Анна Алмазная

Александр

Пролог

Как дура сидела я на кухне над остывшим чаем. Мне надо выговориться. Надо! Но кому?

Ложечка стучала по краям стакана. Сахар кончился. А денег нет. Покупку придется отложить до следующей подачки от родителей.

И все же... мне надо с кем-то поговорить. Не могу же до бесконечности нести на плечах эту ношу! Плечи болят, а ноша становится все тяжелее. Еще немного, и поставит меня на колени. А жить на коленях очень неудобно... то я знала по собственному опыту.

С кем поговорить?

С друзьями?

Друзья есть. Доверие к ним... тоже есть. А так же любовь и жгучее нежелание перекладывать на их плечи проблемы.

Так кому же?

Священнику? Да, я верующая. Но - в меру. И не представляю себе, как можно такое рассказать нашему батюшке. Ведьмой объявит и бесов начнет изгонять.

Так кому же? Чай горький. И холодный. Пить не хочется, хочется есть... а в холодильнике пусто, да и на диете я. Как-никак вечер, придется до утра потерпеть.

Кому? Душа болит... Душа... Душевнобольной. Психолог...

Ложка выпала из ослабевших пальцев. Ну да, психолог. И поможет, и выслушает, и что не так, подскажет. И не такой принципиальный и правильный, как наш батюшка. Вот к нему и пойду... к университетскому психологу.

- Это ж как надо не любить человека, чтобы засунуть его в каморку напротив мужского сортира? - некстати вспомнился голос Мишки. - Да, у нашего ректора отличное чувство юмора. Молоток! Там ему и место. Только полный отстой пойдет к психиатру.

- К психологу... - помнится, поправила я.

- А мне хрен один, что психолог, что психиатр, все равно психов лечит!

И я псих. Мне туда и надо...

Или не надо?

1

Даром говорят, что утро вечера мудренее. Вечером решившись идти к психологу, утром я не могла заставить себя даже подойти к заветному кабинету.

Масла в огонь подлил Мишка. Мой неугомонный дружок вновь вспомнил о психологе, которого он настойчиво величал "психиатром". Сначала, с хитрецой в голосе и приглушенным интимным тоном, всем было сообщено, что у "психиатра" вечно закрыто. Мишка сам, собственноручно (собственноглазно!?) проверял! В щелочку между дверью и косяком заглядывал - кабинет заперт! И это притом, что Мишка почти каждую перемену в туалет бегал.

Пива он, видишь ли, вчера перепил. Из-за этого любителя смотреть футбол до часа ночи мне поход психиатру... то есть психологу, был заказан.

После полудня новости о заветном кабинете стали еще более бурными. Пиво из мишкиного организма вышло - но студент на то и есть студент, чтобы быть любопытным!.. там где не надо. Каждую перемену Мишка дежурил теперь уже открытого кабинета, в надежде увидеть психиатра или, еще лучше, того дурака, кто к нему пойдет.

Прослыть среди однокурсников "дурой" мне, почему-то, не хотелось, поэтому я мрачно выслушивала мишкины рапорты между сорокапятиминутками и не пыталась что-то предпринять. К концу дня я тяжело вздохнула и поняла, что сегодня к психологу мне не попасть. Даже после лекций. Потому что вечером футбола не наблюдалось, и Мишка решил провести время с пользой - подежурить возле кабинета.

Утро следующего дня принесло нам подробный рассказ, как несчастный целитель душ... аж два раза ходил в туалет. Детальное описание посещений этого сугубо мужского места Мишка аккуратненько зажулил для курилки, девушкам же осталось лишь детальное описание самого психолога. Мишка так упорно размахивал руками, расписывая высокого мужчину похожего на нашего профессора Проненко, что чуть со стула не упал от усердия.

Зря это про Проненко. Незамедлительно последовала реакция: девичьи груди наполнились воздухом, глаза поволокой, и я поняла, что таких "дур", как я, скоро будет много. Благодаря мишкиной рекламе... Потому что, если для парней вышеупомянутый профессор был грозой и разящей молнией в одном лице, то для девушек это было... недостижимой мечтой.

Наш профессор и в самом деле красив. Видимо, он не думал, что ухаживать за внешностью - прерогатива девушек. В свои "под-пятьдесят" он выглядел гораздо лучше, чем вечно всклоченный грязный и попахивающий потом Мишка. А мои однокурсницы в своих "двадцать с хвостиком" были очень падки до "мужчин постарше".

После пар Мишка залег в засаде в мужском туалете. Первой он поймал нашу красавицу Олю. Девушка отчаянно отбрыкивалась и лепетала, что, мол, пришла свежим воздухом подышать...

Мишка, понятнок дело, засомневался (свежий воздух возле мужского туалета?) и зардевшаяся Оля ретировалась в сторону, противоположную кабинету.

Во второй раз Мишка поймал застенчивую Аню - милую толстоватую девчушку в очках. Аню Мишка трогать не стал - просто застыл у туалета, красноречиво поглядывая на дверь в кабинет психолога. Этого хватило - бедняжка тихонечко проползла мимо, прошептав Мишке:

- Привет!

- Иди, иди! - царственно ответил Михаил.

Спорить Аня не решилась. Ей тоже не хотелось попасть в мишкины "дурочки".

Мила оказалась решительней. Заявив выскочившему из засады Мишке, что решила посмотреть на психолога, она, было, направилась к крашеной коричневым двери, как Мишка осторожно поинтересовался:

- Если тебе так интересно, то, может, посторожишь со мной?

- В мужском туалете? - вогнала в краску Мишку борзая Мила.

Девушка вошла в кабинет, вскоре раздались осторожные шаги, и в замке повернулся ключ, а Мишка, обиженный и помятый, отправился смотреть футбол. От его одежды пахло мужским туалетом...

Все события этого вечера я узнала, как не странно, не от Мишки, а от его трех жертв. Потому не берусь сказать, был ли там пойман кто-то еще. А услышать доклад от самого Мишки нам помешал футбол...

2

Утро нас встретило угрюмой Мишкиной рожей. В ответ на острожные вопросы мы услышали длинную и трогательную историю, о том, как <имярек>, сволочь этакая, прогнал мяч мимо <имярек> и попал, представляете, прямо в ворота. Поэтому кто-то там проиграл, хотя должен был выиграть. Затем пошли короткие, разбавленные острыми словечками, реплики, что кого-то там давно пора на мыло, что игроки сейчас пошли не те, и ноги у них растут не оттуда...

И после этого мы, женщины, - болтливые и неугомонные! Мы! Только почему-то успокоить полпары не могли именно их. Профессору даже пришлось на минут пять прочитать длинную прочувственную речь на высоких тонах. Подействовало. На время футбол был забыт.

Еще несколько перемен были потрачены на обсуждение проигрыша любимой команды, но эмоции постепенно спадали. Слушая вполуха разговоры мальчишек, я про себя тихонько улыбалась. Вы имена спортсменов помните? Те самые, о которые язык сломать можно? А они - помнят! Всех! И судей! И противников! А вот имя собственной девушки - не всегда... И кличка ее кошки (Мурка) кажется неподъемной для их памяти. Кошечка незаметно перекрещивается в Пушка, Тузика (?!), тварь безмозглую, кошару, мешок с блохами...

Не то, чтобы я ненавидела всех мужчин, нет. В тот день я ненавидела исключительно Мишку. Это его темпераментные крики на переменах не давали мне решить проклятое задание. Сама виновата: из-за снов, мыслей о психологе и долгих вечеров в обнимку с пузырьком валерьянки у меня вовсе вылетело из головы, что надо было что-то решать. И списать нельзя - профессор с маниакальной успешностью умудрялся создать столько вариантов, сколько студентов. А чего ему? Даст малюсенький листик, с номерами заданий в учебнике, благо, что их там много...

На большой перемене я все еще сидела за тетрадками в столовой, рядом стыл чай, и я очень надеялась побыть одна. Счас! Рядом на стол плюхнулось два подноса и, даже не спросив, хочу я этого или нет, Мишка со своим лучшим другом вновь уселись рядом со мной обсуждать футбол.

Футбол был единственным, что связывало неряху-Мишку из бедной семьи и ироничного Димку, казалось сошедшего со старинных картин с его шармом и умением держаться с достоинством. Димка всю жизнь раздражал меня своей высокомерностью, еще с тех пор, как мы вместе в детский садик ходили, но сейчас виновником моего плохого настроения оказался не он...

- Миш, заткнись, хорошо? - мягко попросила я, не выдержав.

- Что-то не так? - Мишка посмотрел на меня глазами ангелочка с церковной картины.

- Мне надо решить матанализ...

Мишка пошел пятнами и заткнулся. Видимо, не только я забыла о домашней работе, только вот у меня было утешение в виде листочка с заданиями, а у Мишки - явно не было. Потому что не полез в сумку за заданиями, а продолжал сидеть, как столб, нервно теребя салфетку.

- Черт, забыл! - прошипел он.

Он явно хотел сказать нечто более сильное, но тут была дама. Не я, не надейтесь, а замдекана за соседним столиком. Тем не менее, мишкин дружок, Дима, сочувственно замолчал, Мишка угрюмо принялся за свою гречку с подливкой, и я решила уже, что все хорошо закончилось, как:

- Молодой человек, вы не зайдете ко мне, когда поедите? Всего на минутку...

Приятный голос. Очень приятный... Слишком приятный. Таким, наверняка, должен обладать сам дьявол. Не тот, которого изображают на картинах в виде маленького пузатенького, козлоподобного старикашки, а настоящий искуситель.

Я оглянулась и сразу узнала говорившего. Не, Мишка не прав: Проненко ему и в подметки не годится. Особо хороши были у психиатра (спасибо Мише, сама уже начала путать!) глаза: круглые и понимающие. Такие прекрасные, что в моей душе внезапно что-то заныло, заплакало, разбилось с тихим звоном, и эти глаза, которые, впрочем, не обращали на мою скромную персону никакого внимания, сразу из разряда дьявольских перенесли их обладателя в разряд ангелоподобных.

Очнулась я от злобного хихиканья Димы. Психиатр уже ушел, а Мишка сидел, молча сжимая в ладони ложку и опустив ушки. Весь его пыл куда-то исчез.

- Не пойду! - зло прошептал Мишка.

- Ну и дурак, - пришла в себя я, смирившись с тем, что матанализ мне сегодня не решить. - Он тебя не съест!

- Вот потому и не пойду. Что он мне сделает?

- Повторит приглашение, - ответила я, размышляя - и за что это некоторые называют Мишку умным? - Другим тоном. В присутствии других свидетелей.

- Свидетели долго не живут! - зло ответил Мишка.

- Я не скажу, - ответила я со вздохом. - И Дима не скажет. Дима подтверди? - Дима кивнул, повторив знаменитый кивок на подобный вопрос лжецаря из фильма. - Но это тебя не спасет. Твой позор видели многие.

Мишка затравлено выхватил взглядом пару сплетниц с параллельного потока и вновь принялся за еду.

- Миш, не дури! - продолжила я. - Тебе самому не интересно, зачем он звал?

- Нет!

- Миш, Дима с тобой сходит! Правда, Дима?

Знаменитого кивка не последовало, а последовал крик души:

- Я еще с ума не сошел!

Замдекана зло посмотрела на нарушителя спокойствия, а Мишка совсем хвост опустил. Я вздохнула:

- Хочешь, я пойду?

- Я не маленький, сам справлюсь, - буркнул Миша, но идея ему явно понравилась. Потому что, не успела я отодвинуть тетрадь и взяться за чай с булочкой, как Миша спросил:

- Но как ты пойдешь? Как я объясню?

- А зачем тебе объяснять? - иронично спросил Дима. Видимо, ему было стыдно - все же девчонка оказалась смелее. - Сильно там девки распинаются, чего они в деканат толпой ходят?

- А вы - не толпой? - обиделась я, только вот Димка не тот, над кем можно безнаказанно злословить:

- А мы, Риточка, - табуном. Как молодым жеребцам и полагается.

- На счет жеребцов не знаю - не проверяла!

- Хочешь, проверим! В более интимной, так сказать, обстановке, - сказал Дима, сузив глаза.

Вот гад! Знает же, что не соглашусь! Но на языке так и вертелся несвоевременный ответ-вызов.

- Кончайте цапаться! - вмешался Мишка. - И так тошно. Ты поела?

- Нет! - ответила я.

- Ну так ешь! - прошипел Мишка. - А не болтай!

Димка усмехнулся. Я зло посмотрела на Мишку - кто кому помогает! Он еще и командовать здесь будет! Но насмешливый взгляд Димки, типа, давай, давай, скажи что-то острое, безжалостное, заставил меня прикусить язычок. И я послушно занялась остывшим чаем и вчерашней булочкой с изюмом.

Димка все еще улыбался. Сволочь! Все они такие! И Мишка! Я ему, а он... И тут заговорила совесть - что я ему? Ради Мишки я туда шла? Не ради Мишки, а ради себя самой. Так сказать, в безопасную разведку. Но Димка! Вот змея - других навострит на пакости, а сам тихонечко с тенистого местечка наблюдает... у... инти... дурак вшивый!

Я представила себе огромную жирную вшу (какого они, кстати, цвета?), почему-то зеленую, в Димкиных гладких, зачесанных назад белоснежных волосах. Прямо на этом проборе. И мне стало смешно. Димка сник, он явно не любил чужих, непонятных ему насмешек. Жизнь мне понравилась больше. Запихав в себя остатки булочки и запив все это чаем, я аккуратненько поставила чашечку и блюдце на димкин поднос, за что получила острым взглядом по щекам, всунула тетрадь в сумку, забив в себе голос, что надо решать задания, и бодренькой походочкой прошествовала мимо Димы за Мишкой, почувствовав себя на мгновение королевой.

Мишка шел странно - будто через силу. Весь сгорбившись, он часто оглядывался. Проверял наличие охраны, то бишь меня. Почему я должна была служить этому дылде охраной, я понимала не очень хорошо, но насмешничать остерегалась. С людьми в Мишкином состоянии не шутят. "В Мишкином" - значит в состоянии зарождающейся паники. И после этого мужчины - наши защитники! Кто еще кого защищает?

Возле кабинета Мишка запросился в туалет. Как маленький, честное слово! Стоя возле мужского туалета с мишкиной сумкой я впервые испытала странное желание... поставить сумочку друга аккуратно у стеночки (чего он туда напихал, кирпичей?), и дать деру! Но вспомнились насмешливые глаза Димки, и уходить почему-то расхотелось.

Мишка сидел в мужской комнате долго. А когда вышел, то коснулся меня мокрой рукой. В чем была рука, думать не хотелось, но, судя по Мишкину мокрому лицу - в воде. Парень явно пытался прийти в чувство. Трус! Хвост заячий! На фоне Мишки я почувствовала себя героем, и бодро постучала в дверь. Потому что именно мне бояться было нечего.

- Войдите! - произнес все тот же вежливый, уверенный в себе голос, и я, втолкнув Мишку внутрь, вошла следом.

Мишка мялся на пороге, дверь из-за его неуклюжей фигуры закрыть было сложно, но я как-то справилась. С большим трудом.

- Извините, - начала я, состроив стеснительно-невинные глазки. - Миша - мой напарник по лабораторной работе. Мы очень спешим, вы бы не могли отпустить его поскорее?

- Внизу вы не спешили, - слегка усмехнулся психолог. На меня даже не посмотрел. Будто и нет меня - только Мишка. - Но я вас не задержу, молодые люди. Присаживайтесь.

Мишка послушно плюхнулся в кресло как раз напротив психолога, а я осторожненько присела на кожаный диванчик у покрашенный в темно-зеленый цвет стеночки. Ну и зачем здесь, спрашивается, диванчик? Диванчик был удобным и навевал желание расслабиться. Впрочем, такое желание навевало здесь все: стены, выкрашенные интимно-темной краской, приглушенный свет, странная лампа на столе у доктора с зеленым абажуром, застекленный шкаф с многочисленными книгами, и Мишка, теперь уже не пятнистый, а белый, как мел.

- Вы, молодой человек, и в самом деле хотите, чтобы девушка присутствовала при нашем разговоре? - начал психолог.

- А что, будет неприятно? - спросил Мишка, к которому начала возвращаться его уверенность.

- Не знаю. Это мне у вас надо спросить, - ответил профессор. - Это же вы меня несколько дней подстерегали в коридоре? Можно узнать, зачем?

Я улыбнулась. Психолог бросил на меня короткий внимательный взгляд и вновь переключился на Мишку. Мне стало не по себе. Как будто на мгновение меня поместили в свет прожекторов, а потом вновь оставили в кромешной темноте.

- Ни кого я не подстерегал! - отрезал Мишка, опять покрываясь пятнами.

- Да что вы? - сладко спросил психолог. - А кто несколько дней в туалете под моей дверью кого-то караулил?

- Ваша дверь меня не интересует! - заметил Мишка. - Меня туалет интересовал. Может у меня по... э... дизентерия!

- Молодой человек, вы в курсе, что причина большинства наших болезней - нервы?

- Знакомая сказочка... - ответил Мишка, которому разговор явно начинал нравиться.

Мишка ведь такой - его хлебом не корми, а дай поболтать. Вот и теперь, найдя благодарного слушателя для долгой и бесполезной дискуссии, мой друг устроился в кресле свободнее, закинув ножку на ножку, и я вздохнула - это надолго!

- Кто вам сказал, что это сказка? - слегка сузил глаза психолог.

- Сами же ученые! - ответил Мишка с видом великого академика на научном съезде. - То им соль - белая смерть, то сами же говорят - соль необходима нашему телу!

- Но не в таких количествах... - чуть сузил свои чудесные глаза психолог, добавив все тем же ровным тоном:

- Не будем отвлекаться. Так из-за чего началась ваш... ваша дизентерия?

- Из-за спора, - невозмутимо заметил Мишка.

Брови психолога поползли вверх, а глаза чуть более округлились:

- Как это?

- Поспорил с друзьями, что молоко с селедкой вполне совместимы, - уныло ответил Мишка, и я усмехнулась - а сам нам про какое-то там пиво заливал!

- Много проспорили? - усмехнулся психолог.

- Много...

Я поняла, что разговор двух... умных несколько затянулся, и осторожно потянулась к Мише, шепнув:

- Мишенька, я пойду, ладно, подготовлю все к... работе.

- Иди! - царственно разрешил Миша и, прошептав "до свидания", я осторожно выскользнула в дверь. Последний взгляд психолога преследовал меня еще долго... Что-то странное было в этом взгляде, что-то, чего я никак не могла понять...

И я ушла, хотя очень хотелось остаться.

Дан... удастся ли когда-нибудь мне от тебя избавиться?

3

С этих пор Мишка стал активным почитателем психолога. Так же, как раньше он всех гнал от двери напротив мужского туалета, теперь он всех гнал в эту же дверь. Психолог такой умный, так много знает, так красиво говорит, такие дельные советы дает! Рассказать подробнее суть советов Мишка отказывался - по его улыбке я догадывалась, что советы он опять приберег для сугубо мужской компании. Так было есть и будет: для мата я дамой не считалась, а для подобных тайн меня в мужское общество не допускали.

