз плюну, видите, вот так! — упрямо сказал строгий господин, ещё раз плюнув на пол. — Как ему не стыдно! А ещё военный ксёндз! Срам, да и только!

— Если вы воспитанный человек, — заметил ему Швейк, — то должны бросить привычку плевать в чужой квартире. Или вы думаете, что если разразилась война, то вы всё себе можете позволить? Вы должны вести себя прилично, а не как хулиган. По отношению к окружающим вы должны быть деликатным, выражаться прилично и не распускаться, как босяк, штатская вы шантрапа!

Строгий господин вскочил с кресла и, трясясь от злости, закричал:

— Да как вы смеете!.. Я веду себя неприлично? Вы, кажется, сказали, что я?.. Повторите!

— Дрянь вы, — сказал Швейк, глядя на него с укоризной. — Плюёт на пол, словно он в трамвае, в поезде или в каком-нибудь общественном месте. Я всегда удивлялся, для чего везде висят надписи: «Плевать воспрещается», но теперь я вижу, что это из-за вас. Вас, видно, уже повсюду хорошо знают.

Все цвета радуги прошлись по лицу строгого господина, и он разразился потоком ругательств по адресу Швейка и фельдкурата.

— Ну-с, окончили вы свою речь? — спросил Швейк, когда посетитель сделал заключение: «Оба вы негодяи, каков поп, таков и приход». — Или, может быть, хотите ещё что-нибудь сказать, перед тем как лететь с лестницы?

Но строгий господин настолько исчерпал свой запас, что ему не пришло на ум больше ни одного стоящего ругательства, и он замолчал. Швейк решил, что ждать дальнейших дополнений не стоит. Он отворил дверь, поставил строгого господина в дверях лицом к лестнице… и такого «шюта» не постыдился бы и лучший игрок сборной команды чемпионов мира.

Вдогонку строгому господину на лестнице прозвучал голос Швейка:

— В следующий раз, когда попадёте в порядочное общество, будете вести себя прилично.

Строгий господин долго ходил под окнами и поджидал фельдкурата. Швейк открыл окно и наблюдал за ним.

Наконец, гость дождался. Фельдкурат провёл его к себе в комнату и посадил в кресло против себя.

Швейк, не говоря ни слова, принёс плевательницу и поставил её перед гостем.

— Что вы делаете, Швейк?

— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, с этим паном уже вышла тут небольшая неприятность из-за плевания на пол.

— Оставьте нас одних, Швейк. У нас кое-какие дела.

Швейк вытянулся во фронт.

— Так точно, господин фельдкурат, оставлю вас одних.

И ушёл на кухню. В комнате, между тем, происходил очень интересный разговор.

— Вы пришли за деньгами по векселю, если не ошибаюсь? — спросил фельдкурат своего гостя.

— Да, и надеюсь…

Фельдкурат вздохнул.

— Человек часто попадает в такое положение, когда ему остаётся только надеяться. О, как красиво звучит слово «надейся» из того высокопоэтического трилистника, который возносит человека над низменной повседневностью: вера, надежда, любовь…

— Я надеюсь, господин полковой ксёндз, что сумма…

— Безусловно, уважаемый, — перебил его фельдкурат. — Могу ещё раз повторить, что слово «надеяться» придаёт человеку силу в его житейской борьбе. Не теряйте и вы надежды. Как прекрасно иметь известный идеал, быть невинным, безгрешным созданием, дающим деньги под векселя, и надеяться своевременно получить деньги обратно! Надеяться, постоянно надеяться, что я заплачу вам тысячу двести крон, тогда как у меня в кармане нет и сотни.

— В таком случае вы… — задохнулся гость.

— Да, в таком случае, я… — ответил фельдкурат.

Лицо гостя опять приняло упорное и злобное выражение.

— Сударь, это мошенничество! — сказал он, вставая.

— Успокойтесь, уважаемый!

— Это мошенничество! — закричал гость. — Вы злоупотребили моим доверием!

— Сударь, — сказал фельдкурат, — вам, безусловно, будет полезна перемена воздуха. Здесь слишком душно… Швейк! — крикнул он. — Этому пану необходимо подышать свежим воздухом.

— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — послышалось из кухни, — я его уже раз выставлял.

— Повторить! — скомандовал фельдкурат, и команда была исполнена быстро и круто.

Вернувшись с лестницы, Швейк сказал:

— Хорошо, что мы отделались от него, прежде чем он успел набуянить… Был в Малешицах один шинкарь, большой начётчик. У него на всё были цитаты из священного писания. Когда ему приходилось лупить кого-нибудь из посетителей плетью из бычачьих жил, он всегда приговаривал: «Кто жалеет розги, тот ненавидит сына своего, а кто его любит, во время его наказует. Я тебе покажу, как драться у меня в шинке!»

— Вот видите, Швейк, что постигает тех, кто не почитает ксёндза, — улыбнулся фельдкурат. — Святой Иоанн Златоуст[18] сказал: «Кто чтит пастыря своего, тот чтит Христа во пастыре своём. Кто обижает пастыря, тот обижает господа, его же наместником пастырь есть»… К завтрашнему соборованию нам нужно хорошенько подготовиться. Сделайте яичницу с ветчиной, сварите пунш-бордо, а затем посвятите себя размышлениям, ибо, как сказано в вечерней молитве, «милостию божией предотвращены все козни врагов против дома сего».

На свете существуют стойкие люди. К ним принадлежал и муж, дважды выброшенный из квартиры фельдкурата. Только что ужин был готов, как кто-то позвонил. Швейк пошёл открыть, вскоре вернулся и доложил:

— Он опять тут, господин фельдкурат. Я его пока что запер в ванной комнате, чтобы мы могли спокойно поужинать.

— Нехорошо вы поступили, Швейк, — сказал фельдкурат. — Гость в дом — бог в дом. В старые времена на пирах заставляли шутов увеселять пирующих. Приведите-ка его сюда, пусть он нас позабавит.

Через минуту Швейк вернулся с настойчивым господином. Господин глядел мрачно.

— Присаживайтесь, — ласково предложил фельдкурат. — Мы как раз кончаем ужинать. Мы только что ели омара и лососину, а теперь перешли к яичнице с ветчиной. Почему нам не кутнуть, когда на свете существуют люди, одалживающие нам деньги?

— Надеюсь, я здесь не для шуток, — сказал мрачный господин. — Я здесь сегодня уже в третий раз. Надеюсь, что теперь всё выяснится.

— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — заметил Швейк, — вот ведь гидра! Вроде некоего Броушека из Либни. Восемнадцать раз в вечер его выкидывали из пивной «Экснер», и каждый раз он возвращался, — дескать, «забыл трубку». Он лез в дверь, в окна, через кухню, сквозь стены, через погреб и, наверно, спустился бы по трубе, если бы пожарные не сняли его с крыши. Такой был настойчивый парень, мог бы быть министром или послом! Наклали ему как следует!

Настойчивый господин, словно не слыша того, что говорили, с упрямством повторил:

— Я хочу выяснить окончательно наши дела и прошу меня выслушать.

— Это вам разрешается, — сказал фельдкурат. — Говорите, уважаемый. Говорите, сколько вам будет угодно, а мы пока будем продолжать наше пиршество. Надеюсь, это не будет мешать вам говорить? Швейк, подавайте на стол!

— Как вам известно, — сказал настойчивый господин, — свирепствует война. Я одолжил вам эту сумму до войны и, если бы не война, не настаивал бы так на уплате её. Но успел приобрести печальный опыт.

Он сунул фельдкурату под нос свою записную книжку.

— Видите: фельдкурат Матиаш умер неделю тому назад в «заразном госпитале в Врне. Есть от чего волосы на себе рвать. Не заплатил мне тысячу восемьсот крон и идёт в холерный барак соборовать умирающего, который к нему никакого отношения не имеет.

— Это было его долгом, милый человек, — сказал фельдкурат, — я тоже пойду завтра соборовать.

— И тоже в холерный барак, — заметил Швейк. — Вы можете пойти с нами, взглянуть, что значит жертвовать собой.

— Господин полковой ксёндз, — сказал настойчивый господин, — поверьте, что я в отчаянном положении. Война ведётся, повидимому, для того, чтобы спровадить на тот свет всех моих должников.