Но результат Мишкиной деятельности был налицо, - психолог, которого Мишка при всей его восторженности упорно называл психиатром, оказался теперь человеком вечно занятым. Выкладывали ему все: обиды на заносчивых профессоров, детские страхи, комплексы, проблемы несчастной влюбленности, ссоры, просто плохое настроение.

У психолога, по слухам, даже появилась книжечка с записью, куда ровными рядами выстроилась студенческая очередь. Появился-таки человек, который знает все и всех, который выслушает, подбодрит и исправит плохое настроение, который помирит подруг, и разделит между ними парня, и при этом не выдаст ничьих секретов.

В результате не у дел осталась одна я. Лезть в очередь мне не хотелось, как и вообще ничего не хотелось: депрессия цвела пышным цветом, игнорируя установившуюся за окном солнечную и сухую погоду.

Наверное, так и гнила бы я в своей хандре, если бы не Мишка. Твердо решивший получить после окончания университета второе образование психолога (хотя у него и с первым были проблемы), он во время большой перемены подсел ко мне за столик в нашей обширной студенческой столовой:

- Ты чего хиреешь, а, Ритка? Осунулась вся, побледнела! Не хочешь поговорить?

- Отстань! - хмуро ответила я, вовсе не горя желанием распутывать Mишкины проблемы. Своих хватало.

- Ритка, нельзя так - налицо признаки затаенного суицидного психоза.

У меня глаза на лоб полезли: это было самой сложной фразой, которую я когда-либо слышала от своего друга:

- Мишка, ты где так ругаться научился?

- Ты это, Ритка, зря, - невозмутимо ответил мой полоумный дружок (все ж прав народ - с кем поведешься... ), - пользуйся, пока я добрый! Я тебе помочь хочу.

- Помоги! - тихо ответила я, постаравшись придать голосу побольше устрашающих ноток... - С противоположного конца столовой... Миш, отстань, а? По-хорошему, ладно? А то ты парень добрый, обижать тебя не хочется!

- Рита, - строго сказал Мишка, - ты мне не безразлична!

У меня почему-то начали гореть щеки. Здрасти, приехали! Хорошо, что здесь Димки нет. Мишка понял, что сморозил глупость, покраснел и быстро добавил:

- В смысле, человек ты хороший, добрый, выручала меня часто.

- Мишка, чего попросить хочешь? - начала я. - Давай поскорее, а то твои предисловия меня с ума сведут. Скоро перейдем на бедную влюбленность несчастного мальчика! Тебе по буквам сказать - о-т-с-т-а-н-ь, нет у меня настроения! Нет! Слышишь! И нервов на тебя не хватает!

- Рит, ты не кричи, ладно, - примирительно заметил Михаил Иваныч, - А то вон, Дарья Ивановна на нас поглядывать стала... Ритуль, ну, успокойся, я... Так я, Рит, ты, это, прости, но я...

- Прощаю, чтобы ты там не натворил, - перебила я его. - А теперь - брысь! Дай поесть спокойно - мне еще в деканат, договор забирать. Отстань!

- Рита, я тебе записал! - выдал вдруг Мишка.

- В дуры, - хмуро парировала я - ни сердиться, ни удивляться эмоций не хватало.

- Нет, к Александру Алексеевичу.

Я подавилась булкой. Мишка дружески похлопал меня по спине. После приступа отчаянного кашля, красная, как помидор, я смогла-таки переспросить:

- Что!?

- Сегодня на 15. 30, - сбросив с плеч тяжелый груз тайны весело ответил Мишка. - Как раз после лекций. У тебя целый час, Ритка. Так что пользуйся!

Уж и не знала я в этот момент - прибить мне его на месте или обнять. Так прибить или обнять? Пока я решала, Мишка шустренько схватил свой поднос, запихнул на него между тарелками мою кружку c недопитым чаем и быстрым шагом порулил прямо к мойке. А мне стало страшно. И весело... Впервые за последнюю неделю... И... Одним словом, легче.

Но легче не легче, а послать Мишку раз двадцать к черту с его самодеятельностью до 15. 30 я успела. Как и хорошенько испугаться последствий Мишкиной глупости. Но уже в 15. 20, не сомневайтесь, я торчала у ненавистного кабинета как штык!

Ровно в половину дверь мягко отворилась и вышла Аня. Довольная! Даже похорошела от удовольствия! Что этот психолог с ней сделал? Александр Александрович сам проводил ее до дверей и теперь стоял на пороге. На нем был все тот же черный, сидевший, как влитой костюм, синий галстук и того же цвета рубашка. Красавец... наверное, слишком.

- Зайдете? - по-домашнему тепло спросил психолог, посмотрев на меня внимательным взглядом.

Сразу почему-то стало уютно. Но характер - штука тонкая, никуда его не денешь, поэтому, гордо прошествовав мимо психолога, я ответила:

- Зайду.

Психолог закрыл за мной дверь, и я с ужасом услышала щелчок замка.

- Чтобы не мешали! - пояснил мужчина, будя во мне женские инстинкты. Полутемная комната, свеча на столе, интимная обстановка, довольная Аня... Куда я попала!?

- Хотите чаю? - мягко спросил психолог - его голос соответствовал обстановке и обволакивал теплыми нотками.

- Кофе! - выпалила я, усаживаясь в кресло.

Вернее, не сразу усаживаясь. Сначала я огляделась, пытаясь пристроить где-нибудь сумку.

- Дайте, я! - сказал психолог, заметив мои мучения. Сумка оказалась осторожно поставленной на лавку у дверей, а я наконец-то села, все более жалея о собственной затее. - Вообще-то кофе вреден для здоровья.

- В чае не меньше кофеина, - слабо парировала я.

- Вам какой? - не оборачиваясь, ответил психиатр, то есть психолог.

- Черный без сахара.

- Страстная женщина, - с улыбкой сказал психолог, подавая мне чашку. Когда его взгляд мельком прошелся по моим обтянутым "Ливантой" коленкам, я очень пожалела, что надела сегодня короткую юбку. - Миша сказал, что у вас проблемы.

По мне прошлась горячая волна. Не, ну какой умник дал этому психологу такой голос! Душа аж поет!

- Миша много болтает, - зло ответила я.

- Он желает вам лишь добра. Это ведь вы тогда с Мишей приходили?

- Я! - мои щеки внезапно залились жаром. Надо было не кофе просить, а валерьянку. Благо, что потемки не позволяют оценить все оттенки красноты на моем несчастном лице.

Психиатр уселся в свое кресло и, почувствовав между нами преграду в виде стола, я слегка расслабилась.

- Вас зовут Маргарита? - чуть более деловым тоном спросил он.

- Рита, - поправила я. - А вас - Алексей Александрович?

- Вообще-то Александр Алексеевич. Александр, - мягко ответил он, прижимая губы к ободку своей чашки. - На европейский манер звучит лучше, не так ли?

- Но непривычнее, - заметила я после некоторой паузы. Скоро, чего доброго, предложит себя Сашенькой величать. Или Шурочкой? Сравнение сидевшего напротив представительного мужчины с нищим, вечно влипающим Шуриком из знаменитого фильма принесло мне облегчение.

- Алексеевич - привычнее? - спросил он, поставив кружку на стол и чуть передвинув свечу, так, чтобы ее свет стал приглушеннее, интимнее...

Я отпила немного кофе. Напиток был горячим и очень крепким. Хороший сорт, дорогой, наверное...

- Нет, Александр звучит лучше, - согласилась я. От Алексеевича тянуло банальностью... Или домашним теплом... Но не психологом.

- Вот мы и познакомились, - ответил Александр. Его тонкая рука обхватила кружку. На мизинце поблескивало небольшое серебренное колечко в виде обвившей палец симпатичной змейки. - Что у вас случилось?

- Ничего, - сама не ожидая, ответила я.

- Вы портитесь на глазах, Рита. Смотрите мне в глаза и врете, - укоризненно сказал Александр, поднося к губам кружку. Я была готова поклясться, что он не выпил не капли, когда Александр, поставив кружку с синеньким цветочком-василечком на стол, продолжил. - Это ведь я попросил Мишу пригласить вас, Рита. Просто увидел вас в коридоре и поразился переменам. Не лучшим. - Я вздрогнула, а он изменил тему:

- Вы всегда столь колючая?

- Нет, - честно ответила я.

- Только когда вам страшно?

Моя рука дрогнула, и я чуть было не уронила кружку, но психолог ласково поддержал мое запястье:

- Не волнуйтесь так, Рита. Я понимаю, что я - всего лишь чужой для вас человек. Так сложно рассказать все чужому... Раскрыть душу, не так ли? Понимаю. Но иногда это необходимо. Просто человек создан так - ему надо делиться своими чувствами с окружающими, иначе он погибает. Вы готовы рассказать мне, что именно вас тревожит? Или мы еще немного поболтаем? Не беспокойтесь, сегодня вы у меня последняя пациентка. У нас много времени.

- Миша сказал - час.

- Миша сказал, потому что половина пятого - конец моего официального рабочего дня. Но человеческая душа - сложная штука. Она не может подчиняться плану, вы согласны?

- Да, - ответила я, отхлебнув еще раз. Кофе уже был гораздо холоднее и ударил в голову, как глоток вина.

- Что, "да"?

- Я расскажу.

- Хорошо, Рита, - Александр осторожно забрал у меня кружку. - Расслабьтесь, вздохните поглубже, подумайте о чем-то приятном, прислушайтесь к музыке и начинайте!

- Я влюбилась! - всхлипнула я.

- Тоже мне беда! - усмехнулся психолог, усмехнулся мягко, успокаивающе и совсем необидно. - Мы все этим грешим. Что, не взаимно?

- Я не знаю! - мой голос предательски дрожал, но мне было все равно - то, что я сдерживала так много времени, рвалось наружу, только вот слов не было...

- Так спроси, к чему мучиться сомнениями?

- Я не могу!

Моя рука так и осталась в его ладони, но теперь меня это не раздражало.

- Боишься? Чего? Отказа? А вдруг отказа не будет? А вдруг он тоже мучается так же, как и ты? Если нет... то все равно станет легче, верь мне.

- Я не могу! Я... я сама... его выдумала...

Психолог замолчал, напрягаясь и явно что-то обдумывая.

- Т-а-а-к. Давай-ка, детка, подробнее. Он тебе как является? Ты с ним разговариваешь, ты его видишь рядом с собой, чувствуешь?

- Нет! Во сне.

- Ну, сон - штука хитрая, - слегка расслабился психолог. - Кто тебе сказал, что ты его выдумала? Люди вообще говорят, что мы иногда видим вещие сны. Вдруг, ты его еще встретишь? Но чаще все бывает гораздо банальнее. Ты влюбляешься в кого-то рядом, не решаешься признаться сама себе, вот и выдумываешь себе героя, чтобы оправдаться.

- С целым миром? - переспросила я.

- У вас хорошая фантазия, - ответил психолог, вновь переходя на "вы". - Поздравляю! Хорошая фантазия иногда означает хорошую психологическую защиту. Рисуйте себе миры и дальше, это не смертельно. И перестаньте так переживать. Мы не отвечаем за свои сны. Сходите в церковь, поставьте свечку, и...

- Уже ходила, - отрезала я.

- Не помогло? - чуть приподняв левую бровь, посочувствовал психолог.

- Нет! - всхлипнула я.

- Рита, давайте так, - внезапно переменил тактику психолог. - Вы посидите дома, аккуратненько мне все распишите, и принесете почитать. Помните, мы с вами не роман пишем. Мне не нужно красивое художественное обрамление, просто опишите все, что чувствуете. И ко мне. Мы вместе посмотрим, что вы там насочиняли, хорошо?

Я кивнула.

- Вот и умница. А пока повторяйте, как мантру. Вы - не виноваты. Не виноваты, и все! В ваших чувствах нет ничего плохого и постыдного. Вам нечего стыдиться своих снов! Вы же во снах детей не убиваете?

- Нет, - я нашла в себе силы улыбнуться.

- Я так и знал. Так чего переживать? Ну, нет в мире, который вас окружает, пока нужного вам принца, ну придумали вы его сами - так чего плакать зря? И мы с вами хорошенько над всем подумаем, вместе найдем выход, чтобы все это как можно меньше действовало на вашу бедную головку. А теперь еще раз...

- Я не виновата! - улыбнулась я, повторяя, как школьница.

- Умница. Идите и обещайте мне больше не волноваться.

Я поднялась. Психолог предусмотрительно подал мне сумку. Я вызвалась помыть чашки, но Александр лишь улыбнулся со словами: "Не утруждайтесь".

Меня, оглушенную и беспомощную, как и Аню, проводили до дверей. Оказалось - приятно. Приятно, когда тебя провожают, целуя руку, и распахивают перед твоей драгоценной персоной дверь. Я и не знала, как это приятно. После такого обхождения мне было сложно понять феминисток. Чего им, дурам, еще надо?

4

Я сошла с ума! Это было первой мыслью, когда на меня перестало действовать обаяние Александра. Как я, для которой и записочку написать сложно, не говоря уж о том, чтобы самой подписать открытку или отправить поздравительное SMS, как я могла даже подумать, что смогу описать собственный сон?

Начнем с того, что за сочинения в школе я всегда получала стабильную троечку за старательность. К тому же всегда считала всевозможных стихоплетцев и писак - невозможными дармоедами, а книжки читала только когда сильно болела, да и то - от скуки. Ну не мое это - сидеть за книгами и переживать за кого-то, кого на самом деле не существует. Если хотят посмотреть жизнь - прошу на улицу, или, на худой конец - к телевизору! Но книги! Бр-р-р. Если мне читать их лень, то как их написать?

Уже дома, хорошенько поразмыслив и сопоставив все за и против, я приняла решение - пусть "психолог" сам себе романчик и пишет! Не обеспечил мне путевку в желтый домик, таблеток не выписал - значит, для общества угрозы не представляю, да и вообще, прожила я с этими снами месяц, проживу и дольше!

Решив проблему кардинальным образом, я преспокойненько засунула встречу с психологом с самый дальний уголок подсознания и окунулась в подготовку к защите очередных лабораторных. Но, как ни странно, разговор с Александром мне все же помог - моя хандра несколько отступила.

Но и Александр был не промах.

Не сильно интересуясь, что я люблю спать по утрам, часов так в семь субботник утром подняла меня мелодия из "Бригады". Почему-то захотелось, чтобы вместо мобильного под рукой оказался пистолет, но пистолета не было, виновник был далеко, и я, с трудом вылетев из мира сна, нажала на кнопку с телефонной нарисованной на ней синенькой трубочкой.

- Кто?

- Рита, почему так зло? - спросил насмешливый голос. - Сорвал ваше свидание?

Первой мыслью было: "Мишка, убью! " Это Мишка, некому больше, дал психологу мой телефон, Мишка, чтоб его! Милый Мишенька, который так заботится о моем здоровье! Кто его просил!!!

- Вам, вижу, не спится, - хмуро ответила я.

- Решил узнать, как продвигается ваше творчество.

- Никак! - спросонья я всегда груба, и Александр должен был знать, на что нарывался. Ранняя пташка Миша, которого я послала пару раз - точно знал!

- Рита, вы пробовали? - мягко спросил Александр, казалось, вовсе не задетый моим тоном.

- Нет! - выкрикнула я, смотря на часы.

Время ввергло меня в шок. Ладно, хоть японский мультик посмотрю. Уж очень они мне нравятся, но идут рано. Эта мысль меня смягчила, и я начала объяснять, мешая стили и переплетая мысли так витиевато, что и сама не очень-то понимала, что говорю:

- Понимаете, Александр, для подобного вида... экспериментов талант нужен. У меня его нет. Совсем нет. Это все равно, что человека с отдавленным медведем ухом отвести петь в консерваторию перед высшими сановниками. И поэтому я считаю не слишком рациональным тратить мое и ваше время на то, что не передаст в полной мере всю полноту моих эмоций из моих снов на бумаге. Боюсь, мы не поймем друг друга в этом вопросе. Не надо беспокоиться - я справлюсь. Сама справлюсь со своей проблемой. Наш разговор многое мне помог понять и осмыслить. Дальше у меня пойдет лучше.

- Но вы же не пробовали, - мягко ответил Александр, и в этом мягком тоне я уловила скрытый намек: "Не отвяжешься! "

Мишка, что б тебя! Вот уж правда - лучше иметь умного врага, чем тупого друга. А еще говорят, что это мы, бабы, - дуры! Убью!

- Если попробую - вам станет легче? - насмешливо ответила я.

- Да, - невозмутимо ответил мой навязчивый собеседник на другом конце провода. И не жалко человеку денег на такие звонки!

- Я в этом не совсем уверена. Вы и сами не понимаете, на что напрашиваетесь, - съязвила я, втайне надеясь, что собеседник обидится и разговор закончится раз и навсегда.

- Лучше, если вы начнете прямо утром, - нагло проигнорировал мою реплику Александр, - когда воспоминания еще свежи. Например, сейчас...

Ага, разбежалась!

- Я подумаю, - неопределенно пообещала я. Я всегда так делаю, когда на меня давят, чтобы отвязаться.

- Я буду ждать вас в среду в то же время, Рита, - твердо ответил психолог. - Вас устроит?

- Да! - ответила я, и он, быстро попрощавшись, повесил трубку.

Сонливость прошла и осталась злость. Я включила телевизор, убедилась, что там реклама, и, найдя в памяти телефона номер Мишки, с удовольствием послушала его сонное недовольное: "Я слушаю! " Потом сказала своему чересчур ретивому дружку все то, что не решилась сказать несколько минут назад психологу.

Мишка слушал молча и виновато сопел в трубку. Выплеснув на Мишке всю злость, я нажала на отбой, пошла на кухню, отрыла завалявшийся пакетик с чипсами и уселась перед телевизором. Телефон разразился призывной мелодией. Посмотрев на дисплей и убедившись, что это Мишка, я со злорадством нажала кнопку отбоя, отключила звук и поставила телефон на вибратор. Но Мишка больше не звонил.

К концу мультика сонливость прошла окончательно. Чипсы незаметно закончились, другого пакетика не было, и я начала думать - зачем? Зачем назойливому психологу моя писанина? Вариантов было два. Первый, неприятный и приятный одновременно - я ему понравилась. Бред! Это после Ленки-то? Как же она вчера распиналась о своем походе к Александру! При этом ее огромные голубые глаза с длиннющими ресницами красиво темнели, а щеки чуть розовели. Наша Ленка явно была готова на все, стоило только психологу поманить пальцем. Куда уж мне супротив куклы Барби?

Второй вариант был безобиднее - человека просто заинтересовал мой случай. Научный интерес, так сказать. Что такое научный интерес, я понять могла. Сама иногда, часами сидела над какой-то задачей и злилась - почему я не могу ее решить? И какое там, черт возьми, может быть решение? Когда такое в голову стукнет, покоя не будет. У моего психолога явно волчья хватка к сложным случаям, а мои сны такими и являлись.

Итак, не отвяжешься. Потому пришлось собрать волю в кулак и все же попробовать. Вспомнив полные драматизма минуты за школьными сочинениями, я вздохнула, достала чистый лист А4 из недавно купленной пачки "Снежинки", свою лучшую гелиевую ручку, и с умным видом села за стол... Нет, не пишется. Лист слишком белый...

Нашла чудом сохранившуюся еще с давних пор полуобщую тетрадку и вновь с умным видом (писатель все же! ) уселась за стол. В тетрадке на первом листе появилась строчка: "Мне был сон". На плагиат смахивает... Перечеркиваем... "Я спала, и видела сон". Нет, что-то не то... Лист слишком в клеточку, кто на таких книги пишет? Надо найти тетрадь в линеечку... Ага, вот, соседская девчонка забыла. "Вы видели когда-нибудь сны? " Вопрос, конечно, получился умным... Перечеркиваем! Нет, ручка мажется, может карандаш? И бумагу для писем? Или ручку черную? Красную?

Плюнув на все, я в сердцах собрала набравшуюся стопку перечеркнутых листов и торжественно снесла этот никому ненужный мусор в плетенную корзинку, гордо называемую мусорником. Все! Эксперимент провалился! Писателя из меня не выйдет...

Но слово есть слово, и в воскресенье на мой письменный стол перекачивал давно забытый компьютер с Windows 98. Прихватизировала я этого красавца несколько недель назад у богатого дружка по институту, того же Димки (расщедрился, паразит! ), а вот поставить и подсоединить все куда надо руки не доходили... Теперь дошли, миленький динозавр работал исправно, а открытый Word уже через полчаса отчаянной брани и попыток всунуть все куда подойдет, радовал глаз белоснежной страницей.

Курсор мигал, а работа все равно не ладилась. Сначала я сменила картинку на рабочем столе, и там ненавязчиво порадовал глаз пейзаж заходящего над озером солнца. А наш Димка, оказывается, эстет! Надо будет к нему приглядеться внимательней... Второй час прошел в попытках найти на компьютере неудаленные Димкины личные файлы. Таковые нашлись, но глаз не порадовали - кому интересны эти сухие договоры на непонятном юридическом языке? Взыграла совесть, вспомнился почему-то полузабытый термин "промышленный шпионаж" и что-то вроде "дружеской солидарности", поэтому файлы дружной стайкой пошли в мусорник.

Вспомнив, зачем я включила компьютер, я опять полезла в Word. Вновь показалась чистая страница, я приготовилась писать, и тут взгляд мой упал на часы... Настроение упало - завтра рано вставать, скоро день рождения у Мишки, надо подарок выбрать... А потом - выдержать нудную домашнюю вечеринку. Потому пора спать.

Заснуть удалось не сразу - строки, которые недавно так упорно не лезли в память компьютера, теперь сами просились на бумагу. Было уже далеко за полночь, когда я наконец-то смогла забыться.

В ту ночь сны мне не снились... Никакие... Так что лечение пошло на пользу.

5

Увы мне и ах! Я и в самом деле не смогла написать ни единой путной строчки. Мир, стоявший перед глазами, ни за что не укладывался на бумагу, будто мало ему было белых страниц, зато этот проклятый мир беспощадно проник в мое воображение, иногда заменяя реальность. Меня будто втянуло в темную воронку другой реальности.

Как наяву видела я перед собой Дала. Его улыбку, его глаза... Меня преследовал его запах, цвет его волос, его голос, его смех, его рыдания, он был везде! И три дня до встречи с Александром прошли как в кошмаре. Я не могла ни спать, ни есть, все думала, думала, думала...

Мишка после субботнего разговора боялся ко мне приближаться. Наверное, выглядела я в те дни ужасно - мне даже не хотелось причесываться и краситься. Благо, что молодая кожа и без косметики выглядела неплохо, а волосы были чистыми, а это, по словам французов - является лучшей прической.

Исчезла моя ироничность, и даже Димка не осмеливался меня трогать. Напротив, как ни странно, он был предельно внимателен, и посматривал в мою сторону со странной смесью любопытства и сочувствия. Это Димка-то! Значит, совсем дело плохо. Но мне было все равно.

На этот раз из кабинета в назначенное время никто не вышел. Я застыла перед белыми дверями, не зная - остаться или уйти, как дверь открылась сама собой, и Александр, посторонившись, произнес:

- Это вы, Рита!

- У меня не получилось, - опустила я глаза.

Наверное, стыд, который я в тот момент ощущала внутри, отразился и на моем лице: Александр, отобрав сумку, буквально силой подвел меня к знакомому креслу.

- Вы даже забыли о своей язвительности, Рита? Что случилось?

- Не могу больше! - взорвалась я. - Лучше не стало, стало хуже! Этот мир сводит меня с ума! Он теперь везде - и днем! Мне страшно, понимаете! Вы! Это вы виноваты - раньше я могла сдерживаться, а теперь - не могу! Вы! Не просите меня описать! Это невозможно!

- Разве? - иронично улыбнулся психолог. - Вы пробовали?

- Да! - с вызовом ответила я.

- Жаль, - опустил голову Александр, - я так надеялся, что у вас получится. Но не надо переживать, Рита, мы попробуем иначе. Может, просто расскажите? Может, тогда получится лучше?

- Я... попробую.

Этот Александр своими играми довел меня до такого состояния, что я была готова попробовать что угодно - только бы все не оставалось таким, как сейчас... Не могла я жить в одном мире, а думать о другом. Не могла любить, и не быть в состоянии даже прикоснуться к нему, сказать ему хотя бы слово. Не могла любить призрака...

- Спасибо, что не сопротивляетесь, Рита. Вы очень смелы.

Александр положил на стол какую-то коробочку и нажал на кнопку.

- Запишем? Не бойтесь, Рита, я отдам вам и диктофон, и запись. Вы можете перекинуть ее на компьютер и прослушать, когда будете одни. Попробуйте написать с записи. Потом наговорить на диктофон и снова написать. Может, так получится лучше?

- Зачем вам это? - внезапно спросила я, подозрительно покосившись на диктофон. Не записывал ли он меня раньше?

- Это моя работа.

- Мало ли у кого какая работа! - спросила я, выросшая в советском обществе. В том самом, где некоторые работали, но большинство - делали вид, что работают. - Многие ли относятся к работе серьезно?

- Я отношусь. Рита, к чему эти вопросы? К чему недоверие? Я действительно хочу вам помочь. Я - ваш друг. Помогать таким, как вы - мое признание.

- Каким это, "таким"? - со злым подозрением спросила я.

- Запутавшимся, - невозмутимо ответил Александр. Какой мягкий, даже нежный у него голос. Но теперь я его ненавидела. - Каждый из нас иногда нуждается в чужой помощи. В этом нет ничего постыдного. Вы мне верите?

- Да! - сказала я и с удивлением поняла, что говорю правду. И почему-то успокоилась.

Только сейчас я заметила, что на столе горит свеча. Красивая свеча - толстая, зеленая и на маленьком подсвечнике, с мягким, едва ощутимым ароматом.

- У вас больше нет вопросов?

- Нет.

- Вы успокоились?

- Да.

- Согласны на запись?

- Да...

Александр нажал на кнопку диктофона и зажглась красненькая лампочка. Запись началась. На мгновение мне стало неудобно, но вскоре чувство дискомфорта исчезло.

- Начнем. Расслабьтесь, Рита. Здесь вы - в безопасности. Ничего и никто не причинит вам вреда. Смотрите на огонь, - Александр придвинул свечу немного ближе ко мне. От сладковатого аромата пошла кругом голова. - Теперь откиньтесь на спинку кресла и расслабьтесь, дышите ровно. Закройте глаза, вдохните аромат, не бойтесь, - это всего лишь благовония. Они вас успокоят, но не более. Представьте, что вы плывете по реке, каждая ваша клеточка расплавляется в прохладе и чистоте, волны ласкают ваше тело, поют вам ласковые песни... Представьте себе свой сон, самый первый, тот, где вы увидели его. Представили?

Его голос был тихим, ненавязчивым, как бы частью меня. Я расслабилась, тело стало казаться эфемерным, все поплыло, и я пошла за мягким голосом, погрузилась в давний сон. В первый раз мне было страшно. Но теперь рядом был Александр. Я скорее чувствовала его, чем слышала, хотя он ко мне и не прикасался. Но его присутствие убрало весь страх и эмоции. То, что когда-то тревожило, было теперь приглушенным, будто я смотрела кино, в то время как в первый раз все воспринималось остро, как в реальности.

- Да, - наконец, ответила я, когда картинка перед глазами стала явственной.

- Где вы?

- Я стою на дороге.

- Хорошо, но мне не ясно. Помните, я слышу вас, но не вижу того, что видите вы. Вы готовы мне рассказать? Быть моими глазами?

- Да.

- Какое время года?

- Весна, ранняя весна.

- Вам так не нравится, что в реальности сейчас осень?

- Не люблю осень. Но ту весну не люблю больше.

- Погода хорошая?

- Нет, идет дождь. Знаете, такой паршивый, мелкий, что больше похож на туман. И ветер. Противный ветер, столь сильный, что если дождинки бьют в лицо, то коже больно.

- Дорога - широкая?

- Нет, обычная деревенская дорога. Две песчаные борозды и травяная лента посередине.

- А вокруг - лес? Город?

- Ни то ни другое. С одной стороны - огромное поле. Еще черное, вспаханное. Разделено на ровные прямоугольники. С другой - река.

- Широкая?

- Да нет, метров так в десять. Дорога делится на две части: одна идет по полю, другая - по мосту. Странный мост. Из дерева. Поставлен на таких, вроде пирамид, сооружениях, усеченных пирамид. И все - из бревен. Никаких досок.

- Мост прочный на вид?

- Нет. Пешком я бы через него пошла, но не на машине...

- Там есть люди?

- Нет, пока нет. Но это и не важно - они не видят меня. В том мире я - как привидение. Я все вижу, слышу, чувствую, но ничего не могу сделать. Это так... тяжело... Картинка расползается.

- Успокойтесь, Рита, помните, что это всего лишь сон. Вы можете на него влиять. Если захотите. Но не теперь, теперь вы просто рассказываете. Я слушаю. Вы успокоились?

- Да.

- Картина вновь ясная?

- Да.

- Что вы видите?

Слезы внезапно потекли по моим щекам, слова полились друг за другом. Потом, когда я слушала дома всю свою болтовню, эмоции уже были гораздо глуше, спокойнее... Настолько глуше, что я даже не понимала - что именно могло меня тогда довести до такого состояния? Обычный сон?

"Мне больно это видеть. Тут даже кошки страшные - тощие, с огромными головами, с несчастными глазищами на обтянутом кожей черепе.

Этот мир ненормальный. На одном из заборов сидит такой вот кот... вычесывает блох, которые черными и рыжими струйками пробегают по плешинам в его шерсти. Вон и другой... Тот, что меланхолично ходит по траве, и перебегает дорогу прямо перед моей тенью. Черный кот перед моей тенью...

Мне жутко! Я чувствую, что дождь усиливается, становится холоднее... Я знаю, что становится холоднее, но на самом деле холода не чувствую. Я даже не знаю - какая одежда у меня в этом мире. Тут я просто наблюдатель, я - незримая тень, что плывет над дорогой... что чувствует, хоть и не может чувствовать...

Ужасно, но раньше меня это устраивало. Мир снился мне с детства. И быть тенью в нем когда-то было удобно, необычно. Это могло удовлетворить мое любопытство, при этом безнаказанно. Я могла проникнуть везде, увидеть все, но в ту ночь мне не хотелось здесь быть. Хотелось видеть другое, как нормальные девушки - яркое, теплое, доброе! А здесь? Плохая погода, грязь кругом, нищета, покосившиеся дома - все такое серое! Мрачное! Отсюда хочется уйти как можно скорее, но я не могу. Это странное невидимое течение, от которого меня воротит, несет и несет меня вперед по улицам, где даже дома походят на выкрашенные в черное склепы.

Я вижу собак. Разве это собаки? Это облезлые шкуры с костями, и ни одного человека, будто все вымерло...

Вот появилась и деревенская площадь. Столь чистая, что это даже странно в этом закоулке голода. А на площади - первый человек. Это полуголый костлявый малыш со вздувшимся от голода брюхом. Кожа у него прозрачная, тонкая, глаза - светло-голубые и бессмысленные, а из глаз крупным градом катятся слезы... Даже плачет он странно: без звука. Просто сидит под дождем на холодном песке площади и плачет...

Я тяну к нему руки, но мои ладони проходят сквозь него, будто их и нет. Я всего лишь наблюдатель... Хочется помочь, но я не могу... Даже двинуться, убежать не могу.

За моей спиной раздаются торопливые шаги, и худой юноша, на вид лет семнадцати, с такой же прозрачной кожей и синими глазами проходит через меня, подбегает к малышу и кутает его в рваный плащ. От короткого прикосновения чужой, одурманенной отчаянием души мне становится жутко, как и от вида юноши.

Как можно не замерзнуть босому в длинной, до колен, залатанной много раз рубахе, перевязанной на поясе веревкой? Юноша дрожит, а ребенка все кутает, прижимает к себе и спрашивает - почему тот плачет?

Я думала, ребенка обидели, или плачет от голода, но малыш плакал... по луже... Чудесную лужу, рассказывал он на своем детском неясном языке, милую лужу посреди площади, в которой было так здорово шлепать голыми ногами и пускать берестяные кораблики, такую родную лужу, где были потоплены несколько крыс-ведьм, теперь присыпали.

Старший мальчик улыбается, страшно, безнадежно, сует в худую ручку ребенка неумело смастеренную дудочку. Малыш, мигом забыв о своем горе, куда-то убегает, оглашая окрестности пронзительными звуками, а паренек остается на площади, с грустью глядя вслед ребенку.

На писклявую, уже далекую "музыку" отзываются воем деревенские собаки, раздается пара женских криков, а молодой человек возвращается к тощей кобыле.

Кобыла столь же страшна, как и те кошки. Ее грива покрыта чем-то вроде струпьев, а задние ноги чуть ли не волочатся по земле. Хозяин дает ей на раскрытой, грязной ладони кусок морковки, и кобыла, подняв голову, пытается заржать, но почему-то не может. Видимо, и этого ей, старой и негодной, было уже не дано. Не хочу этого мира! Не хочу этого сна! "

- Все хорошо, Рита, я с вами... продолжайте.

"Юноша ласково хлопает ее по крупу, и, схватив за повод, ведет за собой. Больно и стыдно. Так стыдно, что я готова сама впрястись в эту проклятую телегу, только бы не видеть лошадиных страданий. А кобыла все же идет. Едва передвигая копытами, она послушно тащится вслед за своим юным хозяином.

Юноша тоже, наверное, жалеет лошадку. Идет медленно, часто оглядывается и поглаживает облезлую морду кобылы, что-то шепча ей в уши, ведет ее к небольшому дому на краю площади.

Странный дом. Неожиданно крепкий и красивый сруб посреди непролазной нищеты. Стрельчатые окна богато украшены россыпью тонкой резьбы, особенно красивы распахнутые ставни. Остроконечная крыша уходит ввысь и уложена свежей соломой. Здание кольцом огибает аккуратная галерея, а ступеньки дома тщательно подметены и выкрашены темной краской.

Это единственное здание в деревне, не выкрашенное, как остальные в черный цвет. И от одного взгляда на него становится легче дышать - так много любви вложили в него неведомые мне строители, будто обиженные жизнью и людьми, они надеялись на справедливость неведомых мне богов.

Юноша опустился на ступеньках здания на колени, потом поднялся и вошел внутрь.

Храм. При всей своей невидимости и внешней неуязвимости я чувствую исходящую от него силу, но род этой силы определить не могу. Так и стою на площади вместе с меланхолично переставляющей копытами кобылой, стою и не знаю - зачем я здесь? К чему мне этот дождь, этот ободранный юноша, ребенок, эта бедность? Разве мне самой живется сладко? А вот теперь я стою под дождем, и по моим невидимым щекам текут невидимые слезы. Потому что мои проблемы ничто по сравнению с их проблемами...

А дождь закончился, площадь наполнилась людьми.

Вы когда-нибудь пугались людей, только их увидев? Я - испугалась. Испугалась затравленного вида страшно худых мужчин с пропитыми лицами, испугалась тощих, не стройных, а именно тощих, не менее пропитых женщин, испугалась их ветхой одежды, бледности их проступающих через лохмотья тел, их затравленных взглядов, и несоответствия того, как они выглядели тому, что они делали.

Они накрывали столы, готовясь к празднику. Сначала на площади возвели что-то вроде огромного шатра, куда внесли вышитые подушки, слегка потертые, но сносные на вид, ковры, низкие столики. На столиках аккуратно постелили тщательно выстиранные темно-красные скатерти, принесли, должно быть, поколениями хранившиеся в деревне расписанные блюда, и заполнили их свежей деревенской выпечкой, поднятыми с подвала заготовками, собранной накануне в лесу перезимовавшей клюквы, сушенными и маринованными грибами. Поставили на стол кувшины с мягким медом, молоком, березовым, клюквенным, яблочным и кленовым соками, старой доброй брагой, крепкими наливками, целебными настоями... Пахло все это изумительно, но как не сочеталось это изобилие с видом деревенских жителей!

Я смотрела на полные животного голода глаза деревенских мальчишек и мне становилось мучительно стыдно за свои лишние килограммы. Я смотрела на вожделенные глаза мужчин и женщин, вдыхающих запах дорогого спиртного, и мне становилось стыдно за то неведомое мне общество. Стыдно и страшно. Страшно от безысходности в их глазах, от дыхания бедности, еще более явственного на фоне этого странного пира. Они были готовы сорваться к столам, но что-то их еще держало, правда, я не могла понять что. Пока не увидела старосту.

То, что это был староста, я догадалась почему-то сразу. Коротенькие ножки уже немолодого мужчины были плотно обтянуты штанами из доброго синего сукна, маленькие ступни мягко утопали в большеватых меховых сапогах, отвисшее брюхо жестко обнимала вышитая по вороту рубаха, стянутая на том месте, где полагается быть талии, широким поясом, украшенным сложным узором мелких бусинок.

Нос у старосты утонул в мясистых щеках, глазки спрятались под кустистыми бровями, а полные маленькие ручки, с круглыми ладошками и мясистыми коротенькими пальчиками, то и дело подносили мокрый платок к покрытому испариной лбу.

Староста поймал взглядом слишком близко подошедших к столам мальчишек, столы оставили в покое, деревенские были разогнаны страшными криками, перемежающимися с бранью. Этот человек знал свое дело. Он каждому нашел работу и пообещал раздать все остатки после пира.

Появились люди, что разнесли между деревенскими кувшины с брагой и корзины с хлебами. Деревенские перекусили, облизнулись, вздохнули, бросили последний взгляд на лакомства, и ушли по своим делам.

Мне стало легче. Теперь, не видя голодных взглядов, я могла внимательней следить за старостой. Этот у меня жалости не вызывал - что толку жалеть человека, которому живется вовсе неплохо?

- Боги милостивы, - услышала я странное приветствие и, оглянувшись, увидела интеллигентного на вид молодого человека с неестественно белоснежным лицом. Этот был одет в столь несуразный в этой весенней, деревенской грязи идеально-белый балахон, перехваченный на тонкой талии золотым пояском. Незнакомец мне сразу не понравился. Чем-то он напомнил моего знакомого поэта: стишков и самомнения много, а ума ни капли...