— Когда вас потянут на военную службу и вы попадёте на фронт, — снова вмешался Швейк, — мы с господином фельдкуратом отслужим молебен, чтобы по божьему соизволению первая же граната соблаговолила отправить вас на тот свет.

— Сударь, я пришёл к вам по серьёзному делу, — продолжала гидра, обращаясь к фельдкурату. — Убедительно прошу вас запретить вашему слуге вмешиваться в наши дела и дать нам возможность их закончить.

— Простите, господин фельдкурат, — отозвался Швейк, — извольте мне сами приказать, чтобы я не вмешивался в ваши дела, иначе я впредь буду защищать ваши интересы, как полагается каждому честному солдату. У этого пана есть свой резон — ему хочется уйти отсюда самому, без посторонней помощи. Да и я не любитель скандалов, — я человек общества.

— Мне уже начинает надоедать, Швейк, — сказал фельдкурат, как бы не замечая присутствия гостя. — Я думал, что он нас позабавит, расскажет нам какие-нибудь анекдоты, а он требует, чтобы я рекомендовал вам не вмешиваться в его дела, несмотря на то, что вы два раза уже имели с ним дело. В вечер перед столь важным религиозным обрядом, когда все чувства свои я должен обратить к богу, он пристаёт ко мне с какой-то глупой историей о несчастных тысяче двухстах кронах, отвлекает меня от испытаний своей совести, от бога, и добивается того, чтобы я ему ещё раз сказал, что теперь я ничего ему не дам. Не хочу я с ним больше разговаривать, чтобы не осквернять этот священный вечер. Скажите ему, Швейк: «Господин фельдкурат вам ничего не даст».

Швейк исполнил приказание, рявкнув это в самое ухо гостю.

Настойчивый господин остался, однако, сидеть.

— Швейк, — сказал фельдкурат, — спросите его, долго ли он ещё намеревается здесь торчать.

— Я не тронусь с места, пока мне не будет заплачено, — упрямо заявила гидра.

Фельдкурат встал, подошёл к окну и сказал:

— В таком случае передаю его вам, Швейк. Делайте с ним, что хотите.

— Пойдём, сударь, — сказал Швейк, взяв незваного гостя за плечо. — Бог троицу любит.

Он быстро и элегантно повторил своё упражнение под похоронный марш, который барабанил на оконном стекле фельдкурат.

Вечер, посвящённый размышлениям, прошёл несколько фаз. Фельдкурат так благочестиво и пламенно стремился к богу, что ещё в двенадцать часов ночи по квартире разносилось его пение:

Когда в поход мы собирались,

Слезами девки заливались…

С ним вместе пел и бравый солдат Швейк.

В военном госпитале в соборовании нуждались двое: старый майор и офицер из запасных, бывший банковский чиновник. Оба они получили по пуле в живот и лежали рядом. Офицер из запасных считал своим долгом собороваться, так как его начальник, майор, желал принять соборование, и он, подчинённый, считал нарушением дисциплины не дать соборовать и себя. Благочестивый же майор делал это с расчётом, полагая, что молитва исцелит его немощи. Тем не менее, в ночь перед соборованием оба умерли, и когда утром в госпиталь явились фельдкурат со Швейком, аба воина лежали под простынями с почерневшими, как у удавленников, лицами.

— Эх, такого шику мы с вами напустили, господин фельдкурат, а теперь нам всё дело испортили, — досадовал Швейк, когда им сообщили в канцелярии, что те двое уже ни в чём не нуждаются.

И верно, шику они напустили. Ехали они в пролётке, Швейк звонил, а фельдкурат держал в руке бутылочку с елеем, завёрнутую в салфетку, и благословлял ею прохожих, с серьёзным видом снимавших шапки. Правда, их было немного, хотя Швейк и пытался наделать своим колокольчиком как можно больше шуму. За пролёткой бежали мальчишки, один из них прицепился сзади к пролётке, а все остальные кричали в один голос:

— Сзади-то, сзади.