- Боги милостивы, - не оборачиваясь, ответил староста. Голос у него был злым и уставшим. - Люди злы. Не к добру решил к нам твой братец наведаться... Еще и не знаем когда... Сегодня не приедет, завтра все новое надо, а взять-то неоткуда...

- Чего ты боишься? - иронично спросил тот же голос. - Это меня проверяют, не тебя.

- Я боюсь? - прошипел староста, погрозив кулаком тому же мальчишке. - Тебе-то что, жрец, ты у нас бранеон, севший задницей в лужу, а мне поля пахать надо! Кого я пошлю? Мелкотню? Или старух? А у нас голодуха, коли ты не ведаешь! Люди мрут как мухи, под весну жрать нечего, бунт назревает, а с городов только и спрашивают, как очередной воз с зерном. А где мне его взять-то?

Разговор мне начал нравиться... И был как-то смутно знаком - будто подобное я слышала не раз. Только вот где?

- Сам-то не голодаешь!

- А ты мне не тычь! - взорвался старейшина, отирая лоб. - Я - свободный, а не захр, у меня сын - кузнец. Я с деревни лишнего зерна не взял, а вот твоя братия все больше и больше требует, все брюхо набивает!

- Не боишься гнева богов?

- Опять страшишь богами, жрец, зря страшишь! Тут свободных-то на всю деревню только трое: я, ты, да женка моя! Боги! Сам меня совестишь, а у самого одежа-то какая! Комната малеванными холстами, да вышивками заставлена! Продай и накорми их! За каждую твою тряпочку, да висюльку на шею, вся деревня летами есть может!

- Мне не свойственна филантропия, - равнодушно ответил жрец, и тотчас добавил:

- Не время сейчас на мечах сходиться. Может, ты и избавишься от меня. Этого ты хочешь?

- Не хочу! - ответил староста, убивая впившегося в руку раннего комара. - О, бестия! Уродился-таки раньше времени! Кровосос несчастный! Ты годишься, жрец. Этакого негодного для храма жреца поискать еще надо!

- Ты слова-то выбирай!

- Зря горячишься, жрец. Думаешь, мы твои бзики столько лет ради твоих красивых глазок терпели? Да на тебя все соседние старосты молились - это надо же, за последние годы - и не одного передвижения вверх.

- Кого передвигать? Этих пьянчуг?

- Ты, жрец полегче, - тихо ответил староста. - Эти пьянчуги на норов-то круты. Сам не заметишь, как на кулак напросишься или на нож в спину. А ножи-то у нас тупые, боли много... Свинок только мучить... Кузнец-то далеко и берет по-страшному!

- Сына попроси. Сам же говорил...

- Говорил? А кто к нему всю эту железяку повезет? Ты в своем наряде, лебедь белая? На нашей кляче? Да она на полдороги копыта откинет! Ай, да что с тобой!

Староста махнул рукой и отправился орать на незадачливую девку, разлившую кувшин с молоком. Белую лужу аккуратненько присыпали песочком, раскрасневшейся девице приказали убраться, но я ничего этого не видела.

Потому что в тот момент мир перевернулся перед глазами, земля пошатнулась, все поплыло, и я поняла, что пропала. Пропала надолго, может даже навечно. Потому что я увидела его, и эти странные, синие как грозовое небо глаза вонзились мне в сердце ледяной стрелой. Мне казалось, что я перестала дышать, потому что и не надо дышать - хватает лишь этого щемящего чувства в груди. Потому что я полюбила! Не так, как мои легкомысленные подруги, нет, так, как пишут в книгах.

Если бы он приказал сложить к его ногам всю землю, я бы сложила... или умерла... Умерла бы за улыбку на этих тонких губах, за тень милостыни в этих глазах, за его тоску, за каждое движение его руки-музыканта. Умерла бы под его длинными ногами, умерла бы за одно прикосновение, за возможность любоваться его сильной фигурой, которая даже в этих лохмотьях выглядела внушительнее, чем у разряженного в шелка жреца. Потому что теперь я знала, что такое любить, любить пылко, отчаянно, когда душа томится, а глаза просят, просят его глаз. И теперь поняла, почему любовь называют проклятием, и... счастьем. Господи, оказывается, эти вещи совместимы!

Все поплыло под моими глазами пока он, держась как король, проходил по этой деревенской площади. Он был одет в обноски, как и большинство крестьян, с непокрытой головой, на его груди была нашита огромная заплатка, у правого колена рубаха была разорван, на рукаве замерло пятно от сажи, но я не променяла бы этого человека даже на президента успевающего банка. И девушки, мимо которых он проходил, чувствовали себя так же. В их просящих глазах читалась дикая тоска, отзывающаяся в моей душе укорами доселе неизвестной мне ревности. Как же я их ненавидела, завидовала им! Завидовала их впалым щекам, их материальным телам, их возможности коснуться этого чуда пусть даже мельком, украдкой!

Но мое божество было неумолимо. Оно плавно проходило мимо внезапно похорошевших девиц с величием неприрученного зверя, оно проплывало между ними, как проплывает ветерок между колосьями пшеницы, и оно склонилось перед жалким жрецом, похожим на моего друга-поэта:

- Ты звал меня? - с почтением спросил мой милый, но его глаза странно заблестели. Может от солнца, как раз в это время выглянувшего из-за облаков?

- Не спешишь ты на мой зов, - язвительно прошептал жрец. - Опять старухе воду носил? Боги не любят таких, как ты. Ты портишь наше мироздание своими потугами на помощь. Если старуха дошла до нищеты - значит, она ее заслужила! Зачем вмешиваешься?

- Тебе виднее, - не спорил незнакомец. - Ты - жрец. Свободный. Я - захр.

Что такое "захр"? Имя? Статус?

- Хорошо, что ты это помнишь! На алтаре резьба сошла. Поправь!

Захр поднял голову и странно посмотрел на жреца. Его прямой взгляд встретился с серыми глазами служителя неведомого божества, и между ними пробежала искра ненависти. Впрочем, это было мне понятно. Слишком хорош мой красавец, чтобы вызвать любовь такого хлыща, как жрец, слишком горд, чтобы поклоняться. Но как их боги такое допустили? Как я сама такое допустила в своем сне? Чтобы раб командовал над господином, глупец над умным! Впрочем, и это мне не в новинку... Не в новинку несправедливость... Но никогда раньше мне не было от этого так больно...

Я проснулась. Перед глазами стояло лицо моего Захра, слезы лились из глаз. Ну и как меня угораздило влюбиться в свой сон? В этот день я вновь пошла в церковь. И долго-долго стояла перед иконой, пока медленно сгорала моя свеча. Я не удержалась. Рядом горела другая. Но я так и не осмелилась перед Господом произнести свою просьбу вслух. Даже образ того, за кого молилась, вызвать не осмелилась. Впервые за всю жизнь мне стало страшно и тошно. Расхотелось жить. Захотелось заснуть навечно, видеть во сне его лицо и не чувствовать этой тоски. И в то же время знала, не смогу больше без него жить, никак.

Впервые посещение церкви, запах свечей, не вызвали у меня облегчения. Будто Господь не принимал меня. Или я его. В первый и единственный раз... "

Я умолкла, и так и застыла с закрытыми глазами. Александр молчал. Я не осмеливаясь произнести не слова. Но глаза открыла. И изумилась бледности лица психолога.

Я с удивлением почувствовала характерную сухость щек - так бывает, когда долго плачешь, и слезы высыхают сами собой, когда никто их не отирает. Но теперь мне было легче. Потому что образ любимого стал немного более расплывчатым, потому что рядом был человек, который знал...

- Странные у вас сны, Рита, - сказал, наконец, Александр. С каждым словом, вернее, с каждой буквой, он все более приходил в себя. - У вас действительно удивительное воображение. Это даже больше, чем я ожидал... Но вы слишком вживаетесь в образ. Давайте поговорим о вас, о вашей жизни. О том, что гнетет вас настолько, что вы выдумали новый мир. Разберемся с вашей настоящей жизнью, и, будьте уверены, наладится и та. Может, во сне ваш милый вас увидит, у вас состоится бурная свадьба, вы нарожаете ему детей, он потолстеет, отрастит пузико, станет похожим на того старосту, и окажется вам неинтересен, надоест. И не надо говорить, что вам надоело жить! Это ведь неправда, не так ли, Рита? Вы так защищали вашего друга!

- Я не знала что делать, - призналась я, - и как к вам попасть... Через Мишкин заслон.

- Мишкин погранпост в туалете! - засмеялся Александр и я вместе с ним. Смех психиатра был заразителен, но мой - немного натянут. - Я понимаю.

Потом состоялся утомильный допрос. Александр был жесток - он цеплялся к каждой мелочи и понемногу выудил большую часть моих секретов, даже тех, что я сама не очень-то хотела рассказывать. Вышла я от него уже поздним вечером. Вахтерша проводила меня удивленным взглядом, и я смело вошла под ночной дождь, чувствуя, как холодные струи стекают по щекам. Вновь захотелось жить. Боль стала терпимой. Но осталась.

6

Наверное, мой характер людей шокирует. Особенно, что рассказываю о депрессии я с долей юмора, но что тут поделаешь... Бывает. Если бы не это чувство юмора, я сошла бы с ума от боли. Да, я способна была посмеяться над выходками Мишки, язвительностью Димы, над приключениями Кати, которая вечно куда-то влипала, но это не значит, что мне не было больно... Просто под влиянием рутины боль куда-то уходила... Увы, на время.

Именно ирония помогла мне выжить в те дни. Именно она удерживает меня теперь от рассказов о бессонных ночах, о мокром от слез плюшевом мишке - единственным свидетелем моего горя, о брошенной о стенку книге, где так красиво была описана любовь. В моей любви не было ничего красивого. Была лишь боль. Она сжигала меня изнутри, и лишь легкомысленная компания друзей помогала мне тогда выжить. Как я не сошла с ума или не спилась, я не знаю! Сама не знаю! Может, спас крепкий юношеский организм, может, приближающаяся сессия, может, Александр и приключения Мишки - не знаю!

После того вечера с Александром я нашла новый способ преодолеть мою боль. Старым было днем забыться в общении и лекциях, вечером - в телевизоре и домашней работе, а ночью - в объятиях подушки и слезах. После Александра я все же начала писать. Для начала я переписала с диктофона все то, что я наговорила в тот вечер. Все, до определенной степени. Что мне говорил Александр позднее, после моего рассказа, в памяти диктофона не запечатлелось, а сама я помнила смутно, как через сон. Впрочем, смутно я помнила весь тот вечер.

Однако мне действительно стало легче. Я нашла отдушину. Метод Шекспира - описать все то, что мучает, оказался на удивление действенным. Сны стали частью бумажного листа (памяти компьютера). Даже моя любовь. Та часть, что осталась во мне, уже не давила на плечи мертвым грузом. Теперь я могла жить с этой странной любовью.

Но был и побочный эффект. Оказывалось, это заедает... Место любви в моем измученном уме заняло мое сомнительного качества творчества. Я сидела на лекции и думала о нем, слушала на перемене новое описание выходок Мишки и думала о нем, не о том странном захре, а о своем новом увлечении. Целый день во мне витали образы, сцены, картины, которые никак не желали складываться в полновесную цепочку событий. Но это уже было нормально. Это называлось творческим процессом, и к этому люди испытывали уважение. Что нельзя сказать о безумной любви к синеглазому юноше из сна.

В тот день, в пятницу, через день после встречи в Александром, я пришла домой, поела, медленно помыла посуду, убрала комнату (впервые за последние несколько недель), замочила кофточку и со вздохом включила компьютер. Я перечитала свою исповедь и строки показались глупыми, скучными. Опять подняло голову сомнение - ну и зачем я влезла в это дело? Какой из меня писатель?

Перед глазами встало лицо Александра, и я принялась за старое - я взялась писать дневник. Только на этот раз не для себя, а для него, человека, который стал мне самым большим другом.

"В тот день я легла спать рано, но заснула далеко не сразу. В голову лезли странные мысли, перед глазами стояло его лицо, в душе жила любовь вперемежку с ненавистью. Любовь к рабу и ненависть к господину. Мне стало страшно - это нелепо любить и ненавидеть тех, кто не существует. Перед тем, как заснуть, я поклялась завтра пойти к священнику и сумела, наконец, заснуть.

Он пришел ко мне не сразу. Над деревней поднимался рассвет, погода была ясной, приторно пахло цветущей у дороги лозой, по полю раскинулись на прорезающейся через залу траве цветы мать-и-мачехи. Солнышко было чистым и свежим, небо и воздух прозрачными, а доски моста скользкими и ненадежными.

Раздался топот копыт, столь громкий в тишине деревенского утра. Я даже не шевельнулась - в этом мире меня все равно не существовало, я была лишь наблюдателем, который видел все, но ничего не мог сделать. И никто мне ничего не мог сделать.

Всадников было много. В одном из передней пары я безошибочно узнала брата жреца-поэта. Но то, что в моем знакомом было смешным, в этом человеке почему-то казалось величественным. Такой за стихами сидеть не будет! Такие вообще книги в глаза не видят - они действуют. Если поэты наблюдают за миром, то такие люди этот мир строят.

Человек, в отличие от брата, был широкоплеч и даже несколько грузен, его плечи прикрывал длинный темно-красный плащ, а выглядывающие из-под плаща коротковатые ноги были облачены в мягкие обтягивающие коричневые штаны и того же цвета сапожки с длинными носами из плотной ткани на деревянной подошве. Одежда в общем мне нравилась, она была приятна взгляду, и, наверняка, приятна на ощупь. Оружия я не видела. Этому человеку оно и не было нужно - за его спиной ехала вооруженная охрана.

Его спутник был маленьким, толстеньким, грузным и облаченным в длинный белоснежный плащ жреца. (Откуда, скажите на милость, я решила, что жреца!? ) Но если ненавистный поэт носил все это в некоторым изяществом, то на незнакомце плащ висел, сбившись уродливыми складками, подол был весь в грязевых брызгах, а маленькое лицо выделялось краснотой на фоне обитого белоснежным мехом капюшона.

Ему было жарко. Очень. На лбу его проступили капельки пота, поза его была напряженной. Судя по виду, незнакомец не испытывал особой любви к путешествиям подобного рода, но подчинялся необходимости.

Сзади, как и подобает, ехала свита. Одетые в одинаковые темные плащи слуги были гораздо более счастливы, чем их хозяева. Они весело переговаривались, пересмеивались, и занимались тем, чем занимаются мужчины в мужской компании - хвастовством. На их лицах было написано истинное веселье простого народа, тогда как пара впереди явно старалась вести себя, как на светском приеме. Только вот у воина это получалось хорошо, а у жреца - гораздо хуже.

- Моего брата давно уже следовало перевести в деревню получше! - ага! Пристраиваем бедных родственников! Только вот на бедного тот жрец не похож. Роза наша среди навоза... Цветет и благоухает. - Я не для этого отдавал мальчишку в храм, чтобы тот парился в этой глуши!

- Старший жрец другого мнения, - мягко ответил краснолицый.

- Старший жрец получает неплохие подачки от моего отряда! - парировал Красный.

- Это ваша обязанность, - мягко ответил Белый.

- Это моя воля! - оборвал его Красный. Нет, я ошиблась, в нем тоже было что-то от непризнанного гения. Наверное, уверенность в своей неповторимости. Кровь все же - не вода! - Я ведь могу и снять защиту с вашего храма, не так ли? Бранеоны выше вас по рангу, не забывайте, мы не обязаны вам служить.

- А я могу проигнорировать нужды вашего отряда, когда придет черед выбирать людей, - так же мягко ответил жрец. - Или перевести туда таких же... как и ваш брат.

- Я не терплю оскорблений! - сузил глаза воин.

- Боги тоже, - улыбнулся жрец, продолжая ровным тоном. - Не ссорьтесь со мной, это бесполезно. Вы же знаете, что не я придумывал законы. От моей воли мало что зависит. Вы зря растрачиваете свое красноречие.

- А вы не зря столько лет провели в храмах, - съязвил воин. - Ваш язык так и сочит лестью и хитростью.

- Это мое призвание, - невозмутимо заметил жрец.

- Призвание лгать? - воин дернулся в седле, теряя терпение. А тон жреца так и не повысился. Казалось, терпеливый учитель говорит с нетерпеливым ребенком.

- Призвание уметь говорить со всеми слоями, - невозмутимо заметил Белый, отирая пот со лба. - Чего вы хотите? Верховный не доволен - за время служения вашего брата отсюда не прибыло ни одного воина. Ни одного свободного! Жрецы недовольны. Ваш брат подрывает наш авторитет. Свободные недовольны. Ваш брат попирает их права. Бранеоны недовольны. Ваш брат не поставляет им новых воинов. А вы требуете повышения?

- Мой брат говорил, что здесь все бездари, - с презрением ответил воин.

- Ваш брат, помнится, - напомнил жрец, - хотел недавно освободить захров, дать им свободу.

Это меня удивило. Неужели наш поэт был еще и политиком? Бедная политика!

- Мальчишеская блажь, - отрезал воин. Меня покоробило - после таких вот блажей наделенных властью народ и чахнет! - Она прошла. Мой брат, пожив среди захров, образумился. Они глупы и невежественны. От них воняет. Они ходят босяком и не следят за своей одеждой. Он жалеет, что пострадал по их вине.

- По их вине? - переспросил жрец.

Я вспомнила голодающего мальчика и разозлилась еще больше.

- Не надо вовлекать меня в словесную баталию, жрец. Я говорю то, что думаю. Моему брату здесь не место и это знаете и вы, и я.

- Ему вообще не место среди жрецов, - впервые в голосе жреца послышалась нотка насмешки. - Пусть идет в комедианты.

Молодец, Белый! Тебя бы в наш комитет по образованию! Или на биржу труда!

- Не было шутов в моем роду! - взвился бранеон и тотчас, уже тише, добавил. - Перебесится. Это всего лишь очередная блажь. Переведите его поближе ко мне, и я за ним присмотрю. Или вы и мне не доверяете?

- Вам? - удивился жрец, и поспешно добавил:

- Вам, пожалуй, доверяю. Но упрямству вашего брата...

- Это я беру на себя! - глаза воина вновь зло сощурились. - В нашей столице есть маленький храм... В Южном квартале... Я говорил с Верховным - он согласился.

- Вы хоть сами понимаете, чего просите? - усмехнулся жрец. - Там вашему братцу в зубы смотреть не будут. Прошлого жреца убили, не боитесь?

- Чего?

М-д-а-а, моя вера в братскую любовь немного пошатнулась после этого вопроса. Наверное, и во мне есть червоточинка, если выдумала себе такого подлеца.

- Вы циничны, - заметил после некоторой паузы Белый.

- Скорее, смотрю на жизнь реально. Не велика потеря для рода. Но не в деревне!

Впрочем, решила я, жрецу так и надо. Каков один братик, таков и другой.

- Как знаете. В дела вашего рода вмешиваться не буду, - засомневался "добренький" жрец. - Я бы предпочел деревню.

- Вы вообще существо уникальное, - усмехнулся воин. - Мой брат не такой.

- Ваш брат - не жрец.

- Для Южного квартала сойдет, - резонно заметил Красный, а во мне заиграло любопытство, это они, под Южным кварталом, случаем не имеют ввиду спецместо для столичного преступного элемента? Тогда я поэту сочувствую... Такому там и в самом деле не выжить...

- Хотите сделать очередного героя? - спросил жрец.

- Скорее, гордость рода.

Белый промолчал. Они как раз достигли моего любимого моста, и пока Красный с сомнением смотрел на шаткое сооружение, готовое вот-вот рухнуть, Белый украдкой сплюнул и, спустившись, осторожненько, проверяя каждый свой шаг, повел испуганного коня по мосту. Умный мужик, мне он нравился все больше и больше. Тем более что симпатии к поэту явно не испытывал.

Его спутник был несколько уверенней, и, после некоторой заминки, повел свое животное по мосту не спешиваясь. За что чуть не поплатился. Лишь быстрое движение коротенькой руки жреца, придержавшего коня, когда тот споткнулся, спасло Красного от вынужденного весеннего купания вместе с несчастным, ни в чем не повинным животным. Воин урок усвоил, хотя и залился гневной краской. Осторожно спешившись, далее он повел коня на поводу.

Веселые парни в хвосте отряда, все так же переговариваясь, ловко спрыгнули со своих "лошадок" и все так же переговариваясь поспешили за господами. В отличие от последних, этим явно подобные сооружения были не в новинку - прошли они по мосту, как я по Красной площади - даже ни разу не оступившись и с бесшабашной уверенностью.

На солнце наползла тучка. Жрец вскочил на своего животного и поскакал вперед. Красный от него не отставал. Тощие коты, убегающие из-под копыт их лошадей, вовсе не удивили ни одного, ни другого. Хотя нет, воин на время придержал животного и процедил сквозь зубы:

- Проклятая дыра!

- Меньше надо было зерна требовать для войска! - резонно ответил жрец. - Урожай в прошлом году весь погорел. Вот народ и голодает. Так что теплого приема не ждите!

- Мои солдаты тоже есть хотят!

Жрец промолчал, но по покрытому потом лицу Белого было видно, как дорого далось ему это молчание.

Их уже ждали. Староста со страхом, поэт - с надеждой. Остальная деревня от мала до велика выстроилась по правой стороне дороги в длинную шеренгу. Дети тряслись от страха, прижимаясь к стоявшим рядом родителям. Сегодня в деревне все были трезвыми, что обычно, наверняка, считалось редкостью. Босые ноги крестьян были тщательно вымыты и даже обуты в некое подобие лаптей. Одежда казалась выстиранной и более приятной взгляду, чем в мой первый визит. Или я просто привыкла? На всех лицах читалось что-то вроде смутной тревоги.

Людей в деревне было так много, что я не сразу заметила того, кого жаждала увидеть больше всех. Он стоял чуть поодаль от меня, прямо за синеглазым парнем, успокаивающем в моем предыдущем сне ревущего по поводу исчезновения лужи мальчика. С другой стороны от моего любимого я увидела девицу. Ту самую, что давеча разбила кувшин. Девица имела красноватый цвет лица и прижимаясь к моему любимому, не спускала испуганного взгляда с приезжих. Чего она так боится? Может, в этой деревне, как и в средневековье, крестьянки обязаны возлежать с почетными гостями?

Представление началось. Жрец, почему-то оказавшись сразу в шеренге приезжих самым главным, выступил вперед и начал медленно идти вдоль крестьян, вглядываясь поочередно в каждое лицо. Странным был этот взгляд: он выворачивал душу, но захры встречали его смело, с затаенной надеждой, и когда жрец медленно проходил мимо, они как-то сжимались, словно теряя внутреннюю силу.

Жрец вдруг остановился возле знакомого мне синеглазого юноши. Тот заметно побледнел под взглядом хитроватых глаз, жрец крякнул, вытер со лба пот и махнул рукой. Юноша побледнел еще больше, его соседи бросили на хрупкую фигуру красноречиво ненавидящие взгляды и синеглазый, еще более теперь походивший на мальчишку, чем ранее, сделал шаг вперед, отойдя чуть в сторону от шеренги. По взглядам крестьян было видно, что мальчишка отличился, только вот чем - мне понять в тот момент было не дано.

Но вот жрец остановился перед моим Захром. Тот, как и былой мальчишка, не казался смущенным, на жреца смотрел так дерзко и надменно, что один только этот взгляд заставил щеки поэта стать еще бледнее. Будто тому влепили пощечину за очередной плохой стих. Моему же захру было все равно, и это безразличие к чинам одновременно и радовало, и огорчало меня.

Он и в самом деле был красив в этот момент, мой возлюбленный: тщательно вымытые волосы гладил легкий ветерок, одежда, такая бедная и захламленная, сидела на нем, как на принце, спина была выпрямлена и, на его несчастье, он был на голову выше приехавшего жреца. В своих роскошных одеждах коротышка казался перед ним слугой, мерзким рабом, и поэт иронично улыбнулся, - как и я, он догадывался, что именно гордость моего захра его и погубит. Нельзя давать наделенному властью человеку повод заподозрить, что он хуже своего подчиненного.

Но жреца, видимо, гордость деревенского юноши не оскорбила. Он вновь махнул рукой, и поэт побледнел до сероты, в глазах Захра вспыхнуло удивление, девица оторвалась от него, как от зачумленного, и мой милый уверенно вышел из шеренги, явно намереваясь встать рядом с уже выбранным юношей.

- Погоди, - остановил его жрец. - Я тебя здесь раньше не видел. Ты новенький?

- Да, господин, я уроженец Милинии и прибыл сюда недавно.

Воин в красном немного поерзал за спиной своего спутника. Затянувшийся осмотр ему явно не нравился. Еще больше не нравился начавшийся разговор. Его ерзанье мешало мне слушать, вызывая раздражение - если не интересно, пусть валит к своему братику... стишки обсуждать

- Почему ты пришел в эту деревню, а не ко мне? - спросил, тем временем, жрец.

- Я не знаком с обычаями вашей страны, господин.

- Но тебе же должны были объяснить, - при этом жрец бросил взгляд на поэта.

Ничего хорошего в этом взгляде не было. Воин начал ерзать еще больше и у меня возникло подозрение, что он подцепил от одного из крестьян или этого подобия лошади кое-кого маленького и рыженького, и этот рыженький как раз укусил за ненужное место. Не мешай людям слушать!

Воин, словно услышав, на время успокоился. Жрец, тем временем, продолжал расспрос. Мой милый стал выглядеть несколько менее уверенно: жрец знал свою работу, из низенького коротышки, стоявшего перед стройным красавцем, он внезапно превратился в учителя, отчитывавшего школьника:

- Тебе ведь разъяснили закон? Почему ты не появился перед Советом?

- Меня устраивало мое положение.

- Тебя устраивало положение захра в этой деревне? - искренне удивился жрец, и поэт слегка расслабился. Как и воин. Видимо, наказание отменялось.

Зато напряглась я. Только теперь до меня дошло, что в этом мире захр означает то же, что и раб. А мой милый, оказывается, не только раб, но и герой - поэта подставлять не стал. А ведь поэт не оценит. Поэт окинет захра презрительным взглядом и пойдет бедокурить дальше. На таких хорошее не действует, а вот взбучка подействовала бы, да еще как! И поэт пойдет взлетать выше, его наглость, самомнение, и аппетит к власти будут расти, пока он эту взбучку все же не получит. Но тогда будет больнее, так что милый прав... Лучшей мести не придумаешь.

- Я не боюсь тяжелой работы, а люди везде одинаковы, - ответил мой красавец, и я почувствовала за него гордость. Хороший ответ. Воин вновь начал ерзать и мешать мне слушать.

- Что вы умеете делать? - спросил жрец.

- Я не умею многого, мой господин. В совершенстве владею оружием, языками вашей страны и Малинии, немного разбираюсь в магии, имею представление об искусстве общения с людьми. Боюсь, мои знания этим и ограничиваются.

- Жрецу ты об этом рассказал? - недовольно спросил жрец.

- Да.

Белый усмехнулся, воин, покраснев, красноречиво посмотрел на брата, и я поняла, что ошиблась. Не знаю почему, но поэту попадет. От двух сразу.

- Давно ты здесь? - продолжал спрашивать старший жрец.

- С полгода.

- Как тебя зовут?

- Скадал, мой господин, но здешний народ переделал мое имя в короткое Дал.

- Ты непрост, Дал, очень непрост, - заключил жрец. - Но это, к счастью уже не мои проблемы. Вместе с мальчишкой я перешлю тебя в столицу и поставлю перед Советом. Ради твоего же блага, не будь столь же безразличен к своей судьбе, каким ты оказался здесь. Или вернешься в деревню.

- Как скажешь, господин, - иронично ответил Дал.

Жрец окинул его последним внимательным взглядом и вновь двинулся вдоль шеренги захров. Когда он достиг конца, старейшина слегка расслабился, вытирая со лба выступивший пот. Наверняка подумывал, что эти двое на всю деревню - не так уж и плохо. Еще дешево отделался.

Я оглянулась и жадно посмотрела на стоявшего чуть поодаль Дала. Я упивалась в это мгновение своей любовью, возможностью стоять к нему так близко, как сейчас, и при этом не быть замеченной. Сейчас мне хватило и его вида, его потухших глаз, его скрещенных на груди рук. Мне хватало его дыхания, его равнодушия к внешнему миру, и даже жрец-поэт с его судьбой отошли на второй план. Дал... "

Мои руки застыли над клавишами. Почувствовав, что плачу, я встала и, шатаясь, прошла на кухню. Хотелось выпить, но нечего. Хотелось залезть на стенку, но стенка гладкая. Хотелось биться головой о кирпичи, но соседка проснется. Поэтому я просто села на пол, оперлась спиной о дверь в ванную и тихо заплакала, вернее, завыла от боли. Полчаса вытья не помогли. Задремал компьютер, за стенкой что-то сказала соседка, сверху кто-то неумело заиграл на гитаре, и я почему-то вспомнила о теплом взгляде Александра. Хороший знак.

Повинуясь ему я встала, умылась, выключила компьютер, заглянула в холодильник, ничего там не нашла, выпила ненавистной валерьянки и легла спать. Тайно надеясь увидеть его.

7

В очередной раз помянула добрым словом психолога. Компьютер манил выключенным монитором, а ведь надо подготовиться к защите лабораторной. Надо было, хоть суббота! Потому что всю жизнь я старалась руководствоваться святым правилом - в воскресение положено отдыхать. Должен у человека быть хоть один день в неделю, когда можно позволить себе ничего не делать. Посмотреть кино, сходить погулять, но только не сидеть за учебой или работой!

Сжав волю в кулак, я отвернулась от компьютера, решила, что писательство - это хобби, значит, развлечение, и в воскресный день вполне будет кстати, что нельзя сказать о лабораторной. Под Диму Билана я устроила папку на коленях, чтобы было удобнее писать, обложилась книгами и начала учить. Дима Билан учению не помогал. Воспоминаниям о Дале помогал, воздыханиям о компьютере - тоже, но не учению. Выключив магнитофон, я попыталась поучиться в тишине и вскоре строчки в книге начали обретать смысл, а лабораторная вполне удачно оформилась на бумаге.

В воскресение я тоже не села за компьютер. С утра прилетела довольная Катька и весь день мы провели в поисках Катькиной будущей блузки. Модели все ей, почему-то не нравились, вместо блузки Катька купила юбку, и в часов пять вечера убежала хвастаться обновкой перед Васей, а я оказалась дома. Без сил. Потому что не знаю, как у кого, а у меня поход по магазинам отнимает очень много сил.

Писать почему-то не хотелось, но динозаврика я включила и занялась вполне полезным делом - игрой с компьютером в покер. Хитрюга-компьютер меня обыграл... пять раз. Разозлившись, я вспомнила правило: сначала выключаем системный блок, потом монитор, и усомнилась - может наоборот? Выключила так, как подсказала мне женская интуиция, оживила мой старенький телевизор и уставилась в голубой (и чего это он голубой! ) экран, пытаясь проследить за запутанным сюжетом какого-то американского фильма.

Мне это почти удалось. Так и не поняв до конца, почему какая-то там оказалась-таки убийцей, а смазливый мальчик с хитрющими глазками - невиновным ангелочком, я выключила телевизор и пошла спать.

Понедельник прошел как в тумане. Защита проплыла мимо, оставив легкую волну удовлетворения, а дискета с перенесенным файлом жгла бок через кожу сумки. Зачем я в это влезла? Теперь тащись к этому смазливому психологу, показывай ему свое произведение, заглядывают пытливо в глаза... А если не понравится?

Надо чего-нибудь поесть купить. Холодильник пустой, денег осталось немного, как на них прожить? К родителям и не суйся! Пирожное хочу! То, с кучей крема, в корзиночке... Нельзя, опять в штаны не влезу. Хотя нет, с такими деньгами похудеть недолго...

Александр, как и всегда, ждал меня после лекций. С неудовольствием подумав о своем необычно привилегированном положении, я проплыла в уже знакомый кабинет, где меня сразу же поманили аромат только что сваренного кофе и две свежие булочки на блюдце. Сразу заныл желудок, за ним здравый смысл - на булочках не только толстеют, но и портят здоровье, но перспектива приятной беседы с Александром за чашечкой кофе, обещанная мне синими глазами, огрела душу волной тепла. И как, скажите на милость, этот странный человек сумел мне стать таким близким?

Моя сумка по-хозяйски устроилась на диване, дискета легла рядом с чашкой на стол, и Александр со знакомой мне улыбкой сел напротив.

- Как прошли выходные? - спросил психолог, отхлебнув из своей чашки.

Я взяла предложенную булочку и взглядом показала на дискету. Говорить не хотелось.

- Я прочитаю дома, - с улыбкой ответил Александр, сунув дискету в папку. Такое пренебрежение к моему труду несколько покоробило. - Я подумал над нашей проблемой.

Нашей? Как же! Глотнув еще кофе, я, ничего не сказав, ждала продолжения.

- Вы очень одаренный человек, Рита, гораздо более одаренный, чем любой из нас.

- Даже вы? - не выдержала я.

- Я? Я - тоже одаренный, но в другом смысле. Не желаете ли совместить наши таланты?

Я кивнула - зачем еще бы я с ним тут сидела?

- Ваши таланты мне ясны, - усмехнулась я. - Но в чем мой талант?

- В умении уходить от проблемы. Это дар, Рита, скрывать свое сознание от стрессов в другом измерении, то есть, в выдуманном мире. Такой дар дается не каждому, дар придумать свой мир, чтобы лучше изучить этот. Вы продумали свои фантазии до мелочей, например - своеобразную одежду, этот голод, детей, положение рабов. Даже героя, и того сумели выдумать. А как же язык, Рита? На каком языке разговаривает ваш герой? На русском?

Я задумалась, и вдруг поняла - а ведь психолог говорит правду... Не на русском они говорили, даже не на английском, и на любом другом языке, который я знаю.

- Не знаю...

- Можете мне сказать пару слов на том языке?

Я уже открыла рот, чтобы попробовать, но не смогла... Я понимала все, но говорить была не в силах. Будто что-то запретило мне говорить.

- Из вас выйдет отличный шпион, Рита, - засмеялся психолог. - Выучите сами язык своего мира, научите какого-то человека - и вас никто никогда не поймет! Какой он, тот язык?

- Более грубый, чем наш, - подумав, ответила я. - Много согласных...

- Но вы легко перевели мне все фразы на русский, не так ли?

Александр прошептал несколько слов, и я опешила: показалось мне или нет, что Александр говорил на том, странном языке? Мне стало страшно.

Александр впился в мои глаза синим взглядом и тихо прошептал:

- Не бойтесь своих снов, Рита, они не страшны, не опасны. И чувств своих не бойтесь. Они нормальны. Вдолбите себе это в голову, и станет легче. Разрешите себе эту любовь, любуйтесь своим возлюбленным в своих снах и дальше - это ваше право. Когда сами себе разрешите - станет легче, верьте мне! Вам помог дневник?

Я снова кивнула, потянувшись к булочке. Вот так всегда - только перенервничаю, и сразу тянет на еду. От того и страдаю постоянно. Особенно моя фигура.

Сегодня Александр меня пугал - пугал своей неестественной бледностью, тем, что явно с трудом находил слова. На него это было не похоже.

- Я рад. Теперь вы уже не так страдаете?

Я вновь кивнула и выдавила:

- Спасибо.

- Я всегда рад помочь, Рита. Это моя работа. Продолжим?

Снова кивнув, я вдруг опять поймала себя на мысли: домой хочу! К компьютеру! Оказывается, и компьютер может стать наркотиком. Или к кровати! Оказывается, и там можно забыться. Оказывается, и Александр мне больше не нужен. Но почему-то я была уверенна, что психолог меня так просто не отпустит, поэтому доела булочку, допила кофе, устроилась в кресле поудобнее, закрыла глаза и приготовилась отвечать. Что спрашивали, и что я отвечала - не помню.

На улицу я вышла, когда давно стемнело, и с грустью подумала, что вскоре солнышко я буду видеть только в выходные. В будни мне суждено будет уходить затемно и так же затемно возвращаться.

Захотелось обратно к Александру. У него такие милые понимающие глаза, как у следователя, у которого план горит, а перед ним сидит закоренелый преступник и колется, колется, при этом сам. Но мне, по сути, все равно почему это Александр делает. Бойко зацокав по глянцево-черному асфальту, я с каждым шагом будто стряхивала с плеч часть ноши. Легче, мне легче!

И погода уже радовала, даже этот холодок и затянутое тучами небом, радовали. Впервые за долгое время я была почти счастлива.

Но пока я добралась домой по покрытому выбоинами асфальту, в темноте, так как фонари были давно разбиты, и никто их исправлять не собирался, настроение успело испортиться. Войдя в подъезд, я некоторое время в сомнении стояла на пороге, но все же не стала пробовать: работает лифт или нет, и решила пойти наверх пешком.

Достигнув нужной мне площадки восьмого этажа, я отдышалась. Внезапно проснулся лифт, с тихим злорадным жужжанием проплыл вниз и остановился этажом выше. Счастливчик сел в кабинку, нажал на кнопку, двери затворились, и я в сердцах пожелала лифту сломаться. Что-то дернулось, стукнуло, лифт остановился, раздался истошный женский крик, и я, почувствовав себя неловко, скользнула в квартиру.

Видимо, в моем роду были-таки ведьмы... В голосе застрявшей женщины я узнала соседку, которую тайно ненавидела. И не только я - надо быть святым, чтобы ужиться с ее истошным голосом, вечной манерой совать нос в чужие дела и наглостью самоуверенной базарной бабы. Мое плачевное положение дополняла еще и соседская доченька, примерно моего возраста, которую старая мамаша усиленно сравнивала со мной. Сравнение было не в пользу крысоватой девицы, потому и приходилось мне ходить окруженной сплетнями.

Но я все же старалась изображать святую невинность и каждый раз, проходя мимо соседки, мило здоровалась. Ответ был некоторым барометром моей жизни в глазах соседей: если мне (по мнению соседки) везло, то в ответ я получала угрюмое бурканье, если не везло - то милую, чарующую улыбку.