Швейк звонил во-всю, извозчик хлестал лошадь. На Водичковой улице пролётку догнала рысью какая-то швейцариха, член христианского общества святой Марии, на полном ходу приняла благословение от фельдкурата, перекрестилась, потом злобно плюнула и крикнула:

— Скачут, как черти. Чуть не до смерти загнали, — и, запыхавшись, вернулась на своё старое место.

Звон колокольчика больше всех беспокоил извозчичью клячу, у которой с этим звуком, очевидно, были связаны какие-то воспоминания юных лет; по крайней мере, она беспрестанно оглядывалась назад и временами делала попытки затанцовать посреди мостовой.

Это и был тот «шик», о котором говорил Швейк.

Фельдкурат прошёл в канцелярию выяснить финансовую сторону соборования и подсчитал делопроизводителю госпиталя, что военно-медицинское ведомство должно ему, фельдкурату, около ста пятидесяти крон за освящённый елей и дорогу. Затем последовал спор на эту тему между главным врачом госпиталя и фельдкуратом. Фельдкурат, ударяя кулаком по столу, отчеканил:

— Не думайте, капитан, что соборование совершается на даровщинку. Когда драгунского офицера командируют на конский завод за ремонтом, ведь ему платят командировочные. Очень жаль, что те двое раненых не дождались соборования, а то бы я взял на пятьдесят крон дороже.

Швейк с бутылочкой «освещённого елея», возбуждавшей среди солдат неподдельный интерес, ждал фельдкурата внизу в караульном помещении. Один из солдат высказал мнение, что этот елей вполне годится для чистки винтовок и штыков. Молодой солдатик с Чехо-моравской возвышенности, который ещё верил в бога, просил не говорить таких вещей и не спорить о святых таинствах:

— Мы должны быть верующими христианами.

Старик-ополченец посмотрел на желторотого птенца и сказал:

— Ты думаешь, что вера сохранит твою башку от шрапнелей. Довольно нас дурачили. До войны приезжал к нам один депутат клерикал[19] и говорил о царстве божием на земле. Господь бог не желает войны и хочет, чтобы все жили в мире по-братски. А как только вспыхнула война, во всех костёлах стали молиться за успехи нашего оружия, а о боге стали говорить, словно о начальнике генерального штаба, который руководит всеми военными действиями. Насмотрелся я похорон в этом госпитале. А отрезанных рук и ног! Прямо возами возят.

— Солдат хоронят нагишом, — сказал другой, — а одежду с мёртвого надевают на живого. Так и идёт кругом.

— Пока мы не выиграем войну, — заметил Швейк.

— Этакая-то растяпа выиграет, — из угла отозвался отделённый, — На фронт бы надо таких, погнать вас на штыки, к чортовой матери, в волчьи ямы, против миномётов. Валяться в тылу умеет каждый, а вот помирать никому не хочется.

— А я всё думаю, как это шикарно умереть под штыком, — сказал Швейк. — Неплохо также получить пулю в брюхо, а ещё лучше, когда человека разрывает граната, а он смотрит и думает, почему у него ноги с животом находятся некоторым образом в отдалении от него. И так это ему странно, что он помирает от этого раньше, чем кто-нибудь успеет разъяснить ему это.

Молоденький солдат откровенно вздохнул. Ему жалко стало своей молодой жизни. Зачем он только родился в этот глупый век? Чтобы его зарезали, как корову на бойне? И к чему всё это?

Один из солдат, по профессии учитель, как бы прочитав его мысли, заметил:

— Некоторые из учёных объясняют войну появлением пятен на солнце. Как только появится этакое пятно, всегда на земле происходит катастрофа. Взятие Карфагена[20]…

— Оставьте вашу учёность при себе, — перебил его отделённый командир. — Подметите-ка лучше пол, сегодня ваша очередь. Какое нам дело до какого-то дурацкого пятна на солнце. Хоть бы их там двадцать было, из них себе шубу не сошьёшь.

— Пятна на солнце действительно имеют большое значение, — вмешался Швейк. — Однажды появилось на солнце пятно, и в тот же самый день меня избили в трактире «У Банзетов», в Ну елях. С той поры, перед тем как куда-нибудь пойти, я смотрю в газете, не появилось ли опять какое-нибудь пятно на солнце. Но стоит появиться пятну — «прощаюсь, ангел мой, с тобою», никуда я не хожу и пережидаю время. Когда ещё вулкан Монпеле уничтожил целый остров Мартинику[21], один профессор написал в «Национальной политике», что давно уже предупреждал читателей о большом солнечном пятне. А «Национальная политика» во-время на остров не попала, вот они и загремели.