Сейчас соседке было не до улыбок. Слегка поколебавшись, я вздохнула и таки сделала над собой усилие, позвонила в соседнюю дверь, и вскоре крысастая девчонка бегала возле лифта, успокаивая мать. Ретировавшись раньше, чем "соперница" вспомнила о необходимости кому-то излить душу, я вернулась в квартиру, что досталась мне в наследство от погибшей в автокатастрофе крестной.

Переодеваясь, все гадала: что делала старая мымра этажом выше? Наверное, опять надоедала нашему соседу.

Живет у нас такой. И как в той песенке - будит нас по утрам скрипичным концертом. Только вот не по песенному соседи этому, почему-то не рады, и на бедного мальчика с веснушчатым лицом (мальчик-то меня лет на десять старше будет) регулярно кто-то срывался. Однако некоторым гениям ругань идет на пользу, и после очередного соседского срыва льющаяся сверху музыка становилась чище по звучанию и приятнее для слуха.

Когда я уселась с чашкой чая за стол и потянулась за пультом, сверху вновь послышалось грустное треньканье. Но вскоре меня всерьез увлек фильм, и о соседе я забыла.

8

Во вторник с самого утра шел снег. Проснулась я страшно разбитой и усталой. Будто спать не ложилась, а провеселилась всю ночь. Только вот веселья не было, а похмелье осталось.

Пушистые хлопья за окном казались нереальными, в голове клубился туман. Из тумана выплывали полузнакомые образы, чужие голоса, тихий смех, плач, потом снова смех...

Стало плохо. Плохо так, как не было даже раньше. Только боль теперь была другой - к горечи несчастной любви прибавилось жгучее желание писать. Везде! Все, что угодно! Но писать! Выплеснуть боль на бумагу, не оставив в душе ни капельки!

Но дальше желания, как всегда, не пошло. Хоть и включила я компьютер, но мысли не складывались в слова, хотелось чего-то, неизвестно чего, а жалость, к себе ли, ко всему миру ли, железной рукой сжимала горло.

Александр не мог мне помочь. Еще вчера он предупредил, что уедет на неделю, но оставил номер телефона.

- Не бойтесь звонить, Рита. Не бойтесь обращаться за помощью. Я рядом, помните об этом. Обещайте, что позвоните.

- Да, - сказала я тогда, но на деле все оказалось сложнее.

Я не решалась набрать номер Александра. И за компьютер сесть не решалась. Всю неделю тоска, будто ожидавшая отъезда психолога, подтачивала меня изнутри. Я даже похудела. Сохла я так явно, что близкие подруги тайно начали искать предмет моей страсти, естественно, в моем окружении. Ничего лучше Димки они не нашли. Недаром же он мне компьютер отдал?

Мне было все равно. Сплетни обтекали меня, не доходя до сознания. Голова горела так, что весь мир плавал в океане боли... И есть не хотелось, ничего не хотелось. Все стало побоку, а разум целый день боролся с тяжелой тоской. В разгоряченном болью мозге бились с переменной интенсивностью только две мысли: "За что? Может, все же написать? " Но и писать я не могла. Включала компьютер, смотрела на монитор, и не могла выдавить из себя ни строчки. Желание писать расползалось, как только я заходила в Word, и вновь всплывало, стоило мне выключить компьютер.

Тогда я слонялась из угла в угол и писала, писала, но только в своем воображении, будто рассказывала что-то невидимому собеседнику, и в такие моменты казалась себе великой, неподражаемой, новым Толстым в юбке...

К концу недели стало совсем невыносимо.

Вечером ко мне из углов пробирался страх, я боялась темноты, целыми ночами жгла лампу, оставляла включенным телевизор. Только бы не оставаться одной, хотя бы иллюзорно, только бы не отдаться во власть переменчивых снов... Воображение рисовало странные картины, будто тот мир имел свой разум, что звал меня, манил, пытался завладеть моим разгоряченным разумом.

Мне стало так страшно, что я не могла даже спать. Фантазии, воспаленные безумием, шептали - если засну, то больше не проснусь, так и останусь в этом кошмаре...

Подошли выходные. А вместе с ними и Мишкин день рождения, на который я, против обыкновения, пошла. Завернула в оберточную бумагу привезенную кем-то, уж и не помню, кем, бутылку дорогого вина, и пошла с одной целью - хорошенько напиться. Не одной, как последняя алкоголичка, не этим противным вином, как псевдоаристократка, а Мишкиным дешевым пойлом и в знакомой компании, как нормальная студентка. И напилась, не сомневайтесь!

Правда, Мишка весь вечер на меня смотрел с явным удивлением, смешанным с интересом: такой Ритки никогда не видел... Да и никто не видел.

Странным образом вокруг меня стали виться парни, чего раньше не бывало. Почему-то им очень нравились мои печальные глаза побитой собаки, постройневшая фигура и полное безразличие к их персонам. Нравились преграды. Но мне-то что?

Я пила, пытаясь забыться, и чем более расплывался перед глазами этот мир, тем более вставал передо мной другой. Я закрывала глаза и видела захра. Смеялась и слышала его голос. Улыбалась и видела его глаза. Он был везде, он сидел напротив меня, он протягивал мне новый бокал, он смотрел на меня с укором.

Спиртное не помогало, делало только хуже. После второго похода к унитазу и приступа рвоты, мне захотелось громко и истошно завопить в такт внезапно разоравшемуся под окном коту. Это уже клиника!

Это клиника! Я повторяла про себя эти слова, глупо улыбаясь Мишке и отодвигая от себя очередной стакан. Хватит на сегодня, ой хватит...

Оторвав от стакана разочарованный взгляд, я встретилась взглядом с Мишкой. Уловив в серых глазах бесшабашного обычно именинника страх и беспокойство, я подавилась угрызениями совести, сбавила обороты и оставила Мишку в покое. Мой друг такого "подарка" не заслужил.

А вечером, когда перед глазами растекались пьяные образы, я потянулась к компьютеру. Потому что захотелось все рассказать. Все!!! Кому? Этой бездушной машине, психологу, даже соседке, всему свету, в конце-концов, какая разница? Пусть! Пусть все читают, мне все равно! Только бы писать, только бы стряхнуть часть тяжести на клавиатуру, на чужие плечи...

В тот миг Александр мне казался самым прекрасным на свете человеком. Потому что он знал его, не видел, не любил, но знал! Он слушал меня, ему это было надо! Я чувствовала, что надо! Как, оказалось и мне! И этот миг я убила бы любого, кто попытался бы мне помешать. Потому что Дал жил не только в моих снах, но и в этом стареньком компьютере. И я на время умерла, расплылась по этим серым клавишам с полустертыми буквами, с заедающим пробелом. Как же мне хорошо! Как же мне плохо!

"Я скучала по Далу, но приснился мне не он. Приснилась плохо освещенная комната, в которой стоял застаревший запах непроверенного помещения и дыма. Странным был этот запах - смутно знакомым. Колыхал он во мне невиданную ранее тоску, и теперь даже память по Далу отошла на задний план. Потому что я была в шоке - слишком знакомым мне показалось все, что я видела. Знакомым и щемяще тоскливым. Будто приснился дом, который навсегда для меня потерян, будто с этими стенами было связано множество воспоминаний. Радостных и грустных, но таких родных... Воспоминания подкрались ко мне, задышали в затылок, но тут что-то щелкнуло в сознании, невидимые призраки подернулись дымкой, исчезли, и все вокруг вновь стало обычным, незнакомым.

Скинув с плеч дурное предчувствие, я огляделась. И чувство, что я все это уже видела, как-то само собой пропало.

Здесь было красиво. Каждый сантиметр стен и пола украшали темно-бурые ковры, расписанные золотыми цветами. На такую красоту смотреть было кощунством, не то, что по ней ходить...

В высоких жертвенниках дымились белые кубики, истощающие тонкий, но быстро надоедающий аромат. Мебели не было - лишь множество подушек и небольшой помост. И не единого окна, от чего помещение сразу же показалось мне склепом.

На помосте, удобно усевшись, сидел, выпрямив спину и скрестив ноги по-турецки, старик. Рядом с ним, на низком столике, стояли всевозможные кушанья. Супов здесь, видимо, не знали - вся еда была подана на плоских блюдах и представляла собой политые подливкой кусочки чего-то. Были тут и фрукты, половину из которых я и в глаза не видела, и плоские пиалы с какой-то жидкостью. Мне почему-то захотелось всего этого попробовать, но во сне не едят. Во сне вообще многого не делают - например, не чувствуют голода. А я знала откуда-то, каковы на вкус эти яства и даже почувствовала особенный, ни с чем не сравнимый привкус, которым, как мне казалось, должно было обладать каждое из этих блюд.

Старик был сед. Такой седины я не видела уже давно. В нашем мире седина - что-то немодное, постыдное, неблагородное. А седина старика отливала снежной красотой, дышала свежестью и приобретенной годами мудростью. При этом у незнакомца не было даже следа обычной в этом возрасте плешины: волосы старика, длинные и слегка вьющиеся, были густы и опускались аккуратным водопадом на плечи. Чтобы этот водопад не почувствовал себя чересчур вольно, его слегка придерживал тонкий, серебряный обруч.

Нос у старика был, на мой вкус, был большеват, и похож на клюв, губы слишком тонки, а морщинки, как сговорившись, собрались в районе лба горизонтальными волнами. Сам незнакомец казался излишне худощавым, но это не удивляло. Такова уж старость - она либо толста, либо худа, и редко средняя.

Одет он был под стать обстановке: длинный, черный плащ, расшитый золотом, просторная темно-синяя туника до пят, скрепленная на талии широким поясом, золотые браслеты на руках, и вышитые золотом тоненькие тапочки на ступнях.

Такая одежда и обезьяну сделает величественной. Старику же величие было присуще в любом наряде: такое шлифуется поколениями и впитывается с молоком матери. Таким приятно подчиняться.

Мой восторг вполне разделял молодой слуга с серебряным ошейником. Увы, сразу поняла я, но гибкий юноша был рабом. Однако в глазах смуглого мальчишки с длинными ногами вовсе не было страха, скорее, уверенность любимчика.

- Что? - спросил старик, отрываясь от еды с легким раздражением. Я его вполне понимала: такие яства стоили и большего неудовольствия.

- Посланец из Ланрана, - почтительно ответил слуга.

Безмятежность исчезла с лица старика и он вскочил на ноги, опрокинув столик, и даже не обратив внимания на хрустнувшие суставы:

- Я уже думал, что боги меня не услышат.

Старик с улыбкой воздел глаза к небу и сделал множество жестов, для меня совершенно бессмысленных и даже опасных для хрупкого старого тела. Но движения со стороны казались красивыми и походили на танец. Мне бы так танцевать - от кавалеров на дискотеке отбоя бы не было! И вновь подошли ко мне привидения, заныло тело, просясь в странный танец, сами собой заходили по далекому одеялу руки... Сон подернулся легкой дымкой, я уже была готова проснуться, но мой дух был сильнее: комната снова приняла привычные глазу очертания, а я уловила звуки чужих голосов.

- Не знаю, мой повелитель, - остудил восторг хозяина предполагаемый раб.

Их язык отличался от слышаемого мною раньше мелодичностью и обилием звука 'л', но почему-то, как и прежде, был мне понятен. Мало того, эти звуки я могла бы с легкостью повторить, чего нельзя было сказать о языке Дал.

- Чего же ты стоишь, зови! Впрочем, нет, - старик внезапно осекся, и на его лице появилось настороженное выражение. - Нельзя показывать, как сильно нам нужна помощь. Где мой внук?

- В саду, мой повелитель.

- Позови его... И... Ансара. Надо одеться к приходу посла...

В покои вошел молодой юноша, которому едва минуло восемнадцать. Господи, как же они ходят! Будто танцуют! О такой походке мечтает любая современная красавица, такого юношу только за несколько плавных шагов с руками оторвут в любой подтанцовке.

Мальчик был не только красив и изящен, но и талантлив. Его нежные, быстрые руки как бабочки летали вокруг повелителя, поправляя то тут то там, и вскоре старик преобразился. Никогда не знала, что можно достичь такого эффекта только с помощью одежды. Мне хотелось стать на колени и внимать каждому слову этого сверхчеловека, и эта страна, этот мир мне стали нравиться все меньше. Слишком хорошо знали они нас, людей, чтобы стать настоящими. Слишком опасно...

Вошедший стройный юноша казался привычным к таким зрелищам. Без следа почтения подошел он к старику и, скорее по привычке преклонил перед ним правое колено, коснувшись губами подола длинного плаща из тяжелой ткани. Раб продолжал свою работу, а вошедший, встав по знаку старика, уселся на подушках и взял с принесенного хрупкой девушкой блюда спелую светло-желтую ягоду величиной с крупную черешню. Вонзив зубы в плод, он распространил вокруг себя такой аромат, что мне захотелось разбиться в лепешку ради подобной ягодки.

На юношу смотреть было приятно. Светлые волосы были обычными, знакомыми, голубой плащ сделан из обычной человеческой ткани, похожей на тонкую шерсть, а в белоснежной улыбке не было ничего сверхъестественного. Я хорошо знала этот тип мужчин. Этот парень мог бы стать в моем мире хорошим другом, с ним могло бы быть легко, но голубые глаза его умели сверкать сталью и связываться с подобными ему опасно. С такими глазами люди давили врагов, как клопов - без единой нотки жалости. Человек, неудержимый как любви, так и в ненависти.

И мне вновь показалось, что я его хорошо знаю. Будто стояла рядом, когда он расправлялся с врагами, будто улыбалась его выходкам, будто знала его запах, как свой, и часто ощущала прикосновение его волос к своей щеке...

Пока я справлялась с удивлением, он невозмутимо ел одну ягоду за другой. Я уже успела привыкнуть к приятному кисло-сладкому запаху, как слуга, закончив работу, бесшумно удалился, и старик заговорил:

- Ты уже достаточно большой, чтобы знать...

Рука юноши на мгновение застыла у рта, и молодой человек, тщательно прожевав ягоду, заметил:

- Разговор будет неприятным, не так ли? - я вздрогнула.

Этот бархатистый голос... я знала уже давно. Как часто он тревожил мой слух ночами. Часто смеялся надо мной в моих снах, ласково шептал что-то на ухо или пугал серебристой сталью... Неужели, я и в самом деле схожу с ума?

- Я рад, что ты вырос мудрым.

- Нет, я ошибся, - кисло усмехнулся юноша. - Разговор будет очень неприятным. Чего вы добиваетесь, мой повелитель? Ведь я всегда был послушен вашей воле.

- Послушен, - подтвердил старик, присаживаясь рядом с юношей. - Но мне нужно не только это.

- Вы хотите, чтобы я одобрял вашу волю? - серьезно спросил юноша. - До сих пор так и было...

- Малиния маленькая страна, - начал старик, и юноша оставил ягоды в покое, застыв в почтительном внимании, - но, к нашему счастью или несчастью, крайне богатая. И тебе это известно. Как и то, что у большого богатства всегда найдутся завистники.

- Для этого у нас есть наемники, - нахмурился мой знакомый незнакомец. Как я хорошо знала этот жест, когда он суживал глаза, а на идеально гладком лбу появлялась тонкая морщинка! Откуда?

- Наемники не слишком верны, мальчик мой, - ответил повелитель, слегка поворачиваясь, чтобы проверить, как сидит одеяние. - Сегодня они на нашей стороне, завтра на стороне более сильного или богатого. Нет, не наемники, а покровительство более сильного соседа делало и нас сильными. И этим соседом был Ланран.

- Ланран тоже может стать завистником, - медленно ответил юноша. - Большое государство поглотит маленькое, и из союзников мы можем стать рабами.

- Ланран достаточно близкая к нам страна, чтобы знать характер наших жителей, - покачал головой старик. - Мы не потерпим рабства. Наш народ не будет сопротивляться, но завоеватель не обрадуется новому приобретению. Наши люди умеют бороться как змеи - ужалить и скрыться. Ланран уже пробовал нас сделать рабами и вновь дарил нам свободу. Поэтому что мир с нами лучше войны. Но многолетней дружбе, завязанной на мудрости, взаимной выгоде и узах крови, пришел конец. И ты знаешь, почему.

Юноша опустил голову, в его глазах застыла сталь.

- Я знаю, что Вареон - твой друг. И я приютил твоего кровного брата на нашей земле. Я не знаю, куда ты его спрятал, и никогда не интересовался этим. Но теперь положение изменилось. На нашу маленькую и богатую страну обратил жадный взор другой сосед - Саранад. Если я сейчас не заключу мира с Ланраном, но обреку нашу страну на погибель. Именно поэтому я прошу тебя о том, о чем бы иначе не попросил никогда - отдай Вареона Врану! Отец не причинит зла сыну.

- Осмелюсь возразить...

- Вареон - наследник трона, - перебил внука старец. - Его нельзя убивать. Народ не позволит. Слишком большое влияние жрецов в Ланране, а жрецы полностью на стороне юного наследника. И ты знаешь - почему.

- Но...

- Не надо, Наран! - прервал его старик. - Я стар, и вскоре тебе придется занять мое место. Я прошу тебя, если посланник Ланрана потребует - отдай Вареона. Мы и так многим пожертвовали ради твоего друга. Я знаю, что для тебя значит Вареон, прекрасно понимаю. Мне очень жаль, но иногда приходиться выбирать. Либо твоя страна, и твой народ, либо друг, что погубил твоих родителей!

С этими словами дед величественно развернулся, а юноша, устало поднявшись с подушек, тщательно оправил одежды и последовал за ним. Он был задумчив, но не встревожен. Голубые глаза оставались спокойными, лишь в глубине мелькал нечто похожее... на смушение. Вслед за ними я прошла в огромный зал, завешенный, как и другие помещения, коврами. Вместо дверей здесь были резные решетки, а у дальней от дверей стены, на небольшом возвышении, стоял низкий трон. Здесь явно были похожи на меня - я тоже любила сидеть так запросто, скрестив ноги, как уселся на троне повелитель. Все тот же раб придал его плащу изящество мягких складок, поправил широкий обруч, заменяющий корону, а наследник, взяв одну из подушек, сел на ступеньках трона. Сел просто, как сидят европейцы - вытянув вперед одну тонкую ногу, а другую согнув рядом колене.

За повелителем встали телохранители (откуда я взяла, что это именно телохранители!? ), растворились в тени невидимые слуги, уселось у ног старца несколько советников.

Когда все приняли надлежащие позы, старик подал рабу знак. В хрустальную чашу на тонкой серебряной подставке бросили маленький шарик, в зале раздался тихий звон. Стоявшие по обе стороны дверей стражники распахнули резные створки, внутрь вошел низенький, плешивый человечек. К тому же посланник был слегка толстоват, обладал маленькими, неопределенного цвета глазками и крошечными ножками, выглядывающими из-под длинного, заляпанного грязью плаща. Так я впервые увидела собственными глазами гонца.

После обычных приветствий, представляющих собой сеть простых, едва различимых движений (в этой стране явно ничего не обходилось без танцев), гонец опустился на одно колено и вынул из-за складок плаща маленькую пирамидку из переливающегося всеми цветами радуги метала. Раб мгновенно оказался рядом, осторожно подхватил пирамидку и подал ее повелителю.

Представлял ли кусочек метала какой-то механизм, или просто был тем, что называли чудом, судить не берусь, но пирамидка вдруг всплыла над ладонью повелителя, завертелась, испуская разноцветное сияние, и заговорила на том языке, на котором говорили Наран и его пока безымянный для меня дед. Заговорила с легким акцентом, и мягким, просящим тоном.

Незнакомый мне голос назвался Манрадом и с почтением попросил у повелителя Малинии разрешение на аудиенцию.

- Почему твой господин просит встречи за спиной своего короля? - съязвил Наран. - Или, одолев наследника, он пытается одолеть своего законного повелителя?

- Мой господин предвидел такой вопрос, - осторожно ответил гонец, и мое мнение о нем резко изменилось: он явно знал, что делал. - Он не враг ни вам, ни вашей стране. Много лет он удерживал своего повелителя от мести... Забвение для вас было лучшим подарком. И подарил его мой господин.

- Так забывал бы дальше! - язвительно ответил Наран. -

- Многое изменилось, мудрый сын своей страны. Манрад, как истинный патриот Ланрана, помнит об огромной цене, что вы заплатили за безопасность опального наследника.

- Теперь эта цена стала для нас непомерной? - холодно спросил Наран.

- Я не могу ответить на ваш вопрос, мой господин.

- Я согласен на встречу, - прервал новую реплику внука дед.

Наран нахмурился, гонец, слегка улыбнувшись, послушно скрылся за дверями, а молодой человек в синих одеждах, приказал рабам унести с пола ковер и начал что-то быстро чертить голубоватым мелом на темном камне. Наконец синий незнакомец закончил свое произведение искусства, походившее на обычную пентаграмму, дополненную по краям неведомыми мне символами, и отошел в тень. Все замерли. Все на миг затихло, тихий шорох живого дома сменился мертвой тишиной, а в этой тишине явственно раздался шепот Нарана:

- Ты рискуешь, дед. Манрад опасен. Мы не можем потакать ему и идти против Врана.

Но повелитель не слушал: расторопные рабы быстро притушили светильники, и, так как окон в помещении не было, в тронном зале затаился полумрак. Лицо Нарана в этом полумраке показалось мне подозрительно белым, волосы старца выделялись светлым пятном, телохранители подошли чуть ближе к трону, рабы замерли, стараясь слиться со стенами, а все тот же одетый в синие незнакомец начал тихо напевать под нос какую-то мелодию. Все остальные молчали и чего-то мучительно ждали.

Стала ждать и я. А что мне оставалось? Я смотрела туда же, куда смотрели все. В центр пентаграммы. Но ничего не менялось. Мне уже порядком надоела заунылая мелодия синего незнакомца, как что-то начало меняться. Сначала в центре пентаграммы появилось крошечное пятнышко света, которое постепенно начало расплываться, заливая собой всю форму нарисованной звездочки. Я огляделась в поисках источника, необходимого, если верить физике, для подобного фокуса, но ничего похожего не нашла, зато пропустила момент, когда на святящемся пятне появилась призрачная фигура, склонившаяся перед повелителем. Рассмотреть этого человека подробнее я не могла: в подернутой волнами дымке можно было узнать лишь того, кого встречал много раз, но этого мужчину я видела впервые.

Начались приветствия. Не взаимные, а однобокие, как здесь, видимо было принято. Тем не менее, повелитель изволил кивнуть, а принц чуть вздрогнул, будто раздавшийся в то же мгновение голос был ему неприятен:

- Простите за столь неожиданную просьбу, повелитель, - твердо, но с почтением, сказал пришедший. - Надеюсь, мое появление не слишком вас встревожило.

- Ближе к делу, Манрад, - вмешался принц. - Вы не за этим пришли!

- В таком случае исполню просьбу милостивого принца, - незнакомец сделал ударение на слове "просьба", - и начну с главного. Моему повелителю, конечно известно, что... после некоторых происшествий в наших странах, мой король стал одинок. Такое одиночество привело к вполне ожидаемому результату. У нас появилась новая фаворитка.

- Нас не интересуют пикантные подробности, - холодно ответил принц, и я усмехнулась - мальчик еще "молод" и явно недооценивал женщин.

- Я знаю это, - заметил Манрад. - И не стал бы выносить грязь за пределы нашей страны, если бы эти... пикантные подробности не влияли бы на нашу политику. А наша политика - на судьбу вашей страны.

- Мы слушаем тебя, - мягко сказал повелитель, аккуратным жестом положив на плечо внука худую ладонь. Этот простое движение заставило принца прикусить острый язычок.

Манрад, немного язвительно поклонившись повелителю и его наследнику, продолжал:

- Наш король очень тяжело пережил убийство одного сына и бегство другого.

- Да если бы не ты! - прошипел принц, и телохранитель повелителя, выйдя из-за трона, тихо попросил принца успокоиться, а Манрад, как бы не заметив вспышки наследника, продолжал:

- Подобное происшествие делает человека слабее, даже такого великого человека, как мой король.

Манрад выдержал паузу, то ли желая привлечь к себе слушателей, то ли из почтения к старому сластолюбивцу, который, к сожалению, был его королем.

- В руках фаворитки оказалось гораздо больше власти, чем надлежит женщине ее положения, - быстро начал Манрад. - Но власть даже самой лучшей фаворитки недолговечна, и Сарадну это не устраивает. Стать королевой она не может - в моей стране, как вы знаете, слишком сильна власть жрецов. Сарадна была замужем, а закон не позволяет вдове взойти на трон. Поэтому фаворитка решила стать матерью короля и уговорить Врана выдать дочь за ее сына. Как вы знаете, Анлерина является единственным признанным ребенком царской крови. Вран уже согласился на этот брак, - Наран побледнел так сильно, что телохранитель сделал к нему шаг, явно опасаясь новой вспышки гнева. Но юноша властным жестом отодвинул от себя непрошенное вмешательство, продолжая внимательно слушать. - Однако плану фаворитки мешает одна незначительная деталь. Вареон, младший сын повелителя и наследник трона, еще жив, и может захотеть после смерти отца взойти на трон. На его стороне жрецы, и фаворитка понимает, что, несмотря на обвинения в убийстве брата, Вареона скорее поддержат, чем никому до последнего времени неизвестного сына бывшей фаворитки.

Принц дернулся, но вновь промолчал.

- Сначала Сарадна пыталась уговорить короля заставить вас выдать Вареона. Но мой господин непреклонен. Он запретил говорить о сыне, делая вид, что Вареона не существует и никогда не существовало. Сарадна не сумела пробить стену его упрямства. Но живой сын Врана - угроза будущей власти матери короля. Поэтому фаворитка пошла по другому пути - более сложному и извилистому. Она тайно послала повелителю Саранада гонца с целью заключения тайного договора. Суть договора предельна проста: Ланран не станет поддерживать своего более слабого друга-соседа в войне, если среди убитых в битве нечаянно окажется наследный принц Ланрана. Вран уже дал слово не слышать ваших просьб о помощи. Гонец в Саранад будет послан завтра. После этого начнется война.

- Почему вы все это рассказываете нам? - закричал Наран. - Почему не скажете Врану? Почему идете против своего короля, которому столько лет были верны?

- Я не иду против короля, - с истинно ангельским терпением возразил Манрад, - и я не изменяю ему, придя к вам. Просто я понимаю, что если позволить сесть на трон сыну фаворитки, то пойдет ко дну как король, так и я, советник и верный слуга короля. Как вы думаете, сколько проживет Вран после того, как Сарадна достигнет своей цели? Когда король станет ей ненужным и даже опасным? Вместе с моим королем полечу в пропасть я и мой род, потому как не собираюсь служить такой женщине, как нынешняя фаворитка.

- Мы услышали вас, Манрад, - вновь заговорил повелитель. - Но вы пришли к нам не только, чтобы предупредить, не так ли?

- Восхищаюсь вашей мудростью, повелитель, - облегченно ответил Манрад. - Только на нее и уповаю. Вы же понимаете, что пока Сарадна будет опасаться появления Вареона, она не тронет моего короля.

- Это все слова, - хмуро ответил повелитель, вызвав улыбку на лице наследника, - чего вы хотите от нас?

- Вареон должен уйти из Малинии, - резко ответил Манрад. - Тогда ваш излишне алчный сосед не осмелится напасть на Малинию. А если осмелится - на вашей стороне выступит Ланрад.

- Почему? - усмехнулся Наран. - С чего бы потенциальной королеве-матери нас щадить?

Манрад слегка замялся, явно подыскивая правильные слова:

- Потенциальной королеве-матери самой очень нравиться ваша страна, вернее, ее богатства. И она с огромным неудовольствием отдает кому-то еще этот лакомый кусочек. Поэтому вы должны понимать: даже в случае благоприятного исхода для вас сейчас, как только Сарадна сядет на трон, ее взор обратиться на Малинию. Отъезд Вареона даст вам всего лишь передышку и время подготовиться. В лучшем случае - к свержению Сарадны, в худшем... к войне...

- Хорошо. Мы выслушали вас. Или это не все?

- Это все, повелитель. Все, что я имею смелость вам сказать, все, что было сказать необходимо. Большее, если вы позволите, я оставлю при себе. Вы же понимаете, что я и так сказал слишком многое. Я предлагаю послать моего человека в Кансу и забрать Вареона. Тем временем я задержу гонца Сарадны. Когда Вареон будет в безопасности и за пределами Малинии, вы объявите, что ваше государство не дает более прибежища опальному принцу, и этим отвратите от себя опасность. Дальнейшее предоставьте мне - я подготовлю почву для возвращения принца на его законное место. Этим я отвращу беду от вашей страны в будущем. Думаю, что это выгодно как для вас, так и для меня и моего короля.

- Кто даст гарантию, что вы не убьете принца? - спросил повелитель. - И с чего вы взяли, что он в Кансе?

- Гарантом может послужить мое слово, повелитель, а я его еще ни разу не нарушал. Если вы в этом не уверены, спросите своих шпионов... - Наран усмехнулся. - То, что принц в Кансе, знаю не только я, но и Сарадна. Вы понимаете, как это опасно. На наше счастье монастырь неприступен для чужих - вы выбрали место на славу. Сарадна многократно пыталась подкупить монахов, но пока ее попытки были безуспешны.

Повелитель вопросительно посмотрел на внука, и тот, поняв, чего от него ждут, обратился к советнику без былой ненависти, но с подозрением:

- Откуда Сарадна знает о Кансе?

- Прошу прощения, принц, - гораздо почтительнее, чем перед этим, обратился Манрад к Нараду, - но этого я не знаю.

- Но вы знаете так многое, - не унимался принц. - Можно спросить, как и откуда?

Манрад слегка повременил с ответом:

- Мне приходиться изображать... доверенное лицо Сарадны, принц.

- Вот как? - начал Наран с легкой насмешкой. - Видимо, вы идете на большие жертвы ради вашего короля, Манрад. Однако должен вас разочаровать. Мне очень жаль, советник, но я не могу отдать вам вашего принца. И не только потому, что не хочу, а я этого очень не хочу, а и потому, что я действительно не в состоянии этого сделать. Я рад, что сложный выбор, перед которым вы меня поставили, решился без моей на то власти. Ваш план исполнится. Частично. Мы можем прямо сейчас послать гонца к Врану с вестью, что его сына нет в Малинии. Потому что это правда. Уже год, как Вареона нет в Кансе. И я не знаю, где он.

- И ты мне не сказал! - впервые изменился в лице повелитель.

- Но вы же сами говорили, что ничего не хотите знать о моем кровном брате, - с ноткой почтения ответил принц. Раньше за ним таковой не наблюдалось. - Я всего лишь исполнял ваш приказ. Как исполняю и теперь, доверяя этому человеку действительно дорогую мне тайну.

- Я ценю ваше доверие, принц, - без тени усмешки ответил Манрад.

- Надеюсь на это, советник, - холодно ответил принц, мгновенно сменив тон. - Год назад ко мне пришел гонец и дал последнее послание от моего друга. С тех пор, к моему большому сожалению, я о нем ничего не слышал.

Наран шепнул что-то стоящему рядом рабу, и тот выбежал из залы, вернувшись спустя несколько минут с небольшой шкатулкой, усыпанной драгоценностями. Осторожно откинув крышку, принц с некоторым волнением достал сложенное письмо со сломанной печатью и протянул послание рабу. Раб, с почтением приняв ценную бумагу, поднес ее Манраду, показав печать. Тот кивнул. Раб повернулся к повелителю и начал читать красивым, хорошо поставленным голосом:

"Мой единственный и терпеливый друг! Я высоко ценю оказанную мне помощь в сложные времена горя, постигшего наши семьи, но более не в силах подвергать твою страну опасности и разжигать и далее огонь вражды между твоим дедом с моим отцом. Я возвращаюсь домой. Возвращаюсь, как побитая собака, с целью вернуть хотя бы толику вероломно у меня отнятого и отомстить предателю, бывшему другу моего брата. Прости, что не смог проститься как следует. Оставляю тебе все, что у меня осталось, последние свидетельства моего высокого когда-то положения. Оставляю с надеждой, что однажды ты сможешь мне их вернуть. Оставляю рядом с тобой мое разбитое сердце. И возвращаюсь домой, хотя... Есть ли у меня дом?

Если мой отец когда-нибудь позовет своего опального сына, передай ему... Впрочем, не передавай ничего. Все равно не позовет. Прощай!

Твой повергнутый друг Вареон. "

На некоторое время в зале воцарилось молчание, которое неожиданно подозрительно дрожащим голосом нарушил советник:

- Пусть лучше меня, чем... - Манрад не закончил, внезапно взяв себя в руки, и ниже, чем до этих пор, поклонился Нарану, добавив уже прежним, ровным тоном:

- Спасибо за доверие, принц. Теперь я знаю, что Вареона надо искать в Ланране.

- Вы ничего не поняли, советник? - холодно усмехнулся Наран, принимая у раба письмо и осторожно помещая драгоценную бумагу обратно в шкатулку. - Не поняли, что именно вас поминает добрым словом мой друг? И меня удивляет, что вы ничего не слышали о Вареоне. Настораживает...

- Я доложу Сарадне, что Вареона больше нет в Малинии, - холодно ответил Манрад, вновь обращаясь к повелителю. - Если принц и в самом деле в Ланране, я найду его. Надеюсь, что раньше фаворитки короля. Спасибо, что выслушали, повелитель, могу ли я вам быть еще полезен?

- Я более вас не задерживаю, советник, - ответил старец. - Вы можете возвращаться к своему королю. И если все, что вы говорили - правда, то я прошу богов подарить вам удачу.

Манрад исчез, мир померк, и мои мысли переметнулись в обычное сновидение. Снился мне тот музыкант с верхней площадки, он что-то пел для меня тонким голосом и рисовал ноты на моих запястьях".

Руки упали с клавиатуры. Посмотрев на часы, я ужаснулась - второй час ночи! Завтра Мишка обещал с утра позвонить... Посмотрев на телефон, я смело отключила звук и пошла спать. Естественно, выключив компьютер. Так что первым - монитор или системный блок? И Димку не спросишь - на смех поднимет!

Я заснула сразу, как положила голову на подушку. Впервые за время отсутствие Александра мне спалось комфортно.

Снег на улице больше не шел, показались из-за тонкой теперь пелены туч шаловливые звездочки, а слякоть постепенно сменилась легким морозиком. Мне вновь захотелось жить.

9

На следующий день Мишка меня-таки достал. Я не могла слышать звука, но засветившийся дисплей мобильного все же ударил по глазам даже сквозь закрытые веки. Едва живая, я оторвала голову от подушки, дотянулась до телефона и услышала радостное и громогласное:

- Ритусь, мы идем к тебе на опохмел!

- Не смей! - сразу же проснулась я.

Но Мишка успел бросить трубку.

В голове пронеслось два вопроса: кто это "мы", и какого черта! Я попыталась вновь позвонить Мишке, но этот гад упорно не отвечал. Поняв, что времени мало, я постаралась подняться. Тщетно. Голова не болела, но похмелье вылилось в страшную тяжесть.

С трудом отодрав тело от кровати, я сделала один шажок, другой, осторожно повернула голову, пытаясь поменьше тревожить непослушные мышцы, огляделась. Что-то не нравилось в до боли знакомых апартаментах... Мысли ползли по сонному мозгу, как слизняки по листу капусты, оставляя за собой противный гель. Так что? И тут я сообразила... В отличие от предшественниц, эта мысль пронеслась по мозгам метеором, ударила куда-то в затылок и вызвала бурю искр. Всего четыре слова: "Боже мой, какой бардак! "

Засунув все, что лежало не там, где надо, в шкаф, под кровать и в другие укромные места, я кое-как привела комнату в удобный для принятия гостей вид. Почти удобный... Потом с трудом помыла посуду, оделась, причесалась и даже слегка накрасилась, благо, что каждое последующее движение давалось мне легче предыдущего.

Подумалось, что гостей надо угощать. Надо, да, вот беда, нечем... Холодильник радовал пустотой, не было даже хлеба в хлебнице, в коробочке тоскливо плакал последний пакетик чая, а на блюдце сох одинокий ломтик сыра - но закуска, это уже Мишкина проблема. Нечего было в гости нарываться!

Звонок дал по голове тяжелым молотком. Вздохнув и поправив волосы, я поплелась к входной двери. Тем временем Мишка, не выдержав, вновь нажал на несчастную кнопку. Так я и застала его, стоящим прямо на пороге с поднятой рукой. Трель прекратилась, я немного расслабилась и пропустила внутрь свеженьких Мишку, Ленку, Димку, Катьку и Васю.

- Ритусь, плохо выглядишь! - засмеялся Мишка. Лучше бы он этого не делал! Даже смех сейчас для меня был недоступной громкости звуком. - Не дрейфь, мы тебя мигом вылечим. И лекарство принесли!

Я посмотрела на бутылки, убедилась, что их всего две, обе - с вином, и облегченно вздохнула: новой пьянки под видом опохмела вроде не предвидится. Слава Богу!

Закуску тоже принесли: Димка немного смущенно прижимал к груди коробку с тортиком, а Васька тащил подозрительного вида пакет с продуктами. Девчонки, пока парни одной рукой держали припасы, а другой умудрялись помогать дамам снимать тяжелые, до пят пальто, живо прошмыгнули на кухню. Чего они там делали, думать не хотелось, но припасы были отобраны, и я помогла ребятам пристроить тяжелую одежду. Такого великолепия мои вешалки не видели с момента их создания.

- О! - прокомментировал Мишка нахождение в комнате компьютера. - Знакомая машинка, Ритусь! И как тебе Димкин динозаврик?

- Милый, и не кусается, - ответила я. - Миш, что это за сход с утра пораньше?

- Ритусь, ты на часы смотришь? - обиженно надул губки Мишенька, пока Димка и Вася искали место, где бы устроиться поудобнее. Ничего лучше моей кровати они не нашли. - Уже полдень скоро!

- Кончай хозяйку доставать, - заметил Вася. - Совсем девку смутил. Иди, Ритунь, мы без тебя развлечемся. Телик посмотрим...

- Только не футбол! - взмолилась я. - Телевизор весь в меня и парней в трусах считает стриптизом. Поэтому показывать такое безобразие отказывается!