Между тем фельдкурат наткнулся в канцелярии на одну из дам «Общества дворянок по религиозному воспитанию нижних чинов», старую противную фурию, которая с самого утра ходила по госпиталю и раздавала направо и налево образки святых. Больные и раненые солдаты бросали их в плевательницы.

Во время своего обхода она раздражала всех своей глупой болтовнёй о том, что нужно искренно сожалеть о своих грехах и исправиться, чтобы после смерти милосердный бог даровал вечное спасение. Она была бледна, когда разговаривала с фельдкуратом.

— Эта война, вместо того чтобы облагораживать солдат, делает из них животных.

Внизу, в палате, эти мародёры показали ей язык и сказали, что она «харя» и «ослица валаамова».

— Das ist wirklich schreklich, Herr Feldkurat, das Volk ist verdorben![22]

И она стала распространяться о том, как она представляет себе религиозное воспитание солдат. Только тогда солдат доблестно сражается за своего государя-императора, когда он верит в бога и полон религиозных чувств. Только тогда он не боится смерти, зная, что его ждёт рай.

Трещётка наворотила ещё несколько подобных же благоглупостей, и было видно, что она намерена долго ещё не отпускать фельдкурата. Фельдкурат не очень любезно откланялся.

— Едем домой, Швейк, — крикнул он в караульное помещение.

На обратном пути никакого «шику» не задавалось.

— В следующий раз пусть едет соборовать кто хочет, — сказал фельдкурат. — Человеку приходится торговаться из-за каждой души, которую он хочет спасти. Буквоеды. Сволочь!

Увидя в руках Швейка бутылочку с «освящённым елеем», он нахмурился:

— Лучше всего, Швейк, намажьте этим маслом сапоги и себе и мне.

— Я ещё попробую смазать этим дверной замок, а то он здорово скрипит, когда вы ночью приходите домой.

Так кончилось, не начавшись, соборование.

* * *

Швейковское счастье длилось недолго. Жестокая судьба прервала его дружбу с фельдкуратом. Если до сих пор фельдкурат рисовался читателю личностью симпатичной, то нижеизложенный его поступок срывает с него эту маску.

Фельдкурат продал Швейка поручику Лукашу или, точнее говоря, проиграл его в карты, как некогда проигрывали в России крепостных.

Примечания

1

Ресторан.

2

«Благословение господне на вас, и со духом Твоим» — текст католической молитвы.

3

Нимбрук — город в Чехии.

4

Город в Чехии.

5

Честь имею доложить, господин полковник, я нализался.

6

Первым был золотой век, когда без всякого принуждения… (Из «Метаморфоз» римского поэта Овидия).

7

Здесь фельдкурат имеет в виду церковную легенду о католическом святом Яне Непомуцком, голова которого, как говорит легенда, после казни была зашита в мешок и брошена во Влтаву.

8

Сыр.

9

Мелкая австрийская монета, около полукопейки.

10

Учение о нравственности, о поведении.

11

Окраина Праги.

12

Вршовицы, Градчаны — противоположные концы Праги.

13

Вршовицы, Градчаны — противоположные концы Праги.

14

Алкогольный напиток.

15

Морской пролив, отделяющий Англию от Франции.

16

Бегун на дальние расстояния.

17

Район города Праги.

18

Христианский святой,

19

Реакционер, считающий необходимым господство церкви в политической и культурной жизни страны.

20

Древний город в Северной Африке.

21

Один из Малых Антильских островов в Америке, пострадавший в 1902 году от извержения вулкана.

22

«В самом деле, это ужасно, господин фельдкурат. Народ так испорчен!»

Content

Ярослав Гашек
Швейк в денщиках у фельдкурата

Последние дни жизни Ярослава Гашека

Швейк в денщиках у фельдкурата

Швейк с фельдкуратом едут служить полевую обедню

Швейк едет соборовать

Примечания