- Где пульт? - спросил Димка, шаря кругом глазами.

- Какой пульт, телевизор - мой ровесник! - засмеялся Вася. - Заелся ты, парень, жизни не знаешь... Ритунь, не красней, мы тут новости посмотрим, а ты иди на кухню, полечись...

Я полечилась. Так удачно полечилась, что уже через несколько минут была в состоянии весело болтать с девчонками, разрезая помидоры для салата. Зазвонил телефон.

- Вася! - встревожено закричала Катя, поднимая перепачканные в муке руки. - Солнышко, посмотри, не мой?

- Риткин! - ответил Вася, и даже принес мне телефон. Какой добрый! - Сашка какой-то. Ритунь, зови Сашка, а то грех дома сидеть, пока друзья культурненько отдыхают!

Мне стало не до смеха. Схватив трубку, я неожиданно дрожащим голосом произнесла:

- Да, Александр!

- Хорошо отдыхаете, Рита. Я за вас рад.

- Как командировка?

- Знаете, Рита, неплохо, - Александр говорил приглушенно, а где-то на заднем фоне проехала машина. - Только вот придется задержаться, а бросать вас не хочется. Вы написали что-нибудь новое?

- Да, - посомневавшись, ответила я.

- Скиньте мне на электронный ящик, будьте хорошей девочкой, давайте я вам продиктую...

- Сейчас!

Я прикрыла трубку рукой и крикнула:

- Димка, одолжи ручку! И не надо делать такое лицо, знаю, что она у тебя в кармане! Обещаю, много не испишу, на автографы хватит!

Димка одолжил, и я начала писать на полях старой газеты с программкой, которую Катька предусмотрительно послала на кухонный стол. И откуда она ее вытянула? Наверняка с одного из моих "укромных" мест. Вздохнув, я дала Александру добро на начало диктовки. Психолог, повторив два раза по буквам электронный адрес, тихо попрощался и повесил трубку. Я так и осталась стоять посреди коридора, пока подошедший Димка не забрал у меня свою драгоценную ручку. Еще бы - Паркер!

- Ритунь, Сашка оказался гонцом с плохой вестью? - спросил Вася, забирая у меня телефон. - Там мы ему с Катькой быстро голову отвертим, только скажи. А умудряются всякие воскресный день испортить...

- Нет... предчувствие какое-то... - прошептала я, возвращаясь на кухню.

- И это лечится! - засмеялся вездесущий Мишка. - Девки! Хорош салаты разводить! Людям выпить хочется!

- Потерпи, Мишенька, счас все будет! - засмеялась в ответ Лена.

- Христос тоже терпел - и чем все закончилось? Ритунь, улыбочку!

Я улыбнулась, и Мишка запечатлел меня на пленке. Для потомков. Запечатлел с тем ошеломленно-испуганным выражением лица... я все еще не могла преодолеть этот противный привкус...

Вечером, когда все наконец-то разошлись, а из головы выветрился хмель, я вновь села за компьютер.

"Этой ночью я опять не видела Дала. Уже во второй раз. Но желание съедало меня, как червь подтачивает яблоко изнутри. Оказывается, я вполне созрела нравственно до так называемой платонической любви, когда достаточно его увидеть, услышать, и только этим жить.

Желание прикоснуться к его коже, ощутить его дыхание не проходило, цвет его глаз казался мне прекрасней всего на свете, и где-то в глубине сознания билась осознание - ты сошла с ума, так не должно быть, девушки не влюбляются в сны, они влюбляются во вполне живых мужчин, потому что женщина не может любить, если ее не любят.

Чушь! Дал был мне необходим как воздух, и каждый вечер я ложилась спать со смутной надеждой вновь увидеть его. И вновь не видела...

Опять была весна. Шел дождь. Но это и не диво - в такое время года. Уныло покачивались пока еще голые ветви деревьев, а белый мрамор, которым была уложена площадь, отражал в себе серое небо. Все казалось мрачным и безжизненным. Серым: город, фонтан, площадь.

Я стояла на ступеньках перед огромным белоснежным зданием рядом с увитой растением колонной. По ступенькам то и дело сновали полуголые юноши, подставляя свои стройные тела холодным струям. Здесь тоже кого-то ждали. Посмотрев на рабов, которых здесь величали захрами, я невольно поежилась. Мне, вернее моему далекому телу, внезапно стало холодно. Подул ветер, погнав холодные капли в мою сторону, на улице раздались чьи-то шаги, и я увидела паланкин, который несли на себе восемь рабов в серых туниках и шитых золотом плащах.

То, что это были именно рабы, хоть и хорошо одетые рабы, было видно по золотым ошейникам на их шеях. Такие же, только попроще, и из крепкой кожи, были и на людях в деревне.

Рабы осторожно опустили паланкин на стоявшее посреди двора возвышение со ступеньками, аккуратно откинули тяжелый полог, пропуская внутрь холодный воздух.

В паланкине сидела девушка лет семнадцати. Она в задумчивости откинулась на богато расшитые подушки, перебирая пальцами нанизанные на серебряную паутину мелкие камушки ожерелья. Ее мягкие, тонкие волосы цвета спелой пшеницы кто-то аккуратно подобрал под серебряную сетку, выпустив на шею несколько тугих завитков; бледная, молочная кожа без единого пятнышка, казалась прозрачной и немного сероватой; тонкие брови слегка изогнулись, как бы в немом удивлении; пухлые губы, лишенные привычной мне помады, по велению природы выделялись на лице вишневым пятном; голубые, в поллица глаза, были прозрачны и удивляли мягкими золотистыми искорками.

На худенькие плечи красавица накинула темно-красный мягкий плащ, скрепленный у шеи золотой застежкой с рубином. Из-под мягких красных складок кое-где выглядывало тяжелое розовое платье, расшитое мелкими драгоценными камнями, тонкие руки украшали дорогие перстни, а на запястьях мягко поблескивали удивительной работы браслеты.

Саму девушку я назвала бы скорее худой, даже болезненно худой, но высокая грудь была достаточно полной, чтобы вызывать у мужчин томительное желание, и от нее исходила волна обаяния, которая и делает таких хрупких красавиц роковыми сердцеедками.

Ее глаза то и дело меняли свой оттенок, подчиняясь неугасаемому внутреннему огню, золотые искорки в них то ярко вспыхивали, то тонули в голубой глубине, а губы то и дело едва видно дрожали под влиянием неведомых мне эмоций.

Когда она вышла, я открыла рот от изумления. Движения незнакомки пленили легкостью и плавными изгибами, а ведь шикарное одеяние весило немало...

По ступенькам пронеслось что-то большое, белое и пушистое, и я с удивлением увидела огромную кошку, мягко потеревшуюся о бедро девушки. От такой ласки можно было запросто упасть, но хрупкая красотка лишь погладила кошечку между ушек и тихо прошептала:

- Здравствуй, Лали.

Д-а-а-а... Эта девица мне нравилась все меньше и меньше, вызывая природную женскую зависть или восхищение перед превосходством соперницы. Мало того, что кожа у нее была на удивление чистой (и это без капли тонального крема! ), глаза от природы огромными и щедро припушенными ресницами, брови тонкими и тщательно изогнутыми, а движения - как у лучшей балерины, так она еще и говорила так, что одном голосом способна была камни растопить!

Впрочем, появление кошки не вызвало на ее лице особой радости. Мягко, но осторожно оттолкнув от себя белоснежное животное, она плавно подошла к ступеням, где ее встречал всего один мужчина.

Мужчина был бледен, что и не странно - мужской пол, такой храбрый перед дурнушками и себе подобными, обычно пасует перед такими красотками, как эта. Бледность разлилась по его лицу мягкой белизной и придала ему вид вампира: кожа, как мел, черные волосы, ярко-красные губы и тлеющие внутренним огнем темные глаза.

Встречающий был красив, но красив опасной красотой. От него пахло тайной. Он вполне вписался бы как в обществе Черной магии, как и в роль епископа. За такими шли народы только ради его безразличных глаз, этот мужчина умел спасать, но умел и губить. И женский инстинкт, присущий каждой представительнице нашего пола, заставил голубоглазую красавицу слегка покраснеть при виде "вампира":

- Добро пожаловать домой, принцесса!

Ах, она еще и принцесса? Я внимательней посмотрела на девушку и осталась довольной - именно таких принцесс мы и представляем, читая в детстве сказки, а в молодости - любовные романы. Боюсь, что позже миф о красивом принце и красивой принцессе разбивается о портреты в Лувре и Эрмитаже. Но туда еще добраться надо...

- Спасибо, Манрад, - певуче ответила девушка, и мое внимание мгновенно обратилось на мужчину.

Значит, именно он говорил в моем прошлом сне со старцем? А эта красотка - будущая невестка фаворитки, или, говоря проще, любовницы отца? Моя зависть к ее красоте, голосу и высокому положению резко сменилась жалостью.

Манрад слегка повернулся и указал на трех девушек, до сих пор стоящих за колоннами. Девушки были мускулисты и гораздо выше ростом, чем принцесса. Их гибкие движения и несколько квадратные лица выдавали в них активисток местного спорта, вкус к частым силовым тренировкам и быструю реакцию. С такими легко сцепиться, но трудно победить.

Принцесса на новую свиту даже не взглянула. Ее нежные щечки окрасились в розовый цвет, губки сложились в упрямую линию, спина выпрямилась, подбородок взлетел вверх, и красавица медленно проплыла мимо удивленного Манрада прямо в широко распахнутые двери. Брови "вампира" поползли вверх, губы тронула легкая усмешка: а девица-то оказалось с норовом!

Сон нес меня за идущей по коридорам замка принцессой. Наконец-то достигла своей цели, захлопнула дверь прямо перед носом опешивших телохранительниц, схватила с низенького столика вазу (тяжелая! ) и швырнула украшение прямо в противоположную стену. Ваза, как и следовало ожидать, с жутким треском разлетелась на множество малюсеньких кусочков, испортив идеально чистые покои острыми осколками.

- Ого! - засмеялся кто-то, и принцесса удивленно и немного смущенно посмотрела на веснушчатое мальчишеское лицо. Ребенок был ухоженным, с виду паймальчиком, с синими глазами и доверчивой улыбкой. С облегчением отметила я отсутствие на его шее рабского ошейника. - С прибытием, ваше высочество!

- Ты кто? - с ноткой гнева спросила девушка.

- Ваш покорный слуга, моя принцесса, - с достоинством ответил мальчик. - Меня прислал ваш отец, чтобы вручить подарок. Зовут меня Слан.

- Почему он сам меня не встретил?

- Этого я не знаю, - на какое-то время смутился мальчик, и вдруг выдавил на одном дыхании:

- Но он рад будет вас видеть на балу сегодня вечером!

Слад показал принцессе на разложенное на столе платье, и та ахнула от изумления, при этом ахнула вместе со мной. У меня, как и у любой женщины, дыхание перехватило при виде такого великолепия из тканей, драгоценных камней и вышивки, но полюбоваться мне не дали - я снова проснулась. Вот так всегда! И это когда мне действительно стало интересно! "

Я перевела дыхание и усилием воли вырвала из памяти замершую там сцену. Как наяву я видела перед собой лицо Манрада, и это лицо беспокоило. Сама не понимая, почему, я встала и стала ходить из угла в угол. Нет, не надо меня считать большей сумасшедшей, чем это было на самом деле - я не любила Манрада, просто такую внешность трудно забыть, и у меня возникало смутное чувствие, что я советника уже видела...

И вновь прошелся по спине холодок. А ведь я всех их знаю! Перед глазами промелькнула фигурка Анлерины - более молодая, с подростковой худобой. Был там и Дал... Но...

Уснуть в тот день мне удалось только после стакана вина, чудом оставшегося в одной из бутылок. Кажется, начинаю спиваться... Есть с чего...

10

Неделя началась плохо. Контрольную на первой паре я завалила, в зайти нормально в Интернет на большой перемене тоже не смогла. Лишь после десяти минут бесплодного нажатия на кнопки я послала-таки письмо с приложением. А если не дойдет? По крайней мере, я пыталась. И пыталась не один раз.

Закрыв Интернет, я спустилась в столовую и решила сегодня попробовать супа. Все хвалят. Не зря же?

Но насладиться в одиночестве купленным на предпоследние деньги супом мне не дали: постепенно за столиком собралась большая компания. Слушая пререкания Димки и Ленки, я лениво поглощала ложку за ложкой не такого уж и вкусного супа, жалея о потраченных деньгах, пока не обнаружила в жирной жидкости лишнее мясо. Мясо лишним не бывает, скажете вы, а я вам возражу, что еще как бывает, если оно тараканье.

Суп есть почему-то расхотелось, я взялась за чай и подумала - если неделька началась так весело, то, как же она закончится? Идти скандалить и менять тарелку мне не хотелось. Рассказывать о находке остальным - еще более. Я проглотила обиду, заглушила рыдания полуголодного желудка, в котором плескался выпитый чай, и отнесла полную тарелку, поймав на себе удивленный взгляд мойщицы.

Вторник оказался не лучше. Мне пришло холодное SMS от Александра с подтверждением получения письма. Холод меня смутил, но перезванивать и спрашивать, что случилось, я не спешила.

День опять выдался неудачным, погода на улице стояла на диво поганая, времени не хватало ни на что, и я зашивалась за подготовкой реферата по психологии. Так и сидела за компьютером часов так в десять вечера, набирая очередную формулу в Equation (оказывается, и в психологии бывают формулы! ), как вдруг зазвонил мобильный. Даже не посмотрев, кто звонит, я автоматически нажала кнопку и поднесла телефон к уху:

- Да! - раздраженно сказала я, когда рука с мышкой соскользнула, и вместо индекса внизу получился индекс наверху.

- Рита... - прошептал знакомый голос, и я ответила, пытаясь поставить в формулу пробел с клавиатуры и только после третьей попытки поняв, что это мне не удастся.

- Да! Я слушаю! Говорите.

- Рита, я прочитал...

Я оставила клавиатуру в покое и переключилась на разговор. Только теперь до меня дошло, что звонил Александр. Пьяный Александр. И что на заднем фоне шумит мотор.

- Александр, вы за рулем?

- Рита, это неважно, - ответил тот. - Рита, вы хоть понимаете, что это значит? - я понимала только одно, что я влипла. - Рита, вы чудо, вы моя беда, совесть моя! Рита - вы она! Я понял это, когда увидел вас. Вы, вы... Я не понимаю, как это может быть, но может, - что-то брякнуло, Александр выругался и вновь вернулся ко мне. - Мост! Дорогу все никак не починят...

Не заметив, как скользнула мышка, и на экране высветилось меню, я продолжила:

- Александр, остановите машину. Я прошу вас. Пожалуйста, вы можете разбиться.

- Ритона, я не пьян, - обиженно возразил Александр. Господи, как часто я это слышала, когда оттягивала Димку от машины после очередной пьянки. - Мне просто плохо. Вы видите мир, в котором меня не ждут. Вы... вы мое проклятие. И спасение. Рита, Бог есть, есть, не сомневайтесь. И я... я наказан. И проклят!

- Александр! - прошептала я, прерывая пьяный бред. Чтобы не говорил психолог, но он был пьян. И за рулем

- Ритона я еду к вам, слышите, я еду! Мы должны, должны вернуться, исправить... Вернуть его, Риточка, вы слушаете!

- Да, успокойтесь, прошу вас. Все вернем, исправим, не волнуйтесь! Только остановите машину, вызовите такси и возвращайтесь в гостиницу. Пожалуйста, Александр, не заставляйте меня за вас волноваться. Завтра поговорим...

- Завтра будет поздно, я не могу больше, понимаете... Нет, вы ничего не понимаете... Не могу! Сначала Макс, потом вы. Они настигают меня, слышите? Ритона, что же я наделал! И чего ради? Ради этой стервы крашенной? Ради такой жизни? Что я променял, чего лишился... Ритона, что я сделал с вами, с ним, с собой... Ритона!

- Александр...

- Мы еще поговорим... Поговорим...

И он положил трубку. Я пыталась перезвонить ему, но тщетно. Подавив в себе панику, я взяла телефонный справочник и начала рыскать по страницам. Даже не заметила, как по дисплею компьютера начали расплываться разноцветные пятна. Режим покоя. Медитации... Медитирует, паразит, мне бы так!

Меняевых в справочнике было трое. А. С. Меняев - только один. Дрожащей рукой набрав нужные цифры, я вслушивалась в гудки и не знала, что именно скажу, когда поднимут трубку и выругают меня за ночной звонок. Спят? Там уже спят? Везучие...

- Алло! - это маленькое слово лишило меня последних сил - оно было произнесено на диво визгливым голосом, но я решилась, собралась с силами и ответила:

- Здесь живет психолог Александр Сергеевич?

- А вы кто? - насторожился голос. По вопросу я поняла, что попала куда надо.

- Вы его жена?

- А вы - любовница? - щеки мои загорелись. - Так и знала, чем это кончится! Кобель несчастный! Так вот, милочка, квартиру не получите - даже не мечтайте! Будете кобеля держать на своей жилплощади. И алименты такие сдеру, что мало не покажется! Я - инвалид второй группы! У меня сердце больное, а ты, вертихвостка, ишь чего надумала, сучка, семью кормильца лишать!

- Извините, я не за этим... - старалась я урезонить голос, но уже перед тем, как начать говорить, поняла, что зря старалась.

- Знаю я вас, стерв, именно за этим! Может еще и ублюдка ждешь? Могу тебя разочаровать...

- Нет, выслушайте меня. Александр только что мне звонил...

- Александр! - взвилась дамочка. - Ах ты, сучка общипанная! А в койке ты его как, Сашком величаешь?

- Не была, не знаю! - заорала я, не выдержав. - Слушай, стерва! Вдовой стать не хочешь? Тогда кончай бредить и звони мужу! Он пьяный... за рулем. Врежется куда, кто алименты платить будет? Памятник на кладбище? Собьет кого-то - еще хуже! Будет всю жизнь зарплату в больницу чужим деткам носить! Можете потом Васе рассказывать, что вы - инвалид второй группы.

- А тебе-то что? - ехидно заметила дамочка.

- А хрен меня знает! Жалко придурка. А вам, вижу - нет! О муже подумайте, о детях!

Я бросила трубку и, дрожа, кусала губы. Господи, за что мне это? Ему за что?

Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но я подняла трубку:

- Да!

- Вы та девушка, что звонила моей матери? - приятный голос, но холодный, как кусок льда.

- Вы тоже будете меня оскорблять? - со слезами спросила я. - Я только предупредить хотела, я не...

- Я верю, - холодно перебил голос. - Но у моей матери мания преследования. Из-за нее мы установили определитель номера на домашний адрес, хотя это было нелегко. Вы мне скажете, что случилось?

- Ваш отец мне звонил. Пьяный... За рулем... Я просто подумала...

- Правильно подумали, - вздохнул голос. - Говорил, где он?

- Мост. Жаловался на ямы, что не ремонтировали давно. Ничего больше... Остановите, умоляю! Он же...

- Спасибо, - сказал голос и отключился.

Не выдержав, я расплакалась.

Content

Анна Алмазная
Александр

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10